Жан-Мишель Генассия

Удивительная жизнь Эрнесто Че

Посвящается Жизель, Анри и Роже

Истина в том, что истины не существует.

Пабло Неруда

Jean-Michel Guenassia

LE VIE RÊVÉE D’ERNESTO G

Copyright © Editions Albin Michel – Paris 2012

© Е. Клокова, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство Иностранка®

* * *

Все пражские Капланы были врачами. Профессия передавалась по наследству от отца к сыну на протяжении жизни десятка поколений. Дед Йозефа, профессор Густав Каплан, составил генеалогическое древо семьи, проследив корни до начала семнадцатого века, а потом увековечил свое имя в истории медицины, открыв кожную болезнь, изуродовавшую одну из племянниц императора Франца-Иосифа.

Больше пятидесяти лет Густав Каплан колесил по империи, скрупулезно выясняя даты рождений, венчаний, бракосочетаний и кончин, случившихся в те времена, когда каждая женщина производила на свет кучу детишек, а акты гражданского состояния были весьма приблизительны, как и границы между государствами. В составленном Густавом документе были, конечно, и подчистки, и знаки вопроса, и пробелы, но ему таки удалось воссоздать историю плодовитых, как кролики, врачей Капланов.

Йозеф часто вспоминал, как его отец Эдуард, имевший кабинет в красивом доме на улице Капровой, доставал из зеленого кожаного тубуса бесценный пергамент длиной в полтора метра, раскладывал его на столе в столовой и начинал объяснять хитросплетения семейного прадерева. Некоторые линии сходились, а иногда и пересекались весьма затейливым и даже двусмысленным образом. Йозеф слушал и делал выводы, но считал за лучшее держать их при себе. Было совершенно очевидно, что в роду Каплан нередко заключались браки между кузенами, дядьями и племянницами. В те далекие времена в закрытых сообществах превалировал инстинкт выживания.

Возможно, именно браки, заключавшиеся между кровными родственниками, стали причиной неразумия этих людей и того фатального заблуждения, которое позже привело к их полному исчезновению. Евреи убеждали себя, что им выпала исключительная удача – жить под властью Габсбургов, и в конце концов поверили, что австрийцы и пруссаки – их друзья, так что, когда появились красавцы-чернорубашечники, никто не испугался.

Йозеф часто задавался вопросом, почему им с отцом было так трудно пробиваться сквозь стену глухого мучительного молчания в отношениях друг с другом. Может, они просто не умели разговаривать? Или виной всему своего рода эмоциональный ступор, когда люди уподобляются немтырям и выражают мысли и чувства не словами, а заговорщицкими улыбками. Каждый думает – слова могут ранить и все испортить – и запирает их на самом дне души, слова копятся и с годами складываются в непробиваемую стену.

Йозеф не мог осознать значения Первой мировой войны. Пражанам она казалась чем-то далеким, этакой игрой для взрослых. Йозефу было восемь лет, когда эта «игра» закончилась, ко всеобщему удовольствию, созданием Чехословацкой республики. Образованием Йозефа занималась его мать. Тереза учила сына французскому и немецкому (на этом языке она говорила лучше) и намеревалась заняться с ним еще и русским – чтобы он мог читать Пушкина в оригинале. Тереза обожала вальс, эту музыку счастья, но ее муж Эдуард танцором был никаким, смешным выглядеть не желал и наотрез отказывался «выставляться». Тереза решила научить вальсировать сына и ужасно удивилась, обнаружив, что он знает все движения.

– Какой же ты красивый, мой маленький принц, и танцуешь, как истинный венец, – приговаривала она, кружась в вальсе.

Мать и сын почти каждый день упражнялись в гостиной, и она иногда забывала, что ее «партнеру» всего восемь лет, – так хорошо танцевал Йозеф.

Два года спустя эпидемия гриппа, прозванного «испанкой», выкосила население страны: жертв было во много раз больше, чем на войне.

Йозефу исполнилось десять лет. Его отец был в отъезде, мать недомогала, чувствовала усталость, ее мучил кашель. Она сделала сыну традиционный подарок – книгу издательства Этцеля с изумительными иллюстрациями. Йозеф надеялся получить очередной том любимого Жюля Верна, но на сей раз ему досталась «История ученого, рассказанная невеждой» Рене Валлери-Радо – биография Луи Пастера, вышедшая из-под пера его зятя. Йозеф был разочарован, но чувств своих не выдал, книгу пролистал, выразил восторг и сказал, что обязательно прочтет ее во время каникул.

Терезе становилось все хуже, появились проблемы с дыханием. Когда Йозеф видел мать последний раз, лицо ее было синюшным, да – синим, как ночное небо, она с трудом приподняла руку и не разрешила ему подойти. Через неделю Тереза умерла от пневмонии.

Свет детства померк.

Йозеф не горевал и не плакал. «Какой мужественный мальчик!» – умилялись окружающие, а он просто не осознавал, что больше никогда не увидит мать. Эдуард был в Вене, на эпидемии, ему сообщили слишком поздно, и он едва успел к похоронам. Отец Йозефа всю оставшуюся жизнь корил себя за то, что его не оказалось рядом, когда жена нуждалась в нем больше всего. У доктора Каплана не было лекарства, чтобы победить болезнь, но он все равно думал, что сумел бы спасти Терезу, поделившись с ней своей силой и воззвав к милосердию Всевышнего.

– Знаешь, сын, будь я здесь, могло бы случиться чудо. Понимаешь?

Йозеф кивнул. Больше они об этом никогда не говорили, но он спрашивал себя, почему чужие люди оказались для отца важнее жены. Отец и сын часто ходили на кладбище, стояли, взявшись за руки, у могилы Терезы; Эдуард произносил молитву и крепко прижимал мальчика к себе.

Йозеф так и не прочел замечательную книгу Валлери-Радо.

Он поставил биографию Пастера на полку книжного шкафа и забыл о ней. С годами Йозеф забыл и мать, и свою горькую детскую злобу: он так ее любил, а она его бросила.

В 1923-м, в год бар-мицвы[1] Йозефа (Эдуард не был религиозен, но настоял на соблюдении традиций – к неудовольствию сына!), они отправились на две недели в Карловы Вары. Доктор Каплан каждый год ездил на воды, чтобы подлечиться и отдохнуть от многотрудной пражской жизни. В гостинице он познакомился с австриячкой Катариной, вдовой с двумя детьми, крупной, но очень элегантной женщиной. Они нанимали экипаж, брали корзинку с пряниками и разноцветными леденцами и совершали долгие прогулки по окрестностям. Им было весело, они много смеялись и наслаждались сладостным чувством уединения в огромном мире.

Прошло несколько месяцев, и как-то раз, после ужина, Эдуард отложил газету и сказал:

– Нам нужно поговорить, сын.

Отец сообщил Йозефу, что случайно встретился с Катариной во время очередной поездки в Вену, что она очень достойная женщина из хорошей семьи, что они питают друг к другу глубокое чувство и хотят связать свои судьбы. Катарина будет хорошей матерью Йозефу – она любит его, как своих собственных детей. В их пражском доме достаточно комнат, Катарина поселится у них, и они наймут еще одну служанку.

– Ты ведь ладишь с ее сыновьями?

– Да, они хорошие ребята.

– Прежде чем просить ее руки, я решил узнать, как ты отнесешься к нашему браку.

Йозеф смотрел на отца и молчал. Катарина была веселой и заботливой, читала на хорошем французском стихи Жерара де Нерваля[2], подарила ему «Сильвию»[3], написав на форзаце: «В память о наших чудесных прогулках», – так с чего ему возражать?

– Честно говоря, мне бы не хотелось. Нам и так хорошо.

Эдуард выпрямился, кивнул, как будто его сын только что сформулировал математический постулат или неоспоримую истину, и ушел к себе. Йозеф был уверен, что отец пренебрежет его мнением, но Эдуард больше ни разу даже имени Катарины не упомянул. «Раз он так легко отступился, значит все было несерьезно», – решил Каплан-младший. История была похоронена и забыта, но на воды в Карловы Вары они больше не ездили и стали проводить лето в Баварии.

Иногда Йозеф перехватывал взгляд отца, устремленный в пустоту, и спрашивал себя: «Неужели он все еще думает о ней?»

В годы учебы в университете Йозеф участвовал в создании Движения пражских студентов-социалистов, был избран сначала секретарем, потом председателем секции студентов-медиков, куда в разные годы входило от семи до двенадцати человек. Преподаватели и ректор терпеть не могли Йозефа за его пламенные речи во славу бесплатной медицины. Он был ярым сторонником контрацепции (в том числе для несовершеннолетних), писал о необходимости внедрения метода Огино[4] как лучшей системы регулирования рождаемости, за что его люто ненавидели благонамеренные обыватели. Йозефу удалось немыслимое: кардинал и главный раввин Праги заключили временное перемирие, чтобы направить декану медицинского факультета совместный протест против «безобразий» наглого студента.

Эдуард не понимал сына. Откуда в мальчике эта яростная агрессивность? Почему отец вынужден стыдиться собственной плоти и крови? Что он упустил в воспитании Йозефа, как случилось, что тот превратился в нечестивца-безбожника? Эдуарда пугали не неприятности, он боялся, что сын станет изгоем и все усилия сделать из него человека пропадут втуне. Что толку призывать Йозефа к послушанию, твердить, что человек его происхождения и круга не должен дразнить власти, если он даже отца записал в ископаемые окаменелости, которых ветер революции сметет со страниц Истории? Что можно объяснить человеку, шатающемуся по ночным улочкам в компании таких же, как он, безумцев (отбросы, чернь!), распевая во все горло: «Наконец-то подул свежий ветер социализма! Он прикончит всех буржуев…»

Тонкими чертами лица, непокорной шевелюрой и горделивой осанкой Йозеф напоминал одного из молодых флорентийцев с полотен Гирландайо[5], чья безмятежная улыбка с первого взгляда покоряет сердца зрителей. Он вел беспорядочную жизнь, дружил с молодыми повесами-сюрреалистами и весельчаками-коммунистами, проводил ночи в «Шапо Руж», упиваясь игрой американских диксилендов[6]. Предпочтение Йозеф отдавал «Люцерне» и «Гри-Гри»: в этих дансингах до утра без перерыва играли вальсы, яву и танго. Дамы отдавались ему в танце, как вечные возлюбленные, утверждая, что он непревзойденный танцор и заставляет их терять голову, что было лучшим комплиментом, который могли сделать ему женщины.

Йозефа до глубины души потрясал неземной, вкрадчивый голос Карлоса Гарделя[7].

Карлито – так он его любовно называл – был главным человеком в жизни Йозефа. Он собрал полную коллекцию пластинок Гарделя, записанных в Аргентине (за них пришлось отдать немыслимые деньги), однако нередко открывал для себя новые названия. Один музыкант-мексиканец перевел Йозефу тексты некоторых волшебных песен, но на чешском они звучали простовато, и он выучил их на языке оригинала. Когда в 1935-м Гардель трагически погиб в авиакатастрофе, Йозеф почувствовал себя осиротевшим. Он слушал его часами напролет и плакал, не понимая, что терзает его сильнее – бесконечно печальная музыка или несправедливость преждевременного ухода музыканта. Йозеф стал стричься «под Гарделя» – пробор с правой стороны и немного помады для волос. Он отказался от небрежного стиля в одежде и начал носить элегантные, слегка приталенные костюмы, галстук в полоску или бабочку с шелковым платочком в тон.

Йозеф пел «Volver»[8], не понимая смысла слов, иногда в его голосе звучала та самая «слеза», которая делала эту песню такой трогательно-волнующей.

Однажды, слегка подвыпив, он сообщил своей новой пассии – они стояли на Карловом мосту и смотрели, как восходящее солнце золотит Дворец призраков[9], – что собирается стать бандонеонистом[10].

Три недели Йозеф со страстью неофита учился игре на аккордеоне, но инструмент оказался ему не по зубам, и он бросил занятия.

По случаю получения сыном диплома врача Эдуард подарил ему костюм из черной альпаки и пригласил в «Европу», один из лучших пражских ресторанов. Йозеф с удивлением обнаружил, что метрдотель и многие официанты хорошо знают отца. Эдуард называл их по именам, они приветствовали его как завсегдатая и точно помнили, какие блюда и вина он предпочитает.

– Охлажденный токай, мсье Каплан?

– Я бы с удовольствием выпил «Оремус»[11] тысяча девятьсот двадцать девятого, Даниэль.

Они сидели в молчании и ждали, когда их обслужат. Йозеф любовался богатым орнаментом сводов в стиле ар-деко. Эдуард с видом знатока пригубил золотистое вино, закрыл глаза, выдохнул и сказал:

– Божественный вкус…

– Не знал, что ты бываешь в таких местах.

– Ты многого обо мне не знаешь.

У Эдуарда были грандиозные планы. Он собирался снять еще одну квартиру на своем этаже. Старуха-домохозяйка мадам Маршова селила у себя только врачей и дантистов, она обожала Каплана-старшего – тот лечил ее застарелый ишиас – и пришла в восторг от перспективы заполучить в жильцы новоиспеченного врача, хотя не видела Йозефа целую вечность.

Эдуард считал, что однажды – о, конечно, не сразу! – он передаст сыну свою практику, и эта мысль согревала ему сердце. Йозеф без долгих проволочек положил конец этим мечтам. Он хотел продолжить учебу.

– Чем именно ты намерен заниматься, сын мой?

– Наукой, папа.

«Господь милосердный, ну почему с детьми так трудно?!» – подумал удрученный Эдуард, но улыбнулся сыну, как будто идея показалась ему замечательной.

Йозеф отказывался знакомиться с девушками из «хороших» еврейских семей – он не желал жениться и создавать семью. Манерно-робкие девицы казались ему скучными и предсказуемыми, они являли собой уменьшенную копию своих мамаш, и, когда Эдуард приглашал одну из них в дом, Йозеф забавы ради говорил за столом всякие нелепицы, чтобы шокировать претендентку.

Он провоцировал преподавателей, обещая, что после победы революции лично проследит, чтобы их расстреляли, участвовал в демонстрациях против правительства, к слову сказать, вполне умеренного, раздавал листовки у хоральной синагоги, требуя легализации абортов (раввинат даже подал на него жалобу).

В те времена люди, оскорблявшие общественную нравственность, могли нажить серьезные неприятности. Отчаявшийся Эдуард решил, что Йозеф должен покинуть страну, и послал его в Париж: пусть изучает биологию в лучшем университете мира.

Йозеф уехал, ни с кем не простившись, и очень скоро забыл свою подружку Терезу. Проведя два дня в поезде, он «высадился» на другой планете. По сравнению с бурлящим жизнью Парижем Прага показалась ему унылым, тесным, провинциальным городом, пропахшим нафталином. В Париже Йозеф жил как на вулкане. Веселые гулянки чередовались с пламенными митингами, на которых звучали клятвы изменить мир и бороться за свои идеи до победного конца. Политическая активность не мешала Йозефу работать, танцевать до зари и заводить новых друзей.

Он снял комнатушку для прислуги на улице Медичи, окнами на Люксембургский сад, и одним прекрасным утром приютил в своем жилище Марселена, нищего студента-юриста, анархиста и бонвивана, мечтавшего защищать угнетенных. Он зарабатывал на жизнь, исполняя партию второго аккордеона в дансингах парижского предместья Плесси-Робинсон и кабачках Жуанвиля, утверждал, что ява – лучший танец на свете, и изумительно играл танго Гарделя. Семья Марселена жила в Кале, но он давно и окончательно порвал все отношения с «этими буржуа».

Подружки Йозефа не понимали, когда он спит.

– Нет времени! – бросал он и мчался в больницу Биша, где был экстерном в отделении инфекционной патологии.

Патрон Йозефа решил, что ему совершенно необходимо прослушать курс лекций по микробиологии в Институте Пастера, и Эдуард согласился оплатить расходы:

– Я сделаю это с превеликим удовольствием.

Дополнительная нагрузка оказалась почти непомерной, но Йозеф был готов на все, чтобы попасть в святая святых. С ноября по март он каждый день после обеда отправлялся в знаменитую лабораторию, располагавшуюся на втором этаже южного крыла института, непосредственно над отделением по борьбе с бешенством, которое обустроил лично Ру[12].

Курс, на который записался Йозеф, был создан словно бы специально для него – мало теории и очень много практических работ: подготовка питательных сред, посев, изучение культур под микроскопом, микробное окрашивание, инокуляция[13], вскрытие инфицированных животных, выделение возбудителей. Друг Пастера и один из отцов биохимии доктор Дюкло[14] утверждал, что бактериология начинается с ручного труда, более важного, чем работа мозга. Йозеф выделялся своим прагматизмом, результативностью в лабораторных работах и получал самые высокие оценки.

Пять месяцев он был занят сутки напролет, не успевал ни обедать, ни ужинать, съедал пирожок в автобусе и спал до конечной остановки. Он был счастлив и совершенно уверен, что нашел дело своей жизни.

В апреле лекции закончились, и Йозеф нашел себе место лаборанта у Легру, занимавшегося исследованием смертоносной бациллы лошадиного сапа.

Как-то раз, вернувшись домой под утро, Йозеф застал одну из своих подружек в объятиях Марселена, удивился, но сцену устраивать не стал, а расхохотался, чем ужасно удивил и друга, и изменщицу.

Йозеф презирал ревность, как и любую другую форму собственничества.

Он всегда настаивал на своей правоте, был виртуозным полемистом, говорил с раскатистым акцентом уроженца Богемии и то и дело с кем-нибудь скандалил, а то и дрался.

– Сейчас чужак тебе покажет! – выкрикивал он и кидался на собеседника, стараясь попасть кулаком по носу.

Йозеф часто попадал в полицию за потасовки и пьянство, но у инспекторов было много более серьезных забот, чем ссоры между студентами.

За несколько месяцев Йозеф убедился, что мечты могут стать реальностью. Правительство Народного фронта[15] пришло к власти. Но буржуазия не хотела расставаться со своими богатствами и не собиралась сдаваться без борьбы.

Для обеих сторон это был вопрос принципа, а не только денег. Кто возьмет верх, кто навяжет свои правила и законы другому? Улица бурлила, люди выходили на митинги, занимали заводы. Страна замерла. В начале июня началась всеобщая забастовка.

Франция оказалась на пороге гражданской войны.

В конце концов хозяева предприятий сдались – повысили зарплаты, согласились на сорокачасовую рабочую неделю, два выходных, помесячные выплаты, заключение коллективных договоров, оплачиваемые отпуска, и победителей охватила огромная, почти неприличная, мстительная радость: богачи сдались, подавились собственной спесью. Многим это показалось невероятным, немыслимым. Оказывается, можно не ждать лучшей жизни в загробном мире – она достижима на земле, принцип «кто был ничем, тот станет всем» действует.

Проучившись в Париже год, Йозеф должен был вернуться в Прагу и отпраздновать свой успех с отцом, поговорить о будущем, провести время вместе, но сыновняя почтительность отступила на задний план перед чувством иного рода. Дело было не в политических обязательствах и даже не в любовной страсти, оправдывающей любую низость: Йозеф пренебрег отцом по другой причине.

Ему просто не захотелось ехать.

Двадцатишестилетний мужчина поступил как эгоистичный подросток. Он пришел к выводу, что любовь – не абсолют, что она поддается количественному определению по шкале от одного до десяти. Вопрос лишь в том, какой сокровенный уголок человеческого сердца включается в работу, если запас любви недостаточен?

Йозеф сообщил отцу, что намерен отправиться в Шотландию с друзьями-однокашниками, и Эдуард не выказал недовольства или обиды.

– В добрый путь, желаю тебе хорошо провести время, – сказал он и перевел сыну телеграфом внушительную сумму.

Марселен познакомил Йозефа с Эрнестом, и они сразу стали закадычными друзьями. Все годы, вплоть до 1934-го, Эрнест был шофером Гарделя, когда тот приезжал в Париж. Стоило угостить его парой стаканчиков, и он начинал рассказывать, каким бесконечно мягким и нежным человеком был Карлос, как он очаровывал всех на съемочной площадке в Жуанвиле (режиссер иногда даже забывал крикнуть: «Снято!»). Съемки длились бесконечно: постановщик не стеснялся хитрить, чтобы еще раз послушать только что отзвучавшую песню, например, говорил: «Снимем еще один дубль – мне не понравилось, как был выставлен свет». Карлос все понимал, но с радостью повторял номер. Именно в Жуанвиле родилась легенда о том, что каждую новую песню Гардель поет лучше предыдущей.

После гибели Карлоса в той проклятой авиакатастрофе Эрнест запил и не переставал оплакивать своего кумира. Он был доверенным лицом великого певца и клялся всем святым, что Гардель – настоящий француз, родился в Тулузе, а в Аргентину его увезли в два года. Однажды вечером Карлос якобы признался ему, что называет себя аргентинцем только из-за матери: она ужасно боялась, что его заберут на войну, а он не хотел причинять ей боль.

– Это истинная правда, Йозеф. Угости меня еще одним стаканчиком, и я расскажу, как Карлос придумал танго.

Йозеф свято следовал принципу, гласящему, что днем следует работать, а ночью развлекаться, его не пугали ни дождь, ни холод, прогонявший с улиц обывателей и демонстрантов, ни даже пустые карманы в конце месяца. Он мог пересчитать на пальцах одной руки те разы, когда ложился раньше трех-четырех утра (в основном это случалось накануне экзамена), а потом без малейшего труда вставал в семь часов и отправлялся в университет. Его считали своим «Падающие звезды», эта банда прожигателей жизни состояла из студентов фармацевтического и медицинского факультетов, «мальчиков» из хороших семей (изгнанных за разврат и пьянство), слегка помятых, но уцелевших бывших игроков, денди, художников, ищущих свой путь в искусстве, и вечных студентов, успевших забыть, на какой факультет они когда-то записались. Все они считали, что мир однажды разлетится ко всем чертям и нужно успеть взять от жизни все.

Они давали зарок: «Останемся свободными или умрем, не попадемся на крючок ни коварной содержанки, ни юной обольстительницы!» Божественные создания сладко улыбаются, но хотят одного – найти мужа и привязать его к себе на всю жизнь.

Они не повторят ошибок своих отцов.

Каждый раз, когда один из них «попадался» (на всякого мудреца, как известно, довольно простоты, все рано или поздно сдаются на милость победителя!), они отказывались идти на свадьбу и повторяли «обет безбрачия».

Йозеф был до невозможности элегантен, говорил с чарующим акцентом, заразительно смеялся, набриолиненные волосы разделял идеальный пробор, и он легко покорял сердца дам и девиц, которые ужасно скучали, сидя на банкетках, пока их спутники предавались бесконечным спорам о Народном фронте, трагедии войны в Испании и усилении позиций фашистов. Женская половина общества не то чтобы совсем не интересовалась политикой, но, право, нельзя же без конца мусолить эти темы! А вот Йозеф танцевал. Танцевал так, словно сам изобрел вальс. Отбросив условности и наплевав на то, «кто что подумает», женщины его «ангажировали».

В первый раз Йозеф удивился. Дама не должна приглашать на танец незнакомого кавалера (так поступают только испорченные женщины!).

Ему льстило, когда красавица направлялась через зал к его столику, иногда проходила мимо, не решившись на отчаянный поступок, но потом возвращалась и просила потанцевать с ней. Разговоры стихали, он вставал и молча вел ее на дорожку, чтобы закружить в вальсе или танго. Профессионалки, сутенеры и жиголо расступались, давая им место. Оркестр бисировал, чтобы насладиться воплощенной в танце музыкой. В объятиях Йозефа самая грузная и неповоротливая партнерша становилась воздушной, девушки из лучших семей жаждали повальсировать с «этим чехом», укрепляя его репутацию донжуана.

Между тем Йозеф вовсе не был завзятым соблазнителем. Возможно, реши он познакомиться с девушкой на улице, у него ничего бы не вышло, но в дансинге вся его природная застенчивость куда-то улетучивалась. После танцев он приглашал одну из партнерш в свою комнатушку и практически не знал отказа. С Марселеном у них была джентльменская договоренность: пришедший первым получал в свое распоряжение час времени, после чего уступал место товарищу (тому полагалось принести с собой свежеиспеченный багет!).

«Любовь втроем» они не практиковали.

Как только умолкал аккордеон, к Йозефу возвращалась привычная мужская увертливость. Ни одной девушке не удавалось завязать с ним сколько-нибудь длительных отношений. На робкое предложение увидеться снова, покататься на лодке в Булонском лесу или сходить в кино он отвечал, что его ждут в больнице, нужно заниматься диссертацией, ходить в Институт Пастера, пересевать культуры, так что – увы, увы, увы… Следующей ночью Йозеф отправлялся танцевать в другое место.

В моде были эмансипация, борьба за избирательные права женщин и изгнание из дансингов явы. Йозеф осознал, что дело не только в политических требованиях: болезнь зашла очень глубоко, стала неизлечимой, как привычный вывих.

Подружки уже не так охотно уступали его желаниям.

Алиса швырнула в него ботинком, и только хорошая реакция спасла его глаз. Раз в три вечера (в среднем) он подвергался оскорблениям. Одетта обозвала его мерзавцем, Жермена – жестокосердным негодяем, Сюзанна – жалким типом, Николь – лицемером, Люси – двоедушным подлецом. Клозетта сказала, что он самый отвратительный из всех отвратительных мужиков, которых она встречала в жизни, а Жанна нанесла худшее из оскорблений, заявив, что он вонючий тухлый танцоришка. Роза сравнивала Йозефа со стервятником, другие девушки – с крысой, клопом и тараканом, а Жаклин, студентка философского факультета Сорбонны, – она была очень хорошенькая и стриглась под Луизу Брукс[16] – уподобила его Сарданапалу[17] в миниатюре. Все они жаждали заклеймить Йозефа презрением, но ни у одной ничего не вышло.

Воистину, впору перестать танцевать!

– Да что с ними со всеми такое, можешь объяснить? – спросил он у Марселена, после того как Ивонна, задыхаясь от ненависти, выкрикнула ему в лицо, что еще «никогда-никогда-никогда не встречала подобных гадов и тупиц».

Некоторые вопили, кричали, рыдали, били его по щекам, ждали под дверью, устраивали скандал, призывая в свидетели консьержку, но Йозеф и бровью не вел, и они, пожав плечами, исчезали из его жизни. Иногда он встречал экс-возлюбленных на вечеринке или в ночном клубе и не мог вспомнить, знакомы они или нет, приглашал девушку на танец, потом вел к себе, они предавались любви, она спрашивала: «Неужели ты меня не узнал?» – он отвечал: «Нет», и его в очередной раз обзывали хамом, нахалом, грубияном, свиньей и ничтожеством.

Все объяснялось очень просто: Йозеф не запоминал лиц. Это было его ахиллесовой пятой.

Он без труда выучивал содержание толстенных неудобоваримых медицинских трактатов, но очень быстро, через несколько недель, забывал лица подруг по плотским утехам.

Как-то раз Маргарита – она была андалузкой, бежавшей в Париж от франкистов, – бросила ему в лицо:

– Проклятый мачо!

Она божественно танцевала танго и, заметив Йозефа в зале «Мулен де ла Галетт», взглядом приглашала его на танец (он единственный из парижан танцевал, как аргентинец), но разговаривать с ним не желала.

Йозеф не знал, как переводится слово «мачо», – он услышал его в первый раз в жизни. Но не в последний. Маргарита снизошла до объяснений и добавила, что так называют не только испанцев, но и французов, и чехов, и много кого еще. В те времена мужчины были мачо, и это не создавало им проблем. Йозеф пришел к выводу, что в словах его женщин есть доля истины, и решил искоренить в себе этот изъян. Он стал умолять Маргариту о помощи, но она только рассмеялась (идеальный мужчина – не более чем глупая фантазия). Йозеф так страстно хотел измениться, стать лучше, что пытался контролировать все свои жесты, слова, взгляды и действия.

Старания Йозефа не только не увенчались успехом, но и укрепили его репутацию законченного мерзавца, порочного, склонного к моральному садизму наглеца и… потрясающего танцора. Ты видела его левую ногу? Просто невероятно! Йозеф приглашал девушку выпить кофе с молоком – и не знал, о чем с ней говорить. Назначал свидание за ужином – и забывал прийти. Он мог спросить у Глэдис: «Как поживаешь, Симона?» – войти в кафе с букетом анемонов, где его ждала Ирен или Жюли, сесть за другой столик и время от времени нетерпеливо поглядывать на часы.

В результате Йозеф окончательно утвердился в мысли, что женщины хороши как партнерши в танце и сексе, в остальном же им почти невозможно угодить, они капризны и неискренни.

На балу в «Ла Куполь»[18] некоторые приятели Йозефа высказали предположение, что его проблема имеет психологическую подоплеку, следовательно, ее трудно разрешить. Двое полагали, что Йозеф страдает прозопагнозией[19], с чем он категорически не согласился. Двое других склонялись к нарциссизму и спорили лишь о том, как далеко зашла «болезнь». Один человек высказался в пользу начальной формы женоненавистничества, и остальные сочли этот диагноз слишком банальным, но простительным для студента первого курса. «Синдром вальсирующего» стал предметом нескончаемых споров. Ни в одном фундаментальном труде по психологии не упоминалось о том, что Эдип танцевал вальс или танго.

Помог Йозефу мэтр Мейер, симпатичный хитрован-адвокат, у которого стажировался Марселен. Он открыл ему способ, которым сам пользовался во Дворце правосудия, где каждый день встречал массу людей и не всегда мог определить, судья перед ним, секретарь, судебный исполнитель или коллега-защитник.

Денег юрист с Йозефа не взял: он обменял свою консультацию на урок танго. Йозеф показал ему, как нужно двигаться, чтобы не наступать на ноги партнерше (Мейер считал свою неуклюжесть причиной любовных неудач). Теперь, если лицо женщины вызывало у него в памяти легкое «шевеление», он кидался к счастливой избраннице и радостно, с открытой, почти дружеской, улыбкой восклицал: «Боже, сколько же мы не виделись! Как поживаете?»

«Улыбайтесь широко, пусть собеседник видит ваши зубы, – наставлял Йозефа мэтр Мейер. – Ваши слова должны звучать искренне и естественно».

Он немедленно проиллюстрировал свой «рецепт», и у Йозефа создалось ощущение, что они с адвокатом лучшие друзья. Иногда эта мефистофельская хитрость срабатывала, но бывали случаи, когда его сухо обрывали:

«Мы не знакомы! За кого вы меня принимаете?»

Или так: «В последний раз мы были на „ты“, поросеночек».

Все лучше, чем прилюдные оскорбления и скандал… Йозеф находил утешение в словах девушек своих приятелей, уверявших, что по сравнению с ними он просто ангел: ну, помнят ухажеры их лица и имена, и что с того?!

Когда Вивиан вошла в прокуренный зал «Балажо»[20], Йозеф кружил Ольгу в английском вальсе. Он не очень любил этот танец, считая его движения слишком размеренными и чопорными. Йозеф не сразу заметил, что все мужчины разинули рот и смотрят на нее голодными глазами. У Вивиан были стройные ножки, тонкая талия и кудрявые волосы. Серая саржевая юбка плотно обтягивала бедра, а круглый воротничок блузки подчеркивал красоту шеи.

Сидевший на эстраде Марселен тоже заметил Вивиан и оценил ее красоту: «О-ля-ля-ля-ля-ля…»

Девушка стояла на балюстраде и с явным восхищением следила за движениями пары. Йозеф поблагодарил Ольгу и вернулся за свой стол. Аккордеонист заиграл вальсок, и танцоры закружились по площадке. Вивиан молча, одним едва заметным движением подбородка, отклонила три приглашения, привстала на цыпочки, нашла глазами Йозефа и медленно направилась к нему. Он смотрел на фигурку в мерцающем наряде и думал: «Боже, какие же красивые у нее волосы…»

Вивиан была совершенно особенной. Он и подумать не мог, что такая потрясающая красавица вдруг обратит на него внимание. Даже самый спесивый из всех живущих на свете мужчин не мог бы на такое рассчитывать.

И все-таки это случилось!

Она стояла, не говоря ни слова, потом протянула ему пухленькую теплую ручку с позолоченным браслетом-змейкой в позднеготическом стиле на предплечье. Йозеф затрепетал и повел Вивиан на площадку. Остальные танцоры расступились, и Йозеф не сумел – хотел, но не сумел! – скрыть, что это тешит его тщеславие. Вивиан танцевала не слишком хорошо и то и дело наступала ему на ноги острыми каблучками, но Йозеф этого не замечал. Женщины обменивались многозначительными понимающими улыбочками.

Йозеф и Вивиан останавливались, только когда оркестр делал паузу, через каждые сорок пять минут. Он пригласил ее в бар выпить шампанского, говорили они мало – обменялись несколькими ничего не значащими фразами: «Вечер сегодня ужасно жаркий…», «Сколько же здесь народу…», «Вы часто сюда приходите?». Вокруг было так шумно, что приходилось кричать. Вивиан промокнула лоб платком, и Йозеф вдруг подумал: «Ее я вряд ли забуду».

Оркестр заиграл «Белые розы». «Моя любимая песня», – сказала она. Йозеф посторонился, пропуская ее на дорожку, и почувствовал нежный запах духов – мимоза, жасмин? – аромат напоенного солнцем Средиземноморья. Вивиан тихонько напевала себе под нос. У нее была совершенно особенная манера обнимать партнера. Другие дамы касались руки и плеча кавалера, а Вивиан так тесно прижималась к Йозефу, что он чувствовал через шелк одежды ее соски и упругие ноги. В танце Вивиан неподражаемо покачивала бедрами, ее волосы щекотали Йозефу лицо, томный взгляд обволакивал и возбуждал. «Как вас зовут?» – спросил он. «Вивиан». – «Чудесное имя…»

Они ушли, не дожидаясь закрытия.

– Слушай, старик, переночуй сегодня у кого-нибудь из приятелей, идет? – шепнул Йозеф Марселену.

– Как скажешь… – кислым тоном ответил тот.

Глядя вслед парочке, закоренелый атеист Марселен не удержался и воззвал к милосердию Творца:

– Боже, защити нас от курносых женщин с упругой попкой, которые ходят на высоких каблуках и красятся, как звезды экрана.

Вивиан относилась к тому типу женщин, которых невозможно забыть. У нее была восхитительно-скандальная репутация «пожирательницы мужчин», которую создали завистливые сплетницы. Эти посетительницы танцполов, бóльшую часть времени просиживавшие на банкетках, утверждали, что бессердечная распутница Вивиан погубила множество любовников, которые валялись у нее в ногах, умоляя остаться. Ходили сплетни о попытке самоубийства торговца обувью из Невера и сошедшем с ума нотариусе из Руана. Слух появился после того, как Вивиан сказала Мади, что раньше была слишком чувствительной и кое-кто злоупотреблял этой ее слабостью. Однажды вечером она разоткровенничалась и посоветовала подружке обходить стороной морских лейтенантов и не верить ни одному их лживому слову, а потом заявила, что все мужчины – олухи и слабаки, даже богачи, бросающиеся деньгами направо и налево, и ей ни одного из них не жаль.

Наутро после ночи любви Йозеф впервые в жизни спросил девушку, увидятся ли они снова. К его огромному удивлению, она тут же, с непосредственностью хористки, согласилась, а потом испарилась, пожелав ему хорошего дня.

Вечером они встретились в кафе на площади Клиши. Вивиан оказалась сладкоежкой – она обожала венский шоколад. Йозеф упивался общением со своей новой пассией, хотя ничего особенно интересного она не произносила, да и голос у нее был высокий и не слишком приятный для слуха. Йозеф перехватывал взгляды, которыми другие мужчины награждали Вивиан, и его сердце переполнялось счастьем (глупое, но ужасно приятное тщеславие!).

Вивиан занимала небольшую должность в Министерстве военно-морского флота: она курировала бухгалтерию арсенальских складов на заморских территориях, в том числе в Кохинхине[21]. Йозеф удивился, узнав, какая это важная стратегическая точка. Вивиан никогда не посещала колоний, но была хорошо осведомлена о сложившейся там ситуации и рассказала Йозефу много интересного. Она с военной точностью описывала авианосец «Беарн», эсминцы «Фугё», «Фрондёр» и линкор «Жан Барт», а если в разговоре наступала неловкая пауза, Йозеф интересовался, как обстоят дела с флагманским линкором «Лотарингия», и почему его 340-миллиметровые пушки берут на десять градусов правее и левее цели, и пришел ли он в порт приписки, несмотря на многочисленные аварии. Вивиан под большим секретом («Дай честное слово, что будешь нем как рыба!») рассказала, что в Сайгоне у команды были проблемы с ремонтом (обе динамо-машины грелись до 62 градусов) и это вызывает серьезное беспокойство в «верхах».

В том, что Йозеф с упоением внимал ее словам, не было ничего удивительного: чехам свойственна мечтательность, у них нет моря, и они обожают истории о кораблях и всяческих мистических явлениях.

На второй год жизни в Париже Йозефу пришлось решать моральную проблему исключительной важности. В охваченной пожаром гражданской войны Испании лилась кровь. Генерал Франко твердо вознамерился вернуть утраченные позиции и на всех фронтах теснил войска республиканского правительства, погрязшего во внутренних распрях. Нацистская Германия и фашистская Италия поддерживали франкистов, а демократические державы препирались друг с другом и уклонялись от реальной помощи. Возглавляемое Леоном Блюмом[22] правительство Народного фронта, у которого было много проблем в собственной стране, пошло на поводу у пацифистов и заняло позицию «невмешательства во внутренние дела другого государства», развязав фашистам руки.

Пятьдесят тысяч добровольцев из разных уголков мира стали членами интербригад[23], воевавших за Республику. Большинство никогда не держали в руках оружия, и тем удивительнее был их смелый порыв отправиться в незнакомую страну и бросить вызов смерти. Все пребывали в возбуждении и только что не соревновались за право уехать раньше остальных. У каждого имелся собственный канал и проводники. Друзья Йозефа не сомневались, что он будет в числе первых волонтеров, а он думал, вступить ему в одну из французских бригад или присоединиться к батальону Домбровского[24], где сражались поляки, чехи и венгры.

Вивиан определенно оказывала дурное влияние на Йозефа. Когда он сказал, что поедет в Испанию и будет сражаться, она спросила, что заставило его принять такое решение. Йозеф объяснил, что гражданская война в Испании не обычная братоубийственная война, а смертельное противоборство двух мировоззрений. От исхода зависят фундаментальные свободы.

– Какое тебе дело до страны, где ты ни разу не был? – не успокаивалась Вивиан.

Йозеф попытался объяснить по-другому:

– Фашисты сражаются с демократами. Если они возьмут верх, все будет кончено. Церковь и капитализм победят.

Вивиан ничего не понимала в политике.

– Думаешь, испанцы придут сражаться за чехов, если русские нападут на вас?

Йозеф решил дождаться конца учебного года, объяснив друзьям, что его временное отсутствие не решит исхода войны, зато он получит диплом биолога и будет гораздо полезней общему делу. Йозеф говорил уверенным тоном, давая понять, что никому не позволит усомниться в себе. Все его время занимали исследования, лекции в Институте Пастера и Вивиан. Он перестал ходить на собрания и демонстрации и весьма скептически высказывался о безрассудном энтузиазме товарищей, выдававших желаемое за действительное.

По-настоящему Йозефа интересовали только патогенные факторы[25], грядущее выделение вируса оспы, использование пенициллина для лечения бактериальных инфекций и работа по поиску противотуберкулезного антибиотика.

Ну и диссертация – в свое время. Фундаментальный труд о сипункулидах[26].

Кое-кто поглядывал на Йозефа с недоверием, другие перестали с ним разговаривать, узнав, что он ночи напролет танцует с Вивиан на балах на площади Бастилии. Витиеватые объяснения Йозефа – мол, можно быть социалистом и обожать вальс (одно совсем не противоречит другому) – никого не убеждали.

Товарищи отправились в Испанию без него. Эрнест тоже поехал, но это само собой разумелось – у него ведь была депрессия.

Йозеф отказывался признавать, что он, как и все остальное население, заразился фатализмом и покорностью судьбе. Каждый день приходили дурные вести, подтверждавшие, что Республика обречена. Потерял Йозеф и дружбу Марселена: когда он заявил, что его призвание – лечить, а не убивать, тот ответил взглядом, исполненным немыслимого презрения, и ушел – не сказав ни слова, не пожав ему на прощание руки. Позже Йозеф узнал, что Марселен вступил в батальон анархистов, сражавшихся в Барселоне. Там было очень жарко.

А потом, однажды вечером, Йозеф забыл Вивиан. Невероятно, но факт…

Любовь как будто стерли ластиком.

Может, привязанность растворяется в воздухе, не оставляя после себя ни малейшего следа? Если так, она – плод нашего воображения.

Их ужины, вечера в Ножане, ночи любви… все исчезло, испарилось. Он вспомнил о Вивиан, танцуя томное танго в «Элизе-Монмартр» с бретонкой из Лорьяна, которая ужасно нервничала и все время хихикала, но извиняться не пошел, сказав себе: будет правильней подождать – пусть остынет. Он придумывал всяческие отговорки и объяснения, потом решил сослаться на сложную операцию в клинике. Прошел день, другой, суббота и воскресенье, но Вивиан не появилась. Не пришла она и в понедельник. Никто ничего о ней не знал. Йозеф чувствовал досаду, гадал, не попала ли она в аварию на машине, не случилось ли несчастье у нее в семье? А может, она просто потеряла память? Он больше никогда не встречал Вивиан ни в одном из тех мест, где они когда-то бывали.

Странный способ расставания. Странный, но, возможно, лучший? Расставание по взаимному согласию, в котором нет ни победителя, ни побежденного.

Получается, нас не было?

Вскоре после защиты диссертации Йозеф получил предложение занять должность в алжирском филиале Института Пастера.

Таких престижных предложений два раза не делают.

Йозеф не помнил, кто из философов сказал, что удача не стучится в дверь человека дважды. Не ухватишь ее за хвост, это сделает кто-нибудь другой. Немногие оставшиеся у него друзья заметили, что он в конечном итоге ничем от них не отличается, раз пожертвовал убеждениями ради карьеры. Он отвечал, что Испанской республике уже не поможешь, победа Франко неизбежна, так что нет никакого резона ввязываться в схватку чести – о да, полную величия и героизма, но совершенно бессмысленную и самоубийственную. Он продолжит борьбу на свой манер, в Алжире.

Это было бурное время. Проглотив Австрию, Гитлер решил присоединить к Германии Судетскую область, которая по Версальскому договору принадлежала Чехословакии. Франция и Великобритания были связаны с Чехословакией союзническим договором, и угроза новой мировой войны стала реальностью. Все страны начали мобилизацию. В Мюнхене, на конференции последнего шанса[27], премьер-министр Соединенного Королевства и председатель правительства Франции спасли мир, отдав Чехословакию на растерзание фюреру. Войны удалось избежать, все испытали облегчение и сделали вид, что забыли о нарушенных обязательствах и не заметили, что совершили стратегический просчет. Благодарные народы приветствовали своих руководителей, а те чувствовали стыд за сговор.

Йозеф позвонил отцу, спросил, как он поживает, и поинтересовался его мнением касательно полученного предложения. Жалованье ему пообещали небольшое, события на родине приобрели угрожающий оборот, так что он бы предпочел вернуться в Прагу. Эдуард принялся разубеждать сына: его присутствие в Чехословакии хода истории не изменит, а упустить представившийся исключительный шанс нельзя ни в коем случае. Лучшая лаборатория мира выбрала Йозефа среди множества других претендентов, и отцовское сердце полнится счастьем: честь, оказанная Каплану-младшему, оправдывает все жертвы, принесенные Капланом-старшим. Эдуард заставил Йозефа поклясться, что он уедет в Алжир.

Четыре дня спустя он должен был сесть на корабль в Марселе, чтобы через двадцать шесть часов оказаться в Африке.

В ночь перед отправлением Йозефу приснился кошмар, он проснулся в холодном поту, дрожа всем телом. Во сне он брел по бойне, вокруг лежали горы трупов – мужчины с перерезанным горлом, женщины со вспоротыми животами. По пятам за ним следовал мясник с выколотыми глазами, в затылок ему дышали мертвецы. Потом на него прыгнул монстр – и тут же исчез, как по волшебству. Наступила леденящая душу тишина. С потолка лилась кровь, Йозеф был весь липкий и постепенно погружался в красный зыбучий песок, размахивал руками, пытаясь удержаться на поверхности.

Утром Йозеф кинулся в почтовое отделение на авеню Сент-Антуан и три часа прождал вызова, рискуя опоздать на пароход. Наконец его соединили, отец как раз собирался уходить из кабинета. Йозеф стал уговаривать его бежать, пока еще есть время, но Эдуард ничего не хотел слышать. Йозеф раз десять повторил, что умоляет отца покинуть Чехословакию, но тот твердо решил остаться. Да, десятки тысяч чехов собирают чемоданы, но он не уедет, потому что не чувствует никакой угрозы. Большинство здравомыслящих пражан считают, что Гитлер не идиот и не нападет на союзников, что рано или поздно он в поисках жизненного пространства вторгнется в Россию, она – его главный враг. Чехам бояться нечего: единственное, что нужно фюреру, – это их военные заводы.

По пути в Алжир была сильная качка, шумели двигатели, и Йозеф провел ночь на палубе, наблюдая за тремя чайками, летавшими над форштевнем. Еще до захода солнца в воздухе разлился молочно-голубоватый свет. Чайки скрылись из виду. Йозеф проводил их взглядом и вдруг заметил вдалеке слева по борту неясные очертания суши.

«Нет, это не Испания! – подумал он. – Здесь нет никакой земли».

Далеко на горизонте, между небом и морем, змеилась багровая линия, едва освещенная пробивающимся сквозь облака светом.

«Если бы я поддался движению души, был бы сейчас мертв».

Кристина

Йозеф спал, когда пароход «Лепин» заходил в порт, и пропустил первую встречу с бухтой и прилепившимся к холмам городом. Он не смог полюбоваться грациозными очертаниями знаменитого амфитеатра и не слышал, как переговариваются другие пассажиры, радуясь встрече с родными местами.

Первым незабываемым впечатлением Йозефа остался момент, когда он открыл дверь и его ослепил свет цвета расплавленного золота. Он инстинктивно прикрыл лицо ладонями, как человек, защищающийся от вспышки фотоаппарата невидимого папарацци. Йозеф ощутил аромат ванили и дыхание жары на коже. У него мелькнула мысль о пожаре на судне, но вокруг все было спокойно, никто не кричал, только гудел кран, выгружавший на причал сетки с бананами. Он медленно развел пальцы, привыкая к жаркому свечению алжирского воздуха, поднял глаза и узрел – иначе не скажешь! – первозданную, райскую синь небес. Он никогда не видел ничего подобного ни в Праге, ни в Париже: ясное блистательно-прекрасное небо было подобно гигантской монохромной стеле, которую неведомый гениальный автор подвесил над землей, чтобы завораживать людей.

В конце этого октябрьского дня 1938 года, в возрасте двадцати восьми лет, Йозефу открылись небо и солнце, поднимающаяся волной аркада доков, которую безумный архитектор увенчал множеством соединенных друг с другом кубиков, спускающихся уступами к ослепительно-белым домам у моря, и он понял смысл прозвища Белый Алжир.

Йозеф спускался по трапу с двумя чемоданами, ища глазами встречающего, но на пирсе не было никого, кроме докеров-арабов, красавцев с точеными чертами лица и мокрыми от пота телами, разгружающих трюм. Никто из моряков ничем не помог Йозефу, он прождал целый час, прячась от солнца в тени грузовика, обратился к вахтенному офицеру (тот тоже ничего не знал) и в конце концов решил взять такси. Струя дыма из выхлопной трубы красно-черного «панара»[28] сделала бы честь любой пароходной трубе, шофер, не закрывая рта, жаловался на опостылевшую жару.

Йозеф смотрел в окно и не замечал никакой разницы с городами метрополии: те же «османовские» проспекты, те же трамваи, люди на террасах кафе, одетые по парижской моде женщины. Он думал, что в Африке его ждут пески и барханы Сахары, верблюды, туареги, приключения и тайны, а попал в обычный западный город.

Он был разочарован.

Они въехали на огромную площадь, окаймленную несколькими рядами фонарей в стиле ар-деко и обсаженную пальмами, в центре которой возвышалось гигантское белоснежное здание в мавританском стиле. Йозеф принял его за мечеть, и развеселившийся таксист объяснил, что это Главпочтамт (мечети, хвала Аллаху, находятся в Старом городе). Йозефу наконец-то повезло – он заметил двух «аборигенов»: женщину в накидке и вуали из тончайшего белого газа, над которой сверкали черные глаза, и мужчину в полосатой джеллабе, с плешивым осликом, груженным корзинами с овощами. Машина ехала по широким, перетекающим один в другой проспектам, и водитель, взявший на себя роль гида, рекомендовал Йозефу посетить Музей изящных искусств и Ботанический сад, известный своими экзотическими растениями и источающими аромат ментола эвкалиптами. Коса и город постепенно скрывались в жарком мареве. Такси остановилось перед белым зданием в четыре этажа. Охранника у входа не оказалось, и Йозеф беспрепятственно попал в парк, где обнаружилось несколько других строений. Он вошел в главное здание. Внутри царили тишина, живительная прохлада и полумрак – совсем как в соборе. Его призывы – «Есть тут кто-нибудь?» – остались без ответа. Он шел по длинному коридору, стучал в каждую дверь, заглядывал, но все комнаты были пусты. «Это просто немыслимо, – думал Йозеф, – сейчас только пять, рабочий день не окончен…» Он толкнул застекленную дверь в глубине коридора и увидел большую лабораторию с пробирками, чашками Петри[29], пепельницами, мензурками на водяной бане, колбами, керамическими ступками и ампулами с декантатором[30]. Четверо мужчин в белых халатах стояли, склонившись над микроскопами. Один из них подогрел серебристый резервуар на горелке Бунзена, завинтил муфту, осторожно перелил содержимое в сосуд с желтым раствором, взял шпатель, потом вытянул руку и слегка взболтал колбу. Жидкость приобрела темно-зеленый цвет.

– Катастрофа! – воскликнул круглолицый мужчина с ежиком седых волос.

– Но мы взяли тот же образец, – заметил другой.

– Значит, это очередной вид, – ответил стоявший по другую сторону стола сотрудник.

– Тем хуже, начнем все сначала с другими пробами.

Плечи поникли, раздались разочарованные перешептывания: «Не везет так не везет…», «Сил моих нет…», «У нас никогда ничего не выйдет…».

В этот момент седовласый заметил стоящего в дверях Йозефа.

– Меня зовут Йозеф Каплан, я только что приехал.

– Каплан?.. Быть того не может! Они что, издеваются? Я ведь объяснил, что вы меня не интересуете. Мы здесь все биологи, а мне необходим энтомолог!

Карьера Йозефа в Институте Пастера началась не самым удачным образом. Его патрон Эдмон Сержан не поинтересовался, как прошло путешествие, не спросил, легко ли он нашел новое место работы. Внешне Сержан выглядел вполне любезным и благодушным, но Йозеф сразу понял: это такой же «маленький капрал», каких он в избытке повидал в больнице.

Он молча последовал за Сержаном в его кабинет на втором этаже. Здесь царил идеальный порядок. Профессор позвонил в Париж и целый час пытался выяснить, кто прислал к нему Каплана. Он повторял, что проблема не в Каплане, что он наверняка замечательный микробиолог, раз уж так блеснул на экзамене, но ему, Сержану, нужен энтомолог, желательно – доктор наук, на крайний случай – ветеринар, и он говорил об этом Герену, и повторял Трефуэлю, и целый год писал в заявках, которые, очевидно, никто не читал или читал, но плевать на них хотел, так что нет смысла множить бесполезные отчеты.

Услышав, что Йозефа послал в Алжир лично Луи Мартен, удрученный Сержан сказал невидимому собеседнику, что не имеет желания говорить с Мартеном, медленно опустил на рычаг трубку, как будто она весила тонну, и надолго задумался. Йозеф понял, что его вот-вот отправят восвояси, и решил, что, пожалуй, задержится в Алжире: на несколько недель денег хватит.

Две растущие под окном пальмы тихонько шевелили листьями, как будто приветствовали друг друга. Наверное, пустыня где-то совсем близко… Из Африки он отправится в Испанию – там для него найдется дело, а потом вернется домой, к отцу.

Сержан тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла.

– Вы везунчик, молодой человек, – сказал он. – Нам не хватает сотрудников, кроме того, я с интересом прочел вашу работу о внутриклеточном пищеварении сипункулидов и их кровяных клетках. Год вы будете на испытательном сроке, а там посмотрим. Добро пожаловать в Алжир, мсье Каплан.

У Йозефа началась новая жизнь. Еще месяц назад он и помыслить о таком не мог. В Париже его существование было скорее бурным, теперь же он каким-то волшебным образом превратился чуть ли не в монаха-цистерцианца[31]. Йозеф был одержим единственным желанием – стать членом команды Сержана, он мечтал, чтобы коллеги признали его за настоящего биолога, и безропотно выполнял любые их просьбы, брал на себя самую неблагодарную и скучную работу. Иногда он не выходил из лаборатории по тридцать-сорок часов кряду и даже спал на раскладушке крепким сном без сновидений.

Монах не задает вопросов – он делает что велят. Осознанная покорность стала для Йозефа источником глубокого внутреннего удовлетворения, какого он никогда прежде не испытывал. Йозеф ничего не выбирал и не решал, просто делал, что ему говорили, и жил в идеальном мире, без врагов и проблем. В его распорядке дня не было ни малейшего просвета.

На сомнения не оставалось ни минуты.

Ему отвели комнату в пансионе «Монфлёри», которым управляла семья Морено. Дом находился в семи минутах ходьбы от института, и Йозеф, уподобясь рабочему муравью, следовал этим маршрутом дважды в день. Небольшую передышку он позволял себе лишь изредка – по воскресеньям, в конце дня: заходил в Ботанический сад, садился на скамейку под гигантским эвкалиптом и читал «Краткий курс энтомологии». Этот толстый учебник, изданный в 1924 году, не только не устарел, но и остался завораживающе увлекательным.

В вечер приезда Йозефа секретарша Сержана мадам Арман озаботилась устройством его быта (хоть и не была обязана!) и позвонила в пансион. Йозефу повезло: за два дня до этого освободилась комната окнами на улицу, и институт взял на себя оплату. Йозефу даже это скромное жилье было бы не по карману, теперь же он мог ни о чем не беспокоиться.

С узкого балкона был виден кусочек моря, хотя Йозефу от красивого вида проку было мало: он возвращался так поздно, что и ставен не открывал.

По утрам он вставал не позже шести, завтракал с другими пансионерами и отправлялся на работу. Чаще всего в «Монфлёри» селились коммивояжеры и командированные мелкие служащие, они рассказывали Йозефу о своих поездках вглубь страны, он слушал и время от времени кивал, демонстрируя внимание и интерес.

Грохот сапог стих, тревожные слухи сошли на нет. Окружающие не проявляли ни малейшей озабоченности и считали, что Йозеф напрасно беспокоится.

– Мы дрались за вас, молодой человек, – объяснял Йозефу мсье Морено, – ломали копья, спорили до хрипоты, бросались обвинениями, но новой войны никто не хочет.

Мсье Морено знал, о чем говорил, – он оставил в траншее в Аргонском лесу[32] левую руку и ногу. Вечерами он сидел на стуле у крыльца дома, злословил о правительстве и обсуждал с соседями результаты чемпионата Северной Африки по футболу, пока их жены болтали о чем-то своем. Прохожие вынуждены были обходить их по мостовой, но это никого не злило, потому что все были давними знакомыми – все, кроме Йозефа.

Он так и не стал физиономистом и по-прежнему пользовался ловким трюком мэтра Мейера: здороваясь, протягивал руку, широко улыбался и спрашивал:

– Рад вас видеть. Как поживаете?

Все обитатели квартала считали «этого чеха» очень симпатичным, почти своим, несмотря на забавный акцент, хотя Йозеф пока не научился думать и чувствовать, как истинный «абориген».

Однажды вечером, когда на улице было жарко, как днем, его любезно пригласили присоединиться к общему разговору, он поблагодарил, но отказался, объяснив, что должен вернуться в институт для снятия показаний. Никто ему не поверил – ни один врач не работает в подобный час, если, конечно, его не вызывают ночью к больному. Вежливый отказ Йозефа еще долго был темой для пересудов.

В спорах участвовали две неравные по силам стороны. Мужчины считали, что Йозеф высокомерен, как все французы, живущие в метрополии, особенно парижане (эти превосходят всех в зазнайстве и безразличии!), но их утверждения были голословными и не выдерживали критики. Женщины же находили Йозефа очаровательным, всем им нравились его загадочная улыбка, изящное обхождение и блестящие волосы. Он прекрасно одевался – не то что алжирские мужчины, неряшливые, развязные и плохо выбритые, «выгуливавшие» костюм исключительно в церкви или на похоронах. Дамский кружок полагал, что Йозеф нашел себе подругу по душе.

– Никаких сомнений! – безапелляционно заявляла Дениза, привыкшая, чтобы последнее слово всегда оставалось за ней. – Мадам Морено стирает ему белье, но не чистит ни костюмы, ни обувь, а он всегда ухожен и одет с иголочки! Тут видна женская рука.

Ни один мужчина не сумел достойно возразить, все ненадолго задумались и пришли к общему мнению:

– Шустрый ловкач!

Им не приходило в голову, что мужчина – будь он хоть трижды чех! – способен ловко управляться с утюгом или сапожной щеткой. Йозеф и знать не знал, что стал объектом сплетен и обсуждений, и упустил шанс быть принятым в «лоно семьи».

Его интересовали только вести с родины. Поначалу он каждое утро покупал «Л’Эко д’Альже»[33], но международные новости не слишком волновали эту газету. Главное место отводилось воспеванию роли Франции в отношениях с другими странами. Подписанное в Мюнхене соглашение практически не упоминалось, Чехословакию «переварили», а в действиях назначенного фюрером наместника – рейхспротектора – неожиданно обнаружилось много «положительных аспектов».

Отец писал Йозефу короткие письма, сообщая, что дела в Праге идут как нельзя лучше. Половину квартиры теперь занимает немецкий офицер (к великому неудовольствию мадам Маршовой – она даже разговаривать с ним не желает!), ставший его пациентом. Через какое-то время письма стали приходить реже, а иногда и вовсе терялись в пути. Сам Йозеф обычно сочинял послания отцу в тишине Ботанического сада, которую изредка нарушали крики мальчишек, игравших в ковбоев или индейцев.

Я давно не имею от тебя известий и очень надеюсь, что ты здоров и благополучен. Не помню, упоминал ли в предыдущих письмах, что из моей комнаты открывается изумительный вид на море. Вернее будет сказать – на кусочек моря, остальное заслоняет дом. Из Ботанического сада, где я сейчас нахожусь, тоже видна синяя гладь воды, моментами кажется, что сюда доносится рокот волн. В следующий раз куплю открытку, чтобы ты смог насладиться этой красотой. У меня все так же много работы в институте, и я очень рад, что…

Йозеф поднял голову, истощив запас вдохновения. Свежий ветер разметал туман, открыв его взгляду четкие очертания города на фоне бухты.

В это мгновение он ощутил себя первопроходцем, высадившимся на берег неведомой земли.

Далеко, очень далеко, там, где небо сходится с морем, вырисовывалась горная гряда, а может, это была иллюзия, созданная переменчивыми облаками… Йозеф до боли в висках вглядывался в горизонт, но не стал бы клясться, что синеватый массив ему не померещился.

Сразу после прихода в институт Йозеф начал работать над исследованием новой формы овечьего бруцеллеза под руководством доктора Донасьена. Сержан больше ни разу его не вызывал. Встречаясь в коридорах, они коротко кивали друг другу, обходясь без слов. У Йозефа не было никаких отношений с другими врачами команды. Если он входил в комнату, они прекращали разговор, спрашивали, что ему нужно, и ждали, когда он уйдет, чтобы продолжить. Коллеги не задавали новому сотруднику вопросов о его прежней и нынешней жизни. Однажды, в первую неделю работы на новом месте, несколько человек беседовали в институтском саду в тени каменного дерева. Йозеф решил вступить в разговор, но попытка не удалась. В другой раз он поинтересовался у докторов Фолея и Перро, родились они в Алжире или во Франции и где учились, что вызвало у них раздраженное недоумение, как будто этот вопрос был верхом бестактности. Йозефу пришлось извиняться.

Он не знал, как вести себя дальше, и не понимал, чем вызвана подобная реакция. Возможно, этими людьми руководит естественное недоверие к новому человеку? Или существует какая-то иная, неведомая ему причина подобного отношения? Они совершенно намеренно оставляли ему самую неблагодарную часть работы – наблюдение за ходом экспериментов, и он подчинялся, понимая, что такова участь всех «послушников».

На завтрак Йозеф съедал на кухне огромную тарелку еды, приготовленной мадам Морено. Он никогда не возвращался в пансион обедать, и она удвоила его порции, чтобы он мог и вечером подкрепиться как следует. Хозяйка пансиона не делала ничего подобного для других постояльцев, это не входило в стоимость проживания, но к сотрудникам института достойная матрона относилась по-особенному. Они, по ее мнению, работали на благо общества, не жалея ни времени, ни сил, и она считала своим долгом вносить свой вклад в прогресс науки.

Йозеф любил оставаться на работе по ночам, когда остальные возвращались к домашнему очагу. В такие часы институт принадлежал только ему – полностью и безраздельно.

Он бродил по комнатам, изучал карточки с записями контрольных наблюдений, мысленно восстанавливал ход работы, анализировал отчеты, искал другие пути, пытался запомнить методики классификации и организации исследований и исправлял собственные ошибки, стараясь не привлекать внимания патрона. Сержан ничего не упускал из виду и руководил сотрудниками доброжелательно, но строго. Каждый руководитель лаборатории отчитывался лично перед ним. Он невероятно легко переходил от текущей работы к проблемам профилактики малярии и вакцинации новорожденных БЦЖ[34], от разработки новой вакцины против бешенства и репеллентов от саранчи к использованию растворимых сульфамидов для лечения трахомы и гранулирующих конъюнктивитов. Память никогда не подводила Сержана, он требовал, чтобы все результаты исследований предоставлялись ему без промедлений. Он был альфой и омегой и пользовался непререкаемым авторитетом: никому и в голову не приходило оспаривать его указания. Когда он хрипловатым голосом формулировал гипотезу, ее начинали разрабатывать немедленно, но, если высказывал сомнение, опыты тут же останавливали без колебаний и сожалений. Сержан уже сорок лет правил институтом как абсолютный монарх.

Йозеф три недели работал над сывороткой против овечьей оспы, часами не отходил от микроскопа, так что едва мог разогнуться, точно следовал протоколу, но ничего не выходило. Вопросы он задавать не решался и продолжал проводить оспенные тесты в установленном порядке.

Однажды утром Сержан застал своего сотрудника спящим на раскладушке в овчарне, где он наблюдал за привитыми животными. Йозефа разбудило блеяние барана, он открыл глаза и увидел Сержана, который внимательно ощупывал животное.

– Похоже, наш подопытный в полном здравии, – с довольным видом заметил директор института.

– Вы так думаете? – осмелился спросить Йозеф.

– То, что ввели этому красавцу, его не убило, вот и хорошо.

Они отправились на кухню, Йозеф взял две большие пиалы, разлил кофе, и они выпили его в полном молчании, потом Сержан спросил:

– Вам нравится то, чем вы занимаетесь, Каплан?

– Конечно, мсье, работа очень интересная. Жаль только, что меня пока не приняли в команду. Видимо, приглядываются…

– Пока не закончится испытательный срок, другие врачи не будут относиться к вам как к равному. Стать членом «конгрегации» не так-то легко. Держите удар и терпите. Вы хорошо устроились?

– Мне нравится пансион, хотя я там только ночую. Мадам Морено хорошо готовит.

– Вы до сих пор обитаете в этом жалком заведении? Сущее безобразие!

Сержан встал и вышел, не сказав больше ни слова.

Во второй половине дня Йозефа посетила мадам Арман и сухим тоном сообщила, что завтра после двенадцати у него назначена встреча с заместителем директора института по хозяйственной части.

– Когда снова захотите пожаловаться, обращайтесь прямо ко мне, – закончила она и удалилась, не дав Йозефу возможности оправдаться.

Алжир, город-загадка. Йозеф никогда не ходил дальше газетного киоска на углу Лионской улицы – «слишком много работы, нет времени для праздных прогулок».

Он не испытывал желания узнавать этот город – предпочитал оставаться чужаком, посторонним.

Йозеф сказал мадам Арман: «Я не хочу переезжать – нет времени всем этим заниматься, и пансион Морено совершенно меня устраивает!» – но она ответила, что каждый врач-стажер имеет право на служебную квартиру и нет никаких причин нарушать заведенный порядок. Йозеф долго ехал на троллейбусе, вышел у Оперы, немного погулял, ошибся направлением и заблудился – улицы ничем не отличались одна от другой, толчея была как в Париже, прохожие торопились по своим делам, так что задать вопрос получилось не сразу.

Деревенский покой его прежнего квартала сменился суматохой и сутолокой: женщины переговаривались через улицу, стоя на балконах, разносчики катили тяжеленные тележки, чудом не сталкиваясь друг с другом, движение было таким плотным, что то и дело возникали пробки. Йозеф вышел к рампе[35] Мажента и обнаружил, что на одном уровне с морем находится только порт. Город Алжир выстроили на главенствующих высотах, он нависал над средиземноморской гладью, как будто хотел обезопасить себя от стихии, его было видно с любого угла любой улицы, им можно было любоваться из любой точки. Мимо Йозефа проехал троллейбус, и он заколебался: ему хорошо в пансионе Морено, к чему менять устоявшуюся жизнь? На улицу Дюмон-Дюрвиль он попал с пятнадцатиминутным опозданием, контора Мореля уже закрылась. На табличке были указаны часы работы – судя по всему, здесь ценили пунктуальность. Йозеф начал спускаться по лестнице и вдруг услышал, как щелкнул замок. Он обернулся и увидел мужчину лет тридцати с сигаретой в зубах, одетого в элегантную жилетку из ткани с рисунком «куриная лапка». Тот встряхнул вьющимися волосами, протянул руку и спросил:

– Мсье Каплан? Долго нас искали?

Ответить Йозеф не успел. Незнакомец вглядывался в его лицо, насупив брови. Он на три долгие секунды задержал его ладонь в своей, потом широко улыбнулся и воскликнул:

– Счастлив с вами познакомиться! Как поживаете?

– Мы встречались?

– Я видел вас в «Балажо» с изумительной женщиной. Вы танцевали танго – не хуже Фреда Астера, все на вас смотрели и были в восторге.

– Вы преувеличиваете.

– Вовсе нет, клянусь всем святым. Думаю, я не первый говорю вам об этом. Я тогда принял вас за профессионала или киноактера.

Он был сама доброжелательность, и Йозеф заподозрил, что его собеседник тоже брал уроки у мэтра Мейера либо сам был адвокатом, но быстро понял, что он искренне радуется встрече, и тоже проникся к нему симпатией, не подозревая, что эта встреча изменит всю его жизнь.

Морис Делоне пригласил Йозефа пообедать, сказав, что не примет отказа.

– Я отвезу вас в одну столовую, увидите, вам понравится.

Он закурил, предложил сигарету Йозефу, и они тронулись в путь. Морис мастерски управлял автомобильчиком с передним приводом, вилял, протискиваясь в любой образовавшийся впереди просвет, весело смеялся, обгоняя троллейбусы по левой полосе, и не обращал внимания на возмущенное гудение клаксонов и ругань других водителей, поносивших его за сумасшедшую езду. Он расхваливал несравненные достоинства своей «7CV», которая не стоила ему ни сантима, и непременно хотел, чтобы Йозеф угадал, как он ее заполучил. Нет, это был не подарок. Нет, он ее не украл – выиграл!

– Ну надо же!

Немыслимая удача улыбнулась Морису однажды вечером в казино на косе Пескад. Он играл в баккара[36] – на квит[37] и удвоенную ставку[38] – и выиграл одиннадцать раз подряд. Невиданное дело! Вокруг стола собиралось все больше посетителей, партнер Мориса снова и снова удваивал ставку. Еще! Еще!

– В конце у меня шестерка, у него тоже, он просит карту и получает двойку. На кону целое состояние. Мне пришлось взять карту, и фортуна послала мне тройку. Тройка, я глазам своим не поверил! Он задрожал как осиновый лист, потому что не мог заплатить, и предложил взять машину. Мы время от времени встречаемся, но он даже не здоровается. Его отец – владелец цементного завода. В Алжире не принято делать крупные ставки, а со мной и вовсе никто не садится играть, что, впрочем, к лучшему, денег у меня все равно нет.

Через десять минут Морис припарковался на набережной, и Йозеф, ожидавший увидеть скромную заводскую столовую, оказался на пустынном пляже с малым бетонным фортом.

Над морем стоял деревянный ресторан, опоясанный широкой террасой на сваях.

Они вошли, и Йозеф почувствовал запах, показавшийся ему смутно знакомым.

Морис знал всех – хозяина по фамилии Падовани, его жену, официантку, клиентов, он пожимал руки, интересовался здоровьем, спрашивал, как идут дела, и представлял Йозефа: «Он один из двух лучших танцоров мира и влиятельное лицо в Институте Пастера, знаменитый врач, специалист по какой-то там опасной болезни, которая может убить человека за пять минут, но не волнуйтесь, они уже нашли лекарство…» В знак уважения хозяин угостил их крепкой анисовкой и подал на стол полдюжины тарелочек с разнообразными и очень вкусными закусками.

Папаша Падовани с восторгом внимал Йозефу, нахваливавшему бобы с тмином, картошку с перечной приправой, жареный нут, филе сардин в маринаде и квашеные семена люпина.

– Все домашнее, не сомневайтесь.

Йозеф не сразу понял, что это всего лишь «затравка», и Морис объяснил, что нигде в Алжире не подают кемии[39] лучше. Йозеф заставил его дважды повторить незнакомое слово по буквам. Никто точно не знал, как оно пишется, да и какая, к черту, разница! Падовани выставил еще анисовки, и у Йозефа закружилась голова – он отвык от спиртного. Морис болтал не закрывая рта, посетители смеялись, подходили поздороваться, хлопали друг друга по плечу. Йозеф пожимал руки милым людям, некоторые обнимали его, как старого знакомого. Подобное проявление чувств было ему внове, но он успел соскучиться по человеческому теплу и не колеблясь принял ритуалы ресторанного братства: хлопал других по спине, расцеловывался в щеку и перестал «выкать».

Хлопок, поцелуй, мы на «ты», оставим церемонии китайцам.

Впервые в жизни незнакомый человек, сосед по столику, положил руку Йозефу на плечо, он хотел было отстраниться, но передумал: в этом дружеском жесте не было ничего двусмысленного. Йозеф «проставился» и был окончательно и бесповоротно принят в «семью». Он заметил в глубине зала эстраду с высокими табуретами и поинтересовался назначением пианино и аккордеона. «У нас лучший дансинг в Алжире, – объяснил Падовани. – Почти каждый вечер посетители танцуют под оркестр».

И тут Йозеф вспомнил: вот так же пахло в «Балажо» и «Мими Пенсон» – пóтом, сигаретным дымом, духами и пудрой… Пары кружились в вальсе, сходились в поединке танго. Неповторимый аромат, его не спутаешь ни с каким другим. Йозеф понял, почему Морис назвал павильон Падовани раем на земле. Еще стаканчик анисовки, на сей раз не такой крепкой. Несколько орешков. Пикантные оливки. Море за панорамным остеклением понтона. Синий Алжир. Он спросил: «Где я?» – и услышал в ответ два слова: «Вавилонская башня». Возможно, ему это показалось – алкоголь сделал свое дело, воспоминание о Вивиан (где она теперь?), другие расплывчатые образы, гул голосов в зале?

– Не знал, что она находилась здесь, – пробормотал он.

– Клянусь, дружище, ты в Баб-эль-Уэде! – торжественно подтвердил его сосед.

Морис Делоне был неисправимым закоренелым мечтателем, но имел весьма практичный ум. Как-то раз, в детстве, учитель спросил его:

– А ты кем хочешь стать, когда вырастешь?

Товарищи Мориса отвечали «летчиком», «инженером», «пожарным», а он сказал:

– Богачом.

– Но это не профессия, Морис.

– Правда? А я и не знал.

Морис воображал себя родоначальником двести первой богатейшей династии, хозяином огромного кабинета окнами на Триумфальную арку, со столом красного дерева, персидским ковром на полу и стенами, украшенными слоновьими бивнями и картинами старых мастеров. Нечто подобное он видел в глянцевых журналах, воспевавших успехи капитанов индустрии, сфотографированных в пальто с каракулевым воротником и итальянских лакированных туфлях. Морис восхищался двухцветными английскими лимузинами, завидовал окружению богачей – художникам, артистам, дамам в вечерних туалетах, русским танцовщикам и Жану Кокто. Он будет отдавать распоряжения услужливым секретарям, приказывать, как генерал своему войску, покупать на аукционах безделушки эпохи Возрождения, повышая цену незаметным движением руки, а окружающим останется аплодировать и восхищаться. Он долго думал, в какой именно области расцветет его талант, представлял себя производителем женской косметики, кабриолетов, бытовой техники, красивой недорогой одежды, кинопродюсером…

Кризис 1929 года заставил Мориса задуматься: разве может он надеяться на благосклонность судьбы, если такие огромные состояния улетучиваются в мгновение ока, а выдающиеся люди, еще вчера закатывавшие роскошные обеды, сводят счеты с жизнью, узнав, что разорены?

Родителям Мориса пришла в голову чудная идея – посетить Парижскую колониальную выставку 1931 года, проходившую в Венсенском лесу. Выставка была такая огромная, что обойти все за один раз не представлялось возможным, и Делоне потратили на нее шесть воскресений подряд. Десятки миллионов посетителей были убеждены в цивилизаторской миссии Запада, несущего благо и прогресс всему миру, и Франции, чья культура и гуманистические принципы призваны служить процветанию рода человеческого. Комиссар выставки маршал Лиотей[40] заявил на открытии, что истинная миссия колонизации заключается в достижении всеобщего мира и солидарности между людьми. Юного Мориса эти идеи потрясли.

Печальные события 1936-го[41] еще раз подтвердили, сколь шатко и недолговечно благополучие добропорядочных граждан. Занятые рабочими мануфактуры и «гнусные требования пьяных нечестивцев» заставили мать Мориса прийти к окончательному выводу:

– Вот что я тебе скажу, сынок: единственное надежное вложение – земля. Она никогда не подводит. Как и камень. Завод могут занять неблагодарные рабочие, биржа может уподобиться «Титанику», гениальная идея – обернуться неожиданной катастрофой, но доходный дом, застрахованный надежной фирмой, никуда не денется.

Достойная дама гордилась тем, что вложила полученные в наследство деньги в три квартиры на Бульварах (они сдавались благонадежным чиновникам) и в два торговых предприятия рядом с «Grands Magasins»[42], которые обеспечивали ей приличную ренту и защищали от превратностей судьбы, конкуренции и волнений черни.

– Благодарение Богу, собственность в этой стране священна, а наши коммунисты не так страшны, как другие.

Морис трижды провалил экзамен на степень бакалавра, не один раз менял мнение и наконец принял решение: он сделает состояние на недвижимости. Это надежно и определенно, ему это подходит.

Он пока не знал, как подступиться к делу, следовало продумать все до мельчайших деталей. Отец Мориса Филипп сразу, ясно и недвусмысленно дал понять, что не собирается финансировать его дурацкие идеи и не потратит ни сантима на нелепые причуды и очередной бредовый проект. Если у человека нет денег, он ничего не построит. Молодые идиоты полагают, что банки существуют для того, чтобы давать деньги всем, кому ни попадя, – и жестоко заблуждаются! Кредитуют лишь тех, у кого уже есть капитал. Если Морис хочет разбогатеть, должен работать вместе с отцом, рано вставать и рано ложиться, не шляться по ночным клубам и очень стараться. «Когда я после войны начал работать в магазине, отец был со мной суров и требователен, – добавил Филипп. – Я поступлю так же. Если откажешься, место займет твоя сестра».

– Элен? Да ей еще и восемнадцати нет!

Морис всегда считал младшую сестру девчонкой, которая должна выйти замуж, завести детей и жить по устоям буржуазного общества. Мысль о том, что она может пойти работать в водопроводную мастерскую, казалась ему столь же комичной, сколь и нелепой, а вера отца в способности сестры подтверждала, что даже самые трезвые умы подвержены влиянию опасных идей.

– У твоей сестры есть характер, она умеет добиваться своего. То обстоятельство, что сыновья не желают продолжить мое дело, не означает, что я прикрою лавочку или продам все чужому человеку. Я сам обучу Элен, и она преуспеет.

Морису не было никакого дела до «семейного дела», он великодушно пожелал всем удачи и покинул отчий дом с двумя чемоданами. Сначала у него была мысль эмигрировать в Америку – он бегло говорил по-английски (хоть какой-то прок от учебы!) и вообще имел способности к языкам, – но все вокруг убеждали его, что разбогатеть в Штатах совсем не легко, практически все иммигранты вкалывают за гроши и свое приходится брать с боем. Что уж говорить об опасностях, подкарауливающих человека день и ночь, там ведь стреляют из-за каждого угла!

И Морис отбыл в Африку. Империя не оставит своего сына. Там, за морем, возможностей хоть отбавляй, как и денег, и рабочей силы.

Сойдя с трапа парохода «Виль-де-Марсель», Морис, как и все путешественники, мгновенно влюбился в этот изумительный, красивейший в мире город и понял, что хочет жить именно здесь.

Он назначил себе срок в десять лет, чтобы преуспеть. Алжир станет моим Нью-Йорком, к тридцати я сколочу состояние.

Через две недели один из новых друзей помог Морису найти вполне прилично оплачиваемую работу у Мореля, в самой крупной фирме по управлению недвижимостью. С твердым окладом и комиссионными. Мореля впечатлили целеустремленность Мориса (хороший продавец должен уметь подать себя, так ведь?) и его оксфордский английский – владение этим языком никак не могло пригодиться в работе, но и помехой не являлось. Место, доставшееся Морису, требовало полной мобильности и как нельзя лучше подходило холостяку. Он обожал путешествовать, расстояния его не пугали, как и машины, и захудалые провинциальные гостинички, жара, пыль и комары.

Морис избрал тактику королевской кобры: никто не видит, откуда появляется хищница, она подкарауливает жертву, смеясь про себя над ее глупостью, делает бросок и заглатывает живьем. Безошибочно и эффективно. Морису досталось идеальное место для изучения рынка недвижимости, его потенциала, потребностей и рисков, он получил возможность попасть во влиятельные круги, показать, на что способен, чтобы потом начать собственное дело.

– Как ни крути, без удачи в жизни не преуспеешь.

– Любите рыбу? – спросил Морис.

Йозеф интуитивно понял, какого ответа от него ждут, и сказал: «Не просто люблю – обожаю!» Морис пришел в восторг. Обед у Падовани был всегда простой: рыба на гриле или жареная рыба. Выбор зависел от дневного улова: сардины, дорада, барабулька. Два-три раза в год, когда рыбачьи суда не выходили в море, Падовани готовил на ужин жаренное на гриле мясо, бараньи отбивные и колбаски мергез[43].

– Мер… что?

Морис был уверен, что Йозеф придуривается. Ну скажите на милость, разве может человек быть таким невеждой? Йозеф объяснил, что прибыл в Алжир два месяца назад и живет относительно уединенно, чем совершенно покорил Мориса Делоне. Он проявил сердечность, как и подобает в отношениях с новым клиентом, и выразил восхищение выдающимся талантом танцора, но к человеку, способному «заливать» с таким серьезным видом, в Алжире относятся с величайшим пиететом.

– Слушайте все! – призвал он аудиторию. – Йозеф Каплан не знает, что такое мергез! Каково?

Раздался оглушительный взрыв хохота. У Падовани давно не слышали лучшей шутки. К столику подошел хозяин, протянул руку и сказал:

– Друзья зовут меня Падо.

Йозеф скорчил хитрую рожу – улыбнулся до ушей, вздернул брови и прищурился, подтверждая: как я вас всех провел?! За несколько секунд у него появилось больше друзей, чем за всю предыдущую жизнь, да еще и репутация гениального насмешника. Шутовство в Алжире заменяет людям паспорт. Падовани подал отбивные и колбаски, Йозеф попробовал и чуть не задохнулся – еда была чертовски острой. Ощущение счастья для Йозефа будет теперь неразрывно связано с ароматом жаренного на открытом огне мяса, хотя поймет он это много позже, вернувшись в Чехословакию. А еще он будет гордиться тем, что первым открыл для сограждан Кафки острые алжирские колбаски мергез.

– Перейдем на «ты», не возражаешь? Мне так проще.

– Согласен, – не задумываясь ответил Йозеф.

Морис никогда ничему толком не учился: считал, что, с одной стороны, ему не повезло с наставниками, а с другой – мнил себя достаточно сообразительным, чтобы преуспеть в жизни и без всяческих наук. Йозеф слушал, завороженный убежденностью Мориса и его железной логикой, тот был свято уверен, что в школе должны учить читать, писать и считать, а все остальное – полная фигня и пустая дребедень.

– Такие, как я, не нуждаются во всяких там склонениях-спряжениях, – заявлял он. – Лучше бы жизни учили, а не крестикам-ноликам!

– И как же ты намерен преуспеть?

– Осталось урегулировать пару-тройку моментов. Нынешние волнения неблагоприятны для делового климата, так что я пока обдумываю план, изучаю мельчайшие детали, встречаюсь с важными людьми, завожу полезные знакомства. В нужный момент я буду готов, и все получится, как пить дать получится. Пойми, Йозеф, все люди делятся на два типа – «локомотивы» и «вагоны».

– У меня другой подход. Сомнение – неотъемлемая часть моей профессии. Я хочу раздвинуть границы и совершить какое-нибудь открытие.

Морис полагал, что институт занимается только разработкой вакцины против бешенства, и Йозеф коротко ввел его в курс дела.

– Не знал, что в мире осталось так много неизвестных болезней, – сказал Морис. – Доходное, должно быть, дело…

– Доход – не наша забота. Мы не извлекаем выгоду. Вакцины продаются по себестоимости. Так хотел Пастер.

Когда Йозеф вернулся к описанию работы над сывороткой против овечьей оспы, Морис пришел в ужас и спросил, покосившись на свой шашлык из баранины:

– Ты уверен, что это не опасно?

Морис отвез Йозефа на улицу Жерико и показал ему квартиру в красивом «османовском» доме с аркадами. Они поднялись на плунжерном лифте[44] на шестой этаж, вошли, и Йозеф увидел анфиладу из трех комнат с белыми стенами и видом из окон на огромный сквер Нельсона. Кухня была отделана глазурованной плиткой в марокканском стиле, рядом находились большая кладовка и ванная с великолепной сантехникой. В коридоре имелись глубокие стенные шкафы, а с балкона можно было увидеть узкую полоску моря.

– У меня нет денег, чтобы оплачивать подобную роскошь.

– Это служебное жилье.

– Квартира слишком далеко от института.

– Всего четверть часа на троллейбусе.

– Я не умею готовить, а мадам Морено кормит меня сытно и вкусно.

– В ресторане выйдет дешевле, кроме того, мы станем соседями.

Слева, на величественном фасаде соседнего дома, крупными буквами на белом фоне было написано название кинотеатра – «Мажестик».

– Я живу на другой стороне улицы, напротив буквы «е». Любишь кино?

– Давно не бывал.

– Ничего, наверстаешь. У них идет американский фильм с Эрролом Флинном «Приключения Робин Гуда»[45]. Обожаю американское кино! Сходим завтра вечером?

– У меня куча работы.

– В котором часу ты заканчиваешь?

– Мой рабочий день ненормирован, так что останавливаюсь, когда совсем устаю.

Йозеф разрывался между чувством долга и симпатией к Морису, который искушал его, как лукавый бесенок, тянул назад, в парижскую жизнь. Он стоял на балконе, облокотясь на перила и подставив лицо жаркому белому солнцу, слушал крики игравших в сквере ребятишек, любовался пальмами, вдыхал вечерние ароматы и вдруг подумал: «В конце концов, тут нет никакого противоречия…» Выбор сделан, нет нужды ни сопротивляться, ни бороться, Морис не сможет отвлечь его от институтских обязанностей, он, Йозеф, непременно совершит что-нибудь значительное в этой стране, а по вечерам в субботу и воскресенье будет развлекаться… по мере возможностей. Морис протянул Йозефу сине-золотую пачку сигарет «Бастос», оба закурили, и он сказал:

– Может, все-таки переедешь? Не понравится, вернешься в свой захудалый пансион.

Морис помог Йозефу перевезти вещи – все уместилось в два чемодана, а мадам Морено пообещала оставить за ним комнату до конца оплаченного месяца.

– Ты хорошо знаешь город, скажи, где мне купить почтовые открытки? – спросил Йозеф. – Хочу написать отцу.

У Мориса вошло в привычку заезжать за другом по утрам и забирать его после работы. Он останавливался под окнами, бибикал, и Йозеф, не глядя на часы, понимал, что уже девять, снимал халат, выключал свет и покидал лабораторию, а поскольку он все равно уходил последним, никто знать не знал, что новичок поумерил пыл.

Иногда Морис забывал заехать. В первый раз Йозеф немного подождал на улице, решил, что у приятеля нашлись дела поинтересней, но в лабораторию не вернулся, а отправился домой пешком, поскольку троллейбусы уже не ходили.

Йозеф и Морис подружились, что было странно само по себе, ибо они исповедовали диаметрально противоположные политические взгляды. В Париже им было бы суждено стать непримиримыми противниками, но дивный алжирский климат и яркая синева моря и неба смягчали нравы и характеры, и оба подумали: «Плевать на „правых“, „левых“ и классовую борьбу, мы сами решим, что и как нам делать!» Они ошибались. Алжирские красóты никоим образом не меняют человеческую природу, ведь на свете нет моря кровавей Средиземного.

Йозеф часто писал в Прагу. Он послал отцу три открытки с видом городских статуй (Эдуард обожал скульптуру) – в Алжире их было немного, и все на редкость помпезные и тяжеловесные. Йозефа угнетало, что их с отцом связь становится все тоньше.

– Ты бывал в Праге? – спросил он однажды Мориса. – Мы съездим туда вместе, и я покажу тебе самые прекрасные статуи в мире. Я должен был вернуться, убедить отца покинуть Чехословакию и увезти его в Париж.

– Да не терзайся ты так, все обойдется.

Они всегда ужинали у Падовани, и Йозеф уже на второй вечер понял, как нужно себя вести: искренняя улыбка, вопрос: «Ну как сегодня дела?» – и вот ты уже член семьи. У них теперь был свой столик у окна, и никому не приходило в голову занять его. Официантка Мишель сразу приносила анисовку, закуски и предлагала блюдо дня, а они заказывали бутылку маскары.

К ним подходили, жали руки, хлопали по плечу, чокались, шутили и задавали один и тот же вопрос: «Что заказал? Жареную рыбу?! Да брось ты!»

– Красотка, с которой ты тогда танцевал, твоя подружка? – спросил как-то раз Морис.

Йозеф кивнул:

– У нас был… короткий роман.

– Ты ее любил?

Йозеф не нашелся что сказать.

В десять вечера, как обычно, зажегся зеленоватый свет, и на эстраду вышел оркестрик – два аккордеониста и ударник. Играли они хорошо. Аккордеонист, что постарше, обожал пасодобль[46] и часто исполнял «España cañi». Йозеф снова окунулся в любимые волшебные мелодии, музыка проникала в душу, согревала его.

– У нас вышло странное расставание.

– Ты, наверное, ужасно страдал?

Йозеф пожал плечами и повысил голос, чтобы Морис лучше его слышал:

– У Вивиан… была… шелковая кожа… не атласная, а еще более гладкая и нежная… как… как лепестки пиона… Ты когда-нибудь ласкал пальцами этот цветок? Меня бросало в дрожь, когда я касался ее тела. – Йозеф покачал головой. Переливы аккордеона, ладонь Вивиан у него на спине, аромат жасмина и мимозы, голос Гарделя. Пожалела ли она хоть раз о тех волшебных мгновениях?

– Почему вы разошлись? – продолжил допрос Морис.

«Так бывает, когда один из двоих любит сильнее», – подумал Йозеф, но делиться банальной истиной с приятелем не стал и просто улыбнулся. Никто никогда не задавал ему подобных вопросов. Ну что же, друзья на то и друзья, чтобы бередить наши раны… Они чокнулись и выпили еще по одной.

– Коварное вино. Ароматное, и крепость всего тринадцать градусов, но голову кружит.

Морис представлял Йозефа посетителям – все они были его лучшими друзьями – и расхваливал так, словно знал его с незапамятных времен:

– Он лучший танцор из всех, кого я видел. Самые красивые женщины Парижа спорили за право потанцевать с ним.

– Пригласите меня? – спросила брюнетка в голубом платье с цветочным рисунком.

Йозеф протянул было руку, но передумал: оркестр играл «Белые розы», навевавшие ему ностальгически-печальные воспоминания.

– Как-нибудь в другой раз…

– Не рассчитывайте! – раздраженно бросила обиженная претендентка.

– Зря ты отказался. Алжирские девицы мнят себя герцогинями – сам понимаешь, репутация! – и никогда не делают первый шаг. Иди потанцуй.

– Это несчастливая песня…

– Моя подружка любит танцевать, – сообщил Морис, – думаешь, мне стоит поучиться?

– Не утруждайся. Вот что я тебе скажу: девушкам плевать, даже если ты неповоротлив как бегемот, а мужчины обращают внимание только на твою партнершу. Ты все еще помнишь Вивиан, так ведь? Танец и любовь очень похожи. Смотри своей даме в глаза, вот и вся премудрость. Начинать лучше с явы. Не изображай повесу, когда она обнимет тебя за шею, ни в коем случае не держи руки в карманах – женщины это ненавидят, не хватай ее за зад, такое по нраву только простолюдинкам. Твои пальцы должны нежно касаться поясницы.

– Ей не понравится.

– Мой приятель Марселен говорит, что Господь придумал женские попки, чтобы танцевать яву. Никогда не обжимай партнершу, не улыбайся, будь загадочным. Видел, как ходят утки? Ну вот и подражай птичкам. Плечи чуть вперед, и не отводи взгляд даже на секунду. Веди себя непринужденно. Будь спокоен. Партнеры должны держаться очень близко друг к другу – так чтобы между ними мог поместиться только листок папиросной бумаги. Вертишь ее медленно, потом поднимаешь правую руку чуть выше, а левую опускаешь на бедро. Легкое давление. Пристальный взгляд без улыбки. Раскачиваешь ее – и она вынуждена следовать за тобой.

Женщины приглашали Йозефа на танго, забывая об элементарных приличиях, и он почти всегда соглашался, его не волновало, хороша девушка или страшна как смертный грех, стройна или похожа на бочку. Если ему случалось дважды станцевать с одной и той же партнершей, это вызывало всеобщий ажиотаж и сплетни. Главным видом женского спорта в Алжире было злословие.

Ни одной не удалось разгадать тайну Йозефа.

Он не искал выгодную партию, не собирался жениться, хотел работать в своей лаборатории, как можно чаще танцевать, напевать, слушая пластинки Гарделя, и не меньше получаса плавать по вечерам у мола Адмиралтейства – даже в ледяной воде.

Бог их знает, этих загадочных чехов, может, он просто не любит женщин, досадовали некоторые, хотя шестое чувство подсказывало: мужчина, который так восхитительно вальсирует, не может быть «не таким». Ему прощали отказы, фразочки вроде «Я подумаю» или «Я извещу вас, как только освобожусь» (он умел ловко уклоняться) и повторяли приглашение.

Обычно Морис водил машину осторожно, но на сей раз решил обогнать троллейбус на авеню де ла Марн и вжал в пол педаль акселератора. Йозеф закрыл глаза, вцепился в ручку дверцы и замер, ожидая неминуемого лобового столкновения. Ехавший по встречной полосе грузовик резко затормозил, водитель отчаянно жал на клаксон. Морис вильнул, опустил стекло, обругал бедолагу, расхохотался, нервно похлопывая ладонью по рулю, и вдруг остановился у Большой мечети.

Йозеф впервые попал в Старый город, грязный, впавший в дрему мавританский квартал. Ветхие заколоченные дома налезали друг на друга, извилистые проходы упирались в темные лестницы. Друзья миновали улочку, заканчивающуюся тупиком, и вышли из машины.

Морис привел Йозефа в одно из своих «ленных владений». Ресторан «Марселец» был битком набит посетителями, и им пришлось ждать столик. Официанты разносили по залу пирамиды тарелок на подносах. Морис здоровался со знакомыми и представлял им Йозефа как своего лучшего друга. Меню было написано на большой доске, все блюда шли по одной цене, так что, выписывая счет, достаточно было посчитать тарелки. Весьма практично.

Йозеф хотел заказать шампанское, но в заведении его не оказалось, и они взяли бутылку терпкого «Сиди Брахим». Бьющая через край веселость Мориса сменилась унынием, и он выпил три стаканчика подряд. Никто так и не сумел выяснить, как именно связаны алкоголь и любовь, хотя многие пытались. Почему любовное разочарование заставляет людей тянуться к бутылке? Чего они хотят? Прогнать печаль? Убедить себя, что произошло недоразумение, ошибка? Стереть настоящее? Взбодриться? Наказать себя? Сделать вид, что ничего не произошло? Или все вместе, что и объясняет бессвязность речей. Йозефу не пришлось уговаривать Мориса открыть душу.

– Я безумно ее люблю, она меня тоже, но все-таки хочет уехать.

Возлюбленную Мориса звали Кристина, и она доставляла ему множество проблем. Он говорил о девушке так, словно Йозеф давно и хорошо ее знал. Кристина была актрисой и твердо решила отправиться в Париж.

Упряма как осел, переубедить ее нет никакой возможности.

– Если любишь, езжай с ней, тебя здесь ничто не держит.

– Я приехал в Алжир, чтобы нажить состояние, ничего не сумел скопить, а возвращаться побежденным не хочу.

– Почему, скажи на милость, ты ставишь свой успех выше ее артистической карьеры?

– Она работает без сна и отдыха. Играет в театре, без конца ездит на гастроли. В этой стране чертова прорва театров. Так что без дела она не сидит. А сейчас отказывается от любых предложений и уже месяц днем и ночью репетирует пьесу. Но мадам этого мало, ей, видите ли, требуются «новые вызовы»!

Кристине надоел алжирский театр, она мечтала о кино. В картине «Пепе ле Моко»[47] у Кристины была роль в массовке, всего две сцены, но одна из них с Габеном. Больше она не снималась.

Кристина написала Габену, чтобы попросить совета, но ответа не получила. Побывала на студии в Бийянкуре, попробовалась на роль в костюмном фильме об эпохе Великой французской революции, о результатах ей не сообщили, и она убедила себя, что должна переехать во Францию, ибо только там можно добиться успеха. Решено: после премьеры пьесы и гастролей, если таковые состоятся, она отправится в Париж.

– Это будет катастрофа, если Кристина уедет. Я без ума от нее, понимаешь? Ты должен мне помочь, Йозеф.

Морис сочинил историю о некоем актере, который преклоняется перед театром и презирает кино. Он прочел массу интервью со знаменитостями в «Синемонд» и «Синеревю», и все они утверждали, что истинное искусство «прописано» на сцене. Морис был профаном, но звездам доверял, а они относятся к кино свысока, считают его способом заработать легкие деньги, эрзацем, которым занимаются те, кто провалился на подмостках, не понравился придирчивой публике, готовой освистать любого, не умеющего играть классику. Кино – искусство иллюзий, актер становится марионеткой в руках ловкача-режиссера.

– Если Рэмю[48], Жуве[49] и Гитри[50] сходятся во мнении, им можно верить, разве нет?

Морис достал из бумажника сложенную вчетверо вырезку, аккуратно развернул и начал читать срывающимся от волнения голосом:

– «…Музыка расставляет нужные акценты, свет подсказывает зрителю, куда смотреть, умелый монтаж определяет за него, что он должен увидеть. Настоящий артист не нуждается в подобных ухищрениях, чтобы привлечь внимание сидящих в зале зрителей, которые ерзают, кашляют, вздыхают, аплодируют, свистят и трепещут, ибо артиста делает публика. В кино между артистом и его публикой стоит экран…»

– Вот это ты и должен объяснить Кристине.

– Но мы не знакомы!

– Я часто говорил ей о тебе, и она жаждет личной встречи. Завтра у нее премьера.

– Мне не хочется идти, я в театре скучаю.

– Но я прошу о дружеской услуге! Сделай над собой усилие.

– Если Кристина приняла решение, она никого не станет слушать. Ты действительно любишь эту девушку? Так женись на ней.

– Я об этом думал, но она против брака. Говорит, что семья – тюрьма для женщин, и хочет сохранить свободу.

– Феминистка! Тебе не повезло. По большому счету она права. Возможно, стоит представить дело иначе? Ты любишь детей? Хочешь завести семью?

– Она считает, что рождение ребенка закабаляет женщину, привязывает ее к домашнему очагу и это оскорбительно. Кристине нужен успех, она не собирается заниматься хозяйством.

– Ну так уговори ее! Белое платье, Мендельсон, медовый месяц в Венеции… Может сработать.

– Я соврал насчет своего возраста.

Услышав подобное признание, любая женщина обняла бы Мориса, утешила его, посмеялась и простила, однако реакцию Кристины никто не взялся бы предсказать.

Морис принадлежал к племени неисправимых бабников, волокит, трепачей, любителей сентиментальных историй. Некоторые ловеласы носят каблуки, другие – пиджаки с подкладными плечами, третьи зачесывают волосы с затылка на лысину или красят их в жгуче-черный цвет, Морис был завзятым вралем и мог этак небрежно (псевдонебрежно!) дать понять собеседнику, что он – тайный внук Рокфеллера (боже, какой у него трудный характер!), летчик-испытатель нового французского реактивного самолета (но об этом не следует распространяться, вы же понимаете!) или секретный агент на отдыхе (инкогнито, но вам я доверяю).

– Значит, тебе двадцать три? Невероятно! Ты и меня провел, – признался Йозеф.

– Я выгляжу намного старше, и для дела это неоценимое преимущество.

– Женщины – странные существа. Если переспишь с другой, она подумает: такова жизнь, все мужчины мерзавцы, придется смириться. Но вранья про возраст она тебе никогда не простит.

Из заводской кирпичной трубы поднимался белый дым. Пьянящий запах апельсинов обволакивал людей – их было четыреста или пятьсот, – собравшихся в бывшей промышленной зоне на бульваре Тьера. Морис и Йозеф пришли с приятелями, и сейчас те пытались убедить их, что «Амер Пикон»[51] помогает лечить малярию.

Установленный факт.

Поначалу французская армия заказывала значительное количество этого аперитива для лечения военнослужащих. Скептицизм Йозефа поражал его товарищей: только иностранец может быть таким недоверчивым.

– Лет сто или двести назад было отмечено благотворное действие сверхдозы хинной настойки, – сказал Йозеф. – Сегодня для достижения результата пришлось бы выпить сотни литров. Цирроз убил бы тебя прежде малярии.

Продолжить он не успел – толпа двинулась вперед, и они оказались в помещении заброшенного склада.

Театральный антураж отсутствовал напрочь. Не было ни афиши, ни билетной кассы, ни билетов, ни билетерши. Даже кресел, да что там – стульев и тех не было.

Зрители стояли плечом к плечу, входящие теснили переминающуюся на месте толпу. Мориса и Йозефа отнесло к столбу, еще полчаса публика старалась угнездиться в импровизированном «зале», потом двери закрыли, свет погас и установилась тишина.

Фонари рампы высветили служившее сценой возвышение без занавеса.

Навязчивый апельсиновый аромат заглушал запах табачного дыма – многие курили.

Беспросветная темнота.

Крики, стрельба, визг.

«Начало неудачное, театр любительский», – сделал первый вывод Йозеф.

Тусклый свет от свисающей со шнура лампочки падает на сцену. Крики становятся громче.

Йозеф вздохнул, спросил себя, сколько времени продлится спектакль в этом странном месте, и отреченно подумал: видимо, долго.

Грохот сапог, подобный кончерто аллегро или кавалерийской атаке.

По спине Йозефа пробежала дрожь. Его внимание привлекли трое мужчин и женщина в немецкой форме. Офицер, солдаты. На сцене не было ни декораций, ни мебели, лучи прожекторов светили на голую стену, создавая иллюзию кабинета, камеры, разгрузочной платформы с блоками и тросами, напоминающей пыточную комнату, ниши в стене.

Морис подтолкнул Йозефа локтем и шепнул:

– Вот она.

Кристина была безжалостна, методична, спокойна. Объявленный в розыск человек наконец арестован, но он ли писатель Каснер, один из руководителей разгромленной партии? Никто не может ответить, сохранилась всего одна мерзкая книжонка без фотографии на обложке (и зачем только сожгли остальные?).

Женщина молит Кристину о пощаде, взывает к человечности, та грубо ее отталкивает.

– Это Нелли, – прокомментировал Морис.

Час или два? Йозеф не знает, сколько продлилось представление, ему кажется, что совсем недолго. Он ошарашен, потрясен, такое с ним впервые. Морис первым начинает аплодировать, подавая сигнал остальным. Всеобщее счастье. Зрители хлопают до боли в ладонях, кричат «браво» – как еще они могут выразить свою благодарность?

Два прожектора освещают пустую сцену. Актеры не выходят на поклон, публика обижена, даже разочарована, люди встают на цыпочки: ну где же они, в самом деле?

Исчезли – ни актеров, ни театра. Остался только аромат апельсиновой цедры.

Толпа медленно вытекает из ангара.

– Ну как тебе? – спросил Морис. – Только честно.

Не дав Йозефу ответить, Морис сам пустился в рассуждения. Ему понравилась только Кристина – потрясающее удовольствие смотреть, как она двигается, как произносит текст, словно и впрямь верит в то, что говорит. Невероятная искренность. Без нее действо не имело бы никакого смысла. Пьеса не увлекает. Нечто вроде абстрактной живописи – ни логики, ни реализма. Морис мало что понял в этой перегруженной деталями истории. Кто есть кто на самом деле? Кто такой Каснер? Почему остальные с таким упорством ищут его и зачем все время кричат? Трудно выделиться в пустом пространстве, жаль, конечно, что у них нет денег на декорации, но можно было напрячься, извернуться, взять три деревяшки, какие-нибудь шторы, подмалевать тут и там. Лично он ни на секунду не поверил в правдивость действия, да и другие зрители, судя по перешептываниям, ни черта не поняли. Морис был обеспокоен будущим труппы – в Алжире спектакли ставят, чтобы развлечь публику, а не сбить ее с толку.

– Нужны неожиданные повороты, всяческие квипрокво и остроты, правильно?

Йозеф попробовал объяснить, что это новая форма театрального языка, что Мате уходит от традиционного театра, что для него важен политический контекст и он предостерегает людей, напоминая о том, что происходит в Германии, но Морис не сдавался:

– Скука смертная, два часа на ногах – это уж слишком!

Морису предстояло высказать свое мнение Кристине, и он откровенно трусил:

– Честность тут неуместна, приятель. Скажи ей вот что: тебя переполняют чувства, ты не находишь слов, она играла чудесно, публика счастлива.

– Ты прав. Повторю слово в слово.

С высоты своих двадцати пяти лет Альбер Мате проповедовал аскетические ценности во имя морали. Он заявлял, что искусство – это пропагандистский инструмент на службе буржуазии, коммерческий театр умер, нужно просвещать души, стать орудием культурного освобождения и нести политическое послание, не зависящее от идеологического содержания, информируя зрителей о социальной реальности, то есть история должна стать центром выражения, а драматургия – предпочесть индивидууму с его личной судьбой эпический масштаб событий.

Мате встретился с Мальро[52] в 1935-м, когда тот приехал в Алжир представлять свой роман «Годы презрения», первую книгу о нацистском варварстве и посягательстве на человеческое достоинство. Мате испросил разрешения переделать роман в пьесу, и Мальро прислал телеграмму, состоявшую из одного слова: «Играйте».

В труппе Мате творческий процесс был коллективным и анонимным: имена авторов, техников, артистов не указывались, они не выходили на поклоны, не стремились к известности, получали мало или совсем ничего не получали, каждый зарабатывал на пропитание, но смыслом жизни был театр. За билеты никто не платил, но зрители могли делать добровольные пожертвования. Денег у них не просили, но помогали осознать свою гражданскую значимость и понять, как устроен мир.

У Падовани Мате был своим человеком, как-то раз он даже сыграл здесь спектакль.

Мишель принесла заказ и прервала разглагольствования режиссера. Йозеф, Морис и артисты начали передавать друг другу тарелки и принялись за еду. Посетителей пришло так много, что Падовани поставил им стол на открытой террасе. Декабрьская ночь была по-весеннему теплой, усеянное звездами небо отражалось на неподвижной морской глади.

Два цыганских гитариста Тони и Жанно кружили головы слушателям, собравшимся перед эстрадой. Сидящие на песке люди предавались беседе под звуки волшебной музыки.

Йозеф закрыл глаза. Мелодия пронзала ему сердце, опьяняла виртуозностью, у него кружилась голова, дрожали губы. Он встряхнулся, почувствовав на себе взгляд Кристины.

– Потанцуем? – спросил он.

– Под эту музыку не танцуют – ее слушают.

– А вот у меня затекли ноги, – вмешалась в разговор Нелли.

Она поднялась и протянула Йозефу руку. Нелли было все равно, что подумают о ней окружающие, она не придавала значения пересудам и сплетням «этих примитивных обывателей», стремясь подтвердить свою репутацию «плохой девчонки». Еще в школе она никогда не опускала глаз, если ей делали выговор, и даже огрызалась – «ну что за дерзкая нахалка!». Нелли курила на улице, выходила без шляпы, слишком громко смеялась, слишком ярко красилась и носила в обычной жизни сценические платья. Нет, Нелли не была шлюхой – она ломала комедию, делала что хотела и когда хотела.

– Придержи коней, – посоветовала Кристина, – у мсье сердечная рана.

Йозеф нахмурился, а покрасневший от неловкости Морис взглядом попросил у него прощения: «Ну что с нее возьмешь, женщина, она и есть женщина, все они трещотки и сплетницы, рассказываешь ей по секрету о горестях лучшего друга, заставляешь поклясться, что будет молчать, а она тут же передает все… двум-трем закадычным подружкам. Ничего страшного, конечно, не случилось, но теперь весь Алжир в курсе…»

Да, мужчины и одним взглядом могут многое сказать друг другу.

У Нелли были невероятные зеленые глаза и полное отсутствие чувства ритма, но она, как настоящая актриса, умела подчиняться партнеру, позволяя ему вести.

– Не грустите, – прошептала она и еще теснее прижалась к Йозефу.

Он повидал немало сентиментальных девиц и отвечать не стал, только улыбнулся в ответ самой сладкой из своих улыбок. Женщины обожают мужчин с ореолом любовных страдальцев, считают их особенными. Они умеют чувствовать, не то что неотесанные алжирцы. Немного тепла и нежности, и разбитое сердце забьется сильнее. У Нелли тоже был печальный опыт, негодяй бросил ее, как старый стоптанный башмак, потому что его семья сочла актрису недостойной – вы только подумайте! – их круга. Хуже всего, что он местный и они иногда пересекаются. «Не знаю, что бы со мной было без работы и помощи Мате, вот кто настоящий мужчина!»

Тони и Жанно отправились отдыхать. Зеленоватый свет, тихая музыка – серьезная музыка. Падовани считал делом чести «угощать» посетителей новинками, он обожал Бинга Кросби[53], Рэя Вентуру[54], Люсьен Буайе[55] и Жана Саблона[56], хоть у того и не было голоса. Рина Кетти[57] пела «Я буду ждать» со своим прелестным итальянским акцентом. Танцпол постепенно заполнялся парами. Нелли знала слова наизусть.

– Моя любимая песня. Вы прекрасно танцуете. Как ее звали?

– Предпочитаю все забыть.

Итак, два человека вступают в отношения.

Кристина радуется: ее лучшая подруга наконец-то вытянула счастливый билет. Похоже, этот парень – редкая птица, он холостяк, но не закоренелый, хорош собой, элегантно одет, не прижимист. Морис, знавший его по Парижу, утверждает, что он очень талантливый врач, а его бывшая подруга была прекрасна, как орхидея. Некоторые мужчины отлично умеют скрывать чувства, вот и этот не выглядит отчаявшимся, прячет печаль глубоко в душе. Да, что и говорить – уникум.

– Ты точно знаешь, что он не женат? – не успокаивалась Нелли.

У нее были свои соображения насчет того, как лечить Йозефа.

– Мужчинам нужно не танго, а кое-что другое.

Хитрюга Нелли задавала Йозефу осторожные, невинные вопросы. Как давно вы здесь? Вам нравится город? Чем вы занимаетесь на работе? Надолго здесь задержитесь? Она не хотела так сразу показывать, что он ей нравится, ей надоели скользкие типы и коммивояжеры, она ничего не понимала в биологии и еще меньше – в научных исследованиях, бросила школу, чтобы выучиться на портниху, дело хорошее, если начальница не старая карга. В детстве Нелли воображала себя Жанной д’Арк, спасительницей Франции, а теперь вот играла на сцене, и голос у нее был с хрипотцой – никак не удавалось бросить курить. О Чехословакии она ничего не знала и вообще мало где была.

– Говорите, там очень холодно? Ненавижу холод, я однажды была в Париже и чуть не вымерзла.

Нелли поделилась с Йозефом секретом: она старается экономить и обязательно накопит денег на манто из чернобурки или аляскинского зайца.

– Если хочешь сниматься, нужно ехать в Париж или Голливуд, так ведь? Я не тороплюсь, мне нравится ваш выговор, да, не смейтесь, местные мужчины говорят так, будто у них рот набит горячей картошкой, у меня вот нет акцента, правда? На сцене требуется идеальное произношение, тут Мате непреклонен, он говорит, что Береника[58] с баб-эль-уэдским[59] акцентом – оскорбление хорошему вкусу. В этой стране люди очень инертны, они застряли в Средневековье: мужчины ходят на службу, женщины сидят дома с детьми. Я их не перевариваю, Кристина тоже, мы не заводим романов с местными.

– Правда? – вежливо поинтересовался Йозеф.

Нелли не должна была вести себя подобным образом – так не поступают, и уж точно не на первом свидании, не во время первого танца. Что тут сработало? Особенный мужчина, ее страстная натура, влюбленные парочки рядом на площадке? Как кружится голова, народу сегодня – не протолкнешься… Руки вокруг шеи, глаза улыбаются, сердца колотятся, она этого хотела, все просто, он бы не посмел – слишком уж хорошо воспитан, с мужчинами так всегда, если они, конечно, не хамы, чехи, должно быть, застенчивы, она опирается на него, он слегка наклоняется, она не чувствует смущения, закрывает глаза, он касается губами ее губ, она целует его как женщина, которая испытывает желание, не как в кино, не «поцелуй в диафрагму»[60], он крепко сжимает ее в объятиях, неожиданное и сладостное слияние тел.

Мате проникся к Йозефу дружескими чувствами, и его приняли в сообщество. Не случись этого, он бы так и остался приятелем Мориса, парижанином и любовником (очередным!) Нелли. Ему повезло: в колониальном городе Алжире не было других чехов, кроме него, а Мате бредил Прагой, преклонялся перед Кафкой и считал потрясающим совпадением тот факт, что Йозеф – тезка главного героя «Процесса».

– Это сходство – сущее проклятие, – признался Йозеф. – Я родился в тысяча девятьсот девятом, к тому моменту Кафка еще ничего не опубликовал. Я не считаю его истинно чешским писателем. Двуязычный человек пишет на языке сердца. Не знаю, на каком языке Кафка мечтал, но все свои произведения, как и Рильке, написал на немецком. Это доминирующий язык – язык людей, добившихся общественного признания, и Брод[61] издал книги покойного друга в Берлине. Не все они переведены на чешский, так что ценят и любят Кафку только интеллектуалы.

– «Замок» только что вышел на французском. Это великий роман. Вы же не станете отрицать, что действие происходит в вашей стране?

– В оригинальной версии ни одна деталь не указывает на то, что события «Процесса» и «Замка» разворачиваются в Праге. Кафка самый «не пражский» писатель из всех наших литераторов.

– Думаете, местом действия может быть Африка?

– Почему нет…

– Алжир? Оран?

– Любое место. Кафку считают «загадочным» автором по одной простой причине: все его книги остались незавершенными. Романист, который не может закончить ни один роман, расписывается в творческой несостоятельности. Кафка хотел, чтобы после смерти его книги и рукописи сожгли, потому что знал им цену. Брод не выполнил волю друга, он предал его и счел своей миссией переписать, переделать наследие Франца. Почему, как вы думаете? Кафка не умел сочинить интригу, найти концовку и каждый раз, зайдя в тупик в лабиринте сюжета, откладывал рукопись на этажерку и переходил к другому тексту.

Морис напомнил Йозефу, что он должен вразумить Кристину, убедить ее отказаться от мысли сделать карьеру в Париже. За ужином Йозеф приступил к делу, решив зайти издалека, и поинтересовался планами девушки. Сидевший напротив Мате ответил, что их спектакль «Время презрения» получил отличную прессу и он только что подписал контракт на гастроли по Алжиру, потом они, возможно, повезут его в Тунис. Кроме того, он принял предложение «Радио Алжира» сделать радиоверсию спектакля. У Мате вообще было множество идей, но больше всего он хотел инсценировать «Братьев Карамазовых».

– Тридцать девятый может стать для нас удачным годом. Несмотря ни на что… – заключил он.

– Полагаете, будет война? – спросил Йозеф.

– Она уже началась, но мы этого не поняли.

Жизнь Йозефа омрачала тревога за отца. Каждую ночь он видел один и тот же сон и просыпался в поту и тревоге. От Эдуарда давно не было известий, и Йозеф не знал, доходят ли до адресата его собственные письма.

Он испытывал настоятельную потребность хоть изредка слышать голос отца. У него в квартире телефона не было, и он звонил в Прагу с Главпочтамта. Ждать приходилось часами, а поговорить с отцом удалось всего два раза – недолго, минут по пятнадцать. Йозеф и Эдуард словно бы оказались по разные стороны тюремных ворот, и обоим приходилось ждать, когда они хоть на мгновение приоткроются. Разговор по телефону дарил отцу и сыну невероятное счастье, снимая тяжесть с души, обоим казалось, что вечером они встретятся.

– Мадам Маршова кланяется тебе и спрашивает, въедешь ты когда-нибудь в квартиру в нашем доме, или она может ее сдать?

– Я пока не собираюсь возвращаться в Прагу, папа, у меня здесь интересная работа.

Йозеф расспрашивал отца о жизни, и Эдуард всегда его успокаивал: никаких проблем нет, немцев интересуют только заводы и фабрики, полковник, очаровательный человек, порекомендовал ему почитать Ницше и даже дал свою настольную книгу «Человеческое, слишком человеческое»[62]. Они часто подолгу беседуют. Эдуард, как и все врачи, плохо разбирался в философии и никак не мог постичь, что это за тревожное, волнующее понятие – «химия чувств». Герхард (так звали полковника) объяснил, что он должен сублимировать свой инстинкт и покончить с метафизикой. Когда отец свернул разговор под тем предлогом, что ему нужно вернуться к чтению, Йозеф понял, что этот самый Герхард сидит напротив Эдуарда.

Чаще всего ожидание затягивалось до бесконечности. Сначала Йозеф брал с собой «Краткий курс энтомологии» и читал, сидя на лавке, или беседовал с товарищами по несчастью о непознаваемой тайне телефонной связи.

Других тем для разговора у посетителей почтамта не было.

Скорее всего, время ожидания никак не зависело от политических или военных обстоятельств, но полной уверенности в этом не было. Не один раз в моменты дипломатических кризисов и других угроз людей спокойно соединяли с Антверпеном, Севильей, Флоренцией или Гамбургом, а в минуты затишья связь отрубалась, и никто не знал почему.

Все «телефонные страдальцы» вскоре перезнакомились, но называли друг друга не по именам или фамилиям, а говорили просто «Франция» или «Бельгия». Когда Йозеф входил в зал, какой-нибудь итальянец или испанец (их на почтамте было больше всего) информировал его о положении дел: Голландия недоступна, как и Польша, немца маринуют с самого утра, а вот венгру повезло – Будапешт дали почти сразу. Кое-кто полагал, что дело не обходится без секретных служб (голословное утверждение!) и цензуры (одному Богу известно, какой именно), что виноваты погода на континенте (у них снег, а мы еще купаемся), алжирские телефонные сети (времен Первой мировой), армия, реквизирующая линии, бардак, устроенный Народным фронтом, троцкисты или английское правительство.

Они смотрели на огромные, висящие в глубине зала часы, и кто-нибудь то и дело спрашивал с тоской в голосе:

– Вам не кажется, что они спешат?

Невыносимой была не только тишина, но и ощущение полной беспомощности, и липкий страх, разъедающий душу за тысячи километров от дома. Главпочтамт закрывался в семь, и ожидание чаще всего оказывалось тщетным. Они выходили, прощались до встречи на следующий день, желали друг другу терпения и расходились в разные стороны.

Йозеф, отрывавший драгоценное время от работы, приходил на переговорный пункт раз в неделю, да и то если удавалось незаметно улизнуть после обеда. Он говорил себе: «Отчаянию нет места, отчаяться – значит оставить свой пост, стать предателем».

Благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад. Люди не меняются.

Йозеф вернулся к привычному – парижскому образу жизни, и «помогла» ему в этом Нелли. Она смеялась по любому поводу – и Йозефу это нравилось, – говорила, что испила свою чашу несчастий до дна, и отказывалась о них вспоминать, клялась, что выбросила все из головы навсегда.

В число достоинств Нелли входил и дар убеждения. Она обожала доказывать окружающим собственную правоту, терпеть не могла, когда ей возражали, никогда не отступалась, спорила до хрипоты и так изматывала собеседника, что тот, истощив все аргументы, капитулировал. При этом Нелли не доверяла тем, кто слишком быстро сдавался.

– Ты поддаешься, так не пойдет!

Нелли была уверена, что любовные невзгоды подобны новым кожаным туфлям: сначала жмут, модель не та, кажется, еще чуть-чуть – и сдохну (хотя никто пока не умер от боли в ногах!). В любви все точно так же: раньше или позже, вдоволь настрадавшись, задвигаешь горькие воспоминания в угол и забываешь о них.

Всесторонне изучив проблему, Нелли пришла к выводу, что отчаяние неотделимо от одиночества, следовательно, следует избегать унылых людей и никогда не оставаться одной, для чего и нужны друзья – «лекарство от хандры».

Нелли часто замечала у Йозефа отсутствующий взгляд, спрашивала: «О чем ты думаешь?» – он рассеянно отвечал: «Ни о чем…» – и тогда она произносила шутливым тоном:

– Ау, дорогой, вернись ко мне из своей Праги.

Если и это не действовало, она не отставала:

– Ты должен общаться со своей бедой, задавать ей вопросы, заставить отвязаться. Говори с ней. Торгуйся. Пугай: если она решит, что ты хочешь с ней расстаться, пойдет на сделку.

Услышав эти речи впервые, Йозеф подумал, что нарвался на милую, слегка чокнутую фантазерку. Он таких уже встречал и предпочитал отделываться улыбкой, шуткой, пустой фразочкой типа: «Ну да, ну да, моя сладкая толстушка…»

А потом как-то раз, поздно ночью, когда Нелли похрапывала, положив голову ему на плечо, Йозеф заговорил с отцом, глядевшим на него из темноты и тоже мучившимся бессонницей. Они поболтали о банальных вещах, обсудили погоду и снабжение продовольствием, Эдуард проявил живейший интерес к работе сына, признался, что гордится им, и посоветовал не слишком «высовываться». Они договорились, что будут встречаться вот так, время от времени, и решили массу проблем.

Конечно, не все.

Йозеф не знал, видел он отца наяву или во сне, было их волшебное общение телепатическим контактом или игрой подсознания, но помнил все в мельчайших деталях, и это приводило его в смятение. Однажды отец рассказал, что полковник, обожавший Иоганна Себастьяна Баха, подарил ему запись «Гольдберг-вариаций»[63] в исполнении Ванды Ландовской, признался, что никогда не слышал ничего прекрасней, и они слушали их вместе, потрясенные, со слезами на глазах.

Нелли придумала теорию сродни архимедовой, применимую к горю и печали и всегда поднимавшую настроение и ей самой, и окружающим. Она задавала вопросы, на которые можно было отвечать только утвердительно.

– Твой отец тебя действительно любит? Он в первую очередь думает о твоем счастье? Он послал тебя в Париж, чтобы ты стал великим врачом? Он убеждал тебя поехать в Алжир? Тебе никогда не приходило в голову, что он отослал тебя ради твоего же блага? Он мечтает о том, чтобы ты был счастлив? Да, да и да, так в чем проблема?

По теории Нелли, чем глубже отчаяние человека, тем больше вопросов нужно задавать, и, если подходить к делу с умом, оно в конце концов отступит. Больше всего в этом торге со страданием Йозефа удивлял импровизаторский талант Нелли: у нее не было ни какой-то специальной методики, ни точного расчета.

Подруга Йозефа была убеждена: будущего нет, его придумали церковники, чтобы сломить волю человека, держать его на коротком поводке. Не зная, сколько времени кому из нас осталось, мы делаем что хотим и когда хотим и ничего не откладываем на потом. Задумаешься, засомневаешься – и все пропало. Нелли изгнала будущее время из употребления и никого не обременяла разговорами о гипотетических бедах.

Она никогда не говорила о своем прошлом и вела себя так, будто только что появилась на свет или страдает амнезией. Никто понятия не имел, где она родилась и росла, у нее не было воспоминаний. Она существовала здесь и сейчас, проживала каждый день с утра до вечера и спрашивала лишь о том, где они будут сегодня ужинать.

– Я мучаю тебя разговорами об отце, но ничего не знаю о твоей семье, – сказал ей однажды Йозеф.

– Мы вместе, и для нас не существует никого, кроме нас.

Нелли скрывала свое прошлое, бежала от будущего, а все остальные темы обсуждала с азартом, была всегда жизнерадостна и склонна к авантюрным эскападам и эпатажу. Впервые они с Йозефом схлестнулись из-за Атлантиды. Нелли свято верила в ее существование, убежденный картезианец Йозеф рискнул высказать сомнение.

– Спорим? – с вызовом бросила она.

– Что ставишь?

– Ночь любви.

Нелли обожала держать пари – и проигрывать, Йозеф тоже, но, когда она заявила, что не верит в случай, что все предрешено судьбой, а значит, нечего трепать себе нервы по пустякам, он не стал ее разубеждать. Нелли считала совершенно естественным, что две лучшие подруги влюбились в двух закадычных друзей – Йозефа и Мориса.

Это было предопределено.

– Совпадений не существует.

Нелли и Кристина жили вместе в прекрасной квартире с видом на Адмиралтейство (на двоих выходило недорого), в десяти минутах от Йозефа и Мориса.

С самого начала их знакомства Нелли часто оставалась ночевать у Йозефа. После Вивиан он ни с кем вместе не жил, а Нелли о ее привычках расспрашивать не стал. Их страсть была свободной, жгучей и неконтролируемой, но свиданий они никогда не назначали, чтобы не связывать себя.

– Увидимся…

Йозеф заходил за Нелли в театр, они часто ужинали вдвоем в ресторане на берегу моря и возвращались домой пешком, держась за руки, а если у него было слишком много работы, она прибегала к нему домой ближе к полуночи, четыре раза стучала в дверь (после первого пауза была чуть длиннее) и никогда не зажигала свет на площадке. Они находили друг друга в темноте на ощупь, притягивались, как два магнита, дрожа от нетерпения, и занимались любовью. Потом Йозеф долго лежал без сна, зажигал ночник и любовался обнаженным телом Нелли, растянувшейся на сбившихся горячих простынях.

По утрам он собирался и уходил очень тихо, чтобы не разбудить ее, она вставала около полудня, съедала приготовленный им завтрак и убегала, захлопнув дверь. Ключа от квартиры Йозефа у Нелли не было, она не собиралась к нему переселяться, чтобы не пришлось вносить поправки в «теорию о завтрашнем дне», а может, просто не хотела терять независимость.

Иногда Йозеф так увлекался своим микроскопом и пробирками, что забывал отпереть дверь, и Нелли не могла войти, но никогда не обижалась.

Бывали ночи, когда Йозеф гасил свет и ждал стука в дверь, но Нелли не появлялась, и он ни о чем не спрашивал, утешая себя мыслью о том, что «завтра тоже будет ночь».

По воскресеньям и понедельникам в театре не было спектаклей, и девушки приглашали Мориса и Йозефа на ужин. Они приносили две бутылки вина – розовую маскару либо красное тлемсенское (Кристина не любила смешивать, чтобы не болела голова).

Они не слишком утруждали себя готовкой. Кристина никогда не занималась хозяйством и очень этим гордилась. Она обожала дразнить Мориса и часто с вызовом заявляла, что мужчины годны лишь на то, чтобы открывать шампанское и консервные банки, клеить обои и таскать чемоданы. Кое в чем без них не обойтись – с природой не поспоришь, – но это не значит, что она должна возиться с кастрюлями, тряпками и веником.

Нелли, к счастью, были чужды идеалы феминизма, она с удовольствием готовила коку[64] с перцами, салат из тунца в оливковом масле с помидорами, варила яйца, раскладывала на блюде огурчики и лиловые артишоки, натирала горы моркови и сбрызгивала ее лимонным соком. Морковь – идеальное средство для улучшения цвета лица! Иногда, под настроение, она даже томила морковь с тмином, получалось восхитительно вкусно.

Дважды Нелли угощала друзей омлетом со своей любимой острой субресадой[65], и оба раза Морис ужасно мучился желудком, так что «мамаша Ландрю»[66] больше это блюдо не подавала.

Нелли не терпела насмешек над своими кулинарными талантами. Она считала, что изумительно готовит ризотто с морепродуктами, и Мате подтверждал, что никогда не ел ничего вкуснее. Когда Йозеф уговорил Нелли приготовить этот «деликатес», Кристина воспротивилась, заявив, что в ее доме женщина никогда не будет обслуживать мужчину, и им пришлось довольствоваться арахисом и оливками. После этого случая Морис и Йозеф всегда приносили с собой жареного цыпленка, купленного в лавочке на площади Нельсона. Девушки предпочитали ужинать в ресторане – деньги те же, а возни никакой, но часто ленились выходить из дому.

Однажды вечером, поедая тертую морковку, Кристина произнесла тост за здоровье Нелли:

– Между прочим, с днем рождения!

Морис и Йозеф удивились, что их не предупредили: они могли бы заказать торт пралине в кондитерской на авеню де ла Марн и купить подарок, как принято у нормальных людей.

Оказалось, что Нелли терпеть не может официальных дат, считает, что каждый день должен быть праздником, и больше всего ненавидит собственный день рождения.

Морис и Йозеф дружно на нее насели, и она соизволила признаться, что ей исполнилось двадцать четыре, а во рту не хватает одного зуба.

– А тебе, кстати, сколько? – поинтересовалась она у Йозефа.

Он заметил, как насупился Морис, и дал уклончивый ответ:

– Чуть больше, чем тебе. А это важно?

– Лично для меня – нет.

– Я с тобой согласен, – вступил в разговор Морис. – Дни рождения наводят на меня тоску.

– Зануды! – воскликнула Кристина. – Задувать свечи – чудесный обычай!

– Извини, что говорю это, но современной женщине – к коим ты себя причисляешь, – не пристало любить старомодные обычаи.

Кристина встала, взяла свою курточку, сумку и вышла, хлопнув дверью. Морис растерялся, подумал – ладно, одумается и вернется, спросил: «Что я такого сказал? Чем ее обидел?» – вскочил и кинулся следом, крича: «Подожди меня, Кики!»

Больше всего на свете Нелли любила сплетничать о людях, которых Йозеф либо не знал вовсе, либо встречал пару раз. Она с невероятной легкостью и апломбом «соединяла» людей и «под большим секретом» описывала их ссоры, разрывы, мимолетные увлечения и мелкие страстишки. По ее словам, одна половина города спала с другой, все заводили романы со всеми, рвали отношения, мирились и снова расходились. Она описывала потрясающую круговерть приключений, исчезновений, воссоединений среди «черноногих»[67], рядом с которыми Монтекки и Капулетти выглядели жалкими хвастунишками, а маркиз де Сад – мальчиком из хора. Нелли выдавала чужие тайны вековой давности, рассказывала пикантные истории о девственницах, обустроенных в последнюю минуту бракосочетаниях, о рóдах, принятых в глухой провинции, и загадочных африканских обрядах, намекала, что ей известно и кое-что похуже, о чем она поклялась молчать.

Нелли была неистощимым источником пикантных новостей.

Она обменивалась информацией с несколькими близкими подругами, составлявшими грозную по действенности силу. Нелли каждый день вводила Йозефа в курс алжирской жизни, традиционно начиная фразой: «Так на чем я остановилась?»

Благодаря этим наставлениям в режиме нон-стоп Йозеф заочно перезнакомился с кучей людей, и, когда Нелли представляла их ему у Падовани, они принимали его улыбку за природную милоту. Им и в голову не могло прийти, что этот симпатичный чужак знает о них больше родной матери. Монологи Нелли слегка утомляли Йозефа, но сам он мог говорить только о своих исследованиях, а на нее наука навевала скуку. Он много раз порывался остановить излияния Нелли, сказать, что все эти мерзости его не интересуют, но не решался – уж слишком азартно сверкали ее зеленые глаза.

О себе Нелли говорила мало. Если Йозеф задавал вопросы о работе, она никогда не рассуждала о театре, Чехове, Брехте или каком-нибудь другом драматурге, но только и исключительно о Мате – точности его художнического восприятия, его человечности, энтузиазме, высокой культуре, энергии, простоте, чувстве юмора и пылкости. Однажды Йозеф спросил, не было ли у них с Мате романа, и Нелли ответила, скорчив забавную рожицу:

– Нет, нет и еще раз нет! Мате потрясающий человек! Абсолютно честный. Он очень тебя любит.

– А с Кристиной у него какие отношения?

– Мужчины задают слишком много вопросов.

Нелли сообщила Йозефу, что Морис все-таки догнал Кристину на улице, она слегка покочевряжилась, он раз сто извинился и вымолил прощение. Ни Йозеф, ни Нелли не помнили, какое прегрешение совершил Морис, но это их мало волновало.

– Ты друг Мориса, вот и объясни ему, в чем он был не прав, Кристина этого делать не станет.

Дважды в месяц шеф Мориса отправлял его по делам в Оран или Константину, поездки были не слишком увлекательными, но полезными.

В его отсутствие они проводили вечера втроем, и Йозеф становился центром внимания. Обычно никто (совсем никто!) не расспрашивал его о работе, а если он вдруг сам о чем-нибудь упоминал, они в ответ кивали, восхищенно бросали: «Ну надо же!» – поздравляли его с успехом, подбадривали.

Поначалу Йозефа задевало такое отношение Нелли, но Кристина вела себя иначе: она задавала вопросы, требовала объяснений и уточнений насчет всех тех ужасных болезней, с которыми боролся доктор Каплан. Она хотела, чтобы он описывал симптомы и течение болезни, и не изображала кисейную барышню, услышав «неаппетитные» детали.

А Нелли только возмущалась:

– Прекратите обсуждать эти ужасы! Хотя бы за столом…

Кристина была не их тех, кто подчиняется чужим желаниям. Никто (и уж тем более Нелли) не мог сбить ее с мысли, и она продолжала расспросы с въедливой дотошностью летописца:

– Так как же вам удалось выявить роль собачьего клеща в передаче кожного лейшманиоза?

* * *

Встреча Нового, 1939 года вышла особенной. Нелли будущее страшило, Йозеф возлагал на него особые надежды.

Он твердо решил, что 39-й станет годом великих свершений, лучшим в его жизни. Никто не помнил, откуда взялась эта идея, она просто распространилась в воздухе, как дурманящий аромат конца мира. Все почувствовали, что песочные часы перевернулись и скоро произойдет взрыв, всем хотелось веселиться – вместе, здесь и сейчас, чтобы потом говорить: «Мы хотя бы были счастливы!»

Само собой разумелось, что ужинать они будут у Падовани. Места в ресторане могли достаться только постоянным клиентам, но и их оказалось слишком много – куда же без родственников и друзей друзей! – и Падовани отказывал каждому четвертому. Его жена сорвала голос, объясняя, что в зале двести шестьдесят мест и, даже если сдвинуть столы, сесть смогут всего триста десять человек.

Народу все равно пришло больше, и Падовани пришлось пожертвовать танцполом: на улице было слишком холодно, чтобы накрывать на террасе. Столы стояли так тесно, что официанткам приходилось проявлять чудеса ловкости, тарелки с едой передавали по рукам, а заказы повисали в воздухе. Из бара исчезло множество бутылок – иначе половина гостей так и не выпила бы за Новый год. Супруги Падовани поскандалили: она кричала, что это его вина, он орал еще громче, пытаясь объяснить, что обстоятельства бывают сильнее человека.

Оркестр тихонько наигрывал мелодии – их все равно никто не слышал.

Мате и его новая подружка, Кристина и все актеры труппы занимали свой обычный стол у окна, Йозеф сидел напротив режиссера и, надсаживая горло, пытался отвечать на вопросы о Кафке. Мате знал, что Йозеф не относится к поклонникам автора «Процесса», но захотел вернуться к спору об интерпретации романа. Мате считал «Процесс» ярким манифестом абсурдизма, Йозеф не соглашался: что интересного в иррациональном сюжете?

– Когда Йозефа К. арестовывают, он остается свободным человеком. На допросе его не обвиняют, он не защищается, а критикует систему. Процесс идет в квартире некоего судебного служителя, где его жена предается любви со студентом. Все это лишено смысла, подобные повороты сюжета лишают текст силы повседневности. Иррациональной и непознаваемой должна быть именно реальность.

– Но ведь в фашистских странах все так и происходит, – возразил Мате.

– Нельзя считать тексты Кафки метафорическими. Он пребывает в небытии, в оторванном от действительности мире, а фашисты отрицают права человека.

– Хватит, надоело! Может, хоть в новогоднюю ночь поговорим о чем-нибудь повеселее? – капризно протянула Нелли.

Йозеф не без труда отодвинул стул, влез на стол, схватил Нелли за руку и втащил ее следом. Он лавировал между тарелками, не обращая внимания на возмущенные возгласы, опрокинул несколько бокалов, извинился и попросил одного из актеров открыть окно. В зал ворвался порыв ледяного ветра. Йозеф вскочил на подоконник, помог влезть Нелли, и они спрыгнули на пустую террасу, смешно размахивая руками. Наступила тишина, оркестр, как по команде невидимого дирижера, заиграл громче, изумленные посетители прилипли к окнам, а Йозеф закружил Нелли в танце под мелодию «Когда прогуливаешься у края воды»[68]. Атласно-черная морская гладь сливалась с темным бархатом неба, скрывшего от людей звезды и луну. Нелли не попадала в ритм, сбивалась с шага, и Йозеф шепнул:

– Закрой глаза.

Она послушалась, позволила ему вести, они кружились, кружились, и это было почти счастье. Дюжина пар, накинув пальто, присоединилась к ним на импровизированной танцплощадке, Морис тянул за руку упирающуюся Кристину, она не хотела идти, он настаивал:

– Ну же, давай, это важно.

Они стояли лицом к лицу в кругу танцующих, а потом Морис вдруг упал на колени, раскинул руки и произнес торжественным тоном:

– Дорогая Кристина, я имею честь просить твоей руки.

Она не сразу поняла смысл сказанного, потом губы у нее задрожали, Морис нервным жестом вытащил из кармана красную коробочку, открыл ее и протянул Кристине:

– Это тебе, любимая. Бриллиант в честь помолвки.

– Ты рехнулся!

Она отшвырнула коробочку тыльной стороной ладони, кольцо вылетело, сделало мертвую петлю и приземлилось среди леса ног оторопевших зрителей. Кристина вернулась в зал. Морис хотел было догнать ее, но передумал, сгруппировался, как регбист-полузащитник, и кинулся на поиски отвергнутого сокровища. На его счастье, среди присутствующих нашлась честная алжирская девица, она подняла кольцо, протянула его на ладони Морису, а когда тот хотел забрать его, сжала кулачок и шепнула проникновенным тоном:

– Я выйду за вас хоть сейчас…

«Еще одна умалишотка!» – подумал Морис, отогнул девичьи пальчики, взял кольцо и стал проталкиваться в ресторан, крича: «Кристина! Кристина!»

Она исчезла в толпе, Морис зашатался, как нокаутированный боксер, и вдруг заплакал, не стыдясь слез. Он вернулся за стол и начал пить, бокал за бокалом, не переставая всхлипывать. Мате дал ему закурить, обнял за плечи и принялся утешать:

– Кристина потрясающая девка. Не обижайся на нее.

К счастью, Морис сделал свое неожиданное предложение до боя часов. Суеверный Алжир считал несчастливым год 1938-й, у 1939-го были все шансы оказаться другим. Начался оглушительный обратный отсчет, слово «ноль» было встречено восторженными криками «ура!».

На взгляд Йозефа, в этих возгласах было нечто истерическое (вполне, впрочем, привычное для этой жаркой страны).

За столом Мате царило совсем другое настроение, никто не обнимался и не целовался.

– Год будет поганый, – сказал, как припечатал, Мате. – Лучше бы она приняла предложение.

Мужчины сочли поступок Мориса идиотским. Разве можно так рисковать?! Нужно было делать предложение наедине. Мы хитрее этого парижанина (ничего не покупаем без согласия родителей). А вот в глазах женской половины общества акции Мориса резко взлетели. Оказывается, за внешностью предприимчивого дельца скрывался романтик. В наши дни романтиков почти не осталось. Тридцать свидетелей этой сцены и еще несколько тысяч, которым ее пересказали, не один день задавались вопросом: «Кристина отказала Морису потому, что не любит его, или потому, что любит другого?» большинство склонялось к последней гипотезе. Кристина не так глупа, чтобы ломаться «из принципа», значит есть другой мужчина.

Иного не дано.

По общему мнению, этим «другим» мог быть только Мате. Нелли и другие актрисы закатывали глаза и клялись всеми святыми, что это коллективное заблуждение, но никто им не верил.

В ханжеском Алжире брак был понятием экстатическим, и немногие отважные кумушки, осмелившиеся задать вопрос самой Кристине, пришли в ужас от ее ответа. Оказалось, она ненавидит торжественные обеты, а слова «в горе и в радости» вообще действуют на нее как красная тряпка на быка.

– Вас разлучит не смерть, – пообещала она самой настойчивой из надоед. – Он сбежит от твоей глупости. Я никогда не выйду замуж! Пора положить конец порабощению женщин!

– А если забеременеешь? – не отставала собеседница.

– У меня никогда не будет детей! Нас брюхатят, чтобы лишить остатков самостоятельности. Я не какая-то там горничная – хочет малыша, пусть сам его и «высиживает»!

Даже если бы Кристина плюнула на распятие, она и тогда нажила бы меньше врагов. Никто не ведет бесед с разъяренным быком. Матадор уворачивается или убивает его. Все осуждали Кристину и жалели беднягу Мориса – он вытащил несчастливую карту.

Неразрешимые жизненные проблемы можно разложить по двум сундукам. Некоторые задвигаешь в темный угол, забываешь о них, и они перестают беспокоить (как зажившие нарывы), другие застревают в вас, как рыболовные крючки, и вы, сами того не замечая, истекаете кровью и привыкаете жить со страданием.

Утром первого января – было дождливое воскресенье – Йозеф позвонил в дверь квартиры Мориса, тот не отозвался, Йозеф позвонил еще раз – они должны были ужинать с Нелли и Кристиной. Дверь распахнулась: на пороге стоял Морис в полосатой пижаме. Выглядел он как человек, не спавший всю ночь. Йозеф с трудом уговорил приятеля одеться. Морис заявлял, что не голоден, что хочет остаться один, что ненавидит 1 января. Они опоздали, потому что искали розовые гладиолусы, – женщины обожают нелепые цветы!

Нелли и Кристина пришли в восторг, заохали, достаточно большой вазы у них не нашлось, и букет оставили в раковине. В духовке жарилась курица. День обещал быть счастливым. Девушки подали аперитив с оливками, миндалем и канапе с сыром. Они пожелали друг другу здоровья, чокнулись и выпили – все, кроме Мориса. Он встал и поднял бокал, давая понять, что хочет произнести тост.

– Кристина, любимая, прости за вчерашний вечер. Бог с ней, с женитьбой, формальностями и прочей ерундой. Мы обойдемся без них. Если хочешь жить вместе, нужно уважать друг друга, так?

Морис выпил залпом. За столом было так тихо, что остальные услышали, как он причмокнул, облизнув сладкие губы.

– К чему ты ведешь? – спросила Кристина.

– Я подумал, что ты могла бы переехать ко мне. Места хватит.

– Останемся независимыми. Мы можем быть вместе, живя отдельно друг от друга, и видеться, когда захотим. Я против каждодневной рутины, не хочу спрашивать: «Ну, как прошел день?» – и слышать в ответ: «Как обычно». Тебе не кажется, что так будет лучше для нас обоих?

Морис сел и больше не промолвил ни слова, даже не похвалил курицу. А девушки в кои веки постарались…

– Потрясающе вкусно! – решил подольститься Йозеф. – Правда, Морис?

– Угу…

Ни Морис, ни Кристина больше никогда не вспоминали о неудавшемся предложении. Жизнь продолжалась, но в сердце Мориса осталась заноза.

Сержан терпеть не мог, когда его телефонным звонком вызывали к генерал-губернатору. Ничего хорошего это не сулило. В одном из городов на равнине Митиджа люди мерли как мухи, дети слепли от укусов насекомых, странная, пришедшая с гор эпидемия губила скот, виноградники загнивали по непонятным причинам, неизвестный науке червь внедрялся под кожу, и еще сотни других ужасных бедствий поражали этот край. Генерал-губернатору оставалось одно – звать на помощь Сержана. Он не мог выделить дополнительных ассигнований, выбить новые ставки – о да, я обращусь к Парижу, но в сложившейся ситуации, сами понимаете… Сержан раздраженно шипел: он уже в прошлый раз клялся, что делает это в последний раз, что его врачи перегружены работой и не могут прерывать свои исследования.

– Мне очень жаль, господин губернатор, но я вынужден отказаться.

– Подумайте о Франции, Сержан, о нашей цивилизаторской миссии. Снабжение армии продовольствием под угрозой. Вы мобилизованы!

– В последний раз.

Когда мадам Арман распахивала двери лабораторий и произносила сакраментальное: «Совещание через четверть часа!» – самые предусмотрительные являлись с кипой отчетов о проделанной работе и ходе опытов, надеясь защититься этим «зонтиком» от ливня. Старожилы заявляли, что жены потребуют развода, если они будут работать еще больше за ту же зарплату (в этом году ее еще не повышали), что им не хватает денег даже на то, чтобы отоваривать продуктовые карточки. Врачи заключили молчаливый договор и были твердо намерены не идти ни на какие уступки: все понимали, что поставлено на карту, но не хотели оказаться на грани нервного срыва.

Йозеф, не имевший опыта обороны, твердил одно:

– У меня гора работы. Вы сами сказали, что это очень срочно.

– Нужно быть организованней. У нас в институте, молодой человек, в сутках двадцать четыре часа, а в неделе – семь дней.

Задание властей следовало выполнить без промедления. Скотовод из деревни Сент-Арно, в окрестностях Сетифа, что в трехстах километрах к востоку от Алжира, сообщил, что его коровы поражены пироплазмозом. Болезнь передается клещом, обычные лекарства не помогают. Фермер Фажес числился военным поставщиком, так что деваться было некуда.

– Если поторопитесь, успеете на ночной поезд, завтра утром соберете клещей, возьмете пункции у коров и вечером вернетесь. Вам повезло – летом там невыносимо жарко.

В течение шести месяцев, один-два раза в неделю, Йозеф ездил в Сетиф, спал вполглаза в шумном вагоне и ни разу не посетил ни супрефектуру, ни римские развалины.

В первый раз его встречала делегация из тридцати человек во главе с супрефектом и командующим гарнизоном. Пришли кюре, мэр, именитые граждане и фермеры, чей скот погибал от загадочной болезни. Ветеринар обращался к Йозефу как к реинкарнации Пастера, перед ним расшаркивались, поднесли в дар коробку свежих фиников. Фажеса, крупнейшего фермера в окру́ге, не волновало, что он может лишиться рынка армейских поставок и даже разориться, он был смертельно напуган жестоким падежом скота.

Йозеф отправился вместе с ним в стойло, осторожно вычесал шкуры животных, собрал пинцетом клещей, опустил их в пузырьки с бумажной стружкой, заткнул ватой, чтобы насекомые не задохнулись во время транспортировки, потом взял пробы крови у всех коров и быков, отказался от ужина и ночлега, вернулся ночным поездом в Алжир, начал делать анализы и поразился, выяснив, что многие животные заражены пятью разными видами клещей, а некоторые и вовсе сотнями.

Сержан только что не рыдал, разглядывая подготовленные Йозефом стекла под микроскопом.

– Это ужасно, – шептал он, – просто ужасно! Слава богу, заражено всего десять процентов поголовья. Для начала нужно изолировать здоровых особей. Обычно пик заражения приходится на апрель, весь год активны только два вида клещей, притом не самые опасные.

Посевы культур показали, что увеличенная доза концентрированного хинина эффективна против акариаз[69], и Йозефу удалось найти точную дозировку. Эпидемия сократила поголовье на треть. Было решено провести превентивную вакцинацию, несмотря на довольно высокую стоимость процедуры. За прививки отвечал Йозеф. Он составил календарь противоклещевой обработки и трудился без сна и отдыха, подтверждая правоту старинной поговорки, гласящей, что исследователю нужней всего чугунная задница.

Сержан, живший с семьей на последнем этаже институтского здания, предоставил в распоряжение Йозефа свою ванную, жена профессора варила ему крепкий кофе и кормила домашним печеньем. Обнаружив Йозефа спящим в лаборатории, мадам Сержан начинала стыдить мужа: каждый руководитель – даже самый выдающийся – должен заботиться о своих служащих, кроме того, закон о сорокачасовой рабочей неделе распространяется и на молодых врачей института (эта часть отповеди сильнее всего раздражала директора). Мадам Сержан отсылала Йозефа домой отдыхать, напоминая, что Господь запрещает работать по воскресеньям. Она настоятельно советовала ему не тратить выходной на работу: «Вот доживете до возраста моего мужа, тогда и станете торчать в лаборатории семь дней в неделю!»

Йозеф преуспел, но больше всего его радовал не научный успех, а то, что его наконец-то приняли в команду. Коллеги спрашивали, как идут дела, интересовались его мнением о своих исследованиях, приглашали на воскресный обед. Пообщавшись с девушками из «хороших» алжирских семей (они оказались такими же скучными, как пражские девицы), Йозеф стал отказываться от приглашений под предлогом невероятной загруженности.

* * *

Возможно, белое солнце этой волшебной страны размягчало мозги ее обитателей или по-весеннему теплая зима расслабляла их волю, но алжирцы свято верили, что войны не будет. Они исходили из простого арифметического подсчета. Последняя война унесла жизни девяти миллионов человек, восемь миллионов стали калеками, Германия потеряла убитыми четыре миллиона и не могла об этом забыть. Ну не сошли же они, в самом деле, с ума, чтобы снова полезть на рожон? Устрашение? Да. Блеф? Почему бы и нет? Каждый двигает собственные фигуры, пытается добиться преимуществ, сильные подставляют слабых… такова жизнь, в последний момент все остановятся.

Йозефа успокаивали, советовали читать не паникерскую парижскую прессу (тиражи! тиражи!), а алжирские газеты, внушающие народу веру в то, что правительство не допустит катастрофы. Коллеги Йозефа считали, что после победы Франко порядок будет восстановлен. Опросы показывали, что большинство населения одобряет мюнхенские договоренности. Агрессивность Гитлера пугала людей, армия нуждалась в реформировании, но старики, помнившие четырехлетний ужас Первой войны, осуждали гонку вооружений.

Кристина была самой убежденной из всех пацифистов, которых Йозеф встречал в жизни. Нелли под большим секретом рассказала ему, что Кристина росла как «ребенок Нации»[70]. Нелли узнала об этом не от подруги, а от Мате, чей отец тоже погиб в 1914-м в битве на Марне[71]. Кристина уже семь или восемь лет была активисткой феминистского движения. «Женщин, француженок и арабок, притесняют и угнетают, к ним относятся как к телкам на заклание. Мы дерем глотки, отстаивая свои права, но это глас вопиющего в пустыне. Скорее кошка признает права мыши, чем мужчины начнут относиться к женщинам как к равным!»

Феминисток в Алжире было раз-два и обчелся, и они больше времени проводили в спорах друг с другом, чем в борьбе за права женщин. Сражение и жречество. Кристина не отчаивалась, подписывала манифесты, организовывала встречи, собирала ассамблеи и комитеты, терроризировала местную прессу, требуя публиковать сообщения о дебатах на тему предоставления женщинам равных прав с мужчинами, в том числе права избирать и быть избранными, запрещения браков по принуждению, борьбы с домашним насилием, свободной продажи контрацептивов и легализации абортов. Главным врагом Кристины была цензура: две центральные газеты «Ла Депеш Альжерьен» и «Л’Эко д’Альже» ничего не публиковали, заявляя, что подобная информация не интересует читателей. «Ла Депеш Альжерьен», газета правого толка, игнорировала Кристину и всех феминисток, вместе взятых, «Л’Эко д’Альже», радикал-социалистская, консервативная и колониалистская, открыто ее ненавидела, и только левацкая «Л’Альже Репюбликен» печатала коммюнике феминистских организаций, но тираж у нее был небольшой, и убеждать подписчиков не требовалось.

В 1933-м Кристине было всего двадцать три года. Она участвовала в создании Алжирского инициативного комитета в поддержку движения «Амстердам – Плейель»[72]. Это движение разоблачало империалистические военные угрозы, выступало за всеобщее разоружение, миллионы женщин и мужчин требовали мира от правительств своих стран. В Алжире сторонников движения насчитывалось не больше тысячи. Все они получили членские билеты и каждый год наклеивали в них марки с изображением Анри Барбюса, Ромена Роллана или Максима Горького. После прихода к власти правительства Народного фронта движение распалось – его погубили внутренние распри. Кристина не отчаялась, стала членом Всемирного объединения за мир, разочаровалась и присоединилась к Международной женской лиге за мир и свободу, чей манифест совершенно ее потряс.

Впервые в истории женщины выступали против войны, руководствуясь не политическими убеждениями, но именно как женщины: «Мы обращаемся к женщинам, которые всегда будут защищать жизнь. Мы, матери, жены и сестры, заявляем, что не смиримся, как это случилось в 1914-м, с убийством наших сыновей, мужей и братьев».

В группе Кристины было всего семь участниц. Каждая выбирала городскую площадь или оживленный перекресток, раскладывала столик и призывала прохожих подписывать петиции в поддержку борьбы за мир. Они объясняли, спорили, убеждали, и им удавалось получать подписи у одиноких женщин и устное одобрение замужних, не желавших ничего подписывать без одобрения мужей. К ним примкнули многие мусульманки, в основном молодые, ходившие без чадры. С супружескими парами то и дело случались инциденты, мужчины нередко оскорбляли активисток, опрокидывали столики, рвали петиции. Феминистки пытались вступать в переговоры, но из этого ничего не выходило. Жены грубиянов начинали вопить, вмешивались прохожие, подоспевшие полицейские конфисковывали бесценные подписные листы. Пацифисты проигрывали.

Вскоре полиция изменила тактику – феминисткам стали выписывать штрафы за нарушение общественного порядка: первый, тридцать пять франков, еще можно было заплатить, последующие, в размере семидесяти франков, отбивали желание митинговать даже у самых яростных активисток, но не у Кристины.

– Нам пытаются заткнуть рот, но мы не сдадимся!

Все близкие друзья Кристины, клиенты Падовани, Мате, члены труппы – одни по убеждению, другие из милосердия – собирали для нее деньги. Все, кроме Йозефа. Однажды, когда по кругу пустили шляпу, он взвесил ее на руке и передал соседу, ничего не опустив внутрь.

– Ты мог бы поучаствовать, вы ведь друзья.

– Если тебе нужны деньги, я готов дать в долг, но не стану финансировать нелепые идеи! Вы играете на руку Гитлеру.

Когда сбережения истощились, на общем собрании было решено изменить тактику и устраивать акции раз в неделю, по утрам в субботу, на площади Трех Циферблатов, у рынка Триоле, и брать с собой мускулистых парней для защиты от агрессивных сограждан. Они больше никого не агитировали, а собирались из принципа, желая доказать, что движение живо. Кристина чувствовала, что милитаристская идея мало-помалу завоевывает умы и сердца людей.

– Ну почему, скажите на милость, борцов за мир называют трусами, а тех, кто пропагандирует войну, считают храбрецами?

Морис перестал забирать Йозефа из института, после того как тот дважды отказался ехать, рассеянно пробормотав: «Не знаю, когда освобожусь». Выглядел он при этом как человек, которого праздный бездельник отвлекает от важной работы.

Вот почему Йозеф так удивился, когда январским вечером 1939 года Морис неожиданно объявился у него в лаборатории. Они не виделись с того самого новогоднего ужина, на котором Кристина отказалась переехать жить к любовнику.

Одежда Мориса была в беспорядке, губы у него дрожали, он что-то бессвязно приговаривал. «Этот болван повторил попытку, и она снова его послала», – подумал Йозеф.

– Идем со мной, это очень срочно!

– Не могу, у меня работы еще часа на два.

– Кристину арестовали!

Выяснилось, что их подруга и еще несколько активисток Международной женской лиги за мир и свободу решили провести акцию протеста против штрафов во время визита в страну Эдуара Даладье[73]. Одни раздавали в толпе листовки, другие держали плакаты с антивоенными лозунгами. Их толкали и оплевывали. Кристине удалось прорваться через оцепление и остановить машину председателя Совета министров, чтобы передать ему петицию с требованием прекратить перевооружение армии. Она начала барабанить по ветровому стеклу, и ее оттащили агенты безопасности. Кто-то из друзей предупредил Мориса о задержании.

Они до вечера обходили полицейские участки, никто не хотел давать им информацию, приходилось по десять раз повторять одни и те же вопросы. В участке на бульваре Гальени бригадир отослал их в центральный комиссариат, там их встретили с подозрением, стали выяснять, кем они приходятся арестованной и не участвуют ли, не дай бог, в пацифистском движении. Морис был в ярости. Ему пришлось предъявить удостоверение личности, теперь его занесут в картотеку как «сочувствующего». Он заявил, что не имеет ничего общего с «этими психопатками», но одна из них его подружка, они собираются пожениться, быть влюбленным – не преступление.

– Мы не обязаны быть единомышленниками. Я с ней не согласен!

Один из инспекторов, корсиканец, назвал Кристину фурией и рассказал, что справиться с ней смогли только четверо крепких полицейских. Глава правительства по-настоящему испугался, все вокруг решили, что это покушение.

Чтобы не привлекать ненужного внимания к случившемуся, Кристину обвинят только в оскорблении действием стражей порядка.

– Ваша знакомая предстанет перед судом, – заключил инспектор. – Иначе нельзя, она перешла все границы. Не волнуйтесь, ее скоро выпустят.

– Идиотка! – бесновался Морис. – Куда она лезет? Мало ей театра! Видишь, что бывает, когда бабы увлекаются политикой? Если Кристина не бросит эти глупости, я пошлю ее к черту! Она портит мне жизнь! Придется поговорить с ней по-свойски, уж я сумею, не сомневайся!

Ожидание продлилось много часов. Морису и Йозефу сообщили, что Кристину отправят в суд без промедления, и им едва хватило времени на то, чтобы съездить домой. Нелли места себе не находила от беспокойства: она ничего не знала об акции пацифисток, пришла к Морису, не застала его, отправилась к Йозефу, того тоже не оказалось, пришлось расспрашивать соседей, но и те не сильно ей помогли.

На следующее утро Кристина предстала перед судьей исправительного суда вместе с одиннадцатью мужчинами, задержанными на месте преступления (шестеро из них были арабами). Выглядела она устрашающе: волосы растрепаны, верхняя губа вздулась, белая блузка закапана кровью, разбитый нос зажат платком, ладони расцарапаны при падении на асфальт. В качестве поблажки ее дело решили рассмотреть первым. Обессиленные, бледные как смерть приятели сидели в третьем ряду и напоминали скорее подсудимых, чем досужих зевак. Какой-то пенсионер, видимо большой любитель подобных «развлечений», сообщил им, что у судьи «тяжелая рука». Кристина отказалась от адвоката под тем идиотским предлогом, что она ни в чем не виновата, и пообещала подать жалобу на полицейских за нанесенные побои. Председательствующий велел ей успокоиться – «Я не давал вам слова!» – и она немедленно обозвала его милитаристом.

– Я горжусь своими убеждениями, мадам.

– Вы обыкновенный мясник!

Подсудимую вывели из зала. По требованию прокурора Кристину приговорили к шести месяцам тюрьмы с отсрочкой исполнения наказания и к полутора тысячам штрафа. Немыслимая сумма!

Удар молотка, следующее дело…

Вечером Кристину выпустили. Она наотрез отказалась подписывать постановление об освобождении из-под стражи и потребовала, чтобы ее освидетельствовал врач. Дежурный жандарм велел ей убираться, и поживее! – она назвала его легавым придурком. Он заколебался, презрительно фыркнул и сказал, что ей самое место в дурдоме. Морис и Йозеф поняли, что пора вмешаться, и попытались увести Кристину, она упиралась, заявляя, что не уйдет без своей сумочки. Сумочка, скорее всего, потерялась во время ареста, но Кристина была уверена, что полицейские ее украли.

– Все вы – продажные мерзавцы!

– Если не заберете эту бесноватую отсюда сию же секунду, я снова посажу ее под замок, – пообещал дежурный.

– Мне нужна моя сумка! Где мой кошелек? Они его сперли! Сволочи!

Йозеф и Морис с трудом вытолкали Кристину из дежурки, и на улице – видимо, подействовал свежий ночной воздух – она моментально успокоилась, перейдя от крайнего возбуждения к почти летаргическому спокойствию. Они молча шли по пустынной улице д’Исли, она автоматически переставляла ноги и вдруг застыла перед освещенной витриной модного магазинчика, с ужасом вглядываясь в свое распухшее лицо. Кристина провела дрожащей рукой по губам, поправила прическу, промокнула носовым платком саднящие ладони и медленно повернулась к Йозефу:

– Скажи честно, я обезображена?

– Не беспокойся, я тебя подлечу.

– Все равно я завтра не смогу выйти на сцену.

Морис взял ее руку, поцеловал и улыбнулся:

– Немного грима – и никто ничего не заметит.

– Мы не делали ничего плохого. Просто выступали за мир.

– Они скоты, – утешил ее Морис.

Царапины и ссадины оказались поверхностными. Йозеф осторожно промыл их и обработал перекисью водорода. Помада «Красный поцелуй» замаскировала разбитую губу, а гематому на левом бедре смазали йодом. Кристине повезло: в стычке ей ничего не сломали, хотя она вырывалась, а может, даже кусала полицейского. Другой агент оторвал ее от сослуживца, толкнул на мостовую, потащил за руку, она сопротивлялась, пыталась подняться, получила удар локтем по носу, потом кто-то наступил на нее…

Кристина не собиралась сдаваться: она обязательно подаст жалобу за побои и украденную сумочку, бояться нечего, сотни свидетелей видели, с каким остервенением ее колошматили легавые.

– Мы вооружены только идеями, но они нас боятся.

– У меня есть знакомый адвокат, жесткий ловкач, если хочешь, можем его нанять, – предложил Морис.

– Еще как хочу!

– Завтра утром тебя осмотрит мой врач и выдаст свидетельство.

– Ты прав.

– Дело принципа, любовь моя, в борьбе за мир торговля неуместна.

– Хорошо, что у меня есть ты.

Йозеф с удивлением взглянул на Мориса: тон у него был очень убедительный, но глаза он прятал.

– Гитлера красивыми словами не остановишь, – бросил Йозеф. – Всех немецких пацифистов он перебил, тех, кто сопротивлялся режиму, отправил в лагеря. Войны не миновать.

– Ты понимаешь, что будет бойня? Это же чистое безумие! – огрызнулась Кристина.

– С фашистами нельзя вступать в переговоры. Столкновение неизбежно. Что станешь делать, когда они нападут? Придется защищаться, так что пора начинать готовиться.

– Если все будут поступать, как это сделал ты, не поехав в Испанию, Гитлеру не о чем беспокоиться.

– Ты просто жалкий завистник.

– Некоторым хватает мужества, другие родились трусами.

Йозеф был растерян, обижен и разозлен:

– Вот, значит, как: за Испанию воевать следовало, а против Гитлера нет? Знаешь, в чем главная проблема пацифистов? Все вы глупы как пробки!

Йозеф ушел и не обернулся. Никто его не окликнул, не попытался вернуть. Он надеялся, что вечером к нему заглянет Нелли или Морис, но они не пришли.

Каждый новый день усиливал терзания Йозефа. Он говорил себе: все кончено, лучше разозлиться и остаться одному, чем предать себя, но не мог не понимать, что у него проблема, что он был слишком непримирим и обидел друзей. Он не жалел о сказанном, но разрыв с Морисом, Кристиной и Нелли тяготил его. Он думал о ссоре днем и ночью, понимал, что Кристина была одновременно права и не права, и не мог не уважать ее за силу характера и твердость убеждений. Кроме того, она попала в больную точку: он действительно искал предлог, чтобы не записываться в интербригаду. Да, он раньше других понял всю безнадежность борьбы с франкистами, но это слабое извинение.

Нелли появилась через две недели. Она курила у подъезда и издалека заметила, как Йозеф идет по тротуару, читая на ходу газету.

– Ты дуешься? – спросила она, и он не нашелся что ответить. – Мы же не поссорились? – не успокаивалась Нелли.

Он и забыл, какие у нее дивные зеленые глаза.

Нелли была наделена природным жизнерадостным бесстыдством и неотразимо соблазнительным движением наклоняла голову к плечу. Она медленно приблизила свое лицо к лицу Йозефа и поцеловала его в губы. На улице! При людях! Боже, это же верх неприличия! Оба с трудом сдерживали дрожь.

Он так сильно стиснул ее в объятиях, что она едва не вскрикнула. Прохожие отводили взгляд, укоризненно качали головой, сокрушались: «Мы многое повидали, но такое…», «Куда катится мир?!».

Йозеф с превеликой радостью лишился репутации добропорядочного доктора.

Нелли схватила его за руку, они не стали ждать лифта, перепрыгивая через ступеньку, взбежали на четвертый этаж и остановились, переводя дух. Нелли снова поцеловала Йозефа, не позволила ему зажечь свет, а когда он попытался дрожащей от нетерпения рукой вставить ключ в замочную скважину, принялась стягивать с него пиджак. «А вдруг кто-нибудь выйдет?» – прошептал он. Она не услышала или притворилась, что не услышала, и они занялись любовью прямо на площадке, перед квартирой. У соседа на верхнем этаже работало радио, звучала джазовая композиция «Мартиника», музыка страсти.

Они ужинали в ресторане на площади Нельсона. Нелли ни словом не упомянула недавнюю ссору. Она рассказала, что Мате репетирует с ними новую пьесу ирландского драматурга Джона Миллингтона Синга «Удалой молодец, гордость Запада» и у нее нет ни минуты свободной. Ни минуты, трижды повторила она, давая понять, что только поэтому не появлялась у него так долго. Мате сам играл одну из ролей, исправлял перевод, переделывал текст.

– Нам всем очень трудно, он каждый день меняет трактовку.

Нелли сжала руку Йозефа, залпом выпила бокал красного вина и робко спросила:

– Ты согласишься встретиться с Кристиной?

– Почему бы и нет…

– Слава богу! Я боялась, ты откажешься. Мне так хочется, чтобы все стало как раньше!

Премьера спектакля пришлась на один из дней, когда Йозеф ездил в Сетиф. Он вернулся около часа ночи и нашел под ковриком приглашение, подписанное Нелли и Кристиной.

Его ждали «с нетерпением».

Йозеф очень устал, но все-таки отправился на площадь Генерала Бюжо, в театр «Современное творчество». Зал был заполнен до отказа. Действие пьесы происходило в девятнадцатом веке в ирландской деревне, сцена была оформлена колодцем и скамьей, на заднике художник изобразил дерево у подножия холма. Мате играл сына, винящего себя в смерти отца, которого ненавидят и презирают все односельчане. Йозефу показалось, что у него проблемы с дикцией.

– В этом зале чудовищная акустика, – объяснила ему потом Нелли, выглядевшая очень убедительно в роли дочери пастора.

Публика горячо приняла спектакль и аплодировала артистам целых десять минут, чем немало удивила Йозефа. Он с трудом протолкался за кулисы, где все хвалили игру Кристины. Дверь гримерки открылась, она увидела Йозефа и так обрадовалась, что кинулась ему на шею и расцеловала. Он сказал: «Ты потрясающе играла!» Она почему-то удивилась и спросила:

– Правда? Ты действительно так думаешь?

– Честное слово! – подтвердил он с искренностью воришки, застигнутого на месте преступления. – Это было потрясающе, невероятно, ты играла… неповторимо.

Она просияла ослепительной улыбкой:

– Ты не представляешь, как это для меня важно.

Йозеф не лицемерил. Он не слишком хорошо разбирался в театральном искусстве и просто убедил себя в том, что Кристина играла замечательно. Морис расцеловал Йозефа, обнял его за плечи и сказал:

– Счастлив тебя видеть, дружище. Она потрясающая, правда? Давайте отпразднуем, я вас приглашаю.

Сидевший за столиком Мате выглядел разочарованным – добровольный сбор от спектакля оказался рекордно низким. Один из артистов заявил, что существует прямая связь между выручкой и реакцией публики на постановку.

– По-моему, зрители были в восторге, – сказал Йозеф.

– Жалкие жмоты! В следующий раз будем брать плату за вход.

Морис поднял бокал и произнес тост за воссоединение со старым другом.

– Вы поругались? – удивился Мате.

– Пустяки, не о чем говорить, – поспешила ответить Нелли.

– Мы не позволим политике разлучить нас, – продолжил Морис. – Не будем об этом говорить. Тот или та, кто затеет политический спор, заплатит штраф. Поведет всех в кино. Имею честь пригласить вас завтра в «Мажестик» на американский фильм с Кэри Грантом «Только у ангелов есть крылья»[74].

– А почему не в «Трианон»? Там идет «Набережная туманов»[75], – спросила Нелли.

– Я уже взял четыре билета.

Кристина терпеть не могла фильмы, воспевавшие грубую силу, и злилась, когда кто-то выбирал за нее, куда идти и что смотреть. Морис клялся, что скучно не будет, в фильме много действия, герои-летчики, никакой приторности, как у Карне, потом они пойдут есть мороженое, но все было тщетно. Кристина и Нелли решили отправиться в «Трианон», предвкушая удовольствие от истории любви разочаровавшегося в жизни дезертира и падшей женщины.

– Вы же не бросите меня одного? Я даже билеты сдать не могу!

– Давайте не будем спорить из-за фильма, мы ведь собрались, чтобы отпраздновать примирение, – попытался вмешаться Йозеф. – Сходим на следующей неделе, «Набережная» будет идти еще долго.

Йозеф подошел к стойке, сказал что-то на ухо Падовани, тот кивнул, выбрал конверт с пластинкой и исчез за перегородкой. Зазвучали первые такты «Возвращения». Йозеф вернулся к столику, протянул Кристине руку, и она не колеблясь пошла за ним следом. Йозеф танцевал с закрытыми глазами, Кристина тоже опустила веки, и они медленно заскользили по дорожке, уносимые мелодией танго. Кристина танцевала прекрасно, Йозеф чувствовал трепет ее тела, она отдавалась на его волю – о, как партнера, не более того! Ее рука у него на шее, она ласкает его кожу, нет, показалось, нога прижимается к ноге…

Когда танец закончился, другие пары долго им аплодировали.

– Обожаю эту песню, – сказал Йозеф.

– Да, она очень трогательная.

– Гардель поет для каждого из нас. В Праге у меня были все его пластинки.

Падовани поставил «El dia que me quieras»[76], еще одно восхитительное танго великого аргентинца. Йозеф хотел снова пригласить Кристину, но она повернулась к Морису и спросила:

– Потанцуем?

– Послушай, я устал, мне завтра рано вставать, пора домой. – Он сделал знак официантке: – Мишель, принесите счет мне.

– Ты снова за свое!

– Я же сказал, что приглашаю.

– Только не меня. Поступим как обычно. Каждый платит за себя.

– Сделай одолжение, не упрямься! Это доставит мне удовольствие.

– Ни за что! Я достаточно взрослая и могу сама за себя заплатить. Мне до чертиков надоел твой мужской гонор.

– О чем ты?

Кристина покопалась в сумочке и раздраженно швырнула ее на стол:

– Одолжи мне немного денег, Нелли.

Та достала из кошелька две купюры по десять франков и горстку мелочи и протянула подруге:

– Все, что есть, я сегодня не богата.

– Может, все-таки перестанем спорить из-за какого-то жалкого обеда? – вмешался Морис.

– Ненавижу благотворительность! Я же сказала, что не продаюсь.

– Могу выдать тебе гонорар за будущие гастроли, – предложил Мате.

– Ты уже заплатил мне за два месяца вперед.

– Вот моя доля, – вмешался Йозеф, доставая бумажник.

– Я не возьму денег от милитариста!

Бесконечные штрафы, в том числе та огромная сумма, которую пришлось заплатить по решению суда, разорили Кристину. Мать (они почти не общались по причинам, которых никто не знал) прислала ей из Сент-Этьена телеграфный перевод с припиской, что делает это в последний раз. Когда обращаешься за помощью, в ответ следует хотя бы поблагодарить и пожелать удачи в новом году, но Кристина была слишком горда, чтобы так поступить. Приятельница Мате нашла ей работу – не слишком хорошо оплачиваемую, но и необременительную: по вечерам Кристина преподавала театральное мастерство и участвовала в радиопостановках, что позволяло ей выживать. Хозяин ресторана «Марселец» открыл Кристине кредит (она ведь актриса!), Падовани тоже кормил ее в долг, хотя его жена ворчала все громче. Этим вечером она открыто высказала свое недовольство:

– Мне неприятно это говорить, малышка, но, если нет денег на ресторан, питайся дома.

– Не слушай ее, моя красавица! Хозяин здесь я, так что можешь приходить, когда захочешь.

– Я не твоя красавица!

Кристина выбежала, хлопнув дверью, Морис последовал за ней. Падовани был ошарашен, его жена торжествовала:

– Можешь попрощаться со своими деньгами, болван!

Вскоре на стене над стойкой бара появилось объявление в красивой рамке, на которое сначала никто не обратил внимания. Всякий раз, когда один из клиентов просил отсрочки – «Ты же меня знаешь, я обязательно заплачу!» – папаша Падовани отсылал его к супруге, та молча кивала на рамку, и неудачник узнавал, что «Недобросовестные плательщики подло прикончили кредит».

Выход из тяжелой ситуации был найден сообща и единогласно: Морис и Йозеф приглашают девушек на ужин к себе домой и готовят по очереди. Если Кристина и Нелли играли спектакль, компания встречалась после театра. Нелли не нравилось «меню» – спагетти, омлеты и рис с помидорным соусом, но солидарность есть солидарность, разве быть вместе – не главное в этой жизни?

Домашние трапезы проходили куда более спокойно и обыденно, никто не смеялся, не отпускал идиотских шуточек, долго отсутствовавшие друзья не вываливали им на голову кучу новостей. За столом Кристина, Нелли, Морис и Йозеф чаще всего молчали, боясь затронуть «опасные» темы. У Мориса был детекторный приемник, ловивший передачи с другого конца света (даже из Нового Орлеана!). они усаживались в кружок, слушали джаз и фантастические сольные композиции на кларнете. Йозеф купил переносной фонограф фирмы «Граммофон» с автостопом и дюжину пластинок Гарделя на 78 оборотов.

Как он мог так долго обходиться без этой волшебной музыки?

Девушки находили Гарделя слишком «сладким». Йозеф хотел было организовать «танцы на дому», собрался передвинуть стол и кресла, но почти сразу отказался от этой мысли: звук у проигрывателя был не очень сильный, да и дансинг из обычной столовой вряд ли бы получился.

Иногда пары разделялись и проводили вечер каждая по-своему.

Нелли с Кристиной были очень разными по характеру. Одна любила, когда ее приглашали, другая терпеть этого не могла.

– Я женщина, но не феминистка. Ты можешь за меня платить, – уточняла Нелли. – Не каждый мужчина удостаивается такой чести.

Йозеф не раз оплачивал их с Нелли ужины, но чаще всего они делили счет пополам.

Кристина жаждала финансовой независимости. Она отказала Морису, объяснив, что не признает законов, обязывающих ее подчиняться мужу, хочет работать, иметь счет в банке, получать паспорт, не испрашивая на то согласия супруга. Морис решил поймать ее на слове.

– Я передаю тебе полномочные права на мою любовь! – торжественно провозгласил он.

– Вот это-то и недопустимо. Я предпочитаю остаться холостячкой. Хочу жить свободным человеком, а не женой мсье такого-то или такого-то!

Список требований Кристины был довольно длинным. Она хотела иметь право избирать, быть избранной – как турецкие и английские женщины, самостоятельно распоряжаться собственным имуществом; получать за работу ровно столько, сколько получают мужчины. Она считала, что домашние обязанности должны распределяться поровну между мужем и женой, и не сомневалась, что женщина может работать по любой специальности. Она называла нетерпимым закон 1920 года, наложивший запрет на свободную продажу контрацептивов. Самую лютую ненависть она питала к религиозной догме, возводящей закабаление в идеал: место любой женщины – у домашнего очага.

Время от времени, устав от бессмысленной борьбы, Кристина говорила:

– Это узаконенное насилие убивает нас, мы бессильны…

– Ты о чем? – вскидывался Морис.

Йозеф и Нелли не могли не заметить происшедшей с Морисом перемены. Раньше он не проявлял интереса к проблемам общественной жизни, но в это смутное время каждому приходилось определяться. Морис питал родовую ненависть к Народному фронту, разорившему страну. До сего дня он повторял за другими: Муссолини возродил Италию, дав итальянцам работу, нам необходима сильная личность, чтобы покончить с псевдобедняками, жаждущими прикарманить деньги богатых людей.

Сначала Кристина спрашивала: «Тебе-то что за дело? Ты, насколько мне известно, совсем не богат?» – «Я разбогатею, – отвечал Морис. – Не собираюсь всю жизнь работать „на дядю“».

Морис, подобно многим другим, считал войну неизбежной.

И вот в самом начале нового года на Мориса «снизошла благодать», и он стал убежденным пацифистом, со страстью неофита клеймил сторонников перевооружения армии, увлеченно читал Ромена Роллана и горячо рекомендовал его друзьям, перестал высмеивать «нелепые требования» слабого пола, забыл свои издевательские намеки на женские комплексы и психологические слабости – короче говоря, превратился в верного спутника и соратника яростных суфражисток. Теперь Морис готов был не только словом, но и делом сражаться с теми, кто называл феминисток гарпиями и дурными матерями.

Ярче всего новая ипостась Мориса проявлялась в присутствии Кристины. Когда ее не было рядом, он оставался прежним и рассуждал «как все». Друзья жалели Мориса и не обращали внимания на то, что Йозеф называл приспособленчеством: неожиданная перемена гарантировала Морису благодарность и восхищение любимой женщины.

– Как она может его любить? – удивлялся Йозеф.

– Любовь слепа, ты разве не знал? Она наконец счастлива, ну и слава богу, – отвечала Нелли.

– Что она в нем находит?

– Он веселый, красивый, пылкий и очень ее любит.

– Они друг другу не подходят, вернее, он ей не пара.

Морис совершил сделку века. Первую за свою африканскую «карьеру». Он во всех деталях описывал ее друзьям и всем окружающим. Было очевидно, что Морис говорит чистую правду: многократно повторенный рассказ сходился во всех деталях. Он несколько раз «проставлялся» у Падовани и завел много новых друзей. «Хоть и парижанин, а не заносится», – говорили они. Морис оплатил долги Кристины, но не знал, как ей об этом сказать, – боялся, что она рассердится. Морису удалось продать огромный дом с английским парком, нормандским садом, пальмовой рощей, конюшней, службами и видом на море.

Блестящая операция! Проведена без сучка без задоринки, рукой мастера. Мориса прилюдно похвалил его патрон Морель, не слишком щедрый на комплименты. Никто и подумать не мог, что ему удастся сбыть с рук это владение: в нынешних обстоятельствах его просто невозможно было продать – ни за какую цену! Морис нашел покупателя, только что вышедшего в отставку генерала, его жена влюбилась в Алжир и решила вложить в недвижимость доставшиеся в наследство деньги. Почтенному генералу, уроженцу Сент-Аман-лез-О, было неведомо значение слова «торг», ему бы и в голову не пришло обсуждать цену. Когда дорогая супруга, мать пятерых детей, призналась, что это дом ее мечты, он повернулся к Морису, вынул монокль и щелкнул каблуками:

– По рукам! Дело сделано.

Морису стало совестно надувать почтенного вояку – чувство было новое и странное (позже он без труда избавился от этого «комплекса новичка»).

Лоб в испарине. Едва заметное дрожание нижней губы.

Когда он объявил «своему генералу», что по собственной инициативе добился для него существенной скидки, тот начал отказываться – окружающие могут подумать, что он не способен обеспечить семью! – но Морис не сдался: недопустимо обманывать офицера французской армии.

– Прошу вас, мой генерал.

– Я высоко ценю вашу щепетильность, молодой человек, сегодня это большая редкость.

Морис совершенно очаровал генеральшу – «Вот что значат семья и хорошее воспитание!» – и стал своим человеком в доме. Раз в месяц его приглашали на прелестные воскресные полдники, которые хозяйка дома называла garden-parties и где бывали сливки алжирского общества.

Если рай когда-нибудь существовал, он наверняка находился в этом красивейшем месте, где-то между Сиди-Феррухом и Зеральдой, так близко и так далеко от Алжира: тянущийся до горизонта пляж с золотым песком, роща клонящихся к земле приморских сосен, группы пальм, море опалового цвета, первозданная тишина, нарушаемая легким, как шелк, ветерком. Здесь человеку казалось, что он присутствует при рождении мира, как наш праотец Адам. В это беззаботно-счастливое августовское воскресенье 1939 года Кристина проглядывала газету, Нелли загорала, Морис и Йозеф занимались серфингом.

– «Мы стоим на краю. Мы не сумели остановиться, пока еще было возможно. Европа скоро взорвется», – прочла вслух Кристина.

– Выбрось газету, не отравляй себе жизнь, лови минуты счастья, – не открывая глаз, посоветовала Нелли.

– Возможно, это наше последнее мирное воскресенье.

– Эй вы там, лентяйки, идите купаться, – звали из моря Морис и Йозеф.

В начале сентября Гитлер захватил Польшу. Все этого ждали и все-таки удивились, Франция и Великобритания объявили Германии войну. Жесточайшее лобовое столкновение стало неизбежным. Новый Верден, или тотальное уничтожение человечества. Почти год ничего не происходило. В Алжире по-прежнему слушали новости по радио, хорошими их назвать было нельзя, но это никому не мешало работать, ходить на танцы, есть всей семьей мороженое. Людям хотелось еще хоть немного пожить спокойно, и они постепенно привыкали к «странной» войне. Некоторые предсказывали, что настоящих боевых действий не будет, все устроится путем тайных переговоров: заключили же, в конце концов, Германия и СССР пакт о ненападении.

Кристина не теряла надежды:

– Никто не хочет умирать за Данциг или Польшу. Еще есть шанс сохранить мир.

Была объявлена всеобщая мобилизация. В срочном порядке сформировали 19-й армейский корпус. Мориса приписали к 1-й алжирской пехотной бригаде, одной из двух частей, которым не грозила отправка в метрополию, а позже перевели ординарцем в штаб. Только близкие знали, как ему удалось это провернуть. На сей раз он был на редкость неразговорчив и скуп на детали, – видимо, «наверху» порекомендовали держать язык за зубами.

– Я родился под счастливой звездой, – объяснял он скептикам.

Морис возил «своего» генерала на службу, а вечером доставлял его домой. Он утверждал, что в командном пункте царит олимпийское спокойствие. За ними (то есть за всеми нами) стоит империя, огромная французская колониальная держава с территорией в тринадцать миллионов квадратных километров, населением семьдесят миллионов человек и огромными природными богатствами. Народы империи наконец-то смогут выразить свою благодарность вечной великой Франции, которая так много для них сделала. Эта тыловая база, недоступная для хищников вроде Англии и Америки, предоставит в распоряжение министра колоний шестьсот тысяч хорошо обученных и полностью экипированных солдат.

Служба Мориса протекала спокойно, но обязанностей в Национальном фронте у него было много, и он неустанно вторил аргументам Кристины. Нет, Морис не был уклонистом, он таким образом просто выражал свои пацифистские убеждения. Ему невероятно нравилась его работа. Он избежал печальной участи солдат трех североафриканских дивизий, выставленных на передовую и принявших на себя первый удар немцев. Французы и «туземцы» сыграли роль пушечного мяса, ритуальной жертвы.

Чешский доктор Йозеф мобилизации не подлежал. Драконовский закон запрещал врачам-иностранцам практиковать на территории Франции, но каков порядок его правоприменения в Алжире, распространяется ли он на сотрудников научных институтов? Йозеф без устали работал вместе с коллегами над новым методом лечения малярии плазмохинином[77]. Он поставил на себе опасный опыт – сделал прививку от малярии и несколько раз по многу часов находился в стерильном помещении, где его кусали десятки, а то и сотни анóфелесов, выведенных в лаборатории из личинок, собранных по берегам зараженных водоемов. Йозеф ни разу не заболел, поскольку комар передает человеку малярию только в том случае, если уже является носителем. Первая латентная инфекция защищала Йозефа от вторичного заражения как естественная вакцина. По примеру Пастера все врачи испытали на себе эту методику, и ни один не заболел малярией.

Сержан сумел добиться отсрочки для всех сотрудников призывного возраста. Институт обязан был поставлять армии промышленные количества лекарственных средств и вакцин против тифа и оспы, объем работы значительно вырос, но никто не жаловался.

Никто, кроме Нелли, – она считала, что проводить дни и ночи на работе – верх идиотизма. Особенно ночи.

Новый, 1940 год компания по общему согласию встречала тихо. Они ужинали, слушали по радио концерт Дебюсси, выпили несколько бутылок розового марокканского вина «Гри де Булауан» и с непривычным волнением пожелали друг другу счастья. Все четверо понимали, как им повезло: многие пары разлучены, а они по-прежнему вместе. После полуночи – выпито было слишком много – Нелли расчувствовалась и начала напевать свою любимую песню Шарля Трене[78] «Твоя рука в моей руке», глядя блестящими зелеными глазами в глаза Йозефу. Он взял ее за руку, и они вместе с Кристиной и Морисом спели хором, сидя за низким столиком:

Сядь ближе, любимая,

Прижмись ко мне

И скажи, что нет счастья больше,

Чем глядящие в небо глаза,

И отражение неба в твоих глазах,

И твоя рука в моей руке…

Вечером в понедельник 16 марта 1940 года в институт явился Морис. Он был в форме и выглядел просто ужасно. Йозеф почему-то решил, что с Кристиной случилось несчастье. Морис дрожащей рукой протянул ему телеграмму: «Дело чрезвычайной важности тчк Свяжись со мной немедленно тчк Филипп Делоне».

– Это от отца. Наверное, случилось что-то ужасное. Умоляю тебя, Йозеф, не бросай меня одного.

Морис боялся звонить домой, боялся услышать дурные вести. Он любил оставшуюся в Париже семью, но они практически не общались, разве что обменивались поздравительными открытками на Новый год. Йозеф повел его на Главпочтамт, где встретил старых друзей (они все так же сидели под часами и ждали, когда дадут связь). С началом войны дело усложнилось: быстро соединяли только итальянцев, не участвовавших в боевых действиях. Йозеф больше не пытался звонить в Прагу. Он не мог проводить на почтамте все дни напролет и «разговаривал» с отцом по ночам.

Телефонистка соединила их с Парижем через десять минут. Они вошли в кабину номер три, и Йозеф сказал:

– Мужайся, старина.

Морис сделал глубокий вдох, снял трубку, из которой доносилось «алеканье», и протянул наушник Йозефу.

– Папа, это я, Морис. Как у вас дела? – произнес он срывающимся голосом.

– Твоя сестра, сынок…

– Элен? Элен умерла?!

– Нет, она… беременна.

– Не может быть! Она… Ей…

Он не сразу сообразил, сколько Элен лет, а когда подсчитал, рухнул на табурет и отобрал у Йозефа отводную трубку.

– Почему она не делает аборт?! – закричал он.

Делоне-старший начал что-то объяснять.

– Боже мой! Господь милосердный! – шептал Морис, наливаясь краской от ярости и возмущения.

Йозеф вышел и плотно прикрыл за собой дверь кабины, чтобы не мешать обсуждению деликатных семейных проблем. Впрочем, его тактичность пропала втуне, Морис так громко орал: «Мерзавка! Негодяйка!» – что его слышали даже на другом конце зала. Йозеф вытащил пачку «Белтос», закурил и угостил всех своих знакомцев. Минут пять они курили и беседовали о погоде, невиданно теплой для этого времени года. Морис резко бросил трубку и на несколько минут замер, как окаменел, потом вышел пошатываясь и разрыдался. Йозеф обнял друга за плечи, и они покинули здание почтамта.

Что за ужасное время…

Элен, его сестра, его любимая младшая сестричка, залетела от какого-то неизвестного парня! Неизвестного, как же! Она прекрасно знает, кто ее «оприходовал», но родителям имя назвать отказалась, отец ужасно на нее кричал, она ему надерзила и ответила: «Ни за что! Лучше умереть!»

Мать все время плачет. Элен так и не призналась, не открыла имя «злодея» – да-да, злодея, сукина сына, обманувшего доверчивую семнадцатилетнюю девушку, – восемнадцать ей исполнилось три недели назад! У нее было счастливое будущее, она могла бы найти отличную партию, а теперь не получит ни гроша из своего наследства. Ни один уважающий себя мужчина не возьмет ее замуж, а мерзавца они вычислить не могут, вот и давай после этого хорошее образование дочерям, порочность у них в крови.

Элен растолстела как корова, и придурок-врач диагностировал у нее гипопластическую анемию. Признайся она сразу, дело можно было бы уладить, но эта идиотка выжидала полгода.

– Я думал, вы строгие католики?

– И что?

– Разве церковь не запрещает аборты?

– Конечно запрещает. Да что теперь говорить, дела все равно не поправишь.

Морис был так удручен и подавлен, что боялся расплакаться, как девчонка, и решил не встречаться с Кристиной, пока не придет в себя.

Он попросил Йозефа передать Кристине, что заболел, и она встревожилась.

Возможно, Йозеф разучился врать, или Кристина оказалась слишком проницательной, или он хотел, чтобы она догадалась, но его замысел не удался. «Он скрывает от меня правду, Морис наверняка умирает!» – подумала Кристина, кинулась к нему домой и нашла своего любимого живым и невредимым, но униженным. Морис был вне себя от бешенства.

– Мы католическая семья, так что об аборте не может быть и речи, – объяснял он Кристине.

Чтобы скрыть позор и бесчестье, отец решил отослать Элен в деревню, к дяде (у него лесопилка в Перигё), пусть там и рожает, и все будет шито-крыто.

Если бы не война и всеобщая неразбериха, Морис немедленно отправился бы в Париж, чтобы поговорить с Элен по душам, узнать имя негодяя, бросившего ее в «деликатном» положении, и набить ему морду. Мужчина – если он мужчина, а не слабак – должен выполнять свои обязанности.

Кристина положила руку ему на плечо, взъерошила волосы, поцеловала в лоб и заставила посмотреть на нее:

– Ты любишь сестру?

– Обожаю.

– Тогда пойми, что ей нужна твоя поддержка! Она молодая, запутавшаяся девчонка и сейчас чувствует себя всеми покинутой. Рождение ребенка не драма, а великое счастье.

– Значит, ты бы согласилась завести малыша?

– Почему нет?

– От меня?

– От кого же еще, болван! Мы вернемся к этому вопросу, когда станет поспокойней.

По настоянию Кристины Морис сочинил длинное – для себя так просто немыслимо длинное! – письмо отцу. «Нужно простить Элен, папа, это наш христианский долг», – написал он крупными округлыми буквами, задумался, Кристина решила ему помочь и начала диктовать: «Мы должны поддержать ее, помочь, а не обвинять. Оставить Элен наедине с бедой было бы бесчестно». Нелли решила внести свою лепту в душеспасительное послание: «Иначе зачем нужна семья? Мы переживаем смутные времена, и этот ребенок станет для нашей семьи символом надежды на будущее». Йозеф добавил: «Гнев и горечь подобны отраве, они разрушают здоровье человека. Элен нуждается в покое, витаминах и говядине с кровью». Это действительно важно, объяснил он друзьям. И ей нельзя ни пить, ни курить. Давай пиши, чего ждешь?

Филипп Делоне не ожидал такого «экуменического» послания, но подумал: «А ведь он прав! Хорошо, когда сын может преподать жизненный урок отцу!» – и зауважал Мориса.

– Беда уже случилась, – сказал он безутешной супруге. – Мы покажем Элен нашу любовь, сейчас самое время проявить христианское милосердие. Нам нечего стыдиться, Элен будет рожать дома.

Потрясенная мадам Делоне показала дочери судьбоносное письмо, обеспечившее Морису вечную благодарность и любовь Элен.

– Знаешь, я слышу, как ты по ночам разговариваешь с отцом, – призналась Нелли.

– Я часто вижу его во сне.

– Ты не спишь, когда вы беседуете.

– Я говорю с ним в моих снах.

Разгром. Беспорядочное бегство. Растерянные граждане бредут по дорогам, с неба падают бомбы, никто не смотрит на валяющиеся в канавах трупы. Орман и Жьен стерты с лица земли. Сотни тысяч солдат союзных армий попали в ловушку под Дюнкерком, Париж опустел, части вермахта маршируют по Елисейским Полям, глядя на Эйфелеву башню.

Стыд и горечь.

В Алжире никто ничего не знал о происходящем. В конце мая телефонная связь осталась только в штабе, но Морис был нем как рыба. Военная тайна. Друзья насели на него («Ну нам-то ты можешь сказать!»), и он признался:

– Все очень плохо.

– Ты шутишь?

– Полная катастрофа. Вот так. Надеяться не на что.

Как представить себе кошмар происходящего? Радио передает подслащенную информацию. Газеты печатают снимки, на которых ничего нельзя разобрать. И только кино никого не обманывает. Залы забиты зрителями. Люди пришли смотреть не фильмы, их интересуют кадры кинохроники. Они поднимались с мест в темноте залов, кричали, плакали, отказывались уходить, оставались на несколько сеансов подряд, чтобы еще и еще раз увидеть этот ужас. Посмотревшие рассказывали другим, им не верили. Некоторые даже заявляли, что это вражеская пропаганда. Французская армия чего-то да стоит. Разве ее распустили? Где наши части?

Прошел слух, что в «Воксе» показывают гомоновскую хронику, люди повалили туда, кадры оказались те же – или почти те же, – что они уже видели в «Плазе» и «Риальто». У касс кинотеатров стоят очереди; прежде чем купить билет, каждый спрашивает, когда привезли пленку кинохроники.

Газеты пишут о сотнях тысяч убитых французов. В новостях говорят, что союзники потеряли шестьдесят тысяч погибшими. Их что, кто-то считал? И кто стал нашим союзником после капитуляции? Немцы? Англичане? С кем мы?

И кто с нами?

Хроника, идущая в «Мариньяне», была страшнее, чем фильм о войне. В художественном кино хоть музыка есть…

Мост Сюлли-сюр-Луар разворочен, город засыпан грудами мусора, не осталось ни одного целого дома, жители бродят среди развалин, солдаты ищут переправу, по берегам реки валяются сотни убитых.

Все были раздавлены. Кристина плакала и никого не хотела видеть.

Единственную хорошую новость сообщил Морис. Его сестра родила мальчика. Роды были трудными. Врач из принципа отказался делать кесарево сечение, так что Элен пришлось помучиться.

– Так ей и надо! – ярился Морис. – Не хочет признаваться, кто отец! Счастья ей вся эта история все равно не принесет, глупо заводить детей в такой трагический момент.

– Как можно говорить подобное! – возмутилась Кристина. – Ты мне отвратителен! Разве Элен мало страдала?

Морис понял, что переборщил, и сказал примирительным тоном:

– Моего племянника назвали Франком.

* * *

Йозеф изучал неутешительные результаты испытаний нового средства от малярии, когда вошел Сержан и сел за стол напротив него.

– Нам нужно поговорить.

– Последние тесты снова отрицательные! – Йозеф кивнул на градуированные пробирки. – Придется все повторить, так что времени понадобится больше. А вот здесь я, очевидно, допустил ошибку, хотя был предельно внимателен: в этой пробирке была не противомалярийная сыворотка, а реакция положительная.

Сержан никак не отреагировал, и Йозеф решил, что патрон огорчен неудачей и недоволен его работой, но тот глубоко вздохнул и сказал:

– Никогда не думал, что доведется затронуть столь неприятную тему… Я задам вам два вопроса и хочу, чтобы вы ответили на них прямо и откровенно. Вы иудей, Каплан?

– Да, по рождению, но назвать себя правоверным верующим не могу.

– К несчастью, это мало что меняет. Вы мне доверяете?

– Конечно, мсье, полностью.

4 октября злосчастного 1940 года правительство маршала Петена приняло закон об интернировании евреев – выходцев из зарубежных стран. Три дня спустя появился следующий закон, лишавший французского гражданства алжирских евреев. Августовский указ лишил евреев – подданных Франции и граждан других стран права заниматься медициной. Вновь назначенный генерал-губернатор Алжира адмирал Абриаль взялся за дело с усердием и воодушевлением.

Сержану было предписано оставить все текущие дела и заполнить форму об этническом составе персонала института, указав расовое происхождение родственников вплоть до четвертого колена по отцовской и материнской линии. Иудеев и мусульман разрешено было использовать только на подсобных работах, но никак не в научных исследованиях.

– Я подозревал, что рано или поздно это станет проблемой, – признался Йозеф.

– Вот что у нас получается, дорогой Каплан: национальность и вероисповедание в нынешней ситуации ставят вас под удар. Есть три решения. Я возглавляю государственное учреждение и обязан избавиться от всех «нежелательных элементов». Как только вы будете уволены, вас интернируют – сначала здесь, потом отправят в метрополию. Надеюсь, вы понимаете, насколько мне отвратительна эта идея. Решение номер два: вы покидаете институт и скрываетесь, не сообщив мне куда. В сложившихся обстоятельствах далеко вы не уйдете, жандармы задержат вас и доставят в тюрьму. И последнее, третье решение: я посылаю вас в такое место, куда никто никогда не явится, но условия жизни там более чем тяжелые, особенно для европейца.

– У меня есть выбор?

– То, что я предлагаю, рискованно не только для меня, но и для института, поэтому мы должны быть очень осмотрительны. Вы когда-нибудь слышали об опытной станции?

Они ехали по узкой дороге. Сержан на большой скорости вел машину, под завязку загруженную продуктами, оборудованием и тщательно упакованными лабораторными реактивами. Ночью, чтобы не привлекать внимания, они собрали все, что было нужно, в институте и поехали на квартиру Йозефа. У него было всего два чемодана, и он понятия не имел, что делать с нажитым за два года имуществом.

– Берите самое необходимое, на остальное наплюйте.

Йозеф хотел непременно взять свой патефон, пластинки Гарделя и детекторный приемник, но Сержан его остановил:

– Там, куда вы едете, нет электричества. Бросьте все, это будет доказательством поспешного отъезда.

Сержан не позволил Йозефу оставить записку Нелли, Кристине или Морису, и у Каплана появилось гадкое чувство – он как будто предавал друзей.

– Они ничем не смогут вам помочь, – попытался утешить его Сержан. – Первые аресты запланированы на ближайшие дни. Начнут с евреев. Их поместят в лагерь для интернированных в Оране, потом настанет очередь голлистов, масонов, коммунистов, испанских республиканцев и алжирских националистов. Списки уже составляются. Поговаривают, что еще один лагерь откроют под Константиной. Смертоносная социальная инфекция распространяется как пожар, и против этой эпидемии есть только одно средство – бегство. Вы помолвлены?

– С Нелли? Нет. У каждого из нас своя жизнь. Я ей даже ключа от квартиры не давал.

– Тем лучше. Не придется вовлекать девушку в эту мучительную историю. Никто ничего не должен знать о ваших планах. Когда война закончится, вы все им объясните, и они поймут и простят… если действительно любят вас. Зато им не придется врать на допросе в полиции, они скажут, что вы исчезли внезапно, ни с кем не простились, из вещей взяли только одежду. Решат, что вы сели в поезд и уехали в Тунис, Марокко или Сенегал. О вас скоро забудут, и поверьте, это лучшее, что может случиться.

По дороге Сержан давал Йозефу указания по программе исследований. Он говорил громко, перекрикивая шум двигателя. Ему нужно было убедиться, что Йозеф все понял и готов к тому, что его ждет.

– Мы начали этот проект несколько лет назад, он рассчитан на долгий срок. В идеале вы проведете на станции два-три года.

Йозеф взглянул на Сержана, пытаясь понять, не шутит ли его патрон. Сержан курил, не сводя глаз с каменистой дороги.

– Не удивляйтесь, хорошую работу за меньший срок не сделаешь. Война будет долгой, так что вернетесь вы не скоро. Повторяю: вы не должны, да и не сможете никому писать, ни с кем видеться! Место, куда я вас везу, одно из самых нездоровых и не приспособленных для жизни. На пятнадцать километров вокруг там нет ни одного белого, кроме моего начальника строительства. Вы будете жить среди фермеров-арабов, большинство не говорит по-французски. Вам очень повезло – вы привиты от малярии и сможете совершить нечто действительно стоящее. Был бы я помоложе, сам бы этим занялся. Дюпре возит на строительство оборудование и провизию раз в пять-шесть недель, можете ему доверять. Иногда в сезон дождей дорогу размывает, но тут уж ничего не поделаешь. Как-нибудь разберетесь.

Сержан припарковался на площадке у обочины, выключил фары, и они несколько минут молча курили.

– Итак, Каплан, вы не покинете свой пост, пока я не подберу вам замену.

– Не уверен, что продержусь в одиночестве так долго.

– Вы будете очень заняты, времени на хандру не останется: местные живут в ужасающих антисанитарных условиях. Наука наукой, но главная ваша задача – лечить людей.

– Я не практикующий врач!

– Когда к вам приведут малыша с увеличенной селезенкой, вы поймете, что малярия не только тема для научных исследований. В этой местности всегда была очень высокая смертность. Теперь ваша проблема не жидкость в пробирке, меняющая цвет на синий или белый, а умирающий ребенок.

Йозеф пытался разглядеть пейзаж за темным стеклом машины. Ему следовало размышлять последовательно, взвесить все за и против, но в голове была звенящая пустота. Он закрыл глаза и вспомнил тот солнечный день, когда впервые увидел Алжир с палубы парохода. Ему так счастливо жилось в этом белом городе, а теперь все кончено – на время, а может, навсегда. Кто знает, как повернутся события в войне, которая так трагически началась? В конце концов, что такое два или три года, когда тебе всего тридцать?

– Думаете, у меня получится?

– Иначе я бы вам этого не предложил.

Йозеф докурил, опустил стекло, чтобы выбросить окурок, и в машину ворвался порыв ледяного ветра. Они обменялись крепким рукопожатием, и Сержан сказал:

– Вот еще что: с сегодняшнего дня вы больше не Каплан, а доктор Гарнье. – Он достал из кармана зеленый блокнот и протянул его Йозефу. – Я составил программу опытов, которые вы будете осуществлять in vivo. Решения придется принимать самостоятельно. Формально институт больше не имеет по отношению к вам финансовых обязательств. Полагающееся ежемесячное жалованье и страховые деньги будут перечисляться на счет, вы воспользуетесь ими, когда вернетесь, и отгуляете все отпуска. Если получится, мы сохраним для вас квартиру. Не волнуйтесь, в это забытое богом место никто не суется. Да и дороги туда, кстати, нет.

* * *

Сержан оказался прав, как, впрочем, и всегда. Асфальтовая дорога закончилась в Зегле, деревне, отстоявшей от станции километров на пятнадцать. Это расстояние можно было преодолеть только на муле – в октябре, с началом сезона дождей, каменистая тропа исчезала под потоками жидкой грязи. Одно время власти собирались провести в этот тупик электричество, но папка с планами затерялась между двумя министерствами: никто не хотел выделять деньги на нелепый проект. Через два бесконечно долгих километра разбитая каменистая дорога превратилась в изрытое ямами и выбоинами поле. Сержан вел машину очень осторожно, на самой малой скорости, но все его усилия оказывались тщетными: «Juvaquatre»[79] поднимал тучи пыли, грохотал, постанывал, грозил развалиться, лишившись одновременно амортизаторов и подвесок. В конце спуска пейзаж изменился, и взгляду путешественников открылся вид на желтоватые лужи, заросли ежевичника и колючего кустарника, камыша и карликовых пальм.

И болота, насколько хватало глаз.

Им потребовалось еще два часа, чтобы добраться до места назначения. Улед-Смир располагался в долине, зажатой между районами, прилегавшими к провинции Сиди-Бель-Аббес. На севере гора Дайя низвергала на заболоченную местность водопады ливней. Когда начинался влажный сезон, многочисленные болотца, разделенные рвами, высокими травянистыми изгородями и гарригами[80], сливались воедино. Вода на огромной залежи загнивала в складках невозделанной почвы.

В двадцатых годах государство выделило Институту Пастера сотни гектаров этой унылой земли. Деньги, полученные в дар от одной богатой наследницы, позволили Сержану насыпать на территории земляной холм и поставить у его подножия опытную станцию для борьбы с малярией. Его вдохновил пример успешной работы станции в Буфарике, на равнине Митиджа. На территории станции по периметру стояли четыре здания, в том числе открытое стойло для мулов. В центре находился колодец глубиной тридцать два метра, откуда брали мутную воду (ее приходилось фильтровать и кипятить).

Станцию окружал десяток хижин, сложенных из самана и хвороста.

Сержан открыл дверцу, встал на подножку, потирая затекшую поясницу, и посигналил. Йозеф смотрел через стекло на сидевшую у стены старуху, рядом с ней в поисках корма расхаживали белые куры. Сержан подошел к женщине, о чем-то спросил и вернулся к Йозефу:

– Все на стройке. Где – неизвестно. Нужно их найти.

Они отправились на поиски прораба Кармоны и его рабочих.

– Это особенный человек, сами увидите. Чтобы жить в этой дыре, нужно иметь сильный характер. Природа не слишком расположена к людям. Все очень сложно. Найти рабочих – целая проблема. Если не держать их в узде, они просто уходят. С Кармоной у вас проблем не будет: он занимается строительством, вы лечите.

Царство тины. Арабы назвали этот край страной уныния. Передвигаться было очень утомительно, как в лабиринте, ноги вязли в грязи по щиколотку. Вода на плоской поверхности практически не имела стока. Главная опасность исходила от насекомых – эндемиков и неизвестных видов, клещи наносили убийственный урон млекопитающим. Даже крысы покинули этот влажный ад. Тучи комаров прогнали не только европейцев, но и местных жителей, за исключением нескольких берберских семей, которых Кармоне удалось залучить на строительство.

– Когда я впервые попал сюда, мне пришла в голову забавная мысль: Бог постарался сделать жизнь человека в этом месте невыносимой. Творческая неудача Всевышнего, – пошутил Сержан.

Они два часа месили грязь, но ни Кармоны, ни рабочих так и не обнаружили. Сержан бросил нетерпеливый взгляд на часы:

– Мне придется вас покинуть, Каплан, ночью я ехать не смогу. Ничего, разберетесь.

Они разгрузили машину и пошли смотреть дом: москитная сетка на двери, две комнаты без окон и почти без мебели, узкая столовая с деревянным столом, тремя плетеными стульями, дровяной печкой, раковиной и шкафом для хранения продуктов. В спальне стояли печка фирмы «Мирюс», платяной шкаф и кровать под балдахином.

– Обстановка спартанская, но матрас удобный. Идемте смотреть главное.

Во втором, более просторном доме (тоже без окон) располагалась лаборатория. Рабочий стол на мраморном основании, расставленное на полках оборудование: капельные воронки с запорными клапанами, делительные грушевидные воронки, колбы, горелки Бунзена, мензурки (мерные стаканы), пробирки, три микроскопа – все как в институте. В аптечном шкафу Йозеф заметил кое-какие лекарства. У стены стояла раскладушка, покрытая коричневым одеялом, рядом лежала свернутая москитная сетка.

– В третьем доме живет Кармона. Он скоро вернется.

Сержан помог Йозефу перетащить ящики в лабораторию.

– Каждые четыре-пять недель ждите приезда Дюпре. Запас еды у вас есть. Записывайте все, в чем будет нужда, и передавайте список ему. Считайте Дюпре своим поставщиком и связным. В случае какой-то срочной надобности обращайтесь к Кармоне. Обживайтесь потихоньку, спешить некуда. Время здесь течет иначе, вот никто никуда и не спешит: завтра, послезавтра, на следующей неделе – какая разница? Свет дает керосиновая лампа, люди встают и ложатся с солнцем. Удачи, Каплан.

Йозеф убрал свои вещи в шкаф (много времени это не заняло) и заметил, что в доме недавно убирались: пыли не было ни на мебели, ни на полу. Он вышел во двор, обогнул хижины, но никого не увидел, даже давешняя старуха исчезла. Ему вдруг почудилось женское пение, голос звучал волшебно, – наверное, именно так завлекали моряков сирены. Он прислушался, пытаясь понять, игра ли это воображения, или ветер шутит с ним шутки. Часа в четыре небо стало серым, собирался дождь. Йозеф обошел холм, затерянный среди болот островок суши. Стояла полная тишина, даже птицы не летали. Стемнело как-то вдруг, сразу.

Йозеф не мог исчезнуть, не предупредив друзей. Он вырвал листок из тетради и начал писать при тусклом свете угасающего дня.

Моя дорогая Нелли!

Мы не раз говорили с тобой обо всех этих мешающих жить законах. Я не мог оставаться в Алжире, мне пришлось бежать, и я не успел тебя предупредить. Надеюсь, ты все поймешь. Желаю тебе…

Удивительно, как мало он может сказать ей… Йозеф смял листок в кулаке и отбросил его в сторону. Если он и должен с кем-то объясниться, то уж точно не с Нелли.

В сумерках, окутавших этот затерянный мир, Йозеф внезапно осознал, каким глупцом он был, и едва не застонал от бессильного отчаяния. Ему хотелось броситься перед Кристиной на колени и умолять ее о прощении – за миллионы жертв грядущей войны, за немыслимые лишения и бесчисленные разрушения. Появись у него шанс, он бы крикнул: «Ты была права, тысячу раз права, когда отчаянно сражалась за мир, не обращая внимания на насмешки и хулу, хотя твоя борьба была заведомо обречена на провал! Ты плевать хотела на обвинения в трусости. На свете нет людей храбрее пацифистов, воевать легко, как и убивать соседей, вспарывать животы детям и быть последним выжившим, вместо того чтобы помочь выжить всем окружающим». Йозеф осознавал, что, как и все остальные, был невыносимо высокомерен. Снисходительно улыбался, насмехался над тщетными усилиями Кристины, над листовками, растоптанными разгневанными согражданами, самодельными транспарантами, штрафами (власти выдавали их за кару Господню) и разочарованиями, что хуже удара кинжалом в сердце. Он пожимал плечами и возводил глаза к небу, когда Кристина говорила: «Прошу вас, не забывайте о той первой страшной бойне. Она не должна повториться». Он подхихикивал стаду и ни разу и пальцем не шевельнул, чтобы помочь Кристине в ее безнадежном деле, а как-то раз, после совсем уж куцего митинга, даже сказал: «Знаешь, ты просто смешна». Она тогда ответила: «Знаю и не стыжусь этого».

Утром, открыв глаза, Йозеф увидел над собой шероховатый кирпичный потолок лиловатого цвета и не сразу понял, где находится.

«Не может быть!» – подумал он, сел на край кровати и сжал голову руками. Увы, это был не кошмар, а грубая реальность. Та реальность, в которой ему придется жить очень долго. Ощущения были сродни чувствам безвинного узника, забытого в камере на целую вечность. Слава богу, «тюрьма», куда попал Йозеф, оказалась очень большой. Нужно браться за дело и не разнюниваться. Отнестись к происходящему как к вызову судьбе.

Ученый и его миссия.

Часы показывали девять – в столице он никогда не вставал так поздно. Опытная станция была пуста. Опытная! Наверное, это невероятное название придумал очень остроумный либо сильно раздосадованный человек. А может, безумный мечтатель.

Йозеф весь день наводил порядок в лаборатории: расставив оборудование и реактивы точно так же, как они стояли в институте, он взялся за изучение зеленой тетради Сержана. Работа предстояла огромная. Часть времени будет уходить на лечение местных жителей, но главной задачей станет составление подробного каталога личинок, населяющих стоячие воды, номенклатуры водных растений и анализ органической текстуры земли, чтобы выяснить, существует ли связь между кислотностью воды и размножением малярийных комаров.

Работа на год, а то и на два.

Внезапно Йозефу в голову пришла ужасная, убийственная мысль. Что, если Кармона сбежал вместе с семьей, не дожидаясь выплаты денег? Чем еще объяснить его отсутствие? Он вышел на крыльцо и огляделся: на станции по-прежнему никого не было, вокруг царила полная тишина. Как поступить, что делать, если доведется остаться в одиночестве? Придется ждать приезда Дюпре, а он появится только через месяц. Питьевая вода у него есть, провизии завезено на три месяца, можно браться за составление каталога.

Первый день новой жизни.

Йозеф открыл чистую тетрадь в клетчатой обложке и начал писать:

28 октября 1940 года. День 1-й. Сегодня начинается моя робинзонада.

Йозеф осторожно шагал по болоту, нащупывая ногой кочки, чтобы не увязнуть в глинистой жиже. Метра через три его кожаные туфли покрылись красно-коричневой грязью, низ штанин отяжелел от воды, он даже куртку ухитрился забрызгать. Настоящий «черноногий». Йозеф не знал, что делать – вернуться или идти дальше, раз уж все равно промок.

«Мне нужны резиновые сапоги, – подумал он. – Срочно. А еще халаты», – и записал в блокнот: «Попросить сапоги 41-го размера». Подумал и добавил «две пары», сделал глубокий вдох и шагнул вперед – раз-другой. Это оказалось не столько трудно, сколько утомительно. Он шел, вытаскивая ноги из топи, забыв о костюме и лаковых штиблетах.

Так прошел час. Йозеф осмотрел деревянные настилы над рытвинами, залюбовался стремительно взлетающими в воздух чибисами и вдруг заметил колыхавшиеся вдали тени. Человек двенадцать арабов сгрудились вокруг осушенного кусочка земли площадью не больше пятидесяти сантиметров. Все они были в светлых туниках, бежевых жилетах и пышных шароварах до щиколоток и белых тюрбанах.

Рабочие поддевали лопатами влажную землю, скидывали ее на невысокую стенку и разравнивали. Некоторые сидели на корточках и спокойно курили. Чуть поодаль другая группа убирала запруды с соседнего водоема. Завидев Йозефа, они бросили копать и уставились на него. Никого похожего на прораба или бригадира он не заметил, подошел ближе и сказал, ткнув себя пальцем в грудь:

– Я доктор.

Они смотрели на него и молчали.

– Говорить по-французски? – спросил Йозеф.

Старик с морщинистым лицом покачал головой, повернулся и махнул рукой в сторону соседнего поля. Отозвавшись на призыв, к ним направился высоченный араб. Люди расступились, пропуская его. Он остановился в метре от Йозефа, воткнул лопату в землю и оглядел чужака, задержавшись взглядом на перепачканных глиной ботинках.

– Я новый доктор. Вы говорите по-французски?

Человек усталым движением отер пот со лба, поправил съехавший тюрбан. У него было загорелое до красноты лицо, седеющая борода и черные глаза над высокими скулами.

– Я ищу начальника строительства.

– Я – Кармона.

День 4-й. 31 октября 1940 года. Сегодня утром я нашел у двери пару резиновых сапог. Они грязные и на размер больше, чем нужно, но я их отмою и смогу спокойно ходить по болотам. Думаю, их принес Кармона. Больше некому. После нашей встречи он, не промолвив ни слова, вернулся к остальным, и они возобновили работу. На меня никто не обращал внимания, я развернулся и пошел прочь. Не уверен, что Кармона живет в доме напротив. Мне хочется задать ему тысячу и один вопрос, но он неуловим. Неужто избегает меня?

День 11-й… или 12-й? Не буду больше нумеровать дни. Ни за что не превращусь в пленника времени. Я никому не обязан отчетом. Довольно будет и даты – если вспомнится! Попросить у Дюпре календарь. Не так уж он мне и нужен, но у всех докторов должен быть календарь.

Я иногда сталкиваюсь с Кармоной. На станции или на повороте дороги. Он кивает. Я отвечаю. Он никогда не останавливается, ни о чем не спрашивает. Я обошелся без его помощи. Пусть заговорит сам, когда захочет. Он действительно живет в доме напротив.

21 ноября 1940 года. Сегодня утром я оставил часы на столе. Я всегда кладу их туда перед сном, положил и вчера, а сегодня забыл надеть. Я целый день провел на болотах, брал пробы и все время думал: «Как бы не украли…» Дверь в дом не запирается, вот и посмотрим, что будет. Я очень дорожу этими часами, отец подарил их мне на бар-мицву. Часы фирмы «Ланге» никогда не ломались и идут абсолютно точно.

Когда я вернулся, часы лежали на столе. Они остановились в 15.11. Теперь я отлучен от времени. Интересно, как узнаёт время Кармона?

17 декабря 1940 года. Сегодня приезжал Дюпре. Раньше я никогда с ним не разговаривал, разве что здоровался и прощался, а теперь счастлив его видеть и слышать. Он с гордостью продемонстрировал мне бронзовую медаль, врученную за тридцать лет работы в институте. Институт был создан перед войной, Дюпре пришел туда шестнадцатилетним юношей. Он устроил пирушку для персонала, пили за мобилизованных, Сержан произнес тост: «За всех отсутствующих, где бы они сейчас ни были». Сразу после этого патрон отправил Дюпре ко мне.

Он привез газеты и сказал, что я очень вовремя уехал. В Алжире арестованы тысячи евреев, в остальном жизнь идет своим чередом. Они с женой посмотрели «Грозовой перевал»[81], отличный фильм. Дюпре сказал, что меня считали нелюдимым, но теперь он видит, что это не так. Вообще-то, он прав. Я трудно схожусь с людьми.

Дюпре выгрузил продукты и лабораторный материал. Я ему помогал, и он это оценил. Я спросил, не раздражает ли его отсутствие Кармоны, и он сухо буркнул: «Чем реже я вижу этого типа, тем лучше себя чувствую». Выяснилось, что они общаются, оставляя друг другу записи в тетрадке, которая хранится в стойле.

Туда же Дюпре вкладывает деньги, – оказывается, работающим на стройке местным платят жалованье. Дюпре объяснил, что другой работы в округе нет, только институт нанимает берберов и кабилов. Они трудятся за небольшие деньги и еду. На пятьдесят франков семья может прожить целый месяц! Дюпре говорит, если платить этим людям больше, они через какое-то время уходят. Работающие на стройке находятся в привилегированном положении, остальные пухнут с голоду.

Я подготовил для Сержана отчет о проделанной работе, Кармону не упомянул ни словом. Думаю, он поймет почему.

Перед отъездом Дюпре я узнал у него время, но сразу часы не поставил – нужно было убрать оборудование, а потом уже было глупо выставлять часы наобум.

19 декабря 1940 года. Возможно, я схожу с ума. Я слышу голоса. Не все время. Но часто. Женщина поет высоким, чуть гнусавым голосом. Не знаю, реален он или это плод моего воображения.

31 декабря 1940 года. Вообще-то, я пишу эти строки вечером 1 января 1941-го. Я готовился встречать Новый год в одиночестве. Не так-то легко веселиться, питаясь одними только воспоминаниями о веселых алжирских застольях. Как мои друзья проводят эту особенную ночь? Празднуют? Пошли танцевать к Падовани? Или остались дома, чтобы в эти смутные времена быть поближе друг к другу? Сказать, что мне не хватает Нелли и Кристины, значит ничего не сказать. Я все время о них думаю. Бог весть, свидимся ли мы когда-нибудь снова…

Я готовил себе рис с помидорами, и тут в дверь постучали. «Кармона», – подумал я, открыл дверь и увидел старого араба с повязкой на глазу, вид у него был очень испуганный. На вполне приличном французском старик сказал, что я должен пойти с ним. В саманной хижине, на кошме, лежал умирающий мальчик. Живот у него вздулся так чудовищно, как будто он проглотил тыкву. Легкое прикосновение заставило его закричать от невыносимой боли. Увеличенная селезенка выпирала из подреберья и была твердой, как деревяшка. Ребенок – на вид лет четырех-пяти – бился в конвульсиях. Я был бессилен. Не только я – все врачи мира. Лекарства от этой болезни не существует. Четыре женщины, сидевшие на корточках вокруг мальчика, молча смотрели на меня. В доме было так тихо, что я слышал, как потрескивает разведенный на земляном полу огонь. Старик спросил, можно ли спасти его внука, и я не стал лгать. Он перевел мои слова женщинам, и они зарыдали. У меня в лаборатории не было никакого средства, чтобы облегчить страдания мальчика, аспирин на этой стадии болезни бесполезен. Я намочил вату в эфире, поднес к ноздрям ребенка, и он впал в забытье. Я держал его за руку. Он дважды просыпался и как-то странно смотрел на меня. Кажется, ему совсем не было больно. Он умер вскоре после трех, так тихо, что мы и не заметили.

Они ушли. Старик нес на руках тело ребенка, завернутое в одеяльце. Если я все правильно понял, их кладбище находится довольно далеко от станции. Кармона тоже был в этой траурной процессии. Через пять минут они скрылись из виду.

Я сделал запись для Сержана. «Вы послали меня в это место, чтобы я выполнял работу для института. Если хотите, чтобы я остался, снабдите меня настоящей аптекой. Какой от нас толк, если мы даже не можем облегчать страдания».

11 января 1941 года. Старика зовут Али. Во время Первой великой войны он два года воевал во Франции, потерял глаз в Дуомоне и получил медаль, которой очень гордится. Его внука звали Белькасем. За два года в семье умерли трое малышей. Когда-то давно двое детей Али тоже умерли от малярии. Он – потрясающий человек. Никогда не жалуется. Не показывает своей печали. Улыбается, шутит. У него есть работа, и ему за нее платят. Он может прокормить семью. Они живут в чудовищных, средневековых условиях, но Али говорит, что другим приходится еще хуже. Сын Али, отец малыша, пошел на войну, от него давно нет вестей, но Аллах велик…

Мы с Али говорим друг другу «ты».

Я расспрашиваю его о Кармоне, он притворяется, что не слышит, я не отстаю, он качает головой или что-то бурчит в сторону. На вопрос, почему Кармона одевается как араб, Али говорит, что шаровары куда удобнее брюк, и советует мне убедиться самому.

Али называет меня своим другом. Вот уж не думал, что сведу здесь с кем-нибудь дружбу…

Спросил Али о голосе, и он кивнул: «Да, здесь все его слышат. Время от времени. Это дует ветер с Атласских гор».

25 февраля 1941 года. Я уже десять дней провожу антималярийную профилактику по программе Сержана. Хинин выдается всем окрестным обитателям: тех, кто болен, он будет лечить, на остальных подействует как вакцина. Похоже, сорок сантиграммов хлоргидрата хинина – та самая, правильная доза. Если доза выше, часто появляются боли в желудке, нарушается слух, а в некоторых случаях возникает чувство легкого опьянения. Больше всего времени уходит на изготовление двадцатисантиграммовых драже в оболочке из тридцати сантиграммов сахара. Дети их обожают, им я даю десять сантиграммов (самым маленьким – пять). Каждодневная раздача лекарства отнимает массу времени, но по-другому ничего не выходит.

Али очень мне помогает, без него я бы точно запутался в лабиринте болот. Во время «санитарного обхода» он переводит и провожает меня в другой поселок, где живет около пятнадцати семей. Старики в лохмотьях, женщины, куча ребятишек обретаются в пыльных палатках. Мужчины либо служат в армии, либо работают на стройке. Нищету, подобную этой, трудно даже вообразить. Дети постарше одеты в немыслимую рванину, груднички и малыши до двух лет играют голышом в грязи. Колодца поблизости нет, и воду берут из болота, куда стекают нечистоты. Бессмысленно лечить людей, живущих в подобной клоаке. Нужно переселить их на станцию, где у них будет чистая вода и врач, а я смогу лечить и не тратить два часа на дорогу туда и обратно. Али уверяет, что ничего не выйдет, эти люди – кабилы, дробильщики камней, у них никогда не было домов, только палатки. Сам Али – бербер, а берберы и кабилы не уживаются вместе. Я попытался настоять на своем, и он ответил, что ничего нельзя изменить. Женщины этого племени даже не носят чадру. Кабилов можно лечить, но жить с ними вместе нельзя. Они берут у нас то немногое, чем мы владеем, и исчезают через неделю или через три месяца – зависит от обстоятельств.

В одиночку я ничего не смогу сделать. Нужно поговорить с Кармоной. Выхожу на крыльцо и вижу, как он удаляется, не обращая на меня ни малейшего внимания. А женщина поет.

9 марта 1941 года. Несколько дней тяжелое свинцовое небо было затянуто тучами, они напоминали соборы под обстрелом. Сплошной заградительный огонь. Потом цвета исчезли, и небеса стали черными, без малейшего просвета. Птицы тоже исчезли. Нас накрыл необъятный низкий купол. Дождь льет все сильнее. В Алжире жестокие зимние бури превращают улицы в бурные ручьи. Здесь, вблизи гор, ненастье напоминает доисторический потоп. Гром и грохот. Напитавшаяся водой земля больше не дрожит. Вода заполоняет все вокруг, волны пенятся и превращаются в водопады. Болото исчезло. Мы оторваны от мира. Влажность проникла в дом. Вода поднимается. Еще несколько дней такой погоды, и мы станем утопленниками.

Ночью (а может, и днем, поди разбери) в мою дверь постучали, я решил, что Кармона наконец соизволил посетить меня, но это был Али. Он сообщил, что завтра станцию эвакуируют, иначе будет поздно. Я должен взять только самое необходимое – то, что смогу нести в руках.

Не знаю, в котором часу проснулся. Разбудила меня тишина. Полная, абсолютная. Дождь перестал.

25 марта 1941 года. Дюпре застрял. Не смог проехать. Сержан велел ему ждать в Сиди-Бель-Аббесе. Наводнение по всей стране. Десятки погибших. Множество пропавших без вести. В Тлемсене рухнула гора. Вода спадет дней через десять, не раньше. Дорогу во многих местах просто смыло. Дюпре говорит, что в Алжире дожди идут куда чаще, чем в Париже. Здесь, в этой гигантской могиле, дела обстоят еще хуже. Вода снесла все дамбы и укрепления, а земля как будто решила отомстить людям за все их ничтожные деяния. Годы работы насмарку. Придется все начинать сначала. Дюпре торопится разгрузить машину и уехать. Инструменты для стройки он привезет в следующий раз.

Он считает, что местным ничем не поможешь, такова суровая реальность.

Поселение исчезло. Вместе со всеми обитателями. Али уверяет, что они спаслись, укрывшись на холме. Им не впервой, стихия разыгрывается каждый год, но в этот раз – возможно, из-за войны – было намного страшнее. Холм стал вдвое ниже.

5 июля 1941 года. Али задает мне кучу вопросов: откуда я родом, какая она, моя страна, почему я до сих пор не женат и не завел детей. Стоит такая жара, что на улице можно находиться только с 4 до 10 утра, потом начинается адское пекло. Вода испаряется. Комары вездесущи. Я соорудил тамбур из москитной сетки, но самые хитрые каким-то непонятным образом пробираются и через нее.

Сержан прислал новый препарат дихлордифенилтрихлорэтан[82], и я уже несколько недель его тестирую. Против этого инсектицида не способен устоять ни один малярийный комар. Все получится.

28 октября 1941 года. Прошел год. Целый год. Я почувствовал себя на редкость свободным в этом пустынном враждебном краю. Я управляю собственной жизнью. Наверное, это связано с отсутствием часов. Я встаю и ложусь, сплю, ем и работаю, когда хочу и как хочу, руководствуясь внутренними часами. Окон в доме нет, и я открываю дверь, чтобы узнать, день сейчас или ночь.

Я часто слышу доносящийся издалека голос. Бывают вечера, когда он звучит совершенно отчетливо, как будто его принес ветер. Сегодня тихо, но я все равно его слышу.

Мы с Кармоной не перемолвились ни словом, но он добыл мне сапоги. (Здесь живет свобода.) Сам он их не носит. Ни он, ни остальные арабы. Не знаю, зачем пишу все это. Кармона не араб. Арабы месят грязь голыми ступнями. В крайнем случае надевают сандалии.

21 ноября 1941 года. Кампания хининизации отнимает у меня много времени, но я чувствую огромное удовлетворение, видя, как хорошо лекарство действует на детей и подростков. Теперь они защищены от малярии – за последний год не было ни одного случая заражения. За работой на стройке я слежу издалека, не вмешиваясь.

Нужно было проводить новые клинические испытания хинина, исследовать клещей, так что времени не оставалось даже на чтение.

А может, просто желание пропало.

Единственная связь с внешним миром – газеты, которые привозит Дюпре. «Л’Эко д’Альже» и «Ла Депеш Альжерьен». Полной подборки, увы, не получается. Я прочитываю все, от первой до последней страницы, даже колонку некрологов и объявления. Чтение подобно глотку кислорода, оно доказывает, что жизнь продолжается и я не совсем из нее выпал.

Дела на войне идут плохо, Гитлер побеждает на всех фронтах. Он завоевал всю Европу и вот-вот покорит СССР. Америка все еще выжидает, и бойня продолжается. Мое пребывание в этом богом забытом месте затягивается.

«Ла Депеш» опубликовала несколько глав из потрясающего, великого романа. Я вырезал их и прочел – дважды. Это героическая и очень человечная история молодого проводника-горца о его жизни и борьбе с трудностями каждодневного бытия, о мужском братстве, поиске предназначения и попытке исполнить его. Но главный герой романа – горы. Величественные, завораживающие, безжалостные. Настоящая история любви.

Однажды я непременно съезжу в Шамони.

7 января 1942 года. Виделся с Сержаном, он решил сам привезти на станцию все необходимое. Дюпре каждый раз передает мне его точные и подробные указания, но встретиться с ним лично было настоящим счастьем. Ни одному человеку я не радовался сильнее.

Сержан сообщил мне неутешительные новости. Город охвачен страхом. Вейган «подсидел» Абриаля и теперь рьяно исполняет расовые законы. Евреев арестовали без счету, многие попали во французские лагеря, условия содержания там совершенно ужасающие. Петен сместил Вейгана и заменил его другим верным клевретом.

Сержан сказал, что очень доволен проделанной работой и мои наблюдения in vivo ему крайне полезны. Он считает, что я должен сконцентрироваться на проблеме понижения уровня гаметоцитов[83] и протестировать новые дозировки лекарства, добавив атебрин.

В мае Дюпре предстоит осуществить сложную поставку. Он привезет пресноводную рыбу прямиком из Техаса. Гамбузии пожирают личинок комаров, они так малы – всего тридцать-сорок миллиметров, – что могут охотиться даже среди водорослей. Эти хищные рыбки очень быстро размножаются. Сержан заинтересовался исключительной эффективностью ДДТ. Он уверен, что малярия будет побеждена не столько фундаментальными исследованиями, сколько мерами по борьбе с личинками: разливанием инсектицидов, дренированием и осушением земель во влажных зонах, массовой посадкой лесов, что ускорит испарение воды и не позволит ей застаиваться. Когда я упомянул молчальника Кармону, Сержан отреагировал очень странно, воскликнув: «Он и с вами так себя ведет!» Я промолчал, и он пожал плечами, давая понять, что не властен над этим человеком. По его словам, первый прораб продержался на строительстве три недели, второй – всего семь дней, а Кармона здесь уже три года и успешно справляется с тяжелой работой.

23 марта 1942 года. У меня закончились лезвия, Дюпре я забыл об этом сказать и теперь отпускаю бороду. Сначала я пытался подрезать ее ножницами, но скоро бросил. Борода мне идет, жалко, что Кристина не видит, ей бы понравилось. А вот Нелли вряд ли, она вечно жаловалась, что моя воскресная щетина царапает ей щеки.

Али уверяет, что меня не отличишь от местных. Не знаю, шутит он или все так и есть.

2 мая 1942 года. Я разминулся с Дюпре. Ужасная досада! Мне совершенно необходимо хоть изредка слышать французскую речь, узнавать текущие новости и чувствовать себя причастным к реальной жизни. Время его приезда непредсказуемо, а сидеть на станции и ждать у моря погоды невозможно. Вернувшись, я увидел четыре бочки метровой высоты с тысячами крошечных рыбок. Еще он привез сотни саженцев эвкалиптов, и их запах напомнил мне аромат Ботанического сада. В следующий раз нужно обязательно повидать Дюпре, но как это сделать?

26 июня 1942 года. Статья на странице театральных рецензий в «Л’Эко д’Альже»: «Вторую неделю слушатели „Радио Алжира“ лишены возможности наслаждаться любимой передачей „Театр у микрофона“. Спросите почему? Забастовали актрисы, требующие равной с коллегами-мужчинами оплаты труда. Стыд и позор! В тяжелые времена, которые переживает наша страна, эти оголтелые феминистки могли бы проявить чуть больше гражданской ответственности».

Узнаю тебя, Кристина.

30 июня 1942 года. Комичная заметка внизу полосы на странице театральных рецензий в «Л’Эко д’Альже»: «Госпожи актрисы вернулись в студию – все их требования удовлетворены. Слушатели „Радио Алжира“ снова смогут по вечерам наслаждаться радиопостановками. В ближайший вторник они услышат инсценировку „Мышеловки“, пьесы Агаты Кристи».

Не меняйся, Кристина.

4 сентября 1942 года. Сегодня я принимал роды. В первый и, надеюсь, в последний раз. Это был полный кошмар. Али, как всегда, пришел за мной в последний момент. На нем не было лица. Что-то случилось с его внучкой, – конечно, если я все правильно понял. Али потянул меня за собой в лабиринт. Крики были слышны за сто метров. Молодая женщина лет шестнадцати-семнадцати была в ужасном состоянии. Схватки явно начались давно, ребенок никак не мог выйти из-за слишком большой головки, стоявшие вокруг женщины кричали едва ли не громче ее. Я выгнал всех, кроме жены Али, которая немного говорит по-французски. Али вскипятил воду. Я боролся с паникой и пытался вспомнить, чему меня учили на практике в университетской клинике в Праге. В те времена я считал, что родовспоможение – дело акушерок, а не врачей и что мне никогда не придется принимать роды.

Моя пациентка была смертельно бледна и ужасно страдала, пришлось сделать ей укол морфина.

Вечный мучительный вопрос: кого спасать – мать или ребенка?

Пациентка ни слова не понимала по-французски, и старуха ей переводила. Она все время отключалась, но каким-то чудом приходила в себя, я говорил ей, чтобы тужилась, она слушалась и прикладывала невероятные усилия. Откуда бралась эта сила? В какой-то момент она задрожала и обмякла. Как долго женщина может противостоять страданию? Оставалось единственное решение, и оно приводило меня в ужас. Руки у меня тряслись, я взял скальпель, велел жене Али держать роженицу покрепче и сделал разрез. Кажется, несчастная мученица едва почувствовала боль. Я был весь в крови, но страх куда-то улетучился, движения стали точными и уверенными. Я подвел ладонь под затылок ребенку и потянул, она душераздирающе закричала, я повторил попытку, и младенец наконец вышел. Я не поверил сам себе, у меня получилось! Прошло несколько бесконечно долгих мгновений, и маленький человечек закричал, оповещая мир, что жив. Я перерезал пуповину, помыл его и положил на грудь матери. Она заключила его в объятия, поцеловала и прижала к себе в порыве неистовой любви.

Чтобы зашить ее, пришлось делать еще один укол. Сердце колотилось как сумасшедшее, я как будто протыкал иглой не девушку, а себя, пот заливал глаза. Надеюсь, мне больше никогда не придется пройти через такое.

Молодая мать улыбнулась, благодаря за помощь. Я больше ничего не мог для нее сделать, не знал, поправится она или нет, но решил, что буду каждый день проведывать их. Новорожденный выглядит как шестимесячный, у него огромная – тридцать восемь сантиметров в объеме! – голова, покрытая длинными черными шелковистыми волосами, весит он четыре с половиной кило, а прозрачные пальчики кажутся невероятно сильными.

14 ноября 1942 года. Союзники высадились в Алжире. Дюпре рассказал, как феерически быстро – за один день! – они взяли город и стали хозяевами страны. Обошлось несколькими пушечными выстрелами. Когда англичане и американцы маршировали по улице д’Исли, народ ликовал. Сержан передал на словах, что не забыл обо мне и я смогу вернуться, как только он найдет замену. Единственное, чего я не понимаю – Дюпре и Сержан, впрочем, тоже, – это как американцы могли назначить верховным комиссаром Дарлана[84], который верно служил Петену и выступал за сотрудничество с немцами. Нельзя было позволять этому человеку безнаказанно «менять окрас».

31 декабря 1942 года. Я заканчиваю год в состоянии полной неопределенности. Ждал приезда Сержана или хотя бы Дюпре. Не явился ни тот ни другой. Что происходит? Почему они так задерживаются, неужели забыли обо мне? Время тянется невыносимо медленно. Я десять дней не уходил со станции – боялся пропустить долгожданных гостей. С наступлением ночи возвращается тот самый голос, хотя погода стоит безветренная.

7 января 1943 года. Наконец-то приехал Сержан. Я ждал его, как Мессию, но привезенные им новости так плохи, что лучше бы он вовсе не появлялся. Патрон захотел сам ввести меня в курс дела. В конце декабря Дарлан был убит молодым участником движения Сопротивления. Его схватили, судили (процесс длился всего час!), приговорили к смерти и через два дня расстреляли. Вишисты назначили преемником Дарлана генерала Жиро. Первым его решением был отказ в помиловании, о котором просило Сопротивление. Потом он заявил, что поддерживает расовые и антисемитские законы и не закроет концентрационные лагеря на юге страны, где в ужасающих условиях содержатся тысячи евреев, участников Сопротивления и испанских беженцев. Мне нельзя возвращаться. Я чувствую себя совершенно потерянным, прошу Сержана растолковать мне ситуацию, он отвечает, что понимает не больше моего. «Не отчаивайтесь, Каплан, я заменю вас при первой возможности, – обещает он и добавляет, заметив на моем лице скептическое выражение: – Терпение, друг мой, терпение, нужно быть философом».

Так вот зачем люди придумали философию… Она учит смирению.

5 февраля 1943 года. Меня одолевает скука. Я впал в оцепенение. Разваливаюсь на куски. Ничего не хочу. Ничего не делаю. Не сплю, не ем, не умываюсь. Сижу на пороге дома, вглядываюсь в застывший пейзаж и жду. Вдруг случится что-нибудь неожиданное – солнечный луч пробьется сквозь тучи, птица вспорхнет на дерево или зазвучит тот волшебный женский голос.

Я прилагаю немыслимые усилия, чтобы написать эти строки.

Я завел часы и выставил время – просто так, наугад, чтобы видеть, как движется секундная стрелка, и чувствовать себя живым.

Где сегодня мои друзья?

25 февраля 1943 года. Дюпре сообщил потрясающее известие. Три недели назад немцы сдались под Сталинградом. На всей земле я один ничего об этом не знал. Сто тысяч пленных! Русская зима одержала очередную победу. Колесо повернулось. Гитлер проиграет. Наверняка проиграет. Но когда? И почему мне кажется, что я сдохну прежде, чем это случится? Я чувствую себя бесполезным существом и больше не верю, что выполняю священный долг.

8 марта 1943 года. Дождь идет не переставая уже три дня. Небо над головой выглядит таким унылым, что хочется взять револьвер и выпустить в голову всю обойму. Это никогда не кончится. Я пропал, меня забыли в этой дыре. Я умру здесь, на этом глупом мысу. Если бы я не струсил и отправился сражаться в Испанию, скорее всего, был бы уже мертв.

Я, как и мой тезка из романа «Процесс», заперт в логичном, но непонятном мире. Я спрашиваю себя, какой высший разум организует его, какая логика им управляет? Я трачу все силы, кладу жизнь на то, чтобы задать правильный вопрос и найти на него ответ, потому что на все остальные мучительные вопросы ответов не существует.

9 марта 1943 года. Сон по-прежнему бежит от меня. Кажется, я проспал часа два, не больше, и то ли во сне, то ли наяву занимался любовью с Кристиной. А может, смотрел со стороны, как занимаюсь с ней любовью. Я уверен, это была она, хотя лица не разглядел, но узнал голос, запах, цвет кожи. Где она?

4 июня 1943 года. Уровень гаметоцитов не снижается ни при монотерапии хинакрином, ни в сочетании с премалином. При приеме того или другого лекарства раз в неделю, от полутора до трех доз в зависимости от возраста больного, результаты оказались удовлетворительными. У пациентов, получавших премалин S, гаметоциты и – главное – плазмодии[85] снижались, что не остановило сезонную эпидемию малярии.

Болезнь вызывают плазмодий и анофелес, но Сержан был прав – значение имеет определенный уровень частотности и интенсивности. Существует реальный «порог опасности», при котором распространяется болезнь. В Париже комаров больше, чем в Алжире, но людская масса там намного меньше. Необходимо оставаться ниже этого порога, применяя энергичные антиличиночные меры или сильнодействующие средства против плазмодия, поскольку лекарство от малярии еще только предстоит найти.

Болезнь отступает в результате принятия ряда мер: прочистки стоячих вод, массовой посадки эвкалиптов, разведения гамбузий, яйца которых лопаются в момент нереста. Эта рыба пожирает неимоверное количество личинок и является нашим главным союзником в борьбе с малярийным комаром.

14 июля 1943 года. Я дал себе день отдыха. Убрал дом, все вычистил, подмел, выгреб гору мусора. В конце дня зазвучал голос. Очень отчетливо. Я не сумасшедший. Это не греза и не иллюзия. Женщина действительно поет. В доме напротив. Я совершенно уверен.

Болван Дюпре забыл привезти сигареты. Приходится курить высушенные листья эвкалипта. Гадость страшная. У меня самая настоящая никотиновая ломка, но курить я все равно не брошу.

23 июля 1943 года. +46 °C в тени. На улице адское пекло. Такой жары в предыдущие годы не было. Если вставать в четыре утра, можно поработать шесть-семь часов, но я поздно засыпаю и просыпаюсь тоже поздно, когда солнце уже печет вовсю. Ночью дышать совсем невозможно, любое движение становится подвигом.

Есть я тоже не могу, похудел и стал похож на стручок фасоли. Отпустил бороду и, наверное, напоминаю Робинзона.

Я убью Дюпре, если он не привезет сигареты.

18 сентября 1943 года. Одна за другой приходят хорошие новости. Освободили Корсику. Союзники высадились в Италии. И еще один подарок – великолепная статья в «Л’Эко д’Альже» на странице театральных рецензий.

«Вчера в театре „Современное творчество“, что на площади Генерала Бюжо, состоялась давно ожидаемая премьера спектакля по пьесе Эсхила „Прометей прикованный“. Постановку осуществил Альбер Мате, он же играет заглавную роль. Великолепны и хор, и актрисы. Режиссер сам сделал инсценировку и сумел избежать ловушек традиционалистского подхода, превратив Прометея в мифологического героя, который защищает человеческие свободы и не боится бросить вызов богам. Спектакль будет идти на сцене театра до 25 сентября. Выручка поступит в фонд „Народная помощь“. Билеты лучше заказывать заранее».

28 октября 1943 года. Три года… ТРИ! Пишу и сам не верю. Не знаю, кто сказал, что самые трудные – первые три года. Наверное, я сам.

4 декабря 1943 года. Я ошибся в выборе. Не могу понять, почему решил заниматься наукой, ведь мне гораздо больше нравится лечить людей. Как только вернусь «в мир», открою кабинет или пойду работать в больницу.

Мне снятся Монпарнас и площадь Бастилии. Интересно, там все так же весело гуляют?

28 декабря 1943 года. Дюпре привез длинное письмо от Сержана, он поздравляет меня с успешным ходом исследований, благодарит за вклад в работу института и клянется, что моим мучениям скоро придет конец.

21 января 1944 года. Сегодня я испытал самое сильное потрясение за всю мою жизнь. Произошло нечто неописуемое, волшебное и одновременно пугающее. Я до сих пор не могу успокоиться.

Я сидел на крыльце дома, читал газету, вернее будет сказать, перечитывал (Дюпре уже месяц не появляется!) – и курил. С того места, где я находился, видна вся станция, туземная деревня и окрестные поля. Вдалеке из тумана выступают отроги гор Дайя.

Я теперь с наслаждением читаю голливудские сплетни и новости, например о свадьбе Орсона Уэллса и Риты Хейворт. Интересно, это свойство моей натуры или следствие бесконечного заточения? До чего же хороша эта актриса! Ненавижу Орсона Уэллса… Я предавался мечтам о богине любви и вдруг услышал голос.

Приближался вечер, на станции никого, кроме меня, не было. Я медленно поднял голову, как будто ждал, что сейчас выйдет певица. Прямо передо мной, метрах в тридцати, не больше, стоит дом Кармоны. Дверь была приоткрыта. Звук шел оттуда, сомнений быть не могло. Я подошел ближе, стараясь ступать осторожно, легонько толкнул створку. В комнате было очень темно, я шел на голос и вдруг увидел ее. Бледный свет падал на женщину, сидевшую у стены в больших зеленых подушках. На ней был роскошный кафтан из синего, шитого золотыми нитями и жемчугом шелка, с широкими рукавами в галунных лентах и широкие шаровары. Шею украшало множество серебряных и золотых цепочек. Она сидела в темноте и пела. Это было горловое пение, голос звучал сладко и жалобно, переходя от безутешной печали к внезапной радости. Она отбивала себе ритм на тамбурине, отделанном перламутром, и кимвалах. Черные глаза женщины подведены хной, лицо нарумянено, и я не могу определить ее возраст. Она не выглядит ни удивленной, ни испуганной и продолжает петь, глядя в пустоту, но, видимо, чувствует мое присутствие, и тембр голоса меняется, в нем появляется хрипотца. Женщина поет словно бы для одного меня, я не понимаю слов, но воспринимаю их как дар.

Не знаю, сколько времени простоял я в той комнате, завороженно глядя на женщину.

Потом голос смолк, только ладонь слегка похлопывала по тамбурину, и это напоминало стук сердца. Я попятился и вернулся к себе.

Из дома напротив не доносится ни звука.

Может, мне все померещилось? Что это было – сон или кошмар?

9 февраля 1944 года. Я больше никогда не слышал ее голос. Караулил часами днем и ночью. Она так и не запела.

27 февраля 1944 года. Загадка Кармоны. Я ни разу с ним не говорил. Он вездесущ, но в мою сторону не смотрит. Мы и одним словом не перекинулись, и все-таки этот белый человек, живущий как араб, мне ближе всех остальных людей на свете. Сам не знаю почему.

30 марта 1944 года. Произошел эффект флокуляции[86], даже сюрфлокуляции, что может означать положительную реакцию на сыворотку. Возможно, я допустил техническую ошибку, или подвело оборудование, или реактив был негодный. Легко впасть в заблуждение, а ведь реакция нулевая, и на свете много неизвестных видов маляриков. Следует уделить основное внимание поиску причин коагулирования сывороток в дистиллированной или слабосоленой воде.

25 апреля 1944 года. Сержан приехал довольно рано, вместе с молодым врачом. Его фамилия Руссо. Он крепко пожал мне руку, но имени не назвал. Мой «сменщик» родом из Бордо, он свято верит в свою цивилизаторскую миссию. Кажется, лаборатория и дом показались ему более чем скромными, но он счел нужным подчеркнуть, что знаком с проведенными исследованиями и будет горд и счастлив продолжить мою работу. Руссо сообщил, что «завербовался» на год и наметил для себя перспективный план. Вид у него при этом был такой самоуверенный, что мне вдруг захотелось спросить: «Вы умеете принимать роды? А перерубленный лопатой палец сумеете зашить?» – и увидеть на его лице растерянность. Я этого не сделал – побоялся, что он запаникует и не захочет остаться. Руссо был обут в отличные лакированные туфли. Я подумал, что сапоги он забыл дома, но и по этому поводу тоже ничего не сказал. Он спросил: «Что собой представляют местные жители?» Вопрос застал меня врасплох, и я сказал: «Люди как люди». Ответ его изумил. Полагаю, мой внешний вид – спускающаяся на грудь борода и длинные взлохмаченные волосы – вызывает скорее жалость, чем зависть. Я всего на три года старше Руссо, но рядом с ним чувствую себя Мафусаилом. Я три года безвылазно просидел на болотах и добрался до самых глубин своего существа.

* * *

Сержан вел машину молча, Йозеф равнодушно смотрел в окно, убеждая себя, что переживает важный момент – что-то вроде освобождения после долгого тюремного заключения – и должен испытывать бурную радость, но почему-то ничего не чувствует. Выехали они поздно, день клонился к вечеру. В машине было накурено, и Йозеф опустил стекло, чтобы проветрить салон.

– Вы, наверное, устали? Хотите, остановимся в Орлеанвиле?

– Предпочитаю ночевать в Алжире.

– Думаете, Руссо справится?

– Если есть сапоги и курево, жить можно.

Сержан улыбнулся. За три с половиной года, проведенные в этом захолустнейшем из всех захолустий, Йозеф не раз спрашивал себя, что двигало Сержаном – чистое благородство и желание спасти ему жизнь или он никак не мог найти человека для работы на станции и просто не упустил шанс? Скорее всего, и то и другое…

– Кто та женщина, что время от времени поет в одном из домов?

– Кармона ничего вам не рассказал?

– Я редко слышал звук его голоса.

Сержан остановил машину на обочине национального шоссе № 4, закурил и поведал Йозефу историю Кармоны. Часть истории. Ту, что была ему известна. А может, ту, которую счел возможным открыть постороннему человеку.

– Все, что вы услышите, должно оставаться тайной. Вы имеете право знать, но никогда – слышите, никогда! – никому не передавайте ни единого слова из того, что сейчас услышите. Я знаю, что могу доверять вам… Все началось в тысяча девятьсот тридцать шестом, газеты тогда много об этом писали. Кармона был младшим лейтенантом, служил в Иностранном легионе, в инженерно-саперной роте. Строил дороги, пробивал туннели, прокладывал железнодорожные линии. На парадах эти саперы маршируют с топориком на боку. Вы должны были заметить, что Кармона – славный малый. Как-то раз он с товарищами отправился в увольнение в Оран, и они зашли поужинать в «Кабаре Мавра». Там танцевали восточные танцы и неплохо кормили. В кабаре была певица Айна, весьма популярная. Она пела андалузские песни, мелодичные и завораживающие. Кармона попал под очарование этой сладкоголосой сирены и безумно влюбился с первого взгляда. Он велел окружающим заткнуться и не мешать ему наслаждаться искусством, затеялся спор, началась потасовка, он многих уложил и ранил старшего по званию. Его задержали и посадили на гауптвахту, но через неделю выпустили – за былые заслуги. В легионе драку не считают чем-то предосудительным. И что же сделал этот болван, по-другому его не назовешь. Он помчался в кабаре, чтобы признаться красавице в своих чувствах! А она, вместо того чтобы прогнать Кармону, объяснить, что между ними ничего не может быть, рассмеяться ему в лицо, велеть вышибалам выкинуть его из кабаре, ответила на его чувство. Необъяснимо. Загадочно. Они немедленно ушли вместе. Айна последовала за Кармоной по доброй воле, по собственному желанию. Она была вольна делать что угодно, Кармона же стал дезертиром, а в легионе с правилами не шутят. В этой стране к смешанным парам относятся очень плохо, их ненавидят обе стороны. Белый и арабка – это кощунство, предательство! Тем более если речь идет о военном и популярной певичке. Есть границы, которые никому не позволено переходить, подобная история не только позор, но и очень дурной пример. Если бы Кармона ее изнасиловал, его бы пожурили и сказали: «С кем не бывает…» Такова жизнь. Но эти двое нарушили неписаное правило. В здешних краях только убийство отца или матери считается худшим преступлением. И это еще как посмотреть… Кармона и Айна у всех вызывают отвращение, они вынуждены скрываться. Дезертирство – воинское преступление, так что армейские не оставят его в покое. Айна обесчестила семью, ее братья и дядья мечтают перерезать Кармоне горло. Для них не существует срока давности. В Алжире никогда не прощают. Они скрываются, и так будет всегда. Ваша голгофа продлилась три с половиной года, они обречены на вечные муки. Надеюсь, когда закончится война, они смогут покинуть Алжир, найдут какой-нибудь тихий уголок, о них все забудут, и они наконец обретут покой. Если кто-нибудь спросит, где вы провели три последних года, не отвечайте. Впрочем, говорите что хотите, но этих двоих не упоминайте.

Они приехали в Алжир ночью в три часа. Город казался вымершим. Сержан высадил Йозефа у сквера Нельсона – институт сохранил для него прежнюю квартиру.

– Отдыхайте, Йозеф, вы заслужили отпуск.

* * *

Три дня Йозеф отсыпался и бездельничал, заново обживаясь на прежнем месте, и наслаждался музыкой любимого Карлоса Гарделя. Там, на болотах, он часто слышал этот волшебный голос у себя в голове, но был потрясен богатством интонаций, головокружительными аккордами и протяжными речитативами. Йозеф упивался вернувшимся ощущением счастья, ему казалось, что танго «Возвращение» написано специально для него:

Я боюсь этих ночей,

Они населены воспоминаниями,

Их тревожат сны.

Но даже путешественник

Однажды останавливается,

И пусть разрушительное забвение

Убило мои прежние иллюзии,

Я сумел сберечь тень надежды,

Она – богатство моего сердца.

«Может, начать снова брать уроки игры на бандонеоне?» – думал он, ставя очередную пластинку.

Прохожие с удивлением поглядывали на странного типа в сапогах, неспешно прогуливавшегося по улицам с блаженной улыбкой на губах. Кто он такой? Наверное, американец. Жандармам Йозеф тоже казался подозрительным, но его это не заботило.

В городе пахло жасмином, конским навозом и выхлопными газами.

Он питался кофе с молоком, всевозможными коками и шакшукой[87], которые покупал в булочной на авеню де ла Марн, часами сидел у мороженщика на улице Лазерж, объедаясь лимонным сорбетом, курил новые сигареты с ментолом, слушал разговоры незнакомых людей, смотрел на веселых ребятишек, играющих во дворе городской школы, доходил по берегу моря до самого Хуссейн-Дея, но старательно избегал Сент-Эжена и мыса Пескад.

Йозеф никого не хотел видеть. Однажды он сидел на террасе кафе на площади Трех Циферблатов, подставив лицо лучам заходящего солнца, и вдруг заметил Нелли под руку с мужчиной лет тридцати. Он что-то шептал ей на ухо, и она весело хохотала. Йозеф не успел спрятать лицо за газетой (да он и не стал бы этого делать), но Нелли прошла мимо, не заметив его, хотя на короткий миг их взгляды встретились. пара удалилась под аркады, и Йозеф, к своему удивлению, не ощутил ни печали, ни ревности, ни досады, больше того – он понял, что счастлив за нее.

После этой нечаянной встречи Йозеф решил зайти в парикмахерскую на улице Жерико, сел в кресло и на вопрос мастера «Как будем работать, мсье?» сказал:

– А-ля Гардель – пробор с левой стороны и немного бриолина.

Парикмахер тяжело вздохнул, достал самые большие ножницы, которыми пользовался считаные разы, и принялся за работу. Мастер впервые имел дело с таким «материалом»: волосы и борода были не только длинными, но и кудлатыми. Он попытался завязать беседу с клиентом, стал задавать вопросы: откуда приехали, чем занимаетесь, надолго ли задержитесь в Алжире? – но похожий на Робинзона человек только загадочно улыбался. Йозеф твердо решил никому не рассказывать о том, что пришлось пережить.

– Не желаете тонкие усики, как у Кларка Гейбла, мсье?

Йозеф посмотрел на свое отражение в зеркале – Гардель усов не носил – и покачал головой.

Выходя через час из парикмахерской, он чувствовал себя почти неловко, хотя просто стал похож на себя прежнего, разве что более худого, до красноты загорелого и с легкой сединой на висках.

Йозеф трижды подходил к заведению Падовани и издалека наблюдал за происходящим внутри. Всю неделю, за исключением воскресенья, посетителей было немного – отдыхающие, дети, американские солдаты. Самому Йозефу и в голову не приходило искупаться в море или понежиться на песке. А потом наступил день, когда он наконец решился, толкнул дверь ресторана и – знак судьбы! – услышал голос Гарделя… Далекая земля моя…

Все тот же балкон

И те же цветы

И солнце…

Только тебя нет, любовь моя…

Йозеф вспомнил, что Падовани тоже обожает Гарделя. Заняты были не все столики, хозяин, обслуживавший группу шумных клиентов у стойки, заметил Йозефа и закричал:

– Вы только посмотрите, кто пришел!

Морис обернулся и на мгновение замер с разинутым от изумления ртом:

– О господи… призрак!

Он вскочил, кинулся к другу, стиснул его в объятиях и начал хлопать по спине, завывая на одной ноте:

– Какое счастье, какое счастье, какое счастье!

– Я тоже очень рад тебя видеть.

Морис прослезился и закивал, как будто не мог поверить своим глазам:

– Где ты был, черт бы тебя побрал?! Напугал нас до смерти. Тебя что, арестовали?

– В лагере я не сидел, но пережил много. Слава богу, теперь все кончилось.

– Ты воевал?

Морис был единственным другом Йозефа в этой стране, почти братом, с ним можно было говорить откровенно, и он решил объясниться, но не знал, с чего начать. Все было слишком сложно, он и сам многого не понимал. Как описать словами абсурдный и никому не известный мир?

– Не сейчас, Морис.

– Понимаю.

Преимущество любящих людей заключается в том, что они понимают вас лучше, чем вы сами. А если и не понимают, любить не перестают.

– Ты виделся с Нелли?

– Мельком, в Баб-эль-Уэде.

– Она ничего о тебе не знала, мы думали, ты арестован. Это было ужасно, исчезло много людей, особенно евреев и коммунистов. Я пытался добыть информацию в штабе, но ничего не вышло. Нелли ждала два или три месяца, потом встретила этого типа, фотографа, он вполне симпатичный парень.

– Я видел их вместе.

– Да нет, с фотографом Нелли давно рассталась… Сейчас она с актером и очень влюблена.

– Ладно, проехали. У нас ничего серьезного не было. Кристина в порядке?

– Как тебе сказать… многое изменилось.

Никто не любит говорить о важных вещах. Если выкладывать все начистоту, понадобится целая жизнь. Мы обречены жить бок о бок друг с другом, приглядываться издалека и сожалеть, что никто ничего ни о ком не знает. В этом и заключается главная загадка жизни.

– Давай-ка выпьем еще по одной, дружище!

У Йозефа кружилась голова, лицо горело. Как он мог забыть своих друзей? Люди подходили, обнимали его, пожимали руку, представляли тех, кого он не знал (они много о тебе слышали!), вино лилось рекой. Морис посмотрел на часы и сказал:

– Пойдем прокатимся.

Они обошли вокруг новой игрушки Мориса, редкостно красивой блестящей черной машины с передним приводом, рычавшей на поворотах и ускорявшейся на подъемах.

– Шесть цилиндров в ряд. Никому меня не догнать!

Они в мгновение ока долетели до мыса Пескад, потом оказались в Бузареа, а оттуда по горной дороге вернулись в Эль-Биар. Морис обгонял других водителей, как ласточка майского жука. Сто двадцать на подъеме!

– Помедленнее, ты нас угробишь! – умолял Йозеф.

Морис смеялся как мальчишка, хлопая ладонью по рулю:

– Не дрейфь, брат, я еле еду. Ты только посмотри, какая сегодня потрясающая ночь! Давай повеселимся.

Морис рассказал, что стал заместителем Мореля, занимается крупными сделками – «Денежными, понимаешь?» – и открыл для себя изобретенный американцами маркетинг.

– Это настоящая революция, уж ты мне поверь, она изменит мир. Новый взгляд на бизнес, все остальное – туфта! Торговля становится наукой. Такой же, как математика. В том смысле, что один плюс один дают в сумме два.

Морис пригласил Йозефа на ужин, сказав, что не примет отказа. Он теперь вращался в высшем обществе, приличные люди к Падовани не ходят. Там можно выпить аперитив, но ужинать нужно в «Санта-Лючии», это американское кабаре рядом с ипподромом Карубье. На третьем этаже находится восхитительная терраса, прямо над бегами, городом и морем. Правда, цены просто чудовищные.

– Ты рехнулся, Морис? Сто двадцать франков за блюдо дня!

– Я же сказал, что приглашаю! Увидишь, там классно.

Морис знал всех. Он пожимал руки, хлопал посетителей по плечу, спрашивал, как дела, «сегодня отличная погода!». Некоторые счастливцы получали обещание пообедать вместе – «я вам позвоню». Морис переходил от столика к столику, поднимал руку в приветственном жесте, посылал воздушные поцелуи незнакомым красавицам, иными словами, вел себя как радикальный депутат накануне выборов. Кубинский оркестр, «зажигавший» по ночам в гаванской «Тропикане», играл пасодобль, мамбу и румбу.

– Обожаю эти зажигательные мелодии! – признался Морис. – Я теперь танцую как бог. То есть как ты, старина.

Йозефа поражало, как много у Мориса друзей везде и повсюду, – и все с ним на «ты» и зовут по имени! Морис остановился у столика рядом с эстрадой, раздались приветственные возгласы: «Ну наконец-то!», «Иди к нам, Момо!» – он представил Йозефа каждому персонально. Многие поднимались, чтобы расцеловать его: «Хорошо, что вы с нами!», «Добро пожаловать в „Limited fêtards unlimited“»[88].

Когда Морис и Йозеф уселись, со своего места поднялась молодая брюнетка с тонкими чертами лица и застенчивой улыбкой.

– Йозеф, это Луиза.

– Луиза, это он, мой Йозеф.

– Очень рада, Морис много о вас рассказывал.

Йозефу показалось, что она говорит совершенно искренне. Он тысячу лет не встречал таких симпатичных людей, жаждущих одного – развлекаться. Луиза захотела непременно потанцевать с ним, он начал отказываться – боялся показаться смешным после стольких лет затворнической жизни. Девушка настояла на своем, и Йозеф получил первый в жизни урок мамбо.

Луиза извивалась, как настоящая кубинка (Йозеф никогда в жизни не встречал островитянок, но воображал их именно такими), и объясняла:

– Раз, два, три, четыре – остановка, раз, два, три, четыре – остановка, ничего сложного, следуйте за мелодией. Очень хорошо.

Йозеф радовался как ребенок, обнаружив, что превосходно танцует мамбо.

Они вывалились из «Санта-Лючии», хохоча как безумные – беспричинно, от полноты жизни. В этот серый предрассветный час, когда весь мир еще спит, а вы бодрствуете, хочется обнимать друзей, курить, вдыхать полной грудью свежий морской ветерок. Вам весело, вы чувствуете себя легким, живым и счастливым, а еще всемогущим и бессмертным. Вы слегка пьяны и устали, но это не имеет значения. Ночь отошла в небытие, день еще не родился, вы один в целом мире, вокруг настоящие друзья, которые не торопятся расходиться по домам, им не хочется спать, значит можно выпить «по последней» в баре казино.

Впрочем, в стаде всегда находится паршивая овца: «Пойду домой, мне завтра на работу».

Всем завтра на работу…

До завтра.

Морис заявил, что в его машину запросто влезут десять человек. Их было восемь. Йозеф сидел на переднем сиденье вместе с Луизой – она занимала совсем мало места. Морис развез всех по домам, выходя, каждый говорил: «Пока, может, увидимся сегодня вечером…» На улицах появились первые прохожие. Луизу Морис высадил у обсаженного кипарисами особняка близ парка Галлан, проводил ее до самой двери, и Йозефу показалось, что им не хочется расставаться.

Они доехали до сквера Нельсона, закурили, и Морис сказал, что решил переехать – переселиться в хороший квартал где-нибудь в Верхнем городе, например на улице Мишле или Орас-Верне, да все руки не доходят.

– Как поживает Кристина? – поинтересовался Йозеф.

Морис отвернулся, выбросил окурок в окно, и Йозефу показалось, что другу не хочется говорить на эту тему. Булочник поднял металлические жалюзи, и до них донесся запах свежей выпечки.

– Она на гастролях, должна скоро вернуться – кажется, на следующей неделе. Не упоминай при ней «Санта-Лючию», ей не нравится это кабаре.

Неделю спустя Йозеф вышел на работу и очень обрадовался, обнаружив, что в лаборатории все лежит и стоит на прежних местах. Коллеги оторвались от дел, чтобы пожать ему руку, многие говорили, что очень рады его возвращению, никто не задавал бестактных вопросов, не вспоминал о долгом отсутствии – так, словно он уехал вчера, а вернулся сегодня.

Как-то раз, в начале июня, Йозефа позвала к телефону улыбающаяся мадам Арман: «Вам звонит дама». Секретарь Сержана провела Йозефа в свой кабинет и проявила деликатность, оставив его одного.

– Йозеф, это я, Кристина.

– Как же я рад тебя слышать!

– Морис рассказал, что ты вернулся, и я чуть с ума не сошла от счастья.

– Правда?

– Мы ужасно волновались, но я была уверена, что снова тебя увижу. Мог бы зайти поздороваться.

– Мне нужно было время, чтобы адаптироваться.

– Сегодня вы ужинаете у меня.

– Ты теперь готовишь?

– Готовлю… иногда. По случаю твоего возвращения, так и быть, расстараюсь.

В семь часов вечера Йозеф позвонил в дверь Кристины. В руках у него был букет оранжевых гладиолусов – он не забыл, что она любит эти странные цветы. Кристина открыла, и они крепко обнялись (Боже, как прекрасно она пахнет!).

– Я так рада, что ты вернулся!

Йозеф пришел первым и смог оглядеться. Квартира была чисто убрана, одежда больше не висела на стульях, подушки, косметичка, книги и газеты были аккуратно разложены по своим местам. Стол Кристина накрыла на троих.

– Я приготовила жаркое. Морис обожает жаркое.

– Нелли не будет?

– Не говори мне о ней, достаточно того, что приходится работать вместе.

– Вы поссорились?

– Она манипуляторша, использует людей, а потом выбрасывает, как хлам. Прости, что говорю это, но уже через месяц после твоего отъезда Нелли «утешилась». Точно так же она поступила со мной. Когда у нее были проблемы, я ей помогла, потом у нее случился бурный роман с одним болваном – он называл себя актером! – и она съехала. Как мне теперь платить за квартиру?

Они пили аперитив, и Кристина без умолку говорила о Морисе: он два года работал и в штабе, и на Мореля, никто не понимал, как у него получалось, и ведь ни разу не сорвался, и ее поддерживал, она знает, что может на него рассчитывать, даже теперь, когда придется переехать в худший квартал, в жалкую студию.

– А может, найдешь новую компаньонку?

– Сегодня никому нельзя доверять. Ладно, оставим, лучше расскажи, где ты обретался столько времени?

– Мне пришлось несладко, не хочу вспоминать. Теперь все позади.

– Понимаю. Черт, уже половина девятого, Морис должен был появиться час назад, где его только носит?

– Ты по-прежнему работаешь с Мате?

– Мы только что вернулись с долгих гастролей, возили в Константину «Дон Жуана» Пушкина. Прием был исключительный. Мате предложили работу в метрополии, надеюсь, у него все получится.

Морис появился в четверть десятого, сказал, что умирает от жары, был сильно не в духе, но в подробности вдаваться не пожелал, сказал только, что занимается делом о наследстве, потому что, кроме него, уладить его некому.

– Главное в жизни – не отступать от своих принципов, верно? – спросил Морис, выпив рюмку анисовки со льдом. – Хорошо, что мы можем снова собираться, как до войны.

Они сели за стол, и он открыл бутылку:

– Розовое булауанское – видишь, я не забыл.

Морис произнес тост за Йозефа, за дружбу и счастье, они чокнулись, сделали по глотку, и он раздраженно воскликнул:

– Да оно же теплое, как ослиная моча, Кристина! Трудно было охладить?

– Я выставила бутылку на стол, когда пришел Йозеф.

– И что с того?

– Прости…

– Мы сегодня будем есть? Я проголодался.

Кристина ушла на кухню, вернулась с блюдом и гордо водрузила его на стол. Морис начал резать мясо, и у него сделалось брезгливое выражение лица.

– Ты называешь это мясом? Это картон, а не мясо! Ты что, варила его?

– Я не виновата, ты опоздал на два часа!

– Невероятно! Значит, это я во всем виноват? Я ведь не клерк какой-нибудь занюханный, у меня работа! Нужно было вытащить блюдо из духовки, чего уж проще? – Морис швырнул вилку на стол и надел пиджак. – Раз тут есть нечего, поужинаем в ресторане.

Йозеф попытался остановить друга – ничего страшного, не стоит так заводиться.

– Я углями давиться не стану!

Морис нахлобучил шляпу и вышел. Кристина бежала следом, лепеча слова извинения:

– Мне очень жаль, милый, мы ждали тебя, заговорились, и я обо всем забыла.

* * *

Сержан счел возможным удовлетворить просьбу Йозефа и послал его в больницу Эль-Кеттар в Старом городе. Он быстро обучил трех медсестер, и они занялись вакцинацией против тифа, вернувшегося на холмы и уже распространявшегося по городу. За два года эпидемия убила три тысяч арабов и более двухсот европейцев (несмотря на вакцинацию!). За шесть дней работы без сна и отдыха прививки были сделаны тридцати пяти тысячам горожан. Оставалось подождать месяц и проверить, работает ли лекарство.

Йозеф услышал глухой шум, потом вдалеке завыла сирена, он решил, что пожарные едут на вызов, и не стал отрываться от дела, но тут в процедурную ворвалась старшая медсестра и закричала:

– Они высадились! Американцы высадились!

– Где, мадам Маклуф?

– В Нормандии!

Ошеломленный Йозеф попросил другую медсестру заменить его и вышел из больницы.

Машины гудели, из всех окон свисали французские флаги, радостная новость передавалась из уст в уста, распространяясь по городу, как волна счастья. Люди переспрашивали, требовали уточнений, но деталей никто не знал. Алжирские и континентальные радиостанции вещали по обычной программе, и многие усомнились: если бы высадка и правда состоялась, всю эту муру наверняка заменили бы новостями, значит либо ничего не было, либо операция провалилась. Кое-кто сообщал исключительные детали, но им не верили, ведь на вопрос: «Откуда вам это известно?» – они отвечали: «Не помню, слышал от кого-то…»

Йозеф вернулся в институт, и Сержан сообщил, что звонил в Париж, ему подтвердили факт высадки, но никаких подробностей они тоже не знают. В одиннадцатичасовых новостях тему снова обошли молчанием.

Йозеф отправился к Морелю, чтобы повидаться с Морисом, но никого не застал.

У Падовани радиоприемник стоял на стойке бара, вокруг сгрудилось человек двадцать посетителей. Йозеф увидел Кристину, она сказала, что ждет Мориса, который уехал с работы сразу после обеда. Падовани медленно крутил ручки настройки, но ни одна радиостанция не передавала ни слова о высадке союзников, даже BBC транслировала легкую музычку. В 17.00 диктор наконец прочел короткую информацию. Йозеф переводил срывающимся от волнения голосом:

– «Сегодня утром войска союзников… высадились на пяти нормандских пляжах… они столкнулись с сильным сопротивлением… немецких войск. Тем не менее им… удалось взять под контроль… пляжи… и обеспечить… высадку частей… и подвоз боеприпасов… Тяжелые столкновения… продолжаются на… всем побережье».

Зазвучала музыка. Раздался всеобщий вздох разочарования:

– И это все?

Они еще долго не отходили от приемника, надеясь услышать еще хоть что-нибудь. В 18.00 появился Морис, вид у него был мрачный.

– Я только что из штаба, друзья. Мои контакты подтвердили информацию. Сегодня утром действительно состоялась высадка частей в Нормандии. Новости очень плохие: у американцев огромные потери, немцы отбросили их назад, началась бойня.

– Ты уверен?

– К несчастью, да. Наверху все настроены более чем пессимистично.

Время тянулось бесконечно медленно, никто не ел и не пил, все только курили и молча гипнотизировали приемник, но новостей по-прежнему не было, и людьми овладело чувство беспомощности. Каждый понимал, что сейчас, в этот самый момент, вдалеке от Алжира решается судьба мира, солдаты кричат, рыдают, дрожат и гибнут, а здесь все живы, но совершенно бессильны и бесполезны.

Кто-то вышел подышать, потом еще один и еще, и в конце концов все оказались на террасе. Вечер был теплым, люди стояли, опираясь на перила, и смотрели на чернильно-черное море. Кристина положила ладонь на плечо Мориса, и он прижал ее к себе. Английская радиостанция передавала концерт волынщиков.

Эта ночь стала самой долгой в их жизни.

Лучший столичный пляж был пустынным, насколько хватало глаз. Двухкилометровая песчаная полоса была обсажена соснами, деревья стояли, как часовые на посту, и смотрели на море. Алжирцы лежали в тени, у каждого было свое собственное место под хвойным зонтиком, и никто из «пришлых» даже помыслить не мог оспорить их «родовое» право, чтобы не нарваться на грубость. Сиди-Феррух оставался райским местом, но в это воскресенье вечернее июльское солнце раскалилось добела, так что никто не рисковал высунуться на открытое пространство. Смельчаки, решившие искупаться, преодолевали пятьсот метров до кромки прибоя с громкими воплями и с разбега бросались в воду, чтобы остудить поджарившиеся на песке ступни.

Йозеф и Морис дремали (темные очки и газета служили маскировкой), Кристина лежала на спине, выставив на солнце ноги.

– Ты уже посмотрела ту квартиру? – спросил Морис, не открывая глаз.

– Пока нет.

– А чего ждешь? Она тебе идеально подходит.

– Послушай, Морис, мы могли бы попробовать жить вместе…

Морис сел, стряхнул с себя песок, закурил и глубоко затянулся.

– Мы уже говорили об этом, Кристина, по-моему, будет правильней сохранить независимость.

Кристина бросила взгляд на спящего Йозефа:

– Что, если я изменила мнение?

– Я много лет просил тебя выйти за меня замуж, а ты отвечала, что трудней всего любить, оставаясь свободным. А еще ты говорила, что худшая вещь на свете – знать любимого человека как облупленного и давать отчет в своих поступках. Ты не хотела спрашивать, как я провел день, тебя интересовало одно: чем мы займемся вместе здесь и сейчас. Ты меня убедила. Сейчас мы искупаемся и пойдем ужинать, и не говори, что у тебя нет денег, я приглашаю.

Морис вскочил:

– Черт, ну и пекло! Ты идешь, Йозеф?

– Пожалуй, нет.

Морис с воплями побежал к морю, нырнул и замахал руками, приглашая друзей присоединяться.

Йозеф взглянул на Кристину:

– Все в порядке?

Она вымученно улыбнулась и кивнула, и у Йозефа от жалости защемило сердце.

Сержан вошел в лабораторию и подсел к столу.

– У нас серьезная проблема с этим свиным тифом, – сообщил Йозеф, не отрываясь от микроскопа. – Кровь и моча запредельно вирулентны[89], так что заражения в стаде избежать практически невозможно. Что еще хуже, вирус настолько изящный, что легко преодолевает преграду в виде свечи Шамберлана[90], а прививка формалинизированной вакциной[91] не иммунизирует животное. Придется пустить под нож все стадо.

Сержан подошел к микроскопу, и Йозеф отодвинулся, чтобы его шеф мог взглянуть на стекла.

– Вы правы, с подобным мы пока не сталкивались. Только этого нам и не хватало, – пробормотал он, помолчал, потом достал из кармана пиджака мятый и грязный листок бумаги. – Доктор Руссо испарился. Дюпре привез ему продукты и нашел на столе вот это письмо. Руссо сообщает об отставке, не требует выплаты полагающегося ему жалованья и объясняет, что не в силах выносить одиночество, жару, комаров и, главное, «неуловимость» Кармоны. Он продержался меньше трех месяцев. Я надеялся, что его хватит на дольше. Руссо пишет, что боится сойти с ума, что слышит голоса. Станция брошена на произвол судьбы в тот самый момент, когда мы просто обязаны провести вакцинацию населения, если не хотим получить вспышку малярии. Я подумал, может быть…

– Уверен, вы найдете молодого врача, мечтающего сделать карьеру в институте.

– Молодость и есть главное препятствие.

Йозеф вернулся к своим заметкам, Сержан вздохнул и направился к двери:

– Особое внимание нужно уделить изучению костного мозга.

– Я этим займусь, – пообещал Йозеф. – Кстати, патрон, могу я в следующее воскресенье взять вашу «Juvaquatre»?

Это был четырехэтажный, беленный известью дом, прилепившийся к середине одной из мощенных плиткой лестниц, что змеились над Баб-эль-Уэдом и вели в Старый город. По обочинам дороги росли опунции и густой тростник. На лестничных площадках дети запускали волчок, играли в абрикосовые косточки и бабки. Каждый дом стоял, привалившись боком к соседнему, они как будто поддерживали друг друга.

По совету Мориса Йозеф припарковался у одной из лестниц рампы Вале, и они начали выгружать вещи. Чтобы добраться до дома Кристины, нужно было подняться на двадцать ступенек, пройти под аркой, преодолеть крутой подъем по тропинке, спуститься по лестнице и свернуть за угол. Ее квартира на третьем этаже выходила окнами во внутренний дворик. Морис все время повторял: «Как же здесь хорошо!» – и даже рискнул заметить, что «вид, конечно, не королевский, зато воздух свежий».

Они совершили первый рейд и едва не надорвались, у Мориса разболелась спина, и он тут же нанял двух арабов, которые за три франка и шесть су закончили разгрузку и отнесли наверх всю мебель, коробки и ящики.

Кристине совсем не хотелось переезжать – новая квартира находилась далеко от центра и была не слишком удобной, – но она потеряла работу на радио и жила теперь только на свою театральную зарплату. Приходилось экономить на всем. «Ничего, это временные трудности, – утешала она себя, – дела обязательно наладятся, просто не могут не наладиться!»

– Ты не должен был позволять ей селиться в этом опасном районе, – укорил Мориса Йозеф.

– Я пробовал одолжить ей денег, но ты ведь знаешь, мадам и пяди своей независимости никому не уступит! Тогда я сказал, что буду компенсировать ей долю Нелли, – она возмутилась, как будто услышала худшее из оскорблений.

– Вот оно как…

– Я бы предпочел, чтобы Кристина согласилась. Когда не платишь за женщину, не знаешь, во сколько она тебе на самом деле обходится.

Йозеф не сразу понял, что заблудился.

Ничего удивительного, в этом лабиринте не путаются только местные жители. Объясняя дорогу, Морис сказал: «Свернешь за дом, дойдешь до второй лестницы и спустишься вниз». Йозеф ошибся, потому что был раздосадован и пытался отогнать неприятные мысли. «Эти двое начинают меня раздражать!»

Он оказался на незнакомой площади, вернулся назад, свернул направо, поднялся по лестнице, спустился по другой, перешел через улочку, где никогда не был, еще раз спустился по узким ступенькам, оказался на пустыре, служившем свалкой, и снова пошел назад. Все дома были похожи, одна улица ничем не отличалась от другой, и Йозеф никак не мог сориентироваться. Он добрался до перекрестка и увидел старика-араба, стоявшего рядом с большой металлической бочкой. На крышке было укреплено разноцветное колесо лотереи-аллегри[92].

– Хотите зубли́, друг мой?

Заметив недоумение на лице Йозефа, он поднял крышку, сунул руку внутрь и достал свернутую в рожок золотистую вафлю:

– Зубли́, очень вкусно.

Йозеф попробовал и похвалил:

– И правда вкусно.

Старик крутанул колесо, оно завертелось, потом стрелка остановилась на красной отметке, Йозеф получил еще одну вафлю и протянул два франка.

– Спасибо, друг мой, спасибо.

Йозеф пошел на восток и еще долго слышал за спиной заунывный голос: «Вафельные трубочки… вафельные трубочки…»

Уже несколько недель приходили только хорошие новости. Газеты каждый день сообщали, что Паттон[93] или Де Латр[94] освободили Марсель, Париж, Ним, Дьеп, Лион, Антверпен. Дата 9 сентября 1944 года навсегда осталась в памяти людей – и не только потому, что накануне немцы обратились в бегство, забрав с собой Петена[95] и Лаваля[96].

Они исчезли, теперь можно было дышать полной грудью и чувствовать себя свободными.

– Звонил Сержан, – сообщила Йозефу мадам Арман. – Он хочет, чтобы вы немедленно приехали в больницу Мустафы.

В этот чудесный день небо было бледно-голубым, морской бриз смягчал жар солнца, вокруг царило ликование, жизнь снова стала легкой, а шестилетний ребенок умер от чумы. Да, именно так, от чумы. Не в Китае, не в Индии – во Франции. Не в средневековой стране, а в горделивом белом городе, в современной префектуре, в середине двадцатого века. Человечество ужаснулось, осознав, что откатилось на несколько столетий назад. На Алжир опустилась паутина страха.

Семейный врач лечил ребенка от мышечных болей и не заметил крошечных горошин под кожей. Когда распухли лимфатические узлы в паху, было слишком поздно. Больной был обезвожен и агонизировал. Сидевшая с ним три дня соседка тоже попала в больницу. Чудовищные головные боли, высокая температура и кровохарканье были признаками легочной чумы. Этот подобный слепому убийце недуг не оставлял ни малейшего шанса на выживание. Главный врач больницы профессор Берьё вызвал на подмогу Сержана, но оба знали, что бессильны и женщина обречена. Она впала в кому, из которой ей было не выйти. Они могли сделать одно – защищать живых и пытаться не допустить распространения эпидемии.

Слух о чуме распространялся быстрее самой болезни. Одни говорили, что в горах ее никогда не бывает, другие утверждали, что заразу оставили после себя немцы, желая отомстить за поражение. Конечно, это бактериологическая война, что же еще? А может, чуму привезли египетские торговцы? Нет, мальтийские моряки! Сказать, что Алжир охватили безумие и паника, значило ничего не сказать. Самые осторожные уезжали из страны, но случаи заболевания были зафиксированы и в Марокко, и в Оране, и в Тунисе.

Значит, все умрут. Сейчас? Когда эта ужасная война наконец закончилась?!

Газеты напоминали, что в былые мрачные времена чума порой выкашивала до четверти населения Европы.

А иногда и половину!

Люди сидели по домам, а по улицам ходили в масках или закрывали лицо платком. Рукопожатия отпали как таковые, главным занятием стало разглядывание себя в зеркале: любой крошечный прыщик, малейшее покраснение превращалось в катастрофу. Если стоящий за прилавком продавец выглядел слишком бледным или, не дай бог, кашлял, покупатели могли линчевать несчастного. Врачей, медсестер и больницы осаждали сотни, тысячи перепуганных пациентов, умолявших осмотреть их. Люди только что не дрались за право пройти первыми, сулили деньги, предлагали драгоценности, кричали, плакали, оскорбляли и угрожали.

Алжир покаянный ринулся в церкви, граждане молились – Исповедую Богу Всемогущему, взывали к милосердию Всевышнего – Поэтому прошу блаженную Марию всегда Деву, били себя в грудь – Моя вина, моя вина, моя величайшая вина – и клялись, клялись, клялись. Прощение, разрешение и отпущение наших грехов да подаст нам всемогущий и милосердный Господь.

Во всем Алжире не осталось ни одной свечи на продажу, а кропильницы стояли пустыми, без воды.

Сержан и врачи института включились в смертельную гонку, пытаясь сделать вакцину на базе вытяжки из лимфатических узлов первых двух жертв. Бацилла легко окрашивалась анилином, потом ее высевали на агар-агар и получали целую колонию белых прозрачных микроорганизмов. Бульонная культура, разогретая на водяной бане до 28 °C, позволила через неделю получить слабую вакцину, ее ввели мышам, и через неделю они все еще были живы.

Сержан собрал медицинский персонал, предоставил каждому право отказаться, сказал, что верит в успех, но стопроцентной гарантии безопасности дать не может.

Никто не струсил, все прошли вакцинацию.

Между тем было зафиксировано двадцать новых случаев. Первыми заболели отец мальчика, двое портовых рабочих и трое докеров. На их телах имелись крошечные, размером с булавочную головку, припухлости, окруженные розовой ареолой. Во взятых пробах обнаружилось присутствие бациллы чумы.

Сомнений быть не могло – всех инфицировали крысиные блохи.

После короткого инкубационного периода температура резко повышалась, начинались жестокие мигрени, мышечные боли, упадок сил, тошнота и рвота, после чего бацилла поражала лимфатические узлы. Бубонная чума была наименее опасной из всех видов. В половине случаев после введения античумной сыворотки бубон нагнаивался, вскрывался, и начинался долгий и мучительный процесс выздоровления. Спасения не было только от сепсиса. Если болезнь перекидывалась на легкие, человек превращался в ходячий чумной аэрозоль и заражал всех окружающих. От легочной чумы пациенты умирали за три дня.

В начале ноября заразился солдат американской армии. Энди Маклин из Висконсина лежал в изоляторе госпиталя Майо, военные медики приняли решение вводить ему чудо-лекарство – пенициллин G, о котором много говорили с самого начала войны, но in vivo пока не применяли. Все заболевшие умерли через две недели. Наступил период неопределенности и уныния. По совету парижских коллег попробовали применить сульфамиды, еще одно новое лекарство, но на то, чтобы найти нужную дозировку сульфадиазина в сочетании с серотерапией[97], понадобилось много недель.

Американцы были категорически против отлова крыс и предложили свой метод, испытанный на практике в Калифорнии: разбрасывание безобидной приманки, затем поэтапное разбрасывание отравленной приманки с различными ратицидами – барием, мышьяком, белильной известью. Город «окропили» пятипроцентным ДДТ, растворенным в керосине, посыпали десятипроцентным веществом, смешанным с тальком. Вышло красиво, как будто выпал снег.

Алжирский порт никогда еще не был таким чистым.

На попечении врачей оказалось около ста больных. Пришлось наблюдать за членами их семей, коллегами и соседями, специальная команда сжигала белье, одеяла, одежду. Тяжелая работа заняла много месяцев.

Йозеф, как и другие врачи института, работал день и ночь, спал по несколько часов на походной кровати, питался всухомятку чем придется. Он объезжал больницы, тестировал новые препараты, обследовал толпы мнительных горожан, поставил тысячи диагнозов, используя мазок, окрашенный метиленовой синькой. Нужно было подбадривать родственников, уверять, что врачи работают без сна и отдыха, результаты обнадеживающие, но до победы пока далеко.

По указу генерал-губернатора были приняты меры общепрофилактического характера: уничтожили всех кошек и собак, закрыли кинотеатры, театры, отменили концерты, политические и религиозные собрания, спортивные мероприятия и скачки, перестали работать бани, ночные клубы и бордели. Запрет должен был действовать вплоть до нового указа.

Американская военная полиция следила за соблюдением общественного порядка. При виде этих здоровяков с лицами Шери-Биби[98] у людей пропадало желание спорить или качать права. К слову сказать, янки сочли, что у жителей города хорошо развито чувство гражданской ответственности вопреки тому, что о них говорят. Мужчины с потерянным видом бродили по улицам, не зная, куда себя деть, и не решаясь зайти в кафе пропустить стаканчик. Люди ненадолго собирались в группы, обменивались дурными новостями и тут же расходились.

С наступлением вечера улицы пустели, Алжир вымирал.

Выйдя из больницы, Йозеф увидел Мате, тот сидел на скамейке в саду Маренго, читал роман и делал пометки на полях.

– Рад вас видеть, Йозеф, как вы себя чувствуете? – спросил он. – У вас усталый вид. Не угостите сигаретой?

По какой-то непонятной причине розничных торговцев перестали снабжать товарами, так что курево снова можно было достать только на черном рынке.

– Что с нами будет, если станет нечего курить?

– Берите всю пачку, Альбер, я сейчас часто общаюсь с американцами, так что с сигаретами проблем нет.

– Принимаю с удовольствием и благодарностью. Позвольте и мне сделать вам подарок – вот эту книгу. Вы, кажется, знаете английский? Роман прошел незамеченным, но когда-нибудь он станет классикой, уж вы мне поверьте.

Последний раз Мате и Йозеф виделись в сентябре, на генеральной репетиции «Братьев Карамазовых». Режиссеру удалось создать сценическую инсценировку труднейшего текста, и спектакль, длившийся четыре часа, производил ошеломляющее впечатление. Йозеф не мог забыть героев, страдающих от неумения любить, не знающих, что делать со своей свободой, и пытающихся обрести моральную силу, чтобы выжить в мире, превратившемся в ад. Кристина великолепно играла Катерину Ивановну, Нелли была более чем убедительна в роли Грушеньки.

– Я хочу взяться за «Бесов». Как вам эта идея?

После закрытия театров Мате остался без работы, но его это не волновало. «Я пишу, что еще нужно?» Он не уподобился большинству и не стал спрашивать, когда же наконец закончится эпидемия, зато задал множество точных, даже клинически точных вопросов, которых Йозефу никто не задавал. Один из них волновал его особенно сильно:

– Почему эпидемия разразилась именно сейчас?

– Чума – эндемическое заболевание, она появилась в Алжире и других странах Средиземноморского бассейна на заре времен.

– Но что спровоцировало новую вспышку?

Йозеф не знал ответа. Он рассказал Мате о новых методиках лечения, разработанных Берьё и Сержаном, и поинтересовался причинами его интереса к происхождению болезни, но тот уклонился от ответа.

– Скажите, Йозеф, бацилла чумы действительно никуда не девается и может десятилетиями «спать» в мебели, белье, комнатах и погребах?

– Чума вечна. Мы никогда не уничтожим ее полностью и окончательно. Она затаится, замрет, а потом воскреснет и снова начнет убивать. Эта война никогда не закончится.

– Как и зло внутри нас?

Мате пригласил Йозефа поужинать, но в Баб-эль-Уэде не нашлось ни одного открытого ресторана, и они целый час прогуливались рука об руку по приморскому бульвару, курили и не встретили ни одной живой души. Заведение Падовани тоже было закрыто, но они заметили свет, постучали, и хозяин впустил их – как «своих», накормил итальянской ветчиной и омлетом со шкварками.

– Наверное, мы одни сегодня счастливы в нашем прóклятом городе, но не будем этого стыдиться.

Чума отступила, и никто не знал, что стало тому причиной – окончание сухого сезона, драконовские меры по уничтожению грызунов, сжигание отходов, применение ДДТ, гибель сорока больных и их близких или все, вместе взятое. Было зафиксировано девяносто пять случаев заболевания. Кое-кто утверждал, что их было намного больше.

Четверг 23 ноября 1944 года стал ужасным днем, гораздо хуже всех остальных. Даже самый толстокожий человек рано или поздно начинает ощущать чужую боль как свою собственную, и она становится невыносимой. Когда Йозеф шел домой, он мечтал об одном – надолго залечь в горячую ванну и попытаться забыть обо всем, что пришлось увидеть. Он чувствовал, как фатализм отравляет его мозг, и не мог избавиться от мерзкого душного запаха смерти. Он собирался взяться за американский роман «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?»[99], подаренный ему Мате.

– Увидите, вам понравится – и не только потому, что эта книга о танце, она еще и о выживании.

Его мечтам не суждено было сбыться. В двери торчал сложенный листок белой бумаги. Йозеф развернул его и прочел фразу, написанную почерком Кристины: «С Морисом случилось несчастье. Приходи как можно скорее».

«Господи, – содрогнулся Йозеф, – заразился!»

Он кубарем скатился с лестницы и побежал, как не бегал никогда в жизни. На звонок открыла Кристина.

– Где он? – задыхаясь, спросил Йозеф.

– В гостиной.

Заплаканный Морис обмякнув сидел в кресле. Увидев друга, он с трудом поднялся и кинулся в его объятия. Йозеф крепко прижал его к себе.

– Он умер… умер.

– Кто умер, Морис?

– Мой брат, мой младший брат Даниэль.

– Я не знал, что у тебя есть брат, ты никогда о нем не говорил.

– Мы не слишком хорошо ладили, но он был моим братишкой.

Даниэль Делоне, младший брат Мориса, погиб при взятии Страсбурга 2-й танковой дивизией вермахта. Ему исполнился двадцать один год, и он был в ссоре с отцом: они много лет почти не разговаривали из-за политических разногласий. Йозеф спросил, из-за каких именно, но Морис только плечами пожал. Семья Делоне переживала не лучшее время: Элен, любимая сестра Мориса, только что вышла замуж за мерзавца, который в самом начале войны сделал ей ребенка.

– Ты только представь – моя Элен стала женой слесаря! Да к тому же итальяшки!

Парень работал на семейном предприятии, казался вполне симпатичным и «умело маскировался». Он провел несколько лет в плену в Померании, но Морис и об этом не пожелал говорить – ему было противно.

Йозеф работал за двоих, что давало ему счастливую возможность ни с кем не общаться. Он снова обрел одиночество, к которому привык в уледе Смир (сделать это оказалось непросто – вокруг было слишком много людей).

Он даже отказался от приглашения на новогодний ужин, сославшись на дежурство, но Кристина принялась уговаривать его:

– Прошу тебя, ради Мориса, у него нет других друзей! Ему кажется, что в последнее время ты его избегаешь. Соглашайся.

– Ты тоже этого хочешь? – спросил Йозеф.

– Конечно, глупый ты дурачок.

Вскоре после этого разговора Морис начал темнить: он не знает, сможет ли прийти, то ли сможет, то ли нет, он ждет приглашения на особую мессу, где будут очень важные особы, «от таких приглашений не отказываются, вы понимаете?».

Кристина решительно пресекла его увиливания:

– Тем хуже. Мы тоже пойдем в церковь. Ты ведь не бросишь меня одну, Йозеф?

– Ни за что на свете.

В конечном итоге Морис приглашения не получил.

В девять вечера в церкви Святого Иосифа собралось немыслимое количество народа – не меньше тысячи прихожан. Люди стояли в проходах и на ступенях, ведущих в «верхний храм». Морису отвели место в первом ряду. Кристина сидела справа от него, Йозеф – слева. Он впервые присутствовал на полуночной мессе. Служба ему понравилась, латинские песнопения звучали гармонично и не утомляли слух.

А потом кто-то закашлялся. Женщина. Кашель был лающий, вязкий, захлебывающийся.

Йозеф обернулся, но не сумел вычислить потенциально опасную прихожанку, наклонился и прошептал на ухо Морису:

– Если среди нас есть хоть один больной, человек сто, а то и двести – покойники. Мессу нужно было запретить.

– Господь нас убережет.

На выходе из церкви они столкнулись с Нелли. Она расцеловала Йозефа и представила своего друга, имени он не расслышал, но лицо показалось ему знакомым: это был один из актеров труппы Мате. Поговорить они не успели, вмешалась Кристина:

– Извините, мы должны идти, нас ждет ужин.

Она потянула Йозефа за рукав, сердито бурча себе под нос:

– Вот ведь нахалка…

Кристина навела порядок в новой квартире, выкрасила крошечную кухоньку в белый цвет и очень хотела принять у себя друзей. Она приготовила восхитительную тертую морковь с тмином, шакшуку и жареного каплуна с засахаренными лимонами. Морис блаженствовал, в воздухе витал аромат счастья, они как будто вернулись в довоенные времена.

– Ужин удался, Кристина, на все сто. Ты – великая повариха!

Морис допил бутылку булауанского и тут же открыл следующую. Кристина сияла от счастья:

– Притормози, Морис, у меня и так голова кружится.

Он не послушался и налил всем по полному бокалу. Йозеф попытался его остановить:

– Я тоже пас.

– Бросьте, ребята, еще по чуть-чуть, вино отличное, ничего с вами не случится.

Они чокнулись, загадали желание (так захотела Кристина) и произнесли по тосту: Морис – за старую дружбу, Йозеф – за неминуемый конец войны, Кристина – за их чудесный ужин и за то, чтобы это волшебное мгновение длилось вечно.

Они молчали, попивая вино, расслабленные и счастливые.

– А что твоя сестра? – спросил Йозеф, нарушив очарование момента. – Как у нее дела?

– Не знаю и знать не хочу!

– Почему?

– Мне жалко родителей. Из-за реквизиций в Париже сейчас невозможно найти жилье, и моя сестра с мерзавцем-мужем и малышом живут у мамы с папой. И как только они выносят этого итальяшку… В довершение всех бед он еще и коммунист. Отец вне себя, но он не мог допустить, чтобы его зять оставался простым рабочим, и назначил его прорабом. Хорошо хоть тот повел себя по-мужски и женился на Элен, не бросил ее с ребенком, как какой-нибудь подлый говнюк. За ошибки нужно платить.

– Ты преувеличиваешь, – укорил его Йозеф.

– Вовсе нет, порядочный человек должен уметь брать на себя ответственность.

Эпидемия закончилась, но выжившие чувствовали не радость, а глухую подавленность, смешанную со страхом и горькой усталостью. Новый год обещал быть лучше предыдущих, мир постепенно обретал покой, но никто, ни один человек, не хотел праздновать, отсчитывать двенадцать ударов часов, поздравлять друг друга. Йозеф дежурил в Майо.

– Ну вот и наступил тысяча девятьсот сорок пятый год, доктор Каплан, – сказала одна из медсестер.

Йозеф не отозвался. Война подходила к концу, хотя новости с фронта были не слишком утешительными. Он снова вспомнил об отце. На прошлой неделе они «проговорили» всю ночь, но Йозеф понятия не имел, где может находиться Эдуард.

* * *

Йозеф то ли спал, то ли грезил наяву, когда в дверь забарабанили. Он вынырнул из забытья, с трудом поднялся и пошел открывать. На часах было 3.30. Женский голос истерически кричал: «Доктор Каплан, доктор Каплан!..»

– Кто там, в чем дело? – раздраженно спросил Йозеф.

– Я от Кристины, – ответила через дверь женщина. – Она послала меня за вами.

Он открыл и увидел на пороге толстушку лет шестидесяти с пергидрольными кудряшками.

– Вы должны пойти со мной, доктор, Кристине плохо.

– Что случилось?

– Не знаю. Я всего лишь соседка, но, кажется, дело плохо.

Йозеф торопливо оделся, они вышли на улицу, но такси поймать не смогли и зашагали по авеню де ла Марн к бульвару Гийемена и бесконечной рампе Вале. Йозеф все время ускорял шаг, обгоняя вестницу несчастья, пока та не взмолилась:

– Помедленней, доктор, подождите меня.

Йозеф остановился и попытался успокоиться.

«Только бы не чума, – думал он, – только бы не она. Эпидемия отступает, но кто знает…»

Соседка Кристины начала подниматься по лестнице, держа в руке ключ. «Последний раз я был здесь в новогоднюю ночь, – подумал Йозеф. – Господи, что за ерунда, какое это сейчас имеет значение?!» Кристина была без сознания, она лежала на кровати, скрючившись и прижав кулаки к животу. Край простыни промок от крови, она просочилась через матрас, и на полу образовалась черная лужа.

Йозеф похолодел, услышав рвущийся из ее губ слабый полухрип-полустон.

Кристина была ужасно бледной, волосы повлажнели от пота, тушь растеклась, лоб пылал. Йозеф попробовал посчитать пульс: он был слабым и прерывистым. Внезапно Кристина икнула, задышала тяжело, со всхлипами, заскрипела зубами, и Йозеф крикнул:

– Откройте окно, скорее!

Он попытался отдернуть простыню и с трудом разжал пальцы девушки. Ее живот, бедра и ноги были в крови.

– Боже мой, – прошептал он, – у нее выкидыш.

Йозеф наклонился, чтобы осмотреть больную, она не давалась, он силой уложил ее на спину и приказал соседке:

– Помогите мне, держите за плечи.

Йозеф попытался пощупать низ живота, и Кристина зашлась в крике, как будто ее проткнули раскаленным прутом.

– Давно она в таком состоянии?

Женщина задумалась, потерла подбородок и щеку:

– Сейчас вспомню… это началось позавчера вечером. Мсье сказал: «Ничего страшного, обычное недомогание». Когда они вернулись, он поддерживал мадемуазель под руку, но она шла сама. Вчера мадемуазель сказала, что у нее боли, дала ваш адрес, но велела подождать и приняла две таблетки аспирина. Я весь день занята – хожу убираться, а когда вернулась, она громко стонала и была не в себе, вот я и отправилась за вами.

– У нее начался сепсис, каждая минута на счету, здесь я ничего не смогу сделать. «Скорая» будет ехать не меньше часа, мы сами отнесем Кристину в больницу Эль-Кеттар, это недалеко.

Йозеф разостлал на полу простыню, они положили на нее Кристину, взялись с двух сторон за концы и попробовали поднять, но она все время сворачивалась в клубок, и из затеи ничего не вышло.

– Я ее понесу.

Йозеф взял Кристину на руки и пошел вниз по лестнице, осторожно нащупывая ступени ногой. Она почти не реагировала, обмякнув, как ватная кукла. Соседка открыла ему дверь подъезда, он вышел на улицу, поднялся по пустынной рампе Вале: ему оставалось преодолеть четыреста метров. Женщина пыталась поддерживать ноги Кристины, но скорее мешала, чем помогала. Метров через сто пятьдесят Йозефу стало казаться, что Кристина весит не меньше тонны, он то и дело останавливался, сердце колотилось как сумасшедшее, руки сводило судорогой. Стены больницы были совсем близко, он сделал несколько шагов, окончательно задохнулся и посадил Кристину на капот припаркованной у тротуара машины.

– Бегите за помощью, скажите, чтобы взяли носилки, живее!

Кристина не шевелилась, даже хрипеть перестала. Йозеф приложил ухо к ее губам и ничего не услышал, пощупал пульс – он был едва различим.

– Умоляю, Кристина, не уходи, – приговаривал Йозеф, поглаживая ей лоб и щеки. – Они сейчас будут. Я тобой займусь, все будет хорошо, обещаю, ты выкарабкаешься.

Кристина была смертельно бледна, губы у нее посерели, но Йозеф продолжал нашептывать слова утешения, надеясь, что она его слышит.

Тело Кристины совсем заледенело. Йозеф прижал ее к себе, чтобы отогреть, стал дуть на лицо, и тут появились санитары в белых халатах. Один из них узнал Йозефа:

– На вас кровь, доктор!

– Она не моя, давайте, у нас мало времени!

Санитары осторожно переложили Кристину на носилки и направились ко входу в приемный покой.

Кристине повезло – если уместно говорить о везении в подобной ситуации. В любой другой стране она наверняка умерла бы от заражения крови. Высадившись в Алжире, американские врачи привезли с собой не только чудодейственный пенициллин, но и новые капельницы компании «Бакстер» для внутривенных вливаний. Кристина четыре дня находилась между жизнью и смертью, потом антибиотик взял верх. По словам доктора Розье, клизма, которой преступная акушерка вводила мыльную воду, была плохо простерилизована и порвала шейку матки. Он считал, что Кристина не сможет иметь детей, даже если выкарабкается.

Йозеф работал в другом здании, где оставались пятнадцать пациентов, выздоравливавших после легочной чумы, но он часто навещал Кристину.

Она постепенно поправлялась, но почти ничего не ела, очень похудела и все время лежала, глядя в пустоту, не реагировала, когда в палату входила медсестра, и не отвечала, если врач или Йозеф спрашивали: «Ну что, как спалось вам сегодня?»

Ее приходилось кормить с ложечки и поддерживать стакан, давая лекарства; она отказывалась есть, произнося шелестящим шепотом: «Я не голодна…» Девушка была слишком слаба и не могла сделать ни шага, даже с посторонней помощью. Казалось, ей безразлична собственная судьба.

Волновала Кристину только ее прическа. Йозеф купил ей зеркальце, щетку и роговую расческу, и она до бесконечности, пока не уставала рука, приглаживала волосы. Если санитарка случайно перекладывала зеркало и щетку с расческой в ящик, Кристина приходила в сильное волнение – она хотела, чтобы они оставались на виду.

По вечерам Йозеф устраивался в ногах ее кровати, читал, переводил «Загнанных лошадей» и часто интересовался мнением Кристины касательно того или другого выражения. Она напрягалась, пытаясь вспомнить, но выходило не слишком хорошо.

– Не знаю, Йозеф, ничего я не знаю, – с усталой обреченностью отвечала она.

– Позволишь Мате тебя навестить? Он очень беспокоится.

Кристина молча покачала головой.

– Может, хочешь, чтобы пришла Нелли? Она о тебе спрашивала.

Кристина никого не желала видеть. Она протягивала Йозефу щетку, и он начинал причесывать ее, а если останавливался, ее ладонь ложилась на его руку, побуждая продолжать. «Прошу тебя…» – говорила Кристина, и Йозеф подчинялся, брал расческу и принимался медленно приглаживать черные волосы.

– Спасибо, Йозеф, спасибо тебе.

Наконец-то ему удалось заставить ее улыбнуться.

– Доктор, вас хочет видеть какой-то полицейский.

Инспектор Ногаро ждал Йозефа в приемном покое больницы. Этот тщедушный человечек мало походил на сотрудника полиции, он часто болел ангиной и потому никогда не снимал с шеи бежевый шерстяной шарф, без конца надсадно кашлял, раздувая щеки, как джазовый тромбонист.

– Рад с вами познакомиться, доктор Каплан. Я ваш потенциальный пациент, то и дело цепляю какую-нибудь заразу.

Инспектор обильно потел и все время промокал лоб носовым платком. Мешки под глазами придавали ему сходство с усталым кокер-спаниелем, он это знал и умело использовал, вызывая собеседников на откровенность и добиваясь признаний. Волосы Ногаро зачесывал с затылка на лоб, прикрывая лысину, и пользовался бриллиантином, чтобы лежали аккуратно. Серую фетровую шляпу инспектор носил в руке и почему-то никогда не надевал на голову.

– Не понимаю, как вы можете работать в такой обстановке, доктор! Я бы точно стал неврастеником. Восхищаюсь вами. Скажите честно – между нами, клянусь! – эпидемия закончилась? Пойдемте выпьем кофе, я угощаю.

Говорил Ногаро низким трубным голосом, маленький рост компенсировал бурной жестикуляцией, подкрепляя каждую фразу жестом в темпе allegro или moderato, чтобы привлечь внимание собеседника.

Репутация у Ногаро была не очень хорошая, что сильно его расстраивало, ведь он по-настоящему любил свое дело и даже пожертвовал ради работы семьей и друзьями. Быть полицейским в наше время ох как непросто, особенно если ты честен и соблюдаешь субординацию. Сегодня тебе приказывают брать под арест евреев и коммунистов, а завтра они приходят к власти, ты только что боролся с черным рынком, и вот уже спекулянты стали боссами.

Инспектор старался держаться как можно незаметней и быть всегда начеку, но на него все равно спихивали самую грязную работу. Он стал главным алжирским специалистом по криминальным абортам и разбирался с «тухлыми» делами, нередко навлекая на себя ненависть пострадавших.

Они зашли в кафе – Ногаро явно был знаком и с хозяином, и с официантом – и устроились на террасе. Инспектор прогнал приставучую попрошайку и посмотрел на Йозефа, по-кошачьи щуря глаза:

– Знали бы вы, доктор Каплан, сколько сил я потратил на ваши поиски! Вы очень вовремя исчезли и заставили меня побегать. Никто не знал, куда вы делись, ваш патрон ничего не понимал, ваши коллеги изумлялись, ваша подруга ужасно беспокоилась, и даже консьержка не видела, как вы уехали. Фьють – исчез как по мановению волшебной палочки. Мало кому удалось ускользнуть. Заметьте – я считаю, что вы правильно поступили. Никто тогда не знал, чего ждать в следующий момент. Нам давали списки и приказывали: идите и арестуйте такого-то. Мы подчинялись. А как же иначе, приказ есть приказ. Потом вы вдруг появились – как черт из табакерки, но я рад. Сегодня это уже не важно, но меня мучит любопытство: как вам удалось сбежать и где вы так долго прятались?

– Вы правда не знали?

– Клянусь всем святым.

– Ну так не рассчитывайте, что я вас просвещу… Кто знает, что еще может произойти в нашем богоспасаемом мире!

– Гарсон, два кофе… Многие не считают аборт чем-то ужасным: мол, такова жизнь, с кем не бывает… Большинство женщин считают его чем-то вроде насморка, который неизбежно подхватываешь хотя бы раз в год. В действительности же это преступление, доктор, такое же тяжкое, как предательство. За последние годы двух подпольных акушерок казнили, четырнадцать приговорили к пожизненному заключению, тридцать угодили в тюрьму на двадцать лет. Каждый год только в Алжире от нелегальных операций погибают двадцать женщин – это по официальным данным, на самом же деле в два-три раза больше. Я точно знаю, что ваши коллеги выдают фальшивые свидетельства о смерти, так что статистике доверять нельзя. В этом городе нет ни одной семьи – слышите, ни одной! – не потерявшей дочь, сестру или жену. Арабок я в расчет не беру, мне страшно даже представить, сколько их гибнет! Помогите мне, доктор, с этой резней нужно покончить раз и навсегда.

– Я в трудном положении, инспектор, вы не можете не понимать.

– Нет, я не понимаю! Продолжайте молчать, если хотите, формально вы чисты перед законом, но, если не поможете мне, станете их пособником.

– Вы по-прежнему кашляете? Я должен вас осмотреть.

– Только не говорите, что…

Уже много дней Кристина не вставала с постели, сидела в подушках, застыв как статуя, и время от времени что-то бормотала, а может, у нее просто дрожали губы или сводило судорогой лицо.

Йозеф часто наблюдал за ней, стоя в дверях. Он точно знал, с кем она говорит, к кому обращается.

– Результаты моих анализов готовы, доктор?

– Пока нет, инспектор.

– Почему так долго?

– Я отправил мазки в институт, но они обрабатывают пять тысяч стекол в неделю, так что наберитесь терпения и не дергайтесь – у вас типичная хроническая ангина.

– Горло дерет чудовищно.

– Будь это чума, вы бы давно отправились к праотцам. – Йозеф быстро осмотрел его, прощупал шею и живот. – Вы так и не бросили курить?

– Это нелегко. Как ваша пациентка, могу я ее допросить?

– Нет, она все еще в шоке.

– Я поговорил с соседкой, она ни при чем и мало что знает. Вам известен некий Морис Делоне?

Йозеф проигнорировал вопрос.

– Как мне делать мою работу, если вы не хотите помогать? Я должен найти того мерзавца – или мерзавку, – который калечит женщин, и остановить его.

– Кристина ничего мне не рассказывает. У нее роман с Морисом, думаю, ребенок его. Он заплатил соседке, чтобы она позаботилась о Кристине.

– Вы уверены, что мне нельзя поговорить о нем с девушкой?

Кристина упорно отказывалась вставать. Ею руководили страх и воспоминание о боли. Она молча качала головой и взглядом умоляла Йозефа не трогать ее, он не сдавался, уговаривал, убеждал, гладил ей руку и добился своего. Кристина приподнялась и села на кровати, прислушиваясь к себе, спустила вниз ногу, почувствовала ступней прохладу пола и встала. Йозеф и медсестра поддерживали ее под руки, она сгорбилась и сделала четыре шага, то и дело вскрикивая от страха, но боль не вернулась. Кристина задышала ровнее, медленно распрямила спину и пошла. «Хорошо, очень хорошо, молодец, еще один шажок и еще один, умница, не отпускай мою руку», – нашептывал ей на ухо Йозеф.

«Господи, мне почти не больно, слава богу, не больно», – как заклинание, повторяла Кристина.

Они выбрали лавочку на солнце, сели и залюбовались стремительным полетом ласточек. Кристина попросила сигарету. Оба знали, что курить ей не следует, но Йозеф достал пачку «Бастос», выщелкнул сигарету и протянул Кристине. Она понюхала табак, счастливо улыбнулась, Йозеф чиркнул спичкой, дал ей прикурить, она сделала глубокую затяжку и выпустила дым в небо.

Кристина слегка осунулась, но выглядела вполне прилично. Она сложила вещи в плетеную сумку, забрала волосы в пучок заколкой из слоновой кости и долго смотрелась в зеркало.

– Выгляжу ужасно…

– Мне так не кажется, – ответил сидевший на краю кровати Йозеф.

Кристина казалась совершенно потерянной.

– Хочешь поговорить?

Она покачала головой, взяла сумку и встала. Йозеф посадил ее в такси и отвез домой. У подъезда она сказала, что справится, теперь все хорошо и он не должен беспокоиться, взяла его руку и крепко сжала:

– Спасибо тебе, спасибо за все.

Работы было так много, что Йозеф не знал ни сна, ни отдыха, разрываясь между больницами и диспансерами, но находил время забежать к Кристине. Она ни разу его не впустила, и он засовывал в дверь записочки: «Позвони мне…», «Если тебе что-нибудь понадобится, только свистни…» – но не дождался ни звонка, ни просьбы.

Он дважды столкнулся с соседкой Кристины – той самой, что прибежала ночью звать на помощь, – но она сделала вид, что не узнала его.

Сержан сообщил Йозефу, что запланировал новый большой проект, поинтересовался его планами и сказал, что хотел бы поручить ему руководство новым отделением института в Константине. Предложение было лестным и очень заманчивым, но Йозеф уже несколько недель думал только об одном: он решил уехать на родину, как только кончится война.

– Понимаю, – кивнул Сержан, – вы тоскуете по дому, но не решайте сейчас, возьмите отпуск на три месяца, а потом возвращайтесь, Каплан, вы нам очень нужны.

Инспектора Ногаро Йозеф больше не видел и решил, что тот заходил в больницу в его отсутствие и забрал результаты обследования, но медсестра сказала, что папка с анализами осталась невостребованной.

Йозеф сгорал от желания узнать, что выяснил следователь, и как-то раз, в четверг вечером, отправился в центральный комиссариат на улице д’Исли. Когда он вошел в кабинет, Ногаро говорил по телефону и дымил сигаретой. Увидев Йозефа, он швырнул трубку на рычаг, оборвав фразу на полуслове, и взглянул на посетителя с видом выведенного на расстрел арестанта.

– Выкладывайте, не тяните, – обреченным тоном попросил он и закрыл глаза.

Йозеф поспешил успокоить беднягу. Ногаро не поверил: если он здоров, к чему было утруждаться и приходить в комиссариат? Йозеф строгим «докторским» голосом велел своему пациенту успокоиться и поклялся, что не нашел у него ничего серьезного. Ногаро медленно затушил сигарету:

– Она будет последней, клянусь здоровьем детей! Это нужно отпраздновать.

Инспектор достал из шкафа бутылку анисовки и разочарованно вздохнул:

– Теплая… Идемте посидим в кафе.

– Вообще-то, я хотел узнать новости.

– Насчет чего, доктор?

– О той истории с абортом.

– Только не это, пощадите меня! Расследование закончено, дело закрыто! Я больше ничего не хочу о нем слышать!

Они отправились в бистро по соседству, сели за стойку, Ногаро опрокинул стаканчик жадно, как будто не пил целую неделю, и тут же заказал вторую порцию без воды, с двумя кубиками льда.

– Вот оно, счастье. Нужно повторить. Этот город прогнил насквозь, доктор. Вы даже вообразить не можете, что творится за красивыми фасадами. Знаете, как я называю Алжир? Вонючка! Я жду перевода – ничего себе оговорочка! – повышения.

После третьей рюмки Ногаро долго молчал, его нижняя губа подрагивала, потом он протянул руку и крепко сжал плечо Йозефа:

– Можете объяснить, почему женщины вечно влюбляются в подонков, которые их тиранят и за людей не считают, и игнорируют тех, кто их боготворит?

– Не стоит обобщать.

Ногаро быстро задержал преступную акушерку. С помощью Мориса – тот мгновенно ее сдал. Женщина уже попадала в поле зрения полиции во Франции, была осуждена и не имела права практиковать. На допросе она заявила, что просто помогала попавшим в «беду» женщинам, причем все ее клиентки принадлежали к высшим слоям общества. Полицейские конфисковали ее жуткий инструментарий и зеленый блокнот с краткой отчетностью о процветающем подпольном бизнесе. Многие столичные врачи посылали к ней своих пациенток, и она избавляла их от нежелательной беременности. Все допрошенные женщины изображали оскорбленную невинность, клялись всеми святыми, что за инициалами в блокноте скрываются не они: «Все это – наветы и подлая интрига!» Акушерка отказывалась назвать сообщников, чтобы ее не обвинили еще и в преступном сговоре. За каждую операцию она получала семь тысяч франков, а то и больше. Морису пришлось раскошелиться на десять тысяч. Его легко могли обвинить, но он пустил в ход связи и избежал ареста. «Телефонное право» действовало… Прокурор выдвинул обвинение только против акушерки, и до суда она будет содержаться в зловещей тюрьме Барберус, но ей вряд ли вынесут слишком суровый приговор. Зеленый блокнот очень кстати исчез, уж слишком много там было известных фамилий (Ногаро их видел, но «забыл»). В сложившихся обстоятельствах нет смысла затевать процесс и копаться в грязном белье добропорядочных семейств. В конце концов женщины всегда поправляются и заводят кучу ребятишек.

И как это у них получается?

Как-то раз, в воскресенье утром, Йозеф возвращался с рынка Триоле и увидел Мориса – тот ждал у подъезда. Его первым инстинктивным побуждением было развернуться и уйти, но Морис его заметил, так что деваться было некуда.

– Знаешь, Йозеф, я не могу таскаться сюда всякий раз, когда мне нужно с тобой поговорить, установи наконец телефон!

– Все равно придется ждать четыре года.

– Я помогу, тебя внесут в приоритетный список, ты же врач.

– Не так уж он мне и нужен, а ты можешь звонить в институт.

– Я много раз пытался, но тебя не зовут и сообщений не передают.

– Я не сижу на месте, и у меня очень много работы. Сегодня вот удалось освободить утро, но после обеда я вернусь в лабораторию.

Морис не дал другу продолжить, ему явно не терпелось сообщить ему нечто важное.

– У меня потрясающая новость, старик, я женюсь!

Йозеф так изумился, что выронил пакет с продуктами, и картошка с помидорами покатились вниз по тротуару.

– Не может быть!

– Невероятно, правда?

Лицо Йозефа просветлело.

– Как же я рад, что все уладилось!

– Это было непросто, уж ты мне поверь! ее отец – трудный человек, старая школа, а семья – одна из самых уважаемых в Алжире. Он поверил, что у меня серьезные намерения, что я люблю Луизу, но согласие дал только после того, как навел справки о парижских Делоне и моем финансовом положении, ведь она его единственная дочь. Я тебе сообщаю одному из первых. Луиза тебя обожает и очень жалеет, что мы редко видимся. Свадьба назначена на третье воскресенье июня, будет весь Алжир, так что я на тебя рассчитываю. Ты не представляешь, как я счастлив!

Они несколько секунд молча смотрели в лицо друг другу. Йозеф больше не улыбался.

– Мог бы поздравить.

– Я возвращаюсь в Чехословакию, но, даже если бы оставался, все равно не пришел бы.

Кристина встретилась с Йозефом у «Максимена», этот большой ресторан находился позади Оперы. Ни один из них ни разу там не был – цены кусались! Три дня назад Йозеф забежал оставить записочку с приглашением. «Отметим мой отъезд», – уточнил он. Кристина надела любимое платье в маках, отделанное по вырезу воланами, в котором выглядела еще более хрупкой, как девочка, сделала прическу и накрасилась. Мужчины на улице провожали ее взглядами. Она опоздала, Йозеф места себе не находил и, увидев ее в дверях, вздохнул с облегчением. Он заказал бутылку «Помероля» 1929 года (один коллега сказал, что это лучшее вино в мире). Кристина пришла в восторг от декора в стиле бель эпок, красивых дам и элегантных мужчин. Война казалась чем-то далеким. Они выпили за ее скорейшее окончание, потом за дружбу и будущее. Кристина задала Йозефу миллион вопросов о Праге и его молодости, удивляясь тому, что они так давно знакомы, а она почти ничего не знает ни о нем самом, ни о его родине, ни о его семье.

– Почему ты никогда об этом не рассказывал?

– Я о тебе тоже мало что знаю.

Вино оказалось воистину изумительным. Сомелье объяснил, что 1929-й был грандиозным годом, он с волнением в голосе говорил о божественно бархатистом вкусе «Помероля», посоветовал сделать глоток и немного подержать его во рту, чтобы ощутить нотки черной смородины и лакрицы. Йозеф и Кристина смаковали волшебное мерло с закрытыми глазами, и их переполняло ощущение счастья.

– Когда ты уезжаешь?

– Девятнадцатого апреля. А ты чем займешься?

– Мне надоел наш грошовый театр и бесконечные гастроли по захолустью. С радио меня выставили, так что думаю поехать в Париж. Хочу сниматься в кино. Сейчас или никогда, мне скоро тридцать четыре, времени в запасе не осталось.

– Не волнуйся, тебе больше двадцати пяти не дашь.

– Ты милый, Йозеф. Знаешь, а ведь Морис моложе меня.

– Да что ты говоришь? – фальшиво изумился Йозеф.

– На целых шесть лет. Однажды утром, когда он спал, я вытащила у него из кармана удостоверение личности и все узнала. Мужчины – странные существа. Не понимаю, зачем он это скрывал…

– Мы виделись несколько дней назад, он заходил рассказать о помолвке.

– Вот как… Значит, все действительно кончено. – Она покачала головой, улыбнулась через силу и сделала несколько глотков. – Хорошее вино, не очень хмельное. Ты с ней знаком?

– Видел несколько раз в компании. Думал, она его приятельница.

Кристина вспыхнула, утерла непрошеную слезу и снова улыбнулась, не разжимая губ:

– Не обижайся, что пристаю с расспросами, Йозеф. Я все еще пытаюсь понять, как могло получиться так, что я все испортила? Хочешь послушать?.. Это как яд, парализующий мозг и заставляющий человека действовать себе в ущерб. Думаешь одно, а делаешь другое. Мечтаешь о чем-нибудь – и поступаешь так, чтобы ничего не вышло. Я видела, что дела у нас не слишком хороши, что он отдаляется, даже отговорки искать перестал, и сломалась. Это произошло за несколько месяцев до твоего возвращения. Ему не составляло труда оттолкнуть меня, он просто повторял слова, которые я сама сто раз ему говорила: будем любить друг друга, но останемся свободными, сохраним независимость, мы вместе, потому что хотим этого, а не из-за ненужных обязательств. Помнишь, когда я отказалась выйти за него замуж, он на коленях умолял меня передумать? Бедный Морис, я с ним не церемонилась… Господи, какой же идиоткой я была, сколько боли ему причинила! Я почти смирилась и тут узнала, что его сестра вышла замуж за человека, от которого родила ребенка четыре года назад. Морис сказал, что так и должен поступать мужчина, если он не последний негодяй, и я поверила. Не поняла, что это просто громкие слова, пустой треп. Я забыла о своих взглядах и принципах, убедила себя, что Морис изменился, и забеременела. Он растерялся, и я решила, что победила, но очень скоро все изменилось. Я не ждала, что он на мне женится, думала, мы будем жить вместе втроем – он, я и малыш. Я не собиралась покушаться на его свободу, и он поймал меня в мою же собственную ловушку, проявив редкостное хитроумие. Знаешь, что он говорил? «Если оставишь ребенка, мы больше не увидимся, никогда! Я не желаю строить отношения на обмане, ты подстроила мне западню, это не любовь, а принуждение. Ты меня шантажируешь, хочешь растоптать мою гордость, я с этим не смирюсь. Если не сделаешь аборт, между нами все будет кончено. Выбирай – или я, или ребенок». Морис настаивал, и я почувствовала себя виноватой. Он выглядел оскорбленным и несчастным, один раз даже заплакал, стал кричать, что я сама все разрушаю, умолял не лишать нас надежды. «Ты что, совсем меня не любишь? – спрашивал он. – Обещаю, как только кончится война, мы переедем жить в Париж». Я совершенно потерялась, на ребенка мне было плевать. Я хотела одного: чтобы Морис был со мной и все стало как раньше. В конце концов я сдалась, поверила, что вела себя как сволочь, что все образуется, если не будет ребенка. Я чувствовала себя опустошенной, мне было стыдно. Морис все устроил, нашел ту женщину. Операция прошла не слишком хорошо, он проводил меня до дому и сразу сказал, что я очень его разочаровала, что между нами все кончено, что он не может простить предательства, что я одна во всем виновата. Остальное тебе известно. Хуже всего, что я даже не злюсь на него.

– Если бы я знал, набил бы Морису морду.

– Это ни к чему, Йозеф. Я действительно сама во всем виновата, нельзя было принуждать его и отрекаться от своих убеждений. Простая швея и та рассудительней меня.

Кристина была одержима Морисом: она все время возвращалась мыслями к одним и тем же воспоминаниям, приукрашивая прошлое в надежде на будущее. Йозеф слушал, кивал, а потом она вдруг замолчала и надолго ушла в себя, прокручивая в голове горькие воспоминания.

– Хочешь знать мое мнение? Ты была в заведомо невыгодном положении. Почему? У тебя ни гроша за душой, а Морис близок к осуществлению заветной мечты. Думаю, он привязан к Луизе, она милая девушка и, главное, дочь самого крупного алжирского землевладельца.

– Чушь! Корысть тут ни при чем.

Вино закончилось, и Йозеф заказал еще одну бутылку, Кристина сказала «нет, довольно, я и так слишком много выпила», зал постепенно пустел, но официанты и хозяин не торопили оставшихся. Йозеф решил закурить, пачка оказалась пустой, он подал знак гарсону, и ему тут же принесли счет в красивой красной кожаной коробке. Йозеф изумился – тут какая-то ошибка, бутылка вина не может стоить так дорого, черт его дернул заказать еще одну! Делать нечего, придется платить, не станет же он проверять цифры в присутствии Кристины…

– Что-то не так? – спросила она.

– Все в порядке, просто здесь очень жарко.

Йозеф выложил за ужин месячную зарплату, оставил щедрые чаевые, попросил принести пачку сигарет и получил ее в качестве «комплимента» от заведения.

Вечер был теплым, и он предложил выпить по стаканчику в «Алетти». Кристина отказалась, сославшись на усталость, – «Отвыкла, сам понимаешь!» – и попросила проводить ее. Они шли по пустому в этот час городу, под аркадами бульвара де ла Марн, и она то и дело останавливалась перед витринами магазинов – ей нужны были туфли и легкая куртка, спрашивала: «Тебе нравится коричневый? Это цвет сезона…» Йозефу показалось, что девушка замерзла, и он накинул ей на плечи свой пиджак. Они молча поднялись по рампе Вале и оказались у дома Кристины.

– Я очень тебе благодарна… за все. Без тебя я бы пропала.

– Главное, что ты приходишь в себя и набираешься сил.

– Будем писать друг другу?

– А как же!

Они расцеловались, и Йозеф вдохнул ее аромат – запах жасмина и лимона.

– Желаю удачи в новой жизни.

– Тебе того же.

Кристина отстранилась, зажгла свет в подъезде, махнула на прощание рукой и начала подниматься. Йозеф вздохнул и пошел прочь.

У «локтя» рампы, напоминавшей по форме женскую шпильку, находилась нависавшая над спящим городом площадка. Рыжая луна отражалась на сверкающей морской глади. Йозеф достал сигарету, чиркнул спичкой, и в этот миг его жизнь резко переменилась.

Дальнейшие действия Йозефа Каплана явились результатом наития, а никак не трезвого размышления. Он вдруг ощутил себя непобедимым. Много лет спустя, уже в Чехословакии, он часто сидел у горящего камина и вспоминал этот судьбоносный момент. Его часы показывали 23.26. Почему он не пошел дальше, не вернулся домой, чтобы собрать чемоданы? Откуда взялась эта нелепая идея, почему он в нее поверил? Йозеф долго и безуспешно искал ответ на этот вопрос и в конце концов пришел к выводу, что любой мужчина (в том числе он сам), встретив женщину своей мечты, начинает вести себя как умственно отсталый ребенок, утрачивает инстинкт самосохранения, забывает отцовские наставления и распускает хвост. Йозефу в тот момент было уже тридцать четыре года, коллеги уважали его, считали очень компетентным врачом и великолепным диагностом, неутомимым, преданным своему делу тружеником.

Репутация закоренелого соблазнителя ничем не помогла Йозефу в тот момент, когда он четырежды постучал в деревянную дверь, услышал шаги и звук поворачиваемого в замке ключа. Кристина открыла и не выказала ни малейшего удивления.

Они стояли, смотрели друг на друга и молчали. Время как будто остановилось… Он снова стал шестнадцатилетним подростком, осмелившимся признаться в любви своей хорошенькой соседке Милене. Сердце едва не выскакивало у него из груди, по позвоночнику пробегала дрожь, как от удара электрическим током, ноги подкашивались, а Милена фыркнула, выпалила: «Какой же ты дурак, Йозеф Каплан!» – и захлопнула дверь у него перед носом…

– Зачем ты вернулся, Йозеф?

– Я люблю тебя, Кристина, я безумно в тебя влюблен.

Она не шевельнулась – наверное, приняла его слова за дурацкую шутку.

– Неужели?

– Да, люблю. Я должен был это сказать.

– Невероятно… Знаешь, а ведь Нелли мне говорила…

– Хочешь уехать со мной?

– Куда, Йозеф?

– Я возвращаюсь в Чехословакию. Выйдешь за меня, Кристина?

– Что?

– Ты станешь моей женой?

Она молчала. Понимала, что Йозеф говорит серьезно, и молчала не потому, что боялась дать волю гневу или съязвить. В животе у нее похолодело, из груди рвался нервный, почти механический смех, а расхохотаться в такой момент было никак нельзя.

– Формальности необязательны, все зависит от твоих нынешних взглядов, я хочу одного: чтобы мы жили вместе.

– Ты застал меня врасплох. Я не ждала ничего подобного.

– Понимаю. Хочешь, поговорим?

– Мне нужно подумать. Ты ведь не завтра уезжаешь?

– Через неделю.

– Дай мне время. Я должна подвести итоги, найти ответы на некоторые вопросы. Скажи, ты уверен?

– Еще как уверен!

Кристина кивнула, улыбнулась и закрыла дверь.

Йозеф вернулся домой. Он был вполне доволен собой. О чувствах нужно всегда судить отстраненно, не впадая ни в эйфорию, ни в уныние. Главное, она не сказала «нет», значит надежда остается. Реакция Кристины, тон разговора, заданные вопросы свидетельствуют о том, что предложение не показалось ей ни диким, ни смешным. Да, она не кинулась ему на шею с криком «Ура!», не дала немедленного согласия. Йозеф не строил иллюзий, он прекрасно понимал, что может рассчитывать на симпатию Кристины, на ее дружбу, но никак не на любовь, что все ее мысли заняты Морисом, но теперь все изменится.

* * *

Сколько времени требуется человеку на раздумья? «Почему она тянет?» – снова и снова с тоскливым ожиданием спрашивал себя Йозеф, готовясь к отъезду. Шли дни, а вестей от Кристины все не было. Йозеф пытался поставить себя на место девушки, что было очень непросто. Сам он сразу сказал бы «да». Он с трудом сдерживал себя, чтобы не рвануть к Кристине, бродил по кварталу в надежде на встречу, крутился у ее дома, но судьба была к нему неблагосклонна. «Мое предложение показалось ей несуразным, и она молчит из жалости, чтобы не отказывать в лицо».

Плохой знак.

По случаю отъезда Йозефа Сержан дал настоящий прием. В институте не было принято устраивать светские мероприятия, приглашать представителей власти и именитых горожан, но директор, как он сам объяснил в своей замечательной речи, хотел публично засвидетельствовать ему уважение и выразить надежду, что он очень скоро вернется в эту страну, где у него остается так много друзей, в страну, для которой он столько сделал и может сделать еще больше.

– Я очень вам благодарен, господин директор, но это маловероятно, – коротко ответил Йозеф.

Ему не раз приходила в голову мысль пригласить на вечеринку Кристину, чтобы она увидела, как его уважают коллеги, но он не решился и теперь горько сожалел о своем решении.

«Нужно было рискнуть. Она могла бы передумать».

Сотрудники и гости праздника отнесли сдержанность Йозефа на счет волнения, а он был в отчаянии, сознавая, что его попытка была заведомо обречена на провал. Чем больше Йозеф об этом думал, тем сильнее терзался: он смешон, если эта женщина и смотрела в его сторону, то лишь потому, что он был лучшим другом ее любовника. Между ними никогда не возникало даже намека на притяжение, разве что один раз, очень давно, когда они танцевали у Падовани под «Возвращение», его любимое знойное танго, и он чувствовал, как напрягалось и трепетало тело Кристины. Она полностью отдалась во власть партнера, расслабилась, дышала часто и прерывисто, он ощущал аромат ее кожи. Помнит ли Кристина о тех трех минутах полного доверия и единения? Наверняка помнит, потому и не хотела больше с ним танцевать. Йозефу не терпелось уехать и все забыть.

Йозеф купил два больших крепких чемодана (взамен пяти средних, которые у него были) и всю вторую половину дня перекладывал в них вещи, чтобы не обременять себя лишним багажом. Он взял лишь то, что могло пригодиться в туманах Северной Европы, а остальные продал по дешевке старьевщику. Из Алжира в Прагу он привезет немного одежды и полное собрание пластинок Гарделя, которое терпеливо восстанавливал все годы жизни в Африке.

Около шести – Йозеф как раз решал, что делать с остальными «сокровищами», – в дверь позвонили. Он открыл и обмер, увидев Кристину.

– Ты не заболел? – встревожилась она.

– Да нет… просто не ждал, что… Зайдешь?

– Нет, у меня еще много дел. Во сколько завтра отплытие?

– В полдень.

Кристина бросила взгляд на стопки книг и ворох одежды на стульях:

– Собираешься тащить все это с собой?

– Как раз это я оставляю, все нужное удалось запихнуть в два чемодана.

– А я до сих пор вожусь.

– Ну еще бы…

– У меня много вещей, любимые платья, гора книг – они мне необходимы, в них вся моя жизнь, понимаешь?

– Так ты согласна? Едешь со мной?

Она кивнула.

– Уверена?

– Конечно. Я очень счастлива, Йозеф, и благодарна тебе за предложение. В моей жизни появился свет, я снова могу дышать. Думаю, у нас получится. Каждый человек имеет право на второй шанс, так ведь? Но как быть с вещами?

– У меня есть два чемодана, бери, если хочешь.

Йозеф почувствовал, как по его телу, снизу вверх, поднимается волна счастья, ему хотелось закричать, дать выход изначальной энергии, но он ограничился скупой улыбкой.

* * *

Кристина долго пребывала в мучительных сомнениях. За прошедшую неделю она успела несколько раз передумать, но не потому, что собиралась отвергнуть предложение Йозефа: просто хотела понять, что побуждает ее согласиться.

Возможно, она поддалась пресловутому страху середины жизни и не захотела остаться одна и стариться, не имея рядом родной души. Или сказала себе: «Ты и рассчитывать не могла, что получишь третий шанс. Ты дважды отвергла Мориса – и что хорошего из этого вышло?» Кристина не была влюблена в Йозефа, но находила его красивым (она не раз замечала блеск в глазах женщин, танцующих с ним танго) и слышала о нем немало лестных отзывов. Он великолепный танцор, весельчак, интересуется театром, кино и литературой, Мате его по-настоящему уважает (а это что-то да значит!). Йозеф намного умнее и образованней Мориса, в нем гораздо меньше мужского шовинизма, и у них общие политические взгляды. Как это ни странно, последнее обстоятельство никак не повлияло на ее решение.

Не исключено, что народная мудрость насчет «синицы в руках» тоже сыграла свою роль. Ей тридцать четыре, не стоит быть слишком переборчивой. Йозеф дает ей возможность покинуть эту проклятую страну, где с ней случилось столько несчастий. Или она прислушалась к своему сердцу, и оно подсказало: «Кто знает, вдруг именно с ним у тебя что-то да выйдет?» Сеятель, кидающий зерна в землю, тоже не всегда знает, что взойдет весной… И разве та же самая народная мудрость не утверждает, что самые удачные браки основаны на уважении и доверии, что счастье и любовь – два совершенно разных и даже противоречащих друг другу чувства, а дуракам, спутавшим одно с другим, несть числа?

Отказалась ли Кристина от своих феминистских убеждений в пользу выгодной партии? Вряд ли, она никогда не была расчетливой. Вернее всего будет предположить, что она подвела итог прожитых лет, вспомнила того потрясающего актера, который безумно ее любил и бросил через полгода, гида, знавшего два языка, с чудесными глазами, женой, двумя детьми и беременной любовницей, учителя гимнастики, собиравшегося развестись и передумавшего из-за продуктового пайка, ну и, конечно, Мориса, куда же без него! Почему все, в кого она влюблялась, оказывались лжецами и предателями? Что это – невезение или злая судьба? Кристина осознала, что сердечные порывы не приносили ей ничего, кроме неудач, разочарований и поселившегося в душе цинизма. Приходится признать, что выбирать она не умеет.

Кристина была в смятении, но знала, что может доверять Йозефу: этот человек ее не предаст, он – ее земля обетованная.

* * *

Йозеф стоял на палубе и спокойно ждал Кристину. Машины в трюме набирали обороты, погрузка заканчивалась, но он не волновался, потому что твердо знал: она ни за что не передумает.

За пять минут до отплытия к трапу подъехало такси, и из него вышла Кристина.

Йозеф вспомнил, как впервые увидел деловую суету Алжирского порта. С тех пор прошло семь лет. Он и подумать не мог, что задержится так надолго. Йозеф многому научился и обрел силу. Теперь он готов к противоборству с миром, покидает эту страну без сожалений, но не исключает, что однажды они вернутся и останутся тут навсегда. Если, конечно, не решат жить в Праге или Париже.

Все будет так, как захочет Кристина.

Семь лет назад Йозеф проспал заход в порт и не собирался пропустить отплытие. Они с Кристиной стояли на верхней палубе «Гальени», он смотрел на медленно удаляющийся город и показывал ей Музей изящных искусств, похожий на мавританский дворец главный корпус института, она узнала Адмиралтейство и величественное здание форта Императора[100] на холме. Ветер швырял им в лицо пахучий дым пароходных труб, и Кристина предпочла укрыться в тесной каюте Йозефа: если она не увидит, как корабль дает задний ход, небо на землю точно не упадет. Внутрь она попала с трудом – мешала груда чемоданов и сумок. Йозеф увидел, как скрылся из виду Алжир, и ему на миг почудилось, что море проглотило землю.

Всю вторую половину дня они провели в шезлонгах, греясь на солнце и разговаривая. Ближе к вечеру поднялся ветер, море поменяло цвет, став серым и угрюмым, началась качка, и палуба опустела. Кристина почувствовала дурноту и вернулась в каюту. Когда-то давно, до войны, «Гальени» был лучшим из судов своего класса, но он слишком долго бороздил моря, проржавел и начал разваливаться. Одна из двух труб зловеще скрипела, когда в борт ударяла волна; пассажиры пугались, а моряки смеялись и клялись, что «Гальени» только-только из ремонта. Йозеф дважды проведывал Кристину, она ужасно страдала от морской болезни и не собиралась вставать.

Двадцать восемь часов спустя, в пятницу 20 апреля 1945 года, они прибыли в Марсель. «Интересно, как мы будем передвигаться с таким количеством вещей?»

* * *

Труднее всего оказалось добыть информацию. Люди часами ждали своей очереди у окошек справочной службы. Йозеф и Кристина приехали на вокзал Сен-Шарль, а когда через три часа оказались наконец у билетной кассы и он сказал, что хочет купить два билета до Праги, ему ответили, что все поездки через Германию приостановлены на неопределенное время. Поезда из Марселя не ходят. Хотите знать, что делать, отправляйтесь в Париж. Следующий…

Газеты писали об отчаянном сопротивлении немцев: они на всех фронтах пытались заблокировать продвижение и неизбежное соединение американских и советских частей. Специалисты высказывались пессимистично, считая, что война может продлиться еще много месяцев.

– Лучше всего проехать через Швейцарию и Австрию, – решил Йозеф. – Американцы пока не вошли в Вену. Нужно было дождаться конца войны в Алжире.

– Я хочу кое о чем тебя попросить, – сказала Кристина. – Раз уж мы застряли, давай навестим мою мать.

– Поезжай, я буду тебя ждать.

– Нет, я хочу вас познакомить, для меня это важно. Я отправлю ей телеграмму.

До Сент-Этьена они добирались целый день, с тремя пересадками. Получилась настоящая экспедиция. Им пришлось доплатить внушительную сумму за багаж, словно их было не двое, а четверо. По какой-то неизвестной причине поезд три часа простоял на вокзале в Валансе. Они вышли на перрон подышать, и Йозеф купил сигареты и пиво. Они сидели, курили, и Кристина рассказывала о своей молодости. Йозеф ни разу ее не прервал, не задал ни одного вопроса. Раньше Кристина никому не открывалась, даже Морису.

Ее отец погиб в первые месяцы войны, в битве на Марне. Кристине было четыре года, и мать десятки раз терпеливо объясняла ей, что отец не вернется, что он теперь на небесах и оберегает их. Девочка задирала голову и терпеливо искала лицо отца среди облаков, щурилась и часами смотрела на небо, но видела лишь косматые затейливые фигуры да птиц. Малышка не понимала, почему папочка не спускается вниз, к ним с мамой, она улыбалась и снова задавала сакраментальный вопрос: «А когда вернется папа?»

«Небесный» человек никогда не покидал Кристину. Она росла с ощущением его присутствия и как самые дорогие реликвии хранила три фотографии своего героического отца и красный с желтым Крест за храбрость, которым его наградили посмертно. В десять лет мать нанесла Кристине страшный удар, заявив, что намерена снова выйти замуж и делает это ради будущего дочери. Она сразу и навсегда возненавидела добродушного фабриканта за то, что он НЕ сложил голову на фронте и посмел сказать: «Можешь называть меня папой, дорогая».

Все восемь лет, которые они прожили под одной крышей, до театрального побега Кристины из дома, она называла его «мсье» и делала все, чтобы отравить ему жизнь.

В восемнадцать лет она покинула родительский кров, последовав за актером из лионской труппы, которая играла «Федру» в Театре Массне. Кристина всю неделю, каждый вечер, ходила смотреть спектакль и в пятом акте, в сцене, где Tерамена повествует о смерти Ипполита, в одном и том же месте, в один и тот же момент, начинала рыдать.

Она его зовет… Увы, напрасен зов!

И, побелев как мел и упрекнув богов

Исполненным тоски невыразимой взглядом,

Царевна падает без чувств с любимым рядом…[101]

Она безумно влюбилась (Боже, как он был хорош!), вернее, как сказал негодяй-актеришка, отсылая ее к родителям: «Ты любишь не меня, а Ипполита».

Домой Кристина не вернулась. Осушила слезы и отправилась в Париж, твердо вознамерившись стать актрисой. У нее была одна мечта, почти мания – сыграть Федру. По логике вещей, мать Кристины должна была бы обезуметь от тревоги, умолять жандармов отыскать ее несовершеннолетнюю дочь, но она этого не сделала, потому что испытывала облегчение: несносная девчонка наконец-то оставила их с мужем в покое. За шесть лет Кристина ни разу не связалась с матерью. В 1934 году – ей было двадцать четыре – театр, в котором она служила, приехал с гастролями в Сент-Этьен, и Кристина пригласила мать на спектакль. Мадлен явилась на репетицию, нашла дочь очень похорошевшей, расцеловала ее и удалилась – «Нужно сделать покупки, дорогая!» – не спросив адреса дочери и не поинтересовавшись, как она живет. Кристина почувствовала себя уничтоженной.

* * *

Год назад немцы разбомбили вокзал в Шатокрё, и часть здания все еще была закрыта. Кристина и Йозеф ждали в кафе, поставив чемоданы рядом со столиком. Кристина была погружена в свои мысли и не произносила ни слова, она закуривала сигарету и тут же о ней забывала, машинально брала из пачки другую, смотрела на часы и каждые пять минут интересовалась временем.

– Она не явится. Нам больше нечего здесь делать.

Но Мадлен пришла. Она крутила головой, ища дочь взглядом, и не находила. Кристина кивком указала на нее Йозефу. Мадлен оказалась хрупкой и очень изящной, одета она была изысканно – в желтое платье и бежевое пальто, как будто собиралась в Оперу, из-под вуалетки все время выбивалась белокурая прядь, и она чуточку нервным движением заправляла ее за ухо. Кристина встала, Мадлен наконец заметила ее и застыла на месте. Они пошли навстречу друг другу, напоминая скорее сестер, чем мать и дочь, расцеловались – не слишком пылко, обменялись парой фраз, и Кристина указала рукой на Йозефа. Мадлен взглянула на него, и они вернулись к столику.

– Познакомься, мама, это Йозеф.

– Здравствуйте, мадам. Выпьете чаю или, может быть, хотите кофе?

– У меня не так много времени, я должна успеть по делам, – ответила Мадлен, присаживаясь на краешек стула. – Давно вы знакомы?

– Семь или восемь лет, – сказала Кристина, – но вместе мы недавно. У меня был роман с другим мужчиной, но ничего не вышло. Йозеф врач, мы едем к нему на родину, в Чехословакию.

– Но ведь там еще воюют!

– Придется подождать несколько недель – все скоро закончится, но мы подумали, что могли бы немного пожить в Сент-Этьене. Вы познакомитесь поближе и…

Мадлен резко вскочила. Кристина и Йозеф тоже поднялись, не понимая, что случилось.

– Мне очень жаль, девочка, об этом не может быть и речи. Не обижайся, но Даниэль больше не хочет тебя видеть. Никогда. Сегодня утром он сказал, что немедленно уйдет, если ты появишься в доме. Ты молода, у тебя вся жизнь впереди, а я останусь одна, если Даниэль выполнит свою угрозу. С тех пор как ты ушла, у нас все наладилось, и я очень счастлива. Я была бы рада, сложись все иначе, но теперь ничего не изменишь. Я люблю тебя и всегда любила, хоть ты и думаешь иначе. Если тебе что-нибудь нужно, скажи, но больше не возвращайся.

Она вытащила из сумки пухлый белый конверт, положила его на столик, подошла к Кристине, привстала на цыпочки, поцеловала дочь в щеку, кивнула Йозефу и сказала:

– Желаю вам большого счастья и… и…

Она искала и не могла найти слов. На мгновение Йозефу и Кристине показалось, что Мадлен передумает, бросится в объятия дочери и попросит ее остаться. Увы, достойная дама вздохнула и направилась к выходу. Они провожали ее взглядом, пока она не исчезла за углом.

– Ну что, убедился? Она никогда не изменится! – воскликнула Кристина.

Настроение было безнадежно испорчено, Йозеф предложил погулять по городу, но Кристина посмотрела на него так, словно он захотел сплясать на похоронах, и ему пришлось перевести все в шутку. Ближайший поезд отправлялся в Гренобль.

– Едем! – решила Кристина. – Нужно поторопиться.

Она встала, оставив конверт на столе, Йозеф заглянул внутрь и увидел пачку купюр:

– Ты кое-что забыла.

– Мне не нужны ее деньги.

– Но ты не можешь просто взять и оставить их тут!

– Это его деньги, и я к ним не притронусь. Бери, если хочешь.

Йозеф положил конверт во внутренний карман пиджака и позвал носильщика.

Они приехали в Гренобль под проливным дождем и не сразу решили, что делать – подождать или отправиться в Швейцарию… Обоим хотелось забраться как можно дальше. Йозеф изучал расписание, и его вдруг осенило:

– Я знаю, где нам будет хорошо.

– Поделись.

– В Шамони. Я годами мечтал туда попасть.

* * *

Все отели были закрыты или реквизированы для расселения беженцев. Днем эти люди слонялись по улицам или загорали, лежа на траве. Йозеф и Кристина сняли номер в отеле «Сплендид» на примыкающем к городу хуторе Праз-де-Шамони. Мадам Мораз с радостью приютила их на несколько дней и поселила в большом номере на втором этаже с видом на Монблан. Хозяйка не ждала наплыва клиентов раньше лета, и возможность пообщаться с нежданными гостями очень ее обрадовала. Благодаря семье у нее не было проблем с продуктами. Они поужинали на кухне картофельным супом и копчеными сосисками. На перевалах Сен-Бернар и Мон-Сени все еще шли бои, партизаны дрались с немцами за контроль над вершинами. Погода установилась отличная, и тот гул, что время от времени разносился по долине, был не громом небесным, а грохотом автоматического оружия.

– Не уходите слишком далеко от гостиницы, по окрестностям бродят немецкие дезертиры. Вообще-то, они пробираются в сторону Швейцарии, но осторожность не помешает.

Йозеф и Кристина были первыми туристами за долгие годы, и мадам Мораз сочла возможным предложить им тариф «для новобрачных», включающий завтрак. Она была уверена, что это принесет удачу и им, и ей.

Йозеф закрыл дверь на ключ.

До этого момента они были парой лишь формально, поскольку с момента отплытия из Алжира не имели возможности остаться наедине. Теперь ничто не могло им помешать – ни непредвиденные обстоятельства, ни качка, ни задержка поезда, ни обида на мать. Все зависело только от них самих и их желания. Наверное, эта отсрочка была необходима обоим, чтобы привыкнуть к мысли о близости. Йозеф не хотел торопить Кристину, у нее не было намерения отталкивать его. Они случайно оказались в этом доме, где было тихо, как в соборе, уподобились молодоженам, чью судьбу устроили родители, и чувствовали себя такими же неловкими и испуганными. Близость перестала быть прекрасной грезой: им предстояло долгое взаимное узнавание, прыжок в неизвестность. Они решили провести вместе всю оставшуюся жизнь, они больше не друзья-приятели, значит нужно открыться, ничего друг от друга не утаивать, ведь отныне у каждого не будет человека ближе. Только вместе они поборют страхи и дурные предчувствия: а вдруг не получится, не срастется, не слюбится? Насколько сильно наше желание – не на эту ночь, а на тысячи следующих ночей и дней? У нас все «не как у людей», мы нарушили привычный порядок вещей, когда сначала возникает влюбленность, на смену ей приходит любовь, побуждающая двоих связать свои жизни. Не станет ли это непреодолимым препятствием? И у Йозефа, и у Кристины были мимолетные увлечения и серьезные романы, но прошлый опыт еще никогда никому не помогал.

Кристина разделась в ванной и присела на табурет. От волнения и страха она едва дышала, сердце бешено колотилось, грозя вот-вот разорваться. Если не взять себя в руки, она просто упадет замертво на этот белый кафельный пол. Кристина боялась, что боль вернется, жестокая, как раскаленный нож, боль, раздирающая внутренности, хотя шрам совершенно зажил и живот не тянуло, но с того ужасного вечера прошло всего два месяца, и воспоминание о пережитом страдании было слишком свежо. Кристина поднялась на ватных ногах, ополоснула лицо холодной водой, посмотрелась в зеркало и не узнала себя в бледной осунувшейся женщине. Она почувствовала, как из глубин ее существа поднимается забытое саморазрушительное чувство, с которым она так долго боролась. Ярость вернулась, пробилась, как росток из-под земли, и начала распускаться подобно цветку на солнце. Добрая старая ярость, провоцирующая ее на мгновенный отпор, заставляющая бросать вызов миру, кричать, вопить, требовать и сражаться, не боясь побоев и неудач. Она не позволит Морису испортить ей жизнь во второй раз.

* * *

Йозеф и Кристина прожили две счастливейшие недели, медленно и осторожно открываясь друг другу. Оба все время спрашивали себя, зачем так долго ждали, рискуя «разминуться», почему не поняли, что достаточно протянуть руку, приглядеться, сказать «да», и вот оно – счастье. Они часами разговаривали, как будто только что познакомились, задавали друг другу тысячи вопросов, с упоением собирая воедино кусочки мозаики, а иногда просто сидели рядом, молчали и смотрели на гору.

Кристина надеялась увидеть серну.

Они бродили по окрестностям Шамони, каждый день выбирая новый маршрут, но выходили поздно, так что всем вокруг становилось ясно: это новобрачные. Только молодожены не идут, а словно плывут по воздуху, только влюбленные умеют безошибочно угадывать движения и жесты друг друга, так крепко держаться за руки и так нежно обниматься. Местные жители смотрели на Йозефа с Кристиной и говорили себе: «Везунчики!» или «Как приятно видеть счастливые лица…».

Уже на следующий после приезда день окружающие обращались к ним запросто: «Сегодня будет хороший денек», «Чем намерены заняться?». Йозеф не забыл уроки мэтра Мейера и широко улыбался, следуя его советам, они отвечали каждому, останавливаясь поговорить, и вообще вели себя по-свойски, как будто родились в этих местах.

Чертовски красивых местах.

– Здесь удивительно хорошо.

– Может, останемся тут навсегда?

– Было бы чудесно.

– Съездим в Прагу, вернемся, и я открою кабинет.

– А я – театральные курсы.

Мадам Мораз выдавала им внушительный «сухой паек», объясняла, куда идти, но они все равно путались и спрашивали дорогу у крестьян или пастухов, гнавших стада коров и овец на пастбище. Йозеф и Кристина обнаружили, что все эти люди обожают «свои» горы и говорят о них как о живых существах, описывают характеры, называют коварными или благоразумными. Йозефа влекли к себе вершины, о которых он впервые прочел в романе Роже Фризон-Роша «Первый в связке». Одни принимали Йозефа за военного, другие считали, что он участвовал в Сопротивлении. Они подружились с кузеном хозяйки Жакаром: он был их ровесником, работал проводником, ужасно скучал в Шамони и мечтал о Гималаях.

Жакар согласился стать личным проводником Йозефа и Кристины (денег он запросил совсем немного), они преодолели неприступное ущелье Диосаз и увидели потрясающие по красоте головокружительные водопады, а два дня спустя, на рассвете, отправились к озеру Блан. Жакар снабдил их «правильной» обувью и сказал: «Вам очень повезло, будете на горе одни, такое редко случается». Добравшись до подножия Флежер, они растерялись: величественная гора была слишком высокой и отвесной, им ни за что на нее не забраться. Жакар посоветовал своим подопечным использовать «технику ста шагов», которая отлично работала с англичанами. «Опускаете голову и двигаетесь вперед, ни о чем не думая и считая до ста, оборачиваетесь и решаете, пойдете ли дальше». Они взглянули на исходную точку, увидели крошечных, как муравьи, коров и пошли дальше. Так продолжалось четыре часа. Местами склон был твердым и каменистым, на других участках росла трава, ноги у них отяжелели, щиколотки окаменели, легкие горели. Каждый не раз готов был крикнуть: «Все, больше не могу!» – но они шли дальше. Жакар подбадривал Йозефа и Кристину, говорил: «Найдите свой ритм, не курите на каждом привале!» – давал попить.

В полдень они наконец оказались у озера и были вознаграждены зрелищем немыслимой красоты: прямо перед ними, на сколько хватало глаз, на северном склоне Монблана простирался ледник Мер-де-Глас, двуглавый пик Дрю, вершины Гранд-Жорас и Эгюий-Верт. Казалось, протяни руку – и коснешься всех этих чудес света. Они словно попали в рай и не хотели его покидать.

Красота мира наконец-то вернулась.

Чтобы заставить неофитов от альпинизма начать спуск, Жакару пришлось пустить в ход все свое красноречие. Идти вниз оказалось гораздо тяжелее.

– Вы неправильно экипированы, в этом все дело.

Он продал Йозефу и Кристине грубые башмаки для прогулок по горам и теплые непромокаемые сапоги по предвоенным ценам. Теперь таких больше не делают – разучились. Обувь и впрямь была отличная, вот только придется тащить с собой в Прагу еще один баул, и немаленький.

* * *

Йозеф протянул руку, понял, что Кристины рядом нет, приоткрыл один глаз и прислушался: ее не было и в туалетной комнате. Он зажег ночник: часы показывали шесть. Одежда Кристины исчезла с плетеного стула, где обычно висела. Он встал, обнаружил на столе конверт, но открывать его не стал – не было нужды, быстро оделся и спустился в кухню. Кристина допивала кофе с молоком. Она выглядела осунувшейся и хмурой, у двери стоял ее чемодан. Йозеф положил письмо на клеенку.

– Я уезжаю. Автобус через полчаса.

– Понимаю…

– Вряд ли. Я должна вернуться к матери. Она всегда портила мне жизнь, и я этого так не оставлю. Нам следует выяснить отношения, высказать все в лицо друг другу. Я не дам ей уклониться. Если хочет предъявить мне претензии, пусть так и будет, но я тоже выскажу все, что накипело, пора вскрыть этот нарыв. Я съезжу и вернусь, много времени это не займет – всего несколько дней, я правда вернусь, можешь не волноваться.

– Не хочу тебя огорчать, но ты вряд ли чего-то добьешься. Думаю, стоит выждать, отстраниться. Вы можете писать друг другу – эпистолярный жанр многих выручает. Серьезную проблему бесполезно пытаться решить по горячим следам, когда рана еще свежа. И потом, мы ведь не на край света едем, вернешься, когда захочешь ее увидеть.

– Нет, я поеду.

В 06.45 Кристина села в автобус до Аннеси, где должна была сделать пересадку на Гренобль. Йозеф почему-то совершенно не тревожился и в ожидании ее возвращения перечитывал «Загнанных лошадей», пытаясь переводить душераздирающую историю на чешский. Он вспомнил, как однажды вечером в Алжире Мате сказал ему: «Главное в названии – вопросительный знак».

Кристина вернулась через три дня, очень довольная, и во всех подробностях расписала, какая ужасная гнилая погода была в Сент-Этьене.

– Расскажи, как все прошло.

– А нечего рассказывать. Она несчастная женщина. Ты оказался прав – будет лучше, если мы станем общаться в письменной форме.

У каждого из нас есть слабое место. Даже у самых сильных, даже у тех, кто пока не подозревает о его существовании. Некто из прошлой жизни, кого мы бросили, обидели, о ком забыли, с кем не сумели поговорить, вдруг возвращается, как призрак, из-за одного лишнего слова или неловкого жеста. Ахиллесовой пятой Кристины была ее мать: они не могли жить вместе, страдали в разлуке и были не способны понять друг друга. Со временем открытая рана затянется и будет причинять Кристине меньше страданий. Она никогда не говорит об отношениях с матерью, но не может не думать о них. Нелли называла это ее «пунктиком», ее крестной мукой. Печальней всего, что Кристина верит – решение есть, однажды все уладится, чувство вины исчезнет. Она пока не знает, что старые обиды подобны зыбучим пескам: делаешь уверенный шаг, а следующий утягивает тебя на дно.

* * *

Иногда, занимаясь любовью, Кристина вскрикивала от внезапной колющей боли внизу живота, но и слышать не хотела о том, чтобы Йозеф осмотрел ее: «Ты не мой доктор!»

– Может, нам стоит выждать, пока все не заживет?

– И как долго мы будем воздерживаться?

– Несколько недель, два-три месяца.

– Ты с ума сошел! Просто будь нежным, и ничего не случится.

Йозеф всегда был нежен – бесконечно, невыносимо нежен с Кристиной.

У нее был очень крепкий сон, она прижималась к Йозефу, обнимала его за плечо, забрасывала ногу ему на ногу, тесня к краю кровати, а он наслаждался близостью, слушал, как дышит любимая женщина, как бьется ее сердце (а может, стучал его «мотор»?).

Кристину разбудил вой сирены. Сквозь ставни и складки штор пробивался свет, но встать она не могла – не хотела будить Йозефа, который держал ее за руку и выглядел очень счастливым. Она погладила его по лицу, поцеловала в лоб, он открыл один глаз и улыбнулся:

– Нас бомбят?

– Не немцы, у них больше нет самолетов. Это американцы.

– Наверное, нужно спуститься в бомбоубежище, – сказал Йозеф, они начали одеваться, и в этот момент зазвонили колокола церкви Сен-Мишель и кто-то забарабанил в дверь.

– Просыпайтесь! – кричала мадам Мораз.

Кристина открыла, и хозяйка произнесла, глотая слезы:

– Войне конец!

– Это точно?

– Немцы сдались! Капитуляция подписана! Сегодня самый счастливый день моей жизни.

Кристина ошеломленно кивнула, кинулась Йозефу на шею, и он крепко прижал ее к себе.

– Дождались!

Люди на улицах размахивали трехцветными флагами, обнимались, плакали.

– Уезжаем немедленно! – воскликнул Йозеф. – Через Германию пробраться будет трудно, а вот через Швейцарию и Австрию наверняка получится. Обратимся в чешское консульство в Цюрихе, они подскажут, какую дорогу выбрать.

Йозеф спросил мадам Мораз, как им побыстрее попасть в Цюрих. Нужна была машина с водителем, готовым стартовать немедленно. Один из кузенов хозяйки водил такси, но везти пассажиров отказался – прифронтовая зона кишела немецкими дезертирами, никто другой тоже не согласился. В конце концов мадам Мораз решила сделать это сама, она надеялась разжиться в Швейцарии бензином на обратную дорогу.

Они поднялись наверх, чтобы собрать вещи. Кристина смотрела, как Йозеф пытается распихать все по чемоданам и сумкам, но помощь не предлагала. Она выглядела такой напряженной и растерянной, что у Йозефа упало сердце. «Передумала… Она передумала и не поедет со мной!» – решил он.

– Вот что, Йозеф… Нам нужно поговорить. Я давно должна была признаться, теперь отступать некуда. Ты имеешь право передумать… насчет нас, и я не обижусь.

Йозеф с тревогой смотрел на Кристину, а она молчала, подбирая слова.

– Не хочу ничего от тебя скрывать. Если мы собираемся жить вместе, должны быть честны друг с другом… я не смогу иметь детей. Доктор Розье предупредил меня, когда выписывал из больницы.

– Не переживай, я все знаю. Мы сможем усыновить ребенка, война стольких детей оставила сиротами…

– Ты уверен?

– На все сто! Мы поженимся, и у нас будет счастливая семья, я тебе обещаю.

– Может, с женитьбой стоит подождать, пока не убедимся, что не совершаем ошибки?

– Все будет так, как ты захочешь, но железо нужно ковать, пока горячо, так что думай скорее – вдруг я потом передумаю?

– Не смейся надо мной, Йозеф, и никогда не шути на эту тему, договорились? Как мы будем добираться до Праги?

– Пока не знаю, но быстро точно не получится.

Машина у мадам Мораз была маленькая, купе «Симка-8», в багажник влезли два чемодана, а все остальные вещи Йозефу и Кристине пришлось оставить на хранение в отеле.

– Не огорчайся, дорогая, будет лишний повод вернуться, – утешил девушку Йозеф.

Он взял с собой две пары меховых сапог, все дипломы, работы и характеристики из Института Пастера, чтобы показать их отцу, и пластинки Гарделя – единственную вещь на свете, без которой не мог обойтись. Кристина заставила его положить в чемодан две рубашки и свитер.

Опасения путешественников не подтвердились – по дороге они не встретили ни одного дезертира, зато видели толпы ликующих людей, празднующих долгожданное окончание войны.

Мадам Мораз оказала своим постояльцам еще одну услугу: ее кузен, таможенник на контрольно-пропускном пункте в Валлорсине, помог им без труда пересечь границу, и 8 мая 1945 года, в 16.16, они подъехали к зданию чехословацкого консульства в Цюрихе.

Йозеф и Кристина поднялись на третий этаж. Какой-то сотрудник прикреплял к двери написанное от руки объявление. Он объяснил им на немецком, что консульство закрыто на неопределенный срок. Йозеф, лет десять не говоривший на «языке врага», попытался сформулировать следующий вопрос, и тогда чиновник перешел на чешский, стал заметно любезней, и пару минут они что-то обсуждали. Потом расстроенный Йозеф объяснил Кристине суть дела:

– Этот мсье – консул, а нам следует обратиться в посольство в Берне.

– Сожалею, что ничем не могу вам помочь.

– Вы подскажете, как нам добраться до Праги?

– Сейчас это невозможно. Поезда через Германию не ходят, все железнодорожные пути перекрыты, Красная армия заняла северные области страны. Даже если найдете машину, пропуска получить не удастся. Дождитесь, когда откроют движение, – понадобится две-три недели, не больше.

– Мы не можем торчать здесь! – воскликнула Кристина. – Лучше уж вернуться в Шамони.

– Пойдем на вокзал, попробуем что-нибудь узнать, – решил Йозеф, и они повернулись, чтобы уйти, но тут консул спросил:

– Простите, вы, случайно, не Йозеф Каплан?

– Собственной персоной.

– А я Павел… Павел Цибулька.

– Павел?

– Ты меня не узнаешь? В тысяча девятьсот двадцать третьем мы вместе проходили обряд бар-мицвы, неужели не помнишь? А потом, если память мне не изменяет, встречались в тысяча девятьсот тридцать четвертом в «Люцерне» – ты тогда учился на медицинском факультете и у тебя были неприятности с деканом из-за участия в социалистических митингах.

– Прости, Павел, у меня ужасная память на лица. Кажется, ты тогда свободно читал на иврите?

– Способности к языкам у меня с детства.

– А у меня проблема с распознаванием лиц, физиономист я никакой.

– Так ты теперь доктор?

– Да, и очень хочу вернуться на родину.

Любой человек легко, с первого взгляда, мог опознать в Павле Цибульке дипломата по изысканным манерам, обаятельной улыбке и умению ловко строить фразы. Стройный молодой человек с густыми волнистыми волосами, предпочитавший в одежде английские костюмы, мог бы сделать карьеру театрального героя-любовника, но он твердо вознамерился применить свой талант на дипломатическом поприще. Отучившись пять лет на факультете права, Павел пришел в Министерство иностранных дел, поработал в разных частях света, занимал престижный пост первого секретаря посольства в Москве, а перед войной получил назначение в Берн, где много лет бездельничал, представляя «временное правительство в изгнании». Теперь он готовился оставить Цюрих, чтобы вернуться в Прагу и принять участие в грядущей революции.

Павел долго размышлял и пришел к выводу, что «импотентные», соглашательские демократические режимы, позволившие развязать в Европе новую чудовищную войну, ни на что не годятся и политико-экономическую систему необходимо менять. За два дня пути он успел объяснить Йозефу и Кристине, что кровожадный капиталистический мир должен быть разрушен, столпов старого порядка придется устранить, покончить с эксплуатацией и создать истинно народную демократию. Павел собирался примкнуть к Коммунистической партии Чехословакии, считая, что больше в грядущей судьбоносной битве надеяться не на кого, и хотел, чтобы друг юности стал его соратником по борьбе, ведь Йозеф уже в студенческие времена проникся социалистическими идеями. Время пустого трепа и застольных споров миновало, пора переходить к действиям.

Павел не давал Йозефу возможности возразить, у него были ответы на все вопросы.

– Не сомневайся, мы сумеем решить любую проблему.

А вот у Кристины сомнений не было. Она очень долго, практически в одиночку, сражалась за «правое дело пацифизма», и программа, изложенная Павлом, показалась ей фантастически верной и справедливой. Это было сродни обретению новой веры.

Павел воспользовался своим дипломатическим статусом, получил конфиденциальную информацию и организовал отъезд через Австрию – запад и север страны находились под контролем американцев. Он собирался вернуться в Чехословакию через Инсбрук, Зальцбург и Линц.

Его «Фиат-508 балилла» не был ни очень резвым, ни слишком вместительным, но они сели и тронулись в путь. Павел и Йозеф сменяли друг друга за рулем, ехали всю ночь, и если и застревали, то не из-за американских постов, а по вине австрийцев, заполонивших дорогу в попытке сбежать подальше от советских частей. Йозеф, Кристина и Павел спали по очереди, тратили уйму времени и сил на добывание еды, и Павел ужасно злился: «Теряем время, теряем время!» Солдаты 12-го пехотного корпуса американской армии поделились с ними консервами и бензином – Павел покорил их сердца своим бруклинским выговором (он освоил его, когда стажировался в Лиге Наций).

Через два дня после отъезда из Швейцарии они добрались до Чехословакии и, несмотря на дипломатический паспорт Павла, потратили три часа на пересечение границы в Дольны Двориште, но дальше проехать не смогли. Дорога была заблокирована, новая граница отрезала юг страны, никого не пропускали: американцы соблюдали Ялтинское соглашение. Военнослужащие 2-го Украинского фронта охраняли демаркационную линию. Павел представился одному из офицеров, тот увел его с собой, а через два часа он вернулся, и им позволили проехать.

В четверг 10 мая, в 18.30, они оказались в Праге.

Йозеф не возвращался в родной город десять лет и был уверен, что почувствует себя потерянным, когда вернется, но этого не случилось: он не знал, что человек никогда не бывает чужаком на родине. Думаешь, что забыл, – раз не думаешь, значит забыл! – но места, где прошла твоя юность, цвета и картины не стираются из памяти. Воспоминания возвращались – так, словно он отлучался на день, не больше, каждая вещь неизбежно оказывалась на прежнем месте, только была меньше, чем он воображал. Столица с ее черными стенами, нелепым дворцом, шумом машин на растрескавшемся асфальте и тусклое солнце на небе внушали неприятное чувство, что все замерло, закостенело, если не считать трех разбомбленных домов и закрытых магазинов. Война прокатилась по Праге, не оставив следов.

Павел ехал медленно, чтобы Кристина могла полюбоваться этой дивной театральной декорацией. Сам он испытывал то же чувство, что Йозеф, хотя на одну перемену друзьям все-таки указал: на каждом перекрестке стояли вооруженные советские солдаты. Ничего удивительного – страну как-никак освободила Красная армия.

Павел с восторгом говорил о братском народе, потерявшем на этой варварской капиталистической войне миллионы убитыми, о героической армии, практически в одиночку победившей нацизм, о гениальном вожде, под чьим руководством непременно будет построен новый мир. Павел не умолкал, но слушала его только Кристина: у Йозефа было свидание со столицей, и он говорил себе, что Прага – воистину красивейший город мира.

Да, Йозеф вернулся, и он никогда не был бóльшим пражанином, чем в этом странном месяце мае.

* * *

Сколько времени требуется людям, чтобы подружиться? Несколько месяцев? Несколько лет? Они уже через два дня поняли, что не могут обойтись друг без друга, как будто дружили всю жизнь. Павел все время вспоминал их короткое общее прошлое, словно хотел освятить новую дружбу, «застолбить» ее. Павел и Йозеф в одно и то же время ходили в Староновую синагогу[102], учились у одних и тех же учителей, дружили с одними и теми же мальчишками. Йозеф никого из них не помнил, он считал, что сквозняки выдувают из его мозга все ненужное, второстепенное.

– Но хоть дылду Томаса помнишь?.. Вы сидели рядом. Его отец служил в страховом обществе.

– Ну конечно! – соврал Йозеф, чтобы доставить другу удовольствие.

Павел попытал счастья и с Кристиной. У нее память была просто замечательная, «многослойная», но общих знакомых они так и не нашли. Павел никогда не ездил в Алжир, а в Париже бывал только проездом, хотя приложил немало усилий, чтобы добиться назначения послом во французскую столицу.

– Наступит день, и я буду представлять во Франции новую Чехословакию.

Йозеф не захотел, чтобы Павел вез его к отцу: есть вещи, которые нужно делать одному, без свидетелей. Павел припарковался на Малой площади, недалеко от ратуши, и Йозеф прошел пешком двести метров до пересечения улиц Капрова и Валентинской. Он брел не торопясь, держа руки в карманах, как старожил квартала, и не смотрел ни на декор в стиле ар-нуво, ни на поблекшие фасады, обильно украшенные арабесками и завитками в стиле Альфонса Мухи[103].

Йозеф готов был увидеть огромную воронку на месте дома отца и почти удивился, обнаружив, что здание стоит, как стояло, исчезли только таблички с именами Эдуарда Каплана, дантиста, жившего на четвертом этаже, и других врачей – от них остались только черные прямоугольники на стене у входа. На углу по-прежнему находился антикварный магазин, торговавший дешевой австрийской мазней. Каморка консьержки была заперта, висевший под стеклом список жильцов исчез. Йозеф не стал зажигать свет и пошел вверх по лестнице, слушая знакомый скрип старых ступеней. На площадке третьего этажа он остановился, прислушался, дал два длинных звонка, никто не отозвался, и он позвонил снова. Сомнений не осталось: квартира отца пустовала.

Как поступить – подождать или оставить записку и вернуться позже?

Он пошел вниз и был уже на первом этаже, когда дверь подъезда открылась и появилась сгорбленная, сильно накрашенная старушка в черной шляпке с вуалеткой на седых волосах. В одной руке она держала трость, в другой – сумку с продуктами. Йозеф придержал дверь, она сделала еще несколько шагов, с трудом распрямилась, чтобы поблагодарить любезного молодого человека, улыбнулась и вдруг окаменела, как будто увидела дьявола во плоти. Губы у бедной женщины дрожали, дыхание срывалось. Она медленно, как в трансе, протянула руку, начала ощупывать подбородок, рот, щеки Йозефа, и ее лицо просияло от облегчения.

– Благодарю тебя, Боже, за то, что услышал мои молитвы и вернул мне Эдуарда!

– Вы ошиблись, мадам, я Йозеф, сын Эдуарда.

Женщина смотрела на него и кивала:

– Как же я счастлива, Эдуард!

Она притянула Йозефа к себе, обняла изо всех своих старческих сил и не отпускала несколько долгих мгновений.

– Господь милостив, они не причинили тебе вреда! Ты вернулся живой и здоровый, значит я не зря молилась.

Она похлопала его по спине, и тут Йозефа осенило:

– Вы… мадам Маршова?

– К чему церемонии, зови меня Анна.

– Как же давно мы с вами не виделись, мадам Маршова, неудивительно, что я вас не узнал.

– С чего это ты начал говорить мне «вы»? я качала тебя на коленях и отца твоего прекрасно знала – достойнейший человек, был представлен императору… Не делай такое удивленное лицо, Эдуард, ты ведь помнишь своего отца, вы с Густавом невероятно похожи!

Мадам Маршова владела доходным домом, где жили Капланы, домом по соседству и еще одним в районе Подоли. Вопреки всем тяготам бытия, худшими из которых были ее неблагодарная невестка и никчемный сын, она цепко держалась за жизнь. Эта хрупкая женщина всегда очень заботилась о своем здоровье, обожаемого мужа она похоронила полвека назад (время идет так быстро!) и сдавала квартиры лучшим пражским врачам, чтобы в случае надобности получить консультацию у любого из них. Мадам Маршовой исполнилось девяносто шесть лет, она многое забывала, путая лица и события своей долгой жизни, но прекрасно помнила славные времена империи, была смешлива и отлично себя чувствовала – застарелый ишиас не в счет! Ее старший сын, первый мужчина в семье, доживший до семидесяти семи лет, потерял всякую надежду унаследовать состояние. Все его попытки объявить мать недееспособной и запереть мадам Маршову в сумасшедший дом наталкивались на непреодолимое препятствие: ее пользовали лучшие пражские доктора и ни один не стал бы свидетельствовать, что очаровательная старая дама «не в себе», как утверждает ее алчный сынок. Да, годы берут свое, ей нужно больше отдыхать, она слегка рассеянна, но в остальном… Судьи всякий раз решали дело в пользу мадам Маршовой. Она отказывалась признавать, что память иногда подводит ее. Мадам Маршова могла перечислить имена всех австрийских правителей и их жен, начиная с Оттона I, именно этот факт ее невестка как раз и считала признаком старческого слабоумия. Она продолжала жить в своей огромной квартире и ужасно обрадовалась возвращению Эдуарда Каплана, который так замечательно лечил ее поясницу: она боялась, что доктор сгинул навек.

Старушка пригласила «Эдуарда» на рюмочку мадеры, чтобы отпраздновать встречу, и Йозеф, сто лет не пивший божественного вина, не стал отказываться. Мадам Маршова отдала ему ключ от квартиры, сказав, что туда два года никто не входил, кроме домработницы Ирины, которая раз в месяц делала уборку и проветривала комнаты. Домохозяйка простила своему любимому жильцу долг за два года – «пусть кумушки говорят что хотят!» – и даже не стала повышать квартплату. Учитывая послевоенную дороговизну, старушка сделала Йозефу воистину королевский подарок.

– Таких хороших жильцов, как ты и твой отец, сегодня днем с огнем не сыскать! Какое счастье, что ты вернулся, да еще так чудесно выглядишь.

* * *

Кристина и Павел ждали в прокуренном кафе под аркадами площади и уже начали беспокоиться, но тут появился Йозеф. Он сел за столик, залпом выпил стакан вина и долго молчал.

– Отца арестовали два года назад – до или после покушения на Гейдриха[104], мне узнать не удалось. В квартале была облава, всех евреев выгнали из домов и увезли, больше никого из них не видели.

– Я был прав, – сказал Павел. – Их наверняка отправили в лагеря, в Польшу или в Германию. Мой отец сгинул в Терезине[105], на севере Богемии. Кое-какая информация проходила, были свидетельские показания, аэрофотосъемка, но поверить в это было невозможно, а потом, после освобождения, русские фотографировали Освенцим, через две недели американцы вошли в Дахау, лагерь в двух шагах от Мюнхена, и мир содрогнулся от ужаса.

– Думаешь, найти его живым нет никаких шансов?

– Мы попытаемся навести справки, я тебе обещаю, но насчет моего отца я иллюзий не питаю.

Они заказали кофе.

– О чем вы говорили два часа? – спросила Кристина.

– Кажется, я как две капли воды похож на отца, каким он был в тридцать пять, и на деда тоже.

Йозеф рассказал друзьям, как отреагировала на его появление старая мадам Маршова, показал им ключ от квартиры. Время было позднее, они не знали, где переночевать, Кристина считала, что незачем идиотничать и тратить лишние деньги, когда вот он, отцовский дом, Йозеф воспротивился, и они слегка поцапались. Он очень устал. Был на взводе и просто не допускал мысли о том, чтобы вторгнуться в квартиру отца, заменить, нет – подменить его. Ни за что! Кристину удивила такая реакция, она сочла его слишком сентиментальным, но и трогательным тоже и спорить не стала.

Павел предложил друзьям пожить у него, и они оказались все вместе в квартире его отца, окончившего свои дни в концлагере. Павла это не смущало.

* * *

Кристина не чувствовала себя чужой в Праге, так похожей на Париж и Алжир. Дома они ужинали, только если Павел приглашал друзей, часто бывали в ресторанах, заводили новые знакомства, могли ночь напролет просидеть в баре, поглощая гектолитры пива и до хрипоты споря о путях преобразования страны. Почти Монпарнас, только кухня ужасная.

Ночные заведения столицы снова открыли двери для посетителей, и народ валом валил послушать новоорлеанский джаз и потанцевать. Чаще всего они ходили в «Люцерну», прокуренный клуб, где Йозеф часто бывал в молодые годы, и никак не могли решить, что за музыка этот самый джаз – капиталистическая, потому что американская, или революционная, раз ее сочиняют и исполняют негры, чьи права и свободы попираются в «стране контрастов».

Однажды вечером к их столику подошла молодая женщина в платье с глубоким вырезом.

– Вы… вы Йозеф Каплан? – спросила она.

Йозеф кивнул.

– Вы… ты меня не узнаешь?

Он смотрел на красавицу, пытался вспомнить ее лицо – и не мог.

– Тереза… Я Тереза Кимлова, мы познакомились до войны, когда ты учился на медицинском.

– Учился, – подтвердил смущенный Йозеф. – Мы сокурсники?

– Нет, я была на филфаке и теперь преподаю литературу. Неужели я так сильно изменилась?

– Я плохо запоминаю лица.

– Мы часто танцевали здесь, в «Люцерне», а потом ты неожиданно исчез.

– Мне очень жаль, но я правда ничего не помню.

– Представь нас, Йозеф, – попросил Павел, поправляя бабочку.

– Тереза, этой мой друг Павел.

– Счастлив познакомиться, мадемуазель, я Павел Цибулька из Брно. – Он широко улыбнулся и пожал ей руку. – Дипломат.

– А это Кристина, моя подруга.

– Понимаю, – ответила Тереза. – Добрый вечер.

– Кристина, это Тереза, моя старая знакомая, – сказал по-французски Йозеф.

– Вы француженка? – спросила Тереза, переходя на язык Арагона и Сартра.

Кристина кивнула и подвинулась, давая Терезе место на банкетке. Павел предложил ей сигарету, спросил, что она будет пить.

– Может, хотите пива?

– Пожалуй…

Павел отправился к бару. Тереза взглянула на Кристину:

– Я должна была догадаться, что вы француженка. По одежде…

– Ужасно глупо, что я совсем не говорю по-чешски! Придется учить язык – теперь это и моя страна.

– Я с удовольствием помогу вам.

– Будет просто замечательно.

Вряд ли кто-нибудь задавался вопросом, как могут подружиться две женщины, влюбленные в одного и того же мужчину. Что их сводит – этот самый объект страсти или он здесь ни при чем? Между Кристиной и Терезой все стало просто и ясно с самого начала, их отношений не коснулись ни соперничество, ни зависть, ни ревность. Тереза была не из тех, кто живет прошлым, она радовалась за Йозефа, Павел (свободный мужчина!) делал ей «авансы», друзья практически никогда не расставались, так что все складывалось как нельзя удачно.

Хозяин заведения, владевший самой большой фонотекой южноамериканской музыки, поставил томно-жестокое аргентинское танго «Ностальгия» – что может быть прекрасней, когда слишком много выпил и расчувствовался?

– Потанцуем? – спросила Кристина.

– Дождемся, когда кто-нибудь выйдет на дорожку, а то как-то неловко.

– Плевать! Пойдем, прошу тебя!

Она встала, Йозеф подчинился, взял ее за руку, и они вышли на середину, провожаемые взглядами окружающих. Кристина и Йозеф танцевали вместе всего один раз – давно, в другой жизни, но всем казалось, что на дорожке пара профессиональных «тангейрос». Кристина позволяла Йозефу вести, замирала в нужный момент, угадывала каждое его движение.

Несколько пар присоединились к Йозефу и Кристине, Павел пригласил Терезу.

– Я не очень хорошо танцую, – сказала она.

– А я и вовсе не умею.

* * *

– Знаешь, я совсем ее не помню, – сокрушенно признался Йозеф Кристине. – Как такое возможно? Она ведь тезка моей матери.

– Ты никогда ничего мне о ней не рассказывал.

– Мне было десять, когда она умерла, я ее забыл и никогда не вспоминаю.

* * *

Кристина обо всем поразмыслила и приняла решение начать немедленно учить чешский, сухой язык, состоящий из сплошных «щелкающих» согласных. Задача оказалась не из легких: все, с кем она общалась (в основном это были друзья Павла и редкие знакомые Йозефа), хотели говорить с ней только по-французски. Из всех иностранных языков французский чехи любили больше всего, а те, кто знал только немецкий, чувствовали себя почти неловко. Кристина объясняла, что ей нужна практика, она просила, чтобы ее поправляли, собеседники соглашались, указывали на ошибки в произношении (ее акцент их ужасно забавлял), но потом снова переходили на французский. Пять раз в неделю Тереза давала Кристине частные уроки, и через три месяца она уже хорошо понимала устную речь, а через полгода бегло говорила.

Они поселились все вместе, в большой квартире отца Павла окнами на грязно-серую Влтаву, неподалеку от Академии музыки. Йозеф сказал: «Платить за жилье будем пополам!» – и Павел с радостью согласился, поскольку сидел без денег. Он взял отпуск за свой счет, чтобы доработать книгу, начатую в швейцарском изгнании, а жалкий задаток, выплаченный чешским издателем, растаял как прошлогодний снег.

Эпохальный – тысячестраничный! – труд Павла «Брестский мир: дипломатия и революция» являл собой детальный разбор судьбоносного договора, едва не поколебавшего основания мира. В бытность свою первым секретарем чехословацкого посольства в Москве Павел получил доступ к архивным материалам, никогда ранее не публиковавшимся, и напал на золотую жилу. Павел не сомневался, что его книга станет великим откровением, будет переведена на множество языков и обеспечит ему репутацию выдающегося историка.

Сначала Кристина не имела ничего против того, чтобы Павел во всех деталях объяснял ей византийские тонкости этой «игры простофиль» и закулисные интриги сложнейшего торга, который большевики вели с немцами[106]. Слушая Павла, она пополняла свой словарный запас и все время требовала:

– Говори по-чешски, только по-чешски!

Через какое-то время эта история стала ей надоедать, она терялась в дипломатических телеграммах и путалась в личностях переговорщиков с непроизносимыми фамилиями, но ей было неловко сказать об этом Павлу.

Павел очень расстроился, когда Кристина отказалась печатать его рукопись на портативном ундервуде, заявив: «Я актриса, а не секретарша!» Он попытался настоять под тем лукавым предлогом, что это «упражнение» очень поможет в освоении нового языка. Кристина его послала, но Павел не обиделся и спросил со смехом:

– Попробовать стоило, верно?

– Нет! – рявкнула она в ответ.

* * *

9 июня Павел повез Йозефа и Кристину в лагерь Терезин. Шестьдесят километров пути они проделали в полном молчании и к полудню добрались до крепости. Несмотря на три ряда колючей проволоки, идущей вдоль стен, здание не производило устрашающего впечатления. У въезда на посту стояли три солдата-украинца, отказавшиеся пропустить их внутрь, и Павел уговорил одного из них сходить за дежурным офицером. Ждать пришлось долго. Здесь царила странная вязкая тишина, как будто на много километров вокруг не осталось ни одной птицы. Даже ветер и тот стих.

Месяц назад, сразу после освобождения, семнадцать тысяч узников были вывезены из Терезина, а лагерь переоборудовали под временный госпиталь для тех, кто был слишком слаб и не мог передвигаться самостоятельно, им не помогали даже полученные от американских врачей антибиотики. Майор медслужбы был в глухом отчаянии из-за собственной беспомощности, теряя каждый день по десять пациентов. Он рассказал посетителям, что накануне у него на руках умер один очень известный французский поэт. До архивов у майора руки пока не дошли – отступая, немцы сожгли часть бумаг, – но он пообещал начать розыск, как только появится возможность. Павел и Йозеф проговорили с майором около получаса, он был очень рад знакомству с коллегой, работавшим в знаменитом Институте Пастера, и заверил, что сделает все возможное, чтобы отыскать следы его отца.

– О чем вы так долго разговаривали? – спросила Кристина у Павла.

– Он подтвердил мои опасения. О Терезине ходило немало слухов. В Швейцарии я встречался с сотрудником Международного Красного Креста, ездившего в лагерь с инспекцией. Я был уверен, что мой отец попал именно туда, и стал его расспрашивать. Он меня успокоил, заверив, что Терезин образцовая тюрьма. Я хорошо знал этого дипломата – он не был дураком и не сочувствовал нацистам. Его отчет противоречил данным из других источников, но у меня не было оснований не доверять ему. Он собственными глазами видел трех или четырех заключенных в чистеньких камерах с цветочными горшками на окнах, садовников, подстригавших лужайки, библиотеку, полную читателей, отлично оборудованную кухню, парикмахерскую, где женщинам делали укладку, продуктовые лавочки и два кафе. Некоторые заключенные играли на скрипке, другие – на кларнете, остальные их слушали, были даже свой джаз-банд, оперная труппа и детский хор, составленный из счастливых, пышущих здоровьем детишек. Была еще одна, о многом говорящая деталь – умело подкрашенные лица женщин! Чтобы опровергнуть слухи о творящихся в лагерях зверствах, нацисты даже сняли фильм о «счастливой» лагерной жизни![107] Я посмотрел эту документальную ленту в посольстве и немного успокоился – наверное, хотел поверить, что немцы не чудовища и отец спасется. Теперь мы знаем, что все это было мистификацией, жестоким маскарадом: актеров, участвовавших в этом дьявольском обмане, уничтожили, как и девяносто процентов чешских евреев. Терезин был концентрационным лагерем – таким же, как все остальные, с ужасающими условиями содержания: тридцать или сорок тысяч человек умерли от голода, дизентерии и тифа. Терезин называли преддверием Освенцима… Ты больше не увидишь отца, Йозеф.

Геноцид имел непредсказуемые последствия: немногие из выживших эмигрировали в Израиль, остальные массово вступали в чешскую компартию, твердо веря в радужное будущее страны.

* * *

В первые недели после освобождения война оставалась вездесущей, она заполняла собой бытовую повседневность и мысли людей: выбраться из ее тисков оказалось совсем не просто. Нужно было оставить прошлое в прошлом, попытаться начать все сначала и двигаться вперед, чтобы не потонуть в пучине горя, работать, строить планы и… жить, просто жить.

* * *

Йозеф прошел через полуразрушенную Ратушную площадь к улице Капрова. Отцовский дом выглядел необычно тихим. Он открыл дверь квартиры ключом, который дала ему мадам Маршова, щелкнул выключателем, но свет не зажегся – электричество было отключено. Йозеф попробовал пробраться к окну, наткнулся на стол, опрокинул стакан, открыл ставни и оторопел: в квартире царил полный разгром. Книжный шкаф лежал на боку, книги были разбросаны по полу, буфет стоял с распахнутыми дверцами, посуда разбилась в мелкие дребезги. Вандалы вспороли подушки с кресел и двух диванов, висевшие на стенах картины исчезли, а самую сильную ярость почему-то вызвали патефон и пластинки – их швыряли об стену. Преступники явно ненавидели Гарделя и Баха, впрочем «Гольдберг-вариации» постигла та же участь.

Подобный беспорядок могли устроить только при обыске.

В медицинском кабинете все было перевернуто вверх дном, лекарства из аптечного шкафа вышвырнули вон, склянки и пузырьки били об стены, и на обоях остались лиловые, красные и желтые потеки. В спальне отца Йозеф заметил в углу пергамент с генеалогическим древом семьи, составленным дедом Густавом. Пергамент скомкали, но не порвали, и Йозеф осторожно скатал его, достал из-под кровати две половинки зеленого тубуса и осторожно засунул туда семейную ценность. Он прошел в свою комнату и обнаружил там все тот же хаос – вспоротый матрас, разорванные книги. Суперобложка книги Рене Валлери-Радо «История ученого, рассказанная невеждой» напомнила ему о счастливой поре детства, но самого томика он не нашел. Внизу шкафа стоял деревянный ящик с десятком пластинок Гарделя, уцелевших при налете, и Йозеф забрал их с собой как бесценные реликвии.

В прихожей на столике лежала почта («Какая горькая ирония судьбы!» – подумал Йозеф) – горничная мадам Маршовой не стала разбирать конверты и просто сложила их в одиннадцать аккуратных стопок. Судя по слою пыли, взлетавшей в воздух при каждом шаге, женщина вообще не слишком утруждала себя работой.

Йозеф спустился на первый этаж и постучал к мадам Маршовой. «Иду, иду, уже иду, подождите!» – прокричала старушка, но открыла не сразу. Когда дверь наконец распахнулась, она с трудом разогнулась и радостно воскликнула:

– Как вы вовремя, Эдуард! Спина у меня просто разламывается, даже подняться к вам не было сил.

– Не трудитесь, мадам Маршова, у меня теперь кабинет в другом месте. Есть одно лекарство, которое вам точно поможет, найти его сейчас не так просто, но я это сделаю. Вот деньги за квартиру. – Йозеф положил на стол пачку крон. – Вернусь, как только раздобуду лекарство.

Выходя из дома с ящиком под мышкой, Йозеф внезапно осознал, что его отец ни разу не возвращался в квартиру после обыска. Оказавшись на вечерней улице, он долго стоял неподвижно. Ему было жарко и душно. Йозеф хотел хоть немного приблизиться к отцу и вернуться к себе, но у него все отняли. Все.

Убийцы оказались еще и ворами.

Больше Йозеф в семейное гнездо не возвращался.

Йозефа приняли в Коммунистическую партию Чехословакии 26 июня 1945 года: вопросов он не задавал, его тоже никто ни о чем не спросил. Достойный кандидат, рекомендован Павлом, партийцем со стажем, хорошо знаком с учением Маркса – Энгельса – Ленина. Йозеф считал, что все люди, живущие на этой измученной войной земле, должны стремиться покончить с позорной эксплуатацией человека человеком.

Выступление Йозефа перед голосованием на собрании партийной ячейки вызвало улыбки – уж очень «медицинским» выглядело его понимание коммунизма. Йозеф считал капитализм латентной болезнью – чем-то вроде кори или гриппа, передающейся через эгоизм, алчность и корыстолюбие, а лекарством от нее – солидарность трудящихся и их бескорыстие. Партия должна исповедовать и внедрять в жизнь фундаментальный принцип общественной профилактики и гигиены: от каждого по способностям, каждому по потребностям. Справедливость и социальный прогресс станут вакциной.

– Неглупо, – дал свою оценку парторг. – Оригинально, но в целом справедливо.

Йозеф стал одним из миллиона чехов, добровольно и с радостью в сердце присоединившихся к партии, боровшейся с нацистами. Нужно покончить с эксплуататорами и неравенством, рабочим пора взять свою судьбу в собственные руки и начать строить новый мир на обломках старого.

Тереза тоже вступила в партию, а вот Кристина колебалась. Во Франции она наверняка присоединилась бы к коммунистам, но чешский язык все еще оставался для нее чужим, а люди на собраниях говорили ужасно быстро, так что Терезе приходилось переводить. Кристина решила, что сначала в совершенстве овладеет языком, а уж потом вступит в борьбу за светлое будущее.

* * *

Йозеф мгновенно нашел работу в клинической больнице Мотол. Специалистов-биологов не хватало, и руководство поручило ему создать службу по борьбе с инфекционными заболеваниями. Учась в институте, Йозеф проходил практику в этой больнице, здесь работали многие его бывшие соученики, и уже через несколько недель он почувствовал себя в Мотоле как дома.

Сразу после возвращения в Прагу его услуги понадобились ветеринарному департаменту Министерства сельского хозяйства. Неизвестная болезнь вызывала у свиней конвульсии и паралич задних ног, начался повальный мор скота. Йозеф исколесил всю Богемию и выяснил, что свиней губит вирус, поражающий желудочно-кишечный тракт в самом начале откорма и пагубно влияющий на нервную систему. Он диагностировал эндемичную разновидность болезни Тешена и определил, что поражена бóльшая часть поголовья. К счастью, вирус не всегда был патогенным, и за два года Йозеф создал вакцину, хотя залогом здоровья хрюшек считал поддержание чистоты в хлеву.

* * *

Между Павлом и Терезой все сладилось быстро. Они нашли друг друга, «совпали», если можно так выразиться, подобное взаимопроникновение случается раз или два в жизни (у самых везучих!). оба пребывали в сладкой эйфории, страна неуклонно менялась. «Наша жизнь будет чертовски интересной и по-настоящему счастливой!»

Терезе было так уютно у Павла, что она все чаще оставалась ночевать, к себе домой ходила только переодеваться и через три недели после знакомства переехала окончательно. Вначале всем пришлось непросто, кухня стала напоминать поле боя, возникли разногласия касательно трактовки и применения марксистского принципа разделения труда. Павел совершил ошибку, попросив Кристину взять на себя некоторые дела по хозяйству: ему необходимо сконцентрироваться, чтобы закончить книгу, а она только тем и занимается, что учит слова и пытается разобраться в мудреной грамматике чешского языка. Кристина действительно часами делала упражнения в школьных тетрадках, которые ей давала Тереза, и терпеливо постигала бесчисленные тонкости склонений, родов и существительных.

– Ты это серьезно, Павел?

– Вполне. У тебя много свободного времени, так поработай на пользу общества.

– Ты хорошо меня разглядел?

– В социалистической республике женщины и мужчины будут равны во всем, в том числе в работе.

– Вот и помой посуду.

Когда в соседнем доме освободилась квартира, Йозеф и Кристина сразу переехали, и бытовые трудности исчезли, осталась только дружба. Теперь они встречались сугубо ради удовольствия.

Йозеф хотел получить оставленные в Шамони вещи, но, узнав, сколько будет стоить пересылка, решил, что они заберут их сами, когда поедут в горы, так что пришлось покупать новую одежду.

* * *

Три месяца спустя Павел и Тереза пригласили Йозефа и Кристину на ужин. Они впервые собрались вчетвером, а не большой компанией: Павел с Терезой хотели сообщить друзьям важную новость и для начала немножко поинтриговали, предложив угадать.

– Неужели ты наконец закончил книгу? – спросил Йозеф.

– Это ты маханул, братец, мне понадобится год, чтобы все перепечатать и выправить.

Кристина предположила, что Тереза надумала продолжить учебу.

– Нет, поздно, вряд ли я сумею себя заставить.

– Тебя назначили послом? – сделал следующую попытку Йозеф.

– Когда-нибудь назначат, не сомневайся.

– Ты беременна? – предположила Кристина.

– Не так скоро.

– Всё, версии иссякли, сдаемся!

– Мы собираемся пожениться!

– С ума сойти!

– Хотите быть нашими свидетелями?

Они распили еще одну бутылку рислинга из Валахии, малой родины Павла. Это белое вино с легкими фруктовыми нотками пилось как вода и веселило душу.

– Я поднимаю этот бокал за нашу прекрасную страну и всеобщее счастье.

Они чокнулись, и Павел вдруг замер, как будто его осенило.

– Что с тобой? – встревожилась Тереза.

– Друзья мои, у меня появилась идея – блестящая, как обычно. Давайте сыграем две свадьбы в один день. Получится… феерично. Будем праздновать три дня и три ночи.

Йозеф взглянул на Кристину:

– Почему бы и нет, выйдет забавно.

– Нам нужно об этом поговорить, Йозеф.

* * *

В ту ночь они долго гуляли по узким улочкам Градчан. Шли молча, каждый ждал, что другой заговорит первым, потом сели на скамейку в саду Валленштейна. Статуи под лунным светом приобретали таинственные очертания, сентябрьская ночь была сказочно теплой. Йозеф предложил Кристине сигарету, оба закурили.

– Ты хочешь жениться? – спросила она наконец.

– Очень хочу.

– Знаешь, Йозеф, мы здесь недавно, у тебя полно работы, я учу чешский, стараюсь, но пока едва могу связать три слова. Дай мне еще немного времени, я должна найти работу, не могу сидеть без дела. Люди ведь женятся, чтобы завести семью, так?

– Я хочу жить с тобой, и мне все равно – в браке или нет. Станем свидетелями Павла и Терезы, а со временем, возможно, поменяемся ролями.

* * *

Никому не под силу остановить ход Истории, она подобна бурной реке, способной наделать немало бед. Только что закончилась немыслимо жестокая многолетняя война, оставившая горечь в сердцах людей, даже у победителей не было сил радоваться. И все-таки окошко приоткрылось, надежда согревала выгоревшие дотла души, все верили в новый лучший мир. Немногие отщепенцы, капиталисты – вот ведь мерзавцы! – делали все, чтобы сохранить свое имущество, а бывшие сторонники рейха изо всех сил старались держаться в тени, чтобы люди забыли их прошлое, но энтузиазм и надежда главенствовали.

Все торопились покончить со старым миром.

В стране сложилась небывалая политическая ситуация: в правительство национального единства вошли словацкие консерваторы и чешские коммунисты, возглавил разношерстную коалицию престарелый Эдвард Бенеш, овеянный славой лондонский изгнанник, пользовавшийся поддержкой Сталина.

Государственные мужи восстанавливали из руин ту Чехословакию, которая возникла после Первой мировой войны путем объединения трех территорий – Моравии, Богемии и Словакии. У двух последних не было ничего общего, кроме границы, а Судетская область на юге стала бомбой замедленного действия и предлогом, позволившим Гитлеру развязать войну.

Теперь можно было начать масштабное сведение счетов, развязав долгие дискуссии и объединив на время все партии в националистическом угаре. По указам Бенеша два с половиной миллиона судетских немцев и немцев, проживавших в других чешских землях, согнали в лагеря, а потом выслали в Австрию и Германию, возложив на них коллективную вину за все бедствия. Четыреста тысяч чехов венгерского происхождения отправились в Венгрию, а их имущество конфисковали без выплаты компенсаций.

Никто не осудил эти меры, они никому не показались ни несправедливыми, ни излишне жестокими, их восприняли как восстановление исторической справедливости. Преступления нацистов находились за гранью добра и зла, и ни один чех, ни один словак – будь он «правый» или «левый» – не представлял себе будущего без наказания. Нельзя и дольше жить вместе, бок о бок, как ни в чем не бывало, массовое искупление – справедливое наказание за молчаливое пособничество и активное сотрудничество с оккупантами. На митингах и в кафе звучал один и тот же «очистительный» мотив: мы должны остаться среди «своих».

Выступая на одном из партийных собраний, Павел заявил: «Не имеет значения, были эти люди коллаборационистами или нет. Они немцы, и мы больше не хотим видеть их рядом с нами!»

Обескровленная войной страна потеряла еще около четверти населения.

Йозеф уходил на работу в семь утра. Кристина оставалась дома и все утро упорно старалась «стать чешкой», делала упражнения, учила склонения и спряжения, легко заучивала по тридцать слов. Она читала детские книги, пыталась разбирать статьи в вечерней газете и быстро продвигалась вперед благодаря Терезе, которая приходила после уроков и занималась с ней – иногда весь вечер.

Все четверо решили, что больше ни слова не скажут друг другу по-французски, и через две недели привыкли общаться на чешском, причем говорили быстро, но Кристина почти все понимала и даже вмешивалась в беседу. Друзья исправляли ее ошибки, и к концу года она почти освоила язык новой родины.

После обеда Кристина отправлялась в путешествие. Она открывала для себя Прагу – в любую погоду, даже в дождь (особенно в дождь), бродила по городу без всякого плана, даже без путеводителя, записывала все, что видела, в блокнот, задавала вопросы прохожим, и они с радостью отвечали: «Вы наша первая туристка с… довоенных времен!»

Жизнь постепенно входила в нормальную колею.

«Я не туристка», – отвечала Кристина, веселя пражан своим акцентом. Ее принимали то за итальянку, то за венгерку.

Она очень полюбила этот необычный город – черный и пестрый, старинный, обветшалый, где людям хватало времени на то, чтобы говорить и слушать, ее восхищала разноголосица стилей и остатки былой роскоши прошедших эпох. Кристина часто терялась, ходила по кругу, без конца поднималась и спускалась по лестницам, останавливалась, делала заметки, стараясь писать по-чешски. Она брала за ориентир Замок Глубока над Влтавой[108], и в конце концов город принял ее. По вечерам Кристина рассказывала друзьям о своих походах по кварталам столицы, задавала им вопросы и с удивлением обнаруживала, что знает Прагу лучше, чем они. У Павла, Йозефа и Терезы было предвзятое мнение о некоторых местах, Кристине хотелось поделиться с ними радостью своих открытий. Она звала их на прогулку, чтобы показать восхитившую ее улицу или «совершенно потрясающий дом», чем слегка их раздражала.

Кристина и Йозеф ни разу не поссорились, она огорчила его только раз, когда убрала все пластинки Гарделя на шкаф. Ей надоел сладкий голос аргентинца, она предпочитала джаз: «В этой музыке много жизни, согласен?» Мелодии танго казались Кристине слишком меланхоличными, она считала, что Йозеф «разнюнивается», когда слушает их после работы.

Тереза и Павел поженились в субботу 15 декабря 1945 года, Кристина и Йозеф были свидетелями. Восхищенный мэр зачитал дружескую поздравительную телеграмму от генерального секретаря компартии Рудольфа Сланского. Свадебную церемонию дважды переносили. В первый раз жениха отправили в срочную командировку за границу, он никому не сказал, куда ездил, но Тереза по секрету сообщила Кристине, что ее любимый в Москве. Вернувшись, Павел, обычно столь многословный, ограничился несколькими ничего не значащими фразами о второстепенных деталях поездки. Во второй раз Прагу стремительно покинул Йозеф – его «бросили» на борьбу со свиной эпидемией на юге страны. Павел хотел во что бы то ни стало жениться до первого января, «чтобы год хорошо закончился». Оба, и Павел и Тереза, были немного суеверны, боялись сглаза и с тревогой ждали, что в последний момент какое-нибудь новое препятствие помешает им сочетаться законным браком.

Свадьбу отпраздновали весело и без всякой помпы, человек двенадцать самых близких друзей собрались в ресторане в районе Смихов. Они пировали до утра, пели, выпили все вино, которое принес Павел, и опустошили бóльшую часть погреба.

Йозеф принес несколько пластинок Гарделя, они отодвинули столы, и он открыл бал с Кристиной. Остальные тоже пошли танцевать, только Павел и Тереза остались сидеть за столом.

– Я тебя научу, – сказал Йозеф, беря Терезу за руку. – Расслабься, смотри мне в глаза и скажи себе: «На следующие три минуты он – Павел, мой избранник, я люблю его и хочу соблазнить…»

– Как же хорошо она танцует! – восхитился изумленный Павел.

Кристина пригласила его на танго, он отказался, потому что с детства больше всего боялся показаться смешным, она не отставала, и ему пришлось уступить. Справлялся Павел неплохо, на ноги Кристине не наступал, и уже через минуту никто бы не признал в нем новичка.

– Могу я кое о чем тебя попросить? – Кристина обратилась к Павлу на чешском.

– Валяй, дорогая.

– Ты ведь знаешь, я актриса, и театр для меня не просто ремесло, это мое призвание. Я очень давно не выходила на сцену, такого долгого простоя в моей жизни не было еще никогда. Помоги мне получить роль, пусть даже самую маленькую, чтобы я смогла остаться здесь, с Йозефом.

– Не волнуйся, дорогая, – ответил Павел (он почему-то предпочел родному языку французский). – У меня в знакомых – вся Прага, и я не позволю пустячной проблеме разлучить вас!

Безапелляционный тон, которым была произнесена эта фраза, совершенно поразил Кристину, и она не решилась расспрашивать дальше.

Веселые хмельные гости дружной гурьбой вывалились на улицу и радостно загалдели, ловя губами снежинки. Они долго прощались, целовались-обнимались, а потом разошлись, поддерживая друг друга, чтобы не шататься. Павел выглядел задумчивым – белое вино из родной Валахии всегда повергало его в меланхолию. У Терезы был озабоченный вид, припорошенные снегом волосы казались седыми.

– Тебя что-то расстроило? – встревожилась Кристина.

– Кажется, я беременна, – прошептала Тереза.

– Как чудесно! Павел, наверное, без ума от радости?

– Я пока ничего ему не сказала, хочу быть совершенно уверена. Несколько лет назад у меня случился выкидыш, вот и боюсь сглазить.

Павел был стратегом. Он как опытный бильярдист умел рассчитывать все действия на три хода вперед. У него было много знакомых среди тех, кто имел влияние, вес или связи, а если он не знал нужного человека лично, всегда находил того, кто готов был его представить. Чтобы помочь Кристине, Павел пригласил на ужин старого товарища по партии, журналиста, заведовавшего в газете театральной рубрикой, а тот привел с собой Эмиля Пелца, блистательного молодого актера, недавно принятого в труппу Театра на Виноградах и получившего роль Банко в шекспировском «Макбете», первой послевоенной постановке классики на пражской сцене. Эмиля как бы невзначай посадили рядом с Кристиной, и они весь вечер проговорили о любимых пьесах – тех, в которых играли, и тех, что мечтали сыграть. Ровно через пять минут у них нашлись общие парижские друзья и общая страсть – Пискатор[109] (величайший из всех режиссеров на свете!). Кристина поделилась с коллегой давней мечтой – перевести и сыграть «Федру» Расина на чешском.

– Проблема в том, как передать мелодику французского текста.

Кристина заявила Эмилю, что из него выйдет потрясающий Ипполит, он пришел в восторг и представил ее режиссеру Георгу Фрейке. Тот думал две недели – Кристина «показалась» не слишком удачно, текст произносила с акцентом, была напряжена и не сразу реагировала на его указания. Режиссер был готов отказать Кристине, но Эмиль вовремя напомнил ему об «историческом заднем плане», которым не следует пренебрегать.

Так Кристина получила свою первую роль на новой родине.

Все актеры клянутся: размер роли значения не имеет, важна только сила характера персонажа. Фрейка схитрил, доверив Кристине роль Второй ведьмы – самую короткую в «Макбете».

Шестнадцать строк!

– Это уж слишком…

Она надеялась сыграть Первую ведьму – пятьдесят две строки и большой монолог – и начала работать, надеясь убедить режиссера.

– Ты слишком заносишься, малышка! – раздраженно буркнул он в ответ на ее просьбу.

Кристина недостаточно хорошо владела чешским и потому не обиделась на отповедь, сказав, что согласна на Гекату (текста немного, всего двадцать пять строк, но роль важная) или, в самом крайнем случае, на леди Макдуф. Чтобы отвязаться, Фрейка согласился назначить Кристину на роль Третьей ведьмы, заявив, что это последнее предложение. Она поспешила согласиться.

Кристине предстояло выучить тридцать три строки текста своей роли (решающей в ее карьере) и еще пятнадцать строк хора ведьм. Ни одна актриса никогда так долго не репетировала такой короткий текст. Тереза и Йозеф по очереди занимались с ней, и Йозеф (лица он запоминал плохо, а слова превосходно) первым выучил пьесу наизусть. Павел тоже участвовал – подавал Кристине реплики. Несколько недель подряд они рассаживались после ужина в гостиной, Павел читал за Макбета, Тереза – за леди Макбет, Йозеф брал на себя все остальные роли и давал указания касательно игры, которые остальные безропотно выполняли.

Фрейка отдал должное тому, как стремительно прогрессирует Кристина, ее странный акцент оказался очень к месту, и образ Третьей ведьмы получился более чем убедительным. Когда исполнительница леди Макдуф попала под машину и «выбыла из строя», Кристина легко ее заменила. Ни один зритель не понял, что она играет две роли. Публика награждала ее бурными аплодисментами наравне с другими членами труппы.

Известие о беременности жены застало Павла врасплох.

– Невероятно! – все повторял и повторял будущий отец. – Не могу поверить.

Однажды вечером, вернувшись домой с работы, он узнал, что у Терезы случилось небольшое кровотечение, она лишилась чувств и ее увезли в больницу. Врач диагностировал отслоение плаценты, подскок давления и предписал пациентке лежать до самых родов. «Я разрешаю вам вставать на несколько минут, не больше!» Живая и активная по натуре Тереза очень тяжело переносила вынужденную неподвижность, а по ночам не могла спать из-за дурноты.

– Я чувствую себя полной развалиной, у меня больше нет сил выносить эту муку, – жаловалась она.

Тереза панически боялась потерять ребенка, не хотела говорить Павлу, что у нее уже был один выкидыш, но все-таки призналась и вздохнула с облегчением, когда он сказал: «Пустяки, с кем не бывает…»

Кристина проводила с Терезой очень много времени, читала ей газеты, развлекала театральными сплетнями и даже встала к плите (дома она этого никогда не делала), причем готовила двойные порции, чтобы бедный Павел не оставался голодным. Блюда были простые, она натирала морковь, варила яйца, поджаривала свиные ребрышки к макаронам с томатным соусом, делала картофельное пюре, надеясь взбодрить подругу. У Терезы совсем не было аппетита, иногда даже вид любимой жареной картошки вызывал у нее приступ тошноты, и она часто плакала без всякой причины.

А потом случилось чудо – по-другому воскрешение Терезы назвать было невозможно. Ее врач, акушерка и даже Йозеф признали, что наука не всесильна и далеко не все знает о психологии страдания.

Однажды вечером, ровно в 18.10, Кристина ушла в театр, Тереза была одна, и ей стало холодно. Она осторожно встала, чтобы подложить дров в печку, села на диван в гостиной, укутала ноги одеялом, подумав, что вечер будет долгим, и вдруг заметила лежавшую на подушке рукопись Павла. Она считала работу мужа над книгой чем-то вроде хобби, даже мании, иногда задавала ему вопросы – скорее из вежливости, чем из интереса, но не прочла ни одной страницы, даже не пролистала «Брестский мир» и не могла оценить его по достоинству. Тереза открыла толстую папку, вытащила несколько страниц и начала читать. Почерк у Павла был округлый, по-детски старательный, он делал пометки на полях на английском и русском, проставлял цифры и буквенные сокращения. Тереза так увлеклась, что забыла об усталости, боли и страхах, мысленно перенесясь в Петроград 1917-го и Брест-Литовск. Она боялась, что книга окажется скучным неудобоваримым научным исследованием о давнем, всеми забытом дипломатическим договоре, а оказалась один на один с авантюрным романом о Ленине, Троцком, Каменеве и о том, как губительный мирный договор в последний момент спас революцию.

Тереза не заметила, как прочла первые двадцать три страницы, взяла следующую порцию и продолжила, совершенно завороженная сюжетом.

Павел в тот вечер вернулся домой поздно, открыл дверь своим ключом и увидел сидящую на диване жену с рукописью на коленях.

Печка давно прогорела, в комнате было холодно, но она ничего не замечала.

– Разве так можно, дорогая? Ты простудишься.

– Это потрясающе, Павел, просто потрясающе!

– Правда? – Павел был ошеломлен неожиданной реакцией жены.

– Почему ты никогда не говорил мне о своей книге?

– Да я только и делаю, что говорю, только никто не слушает.

Терезе понадобилось одиннадцать дней, чтобы прочесть содержимое трех огромных папок, в каждой лежало пятьсот-шестьсот страниц текста, факсимиле дипломатических телеграмм, газетных статей и писем на русском и немецком языке. Ее больше не тошнило по ночам, а днем не мучили страхи. По общему мнению, чтение рукописи Павла действовало на Терезу как фантастически эффективное лекарство без малейших побочных эффектов.

Никому не удалось определить, увлеклась Тереза трудом о Брестском мире из-за его исключительных достоинств или потому, что автором был ее муж. Возможно, свою роль сыграли оба фактора, но с этого момента что-то в их отношениях изменилось, Тереза теперь смотрела на Павла «снизу вверх», а он еще сильнее полюбил женщину, которая так им восхищалась.

Через несколько дней Тереза попросила Кристину достать со шкафа ундервуд и начала печатать. Она работала по два-три часа в день, поставив машинку на колени, и надеялась успеть все закончить до родов, но переоценила свои силы.

12 июня 1946 года Тереза родила замечательного мальчика весом три килограмма триста граммов и через неделю продолжила работу, а малыш лежал в колыбельке, слушал, как мать стучит по клавишам, и смеялся, когда она переводила регистр и звонил колокольчик.

Павел захотел назвать сына Людвиком – в честь своего отца, и Тереза согласилась. Она не стала возражать и против второго имени – Брест, работник ЗАГСа засомневался, но решил не ссориться с влиятельным партийцем. Так мальчик стал Людвиком Брестом Цибулькой.

В сентябре 1950 года два толстых тома увидели свет в Чехословакии, а через год вышли в СССР. Тереза трижды перепечатывала тысячу шестьсот восемьдесят семь страниц рукописи «Брестский мир: дипломатия и революция», в которую Павел беспрестанно вносил правку. Людвик Брест «ассистировал» матери.

Тереза потом часто говорила, что ее сын стал журналистом, потому что в детстве много лет засыпал под стук пишущей машинки.

Йозеф каждый месяц ходил на улицу Капрова проведать мадам Маршову и отдать ей конверт с деньгами. Он мог отказаться от отцовской квартиры или распорядиться о переводе платежа по почте, но не сделал этого. У него вошло в привычку по часу беседовать со старой дамой, выслушивать ее жалобы на здоровье и давать советы. Она угощала Йозефа мадерой («У меня остались связи, я знаю, как раздобыть бутылочку!»), спрашивала: «Так на чем я остановилась, Эдуард?» – и начинала рассказывать. О тщетных попытках дуры-невестки завладеть ее имуществом, о серебряных столовых приборах, пропавших из комода, о якобы потерявшемся жемчужном ожерелье, о никчемном безвольном сыне, который во всем потворствует жене, о том, что она намерена сопротивляться до последнего и прожить еще много лет – «назло им всем!». Мадам Маршова признавалась Йозефу, что радуется, просыпаясь по утрам: ее усталое сердце бьется, значит она выиграла еще один день. Старушке очень помогали уколы, которые ей делал «Эдуард», она уверяла, что перестает чувствовать боль в спине, а мазь с запахом камфары согревает поясницу и очень бодрит. Когда «гиена» (читай – невестка!) интересовалась здоровьем «дорогой мамочки», мадам Маршова с несказанным удовольствием сообщала: «Замечательно! Я чувствую себя замечательно – лучше, чем вчера, и чуточку хуже, чем завтра». Произносила она это по-французски, и острый подбородок «ехидны» вздрагивал от огорчения, а узкие губы поджимались еще сильнее.

– Какое счастье, что у меня есть ты, мой милый Эдуард!

В один из последних январских дней 1946 года Йозеф и Кристина пригласили Павла и Терезу в гости. Они поужинали, и Йозеф отправился на кухню мыть посуду.

Павел принес из столовой стопку грязных тарелок и сказал, понизив голос:

– Нам нужно поговорить без помех, у меня для тебя очень важная новость. Встретимся завтра на Тынской и пообедаем. Никому ни слова, даже Кристине.

Павел обожал изображать загадочность, делать многозначительные намеки и недоговаривать. Зарплату ему платило Министерство иностранных дел, но чем именно он занимается, никто точно не знал.

– Я работаю на мою страну… – так он отвечал надоедам, пытавшимся его «расколоть».

Ресторан был полон, но Павел предусмотрительно заказал столик на галерее, так что пришедший первым Йозеф смог спокойно почитать газету. Павел появился с опозданием, поздоровался за руку с дюжиной завсегдатаев, сел спиной к залу и сделал заказ. За едой он говорил о набирающем обороты перемещении судетских немцев и реакции на это международного сообщества. Термин «депортация» Павел никогда не использовал из-за неприятных исторических аллюзий. Когда соседние столики опустели, Павел сделал Йозефу знак – «наклонись поближе».

– Ты ведь знаешь, скоро выборы, и партия хочет выдвинуть в кандидаты мужчин и женщин из разных слоев населения. В Четвертом округе предложена твоя кандидатура. Что скажешь?

– Я, конечно, коммунист, но ничего не смыслю в государственных делах.

– Никто не просит тебя руководить партией, ты станешь депутатом.

– Я не юрист, как же мне писать законы?

– Тебе и не придется, будешь слушать выступления и голосовать, как товарищи.

– У меня ни минуты свободной, я не смогу участвовать в выборной кампании.

– Послушай, Йозеф, тебе выпал уникальный шанс, тысячи людей гордились бы таким предложением, партия просит о помощи, а ты выпендриваешься.

– Ничего подобного! Я просто не уверен в правильности выбора. У меня много обязанностей в больнице, не думаю, что руководству понравится, если я буду часто отлучаться.

– Твое начальство будет в восторге, уж ты мне поверь. Партия по достоинству оценила твои прошлые и нынешние заслуги и оказала тебе большую честь, выдвинув своим кандидатом.

– Я должен посоветоваться с Кристиной.

– Она прелестная женщина, я очень ее люблю, но решать должен ты сам. Соглашайся, Йозеф!

– Будет забавно, если мы оба станем депутатами…

– Я бы не возражал, но мне дали более важное поручение – «приставили» к Яну Масарику.

– К министру иностранных дел?!

– Он антикоммунист и проамерикански настроенный либерал. Я буду за ним присматривать. Придется попотеть, но не волнуйся, тебя я не брошу.

Йозеф не был уверен в реакции Кристины и решил не откладывать разговор. Он отправился в театр, застал финал действия и порадовался ее игре: она отлично справлялась с обеими ролями. Домой они пошли пешком, Йозеф рассказал о предложении Павла, и лицо Кристины просияло.

– Ты станешь депутатом? – воскликнула она.

– Не так скоро, пусть сначала изберут.

– Ох, Йозеф, как же я тобой горжусь!

Она кинулась ему на шею, прижала к себе, расцеловала, и Йозеф решил не делиться с ней сомнениями.

– Ты принял правильное решение, – продолжила Кристина. – Не сомневайся, мы победим.

Йозеф так и не узнал, кто поставил в известность руководство больницы, но через несколько дней директор зашел в лабораторию, чтобы поздравить его и заверить: никаких проблем не возникнет – ни до, ни после выборов. «Вас обязательно изберут, доктор Каплан, все за вас проголосуют, не сомневайтесь, а коллеги будут рады заменить вас, когда потребуется».

Ничего не было предопределено, никто не мог поручиться за результат – в борьбу включились многие крупные политические организации. Показателем успеха было число пришедших на митинг людей. Их становилось все больше, толпа волновалась и без конца прерывала ораторов аплодисментами и криками: «Власть народу!» Энтузиазм зашкаливал, адреналин выбрасывался в кровь литрами. Йозеф успокоился, поняв, что не он один ни черта не понимает в политике. Партия была рулевым, им оставалось выполнять ее решения и разъяснять их народу.

В конце марта Йозеф принял участие в работе VIII съезда компартии Чехословакии. На него произвели большое впечатление безупречная организация работы и люди, пожелавшие принять участие в дебатах. Павел познакомил друга с генсеком компартии Сланским и премьер-министром Готвальдом, оба были с ним очень любезны.

– Значит, ты и есть тот самый пастеровец? – спросил Готвальд. – У тебя сложный округ, будь готов сражаться, товарищ.

– Можешь на меня положиться, – ответил Йозеф.

Выдвижение трех сотен кандидатов заняло все утро. За Йозефа проголосовали единогласно, и Кристина от радости даже всплакнула.

Павел не разделял всеобщей эйфории по поводу неизбежности победы. Социалисты, Народная партия и демократы тоже собирали многолюдные митинги, в некоторых районах страны имели преимущество, а кричать умели так же громко. Партия давала осторожный прогноз: тридцать мест станут катастрофой, пятьдесят – логичным результатом, семьдесят – грандиозной победой.

Два месяца во всех городах шла настоящая предвыборная война: нужно было поделить территорию и прогнать врагов. Между расклейщиками афиш все время происходили стычки, и коммунисты пустили в ход секретное оружие – поручили это дело членам профсоюза металлистов, с которыми никто не рисковал связываться. Заборы вокруг стройплощадок и стены домов были обклеены портретами кандидатов-коммунистов, создавалось впечатление, что только у них есть твердые убеждения, что только они говорят с народом о справедливости, надежде и будущем. На каждом перекрестке, в кафе, на рынках и вокзалах были розданы миллионы листовок: никому из прохожих не приходило в голову не взять их или выбросить в урну. На заводах, фабриках, в административных учреждениях каждый день проходили собрания.

Результат выборов, состоявшихся 26 мая 1946 года, ошеломил всех: коммунисты получили 114 депутатских мест из 300 – 40 процентов голосов – и стали главной политической организацией страны! Избранный на второй срок президент республики Эдвард Бенеш поручил Клементу Готвальду сформировать правительство национального единства. Коммунистам досталось девять основных министерств, но Ян Масарик сохранил пост министра иностранных дел.

Йозеф баллотировался по 4-му Пражскому избирательному округу, набрал 61 процент голосов, и у него началась новая жизнь.

В следующие два года у Кристины было очень много работы. Главных ролей ей не давали, но она не расстраивалась, потому что делала то, что любила в этой жизни больше всего, – выходила на сцену вместе с другими актерами и репетировала, постепенно, из множества мельчайших деталей, выстраивая образ очередной героини, подобно тому как из тысяч разноцветных точек складываются картины пуантилистов[110]. Кристина каждый вечер участвовала в таинстве создания коллективной иллюзии и была наконец счастлива. Она играла, и никто, за исключением парочки придир, не обращал внимания на ее акцент. Она с удовольствием ездила на гастроли в провинцию, открывала для себя незнакомые города и поселки в самом сердце Богемии и Моравии, где мало что изменилось с прошлого столетия: огромный муниципальный театр, обветшавший дворец в стиле рококо, поле давно забытой битвы, эрцгерцогиня Австрийская, маршал Империи. Восхищенные провинциалы приглашали актеров в пивную, где делали «лучшее пиво в стране» (правда, кроме них, об этом никто не знал).

Кристина не жалела об Алжире и даже не вспоминала прежнюю жизнь, привыкнув к безнадежно-серому пражскому небу и бледному солнцу.

Они с Терезой вступили в Совет чехословацких женщин, ставивший своей целью добиться полного равноправия с мужчинами и гармонизировать работу и семейную жизнь. Кристину приняли с радостью (под флагом пролетарского интернационализма!), она познакомилась с женщинами из самых разных социальных слоев и политических партий, рассказала новым подругам о подчиненном положении женщин во Франции, о том, что они не могут свободно распоряжаться собственными средствами, открыть счет в банке или получить паспорт без согласия мужа. Все согласились, что им очень повезло жить в Чехословакии.

Йозеф без труда совмещал работу с политической деятельностью. Он участвовал во всех заседаниях Национального собрания и был избран докладчиком Комиссии по здравоохранению. Правительство национального согласия так тщательно прорабатывало каждый новый закон, что депутаты принимали его без долгих обсуждений и практически единогласно. Йозеф вместе с товарищами по партии ошикивал тех, кто затягивал дело, предлагая бесконечные бессмысленные поправки в отчаянной попытке сохранить ничтожные личные привилегии. Наступило время главенства интересов народа над интересами отдельной личности. Йозеф стал руководителем микробиологической лаборатории, где в случае надобности его подменяли другие сотрудники.

Историю пишут двумя способами – по горячим следам или дождавшись, когда утихнут страсти. Если ученый выбирает второй путь, его трактовка истории часто в корне расходится со свидетельствами очевидцев, и тогда мы спрашиваем себя: как могло случиться подобное? Чем руководствовались участники событий, осознавали ли они, что творят? Все чехи, пережившие февраль 1948-го[111], задавали себе эти вопросы, пытаясь осознать причины сделанного выбора. Большинство граждан страны находили одно-единственное объяснение: в то время мы искренне верили, что правы, и не знали, что произойдет потом. Легко быть умным постфактум, когда знаешь «результат матча», можешь поработать в архивах, сопоставить мнения действующих лиц и исполнителей и выстроить ясную картину происшедшего.

Когда коммунистический министр внутренних дел уволил восьмерых дивизионных комиссаров-некоммунистов и поставил на их место «сочувствующих» доктрине сотрудников, чтобы усилить контроль за полицией, умеренные министры потребовали дезавуировать указ и пригрозили подать в отставку, если статус-кво не восстановят, и тогда профсоюзные лидеры и активисты созданной в эти дни народной милиции вывели на улицы сотни тысяч воинственно настроенных демонстрантов. Ослабленный болезнью президент Бенеш так боялся гражданской войны, что пожертвовал своими министрами и снова поставил во главе правительства Готвальда. Ян Масарик согласился сохранить за собой портфель министра иностранных дел. Десять дней спустя, 13 марта, его тело нашли под окном ванной комнаты Чернинского дворца[112], из которого он якобы выбросился.

На похороны Масарика пришло несметное, небывалое количество народа. Павел, раздраженный слухами и всеобщей подозрительностью, не желал даже говорить на эту тему. Вопросы друзей страшно его злили, он срывался на крик, а потом и вовсе «выпал» из общения на целых две недели.

Полицейское расследование пришло к заключению, что Ян Масарик покончил с собой.

В досрочных выборах смогли принять участие только кандидаты от представленных в новом правительстве партий, и Коммунистическая партия Чехословакии получила на них подавляющее большинство. Бенеш ушел в отставку, президентом стал Готвальд, а партия утвердилась у власти.

Пражский переворот завершился.

Тогда же, в начале 1948 года, в жизни Кристины и Йозефа произошло невероятное событие, перевернувшее их жизнь. Они внимательно следили за ходом событий и были твердо убеждены, что нужно раз и навсегда покончить с ограниченными консерваторами и псевдодемократами и прогнать спесивых богачей, сторонников старого режима. Довольно дискуссий, пришло время взять в руки оружие и сражаться!

Они или мы.

Йозеф бывал в больнице набегами, а бóльшую часть времени проводил в штаб-квартире партии и на заседаниях Национального собрания. В Праге проходили встречи активистов с народом и бесконечные демонстрации, множились жестокие стычки оппозиционеров с членами профсоюзов, студенты дрались с полицейскими.

Кристина ходила на демонстрации вместе с другими актерами, иногда к ним присоединялись учителя, в том числе Тереза, которая брала с собой Людвика Бреста. Малыш орал как резаный, и они по очереди несли его на руках, пытаясь укачивать на ходу. Кристина часами размахивала транспарантом, выкрикивала лозунги, а вечером, на спектакле, произносила текст охрипшим голосом. Она чувствовала себя уставшей и вялой и относила свое состояние на счет бурных событий последнего времени, необходимости выходить на сцену, бесконечных дискуссий, бессонных ночей и курения. Йозеф, тоже находившийся на грани физического истощения, хотел, чтобы она притормозила и отдохнула.

– Нужно пережить эти трудные дни. Еще одно усилие, и все наладится.

Как-то раз, субботним мартовским вечером, Кристина заснула на профсоюзном собрании. Никто бы ничего не заметил, но секретарь отделения замолчал, переводя дыхание, и в наступившей тишине раздалось уютное похрапывание. Соседка толкнула Кристину локтем, она проснулась и ужасно сконфузилась.

Кристина пошла к врачу, тот провел обследование, и выяснилось, что она ждет ребенка.

– Это невозможно, доктор, физически невозможно, уверяю вас!

– Значит, случилось чудо, мадам.

Никто – ни Йозеф, ни его коллеги, вызванные на консультацию, – не мог объяснить случившегося, но факт оставался фактом: Кристина была в положении.

Срок – два месяца.

Знаменитый профессор, хорошо знавший отца Йозефа, в чудеса не верил, а потому сделал сугубо реалистическое предположение: «Возможно, специалист, лечивший вас в Алжире, допустил ошибку – такое часто случается, либо ваш организм излечил сам себя, как морская звезда отращивает новое щупальце или ящерица – хвост».

Все изменилось в мгновение ока. Весь мир изменился. Они изменились и больше никогда не вспоминали ни Алжир, ни Мориса, это больше не имело значения. Йозеф и Кристина были счастливы настоящим, а жизнь подарила им будущее.

– У нас будет ребенок, ты только подумай – у нас!

– Как у Павла и Терезы!

– Малыш, такой же как Людвик Брест!

– Это чудесно!

– Ты хочешь мальчика или девочку?

– Мальчика.

– Я тоже.

– Может, пора нам пожениться?

– Конечно пора.

Всех, кто не состоял в Коммунистической партии, вычистили с ответственных постов, был назначен новый глава МИДа, и Павел тоже получил новое назначение: он мечтал о Бонне, но для такой миссии его сочли слишком молодым и назначили послом в Болгарии – для тридцативосьмилетнего дипломата и это было очень неплохо. В ближайшие десять лет Павел мог надеяться получить престижный пост в Лондоне или Париже.

София не была городом стратегического значения, но Павел твердо вознамерился придать блеск братской социалистической стране. Болгарский язык благодаря знанию русского он выучил за два месяца. Они с Терезой и Людвиком поселились в огромной посольской резиденции, и для них началась совсем не социалистическая жизнь. Тереза с трудом привыкала к ежедневным приемам, ужинам и светским условностям, она считала служебную виллу излишне роскошной, а обслугу – слишком многочисленной и не решалась отдавать распоряжения «челяди». Тереза говорила только на чешском и словацком и потому не бывала на встречах «послиц», по очереди приглашавших друг друга на чай и игравших в бридж. Она много читала и занималась с сыном, так что Людвик уже в четыре года научился читать и писать и мог сказать несколько слов на болгарском.

Павел и Тереза пригласили в гости чету Каплан, но господин депутат не имел ни одной свободной минуты, а мадам была занята на репетициях.

Тереза возненавидела этот мрачный город.

Кристина опасалась, что ей, как и Терезе, придется сидеть или – хуже того! – лежать дома, но она чувствовала себя на удивление хорошо. Йозеф заставлял ее есть говядину с кровью, требовал бросить курить, она отвечала: «Да, конечно, обещаю, еще два-три дня, и все» – и тут же начинала торговаться, вымаливая разрешение выкуривать сигарету после еды. Животик у нее округлился совсем незаметно, она слегка поправилась в талии, но продолжала репетировать Брехта и каждый вечер играла спектакль. На гастроли Кристина перестала ездить только на пятом месяце, да и то после скандала с Йозефом.

На восьмом месяце она ушла в декрет – уж слишком нервничал Георг Фрейка. Труппа репетировала пьесу «Добрый человек из Сезуана», и он не мог допустить, чтобы главная героиня Шен Те выглядела глубоко беременной.

«Она проститутка, а не мать семейства!»

Два последних месяца оказались очень тяжелыми. Кристина скучала, ей не хватало Терезы и Людвика, она целыми днями разглядывала свой живот, смотрела на вечно хмурое небо и ждала, когда же начнутся схватки.

«Ты не торопишься», – мысленно укоряла она ребенка.

Йозеф уходил, едва рассветало, возвращался не раньше полуночи, и Кристине было очень одиноко в пустой квартире. Она даже в плохую погоду подолгу сидела на балконе, смотрела на прохожих, выкуривала полсигареты и ждала его.

В конце концов нервы у Кристины сдали, она написала Терезе, и та поспешила на помощь.

Хелена родилась в субботу 9 октября 1948 года. У девочки были круглые щечки, длинные черные волосы, шелковистая кожа, и она взирала на мир удивленными глазами. Хелена смешно, по-боксерски, махала крохотными кулачками перед лицом и так много спала, что ее приходилось будить, чтобы накормить. Кристине казалось, что она вернулась в детство и играет в куклы. У нее появилось смутное и какое-то стыдное чувство потери времени, она ждала невероятного прилива материнских чувств и была разочарована, что ничего подобного не происходит. Тереза оказалась бесценной помощницей: она обожала возиться с малышкой, купать и пеленать ее. Они все дни проводили вместе, и Людвик принял девочку как свою сестру, как только ему разрешили брать ее на руки.

Терезе не хотелось возвращаться в Болгарию, и через полтора месяца Павел сам за ней приехал.

– Никак не могу привыкнуть к той жизни, – призналась она, – я не создана для роли супруги посла. Прости, что оказалась плохой помощницей.

– Эту проблему можно решить: будешь проводить месяц в Софии, месяц в Праге, согласна?

Они отправились в Болгарию, и Павел сдержал обещание. Тереза курсировала туда-сюда, но бóльшую часть времени жила в Праге.

Однажды Кристина решила написать матери – впервые со дня своего приезда в Чехословакию, сообщила ей о рождении внучки и вложила в конверт три фотографии Хелены.

К началу декабря она почувствовала, что больше не может сидеть взаперти, и решила отправиться на репетицию в Театр на Виноградах. Хелена спокойно спала в коляске, актеры по очереди тетешкали ее, она открывала глаза и «гулила», стоило погладить ее по шейке под подбородком. Все поздравляли Кристину с рождением очаровательной дочери и пытались определить, на кого похожа Хелена. Когда Георг Фрейка захотел лично покормить малышку из бутылочки, Кристина наконец испытала прилив гордости и материнской любви.

– Все, хватит, за работу, мы выбились из графика. И не шумите, не то разбудите ребенка.

Кристина была счастлива. Она пока не выходила на сцену, но была среди товарищей, дышала воздухом театра, слушала указания Георга и примеряла их на себя. Если у режиссера возникало сомнение, он оборачивался, ища совета у Кристины, она кивала или качала головой, выражая отношение к происходящему. Георг почти всегда прислушивался к мнению своей актрисы и порекомендовал ее одному другу, собиравшемуся в начале года ставить Гольдони. Фрейка не сомневался, что из Кристины выйдет отличная венецианская горожанка.

Йозеф был не в восторге от намерения жены снова начать играть. Он считал, что Хелена еще слишком мала, ей требуется забота матери и театральную карьеру можно продолжить, когда девочка пойдет в школу. Он объяснил, что депутаты только что приняли закон, по которому домохозяйка, воспитывающая детей, получает право на пенсию, как любая другая работающая женщина. Таковы преимущества жизни в социалистической стране!

– Будь благоразумна, Хелена нуждается в тебе, как ты не понимаешь!

Кристина почувствовала себя виноватой и согласилась, но наутро (не зря же говорят, что утро вечера мудренее!) передумала:

– Раз мы живем при социализме, значит имеем равные права. Так почему бы тебе не понянчиться с нашей дочерью?

В конце концов они нашли решение: Кристина занималась девочкой по утрам, после обеда приходила кормилица, а Йозеф сидел с Хеленой по вечерам, когда ее мать играла спектакль.

В январе 1949 года Кристина получила посылку из Франции. Мать написала ей длинное нежное письмо с поздравлениями и поблагодарила за фотографии Хелены. Она прислала розовую распашонку с пуговками-бабочками, которую сама связала крючком из овечьей шерсти (самой нежной и теплой на свете), и крошечные ажурные носочки.

…Признаюсь честно, дорогая, я этого не ожидала. Рождение Хелены – лучший рождественский подарок, который я могла получить! Я очень счастлива за тебя, ребенок – главное в жизни женщины. Мне так хочется увидеть малышку, взять ее на руки, поцеловать! Надеюсь, однажды это обязательно случится. Хелена очень похожа на мою мать, особенно верхней частью лица…

Кристина спросила Йозефа, вернутся ли они когда-нибудь в Шамони, чтобы забрать свои вещи (она надеялась, что мадам Мораз их сохранила). Потом можно будет заехать в Сент-Этьен и показать матери Хелену. Наверное, пришла пора помириться.

– Мы уже решили, что поедем на две недели в Болгарию и отдохнем на море с Терезой, Павлом и детьми. Ты ведь знаешь, как много у меня работы в депутатской комиссии, я вряд ли сумею выкроить время еще и на Францию. Возьми Хелену и навести мать без меня.

– Думаешь, я получу визу? За границу больше никого не выпускают.

– Ты французская гражданка и можешь выехать, когда захочешь. Мы сделаем запрос, а если возникнут сложности, я знаю, к кому обратиться за помощью.

– Спасибо, родной, я очень хочу увидеться с мамой, но не сейчас, а после премьеры Гольдони.

Критики по-разному оценили «Дачную лихорадку»: идея любви, принесенной в жертву финансовым интересам и социальным условностям, не соответствовала духу времени.

В начале апреля Йозеф проводил Кристину с Хеленой на вокзал. Они впервые расставались так надолго, и обоим было слегка не по себе.

Все время отсутствия жены и дочери Йозеф был очень занят. Министр здравоохранения поручил ему составить предложения по борьбе с детским туберкулезом, и он занимался этой работой по вечерам и воскресеньям, считая крайне важной профилактическую работу и открытие трех санаториев.

Месяц спустя Йозеф встречал на Центральном вокзале поезд из Парижа. Состав опоздал на час. Кристина вышла из вагона с двумя большими чемоданами – они с матерью прошлись по магазинам в Сент-Этьене и Лионе и купили ей целый ворох одежды. Хелена обняла отца ручками за шею, прижалась к нему и не захотела отпускать.

– Как все прошло?

– Просто замечательно! Мы много разговаривали, и я чувствовала себя совершенно счастливой, но мне все равно не терпелось вернуться домой. Ужасно жалко, что ты не смог поехать, познакомиться с моими родственниками и друзьями, снова увидеть Францию. Знаешь, я позвонила мадам Мораз, и она сказала, что все сберегла.

– Обещаю, мы съездим и заберем вещи при первой же возможности.

В Совете чехословацких женщин шли жаркие споры: обсуждение Гражданского кодекса выявило принципиальные разногласия между консервативным меньшинством и прогрессистским большинством, желавшим покончить с диктатом мужчин. «Прогрессистки» требовали исключения «консерваторш» из совета. Тереза и Кристина участвовали в работе комиссии, ходили на все заседания и тоже выступали за изгнание тех, кто противился наступлению светлого коммунистического будущего.

В сентябре 1949-го была арестована Милада Горакова[113], возглавлявшая в совете фракцию меньшинства. Одновременно задержали еще двенадцать женщин-«заговорщиц», разоблаченных благодаря бдительности секретной службы. В декабре был принят закон, отменивший статус главы семьи, мужчины утратили преимущественное право принятия решений и контроля над женщинами, допускался развод по взаимному согласию «по причине глубинного непонимания между супругами».

Огромная победа над реакционерами.

В марте 1950 года Кристина заподозрила, что снова беременна. Она не понимала, как такое могло случиться, считала Хелену «ошибкой природы» и к врачу пошла только через два месяца. Он подтвердил ее опасения.

– Такова великая тайна жизни, которую нам не дано объяснить.

Через четыре месяца Кристине должно было исполниться сорок, и гинеколог посоветовал ей беречься и не утомлять себя слишком долгими репетициями. Она чувствовала себя постаревшей и вообще не была уверена, что хочет снова стать матерью. На принятие решения оставалась неделя. Вечером Кристина поделилась новостью с Йозефом, все поняла по его счастливой улыбке и сказала, что тоже безумно рада. Ее слова не обманули Йозефа, и он поклялся, что теперь все изменится, он станет больше бывать дома и они будут очень счастливы.

– Двое детей – это уже самая настоящая семья!

Кристина отказалась от двух второстепенных ролей в новых спектаклях, решив заниматься только «Федрой», которая уже три года стояла в плане театра. Георг пообещал ей свою помощь, но она столкнулась с непреодолимым препятствием: можно было сделать перевод, точно выразить идеи, даже чувства – но не музыкальность расиновского языка. Кристина часами работала с Терезой и Йозефом, потом подключился Павел, писавший в молодости стихи и наделенный даром декламации, но чешский язык был безнадежно немузыкален и напрочь лишен возвышенности. Друзья Кристины сдались, но она не желала отступаться.

Суд над Миладой Гораковой и ее единомышленницами начался в конце мая 1950 года. Тысячи чехов писали гневные письма с требованием примерно наказать заговорщиц, предавших свою страну. Неделю спустя был вынесен приговор: четырех обвиняемых приговорили к смерти, четырех – к пожизненному заключению, четыре получили двадцатилетние сроки. Народное правосудие восторжествовало. Кристина сочла приговор чудовищным, абсурдным: на суде не было представлено ни одного доказательства вины подсудимых, они не дали признательных показаний и ни при каких обстоятельствах не заслуживали столь сурового наказания. Йозеф же расценил его как сигнал врагам социалистического строя: они должны прекратить любые подрывные действия. Многие актеры считали, что власти устроили весь этот цирк, желая показать, кто в доме хозяин. Никто и подумать не мог, что в их родной стране казнят мать, которая одна растит шестнадцатилетнюю дочь, женщину, не совершившую никакого другого преступления, кроме разномыслия с партией, и верили, что в последний момент осужденных помилуют. Со всего мира приходили телеграммы с просьбой о снисхождении. Уинстон Черчилль, Элеонора Рузвельт, Альберт Эйнштейн, Чарли Чаплин просили президента Готвальда проявить мудрость и великодушие.

27 июня 1950 года Миладу Горакову и трех ее подруг казнили.

Кристина испытывала ужас, отвращение и горький стыд. Ее рвало, болело сердце, беременность превратилась в кошмар. Никто не протестовал, люди – в том числе Йозеф – говорили: «Раз ее осудили, значит была виновна. В нашей стране невиновных не вешают».

Старая песня…

Однажды Кристина проснулась и осознала: вероятно, нет – совершенно очевидно! – Милада Горакова действительно была виновна, иначе ее бы не осудили и не повесили.

Иначе и быть не может.

16 декабря 1950 года на свет появился Мартин. Ребенок родился на неделю раньше срока, роды были трудными и отняли у Кристины много сил, она так кричала, что вены на висках вздулись, а глаза закатились. Врачи и акушерка опасались за ее сердце. Восемь часов адских мук. В тот момент, когда доктор принял решение спасать мать, Мартин покинул утробу матери. Он был весь в крови, сердце не билось, и его пришлось реанимировать.

Кристина восстанавливалась много долгих месяцев. В ней что-то сломалось, и никто не понимал, что именно. На вопрос: «Как ты себя чувствуешь?» – она отвечала: «Пустой…» – и часами расчесывала щеткой падавшие на плечи волосы. Мать написала ей три письма, она, едва прочитав их, роняла на пол, даже не думая отвечать. Тереза заходила за подругой, чтобы повести ее гулять вместе с детьми, часто пекла свой фирменный медовый пирог с миндалем, но Кристина не хотела ни прогулок, ни сладкого угощения. Дважды заходил Георг, но и он не сумел растормошить страдалицу. Кристина больше не думала о «Федре» и часами лежала на диване, глядя в пустоту, закуривала и тут же забывала о сигарете. Хелена не отходила от матери и тихо играла с куклой у ее кровати. Кормилица заботилась о Мартине и занималась домом, Йозеф старался вернуться пораньше, предлагал пройтись, но она всякий раз говорила:

– Я так устала, Йозеф…

Он умел настоять на своем, и они в любую погоду отправлялись вчетвером к Замку. Йозеф нес Мартина и вел за руку Хелену, они дышали воздухом, и на лицо Кристины возвращались краски, а за ужином она в обязательном порядке съедала два куска ростбифа.

Каждый день приносил дурные вести, забирали то соседа, то знакомого. Учителей, рабочих, фермеров, чиновников. Люди говорили себе: «Она – враг? Он – шпион? Быть того не может!» – но все «вражеские агенты» признавали свое участие в капиталистических заговорах. За маской невинности скрывались чертовы предатели, гнусные негодяи, пытавшиеся помешать гражданам строить социализм. В стране окопались враги, их следовало устранить, вычистить административные органы, заводы, фабрики и пресечь распространение вредоносных идей. Чистки помогут оздоровить страну.

Всем приходилось опасаться всех. Давних друзей и знакомых – они ведь могли скрывать свою истинную сущность и причастность к сети заговорщиков. Доверять нельзя было никому. Даже самым близким. Что можно знать о тайной деятельности отца, мужа или сестры? Каждый днем и ночью следил за тем, что говорит: естественное сомнение, пессимистичный комментарий, нечаянное слово, неудачная шутка могли привести человека прямиком в тюрьму. Ни в коем случае нельзя было жалеть арестованных и их потерявших голову близких, следовало забыть, что еще вчера они были вашими родственниками или друзьями. Никакого сочувствия – отпихни от себя оступившихся, как шелудивых собак! Недоверие стало главенствующей эмоцией. Условием выживания.

Местечко Иракли было чистым раем на земле – прекрасным и пустынным. С тех пор как Павел впервые побывал в этом чудесном уголке, друзья приезжали в отпуск только сюда. Поездка из Софии в Варну на доисторическом поезде (он мог бы стать лучшим экспонатом любого железнодорожного музея!), который всю дорогу натужно пыхтел, выбрасывая в воздух клубы смрадного дыма, занимала десять часов, потом нужно было пересесть в такси и еще два часа трястись по плохой дороге до Иракли в окрестностях Обзора, где посол снимал у мэра дом. Да какой там дом – домушку с тремя комнатами и открытой деревянной террасой, служившей одновременно гостиной и столовой. Удобств было немного, зато солнца, света и тепла – хоть отбавляй. Дом соседа справа стоял метрах в пятистах, не меньше, влево на много километров тянулся пляж с божественно бархатистым песком соломенного цвета. Черное море наполняло их души счастьем.

Оно было в их полном распоряжении.

Кто-нибудь то и дело удивлялся: «Какой дурак назвал его Черным? Разве оно не бирюзовое?» – и остальные начинали перебирать оттенки синего, чтобы придумать новое «правильное» название.

Они были неразлучны, как перелетные птицы.

В том августе 1951 года погода стояла просто божественная, на побережье дул легкий ветерок, смягчавший жару. Тереза каждое утро готовила солнцезащитный крем по рецепту жены мэра, смешивая тертую морковь с йогуртом и оливковым маслом, и все намазывали им кожу перед выходом на пляж. Не делал этого один Павел и в результате так обгорел, что целую неделю просидел под плетеным навесом. Кристина вспомнила давние кулинарные уроки матери и приготовила петуха в вине и яблочный пирог. Иногда его превосходительство чрезвычайный и полномочный посол купался голышом, как анархист («Мы все равны, разве не так?»). они чувствовали себя робинзонами на необитаемом острове и были несказанно счастливы. Йозеф и Павел занимались серфингом, Тереза, Кристина и дети с восторгом следили, как они ловко скользят по волнам.

Все разговоры касались только семейных дел и детей, они восторгались смелостью Мартина – мальчик еще не ходил, но не испугался волн, когда отец впервые отнес его на руках купаться. Кристине и Терезе очень нравилось, что Людвик и Хелена стали неразлучными друзьями. Всем хотелось, чтобы эта чудесная спокойная жизнь длилась вечно, они были не против забыть Прагу и остаться в глухом уголке Болгарии навсегда.

По вечерам друзья ужинали на террасе. Йозеф священнодействовал у гриля, жарил на открытом огне мясо и сосиски.

Павел и Тереза мечтали о втором ребенке, но у них пока ничего не получалось.

– Не волнуйтесь, малыш появится, не спросив на то вашего дозволения, – утешала их Кристина.

– А ты осчастливишь нас третьим?

– Ни за что!

Когда на землю опускалась колдовская ночь, Павел раскладывал на столе карту звездного неба, они смотрели на Млечный Путь и наслаждались ароматом цветущих лип.

28 ноября 1951 года все газеты сообщили об аресте генерального секретаря компартии Чехословакии Рудольфа Сланского и тринадцати высокопоставленных руководителей, министров и членов политбюро. Если бы над Прагой зависла летающая тарелка марсиан, граждане и то удивились бы меньше. Обвинение в предательстве выглядело совершенно диким. Как поверить, что «старые» коммунисты брали деньги от американцев и шпионили в пользу Израиля? Людям показалось, что разразилась новая война.

Павел исчез 27-го. Судя по всему, он покинул здание посольства в Софии во второй половине дня. Утром посол провел совещание с сотрудниками, потом они вместе пообедали, и его превосходительство был привычно спокоен и доброжелателен. Павел поручил коллегам составить доклад о состоянии сельского хозяйства Болгарии и ушел к себе. 28 ноября, в три часа ночи, Терезу разбудили пражские полицейские, они разыскивали ее мужа и пришли с обыском. Она возмутилась, угрожала позвонить товарищу Сланскому: «Его жена – моя близкая подруга!» Полицейские рассмеялись Терезе в лицо, перевернули вверх дном квартиру, забрали все документы, тетради, письма, вырезки из газет и гранки русского перевода книги Павла «Брестский мир: дипломатия и революция». Уходя, они пригрозили, что обязательно вернутся и займутся ею, как только покончат с «предателем Цибулькой».

В шесть утра Тереза позвонила в дверь Капланов. Она рыдала и никак не могла успокоиться, плакал и Людвик, никогда не видевший мать в таком состоянии. Флегматичная по натуре Хелена тоже расплакалась. Кристина принялась их утешать, пыталась уложить спать, но ничего не получалось. Тереза дрожала, ломала руки, Йозеф пробовал ее успокоить, внушая, что произошла ошибка, административный абсурд, совсем как у Кафки. Его слова возымели обратное действие – Тереза поняла их буквально и совсем расклеилась. Долгих три часа они терзались вопросами, строили противоречивые предположения, ходили по кругу, грызли ногти, курили и без конца пили кофе. В девять утра Йозеф позвонил другу в министерство, надеясь получить хоть какую-нибудь информацию. Слушая собеседника, он менялся в лице, и Тереза поняла: случившееся – не недоразумение и не ошибка, ее жизнь полетела ко всем чертям.

– Сланский арестован! Как и Клементис, Фишль, Лондон и Гайду.

– Какой ужас!

Болгары искали Павла повсюду. Полиция Обзора послала двух инспекторов в Иракли – проверить, не укрылся ли беглец в пляжном домике. Некоторое время считалось, что посол-изменник попросил политического убежища у американцев или укрылся в каком-нибудь другом капиталистическом посольстве. Предполагали, что с ним работала целая подпольная сеть, и таинственное исчезновение подтверждало его виновность.

Павел Цибулька испарился.

Или покончил с собой. В этом случае рано или поздно его вздувшийся труп выбросит на морской песок, на берег Дуная или разлившегося Искара. Эта версия стала официальной по двум причинам: никто не мог свободно покинуть Болгарию, спецслужбы уверенно заявляли: «Граница на замке!» Кроме того, Павел не взял ни личных вещей, ни денег. Другой на его месте не преминул бы обворовать посольство, забрав в том числе тысячу восемьсот пятьдесят долларов наличных (исчезла только книга, лежавшая на прикроватной тумбочке). Павла искали еще несколько месяцев.

Из принципа.

Не нашли. Все окружающие, семья и друзья не сомневались, что он исчез навсегда. Скорее всего, покончил с собой либо, как думали некоторые, не рисковавшие озвучивать свою гипотезу, ему помогли, а может, и подтолкнули к самоубийству.

Расследование преступлений Сланского и его тринадцати сообщников шло весь следующий год, но осудили их раньше, чем приговорили. Близкие поносили их, жены отрекались, дети чернили, были арестованы десятки сообщников. Судебные прения длились восемь дней. Иногда создавалось впечатление, что обвиняемые произносят заученный наизусть текст, многие сами требовали для себя высшей меры наказания. Разве это не абсолютное доказательство вины?

Радиостанции транслировали заседания в прямом эфире, и у граждан не осталось сомнений. Сланский и остальные признались в преступлениях ясно, четко и недвусмысленно: они действовали против интересов своей родины.

Люди слушали и плакали.

Приговор за национальное предательство, шпионаж и саботаж соответствовал тяжести совершенных преступлений: одиннадцать человек были осуждены на смерть, трое сели в тюрьму до конца дней. Неделю спустя всех повесили.

Никто их не оплакивал.

Людвик давно привык жить между Прагой и Софией и без конца путешествовать на поезде, и вдруг все прекратилось. Через неделю после исчезновения Павла мальчик впервые спросил, когда он снова увидит папу. «Скоро, дорогой», – ответила Тереза. Они переехали в унылую квартиру, у Людвика больше не было своей комнаты, но он каждый вечер задавал тот же вопрос, а Тереза всякий раз отвечала: «Скоро, дорогой».

Три месяца спустя она подала на развод, а через два месяца вернула себе девичью фамилию и получила опеку над сыном. Когда Людвик снова спросил об отце, Тереза опустилась на колени, обняла сына за плечики, судорожно сглотнула и с трудом произнесла, как будто слова царапали ей горло:

– Он умер, дорогой, понимаешь? Папа умер, исчез – навсегда. Можешь вспоминать о нем, но ты больше никогда его не увидишь. Папы нет. У тебя нет папы. Он нас оставил. Я позабочусь о тебе, ничего не бойся, я тебя не покину, всегда буду с тобой.

Людвик часто заводил разговоры об отце, и Тереза отвечала: «Папа всегда о тебе думает, ты – его любимый мальчик», потом прижимала его к себе и обещала любить вечно. Они часами разговаривали о Павле, рассматривали фотографии, вспоминали прогулки по пляжу, игры и шутки. Счастливые мгновения жизни.

А потом перестали.

Йозеф осуждал Терезу: не стоило говорить сыну, что его отец мертв, Кристина же считала, что она проявила небывалое мужество. Только с ней несчастная женщина могла быть откровенной:

– Я уверена, Павел жив, где-то там, где его не достанут, и каждое мгновение думает о нас. Он знает, что мы больше не увидимся, но не может подать о себе весточку, чтобы не подставить нас под удар. Мы должны вести себя так, как будто верим в его смерть.

– Согласна, – кивнула Кристина.

Терезе очень не хотелось съезжать из большой квартиры, находившейся неподалеку от Академии музыки и дома Капланов, но платить за нее она больше не могла и нашла скромное двухкомнатное жилье в Челаковице. Это дальнее предместье находилось рядом с лицеем, куда ее взяли на работу.

Не отвернулись от Терезы только Йозеф и Кристина.

Павла не было больше года, и никто по-прежнему не знал, жив он, свободен или гниет в тюрьме. Йозеф попробовал навести справки, но статус депутата не гарантировал защищенности (арестовывали и более высокопоставленных людей!), и Тереза попросила его отступиться. Она подвела черту под прошлым, нет – перечеркнула его: так одним движением, крича от боли, вскрывают нарыв, и боль исчезает. Терезе пришлось так поступить, чтобы иметь шанс выжить самой и обеспечить шестилетнему Людвику нормальную жизнь.

Одна коллега Терезы по лицею очень беспокоилась, как бы она не впала в депрессию. Эта женщина прошла через тот же ад: ее мужа арестовали два года назад и ей тоже пришлось развестись и отречься. Он по-прежнему сидел в тюрьме, и она так и не сумела хоть что-нибудь о нем разузнать.

– Ты сойдешь с ума, если будешь все время думать о Павле, – сказала она.

Женщина пригласила Терезу в гости и вложила ей в руки клубок шерсти и спицы. Тереза упиралась – уж очень ей не хотелось походить на мать, не выпускавшую вязания из рук, – но подруга не отставала, и ей пришлось уступить. Сработала мышечная память – пальцы сами вспомнили привычные с детства движения. Всю вторую половину дня они вязали и разговаривали – обо всем и ни о чем, о детях, лицее и трансляции Концерта Чайковского.

Тереза втянулась и теперь вязала все время. Вязала – и не думала о Павле. Она связала свитеры Йозефу и Кристине, Людвику и Хелене. Трудней всего было доставать шерсть, но с этим помог Йозеф, и проблема исчезла. Однажды Тереза увидела в журнале мод фотографию бежевого пуловера в ирландском стиле и связала точно такой же – без описания и выкройки. У нее был настоящий талант.

Именно в те дни на лице Терезы появилась улыбка, странно диссонировавшая с пережитыми страданиями и окружающей обстановкой. Легкая, едва заметная, она молодила Терезу, делала ее похожей на блаженную монашенку.

Декабрь 1952 года выдался дождливым. В воскресенье, на следующий после казни Сланского день, Кристина и Йозеф пригласили Терезу на обед. Некоторое время назад бывшие соседи Терезы перестали ее игнорировать. Всем очень нравился Людвик – «Он такой крупный для своего возраста!» – и находили, что в сером костюмчике и галстуке в полоску этот задумчивый мальчик удивительно напоминает отца, они брали Людвика за подбородок и восклицали: «Ах, как он похож на…» или «Он будет таким же высоким, как…» – и вдруг умолкали, воровато оглядывались и заканчивали: «…как мать». Людвик был счастлив.

За обедом Кристина не проронила ни слова, и Тереза с Йозефом целый час разговаривали о детях, о поздравительных открытках, которые Людвик написал совершенно самостоятельно, об удивительных способностях Мартина, который в два года умел произносить длиннющие фразы. Их немного беспокоила четырехлетняя Хелена: она была очень хрупкой и замкнутой и могла часами играть с куклой или рисовать деревья. Ела девочка как птичка и любила только печенье. Тереза вспомнила, как трудно было накормить Людвика, когда они жили в Болгарии, и…

– У вас что, других тем нет? – прервала их беседу Кристина.

– О чем бы ты хотела поговорить?

– Может, о том, что случилось? Мы возвращаемся в средневековье, а люди молчат. Неужели все ослепли?

– О чем ты?

– Вам не кажется странным, что одиннадцать из четырнадцати осужденных – евреи? Что это, по-вашему, означает? Вы лишились памяти? Лично я в ужасе. А вы нет?

– То, что ты говоришь, просто нелепо! – взорвался Йозеф. – Как можно делать подобные намеки? Ни в нашей стране, ни в СССР антисемитизма нет! Ты оскорбляешь социалистическую демократию и становишься пособницей капиталистов, повторяя эти омерзительные слухи. Да, Сланский и другие были евреями по рождению, но национальность тут ни при чем. Это совпадение. Они не исповедовали иудаизм, не ходили в синагогу и были атеистами, их покарали как предателей и преступников, а не как евреев. Такова печальная истина. Я, кстати, тоже еврей, но это не помешало мне стать директором лаборатории и профессором факультета медицины.

– Ты правда веришь в то, что говоришь? – изумилась Кристина.

– Это бред, мы коммунисты, мы дрались с нацистами и фашистами, русские освободили лагеря, а ты видишь чьи-то козни в простом совпадении. Я слышал, что чехов, воевавших в интербригадах, тоже преследуют, но то, что большинство казненных сражались в Испании и это якобы сыграло свою роль, наглое вранье!

– Тебе повезло, ты в Испанию не поехал. Не слишком ли много совпадений?

– Никогда не повторяй ничего подобного при чужих. Тебя могут неправильно понять. Клянусь тебе, Кристина, все это – чистое совпадение.

Тереза собралась уходить – ей нужно было готовиться к урокам. Она не захотела, чтобы Йозеф отвез ее на машине, поездом получалось быстрее. Тереза пригласила друзей на обед – не в следующее воскресенье, а через две недели: «Места теперь не так много, но ничего, потеснимся, будут отбивные и жареные сосиски».

– Знаешь, чем меня взять, красавица! Договорились, встречаемся через две недели, в воскресенье.

Когда Тереза ушла, Йозеф сказал, что в выпавшем на ее долю тяжком испытании она вела себя мужественно и достойно и проявила небывалую силу характера, которой никто в ней не подозревал.

– Она даже выглядеть стала лучше!

– Внешность обманчива, Йозеф, очень часто люди, живущие с печалью в сердце, скрывают истинные чувства за веселой улыбкой.

В конце 1953 года Кристина наконец покончила с «Федрой». Она отдала этому проекту шесть лет жизни и испытывала горькое чувство, понимая, что достигла предела своих возможностей, но так и не довела работу до конца. Как поступить: продолжать (если да, то как долго) или похоронить идею навсегда? Йозеф подбадривал жену, советовал взяться за новую пьесу, но она не успокаивалась, надеясь, что все-таки сумеет передать на чешском не только смыслы, но и музыкальность расиновского текста.

Георг Фрейка помог Кристине выбраться из тупика. Он дал ей роль Ириды в шекспировской «Буре» и предложил стать его ассистенткой, захотел прочесть последнюю версию инсценировки «Федры», и на следующий же день Кристина была вознаграждена за долгие муки творчества. Режиссер заявил – совершенно искренне – что перевод просто потрясающий, и зачитал избранные места труппе, особо отметив, насколько точно передан ритм оригинального текста. Отмахнувшись от слов благодарности, Георг заключил: «Мы берем твою пьесу, „Федра“ будет нашей следующей постановкой».

Фрейка сумел договориться с дирекцией театра, отвечавшей за репертуарную политику и требовавшей, чтобы все тексты соответствовали строгим канонам социалистического реализма, служили делу воспитания масс и помогали народу строить новую экономику. Режиссер представил «Федру» как пьесу, выдержанную в марксистско-ленинским духе, показывающую, сколь губителен индивидуализм для коллективного сознания и действия, как он развращает нравы.

Георг не знал, как сказать Кристине, что она по возрасту не может играть Федру. Режиссер опасался вспышки гнева, но она не стала спорить, понимая, что он – увы – прав. Фрейка хотел поручить ей роль Исмены, они сошлись на Эноне, постановка имела триумфальный успех и прошла больше двухсот раз. Критики писали восторженные рецензии, а труппа, к огромной радости Кристины, отправилась на гастроли. Успех обескуражил ее – никто не заметил несовершенства адаптации (и «наглости» переводчика!), – но она не разуверилась в своих силах и взялась за «Беренику».

Однажды вечером она сидела, обложившись словарями, и вдруг заметила, что Хелена стоит у зеркала и расчесывает волосы, подражая ее собственным движениям. Кристину это взбесило, и она грубо вырвала щетку из рук Хелены, напугав девочку.

Сент-Этьен, 17 сентября 1956 года

Моя дорогая!

Должна сообщить тебе ужасную новость. Скоро будет месяц, как скончался Даниэль. Вообрази мое потрясение: он был крепким, здоровым, полным сил мужчиной и никогда не болел. Я старалась не надоедать ему разговорами о моих недомоганиях (ты ведь знаешь, как меня терзает артроз в бедре!), набиралась от него энергии и смирилась с мыслью, что уйду первой. Я едва не лишилась чувств, когда нашла Даниэля бездыханным в кабинете. Я до сих пор слышу его шаги в коридоре, надеюсь на чудо, жду, что он вот-вот появится, как всегда жизнерадостный и решительный. Огромный дом пуст, в нем царит кладбищенская тишина. Я осталась совсем одна и с нетерпением жду встречи с Даниэлем на небесах.

Я вспоминаю благословенные дни, когда вы с Хеленой жили у нас, и никогда не сумею отблагодарить тебя за доставленную радость. Ты не представляешь, какое облегчение я испытывала, видя, что вы с Даниэлем помирились после всех этих потерянных лет и каждый заново открывает для себя другого. Как замечательно Даниэль играл с Хеленой в лошадки, как весело смеялся… Он мечтал увидеть Мартина, и я очень горюю, что этого не случилось. Твой сын очень красивый мальчуган, я так хочу обнять его, прижать к сердцу! Прости, дорогая, я больше не стану докучать тебе жалобами, тем более что и Даниэль очень этого не любил.

Доктор Шаррон считает, что я должна прооперироваться у парижского хирурга. Он говорит, это пустяковое вмешательство, но я никак не могу решиться, хотя боль меня практически обездвижила. Иногда я выхожу в свой сад, но по большей части сижу дома, не в силах справиться с усталостью. Предпочитаю собственную гостиную инвалидному креслу…

Я смотрю на фотографии, и мне кажется, что вы рядом.

Пиши мне, милая, я хочу все знать о тебе и детях. Нежно вас всех целую и заранее благодарю за то, что «выслушала» мои излияния.

Твоя любящая мать Мадлен

Письмо пришло в тот момент, когда Кристина ничего не играла. В начале декабря должны были начаться репетиции «Кавказского мелового круга» Брехта, и она колебалась, стоит ли ехать во Францию, считая, что матери просто понадобилась сиделка. Кристину злили ее жалобы и скрытые упреки, но пять минут спустя она уже корила себя за неблагодарность. Йозеф уговаривал жену отправиться на несколько недель в Сент-Этьен, взяв с собой Мартина, но не Хелену, чтобы девочка не пропускала школу. Тереза пообещала подруге, что позаботится о ее муже и дочери.

Через две недели Кристина получила визу. Йозеф и Тереза проводили ее на Центральный вокзал, они попрощались на платформе и долго махали вслед поезду.

Йозеф и Хелена больше никогда не видели Кристину и Мартина. Она не вернулась.

В понедельник 26 ноября 1956 года Кристина и Мартин не вышли из вагона парижского поезда. Хелена очень соскучилась по матери и брату, и Йозеф поспешил успокоить дочь: «Не волнуйся, родная, они просто опоздали к отправлению». Он не мог избавиться от смутной тревоги и решил связаться с Мадлен, но позвонить за границу с частного номера было невозможно. Наутро он побежал на Главпочтамт, два часа ждал вызова, а потом телефонистка сообщила, что запрашиваемый номер больше не принадлежит данному абоненту. Йозеф не нашел фамилии матери Кристины в телефонном справочнике департамента Луара.

Что произошло – несчастный случай, забастовка, возникло какое-то неожиданное препятствие? неужели заболел Мартин или Мадлен все-таки легла на операцию?.. Если бы у Кристины возникли проблемы, она связалась бы с Йозефом, но телефон молчал. Он терзался вопросами, когда бесцельно бродил по улицам или сидел на заседании в Национальном собрании, терзался по ночам, просыпаясь каждые пять минут. Навязчивые мысли не оставляли его ни на мгновение, где бы он ни находился.

Отсутствие Кристины было невыносимым.

Он помнил, как ее ужаснуло жестокое подавление Будапештского восстания. Газеты и радио поддержали официальную линию партии и правительства и советское вмешательство в венгерские события. Окружающие избегали разговоров о случившемся, все делали вид, что их это не касается, но Йозеф знал, какой отклик получила кровавая бойня в западных странах. Неужели именно это повлияло на решение Кристины не возвращаться? Моментами он был почти уверен в правильности своей догадки, но потом начинал думать, что все намного сложнее. Йозеф добился приема в Министерстве иностранных дел, его принял заместитель директора департамента и пообещал связаться с посольством в Париже – только дипломаты могли заняться этим делом.

Больше всего Йозефа удивила реакция Хелены – девочка не задала ни одного вопроса о матери. Она слушала рассуждения Йозефа, видела, как каменеет его лицо, терпела молчание за столом, когда он смотрел в пустоту и забывал о еде. Хелену не пугало, что отец улыбается через силу и гладит ее по голове как маленькую. Она брала Йозефа за руку, прижимала ее к своему сердцу и говорила:

– Не беспокойся, я здесь, все будет хорошо.

Он понимал, что им может заинтересоваться госбезопасность, и продумал ответы на вопросы: жена обманула его доверие, он жертва, а не враг государства. Разве может отец отказаться от своего сына? Он не совершил ни одной ошибки или правонарушения, его преданность народу и стране обязательно примут во внимание…

Йозеф успокаивал себя, зная, что все эти доводы ничего не стоят. Разве тысячи и тысячи брошенных в тюрьму и повешенных людей были виноваты больше его? Жизнью общества наверняка кто-то управляет, но по каким критериям, черт побери? Кто крутит барабан этой загадочной лотереи?

В середине ночи Йозефа вырвал из полусна звонок, он бросился к телефону, Хелена его опередила, сорвала трубку с рычага и отчаянно выкрикнула: «Алло, алло!» – но на другом конце не ответили. Ошиблись номером? Была ли это Кристина или… Всякий раз, когда звонили в дверь, у Йозефа заходилось сердце, но это оказывался кто-нибудь из соседей или друзей, пришедших поинтересоваться новостями. Выходя из дому, он часто сталкивался с людьми «без лиц», рядом с ним притормаживали машины, но его никуда не вызывали.

8 декабря он вошел в дверь комиссариата на улице Конгресса и был принят инспектором. Тот внимательно его выслушал, покинул кабинет и через час вернулся с седым мужчиной в рубашке с короткими рукавами. Он не счел нужным представиться, но попросил Йозефа еще раз изложить его историю во всех подробностях. Когда он закончил, седовласый долго молчал (и лицо у него было недовольное), а потом объяснил, что ничего нельзя сделать. Кристина – французская гражданка, помешать ей покинуть страну было невозможно, а вот Мартину визу оформлять не следовало. Он велел инспектору зарегистрировать жалобу Йозефа и бросил на прощание:

– Не питайте особых надежд.

Время испарялось, каждое мгновение все больше отдаляло Йозефа от жены и сына. Его жизнь напоминала затерянный в океане корабль, он чувствовал, что они исчезают, предательство Кристины убивало его. Йозеф знал, что сын думает о нем, мальчик наверняка все время задает матери вопросы, как когда-то Людвик спрашивал Терезу о Павле.

Йозеф содрогался, потому что точно знал, что она отвечает.

Как-то раз Хелена разбудила его среди ночи: «Просыпайся, Йозеф, я все придумала! Ты должен поехать за ними во Францию». Ну конечно, именно так ему и следует поступить, он отыщет Кристину в Париже или Сент-Этьене. Где бы она ни пряталась. И заберет Мартина. «Спасибо, дорогая, я очень тобой горжусь!» Йозефу без объяснений отказали в визе – видимо, боялись, что он тоже сбежит, – поэтому пришлось просить помощи у старого друга, министра здравоохранения республики. Через два дня тот позвонил: «Не упорствуй, Йозеф, тебя никогда не выпустят».

Много недель Йозеф ждал, что Кристина позвонит и скажет: «Все утряслось, я возвращаюсь!» Нужно было караулить звонок, и они с Хеленой по очереди сидели у аппарата, мгновенно срывали трубку и тут же вешали, чтобы не занимать линию. Йозеф отменил все дела и встречи, разрешил Хелене не ходить в школу, они сидели в гостиной и ждали чуда, но ничего не происходило. Йозеф много разговаривал с Хеленой и не скрывал от нее, что делает и что чувствует, забывая, что дочери всего восемь лет. Хелена не понимала, почему мать так поступила, ведь они были счастливы вместе. Поступок Кристины был лишен всякой логики, подобные тайны правят миром, они сродни землетрясениям и сломам, будоражащим чувства людей. Хелена злилась на мать за то, что она бросила Йозефа, причинила ему столько боли и неприятностей, увезла Мартина. Этого она ей никогда не простит, не нужно было похищать его, Мартин – святое, никто не смеет его трогать.

Хелена смотрела на телефон, сознавая, что он не зазвонит, и думала: «Когда пришлось выбирать, мама предпочла Мартина, меня она любила меньше». Кристина не написала дочери открытки, не позвонила, чтобы сказать хоть слово. Девочка пыталась понять, чем так провинилась перед матерью. Как узнать, что кто-то вас любит? Должен быть какой-то знак или намек. У Хелены горели щеки, она чувствовал себя униженной и закрывала глаза, гоня слезы прочь: нет, она не заплачет, она больше никогда не будет плакать. Такие обещания дают себе только восьмилетние дети: Хелена решила, что накажет мать тем, что больше никогда не заговорит о ней и навсегда вычеркнет из своего сердца.

Йозефа вызвали в МИД и сообщили, что демарш посольства ничего не дал: французские власти считают Мартина французским гражданином, поскольку брак Йозефа и Кристины не был перерегистрирован во Франции. Власти Чехословакии бессильны, Йозефу придется смириться и ждать, когда Кристина вернется в Чехословакию или въедет на территорию какой-нибудь другой братской социалистической страны (что вряд ли произойдет).

В тот вечер Йозеф решил сделать генеральную уборку и позвал Хелену, чтобы она ему помогла. Девочка не вышла из своей комнаты. Он рвал фотографии, отрезáл Кристину от общих с детьми снимков, потом бросил в огонь альбом в кожаном переплете и смотрел, как он горит. Йозеф избавился от всех вещей, которые могли напомнить ему о Кристине, от ее одежды, книг, театральных афиш, программок, рукописей, пьес, выбросил в помойку одиннадцать щеток для волос, купленные в Шамони теплые ботинки, тринадцать тетрадей с вариантами перевода «Федры». Он нашел в ящике стола два блокнота с заметками по «Беренике», подумал: «Раз она их не взяла, значит собиралась вернуться!» – и сохранил их.

Когда он выгреб из камина золу, от его прошлого ничего не осталось. В середине обгоревшего альбома лежала чудом уцелевшая покоробленная фотография Кристины и Хелены, снятая где-то на природе. Йозеф обрадовался чудесному спасению, снял с полки первую попавшуюся книгу – это оказался «Свет в августе» Фолкнера, – вложил туда снимок и навсегда забыл о нем.

Однажды ночью Йозеф достал из шкафа пластинки Гарделя, стер с них пыль и долго слушал голос старого друга. Утром он спросил Хелену, не мешала ли ей музыка, и девочка поспешила успокоить его:

– Что ты, папочка, мне ужасно нравится, как он поет.

Именно в это время походка Йозефа стала медленной, но заметила это только Хелена. Если они шли куда-то вместе, она то и дело обгоняла отца и вынуждена была ждать его. Плечи Йозефа поникли, он перестал торопиться. Хелена держала Йозефа за руку, приноравливаясь к его темпу, и они шли неспешным шагом, как на прогулке, даже если он провожал ее в школу или на урок музыки.

По воскресеньям и в каникулы им помогала Тереза: она наводила порядок, ходила по магазинам, готовила, и ее присутствие успокаивало Йозефа. После обеда они слушали пластинки – Гарделя и Сметану (Тереза обожала этого композитора). Иногда Тереза садилась за инструмент, чтобы сыграть несколько полек, а Людвик играл в четыре руки с Хеленой: мальчик сначала отказывался, но Тереза велела ему быть милым, он все понял и сказал, что научит ее еще и шахматам. Хелена не горела желанием сидеть за доской, но оказалась способной и быстро освоила ходы. Людвика раздражало, что она болтает за игрой, но поделать с этим он ничего не мог.

Хелена была совсем маленькой, когда исчез Павел, она почти ничего не помнила и решила поговорить с Людвиком. «Прошло пять лет, и я ни с кем, даже с матерью, не хочу говорить об отце и никому не позволяю задирать меня в лицее…»

– Ты потеряла мать, я – отца, так что мы на равных.

– А вот и нет, у меня еще и брата украли.

Йозеф уделял дочери много внимания и каждый вечер читал ей сказку, она любила волшебные истории средневековой Богемии о храбром принце и заблудившейся принцессе, фее-лягушке и призрачном коне. «Еще одну», – просила Хелена, но Йозеф не соглашался: «Тебе завтра рано вставать!» – укутывал ее одеялом, целовал и гасил свет.

– Спокойной ночи, родная, и пусть тебе приснится хороший сон.

– Спокойной ночи, Йозеф, до завтра.

– Все-таки странно, что ты называешь меня по имени.

– Людвик тоже никогда не говорит «папа» – только «Павел».

– Но ведь я никуда не делся и очень хочу, чтобы ты звала меня папой!

Хелена отвечала: «Ладно, папа» – и продолжала обращаться к нему по имени. Йозеф смирился с причудой дочери, и больше они к этой теме не возвращались.

Хелена

Никто не любил эти места – мрачные, враждебные и унылые, пустынные земли и редкие леса, замкнутое, как в аквариуме, существование без перемен и далекой перспективы.

Никто – кроме Хелены.

Те, кто тут жил, ненавидели бесконечные зимы и серые, лишенные солнца дни. Кроме нее. Даже резкий северо-восточный ветер, заставлявший прятаться диких кабанов и волков, не мог разогнать плотные облака. В ту зиму выпало так много снега, что лишенные корма животные умирали от голода.

Забытая богом долина на границе Богемии и Моравии отличалась от окружающего мира. Никто здесь не опасался соседей – в мертвый сезон их попросту не было. Жителям казалось, что Прага находится на другом конце света. Весной счастливые денечки заканчивались, в долину возвращались больные, их родственники, медсестры и посетители, и люди снова начинали прятать глаза и старались не говорить лишнего. Ненастье не желало отступать, и старые крестьяне божились, что такого ужасного марта не было лет тридцать. Если так пойдет и дальше, повторится 1937 год: земля не отмерзнет и урожай либо вовсе погибнет, либо будет ничтожным.

Тем хуже для Плана.

Зима 1966 года оказалась чудовищно суровой: дорогу заносило шесть раз, телефонная связь надолго отрубалась. Ледяной ветер дул день и ночь, терзая людей, скотину и лесных зверюшек. Йозеф не желал выходить на мороз, но Хелена заявляла, что одна не пойдет. Он протестовал, просил оставить его в покое, говорил, что в свои пятьдесят шесть имеет право оставаться в тепле, сидеть в кресле, читать, курить трубку или дремать у камина, в крайнем случае – жарить сосиски на открытом огне, она в ответ кричала: «Прекрати ворчать, как старый брюзга! Я должна подышать, неужели ты отпустишь меня одну… Что будет, если я встречу черного волка или медведя или поскользнусь?»

Хелена каждый раз придумывала новую страшилку, и Йозеф подчинялся, надевал три свитера, заматывал шею двумя шарфами и ужасно злился, видя, как улыбается дочь. «Эта девочка всегда добивается своего!» Снегопад прекратился, дорогу расчистили, и они совершали двухкилометровые прогулки – вниз от санатория к деревне, между сугробами, не встречая на своем пути ни людей, ни машин.

Снег в Каменице никогда не бывал белым, а их прогулки напоминали скорее борьбу с собой, чем наслаждение природой.

Йозеф надел ботинки на натуральном меху, купленные тысячу лет назад в Шамони. Сейчас таких не делают. Им сносу нет. Хелена знала, о ком думает отец, глядя на эти проклятые ботинки. Зачем, ну зачем он себя терзает? Она ждала на пороге, чтобы выйти вместе и не студить дом.

Йозеф все время рассказывал Хелене о прогулках у озера Блан и походах в ущелье Диосаз, сначала она пыталась заставить его забыть Париж, Шамони и Алжир, потом отступилась. Хелена надеялась, что с годами раны отца затянутся, но ошиблась. Йозеф не хотел выздоравливать, он говорил о прошлом, потому что воспоминания делали его счастливым, прогоняя горечь и печаль. Такие воспоминания подобны крепкому спиртному, которое сбивает с ног, кружит голову и помогает забыться. Человек не выбирает воспоминания, их можно душить и гнать от себя, но они возвращаются, не спрашивая разрешения. Ни с кем, кроме Хелены, поделиться воспоминаниями Йозеф не мог, ведь это, как ни крути, была и ее история.

Теперь они жили в Богемии, и долгими зимними вечерами, после ужина, Йозеф устраивался в кресле у камина, курил трубку и с легкой улыбкой смотрел на огонь. Он выглядел счастливым – как человек, мысленно напевающий любимую мелодию. Иногда Хелена слышала, как Йозеф что-то бормочет себе под нос, и понимала, что он обращается к покойному отцу.

В такие минуты его не следовало тревожить.

Йозеф бродил по музею своей памяти. Стоял у костра на алжирском пляже, слушал дьявольскую цыганскую гитару, бередящую душу аккордами, или волшебный голос аккордеона, возвращался на танцевальную дорожку в заведении Падовани, отвечал на кошачью улыбку Марселена, сидящего на эстраде кабачка на берегах Марны, кружил в нескончаемом вальсе сияющих улыбками девушек.

Он закрывал глаза, раскачивался, терял равновесие, пытался вызвать в памяти лицо Вивиан, но вспоминал только ее острые каблучки и крутые кудряшки. Он ощущал аромат мимозы, слышал хрипловатый смех Нелли, смотрел в ее дерзкие зеленые глаза, а потом все затмевало застывшее лицо Кристины.

Йозеф не знал, откуда берется этот стойкий, назойливый запах апельсиновой цедры, но понимал, что он пребудет с ним вечно.

Йозеф и Хелена догуляли до поворота дороги на кооператив и пошли назад, это был их обычный маршрут. Они часто встречали Ярослава или Барбару, выходивших кормить скотину, и те звали их в дом, чтобы угоститься домашней сливовицей, убивавшей микробов лучше всякого лекарства, и поговорить о погоде: «Когда же кончится проклятая зима?!»

Этим вечером на улице не было ни одной живой души.

В Праге, Брно и повсюду в стране люди сидели по домам, рестораны и театры не работали. Случайные туристы изумлялись – что за катастрофа обрушилась на столицу, куда подевались все люди? – и от греха подальше возвращались в гостиницы в надежде, что хоть там их кто-нибудь приветит, но ожидания оставались тщетными.

Вечером 13 марта 1966 года в Любляне, в финале чемпионата мира по хоккею должны были сойтись в схватке команды Чехословакии и СССР. Отдельные везунчики собирались смотреть телетрансляцию, остальные, читай – подавляющее большинство населения – соберутся у радиоприемников. Да уж, этот матч обещал стать особенным. Национальная сборная была «священной коровой» для всех болельщиков страны. Даже для зловредных словаков…

Хоккейные фанаты пережили несколько дней абсолютного, незамутненного счастья, когда сборная Чехословакии разгромила восточных немцев, а следом за ними – поляков. Из сострадания к спортсменам братских социалистических стран иных комментариев, кроме спортивных, никто не делал, однако, как пошутил Людвик, каждый гражданин испытал невероятное счастье, граничащее с сексуальным наслаждением. После победы над американцами и канадцами (пусть и с незначительным перевесом) чехи впервые с незапамятных времен ощутили незнакомое смятение. Многие не понимали, что заставляет их чувствовать себя марксистами в играх с американцами. Против шведов чехи ничего не имели, но сражались за победу, как львы, чтобы встретиться в финале с «русским людоедом» и выпотрошить его, вырвать глаза, обескровить, медленно и со вкусом расчленить, разрезать тупым ножом на тысячи маленьких кусочков и оставить подыхать в страшных муках.

Никто, разумеется, не обсуждал сию заманчивую программу, но все об этом мечтали.

Йозеф не просто не любил хоккей – он его презирал и называл спортом тупых лесорубов, но этим вечером ощущал трепет и необычное возбуждение и ни за какие коврижки не пропустил бы этот матч.

Йозеф прибавил шагу и поторопил дочь:

– Ну что ты плетешься, мы пропустим начало!

– Не обязательно говорить по-французски, когда мы вдвоем.

– Этот бездельник Карел снова не почистил ступени! – недовольно пробурчал Йозеф. – Кто-нибудь обязательно упадет…

Он несколько раз ударил каблуком тяжелого ботинка по наледи и вошел в дом.

В большой гостиной санатория собралось не меньше ста человек, столы сдвинули в сторону, а стулья и кресла выставили в ряд перед телевизором. Тут был весь персонал, редко сходившийся вместе, пришли члены кооператива, мэр, учитель и секретарь партячейки с женами, детьми и друзьями. Многие сидели на полу, другие стояли и были счастливы, что оказались у единственного на много километров вокруг экрана.

Когда появился Йозеф, сидевший во втором ряду Людвик сказал:

– Ну где же ты ходишь? Я едва сумел отстоять твое кресло! Хелена, садись рядом со мной.

Она поцеловала его в губы, помахала друзьям и заняла место по правую руку от Людвика.

– Вот и наступил великий вечер! – торжественно провозгласил он.

– Ты же не думаешь, что мы выиграем? – удивилась Хелена.

– Конечно думаю! Сегодня у нас есть шанс.

– Мечтай-мечтай… они играют как боги, а мы… как дворовые мальчишки.

– Ты пораженка, Хелена. Мы – лучшие.

– После них.

Йозеф разделся, встряхнул пальто, прежде чем повесить его на крючок, и принюхался.

– Вы в санатории, здесь нельзя курить! – возмутился он, уловив запах дыма.

– Мы закрыты, здесь сейчас нет ни одного пациента, – возразил Ярослав.

– Я пригласил вас посмотреть телевизор, а не устанавливать собственные правила.

– Этот телевизор принадлежит чешскому народу, Йозеф, как я, и ты, и все здесь присутствующие.

– А вот я принадлежу только тебе, – во всеуслышание заявил Марте Карел.

Раздался смех, возгласы: «Я тоже», «У тебя нет шансов», вольные шуточки насчет того, что еще можно купить или продать.

– Я тоже, – шепнул Людвик на ухо Хелене.

– Ты мой любимый, – ответила она, – но я не твоя собственность.

Йозеф опустился в кресло и наклонился к соседу:

– До чего же разболтались наши соотечественники, товарищ секретарь! Я, между прочим, рассчитывал, что ты их дисциплинируешь…

– Сегодня великий день, Йозеф, будем снисходительны.

Йозеф достал пачку «Спарты», угостил партработника и сказал:

– Ладно, потом проветрим.

На лед стадиона в Любляне выкатились команды, и началась разминка.

– Сделайте их! – выкрикнул мужской голос.

Воскресным вечером 13 марта 1966 года вся страна приникла к телевизорам и радиоприемникам. Четырнадцать миллионов чехов и словаков, включая детей, болельщики самых разных клубов, готовые в обычное время вцепиться друг другу в горло, мечтали об одном – задать трепку русским хоккеистам. «Нам требуется чудо!» – думали все, глядя на скользящих по льду игроков. Отдельные коммунисты мысленно обращались за помощью к Карлу Марксу – Ленина они ни о чем просить не могли, вождь мирового пролетариата должен был поддерживать «своих». Безбожники беззвучно молились святому Венцесласу, а многочисленные верующие – святой Анежке Пражской. Помощь и поддержка требовались всем. Победа над лучшей командой мира легко не достается, у русских гениальный тренер, денег без счету и психология чемпионов. У них нет одного – яростного желания уничтожить соперников, подогреваемого глухой глубинной ненавистью, взять реванш, погибнуть, как гладиаторы на арене, пожертвовать собой, пролив кровь на лед. Йозеф повернулся к Людвику:

– Почему не начинают?

В этот момент зазвучал национальный гимн, команда Чехословакии застыла по стойке смирно, зрители, заполнившие гостиную санатория, поднялись, распрямили плечи и хором подхватили нежную романтическую мелодию:

Где дом мой? Где дом мой?

Вода журчит по лугам,

Боры шумят по скалам,

В саду цветет весны цветок,

Это рай земной на вид!

И это та прекрасная земля,

Земля чешская, дом мой,

Земля чешская, дом мой.

У многих были слезы на глазах, в конце плакали почти все. Когда заиграли воинственный гимн Советского Союза, зрители снова сели и принялись вытирать глаза.

– Мы их разгромим! – пообещал Йозеф.

– Они не позволят, – возразила Хелена.

– Какой перевес нужен для победы? – спросил Йозеф.

– В один гол, – объяснил Людвик.

Двенадцать игроков в касках и с клюшками в руках готовы были ринуться в бой, впечатать противников в борт, оставить от них мокрое место, стереть в пыль, заставить пожалеть, что родились на свет и рискнули бросить вызов русским в финале чемпионата мира по хоккею. До начала оставалось несколько секунд.

В гостиной появилась Тереза. Она поздоровалась со знакомыми, подошла к Йозефу и наклонилась к его уху:

– Тебе звонят из Праги, из Министерства внутренних дел.

– Только не сейчас, поговори сама.

– Не выйдет, нужен именно ты. Это ненадолго.

Йозеф с трудом поднялся и, недовольно бурча, направился следом за Терезой в кабинет.

– Уверен, они это специально.

Он взял трубку. Тереза стояла рядом и с тревогой смотрела на него.

– Слушаю, доктор Каплан.

– Добрый вечер, профессор, говорит полковник госбезопасности Лоренц.

– Вы выбрали неудачный момент. У вас что, нет ни радиоприемника, ни телевизора?

– О чем вы?

– О матче!

– Что за матч? Ах да, конечно… Сейчас это не важно. Я звоню сообщить, что завтра к вам привезут пациента, к которому следует отнестись с особым вниманием.

– Мы не готовы к приему больных, санаторий откроется только через месяц – из-за морозов строители отстают от графика.

– Найдите выход из положения! Это приказ президента, он вас очень ценит. Ваш будущий подопечный – иностранец, у него серьезные проблемы со здоровьем. Нам подтвердили, что вы лучший специалист в стране. Его обязательно нужно спасти. По соображениям безопасности и секретности помогать вам будет строго ограниченное число сотрудников.

– Это невозможно! В середине апреля в санаторий начнут приезжать пациенты.

– Человек, о котором я говорю, будет вашим единственным пациентом, остальных отошлют в другие места.

– Я наблюдаю моих больных много лет и не могу их бросить… если придется лечить одного-единственного человека, мне не удастся добросовестно и полноценно выполнять мои профессиональные обязанности.

– Об этом можете не волноваться. Министерство здравоохранения на время освобождает вас от заведования санаторием. Вы будете лечить нашего уругвайского товарища. Он очень плох.

– Что?! Я не говорю по-испански, и никто здесь…

– Он хорошо владеет французским. Как и вы. Государство поручает вам эту миссию, потому что полностью доверяет. Подробные инструкции привезет сопровождающий офицер. Думаю, вы сами понимаете, что всем следует соблюдать секретность.

7: 1!

После финального свистка в гостиной секунд двадцать или тридцать стояла гнетущая тишина. Люди пытались осознать кошмар случившегося. Растерянные, оглушенные, опозоренные чехи переживали тысячелетний груз поражения. Первым из оцепенения вышел Людвик. «Как по-русски будет porážka?[114]» Ответа он не дождался. Многие ушли, понурив голову, некоторые остались, чтобы попытаться вместе пережить горькое разочарование. Состоялась вялая дискуссия о том, какую стратегию следовало выбрать тренерам в противостоянии с русскими. При чем тут стратегия?! Нужно было проявить героизм и драться за победу. Противник забавлялся с нами как кот с мышкой, а эти олухи оцепенели и забили всего одну шайбу. Про защитников и говорить нечего. Сборная Чехословакии удовольствовалась вторым местом, ну и поделом ей – трус, как известно, не играет в хоккей!

– Если бы они играли как словаки – били в кость, ставили подножки, целились по яйцам, пускали в ход локти, – результат мог бы быть иным.

– Тут я не согласен, Ярослав, чехи – настоящие спортсмены, а не костоломы, мастера клюшки и конька.

– Значит, мы обречены быть вечно вторыми.

Все сошлись на том, что арбитр – продажная шкура, он не удалил ни одного игрока соперников за нарушения и неспортивную игру и то и дело фиксировал воображаемое положение «вне игры». Короче, типичный матч против русских.

Йозеф в разговоре не участвовал. Два первых периода он пропустил, третий смотрел рассеянно, прокручивая в голове разговор с полковником, его вежливо-угрожающую тональность. Слово «госбезопасность» повергает людей в первобытный животный ужас. В последний раз Йозеф имел дело со зловещей и всемогущей секретной службой после исчезновения Павла. Его тогда долго допрашивали, могли арестовать и отправить в лагерь – за дружбу с предателем. Ему была хорошо известна репутация тайной полиции: ее сотрудники имели неограниченные полномочия, считали себя выше закона (у них были свои, особые, неведомые остальным гражданам правила и установления) и не отчитывались ни перед министрами, ни перед судьями. Они решали, какой приговор должен вынести суд, кто будет повешен, а кто сядет.

Госбезопасность была вездесуща и «невидима», на нее работали десятки тысяч сексотов, она никого не посвящала в свои планы, ничего не объясняла и негласно управлялась КГБ. Возражения неуместны. Следует заткнуться и молиться о том, чтобы выжить.

Йозеф встал, потянулся и попытался включиться в обсуждение:

– Как все прошло?

– Катастрофа! – коротко ответила Хелена.

– Русские непобедимы. Нам следует выходить на лед, только если мы заведомо уверены в успехе.

Хелена спала, прижавшись голой спиной к Людвику, и даже не шевельнулась, когда прозвенел будильник. Он прихлопнул кнопку, зажег ночник и потер лицо ладонями, прогоняя сон.

– Который час? – пробормотала Хелена.

– Четверть пятого. Удалось поспать?

– Сама не знаю. Ужасно холодно.

Людвик потянул к себе лежавшую на стуле рубашку, накинул ее и с трудом поднялся. Хелена попыталась его удержать, не дотянулась и снова нырнула под одеяло. Людвик торопливо одевался. Она встряхнулась и спросила:

– Что так рано?

– Сейчас приедет Вацлав, мы должны успеть на шестичасовой поезд из Падрубице.

– Когда вернешься?

– Не раньше лета – в газете работы выше головы. Ты приедешь в Прагу?

– Обязательно. Буду поступать в Школу кино и телевидения[115]. Погаси свет, я еще посплю.

– Лучше вернись к себе, пока они не проснулись.

– Да им плевать…

Он появился в конце туманного морозного дня. К санаторию подъехали две машины – величественный черный «ЗИЛ-111» и военная «скорая помощь» с пациентом. ЗИЛ поражал воображение размерами и изяществом линий и ни в чем не уступал дорогим американским машинам. Караулившая их с раннего утра Хелена немедленно вызвала Йозефа, и он встретил прибывших на крыльце (на сей раз Карел тщательно счистил лед со ступеней!). Из ЗИЛа вышел гладковыбритый блондин неопределенного возраста (ему могло быть и тридцать, и пятьдесят) в сером костюме, с портфелем в руке.

– Лейтенант Эмиль Сурек, я сопровождаю больного. – Он говорил медленно, низким голосом. – Кто все эти люди?

– Персонал санатория и рабочие – они ремонтируют кухонные помещения.

– Вас ведь предупреждали, профессор Каплан, чтобы вы не привлекали к делу лишних сотрудников?

Сурек повернулся к стоявшим у входа и глядящим из окон людям:

– Слушайте все. Я лейтенант Сурек, сотрудник Службы государственной безопасности[116]. – Он говорил, цедя слова, только что не по слогам. – Смотреть не на машину – на меня. Мы привезли особого пациента, он нуждается в покое, санаторий реквизирован, и я рассчитываю на вашу преданность и молчание. Остаться будет разрешено только некоторым из вас, другие отправятся по домам. Можете не беспокоиться, зарплату получите в полном объеме. Рабочие вернутся позже, их оповестят особо. Вопросы?

Лейтенант выждал несколько секунд, вглядываясь в лица, отвернулся и произнес с брезгливой гримасой:

– Как жаль, что вопросов никогда не бывает… – Он перевел взгляд на Йозефа: – Без кого вы не сможете обойтись, профессор?

Застигнутый врасплох Йозеф ответил не сразу.

– Мне нужны доктор Каутцнер, старшая медсестра Лея, Марта, Карел…

Сурек достал из портфеля стопку бумаг, заглянул в них и переспросил:

– Каутцнер?.. Исключено. Как фамилия вашей Леи?

– Конрад…

– Не обсуждается.

– Я настаиваю, мне будут помогать жена и дочь, но у них нет медицинского образования.

Сурек просмотрел другой листок:

– Как насчет мадемуазель Зак? Она соответствует.

– Мадемуазель Зак недостает опыта. Если возникнет серьезная проблема, мне понадобится Лея.

В результате Йозефу пришлось удовольствоваться Леей и Мартой: одна будет помогать в лечении, другая займется кухней.

– Все, кто не задействован, должны немедленно отправиться по домам, – приказал Сурек. – Не волнуйтесь, доктор, все получится; если понадобится, мы обратимся за помощью в министерство.

Как только народ разошелся, два водителя вытащили из «скорой помощи» носилки, на которых лежал мужчина лет сорока, накрытый до подбородка желтым шерстяным одеялом. У него было изможденное лицо, короткий нос, выступающие надбровные дуги и волнистые волосы. Йозеф посчитал пульс, положил ладонь на лоб, и больной на несколько секунд приоткрыл запавшие глаза.

Для пациента заранее приготовили угловую палату рядом с кабинетом главврача – просторную, с туалетной комнатой. Водители положили больного на кровать и вернулись по машинам. Приехавший с Суреком мужчина в кожаной куртке сразу же занял смежное помещение. Йозефу он не представился и общался только с лейтенантом, стараясь говорить тихо, чтобы никто не услышал ни слова. Сурек объяснил, что дверь палаты закрывать нельзя, чтобы этот приземистый, смуглый, курчавый незнакомец мог все время видеть пациента. Он оказался телохранителем. Йозеф нашел это странным, даже смешным – кого здесь опасаться? – Сурек был с ним согласен, но сказал, что таково распоряжение вышестоящего начальства. Перед началом осмотра Йозеф закрыл дверь, и безымянный охранник тут же снова распахнул ее и встал в проеме, устремив неподвижный взгляд на врача. Йозеф попросил Сурека вмешаться – он не может делать свое дело, когда ему смотрят в спину.

– Без доверия у нас ничего не выйдет! Где история болезни?

– О чем вы, доктор?! Он прибыл неделю назад, и мы понятия не имели ни о какой болезни. С вами связались, как только состояние ухудшилось.

Сурек подозвал телохранителя, они заспорили – сначала тихо, потом перешли на повышенные тона, но в конце концов лейтенант настоял на своем. Прежде чем закрыть дверь, охранник вытащил из кармана автоматический пистолет – кажется, это был маузер – и положил его на тумбочку, давая понять, что последнее слово будет за ним.

Йозеф занялся пациентом и первым делом пропальпировал шею. Мужчина был в полудреме, дышал тяжело, с присвистом. Почувствовав прикосновение чужих рук, он открыл глаза и несколько мгновений пытался сориентироваться во времени и пространстве, потом вымученно улыбнулся и опустил веки.

– Вы, кажется, говорите по-французски? Не унывайте, мы о вас позаботимся.

Мужчина с усилием кивнул и снова впал в оцепенение. Йозеф пощупал ему лоб и нахмурился. Лея помогла раздеть больного, поставила ему градусник – температура оказалась высокой, 39,5 C°, а давление – очень низким. Высокий рост контрастировал с запредельной худобой – он весил не больше пятидесяти килограммов, на светлой коже проступали следы давних ранений, на левой руке и правом бедре белели шрамы. Дышать ему было тяжело, по телу то и дело пробегали судороги, он дрожал. Йозеф долго слушал сердце, проверял дыхательный шум, потом они с Леей приподняли пациента, он взял его за ногу и перевернул на бок, попробовал подтянуть правую руку к левому плечу, больной застонал, потом вскрикнул от боли.

– Думаю, это малярия. Очень скверная малярия.

– Вы уверены, доктор? – изумилась Лея.

– Я давно не видел такой продвинутой стадии.

Мужчина открыл глаза.

– Голова болит? – спросил Йозеф. – Вы меня слышите?

– Да… – прошелестел слабый голос.

– Голова кружится?

– Да… у меня… малярия.

– Вы знаете, где заразились?

Ответа не последовало – пациент Йозефа снова впал в забытье.

– Возьмите кровь на анализ, Лея, и поставьте капельницу. У нас есть хинин?

– Боюсь, что недостаточно.

– Дайте ему максимальную дозу. И позвоните в Прагу – пусть пополнят наш запас и пришлют хлорохин. Срочно. У него еще и легкие не в порядке.

Лея кивком указала Йозефу на пальцы больного, они были желтыми от никотина.

– Вижу.

В этот поздний час центральный аптечный склад был закрыт, но счет шел на часы, и Йозеф попросил Сурека вмешаться. Тот закрылся в его кабинете, сделал два звонка и вернулся в лабораторию:

– Хинин привезут завтра. Хлорохин придется ждать день или два, его доставят из-за границы.

– Вам известно, где он подхватил малярию?

– Это так важно?

– Если назовете точное место, мы сэкономим время. Методики и дозы лекарств варьируются в зависимости от вида комаров.

– Я наведу справки. Вы можете ввести ему вакцину?

– Увы, противомалярийной вакцины не существует.

– Я слышал, что он приехал из Африки – кажется, из Конго, но это секретные сведения.

– Кому я могу рассказать? Кстати, как зовут нашего незнакомца?

– Рамон.

Кораблекрушение. Так он это тогда назвал.

Йозеф решил не избираться в Национальное собрание на третий срок – ему надоело терзаться вопросом, как и когда были утрачены идеалы и все пошло не по тому пути. Ответственному партийному работнику, расценившему его отказ как дезертирство, Йозеф сказал: «Нужно дать дорогу молодым». Он считал, что придумал идеальную отговорку, но по кислой гримасе собеседника понял, что ошибся. Йозеф был одним из самых молодых депутатов и первым добровольно отказался от престижного положения, но его пример вряд ли мог кого-то вдохновить. По поручению министра здравоохранения Йозеф принял участие в грандиозной программе по борьбе с «шахтерскими болезнями» – силикозом и туберкулезом – и был назначен директором строящегося санатория на севере Богемии. Трудней всего оказалось уговорить Терезу, не желавшую расставаться с Прагой. Они решили съездить на место, дорога заняла три часа, и окрестности показались Терезе унылыми и мрачными. «Край света…» – со вздохом сказала она.

– Мы будем счастливы здесь, вдалеке от всего и всех, – пообещал Йозеф и объяснил, почему принял решение уйти.

Только с ней он мог говорить откровенно. Он больше не хочет лицемерить, он не верит, что чехи живут в воистину демократической стране, где вот-вот будут решены все проблемы. Ситуация стремительно ухудшается, а навязчивый оптимизм социалистического догмата загоняет людей в одну огромную общую могилу. Обязательная вера в светлое будущее, недопустимость малейшего сомнения – иначе назовут предателем! – необходимость восторгаться успехами режима, совершающего все больше ошибок, просто нестерпимы. У Йозефа не было ни сил сопротивляться, ни смелости, чтобы сбежать за границу. Он мог сделать одно – уехать подальше и заняться настоящим делом.

Это не блажь, а вопрос выживания.

Тереза готова была оставить работу учительницы, но идея переселения в богемскую глушь ее не вдохновляла. Она любила городскую жизнь, хотела ходить по театрам, встречаться с подругами. Она еще слишком молода, чтобы хоронить себя в деревне заживо.

Санаторий должен был вот-вот открыться, а Йозеф без конца откладывал решение, понимая, что не может расстаться с Терезой. Он пытался убеждать ее – «до Праги всего двести километров!», рисовал радужные перспективы – там мы будем жить спокойно, крестьянам нет дела до политики, Людвик любит спорт, Хелена обожает природу и сможет завести и кошку, и собаку, у каждого из детей будет собственная комната, свежий воздух пойдет им на пользу, там хороший лицей… Тереза ничего не хотела слышать, полагая, что Йозеф останется, но он объявил, что они с Хеленой уезжают и она будет учиться в сельской школе.

Вечером Тереза рассказала все Людвику, и четырнадцатилетний подросток взбунтовался.

– Люди расстаются, только если не любят друг друга, – заявил он матери. – Я думал, мы настоящая семья. Ты всегда говорила, что я должен слушаться Йозефа, как отца, а теперь хочешь, чтобы я и его потерял, так, что ли? Значит, все было неправдой? Хелена мне как сестра, она уедет, и я ее больше не увижу… Я что, пустое место? Никого не интересует мое мнение? Я тоже люблю деревню. И не хочу, чтобы мы остались тут вдвоем, мама!

В июле 1960 года Йозеф и Тереза с детьми поселились в большой служебной квартире при санатории. Йозеф оказался прав: люди в Каменице жили совсем не так, как в Праге, их интересовали лишь погода, домашний скот и виды на урожай. Тереза тоже не ошиблась: зима здесь длилась шесть месяцев, все разговоры сводились к сельскому хозяйству, и она ужасно скучала. Йозеф сделал Терезу администратором санатория, она прекрасно справлялась, хотя раньше ничем подобным не занималась. «Ничего, – утешала она себя, – со временем я привыкну, все наладится, главное, что мы вместе!»

В марте 1966 года исполнилось пятнадцать лет с момента исчезновения Павла. Он ни разу не дал о себе знать, но Тереза долго верила, что ее муж найдет способ передать сообщение: я жив, я в Лондоне, Париже или где-нибудь еще, у меня все в порядке, я думаю о вас… Ничего не произошло. В конце концов она смирилась, хотя по большому счету никакого значения это не имело. Жизнь продолжалась без него. Павел присоединился на кладбище памяти к отцу Терезы, умершему от инфаркта, и ее погибшему на войне брату, которого она даже не смогла похоронить.

Зима в Богемии была очень холодной, и Тереза снова занялась рукоделием, чтобы связать Людвику и Хелене теплые свитеры. С шерстью проблем не возникало, и Тереза, на зависть местным женщинам, одевала своих детей в изумительные разноцветные вещи в ирландском стиле. Сожалела она об одном: Хелена наотрез отказывалась брать в руки спицы.

– Я займусь этим старомодным ремеслом, только если мужчины тоже начнут вязать!

Йозеф по-прежнему ничего не знал о Кристине, но, в отличие от Терезы, известий не ждал. Все его попытки навести справки натолкнулись на непреодолимую стену международных установлений. Он больше не держал на нее зла за бегство, думая, что и сам, наверное, поступил бы так же, и корил только себя – за наивность и веру в счастье, как будто его можно сколотить, как кухонную табуретку. Однажды вечером – Йозеф много выпил, а сливовица, как всем известно, здорово проясняет мозги – он совершил открытие сродни прозрению. Между его личной участью и судьбой страны существует явная параллель: та же вымученная надежда, те же растоптанные мечты. Или это простое совпадение?

После случившегося в 1956 году бегства Кристины Хелена заговорила о матери всего один раз. Казалось, что терзавший Йозефа вопрос «Почему?» нимало ее не волнует (во всяком случае, она никому этого не показывала). Йозефу хотелось поговорить с дочерью – «не сейчас, девочка еще слишком мала, но, когда она вырастет, я ей расскажу, ничего не стану скрывать, пусть знает». Годы шли, Хелене исполнилось восемнадцать, Йозеф ждал, что дочь сама затронет болезненную тему, но она давно все для себя решила.

Каждый год 16 декабря Йозеф впадал в беспокойство и тоску. Это был день рождения Мартина. Ему исполнится пятнадцать, нет – шестнадцать лет… В начале ноября в душе Йозефа просыпался гнев, и он, всегда такой приветливый и любезный, мог сорваться, наговорить резкостей. Чем ближе была роковая дата, тем хуже ему становилось. Вечером 16-го они не праздновали, только ставили на стол еще одну тарелку. Слова не требовались, это был знак – мы не забыли, он по-прежнему с нами. Йозефу хотелось думать, что сын тоже помнит, как жил в Праге, и скучает по отцу и сестре. Он не мог знать, как Кристина объяснила мальчику причину их разлуки, и каждый год поздней осенью ненависть отравляла ему кровь хуже смертельного яда.

16 декабря 1959 года одиннадцатилетняя Хелена неожиданно спросила:

– Мы когда-нибудь увидим Мартина?

– Конечно, дорогая.

– Ты правда в это веришь?

– Однажды мы снова будем вместе.

В новогоднюю ночь 1957 года Йозеф пригласил Терезу на вальс:

– Помнишь, как мы танцевали в молодости?

– Словно это было вчера.

– Ты все так же чудесно двигаешься.

– Ты тоже.

Тереза была прагматичной и умной женщиной, она искренне любила Йозефа, но не настолько, чтобы погрести себя в глуши вместе с ним. По ее настоянию Йозеф оставил за собой пражскую квартиру, и она курсировала между Каменице и Прагой, объясняя, что бесконечно долгие зимние ночи действуют на нее угнетающе (впрочем, романтические летние месяцы она тоже не любила). Йозефа отлучки Терезы раздражали, он утверждал, что это идет во вред работе санатория.

– Принимай меня такой, какая я есть, Йозеф, и не требуй слишком многого. Ты ведь помнишь, мне и София не очень нравилась. Я жить не могу без Праги, в любом другом месте мне не хватает воздуха.

В 1963 году Людвик сдал экзамены на степень бакалавра и записался на факультет журналистики в Карлов университет, поэтому Терезе пришлось чаще бывать в столице.

– Не могу же я оставить сына одного! – говорила она.

Со временем Йозеф привык к жизни на два дома и даже стал находить в этом преимущество: никто не мешал ему общаться с Хеленой. Они ужинали вдвоем в огромной столовой, наслаждаясь обществом друг друга, так что трапеза иногда затягивалась на два часа.

– Тебя не огорчает отъезд Людвика?

– Он учится.

– Вы редко видитесь.

– Общаемся во время каникул.

– Может, хочешь вернуться в Прагу?

– Ни за что, там слишком шумно.

– Я полагал, вы строите планы на будущее…

– Знаешь, Йозеф, современные девушки не верят в прекрасных принцев. Я хочу работать и получать удовольствие от жизни, а не заводить семью.

– И чем же намерена заниматься моя дочь? Ты как-то говорила, что хочешь поступить в Школу кино и телевидения?

– Я не уверена, четыре года – это очень долго.

– Когда мы посмотрели «Любовь блондинки»[117], ты заявила, что тебя интересует режиссура. Мне нравится эта мысль, я тебе помогу.

– Знаешь, чего еще я хочу? Стать актрисой… В чем дело, Йозеф, что я такого сказала, почему ты так на меня смотришь?

Сурек был крайне обеспокоен состоянием Рамона и по три-четыре раза на дню спрашивал Йозефа, как идут дела.

Рамон Бенитес Фернандес неделю находился между жизнью и смертью, температура не снижалась, временами его била дрожь, он стучал зубами, метался по кровати, пытаясь вырвать иглу капельницы. По ночам Рамона терзали жестокие приступы кашля, лишавшие его остатков сил. Первостепенной задачей Йозефа было облегчить дыхание пациента, он прописал ему уколы кортикостероидов против астмы и хинин внутривенно, чтобы справиться с лихорадкой.

Он взял мазок крови, чтобы установить уровень паразитемии, и словно бы вернулся на двадцать пять лет назад: эту методику он использовал в Алжире. Уровень плотности паразитов оказался аномально высоким, и Йозеф предположил, что его пациент заразился в Центральной Африке. Распространенный там малярийный комар Falciparum[118] устойчив к хинину, и провакцинировать население не представляется возможным. Йозеф был бессилен без хлорохина, но по неизвестным причинам поставки пришлось ждать долгих семь дней. Сурек по несколько раз на дню звонил начальнику Центрального аптечного управления, но угрозы ничего не давали: лекарство везли из Швейцарии.

– Вы же знаете, профессор, – объяснял лейтенант Йозефу, – у нас в стране люди малярией не болеют, поэтому и нужды в этом препарате нет.

Сурек сделал еще несколько звонков, и лекарство наконец доставили дипломатической почтой. Йозеф хотел связаться с Институтом Пастера, поговорить с Сержаном или с кем-нибудь из знающих врачей, чтобы получить рекомендации по методике лечения, поскольку ничего не знал о доксициклине[119] (препарат появился совсем недавно). Сурек связался с Прагой и через день – еще один потерянный день! – получил отказ: «Разбирайтесь сами…» Йозеф возмутился, но Сурек оборвал его: «Настаивать бессмысленно!»

Контрольная кардиограмма Йозефу не понравилась, но он рискнул, дал пациенту максимальную дозу хлорохина, и через два дня вспышку малярии удалось подавить.

У постели Рамона посменно, по два часа, дежурили Леа, Тереза и Хелена, иногда с ним сидел сам Йозеф.

Больной выкарабкивался медленно, но верно. Сурек общался с подопечным и его телохранителем на примитивном испанском, Йозеф, Тереза и Хелена говорили с Рамоном по-французски – он свободно владел этим языком, Лея объяснялась жестами, поэтому много времени уходило на перевод. Они часто забывали, что Сурек не знает французского, лейтенант выходил из себя и нервно переспрашивал: «Что он сейчас сказал?»

Как только состояние Рамона улучшилось, он захотел встать. Йозеф был категорически против, но пациент ничего не желал слышать.

– Я не могу все время лежать, это сводит меня с ума!

– Что он сказал?

Рамон был очень слаб, и его усадили в стоявшее у окна кресло. Марта приготовила свое фирменное картофельное пюре с измельченным луком, он попытался есть сам, но не смог – дрожала рука, и тогда Леа села рядом, взяла вилку, вытерла ему губы и решила повязать салфетку на шею.

– Оставьте, я не ребенок!

Леа, как известно, говорила только по-чешски, она не поняла его слов и продолжила, и тогда Рамон резко отвернулся. Хелена положила руку на плечо Лее:

– Давай лучше я…

Она села, подцепила немного пюре, но Рамон и не подумал открыть рот.

– Вы должны есть, чтобы набраться сил, – сказала по-французски Хелена, – и тогда сможете все делать сами.

Он долго смотрел на нее, как будто пытался понять, с кем имеет дело, и наконец подчинился. Процесс пережевывания и глотания давался ему с невероятным трудом, он тяжело дышал, съел совсем немного и покачал головой: «Больше не могу…»

– Довольно, – сказал Йозеф. – Отдыхайте. Все вон, нас здесь слишком много. Леа, вы будете дежурить, вас сменит Тереза, потом придет Хелена.

Рамон знаком попросил Йозефа наклониться.

– Я хочу походить, – шепнул он ему на ухо.

– Сейчас вы не сможете. Нужно еще подождать.

Рамон упрямо покачал головой, приподнялся на локтях и встал. Йозеф и телохранитель помогли ему сделать несколько шагов по коридору. На самом деле он не шел – его несли. Даже это крошечное усилие далось ему невероятным трудом, но он оттолкнул их руки, шатаясь вернулся в палату и рухнул на кровать.

Поскольку других пациентов у Йозефа не было, он смог прочесть скопившиеся номера «Журнала практикующего врача», навел порядок в кабинете и переделал множество других дел, на которые ему вечно не хватало времени. Сурек привлекал его к составлению ежедневного отчета, проявляя в этом деле излишнюю дотошность:

– Прага обожает детали. Я не могу ограничиться фразой «Он чувствует себя плохо», необходимо объяснить, как протекает болезнь, что именно вы делаете, с какими трудностями сталкиваетесь и каков прогноз.

– Вы хотите, чтобы я нарушил врачебную тайну, лейтенант?

– Пациента вам доверила госбезопасность, считайте себя призванным на военную службу. Наши жизни не важны, когда речь идет о национальных интересах. Мы ведь не вмешиваемся в ваши действия – просто хотим знать что и как.

Йозеф понимал, что отвертеться не получится: покой, увы, дается только мертвым. Он перечислил Суреку болезни, названия микробов и бактерий, объяснил, какие анализы берет каждый день, какие результаты получает и какие выводы делает. Сурек записывал все слово в слово:

– Помедленнее, доктор… Можете повторить по буквам слово «гипогликемия»?[120]

Йозеф сообщил, что ему не хватает лекарств, и Сурек оторвался от бумаг:

– Это так важно?

– Процесс лечения затягивается из-за того, что Центральная аптека предлагает нам устаревшие препараты. Для важных персон лекарства заказывают в Швейцарии или Австрии, значит нужно доставить из Англии изопреналин и американский антибиотик доксициклин.

– Я не могу этого написать!

– Он вам нужен живым или мертвым?

– Сколько «и» в слове «доксициклин»?

В первый раз Сурек дал Йозефу прочесть свой отчет, боясь, что наделал ошибок в медицинских терминах. Ему страшно не хотелось опозориться перед начальством.

За ужином Тереза и Хелена рассказали Йозефу, что Сурек донимал их вопросами, даже угрожал, требуя, чтобы они стали его информаторами.

Йозеф так разъярился, что немедленно отправился к гэбисту и вошел, не постучав:

– Не смейте вмешивать в это дело мою жену и дочь! Они вынуждены помогать, потому что вы лишили меня команды.

– Мой отчет должен отражать реальное положение дел, и я обязательно отмечу ваши неподобающие настроения, можете не сомневаться!

Рамон не просто удивлял – он поражал Йозефа. Впервые за свою карьеру практикующего врача он увидел больного, который, находясь на грани комы, поднимался как робот и не чувствовал усталости, словно его тело и рассудок существовали отдельно друг от друга. Любой другой на его месте лежал бы пластом на кровати, чтобы сберечь последнюю искорку энергии, а этот плевать на все хотел и никого не слушал.

Йозеф пришел в палату, чтобы сменить Терезу на ночном дежурстве.

– Он периодически бредит, – тихим голосом сообщила она. – Температура очень высокая.

Йозеф пощупал лоб больного, взял его руку, чтобы посчитать пульс, и Рамон приоткрыл глаза:

– Ну что, док, как я сегодня?

– Это у вас нужно спросить. Утром вы выглядели уставшим. Скорее всего, из-за хлорохина, я ввел вам лошадиную дозу. – Йозеф вставил в уши стетоскоп и закрыл глаза, чтобы сконцентрироваться. – Я хочу кое-что проверить, но у нас нет нужного оборудования, так что мы перевезем вас в Пардубице – им недавно достался рентгеновский аппарат для лучевой диагностики последнего поколения. Сделаем снимки, а там посмотрим.

Рамон вздохнул.

– Легкие у меня не слишком здоровые, в одном наверняка остался застарелый туберкулезный очаг.

– Именно это мне и нужно выяснить. Не беспокойтесь, туберкулез лечится.

– Сомневаюсь. Не усердствуйте, я не хочу быть вашей лабораторной крысой.

Рамон спал, дыхание у него было поверхностным, так что грудь едва поднималась. Хелена сидела на стуле у кровати и читала при свете ночника. В санатории царила тишина. Хелена почувствовала на себе взгляд Рамона, подняла голову, и он вымученно улыбнулся.

– Как вы себя чувствуете?

– Бывало и лучше.

– Хотите пить?

– Пожалуй.

Хелена налила в стакан воды и помогла ему напиться. Рамон положил ладонь на ее руку, и она почувствовала, что у него сильный жар.

– У вас снова поднялась температура.

– Как ваше имя?

– Я Хелена, дочь доктора Каплана.

– Вы медсестра?

– Нет, но кое-что умею и часто помогаю отцу.

Рамон закрыл глаза, и она вернулась на свое место.

– Что за книга?

Хелена прочла низким голосом:

Мне тяжко умирать и жить постыло,

Я понимаю, что гублю себя,

Но гибели избегнуть не желаю.

Однако даже на краю могилы

Я верю в то, что счастлив был, любя:

Что только страсть, мучительница злая,

Нам на земле дарит блаженство рая;

Что девушки прекрасней нет нигде,

Чем ты, о недруг мой непримиримый;

Что прав Амур, судья непогрешимый,

И сам я виноват в своей беде.

С такою верой я свершу до срока

Тот путь, которым к смерти недалекой

Меня твое презрение ведет,

И дух мой, благ земных не алча боле,

Из сей юдоли навсегда уйдет[121].

– «Дон Кихот»… Как давно я не… продолжайте, прошу вас, это так прекрасно.

Твоя несправедливость подтверждает,

Насколько прав я был, неправый суд

Верша над бытием своим напрасным;

Но за нее тебя не осуждает

Тот, чьи останки скоро здесь найдут:

Счастливым он умрет, хоть жил несчастным.

И я прошу, чтоб надо мной, безгласным,

Из дивных глаз ты не струила слез,

С притворным сожаленьем не рыдала —

Не нужно мне награды запоздалой

За все, что в жертву я тебе принес.

Хелена подняла глаза, увидела, что он мирно спит, и вернулась к книге.

«Случай» Рамона был одним из тех, на которых профессора «заваливают» студентов на экзаменах. Йозефу впервые в его практике попался пациент с таким количеством патологий. Анализ крови выявил недолеченную амебную дизентерию, ставшую одной из причин слабости и потери веса. Рамон не удивился, когда Йозеф сообщил ему об этом.

– Мы не можем рисковать, я начну курс антибиотиков.

– Не получится, у меня аллергия на пенициллин. Придется использовать регидратационные соли.

– В вашем нынешнем состоянии это проблемы не решит. Нам удалось получить новый антибиотик, он может оказаться очень действенным против вашей малярии и дизентерии.

– Говорю вам, я не переношу антибиотики.

– Не все препараты вызывают аллергию. Вам когда-нибудь давали доксициклин?

– Это разновидность тетрациклина?

– Из того же ряда. А вы, оказывается, разбираетесь в фармакологии…

– Открою вам секрет, док: мы коллеги. Я почти не практиковал, но, если хотите, могу попробовать.

– Об этом потом, сейчас нужно разобраться с антибиотиками. Начнем вводить лекарство; если будет нежелательная реакция, сразу остановимся.

– Вы лечите мою астму кортизоном, но я от него поправляюсь, мне это не нравится.

– Я попробую новое лекарство, оно сейчас проходит апробацию, это синтезированный адреналин, аналог изопреналина, но с меньшими побочными эффектами, действует как бронходилататор. Оно быстро поставит вас на ноги.

– Мне повезло – если в моем положении уместно говорить о везении! – я попал к единственному чешскому врачу, разбирающемуся в тропических болезнях. Откуда у вас эти знания?

– Я прослушал расширенный курс биологии в Институте Пастера в Париже, потом меня послали в Алжир.

– Этот город мне хорошо знаком.

– Из семи лет в Алжире три года я провел на болотах, в жуткой глуши. Бесценный опыт. Жизнь была нелегкая, но мне там очень нравилось. В город я вернулся в самом конце войны.

– Французы прекрасно жили в Алжире. Я часто туда ездил, но страну знаю плохо.

– Вы правы, французам там действительно было хорошо, а вот местным – не очень. Я столкнулся с чудовищной нищетой.

– Могу себе представить.

– Вряд ли… Не увидев собственными глазами, понять этот ужас невозможно.

Йозеф вошел в палату и почувствовал резкий запах табака. Рамон сидел в кресле у окна, телохранитель лежал на кровати.

– Кто здесь курил? – спросил Йозеф, глядя на окурок сигары в пепельнице.

– Я, – спокойно ответил Рамон.

– Вы с ума сошли!

– Почему?

– У вас резкое обострение астмы, курить вам строго запрещено.

– Кем?

– Мной, медициной.

– Я астматик с младых ногтей, всегда жил с астмой, всегда курил и сегодня точно не брошу.

Йозеф присел рядом с ним на корточки, Рамон удивленно поднял брови.

– Слушайте внимательно: у себя дома или в любом другом месте вы можете вести себя как захотите, но в санатории начальник – я. Подчиняйтесь, или я откажусь вас лечить!

– Не знаю почему, но я готов слушаться, док. При этом заметьте – сигара еще ни одному человеку не причинила вреда.

– Прекратите называть меня доком и велите вашему человеку убрать ноги с кровати.

«Ах, Карлито, как же нам тебя не хватает! – думал Йозеф, ставя на патефон очередную пластинку Гарделя. – В мире нет музыки прекрасней, никто не дарит людям большего счастья…»

Каждый вечер после ужина Йозеф выкуривал пару сигарет и устраивал для себя концерт, выбирая несколько пластинок из восьмидесяти семи дисков коллекции (некоторые он ставил чаще остальных). Он снова и снова слушал «Возвращение» и «Потерявший голову», и магия хрустального голоса и волшебные звуки аккордеона уносили его далеко-далеко, вызывая трепет и пробуждая давние воспоминания. Йозеф закрывал глаза и возвращался на улицу де Лапп или улицу Робинзона. Иногда он звал Терезу, отодвигал журнальный столик, и они танцевали танго.

– Еще один танец?

– С удовольствием.

Тереза слегка располнела, но двигалась по-прежнему легко.

Йозеф научил танцевать и Хелену. Она сама захотела, когда ей было лет девять или десять (он тогда все время слушал «Возвращение»). Девочка подошла, взяла отца за руку, нежно улыбнулась и спросила:

– Ты научишь меня, Йозеф?

Он поцеловал ее пальчики и произнес торжественным тоном:

– Мадемуазель подарит мне этот танец?

Хелена стояла перед отцом, невысокая, хрупкая, застенчивая, и смотрела на него спокойно и серьезно. Он хотел начать с объяснений: шаги делаются против часовой стрелки, одна рука сюда, другая на плечо, слушайся партнера, но это оказалось ни к чему – она уже все знала.

Они часто танцевали под Гарделя.

Хелена была очень способной. От отца ей достались легкость и умение скользить по полу, как по стеклу, она за долю секунды предугадывала каждое следующее движение партнера, сливаясь с ним воедино.

Это длилось много лет, потом Хелена остыла к аргентинскому танго, предпочтя ему оглушающую музыку западного мира. У Йозефа остались друзья среди депутатов и высокопоставленных функционеров, они ездили по миру и привозили ему (разумеется, «под полой») пластинки на 33 оборота, которые по эту сторону Стены были в цене «золотой пыли». Хелена и Людвик часами слушали группы «Animals» и «Beatles».

Теперь Хелена плакала, слушая «Don’t Let Me Be Misunderstood»[122].

Служебная квартира Йозефа находилась в правом крыле здания, на втором этаже, и была такой просторной, что мог бы позавидовать сам министр здравоохранения. Из окон гостиной открывался вид на окрестные леса, прекрасные под лунным светом. Он часто видел на лужайке у опушки оленей и кабанов, но этим ветреным вечером даже кролики остались в норах и не выбежали порезвиться на заснеженном склоне холма. Йозеф не знал, какому болвану пришла в голову мысль построить здесь санаторий: микроклимат был нездоровым, холодным и влажным, зимой и летом туман не рассеивался по многу дней. Впрочем, выбирай чехи только идеальные места, в стране не было бы ни одного санатория.

Йозеф не понимал, почему министерство до сих пор никак не отреагировало на случившееся, и решил снова позвонить в Прагу и выяснить, что будет с другими пациентами.

– Хоть бы этот Рамон поскорее поправился и исчез! – бросил он в сердцах Терезе и Хелене, которые читали, уютно устроившись на диванчике. – Надеюсь, тогда мы снова заживем как нормальные люди. Мне стоило такого труда заполучить рабочих, а Сурек их прогнал. Раньше будущего года работу продолжить не удастся, придется мириться с неудобствами.

Йозеф выбрал пластинку, осторожно опустил рычаг, раздалось легкое потрескивание. Хелена вздохнула. Йозеф сел в кресло, достал пачку «Спарты», закурил и закрыл глаза, чтобы насладиться «Последним бокалом»[123]:

Я влюбился юнцом и люблю ее,

Никогда мне ее не забыть.

Ею пьян я, о ней я тоскую.

Она знает, чем мне досадить[124].

В дверь постучали. Тереза открыла, и они увидели улыбающегося Рамона, за его спиной топтался телохранитель.

– Добрый вечер, доктор, не тревожьтесь, со мной все в порядке. Я услышал этот голос и был потрясен – не представляете насколько. Мне показалось, что я схожу с ума или у меня галлюцинация. Вы знаете Гарделя?

– К несчастью, он питает к нему страсть, – ответила за отца Хелена.

– Вы не любите Гарделя?

– По-моему, он устарел.

– Только не Гардель, он гений.

– Ну что, съела? – торжествующе воскликнул Йозеф. – Не хотите присоединиться к нам?

– С удовольствием, доктор… Vete a acostar[125], – сказал он, обращаясь к телохранителю.

Рамон захлопнул дверь и не без труда дошел до дивана.

– У вас усталый вид, – заметила Тереза.

– Мне лучше, температура спала, но я совершенно выдохся.

– Ничего страшного, – успокоил своего пациента Йозеф, – вам просто необходим отдых.

– Я больше не могу лежать! – пожаловался Рамон, не сводя глаз с пачки сигарет.

– И речи быть не может, – покачал головой Йозеф.

– Я так хочу курить, что едва дышу.

– Ничего подобного, все дело в астме, и вам это известно не хуже моего.

Йозеф убрал пластинку в конверт, Рамон с трудом поднялся, но не позволил Терезе помочь, подошел к этажерке и начал просматривать названия:

– Невероятно, у вас полное собрание его песен.

– Увы, кое-что я так и не смог найти.

– О… «Я пью и приглашаю», мама обожала Гарделя и фильм «Свет Буэнос-Айреса»; когда я был подростком, мы два раза ходили его смотреть.

Рамон протянул пластинку Йозефу, и тот поставил ее на проигрыватель.

– Спасибо… У меня не слишком хороший слух, но Гардель – это святое, его я ни с кем не спутаю.

Зазвучал аккордеон, Рамон опустился в кресло и начал беззвучно повторять за певцом:

Мой черед угощать, парень, поднимем стаканы,

Я пью и предлагаю, глотни и ты,

Потому что сегодня мне необходимо убить воспоминания.

Одинокий, вдали от дома,

Я хочу выплакаться на твоей груди.

Выпей со мной, и, если мой голос дрожит

Время от времени, пока я пою,

Я плачу не из-за нее, а потому, что она меня обманула,

Я знаю, что мужчина не должен плакать.

Когда отзвучали последние аккорды, он несколько мгновений молчал, погруженный в свои мысли.

– …Старые воспоминания, – произнес он наконец. – Я совсем не меланхолик и никогда не думаю о прошлом, но помню, как горевала мама, узнав о смерти Гарделя, мне тогда было то ли семь, то ли восемь. Больше я родителей плачущими не видел. А ведь отец и Гардель поссорились, кажется, даже подрались однажды, но это случилось прежде, чем Карлито прославился. Всем нам тогда показалось, что жизнь остановилась.

– Благодаря Гарделю танго распространилось по всему миру, – сказал Йозеф.

– Для аргентинцев Гардель был живым богом. Каждый оплакивал его как близкого друга или брата. На похороны в Буэнос-Айресе пришло больше миллиона человек, все выглядели потрясенными. Это случилось тридцать лет назад, но я помню все до мельчайших деталей.

– Понимаю… – тихо сказал Йозеф, не сводя глаз с Рамона.

Передовая наука в целом и новые лекарства, произведенные в империалистических лабораториях, в частности помогли спасти Рамона. Йозефу пришлось экспериментировать, комбинировать препараты, давать пациенту максимальные дозы.

Через девять дней после приезда в санаторий Рамон почти поправился – благодаря таланту Йозефа, собственному организму и… кухарке Марте. Она никогда не училась кулинарному искусству (и даже не знала, что такое гастрономия) и едва умела читать и считать, но ничего не читала, да и считать ей было нечего. Она долго работала в министерстве по делам ветеранов и со временем стала незаменимой помощницей Йозефа в санатории.

В первый день Марта приготовила для больного свое фирменное пюре с луком, и все обратили внимание, что Рамон открыл глаза на запах. Накормить его могла только Хелена – Терезу и Лею он отвергал.

– Ну давайте, еще чуть-чуть, ради меня!

Она уговаривала его как маленького, он делал над собой усилие, но хотел, чтобы Хелена дула на пюре. Как только противомалярийные лекарства начали действовать и Рамон смог сидеть в подушках, Марта стала кормить его своими знаменитыми кнелями размером с апельсин: секрет потрясающего вкуса заключался в том, что хлеб для фарша пропитывался белым вином. Йозеф сердился – он говорил, что это неподходящее блюдо для тяжелобольного человека.

– У маляриков всегда снижен аппетит.

Рамон не захотел есть лежа, встал, сам отодвинул стул и сел за стол.

– Какое счастье видеть его таким, – произнес Сурек с благодарной улыбкой.

Они стояли вокруг Рамона, благоговея, как придворные перед королем. Хелена подала ему тарелку, он разрезал котлету вилкой и съел ее вместе с пюре.

– Можно еще?

– Что он сказал? – вскинулся Сурек.

В тот вечер Рамон съел полторы кнели – ко всеобщему удовольствию.

На следующий день, во время осмотра, он спросил Йозефа:

– Надеюсь, на обед опять будут кнели?

Марте не пришлось ломать голову по поводу меню. Она любила непривередливых мужчин, а этот к тому же любил хорошо поесть. Рамон через Хелену передал кухарке, что никогда не ел ничего вкуснее, и она стала относиться к нему еще участливей: красивый мужчина, хоть и похож на драного тощего кота, больно смотреть, как он сутулится и едва передвигает ноги, ну чисто старик.

Сурек столкнулся с неразрешимой проблемой. Как только у Рамона спала лихорадка, он заявил, что вылечился, пока лежал, что ему необходимо размять ноги и он хочет выйти на улицу. Йозеф урезонил своего пациента, пустив в ход патерналистскую дипломатию, которую врачи используют в общении со строптивыми больными. «Ваш организм ослаблен антибиотиками, вы рискуете простудиться, для легких это может стать катастрофой!» Слова Йозефа произвели впечатление, возражать Рамон не осмелился и сорвал злость на Суреке. Тот мирно пил чай на кухне, в санатории царила полная тишина, так что все смогли «насладиться» испанской бранью, способной сбить с курса перелетную птицу. Отголоски донеслись даже до Йозефа. Он, слава богу, не знал этого экзотического языка и потому порадовался: «Парень быстро поправляется, это хорошо».

– Я свободный человек или арестант? – орал Рамон, а бедняга Сурек не смел возразить ни слова. – Да за кого себя принимает этот докторишка, как он смеет указывать мне, что делать? В ваших интересах побыстрее все уладить, если не хотите неприятностей! Предупреждаю – я хочу курить! Сигары!

Рамон хлопнул дверью, а лейтенант отправился в кабинет Йозефа и открыл ему страшную тайну.

– Вот что, профессор, Рамон Бенитес очень важный товарищ, я бы даже сказал – особа. Касающиеся его инструкции исходят от… – Сурек не договорил и несколько раз указал пальцем на потолок, многозначительно кивая.

– Я знаком с президентом Новотным – лечил его жену и сына – и найду возможность переговорить с ним.

– Вы не поняли, – продолжил Сурек, понизив голос, – тут задействована еще более высокая инстанция, вы не представляете… Указания дает советское руководство. Он на дружеской ноге с… Ему никто ни в чем не отказывает. И вам не следует.

– Больной есть больной, лейтенант. Мне доверили заботу о нем, потому что только я могу его вылечить. Рамону лучше, но он еще не выкарабкался. Думаете, вас погладят по головке, если случится рецидив?

Сурек стал козлом отпущения для Рамона, не решавшегося спорить с Йозефом. На вопрос: «Вас беспокоит что-нибудь еще?» – он отвечал: «Нет, все хорошо», а потом устраивал очередной скандал, оскорблял лейтенанта и швырял ему в лицо первое, что попадалось под руку. Сурек торговался с Йозефом, но тот с удивлявшим его самого спокойствием отвечал: «Нет – значит нет!»

Рамон кружил по комнате, как тигр по клетке, натыкался на кровать, на кресло, вышагивал от окна к двери, смотрел на унылый заснеженный пейзаж, грыз и без того короткие ногти.

Если Сурек или телохранитель стучали в дверь, он отвечал по-испански, гнал их прочь, орал, начинал задыхаться и заходился лающим кашлем, так что не помогал даже небулайзер.

Однажды он крикнул: «¡Que pasen!»[126] – ответа не дождался и резко распахнул дверь. На пороге стояла Хелена.

– Я так больше не могу, – срывающимся голосом пожаловался он. – У меня будто все тело наэлектризовано. Я не выношу замкнутых пространств, я тут сдохну!

– Ладно, пойдемте прогуляемся.

– Ваш отец не позволяет мне высовывать нос на улицу.

– С ним я все улажу, – пообещала Хелена, достала из шкафа шерстяное бело-зеленое одеяло и накинула его Рамону на плечи. – Вы похожи на римского императора.

– Профессор рассердится.

– Довольно слов. Вперед!

Рамон вышел в коридор. Хелена сбегала за пальто, они спустились по внутренней лестнице и прошли через контору. Хелена открыла дверь, и холодный ветер кинулся им в лицо.

– Натяните одеяло на голову.

Она завернула края – так делают, когда пеленают грудничков, оставляя узкую щелочку для глаз, – и протянула ему руку:

– Будьте осторожны, ступеньки очень скользкие.

Они начали спускаться. Одной рукой Рамон держался за перила, другой мертвой хваткой вцепился в Хелену.

– Придерживайте одеяло вот так, – велела она. – Вам не холодно? – (Из «кулька» раздалось сдавленное «нет».) Мы пойдем в сторону кооператива, скажете, если устанете.

Хелена подняла голову и заметила в окне кабинета Йозефа. Он стоял, скрестив руки на груди, и не ответил, когда она помахала.

В затянутом облаками небе было несколько голубых просветов, бледное солнце освещало окрестности. Дорогу до санатория расчистили, почерневший снег сбросили на поля, но метровые сугробы уже начали подтаивать, и по земле побежали ручейки. Они шли молча, чтобы не задохнуться на морозе. Метров через сто санаторий исчез за поворотом, Хелена обогнала Рамона и остановилась подождать. Он откинул углы одеяла на плечи, и она увидела, что у него все лицо в испарине.

– Вы в порядке?

Он кивнул, хотя дышал отрывисто и поверхностно.

– Идем дальше?

– Вы курите?

– Да.

– Дадите сигарету?

Она собралась было возразить, но он ее опередил:

– Моим легким это не повредит, уверяю вас.

Рамон смотрел на Хелену, и его черные глаза выражали мужскую решимость, детскую беззащитность и отчаяние. Этот взгляд перевернул ей душу.

– Умоляю…

Она вытащила из кармана пачку «Петры», выщелкнула сигарету, чиркнула спичкой, давая прикурить; он глубоко затянулся и с видимым наслаждением выдохнул дым:

– Боже, благодарю. Вы не представляете, какое это блаженство.

– Мы еще долго будем «выкать» друг другу?

– Да нет… Знаешь, у меня совсем промокли ноги.

Хелена посмотрела на его черные кожаные туфли, до самого верха измазанные грязью, и ужаснулась:

– Только отцу не говори…

Обратный путь занял гораздо больше времени: одеяло соскальзывало, один край волочился по мокрой земле, и Рамон все время его поддергивал. Его кидало то в жар, то в холод, он замедлил шаг, пытаясь успокоить дыхание (небулайзер остался в палате).

– Не понимаю, что со мной.

– Может, не стоило курить?

– Тебе не стыдно, что дала астматику сигарету?

Хелена хотела возмутиться, но по весело блеснувшим глазам Рамона поняла, что он шутит, достала пачку и закурила:

– Будешь? Могу угостить, но не советую. Как ноги?

– Заледенели. Знаешь, ты очень красивая.

– Сколько тебе лет, товарищ?

– Перестань так меня называть… Скоро будет тридцать восемь.

– Ты мог бы быть моим отцом.

– А сколько лет Йозефу?

– Пятьдесят шесть.

– Я мог бы быть его сыном.

– Ты на двадцать лет старше меня.

– Кстати, как я выгляжу?

– Усталым.

Они стояли, выстроившись на верхней ступеньке крыльца, и смотрели на Хелену и Рамона. Она шла чуть впереди, он брел следом. Йозеф спустился им навстречу, Хелена не остановилась, а выбившийся из сил Рамон уронил одеяло на землю и спросил:

– Долго я буду таким доходягой?

Йозеф подобрал одеяло.

– Вы же знаете, главное в любом деле – умение терпеть, – невозмутимо ответил он и помог своему пациенту дойти до двери.

К ним подошли Сурек и телохранитель.

– Было не слишком разумно уйти, не предупредив нас, – по-испански укорил лейтенант Рамона.

– А что, собственно, случилось? Мне запрещены прогулки? Чего вы боитесь? Что меня похитят цэрэушники?

– Прошу, говорите тише, вас могут услышать!

– Да тут на сто километров вокруг нет ни одного американца!

– Ошибаетесь, они умеют оставаться невидимыми.

– Ну что за болван! Вы сами-то верите в то, что говорите? Убирайтесь!

Сурек и охранник мгновенно испарились, и Рамон остался один на один с Йозефом.

– Этот чурбан пуще смерти боится агентов ЦРУ.

– Вы не раз совершали… недружественные акты против Соединенных Штатов, так что любить вас им не за что.

– Вам известно, кто я?

– Рамон Бенитес, уругвайский гражданин… или аргентинский.

– Кто вам рассказал?

– Вы сами себя выдали – только соотечественник может питать такую страсть к Гарделю. Я сопоставил: бывший врач, астматик, все тело в шрамах и рубцах, имеется некоторое сходство со знаменитым партизаном – и сделал выводы.

– Очень вас прошу, ни с кем не делитесь своей догадкой. Думаете, я поправлюсь?

– Обещаю. Если будете благоразумным.

– Будь я благоразумным, не оказался бы здесь.

Я аргентинец, но я забыл Аргентину. Я покинул родину так давно, что, кажется, был тогда другим человеком, да и жизнь была другой. За двенадцать лет я вернулся на родину только раз, всего на несколько часов, и не видел ни членов семьи, ни город, который так люблю. Буэнос-Айрес – олицетворение танго, а я – «плохой» аргентинец. Потому что не умею танцевать. Сегодня рядом со мной мало друзей-аргентинцев – настоящих друзей, братьев, а не просто знакомых. Я часто говорю, что стал иностранцем в собственной стране, оторвался от корней, сознательно отдалился. Считал, что там борьба лишена смысла. Почему я так мало думал о родной земле? Почему отдал ее на откуп реакционерам и военщине? В молодости я мало интересовался политикой и взирал со стороны на демонстрантов и протестующих студентов. Я жил со странным, довлеющим над всеми остальными чувствами убеждением, что Латинская Америка – континент нищеты, угнетения и жертв империализма, там было за что бороться, но я оставил это другим. Их уничтожили легко и просто, потому что мы их бросили. Мы могли бы сделать в Аргентине то же, что удалось совершить на Кубе. Наше следующее сражение произойдет в Аргентине – страна созрела для перемен, у нас все получится.

Йозеф не мог скрыть недовольства, Хелена понимала, что рассердила отца, и тоже злилась. Йозеф взял за правило не давать волю гневу, если ему что-то не нравилось в поведении жены или дочери, и в большинстве случаев не выдавал своих чувств. Гнев испарялся, а с ним и причины изводить себя и ссориться со своими женщинами. Йозеф хотел мира и покоя в семье и старался всячески оберегать ее от мелких каждодневных раздражителей. Он считал, что на свете ничтожно мало вещей, из-за которых стоит портить себе жизнь.

Этим вечером раздражение читалось на его лице, он сидел, поджав губы и положив кулаки на стол, а Тереза всеми силами пыталась предотвратить взрыв – говорила не умолкая, пересказывала свежие сплетни о жизни кооператива: Мирослав застукал Магду в постели с Милошем.

– Средь бела дня, представляете?

Возможно, гроза и прошла бы мимо, не реши Хелена высказаться:

– Да за кого себя принимают эти тупые крестьяне? Неужели до сих пор не поняли, что жены – не коровы и не собаки, которым можно отдавать приказы?

Все миротворческие усилия Терезы пошли прахом. Йозеф побагровел от гнева.

– Довольно! – воскликнул он и шваркнул кулаком по столу, едва не пролив суп. – Предупреждаю, я больше не желаю, слышишь – не желаю! – чтобы ты выходила из дому с господином Бенитесом. Его я на ключ запирать не могу, хочет гулять – на здоровье, но без тебя!

– Я просто пыталась помочь, он выглядел таким потерянным.

– Ты не должна вмешиваться. Пусть его сопровождает Сурек или телохранитель. Сведи общение с ним к минимуму, так будет лучше и для тебя, и для всех нас.

– Ты же сам просил поддержать его! У меня были дела поважнее и поинтересней, уж поверь!

– Ты принимаешь в нем слишком большое участие, это никуда не годится.

– Не разговаривай со мной как с ребенком, Йозеф! Я скоро стану совершеннолетней, так что не командуй.

– Пока мы живем вместе, ты будешь подчиняться моим правилам.

– Могу завтра же уехать в Прагу.

– Я прошу об одном: держись подальше от этого человека.

– Я сама решу, что хорошо, а что плохо, и не указывай, как мне себя вести!

Хелена вскочила и в сердцах швырнула салфетку на пол. Йозеф мгновенно остыл, но она уже распахнула дверь, чтобы уйти. На пороге стоял Рамон.

– Чего вам? – раздраженно спросила она на чешском.

– Говорите по-французски, мадемуазель. Я стучал, никто не ответил. Наверное, не услышали из-за криков. Ничего не случилось?

– Вам что-нибудь нужно?

– Вечера тянутся ужасно долго, мне скучно, поговорить не с кем – по-настоящему поговорить, понимаете?

– Входите, мсье Бенитес, – сказал подошедший Йозеф и доброжелательно улыбнулся.

– Прошу вас, зовите меня по имени.

Рамону не нравилось быть одному, он нуждался в компании (возможно, сыграли роль усталость и вызванный болезнью упадок сил) и объяснил, что очень ценит тепло их семейного очага. «Мне не хватает человеческого общения, возможности говорить обо всем и ни о чем…»

Тереза предложила ему тарелку супа, Рамон отказался – он уже поужинал, – но не устоял перед ароматом густой гороховой похлебки, подобрал с пола салфетку, отдал ее Хелене, и они продолжили ужинать, беседуя о мягкой для этого времени года погоде, таянии снегов и желанном наступлении весны.

– Могу я вас кое о чем попросить, Йозеф?

– Конечно, Рамон.

– Давайте послушаем Гарделя.

– Что вам поставить?

– «В день, когда ты меня полюбишь», если она у вас есть…

Йозеф оценил выбор знатока, нашел пластинку, завел патефон и опустил рычаг.

– Вот увидите, это настоящая поэзия, – пообещал Рамон Хелене.

Йозеф вернулся к столу, и все приготовились слушать. В комнате зазвучал теплый бархатный голос Гарделя. Рамон тихо повторял слова, так что остальные могли читать по его губам:

В день же, когда ты полюбишь меня,

Роза нарядится в лучшие платья!

Праздник любви лучшим цветом своим

Встретит она вместе с нами в объятьях.

Звон колокольный и голос ветров,

Песни фонтанов, глашатаи счастья,

Всем возвестят – ты навеки моя!

– Знаете, Рамон, а ведь Йозеф – великолепный танцор, – сказала Тереза.

– Перестань.

– Прошу вас, порадуйте меня, – попросил Рамон.

Йозеф поправил галстук и протянул Терезе руку.

– Пригласи дочь, она танцует лучше меня.

Он повернулся к Хелене.

– Мы так давно не танцевали вместе, Йозеф…

– Считай это моим извинением, дорогая!

– Пеняй на себя.

Хелена встала, и они медленно закружились в танце. Каждое движение сливалось с музыкой, невозможно было понять, кто ведет, они напоминали принца и принцессу из фильма.

Рамон следил взглядом за чудесной парой, приоткрыв от восхищения рот. Песня закончилась, и танцоры замерли на месте. Рамон зааплодировал:

– Браво, это было потрясающе!

Йозеф поставил другую пластинку.

– Хочешь потанцевать? – спросила Хелена, обращаясь к Рамону.

– Я ужасно неуклюжий, ты меня запрезираешь.

Они закончили ужин под музыку – впервые за все время жизни в санатории.

– Где вы научились так танцевать танго? – спросил Рамон.

– Просто смотрел на других, специально меня никто не учил. Наверное, это природная склонность. Вальс и танго – моя старая страсть, – признался Йозеф.

– В этой стране танго танцует только мой отец, – фыркнула Хелена.

– Научишь меня?

– Я не большой мастер по части танго.

– Наша сегодняшняя прогулка стала для меня лучшим лекарством. Надеюсь, мы сможем это повторить?

– Если отец согласится.

Упрашивать Йозефа Рамону не пришлось – он дал свое благословение, поставив два простых условия: быть благоразумным и надевать шапку и шарф.

– Нужно подыскать ему подходящую обувь, его туфли совсем прохудились, – сказала Хелена.

– Это сущее безобразие! – воскликнул Йозеф. – Вам ни в коем случае нельзя простужаться.

– Какой у тебя размер?

– Сорок первый.

– Как у Людвика, – обрадовалась Тереза, – я дам вам его ботинки.

– Вам обязательно быть на «ты»? – поинтересовался Йозеф, когда Рамон ушел к себе. – Мне это не нравится.

– Не придирайся, ему так проще.

Рамон теперь каждый вечер ужинал с Капланами, предпочитая их общество трапезе в своей монашеской комнате в компании Сурека. Йозеф ставил несколько пластинок Гарделя, и они ели под музыку, но не танцевали. Аппетит у Рамона был хороший, он не стеснялся просить добавки, спрашивал, как называется на чешском каждое блюдо, и запоминал с первого раза – память у него была феноменальная, а вот произношение хромало. Он выучил около сотни слов и складывал из них фразы, чтобы делать комплименты Марте. Акцент Рамона ужасно веселил кухарку, и она с удовольствием его поправляла, а он часто приходил на кухню, где царил ремонтный хаос, и заказывал свои любимые блюда. Очень скоро они с Йозефом перешли на «ты».

– Так проще, согласен?

У Йозефа получилось не сразу, но Рамон не сдавался, и в конце концов профессор и пациент привыкли «тыкать» друг другу.

Раз в неделю Рамон совершал обязательную парикмахерскую процедуру. Его фальшлысина быстро зарастала густым черным пушком. Обязанности Фигаро выполнял телохранитель: он набрасывал Рамону полотенце на плечи, смачивал голову водой и осторожно выбривал «тонзуру», а потом подравнивал волосы ножницами. Сурек, сидевший напротив, смотрел на фотографию в уругвайском паспорте и руководил. Рамон гляделся в зеркало, проверяя, достаточно ли он похож на заурядного человечка, снявшегося на документ, и удовлетворенно замечал:

– Esta perfecta, hombre[127].

Каждый день, около трех, Рамон устраивался в одном из больших кресел в холле и ждал Хелену. Он открывал узкий томик в мятой белой обложке, который всегда носил в кармане, и прочитывал одну-две страницы или просто сидел, глядя в никуда. Иногда он что-то писал в зеленом блокноте, перетянутом резинкой, а если кто-нибудь проходил мимо и спрашивал, как идут дела, отвечал: «Не знаю…» Ему очень нравились тяжеленные ботинки Людвика, которые Тереза начищала до блеска. Рамон говорил: «Не морочь себе голову, оно того не стоит!» – но ей доставляло удовольствие заботиться о нем. Рамон «унаследовал» и другие вещи Людвика – синюю куртку, шарф из толстой шерсти в коричневую и зеленую полоску, шапочку в тон шарфу и подшитые кожей хоккейные перчатки. Он смотрел в окно, как стаивает снег на террасе, как обнажаются сосны в лесу – одним махом, встряхнув ветвями, как попавший под дождь пес. Нескончаемая зима сдавала свои права. Потом появлялась Хелена: «Пошли?» Она заматывала ему шею шарфом, натягивала поглубже шапочку, и они отправлялись на прогулку. Спускались по дороге к кооперативу. Крестьяне махали им издалека, но никто не прекращал работать, чтобы поболтать. Они шли дальше, до поляны, расчищенной лесорубами, и садились на бревна, чтобы выкурить по сигарете.

– По одной, – строго предупреждала Хелена.

Рамон наслаждался процессом, докуривал сигарету до самого фильтра и пытался выклянчить еще одну, торговался, клялся, что никакого вреда не будет, совсем наоборот, но Хелена была непреклонна. Посидев, они не торопясь шли назад.

– Скажи, Хелена, ты член компартии?

– Спрашиваешь как друг или как партийный бонза?

– Не издевайся, я никем и ничем не руковожу.

– В этой стране коммунистов вешали и бросали в тюрьмы. Никто больше не верит в доктрину. Делают вид, чтобы не нажить неприятностей.

– Разве это не печально? Ты уверена, что не ошибаешься?

– Проведи выборы – настоящие, сам убедишься.

– А чего хочешь ты?

– Я сбегу при первой возможности.

– И куда же?

– В Америку. Мечтаю попасть в Сан-Франциско.

– Только не это. Америка – ужасная страна: империалистический тоталитаризм вкупе со свободными выборами.

– Не думаю, что ты прав. Я хочу снимать кино – неподцензурное – и жить собственными, а не чужими мечтами.

Я врач, но почти никого не лечил, медицина осталась юношеской мечтой. Зачем бы иначе я стал тратить шесть лет на учебу, просиживать тысячи часов в библиотеке и блестяще защищать диплом? Да, я хотел спасать жизни. Но уподобился бродяге и объехал всю Латинскую Америку. Почему? Потому что не хотел «осесть». Это слово всегда наводило на меня ужас – во всех его смыслах. Я не боялся голыми руками обрабатывать тела прокаженных, но не знал, как помочь людям, раздавленным нуждой, лишенным человеческого достоинства. Я смотрел, как умирает от астмы моя бабушка, знал, что проблема не в ее легких, но был совершенно бессилен. Тотальная нищета всегда приводила меня в смятение, я считаю ее худшей из болезней. Всемирным бедствием. Врачу нечем лечить нужду – разве что пустыми словами утешения, его лекарство воздействует на последствие болезни, но не на ее причину. Ни один лекарь не властен над нищетой и эксплуатацией. Угнетенные нуждаются не в сочувствии, а в ружьях. Вот почему я не стал практикующим врачом и не жалею об этом. Как-то раз на Кубе, во время отступления, мне пришлось решать, что бросить – лекарства или боеприпасы, и я не колеблясь выбрал первое. Мы победили, потому что не боялись встретиться лицом к лицу со смертью. Стать врачом было хорошей идеей, так какого черта я захотел еще и сделать их счастливыми? Достижима ли эта цель? Как ликвидировать эксплуатацию человека человеком? Существует ли альтернатива вооруженной борьбе? Сегодня, здесь, далеко от дома, после всего, что случилось, мне не дает покоя один-единственный вопрос: нашел ли я то, что искал?

Рамон ел, а Йозеф, Тереза и Хелена смотрели на него. Он опустошал тарелку с такой скоростью, как будто участвовал в конкурсе едоков.

– Не торопитесь, – увещевал его Йозеф. – у нас весь вечер впереди.

– Хотите добавки? – предлагала Тереза.

Он всегда соглашался, хотя считал пищу чем-то вроде горючего, которое доливают в бак, чтобы машина не остановилась.

– И правда, Рамон, притормози. Почему ты ведешь себя как живоглот? – спросила Хелена.

Отвечая на ее вопрос, он снова заговорил о своей прежней жизни:

– Дурная привычка. Было время, когда мы, я и мои товарищи, ели от случая к случаю и боялись не врагов, а голодной смерти. Мы сосали камешки и жевали траву, чтобы не забыть, для чего человеку даны челюсти. Добыв еду, мы инстинктивно поступали, как верблюды: набивали брюхо до отказа в ожидании пустых дней. Конечно, это верх идиотизма, но рефлекс бедняка сильнее голоса рассудка, меня поймет лишь тот, кто сам голодал.

В этот воскресный день Рамон пришел рано. Тереза накрывала на стол, Хелена ей помогала. Он предложил свою помощь и не стал слушать возражений Терезы, заявив, что хозяйственные хлопоты касаются и его.

– Вот и передали бы свой опыт чешским товарищам, они в этом не сильны, – улыбнулась Тереза.

– Говори за своих ровесников, – возразила Хелена. – Наше поколение очень даже справляется.

– Я часто спрашивал себя, для чего нужны революции, – сказал Рамон, – теперь мне это известно. Где Йозеф?

– Он снова упражняется в приготовлении блюд по рецептам африканской кухни. Имейте в виду, мой муж считает себя великим поваром.

– Мы ведь перешли на «ты», Тереза, так что перестань мне «выкать».

Йозеф воспользовался хорошей погодой и вытащил на террасу свое «оборудование», всю зиму простоявшее в кладовке. Он соорудил его по памяти вскоре после приезда в Каменице: сделал чертежи, а сложные металлические детали заказал кузнецу. Сооружение метровой высоты не походило ни на один другой агрегат, известный в Восточной Европе. Прямоугольный бак на колесиках мог вместить целую баранью тушу, поверх него лежала железная решетка, поднимавшаяся на тридцать сантиметров над жаровней и способная выдержать приличный вес. Прикасаться к этому «чуду» мог только Йозеф, да никто, кроме него, и не умел с ним обращаться. Он жарил «на природе» говяжьи бифштексы, свиные отбивные и сосиски всех сортов.

Почти всех.

Йозефу так и не удалось найти в Чехословакии те изумительные острые колбаски, которые он так полюбил в Алжире, и ужасно сожалел, что перед отъездом ему не пришло в голову узнать рецепт их приготовления. Три пражских мясника испробовали разные виды перца и множество специй, добавляли тмин, майоран и хрен, вкус получался оригинальный, но не имел ничего общего со вкусом настоящих колбасок мергез. Йозеф с волнением в голосе описывал Терезе, Хелене, друзьям и знакомым, какими потрясающим были те – настоящие – merguez, но им приходилось довольствоваться острыми и жирными чешскими колбасками, обильно сдабривая их луком и паприкой.

Йозеф по праву гордился званием первооткрывателя барбекю в Чехословакии. Со временем у него появились подражатели, но никто не относился к этому способу готовки как к науке. Йозеф не открыл последователям секреты, которые узнал от Падовани, и уподобился «Моцарту острой алжирской колбаски».

Он пробирался через свои напитанные солнцем воспоминания с осторожностью человека, ступающего босыми ногами по битому стеклу.

Йозеф разгонял огонь картонкой, стоя перед жаровней, густой дым щипал ему глаза.

– Что ты делаешь? – спросил Рамон, подходя ближе.

– Барбекю по-алжирски. Видел такое?

– Еще бы! Перед тобой чемпион по барбекю.

– Неужели? – удивился Йозеф.

– Барбекю придумали аргентинцы. У нас его называют асадо, это не жарка мяса, а искусство. Какие дрова ты используешь?

– Побеги виноградной лозы, совсем сухие. Не понимаю, почему так дымит.

– Нужно переставить жаровню к стене, здесь слишком ветрено.

Рамон поднатужился и перенес агрегат к углу дома, Йозеф хотел было сказать, что не нуждается в помощи, что он непререкаемый авторитет на сотни километров вокруг, и тут заметил, что очаг больше не дымит.

– Видишь, невелика наука. Все аргентинцы от рождения знают, что вихревой ветер – злейший враг асадо. Ты бывал в Аргентине?

– Нет.

– Это красивая страна.

– Почему ты не остался на родине?

– Я сам часто задаю себе этот вопрос… Нужно дождаться, когда угли покроются золой, и только потом класть мясо на решетку.

Рамон взял картонку и принялся аккуратно обмахивать угли в жаровне, а Йозеф принес из кухни блюдо с мясом и короткими колбасками, поставил его на реборду окна, взял антрекот, солонку, и тут Рамон остановил его:

– Могу я дать тебе совет?

– Конечно.

– Срежь жир, чтобы не стекал в огонь, и не соли мясо, иначе оно пересохнет.

– Так делают в Аргентине?

– Когда я был мальчишкой, мы часто устраивали праздники, собирались родственники, друзья – человек двадцать, иногда даже больше. Вилла Нидия – это рядом с Кордовой – стояла в большом парке, мы с братьями и сестрами отвечали за асадо и никогда не солили мясо, клянусь честью.

Йозеф взял острый нож, срезал жир и выложил на решетку мясо, потом колбаски.

– Думаю, высота оптимальная, – сказал он.

– Вроде да. – Рамон присел на корточки. – Все идеально.

Две минуты они молча следили за жаркой, потом Йозеф собрался перевернуть мясо, и Рамон снова его остановил:

– Еще не готово. Это нужно делать один раз, так получается нежнее.

– Как скажешь, но колбаски, по-моему, готовы.

Он наколол вилкой одну штуку и дал Рамону попробовать, тот откусил, тщательно прожевал и поморщился:

– В Алжире я ел потрясающие колбаски, такие острые, знаешь?

– Еще бы! Здесь их не найти.

– Зачем ты поехал в Алжир?

– Я хотел отправиться в Испанию – воевать в интербригаде, но не успел. Я был молодым врачом, а Институт Пастера – лучшая из всех школ, от таких предложений не отказываются. Я работал там несколько лет и покинул страну в сорок пятом, после эпидемии чумы.

– В Алжире была вспышка?

– Чума – эндемическое заболевание для всех стран Средиземноморского бассейна. Об этом не принято говорить, но чума существует и еще долго будет свирепствовать, распространяясь с молниеносной скоростью и унося тысячи жизней.

– Болезнь очень заразна?

Йозеф кивнул.

– Кажется, готово.

Рамон проверил мясо и переложил куски на блюдо.

– В студенческие времена мы с товарищем отправились на мотоцикле из Буэнос-Айреса в Каракас. Представляешь расстояние? В Перу мы месяц работали в лепрозории.

– Страшно, наверное, смотреть на прокаженных?

– Хорошего мало, но эта болезнь не такая уж и заразная. Я хотел быть врачом, как ты.

– Еще не поздно, диплом у тебя есть.

– Когда-то я принял другое решение, но теперь не уверен, что сделал правильный выбор.

Тереза и Хелена наслаждались едой, мясо получилось намного вкуснее, чем обычно, они дважды просили добавки, и Рамон поджарил еще несколько кусков, хотя сам ел мало и без аппетита. Йозеф признал, что бифштексы и отбивные вышли мягкими и сочными.

– Рамон – настоящий мастер барбекю, пардон – асадо.

– Ты скрыл от нас этот свой талант, – пошутила Тереза.

– Асадо – традиционное блюдо аргентинской кухни.

– Ты хорошо знаешь Алжир? – спросил Йозеф.

– Был там несколько раз по профессиональной надобности, так что достопримечательности не осматривал, но страна мне очень понравилась.

– Ты ходил к Падовани?.. Ресторан на пляже, на выезде из города. Открытая терраса с видом на море, танцы – мечта!

– Увы… Если попаду туда еще раз как частное лицо, обязательно зайду к этому… Падовани, я правильно запомнил?

– Не забудь выпить стаканчик розового булауанского, – мечтательным тоном произнес Йозеф, – и познаешь блаженство.

Он поднял стакан, Тереза и Хелена присоединились.

– Крепкого тебе здоровья, Рамон.

Все чокнулись и выпили за скорейшее выздоровление.

– Я тоже желаю вам всего наилучшего.

Рамон сделал глоток и закашлялся, как будто вино попало не в то горло. Он начал задыхаться, встал, лицо у него посерело, как у утопленника, дыхание стало прерывистым.

– Где ингалятор?

– Остался в комнате, – чуть слышно прошептал Рамон между двумя приступами.

Хелена выбежала из столовой.

– Открой окно, – велел Йозеф Терезе и начал считать пульс, потом взял Рамона за плечи и помог ему распрямиться. – Расслабься и успокойся, сейчас все пройдет, дыши «из живота», коротко, вот так.

Вернулась Хелена с ингалятором, Йозеф зарядил его и поднес ко рту Рамона:

– Выдохни до самого конца.

Перепуганный Сурек и телохранитель стояли рядом, не зная, что предпринять.

Рамон выдохнул, Йозеф вставил наконечник ему в рот и нажал на пуск:

– Вдыхай… медленно.

Сурек отчитывался перед начальством дважды в день. Первый раз – утром по телефону. Он на два часа занимал кабинет Йозефа и готовился к разговору, выстраивая пункты в порядке важности, записывал ответы на возможные вопросы и ровно в десять набирал номер. Беседа длилась не меньше получаса, после чего лейтенант составлял «промежуточный рапорт», подробно освещая содержание разговора, и уже на его основе печатал второй, вечерний рапорт, более обстоятельный и подробный, который отправлял в Прагу с водителем, приезжавшим в санаторий в 17.00.

Йозеф не знал, кому звонит Сурек и почему беседы длятся так долго, но от лейтенанта каждый день требовали все больше деталей. Имя и звание человека, перед которым отчитывался лейтенант, держались в секрете, этот «некто» был сотрудником министерства, а может, занимал и более высокое положение, но медицинского образования явно не имел и нуждался в разъяснениях.

– Ваши ответы грешат недостаточной научной точностью.

– Я не контролирую ход болезни.

– Проблема в том, что состояние вашего пациента меняется каждый день – то улучшается, то ухудшается, и никакой стабильности.

– Если бы все зависело от меня, больной давно бы поправился и отбыл восвояси. Его организм изношен, а малярия вкупе с дизентерией и астмой способны уморить даже молодого сильного человека. Кроме всего прочего, он находится в подавленном настроении, что не может не влиять на общее состояние.

– Вот оно что… Это объясняет, почему он так груб.

– С нами он очень вежлив и даже любезен. Не знаю, что влияет на его психологическое состояние – болезнь, потеря сил или же существует какая-то внешняя, более глубинная, не связанная с физическим недомоганием причина.

– Что конкретно вы имеете в виду?

– Я не специалист, но нахожу у Рамона признаки депрессии. Возможно, следует привлечь психолога или даже психиатра.

– Как это некстати! Лучше не упоминать депрессию, если признаки не слишком явственные.

В квартире Йозефа на низком столике стояла шахматная доска, служившая скорее украшением интерьера, как цветок в горшке или статуэтка. Йозеф бросил играть, когда Хелена и Людвик набрали силу, а ему не хватало ни терпения, ни желания размышлять над ходами. Если в воскресенье шел снег и гулять не хотелось, долгими скучными вечерами или по ночам, когда привязывалась бессонница, Тереза предлагала Йозефу сыграть партию-другую, он соглашался и почти всегда разбивал ее в пух и прах, как бы она ни старалась.

– И все-таки ты никудышный шахматист, – дразнила она мужа. – Я выигрываю не реже тебя.

В тот вечер, придя к Капланам, Рамон устроился с книгой на диванчике. Тереза заметила, что он мерзнет, и накинула ему на плечи широкий шарф гранатового цвета, связанный из пухлой мягкой шерсти.

– О, глядите-ка, шахматы, я раньше не замечал, – сказал он, бросив взгляд на столик.

Шахматы принадлежали Павлу, за три месяца до исчезновения их подарил ему на день рождения советский посол. Тереза обожала мраморную доску (камень был теплого молочного цвета с зелеными прожилками) и изящные фигуры, вырезанные из слоновой кости. Она не забыла своего первого мужа: в каком-то самом глубоком, тайном уголке ее души все еще жила любовь к нему.

– Дивная вещь! – восхищенным тоном произнес Рамон, разглядывая ладью.

– Кажется, их привезли из Китая, во всяком случае, так нам сказали.

– Никогда не видел ничего прекрасней. Вы ими играете?

– Конечно, – ответил Йозеф, не успевший придумать отговорку.

Рамон взял доску, осторожно приподнял и перенес на большой стол, не уронив ни одной фигуры.

– Партию, Йозеф?

– Не сегодня, Рамон, скоро ужин.

Рамон повернул доску к Йозефу белыми фигурами и снял шарф. Тереза оставила свои дела и подошла, чтобы понаблюдать за ходом игры, Хелена подвинула стул и села рядом с соперниками.

– Пусть будет быстрая партия, для разогрева, я так давно не…

– Знаем мы эти отговорки, – с улыбкой перебил его Йозеф.

Игра продлилась полчаса. Рамон не спускал глаз с доски, фигуры двигал с кошачьим изяществом и проворством, Йозеф искоса поглядывал на него, кусал губу, щипал себя за щеку, но на двадцать третьем ходу сощурился и опрокинул своего короля.

– Поздравляю. Ты меня подловил.

Йозеф протянул Рамону руку над доской, скрепляя капитуляцию рукопожатием.

– Хотите реванш?

– Не сейчас, нужно готовить для вас настой.

– Ты играешь, Хелена? – спросил Рамон.

– И очень неплохо!

– Лучше помоги мне, – попросил Йозеф.

– Я с удовольствием составлю тебе компанию, Рамон, – сказала Тереза, – но предупреждаю – до чемпионки мне далеко.

Она села на место Йозефа, и они начали расставлять фигуры, а Хелена без всякого желания последовала за отцом на кухню. Он поставил кипятить воду и сказал:

– Будешь с ним играть, поддайся.

– С какой стати?

– Лучше его не расстраивать.

– И почему же?

– Вечно ты споришь! Неужели нельзя хоть раз выполнить мою просьбу, не задавая вопросов?

– Поддаваться я не стану, если он сильнее, выиграет и так.

– А я вот позволил ему победить.

– Правда? Не заметила.

– Я сегодня не в лучшей форме.

Меня зовут Эрнесто. В семье меня называли Эрнестито, чтобы не путать с отцом. У нас с ним было одно имя на двоих, такова аргентинская традиция. Я был малышом Эрнесто и делал все, чтобы это изменить. Родители растили меня, никогда ни к чему не принуждая, я получал от них только любовь и доброту, и это лучшая воспитательная метода на свете. Отец помогал мне и всегда и во всем поддерживал, а мои шестеро детей в лучшем случае вспомнят бородача, который пять минут качал их на коленях. Я оставлял малышей с их матерями и никогда ни одним из них не занимался. Мужчина должен сделать для своих детей одно – дать им достойную жизнь, обеспечить все лучшее, чтобы они смогли однажды сказать: у нас был хороший отец. Я хотел, чтобы они жили в лучшем, более справедливом мире. Теперь я понимаю, что пренебрегал своими детьми ради будущего посторонних людей, и никогда не понимал, как сильно им меня не хватает. Так же сильно, как мне сегодня не хватает их. Наверное, я не был создан для отцовства. Моего младшего тоже зовут Эрнесто, и я не знаю, какого цвета у мальчика глаза, и плохо помню его лицо. Моему сыну скоро будет год, а я всего дважды держал его на руках. Имя выбрала жена, я был не в восторге, но согласился. Она редко меня видит, наверное, ей хотелось иметь возможность произносить вслух имя мужа, даже когда его нет рядом. Не уверен, что сегодня имя Эрнесто Гевара принесет мальчику удачу.

Рамон чувствовал себя лучше и хотел выходить на воздух, но у него не было подходящей одежды, а дующий с холмов ледяной ветер пронизывал до костей. Тереза отдала ему вещи Людвика, но тот мало что оставил в санатории, и однажды вечером, после ужина, когда Рамон слушал диск Гарделя, она присела к нему на диванчик, доверив Йозефу и Хелене уборку стола.

– Ты мерзнешь, Рамон?

– Нет, здесь тепло.

– Я хочу связать тебе ирландский свитер, как у Йозефа. Что скажешь?

– Вещь просто замечательная, я видел такие в Нью-Йорке, но не стоит утруждаться.

– У любого мужчины должен быть красивый свитер.

Рамон понял, что не отвертится, и подумал: наверное, это какой-то местный обычай, отказываться невежливо. Оба встали, Тереза вручила Хелене листок бумаги и карандаш и достала сантиметр.

– Подними руки, я сниму мерки. Так, восемьдесят шесть… какой-то ты худосочный, дружок.

– Ты могла бы повторить вслед за Дон Кихотом: «Я снова чувствую каблуками ребра Росинанта»[128].

Тереза попросила Рамона согнуть руку и измерила длину от плеча до запястья, от подмышки до бедра и талию. Хелена записала все цифры.

– Кожа да кости! А ведь аппетит у тебя на зависть любому.

– Видела бы ты, каким я был совсем недавно. Йозеф уже несколько дней меня не взвешивал, а я за месяц набрал пять кило.

– Кто такой Людвик?

Началось потепление, и снег растаял. Рамон и Хелена отправились на прогулку, дошли до края делянки, где лежали сложенные в гигантскую поленницу стволы елей, и сели. Он устроился на самом верху, она – «этажом» ниже, они курили одну сигарету на двоих, слушали визг пил, стук топоров и крики лесорубов, возвращавшихся с обеда. Бледное солнце пробивалось сквозь кроны сосен, согревая им лица.

– Мой дружок. Учится в Праге. Вернется сюда летом.

– На каком факультете?

– На журналистике.

– Он и правда твой… дружок?

– Единственный, других не было.

– Ты с ним спишь?

– Случается.

– Это как-то странно.

– Почему?

– Он ведь сын Терезы.

– Вот ты о чем. Тереза мне не мать, а Людвик не брат. Она – вторая жена моего отца. Я действительно считаю Терезу своей матерью, но признаю, что, на взгляд постороннего человека, это выглядит диковато.

– Ты в него влюблена?

– Зачем тебе это знать?

Рамон не ответил. Хелена повернула голову и посмотрела на него снизу вверх: он сделал последнюю глубокую затяжку, едва не обжег пальцы и затушил окурок.

– Мы напоминаем пожилых супругов, знаем друг друга с незапамятных времен. Нам на роду было написано встретиться, – пояснила она.

– А что твоя мать?

– Моя мать? Она исчезла. Очень давно.

Она не выглядит печальной, говоря о матери. Наверное, та умерла очень давно, и ее место заняла Тереза. Я решил больше ни о чем не спрашивать. Я и так задал слишком много вопросов. Она – ни одного. Я мог бы рассказать о заполнившей душу пустоте, засасывающей меня, подобно черной дыре. Это началось год назад: моя мать умирала, а меня не было рядом, она звала на помощь, а ей даже не сказали, где я. Что она подумала? Моя мать хотела, чтобы я сидел рядом и держал ее за руку в момент перехода в вечность. Я поделился бы с ней своей силой, задержал – хоть ненадолго – на этой земле, доставив радость последней встречи с сыном. 19 мая 1965 года я находился за тысячи километров от Буэнос-Айреса, в сердце африканских джунглей. Я был в смертельной опасности, спасался бегством, пытаясь понять, почему все рушится, почему африканцы не хотят сражаться, как спасти безнадежное дело нашей лихой партизанской войны. Я вышел из этой катастрофы морально уничтоженным и физически сломленным, меня убивало не только крушение всех моих идеалов, но и то, что мы оказались жалкими любителями, слепыми, ограниченными, и сами погубили все дело. Мы были железной пятой революции, а я совершал одни и те же ошибки, и жалкий военный фарс провалился из-за меня. Там, в Африке, я узнал о смерти матери. Никто не подумал предупредить меня! Я знал, что ее болезнь неизлечима и конец близок, но был бессилен и всего-то и смог, что почтить ее память, спев в сердце Конго несколько мелодий Гарделя, которые она так любила.

Когда Сурек торжественным тоном объявил, что «Прага очень довольна», кровь кинулась Йозефу в лицо, а по спине пробежала медленная дрожь. Лейтенант никогда никого не хвалил и не благодарил, а Йозеф слишком хорошо знал методы работы госбезопасности, чтобы питать хоть малейшие иллюзии. Он насторожился, ожидая выпада исподтишка, подленького укола или другой подобной пакости.

– Уверяю, профессор, – продолжил Сурек, – полковник Лоренц высоко ценит ваше сотрудничество. Как вы полагаете, пациент может покинуть санаторий?

– Приступ малярии мы купировали, астму стабилизировали. Рецидив не исключен, но я готов его выписать.

– Он не пожелал отвечать, когда я задал ему этот вопрос.

– Я не могу выставить пациента за дверь. Он слаб и нуждается в отдыхе.

– Мы остаемся в неведении касательно множества вещей. Что он рассказывает вашей дочери на утренних и вечерних прогулках? Он когда-нибудь затрагивал за ужином политические темы, высказывался об СССР или США?

– Никогда.

– Тогда о чем он говорит?

– О том о сем. О пустяках.

– Мы хотим знать все, слышите – все! – Сурек повысил голос.

– Я понимаю, на что вы намекаете, и мне это не нравится! Я ни за кем шпионить не стану!

– Тем хуже для вас, я доложу наверх.

Выполнить угрозу лейтенант не успел. Расстроенный Йозеф столкнулся в холле с Рамоном, и тот заметил, что доктор не в себе.

– Что случилось? Почему ты такой красный?

Передавать Рамону конфиденциальный разговор с лейтенантом и упоминать о его предложении «стучать» было очень неразумно, но Йозеф не сдержался.

Рамон разъярился. Он орал на Сурека, а тот молчал, как нашкодивший ребенок. Рамон только что не пинками загнал его в кабинет, и они позвонили в Прагу полковнику (лейтенант переводил). Разговор был коротким. Сурек и телохранитель собрали вещи и вышли в холл. Йозеф спросил, может ли он что-нибудь сделать, и Сурек покачал головой. Он не выглядел обиженным, но Йозеф понимал: этот человек умеет скрывать свои истинные чувства, на то он и гэбист.

– Если произойдет что-нибудь важное, позвоните вот по этому номеру, – тихим голосом произнес лейтенант и незаметно сунул ему в руку сложенный вчетверо листок.

– Откуда мне знать, что важно, а что нет?

– Для нас все важно.

Машина, каждый день забиравшая отчет Сурека, прибыла ровно в 17.00. Рамон коротко простился с телохранителем, тот обнял его и сел на заднее сиденье. Сурек подошел, щелкнул каблуками и почтительно поклонился:

– Со всем уважением, команданте.

– Убирайтесь!

Перепуганный Сурек на мгновение окаменел, потом автоматическим жестом отдал честь, попятился и устроился рядом с водителем. Машина тронулась и исчезла за поворотом.

– Скатертью дорога! – буркнул Рамон.

– Почему он так тебя боится? – спросил Йозеф.

– Потому что мне достаточно молвить словцо, и он исчезнет с лица земли. За пять минут всего не объяснишь, скажу одно: я нужен Леониду Брежневу.

– Ты знаком с Леонидом Брежневым?!

– И с Косыгиным, и со всеми остальными. Они передо мной в долгу после того, что сделали с нами.

– Извини за любопытство, но что именно они с вами сделали?

– Хрущев и вся эта клика – обычные трусы, они хотят одного – спасти собственную шкуру и как можно дольше продержаться у власти, бюрократы, что с них взять. В действительности они ненавидят коммунистов и загнали нас в тупик, из которого мы никогда не выберемся.

– Сурек дал мне номер телефона, чтобы я информировал их о тебе.

Йозеф показал Рамону бумажку с цифрами.

– Не забывай звонить и не беспокойся – все это чушь собачья! Звони каждый день и сообщай им новости. А если возникнут осложнения, скажи, что ты мой друг.

Однажды, если достанет смелости и терпения, я опишу все, что знаю, что видел, слышал, перенес, и разоблачу величайший обман нашего времени: узурпацию и уничтожение коммунистического идеала компартией Советского Союза. Члены этой партии никакие не коммунисты, они уклонисты, трусы, бюрократы, вскарабкавшиеся на вершину власти. Они будут цепляться за нее всеми способами, использовать любые средства, чтобы извлечь максимальную выгоду из своего положения. Президиум Верховного Совета жаждет того же, хотя реально ничем не управляет. Все остальное: нищета, эксплуатация человека человеком, классовая борьба – не более чем приманка, позволяющая оправдать свои действия и манипулировать доверчивыми дураками. Они отказываются от любого столкновения с классовым врагом. Капитализму, империализму и эксплуататорам всех мастей ничто не угрожает. Советский Союз им не опасен. Американцы могут сбросить на Вьетнам миллионы бомб, расставить своих приспешников на любых постах, советские коммунисты вмешиваться не станут. Мы окончательно проиграли сражение 28 октября 1962 года. В тот день Хрущев нарушил данное нам слово и убрал ракеты с Кубы. Он уступил – и потерял лицо перед всем миром. Американцы блефовали: они никогда не начали бы ядерную войну первыми. Это отступление похоронило наши надежды. Наша борьба обречена на провал. Лобового столкновения не будет, разве что небольшие стычки за раздел жалких крох. Советские руководители, эти псевдокоммунисты, сделали свой выбор – они не защищают ни свободу, ни угнетенных. По большому счету эти люди ненавидят коммунистов, по их вине у нас нет будущего.

Выдворение Сурека происходило на глазах у изумленной публики: Тереза, Хелена, Марта и Карел следили за происходящим из кухни. Тот факт, что человек (да еще и иностранец!) осмелился спорить с офицером госбезопасности, прилюдно оскорблять и унижать его, казался совершенно немыслимым. Нет, они не огорчились (совсем наоборот), но случившееся было сродни богохульству, и никто бы не удивился, если бы на их затерянную в сердце Богемии долину упала атомная бомба, чтобы покарать всех, кто стал свидетелем такого святотатства. Они были виноваты, потому что видели, слышали и могли рассказать другим о невероятном происшествии. «Уж не коллективный ли это мираж?» – спрашивал себя каждый.

Карел и Марта поспешили исчезнуть. На Терезу навалился давний глухой страх, и она ушла к себе.

Хелена ставила на плиту чайник, когда в кухне появился Рамон.

– Хочешь чаю?

– С удовольствием, только покрепче.

Они стояли и ждали, когда закипит вода, потом Рамон спросил:

– Ты знаешь, кто я?

– Коммунист из Южной Америки, если я правильно поняла.

– Отец ничего тебе не рассказал?

– Нет.

– И ты ни о чем не спросила?

– Нет.

– Он не говорил с тобой обо мне?

– Это не в его правилах.

– Я Гевара.

– ?..

– Эрнесто Гевара. Меня называют Че. Ты должна была хоть что-то слышать!

– Уж извини, но твое прозвище мне тоже ничего не говорит.

– Как насчет кубинской революции?

– Я и нашей-то политикой не интересуюсь, а уж кубинской… Обиделся?

– Нет.

– Неправда, вижу, что обиделся. Чехословакия погрязла во лжи, но я врать не хочу и не стану.

– Понимаю. В восемнадцать лет я тоже плевать хотел на политику.

– Так как мне тебя называть – Рамоном или Эрнесто?

– Решай сама.

Сокрушительный провал африканской операции[129] заставил меня прозреть: никакие действия невозможны без поддержки народа. Если те, кого эксплуатируют, не восстают и не хотят драться за перемену участи, революционер остается бесплодным мечтателем. Именно поэтому мы победили на Кубе и оказались бессильны в Африке. Затяжная болезнь и чувство бессилия, пугающий вакуум, в котором я оказался, заставили меня сделать печальный вывод. Меня с ранних лет вдохновляла одна идея, одно чувство: угнетенные должны отвечать насилием на насилие эксплуататоров. Я не видел другого пути – иначе пришлось бы отказаться от надежды построить новый мир. Все годы ненависть была движущей силой моего существа, ненависть к врагу, которого следовало уничтожить во что бы то ни стало, любой ценой. Глядя на себя сегодняшнего, я понимаю, как далеко ушел от вдохновлявшего меня идеала. Я больше не уверен, что всегда сражался за правое дело, скорее уж мною руководили темные, низменные побуждения. Все человеческие существа ненавидят войну, боятся крови и делают все, чтобы избежать конфликта. Но тот, кто познал вкус крови, ввязался в войну, прозакладывал душу и веру, не сможет без нее обойтись. Наверное, мне пора выйти из безнадежной гонки.

Хелена зажгла ночник и посмотрела на часы: 04.40. Она ни на минуту не сомкнула глаз, решила больше не мучиться, встала, надела халат и вышла из комнаты. Спустившись по лестнице до площадки первого этажа, Хелена остановилась и прислушалась: в санатории было тихо, как на кладбище. Она заметила чей-то силуэт, зажгла свет и встретилась взглядом с Рамоном.

– Почему ты сидишь в темноте?

– Не мог заснуть.

Хелена устроилась в кресле рядом с ним:

– Я тоже… С тобой все в порядке?

– Пытаюсь решить, что делать – остаться или уехать. Что посоветуешь?

– Не знаю.

– Твой отец говорит, что я здоров.

– Некоторые пациенты проводят здесь много месяцев, пока не поправятся окончательно. В санатории лечатся дети и подростки, больные силикозом. Многие приезжают, потому что у них серьезные проблемы со здоровьем, другие хотят подышать свежим воздухом, отдохнуть и насладиться кулинарным мастерством Марты, третьим нужно забыть семью и повседневные заботы. В прошлом году один парень признался, что приезжает, чтобы смотреть телевизор.

– Так как же мне поступить?

– Решай сам…

Однажды, проходя мимо кооператива, Рамон выразил желание зайти туда. Пациенты санатория бывали там запросто, и крестьяне с удовольствием с ними общались. Некоторые даже помогали на сенокосе и работали в столярной мастерской.

Хелена спросила Ярослава, когда Рамону можно будет нанести им визит, но тот был уклончив, сказал, что у него совсем нет времени. Она попыталась объяснить, что Рамон такой же пациент, как все остальные, что его очень интересуют их методы работы. Ярослав вспылил (чем ужасно удивил Хелену): этому человеку вход заказан!

– Мы знакомы много лет, что на тебя нашло? Ты что-то от меня скрываешь. Получил инструкции? Какие именно?

Ярослав взглянул ей в глаза:

– Уходи, Хелена, и оставь нас в покое!

Она решила не раздувать эту историю – зачем огорчать Йозефа? – а Рамону сказала, что крестьяне очень заняты и им не до него.

– Жаль, – ответил он, пожав плечами. – У меня на родине все иначе.

После этого случая Хелена изменила маршрут их прогулок: они огибали санаторий и шли по грунтовой дороге к лесу.

Два-три раза в неделю у Рамона обострялась астма, ему не хватало воздуха – и дело было не в курении (он уверял, что табачный дым подсушивает легкие и приносит только пользу) и не в длительности прогулки. Ему нельзя было перенапрягаться, хоть он это и отрицал. Во время приступа Рамон становился мертвенно-бледным и начинал дышать коротко, с присвистом. Он садился – иногда прямо на землю, судорожно шарил по карманам в поисках ингалятора, встряхивал его, запрокидывал голову и вдыхал дозу. Через несколько минут дыхание налаживалось, он поднимался, и они шли дальше.

Рамона удивляло, что Хелена совсем не любопытна и не задала ни одного вопроса о его прошлом, как будто это ее совсем не интересует.

– Мы утратили навык, – пояснила она, прочитав его мысли. – В этой стране человек, задающий вопросы, неизбежно вызывает подозрение. Окружающие могут решить, что ты за ними шпионишь. Десятки тысяч людей работают на полицию, но кто конкретно – никто не знает. Госбезопасность вездесуща. Нас так долго стращали, что мы в конце концов приучились постоянно следить друг за другом. Йозеф называет это общественной эпидемией и говорит, что заражены все. Мы не разговариваем друг с другом, не рассказываем о личном – болтаем только о банальных пустяках. И не дай бог ляпнуть, что картошка подорожала или что на рынке не купить свиных ребер, – объявят врагом народа и упекут в тюрьму.

– Ты и мне не доверяешь?

– Конечно доверяю. Здесь, вдалеке от большого шумного мира, об этом иногда забываешь, но каждый все равно живет как арестант. Никто не чувствует себя свободным.

– Ты ведь понимаешь, что задумывалось все иначе, мы сражались за другое.

– Возможно, но важен только результат. В твоей стране существует свобода слова?

– Тем, кого эксплуатируют, нужно кормить детей, не надрываясь до смерти на работе, они должны иметь право на бесплатное медицинское обслуживание и бесплатное образование, а пресловутая свобода слова дело наживное. Наши враги используют ее против нас.

– Ты заблуждаешься, Рамон. Чувствовать себя свободным так же важно, как есть досыта.

Солнце разогрело воздух, Рамон снял свитер и остался в рубашке. Хелена вытащила из кармана пачку, дала ему сигарету, свернула пальто, положила его на чурбачок и села. Они курили, закрыв глаза, наслаждались тишиной и покоем, а потом Хелена услышала голоса. Она выпрямилась и увидела гулявших по лесу отца и Терезу. Йозеф время от времени окликал их: «Хелена, Рамон, эгей!»

– Это Йозеф, – прошептала Хелена. – Увидит, что ты куришь, устроит жуткий скандал.

Они повели себя как дети. Хелена спряталась за деревом и приложила палец к губам, призывая Рамона не шуметь, бросила сигарету на землю и затоптала ее, а он не торопясь затянулся и загасил окурок об ствол. Хелена помахала рукой, разгоняя дым. Тереза и Йозеф подошли совсем близко, он хотел присесть и отдохнуть, но Тереза потянула его дальше, а Хелена дернула Рамона за рукав и заставила пригнуться. Йозеф с Терезой прошли мимо, не заметив их.

Хелена закрыла глаза. Она дышала спокойно, как во сне, Рамон бесшумно подошел, погладил ее по щеке, провел кончиками пальцев по лбу. Хелена не шевельнулась – только губы дрогнули в улыбке, а потом вдруг обняла его, они поцеловались – горячо, страстно. Хелена гладила спину Рамона под рубашкой, он приподнял ее юбку, и она прижалась к нему. Они занимались любовью, как неумелые подростки, а потом долго молчали, вглядываясь друг в друга, как два незнакомца.

Это был странный ужин. Что-то изменилось, но ни Йозеф, ни Тереза не понимали, что именно. Хелена смотрела в тарелку и едва отвечала на вопросы. Рамон почти ничего не ел, и Тереза забеспокоилась.

– Уверяю тебя, со мной все в порядке.

– Ты выглядишь не лучшим образом, – сказал Йозеф. – Завтра возьмем анализы.

Хелена не стала дожидаться чая – ей нужно было заполнить анкету для поступления в Школу кино и телевидения, Рамон сослался на усталость и тоже ушел.

Ночь снова свела их вместе, иначе и быть не могло. Рамон дождался, когда в санатории все затихло, и, не зажигая света, босиком поднялся по лестнице в комнату Хелены. Она распахнула дверь, угадав его присутствие.

– Нам нужно поговорить.

– О чем?

– О том, что случилось, и о твоем отце.

– Мне плевать.

Хелена притянула Рамона к себе, поцеловала, не отводя взгляда, сняла с него рубашку, расстегнула ремень, и брюки упали на пол. Потом она торопливо избавилась от пижамы, толкнула Рамона на кровать и легла сверху.

Утолив желание, они долго лежали неподвижно. Хелена нежно поглаживала его по груди.

– Завтра я уеду, – сказал он.

– Почему?

– Мне неловко перед Йозефом. Уехать будет правильно.

– Тогда я поеду с тобой.

– У меня непростая жизнь, не думаю, что это разумно.

– Значит, ты не хочешь, чтобы мы были вместе?

Рамон не отвечал, Хелена приподнялась на локте и прошептала:

– Я пойду к Йозефу и сама все ему расскажу.

– Только не питай особых надежд…

Она закрыла ему рот поцелуем.

Йозеф был на кухне, варил кофе и очень удивился, увидев, что Хелена так рано встала и даже успела одеться, – сам он был в синем халате.

– Хочешь кофе? – спросил он, ставя на стол чашки.

Она села.

– В чем дело?

– Почему ты спрашиваешь?

– У тебя странный вид.

– Я уеду с Рамоном.

– Что?

– Мы уезжаем. Сегодня. Сейчас.

– Куда?

– Не знаю, наверное, в Прагу.

– Что происходит, Хелена?

– Я влюбилась.

– Ты обезумела!

– Ничего не поделаешь.

Йозеф тяжело опустился на стул, забыв про кофе, и сокрушенно покачал головой, глядя на дочь помертвевшими глазами:

– Ты хоть понимаешь, что он за человек?

– Ты его не знаешь, и никто не знает.

– Тебе известно, сколько ему лет?

– Это не важно.

– А как же Людвик?

– Он поймет.

– Нет, только не Рамон, – слабым голосом произнес Йозеф. – Он тебе не подходит.

Хелена сняла с плиты турку и разлила кофе по чашкам.

– Послушай меня, дорогая, у всех случаются мимолетные увлечения, мы не властны над собственной физиологией. Иногда желание оказывается сильнее нас, и мы не можем ему сопротивляться, но с Рамоном у тебя даже надежды на будущее нет. Долго ваши отношения не продлятся. Поверь, я говорю это ради твоего же блага, не хочу, чтобы ты страдала.

Хелена посмотрела Йозефу в глаза:

– Прошу, не мешай мне.

– Я боюсь за тебя.

Она хотела было взять его руку, но в последний момент передумала.

– Все будет хорошо, Йозеф.

Рамону нужно было позвонить, и Йозеф вышел из кабинета, не пожелав объясниться.

Около одиннадцати прибыла черная машина, за рулем сидел незнакомый человек в сером френче. Он положил в багажник чемоданы, Рамон и Хелена сели на заднее сиденье.

Йозеф и Тереза стояли на ступенях крыльца и смотрели им вслед, потом она положила руку мужу на плечо и прижалась к нему, как будто искала защиты.

В машине, по дороге в Прагу, Рамон смотрел невидящим взглядом в окно, покусывал нижнюю губу и молчал. Хелена незаметно посматривала на него, но угадать, о чем он думает, не могла. Ее интриговала личность шофера: «Интересно, кто он? Чех? Аргентинец?» Она взяла сигарету, притворилась, что не может найти спички, и сказала ему в спину:

– Не дадите прикурить?

Он не обернулся и ничего не ответил.

– Диего посольский шофер, он говорит только по-испански, – объяснил Рамон. – Dame fuego, hombre.

Водитель открыл бардачок, достал коробок и передал через плечо Рамону, а тот отдал его Хелене.

– Спасибо. Будешь курить?

– Не сейчас.

– О чем думаешь?

– Наконец-то ты соизволила хоть о чем-то меня спросить. Ты практически ничего не знаешь обо мне и моих делах, так что пора рассказать, благо время есть. Я приехал в вашу страну, потому что не хотел возвращаться домой после африканского провала, – о нем поговорим позже. Мне нужно было подвести итоги, понять, что произошло. Я оказался в Праге два месяца назад и был так плох, что не надеялся выкарабкаться. Я загнал себя, понимаешь? Так сильно натянул струну, что она лопнула. Я не сомневался, что конец близок, и был в отчаянии: плохо умирать вдалеке от родины, не повидавшись с женой и детьми. Чешское правительство поселило меня в доме на окраине Праги, именно туда мы сейчас едем. Через несколько дней мне стало хуже, и они привезли какого-то лекаришку. Бедняга попал как кур в ощип… Врач может вешать пациенту лапшу на уши – «вы выкарабкаетесь, нельзя терять надежду», – даже если знает, что дело – труба, но коллегу ему не обмануть. Не знаю, что повлияло сильнее – африканский провал, «букет» болячек или все, вместе взятое, – но я угасал. Я был в полузабытьи, но слышал, как врач сказал, что бессилен и что никто другой не поможет. Когда наступает подобный момент, нужно уметь остановиться, сказать себе – все, хватит! Увы, моим «опекунам» я был дороже зеницы ока, они нуждались во мне, как в родной матери. Я не понимал, чем вызвано подобное отношение, зачем они каждый день таскаются ко мне, подбадривают, уговаривают бороться, как будто мое выживание – их главная забота. Меня отправили в ваш санаторий, не поинтересовавшись моим мнением, и я подумал: не все ли равно, где умирать? Мне хотелось, чтобы все закончилось как можно скорее, но потом я увидел тебя, и все изменилось.

– Тебя спас Йозеф.

– Это правда. Но желание жить внушила мне ты. Без тебя я бы давно отправился к праотцам.

Рамон взял Хелену за руку и улыбнулся. Машина остановилась у железнодорожного переезда.

– Ты правда врач?

– Отец тебе не сказал?

– У него правило – не распространяться о пациентах.

– Я бы хотел походить на него. Думаю, из меня мог получиться хороший доктор. Я любил медицину. Понимал людей. Из меня вышел бы толк, но судьба распорядилась иначе.

Рамон и Хелена поселились на вилле в Ладви, которую чешское правительство предоставило в распоряжение посольства Кубы. На клумбах под окнами цвели герани. Водитель занес чемоданы в дом, они с Рамоном о чем-то тихо поговорили, и он уехал.

– Ну как тебе тут? – спросил Рамон.

– Неплохо, только место глухое.

– Я не знал. До Праги действительно далеко?

– Километров пятнадцать или двадцать, можно добраться на электричке.

– Она нам ни к чему. Машина у подъезда.

– Это как-то неловко.

– В отеле мы будем под постоянным наблюдением, здесь это нам не грозит, но, если хочешь, можем переехать.

– Да ладно, я привыкну.

Первым делом, даже не сняв куртку, Рамон открыл стоявшую на буфете деревянную коробку, в которой лежало штук двадцать сигар. Хелена никогда прежде не видела таких огромных «кубинок». Рамон удовлетворенно вздохнул и сказал, что их делает его друг, лучший торседор[130] Гаваны. Сигары были длинные – сантиметров двадцать, не меньше, и издавали восхищавший Рамона резкий аромат. Он хотел, чтобы Хелена непременно попробовала, чиркнул длинной спичкой, раскурил две штуки и протянул одну ей.

– Для меня слишком крепко, – призналась Хелена, отгоняя дым ладонью. – Не уверена, что астматику полезно курить сигары.

– Вот что я тебе скажу: дым гаванской сигары усмиряет дракона, дремлющего у меня в груди. Я давно не чувствовал себя лучше. Увлекаться не стоит, но две сигары в день еще никому не навредили. Совсем наоборот.

У Рамона снова отросли волосы, и он наотрез отказывался выходить в таком виде на улицу, хотя Хелена считала, что никакого риска нет. Прогнав Сурека и телохранителя, он вынужден был сам выбривать себе «тонзуру», дважды порезался, в последний раз ранка обильно кровоточила, и от «самообслуживания» пришлось отказаться.

Проблему нужно было решать, и Рамон попросил Хелену помочь. Он сел на стул, достал паспорт и показал ей фотографию: «Возьми за образец…» Она осторожно провела бритвой по черепу, после чего подравняла волосы ножницами.

– Спасибо, просто идеально, – сказал Рамон, разглядывая себя в зеркале. – Я снова похож на бухгалтера. Никто не сможет меня узнать. Хотя ты, наверное, предпочла бы, чтобы я выглядел как молодой.

– Мне все равно.

Она обняла его и расцеловала.

Я был счастлив и жаждал разделить свое счастье со всем миром. Я едва сдерживался, чтобы не завопить от радости, мне хотелось прыгать, смеяться, орать песни и передать восторженное возбуждение окружающим. Когда я ловлю на себе ее взгляд, у меня по спине бегут мурашки. Я чувствую себя шестнадцатилетним мальчишкой, только что впервые поцеловавшим юную возлюбленную. Я знаю, что, если протяну руку, смогу сорвать с неба луну и подарить ей. Но я ничего не скажу, и никто не узнает.

Понимает ли она, что я чувствую?

Не знаю, зачем мы сюда приехали. Подождем и увидим. Чего она хочет на самом деле? Как представляет себе будущее?

Остается решить несколько проблем, на это нужно время, но одна вещь ужасно меня угнетает: я старше на двадцать лет, с этим ничего не поделаешь, и поэтому события торопить не следует.

Каждый проведенный с ней день будет подарком, победой.

По трезвом размышлении оказалось, что круглосуточно иметь в своем распоряжении машину с шофером действительно очень удобно. Сначала Хелене было неловко, но Рамон сказал:

– Относись к нему как к таксисту, который возит одного постоянного клиента.

В первый день она решила поехать электричкой, и им пришлось пройти пешком три километра до вокзала в Ладви, а потом целый час ждать тряского поезда, который шел со всеми остановками и немыслимо долго тащился до Праги. Диего всегда был под рукой, он целый день сидел в машине, а как только Рамон выходил, включал зажигание.

– Надеюсь, он хоть по ночам вылезает из-за руля, чтобы поспать?

Диего знал Прагу и пригороды гораздо лучше Хелены и не нуждался в ее «штурманских» услугах. Он высаживал их на Манесовом мосту и парковался за автобусной остановкой (ни один полицейский ни разу не выписал ему штрафа).

С моста открывался потрясающий вид на Прагу. Они могли пойти в любом направлении, например к Старому городу или Замку, им нравилось смотреть сверху на Градчаны и Оперу, монастырь Святой Анежки Чешской и крепость Вышеград. Иногда они бродили без всякой цели, Рамон осматривал каждый памятник, как будто хотел запомнить его навсегда, и задавал множество вопросов об архитектуре. «Почему на крышах статуи?» или «Как получилось, что он так почернел?». Хелена ответов не знала. Она тоже открывала для себя уголки, где бывала сто раз, но проходила мимо, не обратив внимания. Они купили путеводитель довоенного издания, а поскольку других туристов на улицах не было, их принимали за иностранцев.

Рамону нравились извилистые берега Влтавы, и они почти каждый день гуляли у воды, а устав от ходьбы, заходили в какое-нибудь кафе. Очень скоро они стали завсегдатаями «Славии»: из ее огромных окон открывался вид на реку, холм Петршин и Замок. Рамон устраивался на банкетке и читал или смотрел на копию «Любительницы абсента». Изображенная на ней загадочная молодая женщина в зеленом казалась ему адской соблазнительницей, и он был разочарован, узнав, что абсент теперь запрещенный напиток.

Они читали или разговаривали с соседями по столику (Хелена переводила), а проголодавшись, заказывали маленькие сэндвичи, крутые яйца и галантин из свиных голов.

– До чего же здесь уютно! – восхищался Рамон. – Согласна?

– Как по-твоему, сколько в этом зале сексотов? Вот тот флегматичный на вид пенсионер с газетой? Шахматисты, с которыми мы только что так мило беседовали? Две женщины, щебечущие за столиком у окна? Студенты – там, в глубине зала, – весело ржущие над неприличными шутками? Трепетная барышня, ждущая возлюбленного? Рабочие, угощающиеся пивом? Похожая на мопса кассирша или одинокий тип, прикуривающий одну сигарету от другой и разглядывающий свои ногти? А может, полицейские караулят снаружи? Что скажешь?

– Не впадай в паранойю. Полицию считают вездесущей, говорят: «У них глаза и уши повсюду!» – но на самом деле это не так. Да и зачем мы им? Следить за влюбленными – пустая трата времени.

Донесение от В. Ф. Пятница, 10 июня 1966 г.

Вышепоименованные оставались в кафе «Славия» с 16.40 до 18.25. Это их второй выход из дому за сегодняшний день (см. предыдущее донесение). Субъекты десять минут о чем-то разговаривали шепотом (возможно, они чего-то опасаются). Я не сумел ни расслышать слов, ни прочесть по губам. Он заказал чай, настоятельно попросив, чтобы заварили как можно крепче (возможно, подавал условный знак), она выпила кофе, потом ела сэндвичи. В какой-то момент они начали хохотать как безумные – причина неизвестна. Он взял ее руку и поцеловал. Они читали: он – испанскую книжку, которую достал из кармана, она – мою газету. Придя в кафе, они около десяти минут наблюдали за шахматной партией, потом поговорили с бывшим работником мэрии, он коммунист, о том, какая чудесная стоит погода. Ко мне обращалась только она – попросила газету и поинтересовалась, хорош ли галантин. Больше ни с кем, кроме официанта, они в беседу не вступали. Возможно, официант – сообщник? Проверить. Наблюдение продолжается.

Пометка лейтенанта Сурека: официант – один из наших агентов. Затребовать его отчет.

Пошел дождь, и Хелена потащила Рамона в Национальный музей. Она не помнила, когда и с кем была там в последний раз, скорее всего, с Терезой – нужно спросить у Людвика, но не исключено, что ее водил сюда Йозеф, очень давно, еще в детстве.

– Что-то не так? – спросил Рамон, заметив, что она напряглась.

– Да нет, просто давние воспоминания, идем.

– Знаешь, я не люблю музеи. Скучно часами бродить по залам и глазеть на картины. Предпочитаю гулять по городу.

– Картин тут мало, это музей естественной истории.

Рамон пришел в восторг от палеонтологической и археологической коллекций. Он рассказал Хелене, как после окончания университета объехал всю Латинскую Америку, любовался храмами майя в Гватемале, поднимался на древние пирамиды в непроходимых лесах Юкатана. Он восхищался существовавшей задолго до Древнего Рима цивилизацией строителей и математиков, которые говорили на виртуозно сложном и утонченном языке, изобрели десятичную метрическую систему и фантастически сложные астрономические календари, а потом загадочным образом исчезли. Рамон увлеченно описывал головокружительные восхождения и потрясающие виды, от которых перехватывало дух («Не исключено, что свою лепту вносила и моя астма!»), с горечью говорил, как ужасна жизнь крестьян, далеких потомков строителей пирамид, возмущался разграблением памятников. Хелена слушала не перебивая, с напряженным вниманием, и он продолжал, увлекая ее за собой в лабиринт легендарного города Чичен-Ица[131], самого большого и прекрасного из городов майя. «Я поклялся себе, что однажды вернусь туда, возможно, пришла пора выполнить обещание…» Рамон заметил, как блеснули глаза Хелены, и впервые за все время заговорил о будущем:

– Хочешь, поедем вместе?

– Еще как хочу!

Во время прогулок по Праге Хелена несколько раз сталкивалась с подругами по лицею и приятелями Людвика. Сначала она пыталась избегать Градчан, но нежелательные встречи происходили и в Старом городе, так что пришлось смириться. Ну не сидеть же, в самом деле, взаперти на вилле! Внимание привлекала не Хелена, а ее спутник – лысоватый мужчина с загадочной улыбкой на губах. Она представляла этого иностранца другом своего отца: «Он захотел посмотреть город». Объяснение выглядело благопристойно, однако, встретив в очередной раз тех же знакомых, Хелена замечала, как понимающе-насмешливо они на нее смотрят, и, чтобы закрыть тему, добавляла, что гость – лицо официальное и приехал в Прагу в составе делегации.

– Невероятно, сколько у тебя шрамов на теле.

Они лежали на сбившихся влажных простынях, комнату освещал слабый свет ночника. Рамон пожал плечами, но в этом не было ни грана рисовки – он просто не помнил, дела давно минувших дней…

– Откуда вот этот?

Хелена провела пальцем по шраму на его шее, но он только улыбнулся в ответ.

– Не хочешь говорить?

– Я забыл, это было в другой жизни.

– Ладно, а этот?

Она положила ладонь ему на бедро. Рамон вздернул брови и скривил губу.

– Ты много сражался?

Он кивнул и обнял ее.

– Какой же ты костлявый!

– Неужели? Между прочим, я поправился.

– Недостаточно. Придется тебя откармливать.

Они помолчали, наслаждаясь близостью, потом Хелена спросила:

– Хочешь, чтобы я устроила тебе допрос с пристрастием?

– Да, ты должна знать обо мне все.

Донесение от Л. С. Среда, 15 июня 1966 г.

В 10.15 они покинули машину посольства и пошли пешком по Манесову мосту. Мужчина был в сером саржевом костюме и без головного убора, женщина – в бежевой юбке и белой блузке, синяя кофта была накинута на плечи. Они направились по Кржижовницкой улице к центру. Много раз останавливались, разглядывали здания. Он все время крутил головой по сторонам, но мы не сумели определить, куда именно он смотрит. Она купила пачку сигарет в «Театральном кафе» (в Национальном театре), вышла, что-то сказала, они вошли, выпили кофе, он съел три яблочные слойки, она ничего не ела. Они дошли по Народному проспекту до улицы На Мустку, о чем-то поговорили несколько минут, стоя на тротуаре, потом сели на скамейку во Францисканском саду. Мужчина читал книгу (достал ее из кармана), она грелась на солнце. Потом он на что-то указал пальцем, оба задрали голову, но мы снова не смогли понять, куда эти двое смотрят и о чем говорят. Через тридцать две минуты они удалились по улице Водичкова. Мужчина почувствовал себя плохо: скорее всего, это был приступ астмы, потому что он воспользовался ингалятором (прибор лежал в правом кармане), и они пошли дальше по улице Спалена и улице Островни, по-прежнему глядя вверх. В 13.08 они вошли в кафе «Славия».

Погода этим утром была просто замечательная, и Рамон с Хеленой устроились на скамейке в сквере. Он разглядывал старинные статуи на крыше дворца. Их головы были повернуты в разные стороны, руки напоминали крылья. Ангелы, балансирующие на краю пустоты и готовые взмыть под облака. Рамону они напомнили канатоходцев. Хелена дала ему сигарету, они покурили, и он достал из кармана свою всегдашнюю книгу, а она запрокинула голову и убрала со лба челку, чтобы позагорать. Так прошло несколько минут, потом она открыла глаза и долго смотрела на Рамона.

– В чем дело? – улыбнулся он.

– Почему ты все время читаешь одну и ту же книгу?

– Она всегда при мне… – Рамон показал Хелене форзац томика.

– Впервые вижу это имя. У нас есть поэт Ян Неруда[132].

– Думаю, он взял этот псевдоним из восхищения поэзией Пабло[133], величайшего поэта на свете. Я всегда воспринимал его как спутника, как единственного друга, хотя видел всего один раз. Знаешь, он совсем не похож на поэта. Неруда – самый свободный человек из всех, кого я встречал в этой жизни. Я ношу его книгу у сердца и никогда с ней не расстаюсь. Очень часто вечерами в Сьерра-Маэстра, во время партизанской войны, я читал стихи моим людям. Большинство впервые слышали эти волшебные строки, но чувствовали их гениальность. Стихи Пабло были олицетворением революции. Я даже записал один сборник целиком на пленку. Мне не важно, кто и что думает о стихах Неруды, я люблю их больше всех остальных. В молодости я читал их кузине, они уже тогда бередили мне душу.

– Прочтешь что-нибудь?

– Сейчас переведу мое любимое, он написал его в двадцать лет.

Рамон полистал книгу, нашел нужную страницу и успокоил дыхание:

Я люблю любовь морских скитальцев:

поцелуют – и прощай.

Обещают возвратиться.

Не вернутся, так и знай.

Что ни порт – еще невеста…

Манит моря водоверть.

Там в постели белой пены

на себе их женит смерть[134].

Рамон и Хелена очень скоро стали завсегдатаями «Славии». Ничего особенного для этого не требовалось: бывать регулярно, здороваться, перекидываться парой слов то с тем, то с другим посетителем. Рамон вызывал всеобщее любопытство. Что за птица этот тип? Туристов сегодня в Праге немного… Хелена объясняла, что ее друг уругваец, работает в Министерстве сельского хозяйства, а в Чехословакию приехал, чтобы поправить здоровье на водах в Карловых Варах. Все сразу нашли чужеземца, знавшего всего несколько слов по-чешски, очень симпатичным. К тому же Рамон щедро угощал посетителей невиданно длинными и ароматными сигарами. Хелена время от времени делала пару-тройку затяжек и постепенно входила во вкус.

– Мы с тобой так ни разу и не сыграли в шахматы, – сказала она, возвращая сигару Рамону.

– Ты играешь?

– Не слишком хорошо.

– Так говорят все сильные игроки. Лично я скромникам не доверяю.

Рамон уступил Хелене белые фигуры, и партия началась. Она в отличие от него долго обдумывала каждый ход, сидела, склонившись над доской, и не замечала ничего вокруг. Рамон уделял игре куда меньше внимания, чем прекрасному лицу Хелены, и это было ошибкой: она то и дело «съедала» какую-нибудь черную фигуру. Когда Рамон совершил очередной зевок, Хелена взяла его коня, и положение стало совсем тяжелым.

– До чего же ты агрессивна! Кто тебя научил такому стилю игры?

– Людвик. Он чемпион. Участвует в турнирах. Чешская школа – антипод русской, она исповедует атакующий стиль.

– Я так и понял, что тебя наставлял не Йозеф, он слабовато играет.

– Ты не прав, он просто не любит огорчать своих гостей, вот и позволяет им выигрывать.

– Ты всерьез вознамерилась меня победить?

– А ты как думаешь?

Рамон задумался, потом пошел слоном. Хелена почувствовала опасность и сделала рокировку, черная королева оказалась под ударом, и Рамону пришлось пожертвовать вторым слоном. Пенсионер, сидевший за соседним столиком, встал и подошел понаблюдать, окутав их дымом своей сигары. Понимая, что положение почти безнадежное, Рамон применил тактику «выжженной земли», без конца производя размен фигур. Хелене пришлось предложить ничью.

– Сама виновата, не сумела вытянуть концовку.

– Ты играешь по-настоящему хорошо. Обычно я выигрываю. Еще партию?

– Давай лучше завтра.

– Если хотите, я в вашем распоряжении, – встрял пенсионер.

– Что он сказал?

Хелена перевела.

– С удовольствием. – Рамон начал расставлять фигуры.

Одно обстоятельство очень огорчало Хелену: она не могла повести Рамона в кино на фильмы чешской «новой волны» – ни один не был дублирован ни на испанский, ни на французский. Хелене почему-то казалось, что между ними всегда останется незаполненная пустота, даже пропасть, если Рамон не увидит картин, которые она считала важнейшей составляющей национальной культуры.

Однажды вечером они оказались у «Люцерны»[135], где все еще показывали «Любовь блондинки». Она пообещала, что будет переводить, но Рамон отказался:

– Не расстраивайся, я посмотрю эту ленту, когда ее дублируют на испанский.

– А если не дублируют? В любом случае ты никогда не узнаешь, что я думаю и чувствую.

Главным для Хелены был момент сопереживания и возможность обсудить кино после просмотра.

На стене в холле кинотеатра висели фотографии кадров из фильма, она попыталась рассказать Рамону фабулу, но это оказалось попыткой с негодными средствами, потому что главное – не сюжет, а все остальное: взгляды, которыми обмениваются герои, паузы между сценами, все, что невозможно запечатлеть на пленке.

– Это история нашей страны за те двадцать лет, когда в людях целенаправленно уничтожалась индивидуальность, подавлялись самые передовые идеи, а ложь и трусость возводились в принцип. Общество закостенело, посредственность стала нормой, и в головах у молодых укоренилась мысль о том, что освобождение может принести только третья мировая война. Вот к чему мы пришли. А потом появились люди, «державшие фигу в кармане», умевшие писать между строк, втискивать в привычную драматургию двойные смыслы, снимать фильмы-«обманки». Юмор и насмешка стали нашим любимым оружием. В «Блондинке» авторы говорят о политике вроде бы невинные вещи, а на самом деле это сущая крамола, они показывают жизнь людей с их печалями, разочарованиями и смятением души, человеческую разобщенность и ухитряются при этом надуть цензуру.

Хелена отослала документы в пражскую Школу кино и телевидения, конкурс был большой, ей предстояло пройти собеседование с приемной комиссией, и она с нетерпением и страхом ждала вызова.

Потому что была очень молода.

В воскресенье 19 июня, около полуночи, в дверь позвонили. Рамон вышел, десять минут поговорил по-испански с седовласым мужчиной лет пятидесяти в элегантном костюме, которого Хелена никогда раньше не видела. Машина стояла перед домом, за рулем сидел Диего. Потом незнакомец уехал.

Рамон постоял еще минуту на улице и вернулся в дом. Он суховатым тоном сообщил Хелене, что должен завтра уехать и не может сказать ни куда, ни сколько будет отсутствовать. У него назначена встреча, ради нее он и приехал в Чехословакию, но она отложилась из-за его болезни. Выбора нет, остается надеяться, что много времени это не займет – несколько дней, не больше.

Хелена поняла, что расспрашивать дальше бессмысленно.

В эту ночь он занимался с ней любовью с какой-то немыслимой, неистовой страстью. Внезапно ее пронзила догадка: это их последний раз и он знает, что они больше не увидятся. Хелена задыхалась, из груди рвался немой крик. Она посмотрела на Рамона, он улыбнулся, погладил ее по щеке, она прижалась к нему и ничего не сказала о своем ужасном предчувствии.

От Рамона исходил жар, и Хелена испугалась, что лихорадка вернулась.

– Ты нормально себя чувствуешь? – спросила она.

Он кивнул.

«Может, у нас обоих горячка?» – подумала она.

Они лежали в темноте, но не спали. Сквозь щели в ставнях проникал свет фонаря.

– Я обязательно вернусь, – мягко произнес он.

– Что ты будешь делать потом? Уедешь?

– Битва не окончена. По всему миру люди борются за свои права.

– И все-таки я не понимаю. Вы свергли прогнивший режим, так почему бы не закрепить победу?

– Ты права, после революции нужно строить заводы, дороги и школы, пахать землю и лечить людей, но захватившие власть бюрократы не желают ее отдавать. У таких, как я, нет будущего.

– Ты всю жизнь будешь делать революцию?

– Очень на это надеюсь.

– Значит, ты профессиональный революционер?

– В некотором смысле.

Рамон встал рано, когда Хелена еще спала. Он принял душ, побрился и надел темно-синий костюм. Проверил паспорт в кармане пиджака, достал из чемодана бумаги и переложил их в кожаный портфель. За завтраком они молчали, потом Рамон сказал:

– Ты можешь остаться здесь до моего возвращения.

Она кивнула.

В этот момент под окнами дважды просигналила машина. Рамон не стал допивать кофе, затушил сигарету, надел куртку и посмотрелся в зеркало: он был похож на делового человека. Рамон поцеловал Хелену в лоб, погладил ее по щеке, потом притянул к себе за руку, крепко обнял и вышел, не оглянувшись. Она услышала, как хлопнула дверца, заработал мотор и машина укатила. Хелена долго сидела, уставясь пустым взглядом в клеенку.

Утром она собрала вещи, плотно закрыла ставни, заперла дверь на ключ и прошла с чемоданом три километра до вокзала Ладви. Голова у нее гудела, она не решила, что будет делать, и никуда не хотела ехать, чувствуя себя собакой, которую бросил хозяин. Поезд вонял ржавчиной. Возможно, не сам поезд, а жители пригорода, работавшие на железных рудниках. Никогда еще она не была так одинока, ее мучила мысль, любил ее Рамон или просто хотел уложить в постель? На некоторые вопросы лучше не отвечать. Возвращаться в Каменице Хелена тоже не хотела.

«Не сейчас, – думала она. – Да и что мне там делать? Я не могу зависеть от этого человека. Ни от него, ни от кого другого. Придется выпутываться самой. Нужно взять себя в руки».

Заводской пейзаж за окном вагона казался еще более унылым и мрачным, чем обычно. Хелена прижалась лбом к холодному стеклу. Он был там, в ледяном отблеске, – этакий провинциальный соблазнитель с вечной улыбкой на губах и по-мефистофельски вздернутой бровью. Ей хотелось избавиться от наваждения. Неужели любовь – это захватничество? Хелена закрыла глаза, и у нее в голове вдруг зазвучала веселая рóк-мелодия из любимого фильма. «Как же до меня раньше не дошло? Я похожа на Андулу, главную героиню „Блондинки“! Она тоже поверила сладким обещаниям красавца-пианиста, провела с ним бурную ночь, а потом он ее бросил, и она осталась одна. Утраченные иллюзии…» Андула была лучшей «подругой» Хелены, она выжила, и Хелена тоже не пропадет. Это успокаивало.

Увы, жизнь совсем не похожа на кино.

Поезд прибыл в Прагу. У Хелены не было ни друзей, ни знакомых, к которым можно было заявиться без предупреждения, а ей требовались время и спокойная обстановка, чтобы подумать и понять, чего она в действительности хочет. В квартире рядом с Академией музыки жил Людвик, но Хелена не знала, что ему известно. Она держала его в неведении, Йозеф и Тереза тоже вряд ли проговорились, значит придется все рассказать не откладывая. Как он отреагирует? Будет потрясен, рассмеется или придет в ярость?

Нет, Людвик все поймет.

Хелена решила встретить его после работы. Редакция партийной газеты «Руде право», куда после университета пришел работать Людвик, располагалась на улице Слезска. В 15.00 Хелена зашла в кафе на углу и села так, чтобы видеть дверь. Она не знала, когда выйдет Людвик и выйдет ли вообще: как-то раз он похвалялся, что иногда засиживается до полуночи. Приехав в марте в санаторий, Людвик вскользь упомянул о трениях в редакции, но распространяться не пожелал. Хелена выпила три чашки кофе, съела несколько маленьких сэндвичей. В 19.00 появился Людвик в компании двух мужчин, она взяла чемодан и пошла ему навстречу. Он изумился, увидев ее:

– Что ты здесь делаешь?

Хелена не ждала, что он начнет задавать вопросы, и пробормотала:

– Я была рядом, вот и…

– Как мило… А почему не пошла домой?

– Забыла ключи.

– Мне нужно напечатать статью, можешь подождать, если хочешь, много времени это не займет.

В кафе было полно журналистов, они громко обсуждали последние новости, так что Хелене оставалось только слушать: американцы устроили ковровые бомбардировки Вьетнама, президент Линдон Джонсон угрожает стереть с лица земли Ханой и Хайфон. Затянувшийся конфликт станет главной темой на переговорах между Брежневым и де Голлем, прибывшим в Москву с официальным визитом. Китайцы вмешиваться не будут – они погрязли в своей культурной революции. Передовая статья завтрашнего номера посвящена резолюции с требованием немедленного прекращения военных действий, которую единогласно приняли делегаты XIII съезда Коммунистической партии Чехословакии.

– Американцы ужасно перепугаются, – хмыкнул один из журналистов, остальные громко расхохотались.

Хелена смотрела на них и не верила своим ушам. Ей казалось невероятным, что журналисты главной «партийной» газеты открыто смеются над этой самой партией, она ждала, что вот-вот налетят полицейские и арестуют «крамольников», но ничего не произошло. В 23.10 появился Людвик, поздоровался за руку с несколькими коллегами, сел напротив Хелены и заказал сэндвичи и кофе.

– Ты знаешь этих людей? – шепотом спросила она, бросив незаметный взгляд на шумную группу за соседним столиком.

– Мы вместе работаем.

– Они насмехались над резолюциями съезда!

– Пустяки, все они – члены партии. Знаешь, как говорят: «Он врет, как „Руде право“». Люди хотят, чтобы атмосфера в стране изменилась, партию нужно реформировать изнутри, начать демократизацию. Ты только подумай – съезд принял программу экономической либерализации! Многие из нас поддерживают Дубчека[136] и хотят покончить с Новотным[137] и старыми сталинистами.

– Ты говоришь опасные вещи. Прошу тебя, будь осторожней – хотя бы на людях.

– Значит, ты теперь интересуешься политикой?

Людвик жадно поглощал бутерброды, как будто не ел несколько дней, допил пиво и заказал еще одну кружку.

– Почему ты ничего не ешь?

– Не могу… Мне нужно тебе сказать… я кое-кого встретила.

– Ну и?..

– Между нами все кончено.

– Понятно…

– Прости, что вывалила все вот так, по-дурацки.

– Ценю твою откровенность. Расставила все точки над «i».

– Прости, мне правда очень жаль.

– Ты правильно поступила, кстати, я сам давно собирался кое о чем с тобой поговорить. У нас все равно ничего бы не вышло. Родители подталкивали нас друг к другу, но мы не любовники, а скорее брат и сестра.

– Странные у тебя отношения с сестрой! Между прочим, это ты меня «совратил» и все время тащил в койку.

– Так уж и тащил…

– Я хотя бы не думала, что сплю с братом!

Они ушли до закрытия. Приятель Людвика предложил подвезти их и высадил на мосту Леги. Людвик остановился, чтобы закурить.

– Подожди, – сказала Хелена, открыла сумку, достала длинную коробку и вытащила из нее две сигары.

– Ты куришь вот это?

– Попробуй, тебе понравится.

Хелена чиркнула спичкой, разогрела кончик сигары, как делал Рамон, потом раскурила ее, отдала Людвику и проделала то же со своей. Они стояли, облокотясь на перила, курили и смотрели на черные воды Влтавы.

– Родители ничего тебе не сказали? – спросила Хелена.

– Нет, мы редко созваниваемся. Я был очень занят.

– Сигары курил мой… тот человек, о котором я говорила.

– Для меня крепковато. Вы расстались?

– Не хочу это обсуждать.

– Со мной или вообще?

– Он пациент Йозефа, его привезли в санаторий в тот день, когда мы смотрели хоккейный финал. Он иностранец… загадочная личность.

– Я, если помнишь, уехал рано утром и не видел его.

– Никогда не думала, что смогу полюбить подобного человека. Сама не понимаю, как это вышло. А теперь он уехал неизвестно куда, и я чувствую себя свалившимся в штопор самолетом, которым никто не управляет. Думаю, он вернулся на родину и не захотел мне сказать.

– Ты не можешь знать наверняка.

– Когда мы были вместе, я ему верила. На все сто. Когда он на меня смотрел, я знала, что все его слова – правда. Мы увлеклись, хотя между нами нет ничего общего. Он старше на двадцать лет, женат, у него пятеро или шестеро детей, живет на другом конце света и занимается необычным делом. Потому и уехал – не хотел, чтобы все зашло слишком далеко, понимал, что мы оба будем несчастны.

– Так чем же он занимается?

Хелена собралась было ответить, но передумала, только пожала плечами и сделала несколько затяжек, рассеянно глядя на струйку дыма.

– Не имеет значения. Идем.

– Подожди, я хочу кое-что сказать.

Людвик бросил сигару в воду и несколько секунд молчал, собираясь с мыслями. Хелена повернулась к нему, ожидая продолжения.

Он заговорил тихо, как будто обращался к самому себе:

– У меня тоже роман, это началось давно и казалось несерьезным. Она жена моего хорошего приятеля. Потом все изменилось, мы по-настоящему полюбили друг друга и решили быть вместе, но ее муж заболел. К тому же у них двое маленьких детей, и он это использует. Нам очень хорошо друг с другом, но ситуация тупиковая. Муж действует как опытный шантажист, и она не решается порвать. Теперь ему предстоит операция, она мечется между нами – не знает, как поступить. Необходимо найти решение… которого нет. Придется ждать. Любовь – сложная штука, согласна?

– Дело не в любви, а в людях. Мы сами вечно все усложняем, запутываем.

– Похоже, что так. Но у нас с тобой все было просто… Сердишься на меня?

– За что?

– За все.

– Такова жизнь.

– Я сейчас скажу одну вещь… может, и не стоит, но… я ни о чем не жалею.

– Я тоже.

Хелена была рада вернуться в свою комнату, оказаться в привычной обстановке, среди милых сердцу вещей. Проснулась она поздно – Людвика уже не было, родителей тоже, так что квартира оказалась в полном ее распоряжении.

Во второй половине дня Хелена отправилась в приемную комиссию, надеясь узнать новости, но секретарь сказал, что ее, скорее всего, вызовут не раньше сентября. Выходя, она столкнулась с подругой Верой – они не виделись около года, – и та рассказала, что будет работать вторым ассистентом режиссера на первом полнометражном фильме выпускника киношколы, съемки начнутся в конце июля в Словакии. Вера пообещала познакомить Хелену с первым ассистентом, набиравшим команду, и она с восторгом согласилась.

Рабочий день у Людвика был ненормированный, но это его не смущало. Он брался за любое задание, которое поручал ему завред, мог часами слушать скучные дебаты на съезде или конференции, брал интервью у героического железнодорожника из глубинки, изучал преимущества производственной гимнастики, часами писал статьи (они всегда получались слишком длинными), а потом два дня бездельничал. Ему приходилось непросто, ведь он каждый день сталкивался в редакции с Магдой. Он радовался, что видит ее (не видеть было бы хуже), она рассказывала новости о Петре, которые его совсем не волновали, но он изображал интерес, чтобы подольше побыть с ней наедине. Мужу Магды становилось то лучше, то хуже, врачи никак не могли определиться с диагнозом. Однажды Людвик сказал, что его смерть освободит их, они смогут жить вместе и он будет заботиться о детях. Магда была шокирована его словами. По вечерам он провожал ее до больницы и отправлялся домой, но накануне решил подождать, она вышла через час, увидела его и разрыдалась. Людвик не знал, что делать.

– Как бы ты поступила на моем месте? – спросил он у Хелены.

– Она всю жизнь будет чувствовать себя виноватой, если уйдет от него сейчас. Наберись терпения и держись во что бы то ни стало.

– Говорят, испытания идут на пользу любви.

– Говорят…

Хелена встретилась с первым помощником режиссера, и тот спросил – снисходительно, но вполне миролюбиво, – почему она хочет работать в кино.

– Во-первых, потому, что буду занята день и ночь, а во-вторых… разве есть на свете занятие интересней?

Он ее взял. Денег пообещал немного, но сказал, что на съемках будут выдавать суточные на гостиницу и питание. Хелена надеялась, что работа поможет ей не думать о Рамоне. Она занималась раскадровкой и маркировкой, и ее босс говорил себе, что у него никогда не было ассистентки красивей и усердней.

Жаль только, что она такая недотрога.

Однажды Хелена поняла, что вот-вот сорвется, сказалась больной и уехала в Ладви. Вдруг Рамон вернулся и не знает, где ее искать? Два часа спустя она оказалась перед дверью, позвонила, но никто не открыл. Что, если он возвращался и снова уехал? Она решила справиться у соседа, тот посмотрел на нее с подозрением и не удостоил ответом. Хелена написала короткую записку со своим пражским адресом, но на доме не оказалось почтового ящика, в дверь листок не пролез, и она привязала к решетке свой красный шарф, решив, что Рамон поймет этот знак.

Его не было уже неделю. Семь бесконечных дней неизвестности. Никакие, даже самые трудные, политические переговоры не могут длиться так долго, говорила себе Хелена. Рамон не предполагал, что будет отсутствовать неделю, значит он должен был попытаться предупредить ее, но связаться не смог. Сколько еще ей ждать? И в какой момент придется похоронить надежду? Поговорить Хелена могла только с Людвиком, но у него не было ответов ни на один вопрос.

Через три дня он пригласил ее поужинать, чтобы отвлечься от грустных мыслей. Вид у него был мрачный. Они выпили белого моравского, и он рассказал, что Петра успешно прооперировали и Магда совершенно счастлива.

– Ситуация, прямо скажем, складывается не в мою пользу. Петр мог умереть, и меня бы это не слишком расстроило, что уж душой кривить. Я подставил бы Магде плечо, утешал бы ее, а теперь впереди месяцы выздоровления, и мерзавец будет давить на жалость, это он умеет. Думаю, нам с тобой нужно быть реалистами. Твой Рамон не вернется. Десять дней! Куда он мог отправиться, чем занимается? С глаз долой – из сердца вон… Он понял, что все слишком сложно, и решил смыться. С тобой объясняться не захотел, проявил вполне понятную человеческую слабость. Что собираешься делать?

– Меня взяли в группу, я надеялась, что работа поможет не сойти с ума, но он следует за мной повсюду – как тень, как призрак, засыпает со мной, будит меня, вселяется в каждого, с кем я говорю. Он и сейчас с нами – не пугайся, я не сумасшедшая, но скоро начнутся съемки, может, хоть тогда исчезнет.

– Давай съездим в Каменице, повидаемся с родителями – я возьму несколько отгулов. Ты развеешься, они обрадуются.

– Я сейчас никого не хочу видеть. Очень тебя прошу, ничего им не говори.

В четверг 30 июня – Хелена была на кухне, готовила Людвику ужин – раздался длинный настойчивый звонок в дверь.

– Я открою, – сказал Людвик.

Через минуту он вернулся, и лицо у него было странное.

– Кто там?

– Какой-то лысоватый тип в синем костюме. Изъясняется по-французски, спрашивает тебя.

Хелена не вытерла руки, не сняла фартук и ринулась к выходу. Рамон ждал на пороге. Она на мгновение застыла, потом спросила – как-то глупо, по-детски: «Это ты?» Наверное, хотела убедиться, что перед ней реальный человек, а не один из тех дьявольских миражей, которые так ее измучили. Хелена не заметила, как осунулся Рамон, она видела только его улыбку, и каждая клеточка ее тела отзывалась на прилив адреналина, передавая энергию позвоночнику. Лицо у нее порозовело, нижняя губа задрожала.

«Только бы не…» – подумала Хелена, но через секунду мысль улетучилась, поселившийся в животе сгусток страха растворился, и она снова почувствовала себя невыносимо легкой.

Рамон распахнул объятия, и Хелена кинулась к нему, повторяя:

– Рамон, Рамон, Рамон…

Ни одна женщина никогда не обнимала его с такой неистовой силой. Они долго не могли расцепить рук, Хелена гладила его по лицу, ощупывала каждый сантиметр кожи, как будто хотела убедиться, что это действительно он.

– Как ты меня нашел?

– Увидел шарф на решетке, спросил у Сурека, где ты, и получил этот адрес. В такого рода вещах они весьма эффективны.

– Ты выглядишь усталым.

– Это дело поправимое.

– Пойдем, я познакомлю тебя с Людвиком.

Мужчины пожали друг другу руки, кивнули и вежливо улыбнулись. «И что она нашла в этом чинуше?» – подумал Людвик, чувствуя себя уязвленным.

Ужинать Рамон не стал – «спасибо, я не голоден», они еще немного постояли, потом Хелена сходила за курткой и сказала:

– Спасибо за все, Людвик, я никогда не забуду того, что ты для меня сделал. – Она поцеловала его в щеку. – Удачи тебе и не теряй надежды.

Рамон и Хелена сбежали по лестнице, держась за руки, пошли по набережным Влтавы и поднялись к Замку. В городе наступило лето. Рамон смотрел на крылатые статуи на крышах зданий: таинственные ангелы, кокетливые дамы и уродливые пророки собирались то ли взлететь, то ли броситься вниз. Они зашли в кафе на три столика, сели на террасе и заказали пиво.

– Господи, как же хорошо, что ты вернулся! Я боялась, что ты обо мне забыл.

– Возникли непредвиденные обстоятельства. Из-за визита де Голля. Дело так и не сдвинулось с мертвой точки, разговор не получился. Взаимные упреки, подозрения, пустые обещания. Ждать от русских помощи бессмысленно. Их коммунизм – тот же капитализм, они лучшие и вернейшие союзники американцев. Меня выпроводили как назойливого посетителя. Все кончено. Мы проиграли. Я объявил, что выхожу из дела.

– Из какого дела?

– Теперь это не важно.

Хелена протянула Рамону пачку сигарет:

– Твоим сигарам пришел конец – они имели большой успех. Смотри, какое синее небо, Рамон, и воздух теплый, можно подумать, что мы не в Праге, а на курорте. Здорово, что ты здесь, со мной.

– Мне придется уехать, Хелена…

– Понятно… – убитым голосом произнесла она.

Рамон кивнул:

– Я должен спросить: ты поедешь со мной?

У Хелены внезапно затряслась правая нога, она замерла, боясь разрушить волшебство момента, судорожно вздохнула, медленно подняла голову и посмотрела ему в глаза.

– У меня было время подумать, и я уверен, что хочу быть с тобой. У нас должно получиться. Не стану давать сказочных обещаний – это не в моих правилах. До сегодняшнего дня я был уверен, что мужчина не может прожить всю жизнь с одной женщиной, но наша встреча все изменила. Теперь я знаю: ты моя единственная, моя избранница. Я чувствую себя молодым и хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь. Мы можем отправиться ко мне на родину, в Аргентину. Там я буду волен делать что захочу. В Буэнос-Айресе или Кордове. Знала бы ты, какой прекрасный город Кордова, мы будем очень счастливы там. Заживем как нормальные люди – как все. По утрам ты будешь провожать меня на работу, в больницу, по вечерам мы станем гулять, а по субботам – ходить в дансинг, и ты научишь меня танцевать. Не знаю, чем займешься ты, – сама решишь, выбор велик. Если захочешь, заведем детей, и мои сыновья и дочери тоже будут к нам приходить, получится замечательная семья. И мы не устанем повторять: «Какая чу́дная у нас получается жизнь!»

– Ты не создан ни для повседневных забот, ни для быта – заскучаешь и пожалеешь о перемене участи.

– Вот что я скажу: во мне всегда была жестокость, моими действиями руководила ненависть, а ты убила гнев – ненасытное чудовище, жившее у меня в сердце. Ярость испарилась – как не было, осталась только ты. Мне небезразлична судьба людей, я действительно хотел изменить мир, не сумел, но и сам не изменился. Мне тридцать восемь лет, я всю жизнь сражался за победу коммунистической идеи и искренне надеюсь, что она однажды восторжествует, но больше оружие в руки не возьму. Я выбрал неверный путь, есть другие, которыми пойдут молодые, полные энтузиазма и решимости люди. Надеюсь, у них получится лучше. Наверное, я ошибался, отвергая жестокое насилие. Я никогда не верил ни в террор, ни в стратегию отчаяния. Если это единственное решение, оно мне не подходит. Сегодня я понимаю, что играл с шулерами и моя борьба была заведомо обречена на провал, потому что люди, называвшие себя моими соратниками, оказались предателями, променяли идеалы на комфорт и покой. В одиночку мы обречены на гибель, но я бы не отступился, не появись в моей жизни ты. Ты помогла мне прозреть, я обрел мужество и могу перевернуть страницу. Будущее ничего не сулит таким, как я, каждый новый день будет хуже предыдущего, значит мы должны быть счастливы сегодня, мы с тобой.

– Но ведь революция была твоим идеалом!

– Все кончено, Хелена. Давно кончено, просто я не желал этого признавать. Русские больше всего на свете хотят сохранить статус-кво. Они нас бросают. С вооруженной борьбой покончено, придется искать другой путь. Не оружие, но переговоры и парламентаризм. Я придумал много аргументов, чтобы уговорить тебя уехать со мной, хотел сказать: лучше меня ты никого не встретишь, разница в возрасте ерунда, главное – любить друг друга и так далее и тому подобное. Ах да, еще я хотел сказать, что ты меня совсем не знаешь, но знаешь, что я много чего умею, и надеюсь, что ты согласишься, потому что иначе я пропаду.

Хелене нужно было успокоиться, она взяла стакан, но он был пуст, и она закурила, чтобы занять руки.

– Можешь подумать, я не стану тебя торопить, и спрашивай о чем угодно. Дай мне, пожалуйста, сигарету.

– Думать мне не о чем, все решено, – сказала Хелена, протягивая ему пачку. – Мы уедем, когда ты захочешь и куда захочешь. Ты не представляешь, как я счастлива! Но у меня есть одна просьба.

– Валяй.

– Для меня это важно – важнее всего на свете. Пообещай никогда не лгать. Если вдруг поймешь, что ошибся или разлюбил, скажи сразу.

– Обещаю. Клянусь всегда говорить только правду, и ничего, кроме правды.

Никто не любит меняться, все мы хотим оставаться прежними, но это невозможно, ведь жизнь есть эволюция. Я сегодня не тот, кем был десять лет назад. Революция – привилегия молодости, старики в партизанских войнах не участвуют. Нужно быть сильным, уверенным в себе и уметь не поддаваться эмоциям и настроениям. Если революционеру не везет умереть молодым, он неизбежно кончает диктатором и палачом. Сен-Жюст отправился на тот свет в двадцать семь. Наступает момент, когда способность остановиться и начать делать другое дело есть признак мужества. Сбросить с плеча вещмешок, разрядить ружье, завести семью и воспитывать детей. Я больше не могу быть единственным революционером Земли. Решение принято – я снова стану врачом. Надеюсь, что в Кордове. Я уезжаю с Хеленой, она – женщина моей жизни. Я покажу ей Аргентину, познакомлю с отцом и другими родственниками, она выучит испанский и очень скоро станет своей у меня на родине. Но я готов жить вместе с ней в любой стране. Мы родим детей – когда она захочет. Я переворачиваю страницу и вливаюсь в сообщество счастливых безвестных людей. Обо мне больше никто не услышит, а через год все забудут.

Они вернулись на виллу, и жизнь вошла в привычную колею. Хелена сделала две попытки узнать у Рамона, что именно произошло в Москве, и он каждый раз проявлял раздраженную нервозность, доставал из кармана синюю пачку сигарет с написанным русскими буквами названием, закуривал и говорил:

– Зачем спорить, зная, что решения не существует? Я открыто заявил, что они больше не могут на меня рассчитывать, что я хочу заниматься совсем другими вещами.

– И что они ответили?

– Ничего. Мы можем уехать девятнадцатого июля. Ты не передумала?

– Не надейся, что сумеешь так легко от меня избавиться, Эрнесто.

– Эрнесто… Мне нравится, когда ты зовешь меня Эрнесто. Рамон был обманщиком.

– Эрнесто – чудесное имя, но для меня ты навсегда останешься Рамоном.

Несколько дней он уговаривал Хелену отправиться в Каменице, даже предлагал поехать вместе, чтобы объясниться с ее отцом.

– Ты же не собираешься торжественно просить у Йозефа моей руки? Это пережиток прошлого. Кроме того, что ты будешь делать, если он скажет «нет»?

– Он спас мне жизнь, и я его уважаю. Мы поговорим, он все поймет, и мы уедем со спокойной душой.

– Мне не хватит духу.

– Обдумай все еще раз, Хелена, может статься, ты не скоро увидишься с отцом, а то и вовсе не увидишься.

– Не пугай меня.

– Тогда поезжай одна.

Встреча с отцом казалась Хелене непреодолимым испытанием. Она представляла, как он посмотрит на нее, услышав слова «Я уезжаю навсегда». Хелена знала, что Йозеф не упрекнет ее, пожелает счастья, скажет: «Я хочу одного: чтобы тебе было хорошо!» – и будет совершенно искренен. Дело было не в нем, а в ней, она не могла себе представить, как обнимет его в последний раз в жизни.

Трудно сказать «прощай», когда так сильно любишь и эта любовь взаимна.

Расставаясь, люди надеются, что однажды обязательно увидятся снова, в противном случае любая разлука была бы «маленькой смертью». Хелена решила написать Йозефу письмо, села в кресло в гостиной, положила на колени блокнот, написала «Йозеф» и замерла, не зная, как продолжить. Ей так много хотелось сказать отцу о старой, так и не зажившей ране, и она писала, зачеркивала, переписывала и после четвертой попытки сдалась, пообещав себе, что непременно позвонит в санаторий перед отъездом.

– Это будет более… будет не так…

В пятницу Хелена позвонила ассистенту режиссера и отказалась от работы, а когда он попытался выяснить, что не так, и переубедить ее, просто повесила трубку. Людвика в квартире родителей не оказалось, и они поговорили по телефону: Хелена сообщила о принятом решении, он пожелал ей удачи, после чего она собрала немного вещей и ушла. Оставалось прожить в Праге последнюю долгую неделю, а потом сесть в самолет до Вены, оттуда долететь через Лиссабон до Алжира и Рио или через Мадрид в Мехико и Аргентину, хотя возможен и путь через Дакар. Рамон не знал точного маршрута следования, ему было неизвестно, придется ли делать остановку в Москве, чтобы урегулировать кое-какие дела и увидеться с некими людьми.

Когда Рамон вернулся на виллу, Хелена сразу поняла, что он озабочен и раздосадован. Кубинское посольство дает уклончивые ответы на его вопросы, кроме того, Хелена должна получить выездную визу. Это формальность – пустая, но обязательная.

На следующий день Диего отвез их к дому № 4 по улице Бартоломейской. Хелене была хорошо известна репутация этого зловещего места – здесь располагалась Служба государственной безопасности, многие из тех, кого туда вызывали или привозили, исчезали бесследно. Пражане старались обходить здание стороной, а некоторые клялись, что собственными ушами слышали доносящиеся из подвала вопли.

Чаще всего по ночам.

Сурек встретил Рамона и Хелену со слегка натужной почтительностью, провел их в пустой кабинет на первом этаже, пригласил садиться и достал из папки две анкеты. Он заговорил с Хеленой на чешском, и Рамон немедленно прервал его, потребовав перейти на французский.

– Существует два вида выездных виз, – продолжил Сурек. – Виза номер один с фиксированной датой предусматривает обязательное возвращение в страну в указанный срок, и ни днем позже, и выездная виза номер два без указания даты возвращения, выдаваемая в том случае, если получатель заявляет, что намерен остаться за рубежами нашей родины.

– Я не знаю, когда вернусь, – сказала Хелена.

– Вы понимаете, что это для вас означает?

– Иных вариантов не существует? – спросил Рамон.

– Насколько мне известно, нет. Вы намерены покинуть страну навсегда, значит мы выдадим вам визу номер два – без всяких проблем, но, если однажды решите вернуться, придется запрашивать въездную визу в посольстве Чехословакии в той стране, где вы окажетесь, и я не гарантирую, что она будет вам выдана. Я таких случаев не припомню. Предпочитаю говорить с вами начистоту, чтобы вы принимали решение, зная, что вас ждет.

– Это шантаж! – взорвался Рамон.

– Я выполняю приказы начальства, от меня ничего не зависит, и вам это хорошо известно. Хочу добавить, что получение визы номер два автоматически влечет за собой лишение гражданства.

– Это бред! – воскликнула Хелена.

– Если хочешь подумать, время еще есть, – попытался успокоить ее Рамон. – В конце концов, мы можем остаться здесь, жить в Праге.

Сурек посмотрел на Рамона, не понимая, серьезно тот говорит или шутит.

– Все решено, – спокойно ответила Хелена. – Я хочу покинуть эту страну.

– Как пожелаете.

Она заполнила анкету и подписалась, Сурек все проверил, поставил печать и тоже расписался:

– Полýчите визу через несколько дней.

Хелена пребывала в тоске и тревоге: она была уверена, что ее никогда не выпустят из Чехословакии. Рамон не сомневался, что чешские власти ни в чем не смогут ему отказать, и поддразнивал ее:

– Скажи честно – ты действительно меня любишь или просто используешь, чтобы сбежать?

– Мне все равно, где жить, лишь бы с тобой. Даже в Праге, если придется. Но как же хочется попасть туда, где нет политической полиции, где можно делать все, что угодно: ездить, куда и когда захочешь, говорить, что думаешь, не оглядываясь по сторонам, и не произносить дежурных фраз о счастье быть гражданином социалистической страны, ощущая неизбывный страх за себя и близких. Я хочу уехать, потому что никогда не буду счастлива здесь…

Рамон не ошибся: пять дней спустя Сурек лично принес им бесценную визу в коричневом конверте, заметив, что дело никогда не делалась так быстро. Он явно ждал благодарности за расторопность, но Рамон не пустил его дальше крыльца.

– Виза номер два, – сказал он Хелене, внимательно изучив документ. – Шесть печатей! Будь уверена – «зеленый свет» дал лично Брежнев.

– Шутишь?

– Да как тебе сказать… Здесь никто и пальцем не шевельнет без санкции КГБ. Девятнадцатого июля мы летим в Москву, а оттуда – в Буэнос-Айрес. Пока неизвестно, где будет пересадка.

– Уверен, что не хочешь вернуться на Кубу?

– Мне больше нечего делать на острове. Конечно, там живет моя семья и я был бы рад их повидать, но надеюсь, что однажды они приедут в Аргентину поцеловать доктора Гевару.

– Ты и на Кубе работал врачом?

– Никогда не угадаешь, чем я там занимался.

– Не дразни меня!

– Был банкиром, руководил Национальным банком.

– Не может быть! У тебя же нет экономического образования, ты не финансист.

– Конечно нет. Назначение я получил курьезнейшим образом. Мы взяли власть и собрались за огромным столом. Кастро сидел в торце и назначал министров. В какой-то момент он спросил: «В этом зале есть коммунист?» Я поднял руку – только я. Фидель удивился и тут же огорошил меня, сказав: «Ладно, Эрнесто, теперь ты – президент Национального банка». Я ничего не понимаю в деньгах, они никогда меня не интересовали, и после заседания решил выяснить, почему он принял такое решение. «Когда я спросил, есть ли среди нас экономист, ты поднял руку…» – ответил Фидель. Сначала было очень трудно, но я не отступился, понял, что все сумею, все смогу – даже то, к чему не лежит душа.

Все оставшееся до отъезда время Рамон был занят совещаниями в посольстве, о которых ничего не рассказывал Хелене. Диего забирал его утром и привозил вечером. 18 июля Рамон подтвердил, что отъезд назначен на завтра, на вторую половину дня.

Он захотел совершить прощальную прогулку по Праге, и они прошлись по Старому городу, поднялись к Замку и поужинали в любимом ресторане.

Сон не шел к Хелене, и она ушла в гостиную, не будя Рамона, села в кресло и положила на колени стопку бумаги.

«Я оказалась у подножия стены и не могу уехать, не сообщив отцу. Он меня не поймет», – подумала она и написала наверху справа: «Прага, 18 июля 1966 г.» – и ниже: «Йозефу», закурила и долго сидела, думая, как начать…

…Время позднее, и отступать некуда, я должна наконец все объяснить. Мы здесь уже месяц, но я так и не решилась ни написать, ни позвонить. Ты наверняка разочарован и обижен моим молчанием. Дело не в тебе, а во мне самой: я боялась разбудить прежних демонов.

Рамон спит в соседней комнате. Мы уезжаем вместе. Уезжаем завтра в Аргентину. Будем жить у него на родине. Он позвал, и я согласилась сразу, не раздумывая. Хочу, чтобы ты знал: я бесконечно счастлива. Не знаю, сколько это продлится, восемь месяцев или восемь лет, я об этом не думаю, просто хочу быть рядом с этим человеком, прожить с ним столько времени, сколько отпустит судьба. Я уверена, что каждый наш день будет лучшим в моей жизни.

Мы едем очень далеко, Аргентина – совсем другая страна, и между нами Стена, которая рухнет (если рухнет!) очень нескоро. Может статься, что мы больше не увидимся. Я пишу тебе, и мое сердце обливается кровью.

Ее тень вернулась и не дает мне покоя. Я собираюсь бежать, как она – не предупредив, не обернувшись, – и понимаю, что была тебе не слишком хорошей помощницей. Не протянула руку, не подставила плечо, оставила наедине с болью и горько об этом сожалею. Каждый из нас жил с открытой раной, не осмеливаясь поделиться болью с другим. Я знаю, что ты не переставал о ней думать и мой отъезд добьет тебя. Я захлопнула дверь у тебя перед носом, чтобы не потонуть в пучине горя. Тебе не везло с женщинами в этой жизни.

Я пишу и плачу, ведь ни ты, ни я не были готовы к внезапному расставанию, но такая уж у меня судьба.

Ты всегда говорил, что нельзя предавать себя и быть расчетливым в чувствах, повторял раз за разом, что человек не имеет права отказываться от счастья – пусть даже мимолетного. Мне очень грустно, но предательницей я себя не чувствую. Ты будешь счастлив моим счастьем, ведь правда?

Мы будем думать друг о друге каждый день нашей жизни, и ничто никогда не порвет эту связь.

Прощай, папа.

Вещей у них было немного, все уместилось в два чемодана. Диего поставил их в багажник и повез Рамона в посольство – ему нужно было урегулировать последние детали и выяснить, состоится ли в Москве встреча с высокопоставленными партийными бонзами. Хелена решила заскочить на квартиру и оставить там письмо, чтобы Людвик передал его Йозефу, когда будет в Каменице. Кроме того, она хотела забрать несколько книг.

– Я могу взять с собой еще один чемодан – с книгами? – спросила она.

– Конечно, в Буэнос-Айресе ты вряд ли найдешь что-нибудь на чешском. Встретимся в аэропорту. Если хочешь, за тобой заедет Диего.

– Не стоит. Я быстро управлюсь и поеду на автобусе. Попрощаюсь с Прагой.

Они не обратили внимания на черную машину, ехавшую за ними на некотором отдалении (все машины черные!). Диего высадил Рамона у посольства и довез Хелену до Академии музыки. Она вошла в дом, а черная машина припарковалась неподалеку.

В квартире было тихо. Людвик, очевидно, ушел очень рано, не убрав постель и не помыв посуду. Она поставила конверт на буфет и написала записку.

Людвик, дорогой мой!

Через три часа я улетаю в Аргентину. Боюсь, мы больше не увидимся. Мне запретят въезд в страну, что очень печально, но я не жалею о своем решении. Я всегда буду тебя помнить, ты останешься моим лучшим другом. Помоги Йозефу, утешь его. Он еще ничего не знает и будет потрясен. Не оставляй его, он любит тебя как сына. Скажи ему, что я счастлива. Я возьму несколько книг – надеюсь, ты без них обойдешься, – и оставлю себе ключ от квартиры, чтобы сохранить пусть крошечную, но надежду на встречу с вами.

Хелена достала из шкафа одежду и подошла к полкам, чтобы отобрать книги. Несколько минут она стояла, лаская взглядом спутников своей юности. Ей предстояло решить непредвиденную дилемму. Некоторые названия были подобны камешкам Мальчика-с-пальчик из сказки Перро. Авторитетные критики называют эти произведения «золотым фондом литературы», но стоит ли тащить их с собой? Все в чемодан не запихнешь, значит придется чем-то пожертвовать. Хелена колебалась между Джойсом и Хемингуэем, зажала под мышкой «Свет в августе» Фолкнера – с ним она ни за что не расстанется, начала приглядываться к другим томам, и тут зазвонил телефон. Хелена не хотела подходить, но звонок не умолкал, и она сняла трубку.

– Алло, Людвик, алло!

В голосе звонившей звучали истерические нотки, и в первый момент Хелена его не узнала.

– Это ты, Тереза?

– Да. Кто говорит?

– Хелена.

– Как хорошо, что я тебя застала! Боже, Хелена, твоего отца арестовали!

– Что ты такое говоришь?

– Сегодня утром, на рассвете, приехали и увезли.

– За что?

– Они ничего не сказали. Вели себя ужасно грубо. Взломали дверь, один из них ударил Йозефа по лицу, и у него пошла носом кровь.

– Но почему?

– Он протестовал, вышел из себя. С гэбистами так нельзя.

– Ты уверена, что это были люди из Службы госбезопасности?

– Мне ли их не знать!

– Что он сделал?

– Да ничего, совсем ничего. Йозеф много лет не участвует в политической жизни. Не знаю, что делать, куда кидаться. Я позвонила одному старому другу в министерство, но он еще не пришел на службу, вот и решила посоветоваться с Людвиком. Он дома?

– Когда я пришла, его уже не было. Не волнуйся, я сейчас же позвоню в редакцию, ничего страшного, должно быть, произошла ошибка или…

Хелена не договорила, ее охватил внезапный липкий страх, она нахмурилась и задышала тяжело и часто.

– С тобой все в порядке?

– Да, я дозвонюсь до Людвика и сразу свяжусь с тобой.

Хелена повесила трубку. Она боролась с подступавшим к горлу ужасом, отталкивала догадку, а в памяти всплывали слова, не раз повторенные Йозефом: «Совпадений не бывает. Не в этой стране…»

«Не может быть, – как заклинание, повторяла она себе. – Это никак не связано с…»

Хелена открыла записную книжку, но телефона редакции в ней не оказалось, тогда она взяла лежавшую на столе газету и набрала номер коммутатора «Руде право», молясь всем богам, чтобы Людвик оказался на месте. Через минуту телефонистка сообщила, что он на выезде и будет не раньше вечера. Сообщения Хелена решила не оставлять и повесила трубку. Рука у нее так дрожала, что она не сразу попала на рычаг.

В дверь позвонили.

Хелена кинулась открывать, уверенная, что это Людвик и сейчас все неприятности разом исчезнут, но на пороге стоял лейтенант Сурек. С ним был человек помоложе, тоже в форме. Сурек кивнул и вошел, не дожидаясь приглашения, второй полицейский встал у двери, заложив руки за спину.

Хелена на ватных ногах отступила к стене. Ей хотелось исчезнуть, испариться, слиться с обоями, она ждала удара или выстрела в упор, но ей почему-то совсем не было страшно. Сурек прошел в гостиную, обернулся, и на его лице появилась приглашающая улыбка.

– Садитесь, – тихо произнес он.

Хелена упала в кресло, лейтенант сел напротив и взглянул на часы.

– У нас мало времени, – мягко, дружеским тоном сказал он. – Мы не слишком хорошо знаем друг друга. В Каменице у нас не было возможности поговорить по душам. Обстоятельства не располагали. Вам известно, кто я? – (Хелена кивнула.) – Вот и хорошо. Я о вас тоже кое-что знаю. Сомнительные знакомства. Свойственный молодым дух индивидуализма. Мы собрали на вас целое досье. Тереза сообщила вам об аресте отца. Должен сказать, что дело серьезное. Даже очень серьезное.

– В чем он провинился?

– Его обвиняют в предательстве и шпионаже.

– Вы ошибаетесь! Он занят только своими пациентами.

– Удобное прикрытие.

– Чушь!

– Родные преступников всегда последними узнают об их прегрешениях. Но я не собираюсь обсуждать, виновен или невиновен ваш отец. Он признáется. Все признаются. Мы взяли его на заметку сразу после исчезновения Павла Цибульки. Вы были ребенком, но наверняка слышали о том, что тогда произошло. Ваш отец помог ему сбежать. Позднее он совершил и другие преступления. У нас есть свидетели. Его выведут на процесс и осудят. Непременно. Приговорят к смертной казни. Через повешение. Но могут засадить до конца дней в тюрьму или послать в трудовой лагерь. Жизнь там ох нелегкая…

– Зачем вы на него ополчились? Я все расскажу Рамону.

– У вашего отца может случиться сердечный приступ… сегодня ночью. Все люди смертны… В его возрасте усталость и тоска – не лучшие спутницы. А вдруг он сляжет через несколько дней? Вы будете далеко и не сможете его поддержать.

Хелена смотрела на Сурека, пытаясь разгадать скрытый смысл его слов. Ею овладело ледяное спокойствие. Лейтенант криво усмехнулся и снова посмотрел на часы. В комнате повисла тишина, нарушаемая тиканьем ходиков. Стоявший у двери полицейский напоминал каменного истукана. Сурек закурил, не предложив сигарету Хелене, выдохнул дым и почему-то сразу махнул ладонью, отгоняя его от себя.

– Вам следует поторопиться, иначе опоздаете к вылету, – доверительным тоном произнес он. – У вас встреча через сорок минут. Самолет ждать не станет.

– Чего вы от меня хотите? – спросила Хелена.

Сурек вздохнул и начал разглядывать ногти на правой руке.

– Существует единственный способ спасти вашего отца.

Он сделал паузу, желая насладиться произведенным эффектом, и улыбнулся.

– Говорите же, не мучьте меня! – взмолилась Хелена.

– Не стану ходить вокруг да около, слушайте внимательно, повторять я не стану. Мы отстанем от вашего отца, если вы не покинете Чехословакию. Его очень быстро освободят, и он сможет вернуться к работе, а вы продолжите обучение в Школе кино и телевидения. Все будет забыто. Жизнь пойдет своим чередом. В противном случае Йозефа Каплана осудят. Его судьба в ваших руках.

– А Рамон?

– Он должен улететь. Один. Таково непременное условие сделки.

– Не уверена, что Рамон согласится.

– Скажете ему, что передумали, что не хотите уезжать, что любите его недостаточно сильно, чтобы все бросить.

– Он не поверит.

– Не имеет значения. Главное, чтобы Бенитес[138] покинул нашу страну.

– А если он откажется?

– Тем хуже для доктора. Вам придется очень постараться и убедить вашего друга.

– Зачем вы все это делаете?

Сурек собрался было ответить, но передумал, пожал плечами и затушил сигарету.

– Если согласны, через полчаса позвоните в аэропорт. Сможете поговорить с Рамоном. Даю вам время подумать.

– Я уже все решила…

– Не стоит торопиться. Взвесьте все за и против. На трезвую голову. Вам предстоит сделать важнейший выбор в вашей жизни.

Сурек достал из пачки еще одну сигарету. На сей раз он предложил закурить и своей жертве.

Хелена закрыла глаза, чтобы подумать о Йозефе. Решение она приняла мгновенно. Не усомнившись даже на полсекунды. Хелена не размышляла в категориях «хорошо» и «плохо», это была данность. Собственно говоря, выбор делать не потребовалось – альтернативы попросту не существовало. Думала Хелена не о Йозефе и не о Рамоне, а о Кристине. Той женщине, от которой отреклась десять лет назад. В доме была всего одна фотография, избежавшая «очистительного огня» Йозефа. Черно-белая, с зубчатыми краями и обожженным правым уголком, случайно найденная в томике «Света в августе». На заднем плане было поле со стогом сена и кусочек реки между соснами, на переднем – мать, держащая за руку дочь. На голове у семилетней Хелены красовался белый бант. Возможно, снимок сделали летом, перед бегством Кристины. Она щурится на солнце, сжимает в ладони пальчики девочки и не предполагает, что очень скоро бросит дочь навсегда. Хелена помнила тот солнечный день, и яркий белый свет, и прогулку по берегу реки, и смех. Других воспоминаний о матери у нее не осталось. Все стерлось. А может, она все придумала? Так часто случается, когда человеку это необходимо.

Сурек повторил Хелене, что ей следует и чего не следует говорить и чем должен закончиться разговор. Он подсказывал ей «правильные» фразы и нужный тон – ни дать ни взять режиссер-постановщик:

– Говорите сухо и спокойно. Держите себя в руках. Произносите слова очень отчетливо. Вы все решили. Вы не первая и не последняя женщина, меняющая решение. Он не понимает? Тем лучше, это выбьет его из колеи. Вы не обязаны ни объясняться, ни оправдываться. Не важно, что он подумает о вас и что почувствует. Главное – не отвечайте ни на какие вопросы. Вы позвонили, чтобы объявить о своем решении, и точка.

Закончив «накачку», Сурек пообещал, что Йозефа освободят, как только Рамон улетит. «Письменные заверения? Ни в коем случае! Достаточно моего слова!» Ему не было смысла лгать – Йозеф оказался разменной монетой, не более того.

Лейтенант вышел, оставив ее под надзором своего помощника.

В зале аэропорта Рузине[139] было пусто, и Сурек сразу увидел Рамона, сидевшего за столиком кафе на первом этаже, но, как истинный профессионал, подошел не сразу. Лысоватый Рамон в костюме и однотонном галстуке напоминал Человека без лица[140]. Никто не обращал на него внимания. Он читал, курил сигареты и время от времени поглядывал на вход, ожидая появления Хелены. Сурек подал знак девушке в справочном окне, она сделала объявление, Рамон поднял голову и заметил идущего к нему Сурека.

«Господина Рамона Бенитеса просят срочно подойти к стойке информации…»

– Кажется, это вас.

Рамон встал и пошел следом за Суреком.

– Вам звонят, – сказал лейтенант, кивнув на кабину.

Рамон плотно закрыл дверь и снял трубку.

– Это я, Хелена.

– Все в порядке? Ты опаздываешь. Послать за тобой Диего?

– Не нужно. Я не приеду.

– Что ты такое говоришь?

– Я не полечу с тобой.

– Но почему?

– Я не готова все бросить и убежать на другой конец света. Я не могу расстаться с семьей. Пока не могу…

– Но сегодня утром…

– Я поторопилась.

– Мы все решили, ты согласилась.

– Мне нужно время, Рамон.

– Никакого «потом» не будет. Сейчас или никогда. Тебе дали визу, так используй этот шанс.

– Возможно, я так и сделаю, но позже.

– Неужели ты ничего не понимаешь? Я зубами вырвал для тебя разрешение на выезд!

– Я не могу.

– А я не смогу ждать. Сейчас, в эту минуту, решается наша жизнь. Не нужно все портить. Обещаю, мы будем счастливы и проживем чудесную жизнь.

– Прошу тебя, не настаивай, я не хочу уезжать.

– Ладно, я плюну на Аргентину и останусь здесь! Никаких проблем, и виза не нужна. Поселимся в Праге. Вдвоем. Согласна? Твоя жизнь не изменится, а я привыкну.

У Хелены перехватило дыхание. Подобный вариант они с Суреком не прорабатывали. Она бросила вопросительный взгляд на полицейского, слушавшего разговор по отводной трубке. Тот покачал головой, не находя аргументов. Хелена колебалась.

– Алло, ты меня слушаешь? Почему ты молчишь?

– Ты не понял… Я не хочу жить с тобой. Все кончено. Уезжай.

Рамон почувствовал, что начинает задыхаться, закрыл глаза и постарался взять себя в руки:

– Что-то случилось, Хелена?

– Нет.

– Ты сказала: «Мне страшно, я не хочу расставаться с родиной, с родными», и я это понимаю. Но как ты можешь бросать меня по телефону? Что происходит?

– Ничего, я просто передумала.

– Не верю. Я тебя знаю и потому не верю. Нам нужно увидеться. Где ты? Дома?

– Да.

– Никуда не уходи, я еду.

– А как же твой самолет?

– Плевать я хотел на самолет!.. Они ничего тебе не сделали?

Хелена всхлипнула, пытаясь сдержать рвущийся из груди вопль отчаяния, но не сумела и выкрикнула:

– Они арестовали Йозефа!

– Что?!

Стоявший рядом с Хеленой полицейский нажал на рычаг.

Взбешенный Рамон со всего размаха ударил кулаком по стенке кабины, распахнул дверь, схватил Сурека за отвороты кителя и начал трясти:

– Что вы с ней сделали? Банда ублюдков!

Молодой полицейский бросился на помощь, но лейтенант жестом остановил его.

– Успокойтесь! – рявкнул он, глядя Рамону в глаза. – Я все объясню.

Рамон ослабил хватку.

– Следуйте за мной! – приказным тоном произнес Сурек, одергивая форму.

Они прошли за стойку и оказались в коридоре, ведущем в зал, где двое полицейских штемпелевали документы. Увидев Сурека, они поднялись и немедленно вышли. Сурек закрыл дверь и присел на край стола, указав Рамону на стул, но тот остался стоять.

– Вы что, действительно арестовали Йозефа?

– Арестовали.

– За что?

– Это внутреннее дело, вас оно не касается.

– Еще как касается! Я слишком давно имею дело с такими, как вы, и прекрасно знаю, что все решается в Москве, а вы только исполняете приказы.

– Единственные приказы, которые я исполняю, исходят от моего непосредственного руководства, а кто приказывает ему, мне неизвестно. Скажу одно: против Йозефа выдвинуты тяжкие обвинения, он в серьезной опасности. Вот почему его дочь раздумала уезжать.

– Я останусь и помогу ей.

– Это не обсуждается.

– Я не уеду, не повидавшись с Хеленой и не узнав, что будет с Йозефом.

Сурек сокрушенно покачал головой, вытащил из кармана пачку сигарет, предложил Рамону закурить и взглянул на часы:

– Ваш самолет вылетает через сорок пять минут.

– Вы ведь знаете, кто я такой, Сурек? Хотите, чтобы я позвонил Новотному или Брежневу?!

Сурек подтолкнул к Рамону телефон:

– Звоните кому хотите. Хоть Кастро, хоть в посольство.

– Я не собираюсь говорить с послом по незащищенной линии. Везите меня в Прагу.

– Вы ничего не поняли. Высокие покровители отреклись от вас. Ваше время прошло. Йозеф Каплан арестован за шпионаж. В нашей стране нет обвинения страшнее. Доктора осудят. Если его дочь сбежит, станет невозвращенкой, бросив отца на произвол судьбы, – это будет лишним доказательством его виновности. Если же Хелена останется, чтобы поддержать отца, он сможет в порядке исключения рассчитывать на помилование.

– Вы шантажируете меня, это чистое безумие!

Рамон сорвал трубку с рычага, нашел в блокноте номер телефона посольства, Сурек вышел из кабины, но остался стоять у двери. Рамон говорил по-испански, и смысла лейтенант не улавливал, но слышал, что разговор идет на повышенных тонах. Потом Рамон заговорил тише, а через пять минут все было кончено. Сурек приоткрыл дверь. Рамон стоял к нему спиной, обхватив голову руками, и вдруг содрогнулся всем телом, как будто зарыдал. «Нет, невозможно, – подумал Сурек. – Все дело в астме, у него приступ». Он кашлянул, напоминая о своем присутствии.

– Они меня сдали, – мертвым голосом произнес Рамон.

– Не преувеличивайте, просто эта проблема никак не касается вашей страны.

– Дайте мне с ней увидеться, и я уеду.

– Исключено.

– Пять минут. О большем я не прошу.

– Повторяю, это невозможно, она уже едет на свидание с отцом.

– Его действительно выпустят, если я улечу?

– Десять лет назад повесили бы, сегодня он выпутается.

– Хелену будут преследовать?

– Конечно нет. Заживет нормально, как все честные граждане.

Ту-114 взлетел с опозданием. Пассажиров на борту было немного, и никто не потрудился ничего им объяснить. Опытные бортпроводники получили указание быть предельно внимательными с лысым уругвайцем, который не отводил взгляда от облаков за иллюминатором и не выпускал изо рта сигарету, несмотря на мучительные приступы кашля.

Самолет приземлился в Москве, но он не вышел размять ноги, а когда стюардесса спросила по-испански, не нужно ли ему чего, только покачал головой. За все время полета загадочный пассажир не произнес ни слова, он не спал, ничего не ел, только выпил стакан апельсинового сока, курил, смотрел на небо или читал.

Наши воспоминания похожи на парус за горизонтом,

а твой образ подобен кораблю,

потонувшему в пучине моей памяти,

но однажды наступит рассвет,

и мы возликуем, увидев наших

красных братьев, весело

марширующих в будущее[141].

* * *

Йозеф сидел на цементном полу камеры, провонявшей мочой и аммиаком. Слабый электрический свет проникал внутрь через форточку, из-за железной двери доносились едва различимые глухие звуки. Он не знал, сколько времени прошло с момента задержания, и не мог понять, день сейчас или ночь. Стреляющая боль в левом локте усиливалась, – очевидно, он сломал руку, поскользнувшись на лестнице, когда его уводили из санатория.

Шесть человек вломились ночью в спальню, положили Йозефа на пол, заломили руки за спину и надели наручники, а когда он потребовал объяснений, ударили по лицу. Терезу грубо оттолкнули на кровать, а его забрали, даже не дав одеться. Йозеф не понял, зачем ему надели мешок на голову, он пытался вырваться, упал и пересчитал ребрами ступени. Его бросили в грузовик, долго куда-то везли, потом вели вниз по каменным ступеням (он почувствовал их холод босыми ступнями), втолкнули в камеру и только там сняли мешок и наручники.

Запачканная кровью пижама порвалась в нескольких местах, ужасно хотелось пить.

«Где я допустил ошибку?» – снова и снова спрашивал себя Йозеф, пытаясь понять, чем мог спровоцировать подобное обращение. Он до боли в висках копался в памяти в поисках мелких прегрешений, совершенных когда-то давно дурных поступков и никому не интересных постыдных секретов. Искал – и не находил.

Дверь камеры со скрипом открылась, и Йозеф встал – как по команде, но без команды. Полицейский кивнул: «На выход!» – и они пошли по темным коридорам с железными дверями по обеим сторонам. «Наверное, камеры…» – подумал Йозеф. Кабинет для допросов находился в конце бесконечного туннеля – большое прямоугольное помещение со стенами коричневого цвета, тусклым светильником под потолком, стоящим в центре черным деревянным столом и двумя железными стульями.

Первым следователем оказался офицер лет пятидесяти, тучный пузан, чем-то похожий на индюка. «Мне нужно взять себя в руки, – подумал Йозеф, – убедить его, что…» Следователь не поднял глаз от лежавших на столе бумаг. Полицейский в форме сидел за столом у стены и заполнял журнал, другой охранял дверь.

– Слушаю вас, Йозеф Каплан, – произнес толстяк, не глядя на арестанта.

– Почему со мной обращаются подобным образом?

– А вы не знаете?

– Думаю, произошло недоразумение.

– Почему все, кого мы арестовываем, держат нас за болванов?

– В чем меня обвиняют?

– Хотите сказать, вам это неизвестно?

– Нет.

– Значит, вы чисты? Как, впрочем, и все, кто сюда попадает. Мы, стало быть, хватаем невинных людей, то есть плохо исполняем свои обязанности?

– Ничего подобного я в виду не имел.

– Значит, вы признаетесь.

– Повторяю, я не знаю, что мне инкриминируют.

– Ну вот, вы снова оскорбляете нашу службу. Считаете наши действия произволом, а нас – ограниченными дуболомами, допустившими очередную ошибку.

– Какие обвинения против меня выдвигают?

– Мы следим за вами не один год, Каплан, и давно бы арестовали, если бы не ваши высокопоставленные сообщники.

Офицер поднял голову, и Йозеф смог его рассмотреть: двойной подбородок, мешки под глазами, торчащие из ноздрей волосы («ну чистый кабан…») и желтые зубы.

– Назовите имена, – чеканя слог, потребовал дознаватель.

– У меня никогда не было и сейчас нет никаких сообщников, и я не совершил ни одного противоправного действия.

– Не держите нас за идиотов, мы хорошо осведомлены о ваших делах.

– У меня и в мыслях не было недооценивать вас.

– Вот и отлично, я рад, что вы готовы сотрудничать.

– Мне нечего сказать.

– Напрасно вы заставляете меня попусту тратить время.

Офицер подал знак, и стоявший у двери полицейский подошел к Йозефу.

– У меня сильно болят плечо и локоть, – сказал Йозеф, – боюсь, сломана кость. Я должен показаться врачу.

– Вы ведь врач, не так ли? Вот и проконсультируете сами себя.

Следователь углубился в бумаги.

В начале дня Хелена, Тереза и Людвик пришли в приемную Службы государственной безопасности. Дежурный предложил им сесть и ждать своей очереди, мимо ходили сотрудники, но никто не обращал на них внимания. В 18.00 Людвик не выдержал и снова подошел к окошку в надежде узнать хоть что-нибудь; сменившийся полицейский куда-то позвонил и велел ему вернуться на место. Через три часа им предложили уйти, Хелена возмутилась и потребовала встречи с лейтенантом Суреком. Офицер сделал еще один звонок, повесил трубку и приказал им немедленно покинуть помещение. Они оказались на пустынной в этот час Бартоломейской улице, ничего не добившись и даже не выяснив, содержат Йозефа во внутренней тюрьме или в каком-то другом месте.

Когда Йозефа привели на очередной допрос, стула в кабинете не оказалось, и он остался стоять, хотя едва держался на ногах от усталости. За столом сидел моложавый офицер, вид у него был вполне добродушный, и Йозеф подумал, что будет лучше не раздражать его. Он не помнил, когда последний раз брился, пижама, в которой его забрали из дому, была омерзительно грязной, куртка держалась на одной пуговице. Дознаватель посмотрел на часы, поморщился и смерил заключенного брезгливым взглядом:

– От вас воняет дерьмом!

– Боюсь, что так. В камере нет даже раковины – только сток для нечистот.

– Не понимаю я вас, Каплан. Запираетесь, тянете время. Признайтесь – и покончим со всем этим.

– Я ничего не нарушил.

– Значит, мы лжецы и садисты.

– Я лояльный гражданин и уважаю законы моей страны.

– У нас есть доказательства вашей вины.

– Так предъявите их.

– Мы провели расследование и нашли свидетелей.

– В чем меня обвиняют?

– Поговорим о Павле Цибульке.

– О Павле?

– Он был вашим другом?

– Да. Мы дружили, когда он жил здесь.

– Итак, вы признаете, что он сбежал и вы ему помогли, иначе откуда вам знать, что Цибульки нет в стране?

– Павел исчез, его тело не нашли, следовательно, это не несчастный случай.

Офицер повернулся к полицейскому, который вел протокол допроса:

– Запиши: обвиняемый признал, что состоял в дружеских отношениях с Павлом Цибулькой.

– Клянусь, я ничего не знал. Да, мы дружили, но мне было неизвестно, чем он занимается. Я в то время жил в Праге, был депутатом, он – в Софии, мы виделись дважды в год.

– Знай вы, что он виновен, сообщили бы об этом?

Йозеф почуял ловушку, опустил голову и сжал зубы:

– Будь Павел преступником, я посоветовал бы ему положиться на правосудие нашей родины.

– Я спрашивал не об этом. Вы донесли бы на Цибульку или нет?

Йозеф вздохнул, и в нос ему ударил кислый запах собственного тела.

– Он был моим другом. Больше мне сказать нечего.

Йозеф не знал, сколько раз его допрашивали. Семь? Восемь? Какая разница? Они возвращали его в камеру, а несколько минут спустя снова тащили к следователю. Один раз он имел неосторожность заметить: «Я только что все рассказал» – и получил две крепкие затрещины. Дознаватели друг с другом не общались, так что Йозеф был обречен снова и снова повторять одно и то же.

Он задыхался от вони и вынужден был прикрывать рот и нос рукавом, чтобы не потерять сознание. Его держали под круглосуточным наблюдением и не давали спать: заметив, что арестант закрыл глаза, тюремщики немедленно его будили, а если он возмущался – били. Йозеф перестал сопротивляться: шел, опустив голову, по коридору, садился на железный стул и ждал вопросов, которые успел запомнить наизусть.

Ответ у него был один: я ни в чем не виноват.

У этого безумия была одна-единственная цель: заставить жертву сломаться. Йозеф это понимал, но не знал, сколько сумеет продержаться, прежде чем «отдаст швартовы», развалится, признается во всех смертных грехах, чтобы его наконец оставили в покое. Он хотел спать. Говорил себе, что не выдержит. Может, они отстанут, если он скажет хоть что-нибудь? Да, пожалуй, стоит бросить им кость, пустить по другому следу.

Но что именно сказать?

Йозеф потерял представление о времени. Он не знал, что находится в бывшем францисканском монастыре на Бартоломейской улице, напротив дома № 4. С одной стороны на другую можно было попасть, пройдя по коридору, который вел к подземным камерам, кабинетам для допросов и архиву. Никто из следователей не знал, в чем обвиняется Йозеф, Сурек просто решил воспользоваться случаем: если на «врага народа» надавить, он наверняка выдаст полезную информацию. Хочешь поймать рыбку, забрось удочку с наживкой и имей терпение.

Даже бывалый рыбак никогда не знает, кто попадется на крючок, – в этом и состоит вся прелесть рыбалки.

Йозефа допрашивали круглые сутки. Лучшие специалисты сменяли друг друга, задавали одни и те же вопросы, использовали привычные методы: угрожали, кричали, сулили деньги, оскорбляли и снова угрожали. Йозефа лишали пищи, сна, воды, бросали в загаженную камеру, где он был вынужден справлять нужду прямо на пол, потом раздели донага и забыли на сорок восемь часов, фотографировали со вспышкой, таскали из кабинета в кабинет, наносили удары по лицу, выкручивали левую руку, так что она посинела, заставляли стоять по стойке «смирно», пока он не падал, обещали десять лет лагерей на Яхимовских урановых рудниках («Больше двух лет там никто не продержался!»), давали слушать записанные на пленку женские крики: «Это твоя Хелена, мы все ее оприходуем!»). Из глаз Йозефа лились слезы, он дрожал, но сказать ему было нечего. «Кое в чем я мог бы признаться, но делать этого не стану!» Йозеф был уверен, что его ликвидируют – в любом случае. Его тезке Йозефу К. из романа Кафки всадили нож в сердце. Двое мужчин. Не важно, как убьют его самого, он не сдастся.

Будет держаться до конца.

Во вторник 26 июля 1966 года состоялось совещание сотрудников Третьего отдела по борьбе с внутренним врагом, на котором было рассмотрено дело Йозефа Каплана. Сурек выслушал всех дознавателей. Он проанализировал их рапорты и внимательно прочел протоколы всех допросов. Обвиняемый ни в чем не сознался. Одиннадцать сотрудников высказались за прекращение расследования, один лейтенант настаивал на продолжении, но убедительно обосновать свое мнение не смог. Сурек признал, что ошибся, но никто не вменил ему этого в вину. В конце концов, нельзя всякий раз одерживать победу.

Через семь дней и шесть ночей было принято решение освободить Йозефа Каплана. Ему позволили принять горячий душ, выдали зеленую рубашку, серый костюм (он оказался велик) и подбитые гвоздями ботинки. Парикмахер побрил арестанта, и конвойный отвел его в чистую камеру, где он провел несколько часов. После обеда Йозефа без всяких объяснений выставили за ворота тюрьмы. Он оказался на Бартоломейской, поднял голову, увидел небо и улыбнулся.

«Какая потрясающая синь!» – подумал он и увидел бегущую к нему Хелену. Она беззвучно плакала, прижимая его к себе, ощупывала лицо, как делают слепые, целовала, а он гладил ее по голове.

Они простояли, обнявшись, несколько долгих минут, потом Хелена стала задавать вопросы, но Йозеф не хотел отвечать. Ни Хелена, ни Тереза ничего не узнали о том, что ему пришлось вынести. Йозеф ненавидел нытиков (ему никто не всадил нож в сердце). Он и сам не знал, что заставляет его молчать – страх или нежелание выглядеть жертвой.

Возможно, и то и другое.

– Я здесь, мы снова вместе. Это главное.

Йозеф захотел вернуться домой пешком. Больше всего он сейчас нуждался в движении, глотке свежего – вольного – воздуха и свидании с любимым городом. Он шел, медленно переставляя ноги, и поддерживал правой рукой левую. Выглядел Йозеф осунувшимся и усталым, и Хелена с трудом сдерживала слезы.

– Не расстраивайся, дорогая, все дело в этом ужасном костюме. Где Эрнесто?

– Уехал. Улетел в Аргентину.

– Вот как…

Хелена не смотрела на отца.

– Поговорим? – мягко спросил он.

– Незачем. Слова его не вернут.

– Думаю, это к лучшему. У вас все равно ничего бы не вышло.

– Теперь мы этого не узнаем. Кстати, он очень тебя любил.

– Мне Эрнесто тоже нравился, но тебе он не подходил. Ты молода, Хелена, у тебя вся жизнь впереди.

Йозеф обнял дочь за плечо, и они медленно пошли по улице. Горестные события последних дней причинили им много боли и горя, но теперь они ощущали умиротворение и покой. Ни Хелена, ни Йозеф больше ни разу не заговорили о случившемся: чтобы жить дальше, нужно было забыть и его «случайный» арест, и ее «банальное» расставание с любимым человеком.

* * *

Йозеф изменился. Многие вещи, казавшиеся раньше не важными, приобрели для него особое значение. Он настаивал, чтобы семья непременно собиралась вместе хотя бы раз в неделю. По воскресеньям они сходились за обеденным столом, приезжал даже Людвик, урывая время от общения с любовницей (он мог видеться с Магдой, только когда «Спарта» играла на «домашнем» стадионе «Лента», потому что ее болван-муж не пропускал ни одного матча любимой команды). В «прежней» жизни Йозеф был равнодушен к торжествам, теперь он хотел праздновать все дни рождения, именины, годовщины и прочие даты. «Будем отмечать!» – так он говорил.

– Семья – все равно что хор: стоит выбыть одному, остальные начинают фальшивить.

Услышав эту фразу, Тереза и Хелена удивленно переглянулись, но дни рождения превратились в священнодействие, их праздновали в Каменице или в Праге, и Йозеф всякий раз замечал:

– Оно того стоит, разве нет?

Семья приросла одним человеком: 13 апреля 1967 года родился Антонин, розовый спокойный мальчик с ясными карими глазами. В свидетельстве о рождении, в графе «Отец», Хелена попросила поставить прочерк. Вопросов никто задавать не стал. Ее приняли в Школу кино и телевидения, и заботы о мальчике взяла на себя Тереза – у Хелены попросту не было времени. Тереза окончательно переехала из Каменице в Прагу и была совершенно счастлива. Йозефу удалось найти надежного помощника, молодого компетентного, преданного делу врача, которому он надеялся со временем передать все дела.

9 октября 1967 года семья праздновала девятнадцатилетие Хелены. По этому случаю Йозеф перенес воскресную встречу на вечер понедельника, все пришли вовремя, и никто никуда не торопился. Тереза полдня простояла у плиты, готовя праздничный ужин, а Йозеф занимался Антонином, купал и пеленал его. Хелена появилась последней, около семи, ее одежда была перепачкана известкой и краской (съемочная группа готовила декорации), она приняла душ, дала бутылочку сыну, и все сели за стол. В конце Йозеф торжественно внес в комнату шоколадный торт, и Хелена задула девятнадцать свечек – все сразу, с одного захода. Каждый член семьи поздравил ее, расцеловал и вручил свой подарок. Тереза связала лиловый свитер:

– Знаю, это не слишком оригинально, но красивый свитер лишним не бывает.

Людвик купил ей «Набережную туманов», и Хелена, обожавшая этот фильм, ужасно обрадовалась книге: она сможет внимательно прочесть первоисточник и понять, как сценарист работал над адаптацией. Йозеф протянул дочери завернутый в белую бумагу сверток размером с обувную коробку. Внутри оказался транзисторный приемник «Филлипс» в пластиковом кремово-зеленом корпусе.

– Тебе удалось! – воскликнула именинница и кинулась отцу на шею.

– Только не спрашивай, как я раздобыл эту капиталистическую технику, – засмеялся Йозеф. – Думаю, мое «дело» пополнилось еще одним доказательством неблагонадежности старого доктора Каплана. Надеюсь, он будет работать бесперебойно, ведь ближайшая гарантийная мастерская находится за «железным занавесом».

Приемник весил около трех килограммов, две металлические антенны позволяли ловить длинные и средние волны. Хелена попросила показать, как он работает, Йозеф нажал на одну из пяти кнопок, раздался треск, и он повернул левое колесико, поймав несколько станций. Один диктор что-то говорил на немецком, другой на английском, оперная музыка, дискуссия на незнакомом языке – скорее всего, на венгерском, реклама мебельного магазина на Больших Бульварах на французском.

– Это «Радио Люксембург», – сказал Йозеф.

Звуковой сигнал оповестил о начале девятичасового выпуска новостей:

«Главная новость часа: наши источники подтверждают факт гибели в Боливии Эрнесто Гевары…»

Первой мыслью Хелены было: «Нет, не может быть, это не мой Эрнесто».

Йозеф прибавил звук, и они склонились над приемником, напряженно вслушиваясь в каждое слово.

«…Обстоятельства смерти по-прежнему не ясны. Наш корреспондент сообщает, что вчера Че попал в окружение и был расстрелян в упор из автомата солдатом боливийской армии…»

«Тут какая-то путаница, погиб не он, а его однофамилец», – думала Хелена.

– «…В марте этого года Че с группой из двадцати товарищей по оружию проводил боевую операцию на высокогорных плато. Несколько недель спустя наступление захлебнулось, их окружили боливийские рейнджеры, которых, по данным некоторых источников, обучало ЦРУ. Эрнесто Че Геваре было тридцать девять лет и…»

Мир вокруг Хелены завертелся с бешеной скоростью, перед глазами замелькали какие-то расплывчатые картины, в ушах зазвучал истошный крик, позвоночник обдало волной жара, и она потеряла сознание.

Хелена больше никогда не праздновала свой день рождения. Она вычеркнула эту дату из календаря и лет десять не могла не то что назвать, но даже написать число, месяц и год, в который родилась.

Мое имя Хелена Каплан, и мне одной известна истина. Он уехал чуть меньше года назад и ни разу не подал о себе вестей, но все это время я сохраняла безумную надежду на новую встречу. Мне скажут – «это нелепо», но разве можно перестать надеяться, когда внутренний голос твердит: «Не сдавайся, еще не все потеряно». Я верила, что он вернется и заберет меня и Антонина. Нас разлучили, но наша любовь не угасла по приказу сверху, и Рамон останется со мной навсегда.

На факультете ходили слухи о партизанской войне в Боливии, но газеты о ней не пишут, и никто не знал, что он там. Если подумать, эта политически абсурдная и неподготовленная затея была заведомо обречена на провал, а ее участники – на смерть, как кавалеристы, бросающиеся с саблями наголо на пулеметы. Героическое и глупое поведение. Эрнесто остался один. Они позволили ему убить себя и пальцем не шевельнули, чтобы помочь. Как будто хотели избавиться от него, потому что мертвый Гевара им куда полезней живого. Ни один мало-мальски здравомыслящий человек никогда бы не сунулся в это осиное гнездо, вглубь страны, где почти никто не говорит по-испански. Местные индейцы относились к нему как к опасному мечтателю. Разве человек с его опытом мог ввязаться в подобную авантюру, не имея ни денег, ни оружия, ни медикаментов, ни средств связи, повести несколько десятков оборванцев в бой с боливийской армией, которую, как всем известно, поддерживает ЦРУ? Это было не сражение, а охота на человека, запрограммированное убийство. У Рамона не было шансов выпутаться, обмануть судьбу, он пожертвовал собой ради счастья других, остался верен своему представлению о борьбе, вышел с ружьем против всего мира.

Да, правда в том, что он покончил с собой.

* * *

Людвик ликовал. Успех был скромным, но он был. Сторонники нового секретаря Коммунистической партии Чехословакии Александра Дубчека и президента Свóбоды были близки к успеху. Они выдвинули программу глубинного реформирования политической жизни страны: отмена цензуры, свобода прессы и передвижений, ограничение полномочий полиции, отказ от государственного регулирования экономики и жесткого административного централизма, участие рабочих в управлении предприятиями, введение федерализма.

Когда Дубчек осмелился реабилитировать Сланского, Клементиса и остальных жертв процесса 1952 года, потрясенные граждане восприняли это как вызов русским, но те не отреагировали. В воздухе сладко пахло весной. В сердцах Терезы и Людвика проснулась надежда: возможно, они наконец получат новости о Павле и узнают, что же произошло на самом деле.

Страх исчез.

В июле 1968-го открылись границы. Поколение, не знавшее иного режима, кроме коммунистической диктатуры, восприняло это как гигантский прорыв. Люди из окружения Хелены, ее друзья и знакомые, преподаватели, режиссеры, журналисты вдохнули воздух свободы, и начался массовый исход. Все разговоры касались только отъезда. Впору было задуматься, останется ли хоть один чех на родине, или Чехословакия окончательно обезлюдеет. Перейти на Запад не составляло труда: достаточно было добраться до немецкой или австрийской границы, шагнуть за шлагбаум и – вуаля, вот она, свобода!

Хелена решила обсудить эту тему с Йозефом: они могут уехать в Париж (все, кроме Людвика, который и слышать не желал об эмиграции), его наверняка возьмут на работу в Институт Пастера или в какую-нибудь больницу. Йозеф не согласился: он слишком стар, чтобы начинать с нуля. Хелена продолжала настаивать, и тогда он объяснил, что возраст – не главная причина, он хочет остаться, потому что не чувствует себя таким уж несчастным.

В конце концов Людвику удалось убедить Хелену, что в отъезде нет никакого смысла.

– Мы побеждаем и будем свободны у себя на родине, так зачем бежать? Люди смогут уезжать и возвращаться, когда захотят, мы не преступники, а патриоты. Пусть драпают сталинисты.

Страна менялась. Это чувствовалось по содержанию статей в «Руде право» и других газетах и по тону телевизионных комментариев. Никогда прежде ни один гражданин не смел прилюдно усомниться в словах министра правительства или в генеральной линии партии, потребовать введения многопартийной системы или справедливой оплаты труда. Над Богемией дули ветры свободы. Конечно, получалось не все, но революция будет мирной и бескровной, новую диктатуру никто устанавливать не хочет.

– Прошу тебя, поверь мне, нам стоит остаться, чтобы увидеть, как Дубчек и Свобода начнут строить социализм с человеческим лицом.

21 августа 1968 года войска стран – участниц Варшавского договора вторглись в Чехословакию и задушили Пражскую весну. Невозможно голыми руками сражаться с тремя сотнями тысяч солдат, «приехавших в гости» на шести тысячах танков и имеющих поддержку с воздуха шестисот самолетов. Около двух-трех тысяч граждан воспользовались «приоткрытыми» границами и сбежали. Трое молодых чехов пожертвовали собой, устроив акт самосожжения в знак протеста против оккупации страны.

Страх вернулся.

В конце августа Хелена снова заговорила об эмиграции: пока еще можно уйти через Австрию, но и это «окно» скоро закроется. Йозеф категорически отказался – он никогда не отправится в изгнание, Хелена не отступалась, но ссориться с отцом не хотела.

В субботу 7 сентября она решила, что на следующий день уедет, взяв сына. Антонин, обычно спокойно спавший до утра, плакал всю ночь. Хелена решила, что мальчик заболел, она укачивала его, пыталась успокоить и задремала в кресле рядом с кроваткой, а когда проснулась, малыш смотрел на нее своими большими круглыми глазками. Будь Хелена одна, она уехала бы в Америку, в город своей мечты Сан-Франциско, но у нее был Антонин. Оставить сына или подвергнуть его хоть малейшему риску она не могла. В Чехословакии у нее хотя бы есть возможность заработать на жизнь и защитить мальчика.

У Йозефа не было ни малейшего желания объясняться. Настойчивость Хелены очень его расстроила. Он выдвинул несколько веских аргументов и надеялся, что она уедет вместе с Антонином. Сам он поступил бы именно так, но подталкивать ее не хотел. Не самоубийца же он, в самом деле.

Когда ситуация накалилась, Йозеф понял, что его молодые соотечественники не готовы смириться и будут жестоко наказаны за свой порыв к свободе. Он задумался, стоит ли доживать остаток дней в тюрьме под открытым небом, возможно, ему все-таки удастся начать все заново в другой стране. Но только не в Париже. Он поклялся, что никогда не вернется в этот город. Йозеф боялся встреч с призраками прошлого.

Шли дни, но, ко всеобщему удивлению, Дубчека от власти не отстранили, никого не репрессировали и не посадили. Хелена переживала тяжелый период, она участвовала во всех протестных движениях, и больше всего ее угнетала необходимость отказаться от обманчивых надежд раздавленной танками весны.

Йозеф видел, как тяжело дочери, и решил предложить ей уехать, оставив Антонина им с Терезой:

– Не волнуйся за малыша, я всегда буду рядом, с ним ничего не случится.

Хелена посмотрела на него как на безумного:

– Думаешь, я могу бросить сына? Да за кого ты меня держишь?!

Через несколько дней они ждали к ужину Людвика, он опаздывал, Тереза играла с Антонином, Йозеф читал, отвлекся, посмотрел на стоявшую у окна Хелену, и его пробрала дрожь: она смотрела в пустоту и расчесывала волосы, снова и снова, механическим жестом проводя щеткой по коротким прядям.

13 апреля 1969 года Антонину исполнилось два года. Людвик пришел встретить Хелену после занятий, и она не удивилась, увидев его: все эти месяцы после вторжения он очень ее поддерживал (вернее будет сказать – они поддерживали друг друга). Людвик не дал Хелене совершить трагическую ошибку, примкнув к товарищам по киношколе, которые собирались протестовать и дальше.

«Все кончено. Нужно делать свою работу и продолжать жить».

Хелена в свою очередь утешала Людвика, когда его бросила любовница. Магда позвонила в редакцию, Людвик решил, что ему хотят назначить свидание в буфете, но женщина без лишних предисловий сообщила, что между ними все кончено, их роман был ошибкой, она любит мужа и больше всего на свете дорожит семьей. Петр великодушно простил ей измену, так что…

Людвик был потрясен, но, оправившись от шока, нашел в случившемся положительную сторону.

«Если подумать, нас связывало только физическое влечение, ничего больше. Понимаешь?»

Все сложилось очень удачно. Магда ушла из газеты, и Людвик больше не сталкивался с ней в коридорах. Петр нашел место сварщика на заводе, и семья переехала.

Людвик купил Антонину кубики (он каждую неделю дарил мальчику какую-нибудь игрушку), а Хелене – книгу (раз в месяц он заходил в букинистический магазин, чтобы отыскать для нее французский роман). Как это ни странно, ни связи с реформистским крылом партии, ни выступления с требованием демократизации страны не помешали Людвику стать завредом.

«Восемь ведущих сотрудников утекли за границу, – объяснил он родным. – Я не строю иллюзий, мной просто заткнули дыру».

Хелене трудно давался курс оптики. Она вообще не очень интересовалась техникой, но деваться было некуда.

Они шли по улице, и она объясняла Людвику, что никак не может понять, чем дифракция отличается от рефракции, угломер от диоптрического прицела, а он слушал так внимательно, как будто ему было жутко интересно. Хелена остановилась, чтобы закурить, и вдруг заметила, что Людвик покраснел и дышит, как пес в жаркую погоду.

– Хочешь выйти за меня замуж, Хелена?

Она решила, что ослышалась:

– Ты предлагаешь пожениться?

– Я подумал – это лучшее, что мы можем сделать. Так как?

– Не знаю, мне нужно время.

– Я люблю тебя, Хелена, и все время о тебе думаю. Мы были предназначены друг другу судьбой. Ничего, что каждый из нас пережил собственную любовную историю, теперь мы набрались опыта и можем быть вместе.

– Честно говоря, я и думать не думала, что мы поженимся.

– Но почему? Нам ведь было хорошо вместе.

– С тех пор так много всего случилось. Мне нужно подвести итоги, понять, на каком я свете. Дай мне время.

– Я тебя не тороплю. Не захочешь выходить замуж, можем просто жить вместе.

Хелена чувствовала себя неловко: ей сделали предложение, а она не радуется. Нужно улыбнуться, дать Людвику надежду, не связывая себя клятвой.

– Посмотрим… – произнесла она наконец, не придумав ничего лучшего.

Хелена мучилась сомнениями. Случались дни, когда она готова была согласиться, но, оказавшись лицом к лицу с Людвиком, не могла выговорить слово «да». Она тянула время, боялась, что Людвик устанет ждать, убеждала себя, что нельзя упускать свой единственный шанс создать семью. Идея завести роман с новым, незнакомым мужчиной, смеяться, кокетничать, соблазнять ужасала Хелену. Если она и дальше будет мурыжить Людвика, он отступится. Посоветоваться можно было только с Йозефом, но его ответ она знала заранее.

В конце концов здравый смысл взял верх над сомнениями, и она отправилась в редакцию.

– Ты еще не передумал насчет женитьбы?

– Только этого и жду.

– А как поступим с Антонином?

– Если хочешь, я его усыновлю.

– Давай поженимся, а там посмотрим.

– Здорово… Потрясающе, великолепно! Я самый счастливый человек на свете!

– Да.

Тереза и Йозеф пришли в восторг. Он еще дважды замечал, как Хелена машинальным жестом снова и снова водит щеткой по волосам, глядя куда-то в пустоту, и это его по-настоящему встревожило, но делиться своими опасениями он ни с кем не стал.

Свадьба была по-социалистически скромной.

* * *

Все случилось не вдруг. В Польше и Венгрии, потом в ГДР люди требовали независимости, автономии, демократии, открыто выступали против политики партии. Коммунистическая власть не реагировала, уподобившись живому мертвецу. В прежние времена протестные выступления были бы подавлены за пять минут: достаточно арестовать и осудить зачинщиков, чтобы остальные попрятались. Руководитель вроде Брежнева знал бы, как утихомирить горлопанов из «Солидарности»: на танках до Гданьска рукой подать, отдаешь приказ – и они расстреливают членов профсоюза, сметая их с улиц. Международная общественность заявила бы протест, и все вернулось бы на круги своя. И вот произошло немыслимое: глухое недовольство проявили вернейшие союзники Империи. В назначенный час десятки тысяч немцев выходили на мирные шествия, и никто не чинил им препятствий. Полиция и армия самоустранились.

Польские и немецкие власти без малейших угрызений совести пустили бы в расход тысячи своих соотечественников, но Император дал команду: «Не стрелять!» – а беспрекословное подчинение приказам вошло в кровь и плоть этих людей. Генеральный секретарь ЦК КПСС аппаратчик Горбачев решил, что отныне сила к народу применяться не будет. Свобода есть абсолют, она не продается и не делится. Все или ничего.

Зараза распространялась по Империи, к вящему изумлению людей. Прогнившие, выдохшиеся режимы разлагались с ошеломляющей скоростью. 9 ноября 1989 года рухнула Берлинская стена, а вместе с ней ушел в небытие и коммунистический мир.

– Как жаль, что первый советский руководитель, пытавшийся строить социализм с человеческим лицом[142], оказался и последним, – посетовал Йозеф.

– Самое обидное, что он был коммунистом, – ответила Хелена и отправилась на площадь Венцесласа, чтобы присоединиться к сотням тысяч вышедших на демонстрацию сограждан.

Через неделю после падения Стены чехи в два дня избавились от Коммунистической партии, не пролив при этом ни капли крови. Исчезли не только все красные знамена и символы подавления, но и железные заграждения, и колючая проволока на границе с ФРГ: теперь из страны можно было уехать, не боясь, что не пустят обратно.

Свобода вернулась.

В начале декабря подморозило. Оловянное небо осыпáло Прагу мелкой снежной крупой, покатые улицы Градчан превратились в каток. Йозефу гололед был не страшен – отправляясь за покупками, он обул любимые швейцарские ботинки (те самые, из Шамони). Он раскланялся со знакомой, погладил по голове ее собачку и пошел дальше, к Академии музыки. На тротуаре, опираясь на палку, стоял массивный мужчина в пальто со светлыми шевронами (оно едва сходилось на его «богатом» животе). Густые снежно-белые волосы были забраны на затылке в конский хвост. Йозеф отступил влево, чтобы не задеть незнакомца, и тот вдруг окликнул его:

– Йозеф!

Он медленно обернулся, мужчина подошел, и они несколько секунд смотрели друг на друга.

– Павел?

Человек кивнул, раскрыл объятия, выронив палку, и они расцеловались.

– Сколько же времени прошло? – заикаясь от волнения, спросил Йозеф.

– Я сбежал в пятьдесят первом. Это было… тридцать восемь лет назад! Целая вечность… Как же я счастлив, дружище! Ты не изменился, все такой же красавец, а я, как видишь, набрал сорок кило.

– Мне больно это говорить, Павел, Тереза умерла.

– Вот как…

– В прошлом году, от тяжелой пневмонии. Врачи оказались бессильны.

– Пусть покоится с миром! Я так хотел ее увидеть.

– Мы прожили вместе почти тридцать лет.

– Я не знал.

– Нам обоим было очень одиноко.

– Понимаю. Никто не виноват. Уверен, она была счастлива с тобой.

– Мы сошлись спустя много времени после твоего исчезновения и вскоре после бегства Кристины.

– Вот оно что! Я должен был догадаться. Однажды, в мае шестьдесят восьмого, мы встретились в Париже. На улице Вавен. Я ее сразу узнал, и она меня тоже узнала, но сказала: «Вы ошиблись, мое имя не Кристина…» Да, это была она. Тот же голос, та же повадка. Я в отличие от тебя никогда не забывал лиц.

Йозеф помолчал, потом сказал, попытавшись улыбнуться:

– Людвик и Хелена тоже поженились, у них трое детей.

Людвик открыл дверь и оказался лицом к лицу с крупным седовласым мужчиной, за спиной которого стоял Йозеф. Он перевел недоумевающий взгляд с незнакомца на тестя, потом снова посмотрел на гостя: тот не сводил с него глаз и улыбался. В этой улыбке было так много тревожного ожидания, что Людвик вдруг понял. Он стоял и беззвучно плакал и не пытался сдержать слезы, всхлипывал и не мог шевельнуться, как будто обратился в соляной столб, а потом зарыдал в голос. Из комнаты вышла Хелена, привлеченная странными звуками:

– Что стряслось, Людвик?

Ее муж плакал на груди у величественного старика, а тот успокаивающе похлопывал его по плечу. Хелена узнала Павла, кинулась к нему на шею, начала целовать и закричала:

– Антонин, девочки, идите скорее сюда, ваш дедушка вернулся!

Павел приехал в Прагу, чтобы встретиться с семьей и подышать воздухом родины (ему не хватало ее туманов), но надолго задерживаться не собирался. «Побуду с вами недельку и вернусь…»

Людвику пришлось пригрозить отцу, что они больше никогда не увидятся, если он не изменит планы и не поселится у них с Хеленой. Павел подчинился (не так чтобы очень охотно!), но он не преминул заметить, что призраки не должны надоедать живым, иначе общение превращается в фильм ужасов. Им так и не удалось уговорить его провести праздники в кругу семьи. Павел объяснил, что всегда готовился к худшему и ничего не ждал, собираясь в эту поездку. Он не знал, выжил ли кто-нибудь из них, или после его исчезновения всех сгноили в лагерях. Прошло тридцать восемь лет. Целая жизнь. Он привык к одиночеству, и ему необходимо время, чтобы снова ощутить себя семейным человеком.

Павел рассказал им подробности своего бегства из Болгарии – ему помог один храбрый и великодушный турок, хозяин рыболовецкой шхуны, переправивший его в трюме в Мидию[143], красочно описал свою жизнь политического беженца в Париже и друзей по шахматному клубу. Он не скрыл, что едва не умер от тоски, слишком много пил и еще больше ел, но мало-помалу рана начала заживать и затянулась, а Терезу с Людвиком он задвинул в самый дальний уголок мозга, превратив в волшебное воспоминание.

– Отгоревав и сняв траур, теряешь желание ходить на кладбище.

Павел уделял много времени внукам. Антонин учился на третьем курсе медицинского факультета Карлова университета, был молчалив, зато умел слушать. Анна хотела стать журналисткой, писать для женских журналов, а Клара училась в лицее и пока не определилась с желаниями и планами. «Воскресший» загадочный дед с модняцким конским хвостиком на голове поразил их воображение, они засыпáли его вопросами, на которые у Павла не было ответов. Внучки жаждали знать, что сейчас носят в Париже, и он сетовал, что «молодое поколение думает только о дорогих шмотках, американских сериалах и вечеринках».

– Мы сражались, чтобы наши дети и внуки никогда не узнали ужаса эксплуатации человека человеком, а вы превратились в безмозглых потребителей.

– Мы сможем приехать к тебе в Париж? – спрашивали Анна и Клара.

Некоторый интерес к политике проявлял только Антонин. На каникулах он собирался вместе с лучшим другом объехать на мотоцикле Европу (они тратили все свободное время на ремонт старого «нортона»), чтобы посмотреть, как живут люди в разных странах. После окончания института Антонин решил уехать работать в Африку.

Возможно, в Танзанию.

Людвик хотел взять отпуск за свой счет, чтобы побыть с отцом, но работы в связи с ситуацией в стране было так много, что из этого ничего не вышло. Он с трудом выкраивал несколько часов в день на общение с Павлом и никак не мог понять, почему тот не хочет вернуться и жить на родине.

– Мне было очень непросто адаптироваться, но в конце концов я стал французом. Сам того не желая. Мои товарищи – русские и немцы, венгры и румыны – тоже «перевернули страницу». Время вспять не повернешь. Все мы будем приезжать повидаться с родными, но теперь наша родина – Франция.

Бóльшую часть времени Павел проводил с Йозефом. Они встречались в кафе на Ратушной площади, пили кофе, а потом бродили под руку по улицам. Ходил Павел не слишком бодро – несмотря на замену сустава, колено продолжало болеть. Врачи настоятельно рекомендовали ему похудеть, но раблезианский аппетит сводил все его усилия на нет. Он с завистью смотрел на сохранившего юношескую стройность друга и спрашивал с досадой в голосе:

– Нам обоим скоро стукнет восемьдесят, но тебе больше шестидесяти не дашь. Как так получается?

– Это семейное.

– Помнишь наше путешествие из Цюриха в Прагу? Мы сильно изменились с тех пор…

– Но всё еще живы.

– У тебя, случайно, нет знакомых среди издателей? Может, кто-нибудь захочет опубликовать мою книгу?

Павел и Йозеф старались не ворошить прошлое, чтобы не бередить старые раны, но иногда желание повспоминать брало верх над разумом, тем более что о некоторых вещах они могли говорить откровенно только друг с другом. Долгие годы эмиграции сделали Павла другим человеком, но политических взглядов он не изменил – остался коммунистом. Стопроцентным, твердолобым и несгибаемым. Людвик и Хелена предпочитали избегать разговоров на эту тему, Йозеф с улыбкой выслушивал разглагольствования друга. Павел заводился, повышал тон и не стеснялся обрывать тех, кто позволял себе усомниться в правильности его убеждений.

– Я коммунист. И не собираюсь менять веру.

– Ты на редкость незлопамятен для человека, который столько от них натерпелся, – заметил Людвик.

– Вы ни черта не поняли! Меня гнобили не коммунисты, а мерзавцы-ренегаты. Мы, истинные коммунисты, всегда сражались за равенство и справедливость и ненавидели произвол. Я всю жизнь верил в коммунистическую идею и не стану перевертышем на старости лет.

– Таких людей, как ты, больше не делают, папа.

– Эх вы, жалкие придурки, ликуете, что избавились от коммунизма, собираетесь строить развитой капитализм! Скоро узнаете, почем фунт лиха – и кто тогда вас защитит?

Павел пробыл в Праге двенадцать дней – ему не терпелось вернуться в Париж, к друзьям и шахматам. Слава богу, во Франции еще остались коммунисты. И немало. Он сказал, что обязательно приедет снова в будущем году, и пообещал заняться делами Йозефа.

– Не усердствуй. Я слишком стар. Это ничего не изменит.

Пять месяцев спустя, в мае 1990-го, Йозеф получил от Павла открытку с Эйфелевой башней, первую за все время после отъезда. На обороте он написал: «Я их нашел. Новости неважнецкие. Приезжать не стоит».

Решение Йозеф принял мгновенно. Он мог бы позвонить Павлу и узнать подробности, но вместо этого собрал чемодан и отправился на вокзал, решив ничего не говорить Хелене. Сидя в кресле в ожидании поезда, он передумал, зашел в телефонную кабину и набрал номер дочери. Хелена была, как обычно, очень занята: у нее только что закончилось одно собрание и вот-вот должно было начаться другое. Йозеф принялся объяснять, что едет на несколько дней в Париж, но она повесила трубку недослушав.

* * *

Париж не изменился. Разве что чуть-чуть. Пятьдесят два года назад, отправляясь работать в Алжир, Йозеф не думал, что когда-нибудь вернется в этот волшебный город. Если бы еще вчера кто-нибудь поинтересовался его намерениями, он был бы категоричен: «Я больше никогда не поеду во Францию!» В такси, по дороге к дому Павла, он любовался улицами, но хотел одного – как можно скорее покинуть Париж.

Павел намеревался пообедать со старым другом в ресторане – «Такого рагу ты больше нигде не попробуешь!» – поговорить по душам, сыграть партию в шахматы в Люксембургском саду. Ему не терпелось познакомить Йозефа со своими приятелями, русскими и венграми, – «Среди них есть настоящие чемпионы!» – но Йозеф отказался. Он приехал не ради развлечений и не захотел, чтобы Павел позвонил своему другу Игорю, таксисту на пенсии, который мог бы повозить их по Парижу бесплатно. В тот же день они отправились в Мо.

Дом престарелых располагался в усадьбе «Каштаны», окруженной кирпичной стеной. В этот теплый весенний день в парке было полно народу. Обитатели дома (многие выглядели намного моложе Павла и Йозефа) дышали воздухом, прогуливались, читали, разговаривали или просто сидели, любуясь природой. Сиделки помогали самым немощным сделать несколько шагов по дорожкам. Неделю назад Павел нанес визит директрисе и объяснил ей суть дела, так что Йозефа она приняла без промедлений, задала несколько вопросов о том, что связывает его с Кристиной, рассказала, что память пациентки пострадала безвозвратно, и попросила его следовать за ней.

– Я пойду один, – сказал Йозеф Павлу, и тот остался ждать в холле, в компании старушек, которым нечего было делать и некого ждать.

Палата Кристины находилась в самом конце коридора. Директриса постучала и открыла дверь, не дождавшись ответа. Йозеф вошел. Стены комнаты были оклеены бумажными обоями в желтый цветочек, обстановка выглядела скромно. На стуле у выходящего в парк окна сидела женщина. Директриса окликнула ее – «К вам пришли!» – но она не обернулась. Йозеф сразу узнал Кристину. Она располнела, но держалась очень прямо, лицо в обрамлении седых волос осталось гладким, так что никто не дал бы ей восьмидесяти лет. В руке Кристина держала овальную щетку. Йозеф подошел и положил ей руку на плечо. Она не повернула головы, он присел перед ней на корточки, надеясь дождаться хоть какой-нибудь реакции. Она долго вглядывалась в его лицо, а потом вдруг улыбнулась.

– Здравствуй, Кристина, это я, Йозеф… Ты меня узнаешь?

– Конечно. Вы парикмахер. Подстригите меня покороче. И без челки. Так будет лучше, верно?

Кристина посмотрела на Йозефа с надеждой и ожиданием и протянула ему щетку. Он нежно поцеловал ее в лоб.

Назад они ехали на такси. За всю дорогу Йозеф не произнес ни слова. Павел тоже молчал – все было и так ясно.

– Было бы хорошо встретиться с Мартином не откладывая. Завтра.

– Тюрьма – это тебе не дом престарелых. Встреча назначена через четыре дня. Придется потерпеть.

Делать было нечего, и Йозеф смирился. Павел поселил его в маленьком отеле на улице Сены, где двадцать пять лет проработал ночным портье. На следующий день он познакомил его со своим близким другом Маго, тем самым бывшим полицейским, который отыскал Кристину и Мартина. Он так и не сумел окончательно отойти от дел и время от времени подрабатывал как частный детектив. У него остались кое-какие связи на набережной Орфевр[144] и доступ к архивам и картотеке.

Ужин в честь встречи удался, рагу и впрямь оказалось вкуснейшим, а когда принесли кофе, сыщик достал красную пластиковую папку, вытащил из нее два листка бумаги, вздохнул, допил свой бокал «Мадирана» и начал отчет:

– Мне жаль это говорить, Йозеф, вы мне глубоко симпатичны, но ваш сын Мартин – настоящий проходимец. Мелкий негодяй. Начал он рано и до сих пор не образумился. Его осуждали за кражи, насильственные действия и незаконную торговлю всем, чем только можно. «Градус» он только повышал. С учетом правонарушений, совершенных, так сказать, «по малолетке», в активе вашего сына четырнадцать приговоров. Из своих сорока лет тринадцать он провел за решеткой. Сейчас он отбывает пятилетний срок за торговлю наркотиками и проходит подозреваемым еще по одному аналогичному делу. Ему наверняка добавят четыре или пять лет – и без права на досрочное освобождение. Один коллега рассказал мне его историю. В шестнадцать лет его арестовали за торговлю наркотиками в лицее и ночных клубах. Срок он получил небольшой, с отсрочкой исполнения наказания. Когда несовершеннолетние оступаются в первый раз, их жалеют, надеются, что они одумаются, исправятся, но ваш парень не остановился. Его снова осудили, дали условный срок, отправили на детоксикацию, он вышел, и все началось по новой – наркотики, драки, поножовщина. Семья с ним справиться не могла, отчиму надоело платить адвокатам, он вышиб Мартина из дома и развелся с его матерью.

– Вы не ошиблись? – прервал его Йозеф.

Маго достал из папки ксерокопированный с обеих сторон лист бумаги:

– В июле пятьдесят восьмого года она вышла замуж за Жоржа Лавана. Развелись они в семьдесят шестом.

– Кристина не могла вторично выйти замуж, мы с ней не разводились.

– Не знаю, как ей это удалось, но факт остается фактом. Два года Мартин вел себя вполне прилично. Жил с женщиной, потом она его бросила. Не ввязывайтесь, поверьте моему опыту: такие, как он, не меняются. Остаются преступниками, потому что ничего другого делать не умеют. Привычка к легким деньгам неискоренима. Вы только время зря потратите. Забудьте Мартина и возвращайтесь домой, если не хотите, чтобы он обобрал вас, как отчима и мать.

Йозеф сидел за деревянным столом в кабинке с белыми перегородками высотой в половину человеческого роста. Таких кабинок в комнате для свиданий было четырнадцать – по семь с каждой стороны. В нагретом солнцем помещении было очень жарко, свежий воздух попадал внутрь через открытые узкие фрамуги. Охранник в темно-синей форме курсировал по проходу, заложив руки за спину, или стоял у двери, наблюдая за заключенными и посетителями. Заняты были одиннадцать кабинок, заключенные самого разного возраста – одни были в рубашках, другие в майках – общались с посетителями, в основном с женщинами (некоторые привели с собой детей). Многие держались за руки через стол. Лица в свете неоновых ламп выглядели мертвенно-бледными. Шум голосов смешивался с хныканьем и плачем измученных духотой малышей.

На стене рядом с дверью поочередно загорались две лампочки, синяя и красная, давая сигнал на вход и выход. Надзиратель открыл дверь, и Йозеф увидел мужчину лет сорока с усталым лицом, редкими волосами и бородой. Одет он был в мятую полосатую рубашку и джинсы. Язык его тела говорил о многолетней привычке быть всегда настороже.

Йозеф думал, что, увидев Мартина, ощутит внутреннюю дрожь, что-то вроде звонка колокольчика: вот он, твой сын, похищенный собственной матерью в шестилетнем возрасте. Йозеф верил в голос крови, он подтолкнет их друг к другу, они крепко обнимутся. Мартин воскликнет: «Папа, папа!» – а он ответит: «Сынок, дорогой мой мальчик!» Теперь, глядя на незнакомого взрослого мужчину, Йозеф не чувствовал ничего подобного. Возможно, тут какая-то ошибка, они даже не похожи.

Момент был тягостный.

Мужчина остановил взгляд на Йозефе, расслабился и пошел к нему. Йозеф встал. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, потом Мартин кивнул:

– Мсье…

– Мартин?

– Мы знакомы?

– Мартин, это я, Йозеф. Твой отец.

– Мой отец! Что за бред? Мой отец умер.

– Я Йозеф Каплан, а ты Мартин, мой сын.

Мартин побагровел, лицо исказила гримаса боли, он сжал кулаки, чтобы не закричать:

– Она соврала! Нет, невозможно, она бы не посмела!

Мартин раскачивался с ноги на ногу, тяжело дышал и вдруг со всего размаха ударил кулаком по столу, напугав окружающих. К ним немедленно подошел надзиратель:

– В чем дело?

– Все в порядке, шеф.

– Поспокойней, – велел охранник и вернулся на свой наблюдательный пост.

– Чем докажете, что не врете? – враждебным тоном спросил Мартин.

– Зачем бы я стал это делать?

– Понятия не имею. Может, вы чокнутый. Как она.

– Не хочешь присесть?

Мартин тяжело опустился на стул, закрыл глаза и понурил голову. На лбу у него выступил пот.

– Она все время повторяла, что вы умерли.

– Ты ничего не помнишь?

Мартин покачал головой.

– Совсем ничего? – повторил Йозеф. – Ни меня, ни Хелену?

– Кто такая Хелена?

– Твоя сестра. Она на два года старше тебя.

– Понятно… Нет, я ничего не помню. Она сказала, что вы попали в аварию и погибли. Я перестал об этом думать, в памяти иногда всплывали какие-то образы, но я не понимал, что они могут значить.

– Где вы жили?

– В Сент-Этьене. С бабушкой. А потом появился Жорж.

– Ее муж?

– Мой новый папаша. Мы переехали в Париж. Как и когда – я помню смутно. Почему вы приехали именно сейчас?

– Можешь говорить мне «ты».

– Так почему, после стольких лет?

– Раньше это было невозможно. Из-за Стены.

– Какой стены?

– Берлинской.

– Берлин в Германии, а вы жили в Чехословакии.

– Свободы не было нигде. Сотни миллионов человек были заключенными гигантской тюрьмы.

– Все это сказки, чушь несусветная! Вы ничего не делали, чтобы меня найти.

– Я был бессилен. Тебе и в страшном сне не приснится, как жили люди. Вся Восточная Европа была лагерной зоной – с вышками, полицейскими собаками и тысячами километров колючей проволоки. Они даже фальшивую границу соорудили. Беглецы проходили ее, думали, что попали в Германию, и расслаблялись. Это была ловушка, людей брали тепленькими. Я не мог уйти – Хелена была слишком маленькая, нас бы сразу поймали. Бросить ее одну я тоже не мог. Патовая ситуация.

– Но почему вы так долго ждали? Я бы никому не позволил отнять у меня ребенка. Сражался бы за него и за себя.

– Сначала я пытался. Ходил в министерство, обращался в посольство – ничего не вышло.

– Кто докажет, что все так и было?

– Я. Ты должен мне доверять.

– Доверие, доверие…

Мартин неприятно хохотнул и смерил Йозефа вызывающим взглядом:

– Ладно, предположим, что вы действительно мой отец. И что с того? Вы вернете мне детство? Я выйду отсюда? Заживу как человек? Нет. Меня надолго упрятали в эту крысиную дыру. Я был уверен, что во всем виновата она. Она испортила мне жизнь, она никогда меня не любила – только себя, свои рольки и жалкую карьеру. Она думала только о себе и хотела отделаться от меня. Чтобы жить с этим ничтожеством Жоржем. Слизняк! Он только на то и годился, что проверять билеты на входе. Теперь я понимаю, что ошибался, мой отец виноват не меньше матери. Вы друг друга стоите. Браво! Надеюсь, совесть будет мучить вас до конца дней. Мамаше это не грозит, она впала в беспамятство. Хотя… Она всегда обвиняла во всем только меня. Будьте вы прокляты! Я попал сюда из-за вас. И в моем одиночестве тоже виноваты только вы. Потому что я одинок как перст…

– Понимаю… Ты имеешь право злиться. Но я не отступлюсь, Мартин, я тебе помогу. Нас разлучили против нашей воли, но мы справимся. Я теперь с тобой. Будет нелегко, но, если постараемся, вернем себе хотя бы часть того, что у нас украли.

– И как, скажите на милость? Взмахнем волшебной палочкой? Ложечка сочувствия – и всех этих гребаных лет как не бывало? Убирайтесь! И засуньте ваши сожаления сами знаете куда! Я вас не люблю и никогда не полюблю. Моим отцом был Жорж. Другого я не знал. Я не нуждаюсь ни в вашем раскаянии, ни в вашей доброте. Мне помогут только деньги. Чтобы не жрать тюремную баланду и нанять хорошего адвоката. Придурок, который меня защищал, ни на что не годен.

* * *

Вернувшись в Прагу, Йозеф пригласил Хелену в ресторан. Им нужно было поговорить без свидетелей. Она сразу согласилась.

Йозеф описал дочери свою встречу с Мартином и сказал, что принял решение помочь ему. Чего бы это ни стоило. Да, он понимает, что может потерпеть неудачу, но это не имеет значения. Йозефа волновало одно: что скажет Хелена. Он боялся не успеть. Что будет, если он умрет прежде, чем вытащит Мартина?

– Никто, кроме нас, не протянет ему руку, так ведь?

Хелена пообещала подумать. Йозеф описал ей состояние Кристины и спросил, не хочет ли она повидаться с ней, пока еще есть время. Хелена не дала ему договорить:

– Я поеду во Францию, но ради собственного удовольствия. Я решила, что моя мать мертва, когда мне было восемь лет.

– Ты должна простить ее.

– Зачем? Что это даст сегодня?

– Ты обретешь мир в душе. Я ее простил.

– Предпочитаю компанию моего гнева. Мне все равно, мертва она или безумна. Она не пожалела ни меня, ни тебя, ни Мартина. Сломала нас, всех троих. Мы выжили – кто-то лучше, кто-то хуже. Для меня все обошлось благодаря тебе, но Мартина она уничтожила. Я никогда ее не прощу. Скажешь: «Ты на нее похожа…»? Наверное. Но позволь мне остаться такой, какая я есть.

* * *

В апреле 1996 года, после бесконечно долгих и скучных обсуждений, депутаты парламента приняли закон, дающий каждому гражданину страны право на ознакомление с делом, заведенным на него госбезопасностью (если таковое имеется). Больше сорока лет политическая полиция следила за населением (а за ней надзирал КГБ!). Назывались ошеломляющие, но не поддающиеся проверке цифры. Ходили разговоры, что на секретную службу завербованы шестнадцать тысяч штатных сотрудников, то есть каждый десятый чех, что на нее работали сто тридцать тысяч завербованных информаторов и агентов, то есть каждый сотый гражданин страны. Начиная с 1948 года было заведено больше ста тысяч дел. В последние месяцы своего существования тайная полиция уничтожила десятки тысяч досье – самых «свежих» и наиболее компрометантных для функционеров, все еще находящихся на своих постах.

Хелена хорошо помнила, как Сурек в том последнем, трагическом разговоре сказал: «Мы давно за вами наблюдаем…» Она хотела выяснить все до мельчайших деталей, получить недостающие ответы и соединить разорванные нити своей жизни, послала запрос, заплатила пятьдесят крон госпошлины и стала ждать.

Людвик считал бессмысленным копаться в грязи – это только омрачит нынешнюю жизнь. Эту же позицию он защищал как заместитель главного редактора газеты «Руде право». Йозеф разделял мнение Людвика, он был сторонником всеобщей амнистии и не собирался читать свое дело.

– Изучив материалы госбезопасности, люди не узнают ничего нового. За долгие годы мы натворили немало пакостей и подлостей. Подумайте сами, сколько было процессов и обвинительных приговоров. Хотим мы того или нет, власть всех нас связала круговой порукой, нельзя позволить «бывшим» испоганить наше будущее.

В декабре Хелена получила официальное письмо из Министерства внутренних дел, извещавшее, что в архивах имеется заведенное на нее дело. Она села в поезд и отправилась в Пардубице, провела час в зале ожидания, потом технический сотрудник отвел ее в квадратную комнату, где стояли четыре рабочих стола. Трое мужчин изучали папки со своими делами под надзором женщины в форме цвета хаки, сидевшей на возвышении у стены. На четвертом столе лежала картонная коричневая папка.

Женщина проверила документы Хелены, предложила ей сесть, открыла папку, вытащила перетянутое двумя ремнями пухлое бежевое досье, еще раз сверила имя и объяснила, что посетителям разрешается делать выписки, но перекладывать документы, уносить их с собой, фотографировать и ксерокопировать нельзя. Все материалы дела пронумерованы и после ознакомления должны лежать в том же порядке.

Хелена сидела и смотрела на свое дело под номером 398 181. Имя и фамилия были написаны фиолетовыми чернилами. В левом углу имелась рукописная пометка: «3-й отдел – приложено досье Рамона Бенитеса Фернандеса 20.07.66: (других ссылок на Рамона Бенитеса не существует), инструкция 66-1625, полковник А. Лоренц». Поверх надписи стояли две круглые печати с нечитаемой подписью. Хелена глубоко вздохнула и открыла папку со своим делом, содержащим 373 пронумерованных документа: 42 отчета, присланные Суреком из санатория, 25 записей телефонных прослушек, 15 командировочных отчетов агентов госбезопасности, 176 донесений агентов наружного наблюдения, следивших за Рамоном и Хеленой в Праге, протоколы опросов соседей, записки информаторов и агентов.

К делу прилагалось украденное письмо и протокол собрания убийц.

А еще – три омерзительных донесения. И один чудовищный счет.

Гавана, 9 октября 1966 г.

Хелена,

я был твердо намерен больше никогда тебе не писать. Не собирался поздравлять тебя с днем рождения. Не хотел проявлять глупую сентиментальность. Незачем ворошить прошлое. Слова не способны вернуть то, что мы не сумели построить. Но сегодня вечером Вселенная взмахнула ресницами и выкинула одну из тех шуточек, которые напоминают человеку о его предназначении.

Я часто спрашивал себя, что дала людям кубинская революция. Ответ пришел с экрана. В рамках недели культуры Чехословакии в Гаване показали несколько фильмов, в том числе «Любовь блондинки», и я кинулся в кинотеатр. Знаешь, я даже себе не могу объяснить, почему мне так понравилась эта картина. Потому ли, что ты считала ее шедевром, или потому, что она напомнила мне Прагу. Может, все дело в том, что я видел на экране не магнетически привлекательную актрису, а тебя? Я провел наедине с тобой полтора часа, мы танцевали, ты лежала в моих объятиях, и меня переполняла любовь. Не нужно было ходить на этот фильм, он заставил меня желать невозможного – полететь в Прагу и забрать тебя с собой, но…

Наши жизни нам не принадлежат. Сценарий пишут другие. Я должен отправиться в другое место. Мы больше не увидимся. Я сыграю роль, которую не хотел играть, в плохом фильме с дурацким концом. Как бы ни был плох этот «фильм», он обречен на успех. Мне говорят: «Мы одержим великую победу!» Они – возможно, но не я.

На прощание скажу одно: я очень тебя любил, ты была волшебным светом, который пребудет со мной вечно, где бы я ни был. Пусть каждый мужчина на этой земле встретит такую женщину.

Не печалься. Думай обо мне, как я думаю о тебе.

Эрнесто Г.

Донесение № 23 / Е. С. (пор. номер 398 181), четверг, 30 июня 1966 г.

Агент Людвик Цибулька позвонил в 20.23. Он подтверждает возвращение Рамона Бенитеса. Хелена Каплан сразу ушла с ним. Куда – неизвестно.

Пометка Сурека: Срочно активизировать агентов, работающих вокруг виллы в Ладви.

Донесение № 30 / Е. С. (пор. номер 398 181), пятница, 31 июня 1966 г.

Агент Людвик Цибулька позвонил в 11.31. С ним только что связалась Хелена Каплан и сообщила радостную новость: она приняла решение ехать в Аргентину с Рамоном Бенитесом. Завтра они подадут запрос на визу.

Пометка Сурека: Сопоставить с данными телефонной прослушки виллы в Ладви.

Донесение № 41 / Е. С. (пор. номер 398 181), среда, 5 июля 1966 г.

Агент Людвик Цибулька сообщает о вчерашнем ужине с Рамоном Бенитесом и Хеленой Каплан. Вышеупомянутый Рамон Бенитес заявил, что, если виза не будет выдана через 48 часов, он пойдет в кубинское посольство в Праге и попросит их обратиться к президенту, а если понадобится, свяжется с товарищем Косыгиным, с которым поддерживает дружеские отношения.

Расписка № 181-66, 23 июля 1966 г.:

Я, нижеподписавшийся Людвик Цибулька, подтверждаю, что получил от лейтенанта Эмиля Сурека сумму в пятнадцать тысяч крон (15 000) наличными в качестве вознаграждения за оказанные услуги.

Дата и подпись Людвика Цибульки завизированы лейтенантом Суреком.

Докладная записка лейтенанта Сурека полковнику Лоренцу:

Агент Людвик Цибулька хотел бы получить повышение по службе в редакции «Руде право». Считаю целесообразным удовлетворить просьбу. Он полезный идиот.

Протокол собрания, созванного в срочном порядке в воскресенье 2 июля 1966 г. в здании Службы государственной безопасности в Праге.

Присутствовали: первый секретарь посольства Кубы в Праге, военный атташе посольства СССР в Праге, полковник Лоренц и лейтенант Сурек.

Полковник Лоренц проинформировал кубинские и советские власти о запросе на визу, поданном накануне Хеленой Каплан, любовницей Эрнесто Гевары (он же Рамон Бенитес), а также о намерении Хелены Каплан и Эрнесто Гевары покинуть Чехословакию и поселиться в Аргентине.

Представитель кубинского посольства назвал этот план экстравагантным, противоречащим интересам правительства и народа Кубы. По его словам, кубинские и советские власти приняли решение устроить два-три «Вьетнама» в Центральной и Латинской Америке. Нет нужды объяснять причины и стратегическое значение этих мероприятий в борьбе с империализмом и американским капитализмом.

Эрнесто Гевара – ключевая фигура разрабатываемой операции, он может принести пользу пролетарскому делу. Нельзя допустить, чтобы он самоустранился от выполнения плана, который долго и тщательно разрабатывался кубинскими и советскими ответственными работниками.

Как уточнил советский представитель, нам не нужен счастливый Гевара. Следовательно, необходимо любыми способами помешать отъезду Хелены Каплан.

Чтобы операция не сорвалась, необходимо также держать Гевару в полном неведении относительно вмешательства присутствующих здесь лиц. Он должен быть совершенно уверен, что Хелена Каплан сама внезапно отказалась от предложенной им антисоциалистической авантюры.

Лейтенант Сурек разработал следующий план: накануне отлета отец Хелены Йозеф Каплан будет арестован Службой государственной безопасности и заключен под стражу. Лейтенант Сурек поставит Хелену Каплан перед выбором: она отказывается от намерения покинуть Чехословакию и прекращает всяческие отношения с Геварой, и ее отца освобождают сразу после его отлета, если же нет, ее отца казнят за предательство государственных интересов. По словам лейтенанта Сурека, который хорошо знает Хелену Каплан, угроза подействует и она откажется ехать.

В том же случае, если Хелена Каплан примет иное решение, она станет жертвой автомобильной аварии со смертельным исходом и Гевара уедет один. Если Хелена Каплан не погибнет на месте, она будет устранена в машине «скорой помощи» во время перевозки в больницу.

Хелена дважды перечитала протокол. С того печального июльского дня 1966 года, когда ее принудили расстаться с любимым человеком, прошло двадцать шесть долгих лет, но потрясение было так велико, что у нее по телу побежали мурашки и она заплакала. Хелена никогда не плакала.

У нее было так много причин для слез…

* * *

Меня зовут Йозеф Каплан. Сегодня, в воскресенье 25 апреля 2010 года, мне исполнилось сто лет. Вот именно – сто лет. Принято думать, что, празднуя сотый день рождения, человек чувствует нечто особенное. Хочу опровергнуть это заблуждение: сто лет – такой же возраст, как все остальные, например двадцать девять или пятьдесят три, просто мало кто до него доживает. Меня поздравляют, как рекордсмена-марафонца, но я ничего выдающегося не совершил. И чувствую себя скорее хорошо, правда худею, но тут уж ничего не поделаешь. Меня часто просят открыть секрет моего долголетия, спрашивают: «Как вам удалось прожить целый век и так хорошо сохраниться?» – а я не знаю, что отвечать. Проснувшись, я выпиваю стакан воды, вот и весь секрет. Если бы я принимал все таблетки, которые пытался скармливать мне мой врач, давно бы отравился и отправился на тот свет раньше его. Я чувствую себя много лучше окружающих, у которых вечно что-нибудь болит. Я вешу пятьдесят шесть килограммов и напоминаю марионетку Дон Кихота. Голода я больше не испытываю и, наверное, скоро исчезну, унесенный порывом ветра, как воздушный змей, но в этом нет ничего страшного – всему на свете приходит конец. Я не цепляюсь за жизнь. Так было всегда. Я не боюсь смерти, как не боялся жизни. Я поборол проклятие. Йозеф К. был персонажем Кафки. Я – не он. У нас нет ничего общего.

Больше всего меня удивляет не мой столетний возраст, а то, что я дожил до 2010 года. Я чувствую себя старым, только когда оборачиваюсь назад. Ребенком я видел ужасы Первой мировой войны. Люди верили, что подобная бойня никогда не повторится. Я помню, как напугала мир русская революция, и никогда не забуду смертоносную «испанку», грипп, погубивший мою мать. Двадцатый век заставил человечество задуматься о своем предназначении: люди воевали, творили зло, но они же двигали вперед прогресс и совершали великие открытия. Я не стану перечислять бесконечный список эпохальных событий, назову одно, которое считаю главным: падение Стены. В тот день рухнула самая страшная из всех диктатур, когда-либо существовавших на земле, разлетелась в прах самая большая ложь в истории человечества. Наша сегодняшняя жизнь далека от совершенства, но мы свободны.

Не буду утверждать, что смотрю в будущее. Мои дни сочтены. Я могу пересчитать песчинки на дне песочных часов. Я последний представитель моего поколения, но это слабое утешение. Оглядываюсь назад, и мне кажется, что я иду по бесконечно длинной кладбищенской аллее. Закрываю глаза и вижу отца. Недавно я вдруг понял, что он никогда – ни разу! – не повысил на меня голос. Я думаю о тех, с кем сводила меня жизнь, о Вивиан и Нелли, Морисе и Мате, Сержане и Кармоне, Павле и Терезе. Когда я уйду, никто больше не вспомнит о них. Я сам себе напоминаю реликтовое животное…

А еще была Кристина… мы любили друг друга. Наверное, не так сильно и не так долго, как мне бы хотелось. Но она была главной женщиной моей жизни. От Кристины исходил свет, иначе не скажешь. Этот свет и сегодня согревает мне душу. Никто не имеет права судить Кристину, что бы она ни сделала. К черту судей, всех этих обывателей, которые осуждают человека, даже не зная его. На закате дней могу сказать одно: будь у меня второй шанс, я бы снова женился на Кристине, потому что знаю, что она меня любила. По-настоящему.

Сегодня чудесный день, дует теплый ветер, пражане распахнули окна.

Я столетний и очень везучий старик: меня окружают любимые люди. Хелена, трое ее детей и семеро внуков. Она правильно их воспитала. Моей дочери пришлось нелегко. Особенно после развода. Они с Людвиком расстались нехорошо – Хелена его выгнала, что меня не удивляет: у всех женщин нашей семьи был крутой характер. Хуже всех пришлось Антонину. Они так и не открыли мальчику, кто был его отцом, и я уважал их решение. Теперь, когда Людвика больше нет на свете, правду знаем только мы с Хеленой. Она никогда ничего не скажет Антонину, я тоже буду молчать. Мой внук очень похож на Эрнесто – манерой говорить, жестами, смехом и благородством души.

Антонину повезло – у него появился настоящий друг. С нами живет Мартин. Моему сыну скоро будет шестьдесят. Когда умерла Кристина, Мартина отпустили на похороны. Хелена ехать отказалась. Мартин не плакал, когда гроб Кристины опускали в землю, но он примирился с прошлым. Новый адвокат хорошо поработал, и мой сын вышел из тюрьмы. Теперь он живет со мной, водит по Праге французских туристов. Мы часто гуляем вдвоем по городу, и он расспрашивает меня о жизни семьи. Мартин нашел пергамент с генеалогическим древом, которое составил мой дед, и решил продолжить его дело.

Я сожалею только о том, что больше не могу танцевать. Несколько лет назад Антонин подарил мне плеер и полное собрание песен Гарделя. Встреча со старым другом стала для меня настоящим счастьем. Я все время слушаю «Возвращение»…

* * *

Чувствительному путешественнику, отправляющемуся в Алжир, я советую… пообедать в ресторане Падовани, своеобразном дансинге на сваях, на берегу моря, где жизнь всегда легка…

Альбер Камю[145]

Примечания

1

Бар-мицва – в иудаизме обряд инициации, означающий, что еврейский мальчик, достигший 13 лет, становится совершеннолетним в религиозном отношении и возлагает на себя все религиозные обязанности. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Де Нерваль, Жерар (наст. имя Жерар Лабрюни, 1808–1855) – французский прозаик и поэт-романтик.

3

«Сильвия» – повесть Ж. де Нерваля. (Прим. ред.)

4

Метод контрацепции Огино-Клаусса, или календарный метод расчета так называемых безопасных дней.

5

Гирландайо, Доменико (1449–1494) – итальянский живописец эпохи Раннего Возрождения. Представитель флорентийской школы.

6

Диксиленд – название джазовых ансамблей, состоящих из белых исполнителей, подражающих традиционным темнокожим джазовым коллективам и играющих джаз в новоорлеанском стиле.

7

Гардель, Карлос (1890–1935) – аргентинский певец, композитор и актер. 11 декабря – день рождения Гарделя, отмечается как Международный день танго.

8

«Volver» – «Возвращение» (исп.) – аргентинское танго, лучшим исполнителем которого считается Карлос Гардель.

9

Дворец призраков – музей призраков и легенд находится рядом с Карловым мостом, со стороны Малостранской улицы. Он посвящен мистическим персонажам и привидениям в истории Праги.

10

Бандонеонист – музыкант, играющий на бандонеоне, разновидности гармоники. Инструмент был назван по имени его изобретателя – Генриха Банда. Поначалу использовался для исполнения духовной музыки в церквах Германии.

11

«Оремус» – сейчас самый знаменитый производитель токая. Это вино подавали при дворе в Версале. Восхищенный вкусом изысканного напитка, Людовик назвал его «вином королей, королем вин».

12

Ру, Пьер Поль Эмиль (1853–1933) – выдающийся французский бактериолог, начинал ассистентом Луи Пастера. Работал над созданием вакцин против бешенства, дифтерии и столбняка.

13

Инокуляция – прививка какого-либо ослабленного болезнетворного яда с целью предохранения от заболевания той или иной болезнью.

14

Дюкло, Пьер Эмиль (1840–1904) – французский физик, химик и биолог. В 1862 г. был принят Пастером в его лабораторию препаратором.

15

Правительство, пришедшее к власти в 1936 г., было основано на широкой коалиции левых политических сил. Просуществовало до 1938 г., приняв ряд значимых законов.

16

Брукс, Луиза (1906–1985) – американская танцовщица, модель, актриса немого кино.

17

Сарданапал – персонаж древнегреческой мифологии. Олицетворение праздности, роскоши и изнеженности.

18

«Ла Куполь» – один из самых легендарных ресторанов Парижа с 90-летней историей. Сейчас под его стеклянным куполом (отсюда и название ресторана) одновременно могут уместиться более 400 едоков.

19

Прозопагнозия – расстройство восприятия лиц, но не предметов.

20

Сейчас шикарный ночной клуб «Балажо» в прежние времена был простой танцплощадкой, где часто бывали Эдит Пиаф и Жан Габен. (Прим. ред.)

21

Ранее французская колония в составе Вьетнама.

22

Блюм, Андре Леон (1872–1950) – французский политик, первый социалист и первый еврей во главе французского правительства.

23

Интербригады – вооруженные подразделения, сформированные из иностранных добровольцев, участвовавшие в гражданской войне в Испании на стороне республиканцев в 1936–1938 гг.

24

Батальон Домбровского – XIII интернациональная бригада имени Я. Домбровского – воинская часть, составленная в основном из поляков, участвовавшая в гражданской войне в Испании на стороне республиканских войск.

25

Патогенный фактор – болезнетворный возбудитель.

26

Сипункулиды – тип морских червеобразных организмов.

27

Конференция проходила в конце сентября 1938 г. В Мюнхене встретились политики западных держав – Англии и Франции, с одной стороны, и Германии и Италии – с другой. Соглашение, подписанное 30 сентября, касалось передачи Германии Судетской области Чехословакии.

28

Автомобиль компании «Панар-Левассёр», которая стала одной из первых в мире выпускать автомобили на продажу. В 1965 г. «Панар-Левассёр» влился в «Ситроен».

29

Чашка Петри – лабораторная посуда, имеет форму невысокого плоского цилиндра, закрывается крышкой подобной же формы, но несколько большего диаметра. Применяется в микробиологии и химии.

30

Декантатор – аппарат для отстаивания суспензий и слива осветленной жидкости с осадка.

31

Цистерцианцы – члены католического монашеского ордена, основанного в 1098 г.

32

В 1918 г. в Аргонском лесу произошло семнадцатидневное сражение между германскими войсками и войсками Антанты, получившее название Мёз-Аргонского наступления. Союзные армии вытеснили германцев из Аргонского леса за 29 дней до подписания Компьенского перемирия.

33

«L’Echo d’Alger» – «Алжирский вестник».

34

Прививка БЦЖ нужна для профилактики туберкулеза у детей.

35

Рампа – плавное соединение дорог или частей инженерного сооружения, расположенных в разных уровнях, для движения транспортных средств или пешеходов.

36

Баккара – карточная игра, в которой игроки стремятся набрать как можно больше очков, используя две или три карты. Раньше считалась игрой аристократов.

37

На квит – ставить на карту всю выигранную сумму, играть на весь свой выигрыш.

38

Система удвоения ставок – постоянное удвоение ставки при выигрыше или проигрыше (зависит от везения игрока).

39

Кемия – многочисленные закуски, которыми начинают трапезу в странах Магриба (Алжир, Марокко, Тунис).

40

Лиотей, Луи Юбер Гонзалв (1854–1934) – маршал Франции (1921 г.), министр обороны Франции в 1916–1917 гг., участвовал в колониальных войнах в Индокитае и Марокко, в том числе в Рифской войне. В 1912 г. был избран членом Французской академии.

41

Имеется в виду победа на выборах во Франции Народного фронта.

42

«Grands magasins» – универмаги. Появились во Франции в XIX в. и были в то время революционным явлением. В Париже осталось всего пять таких магазинов: «Le Printemps», «La Samaritaine», «Le Bon Marché», «Le BHV» и «Galeries Lafayette».

43

Острые колбаски, очень популярные в странах Магриба.

44

Лифт с гидравлическим плунжерным приводом.

45

Американский кинофильм режиссера Майкла Кёртиса 1938 г., получивший три премии «Оскар».

46

Пасодобль («двойной шаг») – испанский танец, имитирующий корриду.

47

«Пепе ле Моко» – художественный фильм 1936 г. режиссера Жюльена Дювивье, в главной роли – Жан Габен.

48

Рэмю, Жюль (наст. имя – Жюль Огюст Сезар Мюрер, 1883–1946) – французский режиссер, актер театра и кино.

49

Жуве, Луи (1887–1951) – французский режиссер, актер, педагог. С 1934 г. – руководитель театра «Атеней» (Париж).

50

Гитри, Саша (наст. имя Александр Жорж Пьер Гитри, 1885–1957) – французский писатель, актер, режиссер и продюсер.

51

«Амер Пикон» – французская горькая настойка (биттер) с ароматом апельсина. Вырабатывается из апельсинов, горечавки, хинина и специй.

52

Мальро, Андре (1901–1976) – французский писатель, культуролог, герой Сопротивления, идеолог Пятой республики, министр культуры в правительстве де Голля (1958–1969).

53

Кросби, Гарри Лиллис «Бинг» (1903–1977) – американский певец и актер, зачинатель и мастер эстрадно-джазовой крунерской (свинговой) манеры пения.

54

Вентура, Рэй (1908–1979) – выдающийся французский джазмен, продюсер, композитор, актер, сценарист. Известен как исполнитель французского оригинала песни «Все хорошо, прекрасная маркиза».

55

Буайе, Люсьен (1903–1983) – французская певица, прославилась исполнением песни «Говори мне о любви» Жана Ленуара.

56

Саблон, Жан (1906–1994) – певец и актер. Во Франции его считали послом французской песни за границей.

57

Кетти, Рина (1911–1996) – французская певица.

58

«Береника» – трагедия в пяти актах французского драматурга Жана Расина. Премьера состоялась в 1670 г.

59

Баб-эль-Уэд – приморский квартал г. Алжира. (Прим. ред.)

60

Поцелуй в диафрагму – монтажный прием в старом кинематографе: когда влюбленные, пройдя через все испытания, сливались наконец в нежном поцелуе, кадр целомудренно затемнялся.

61

Брод, Макс (1884–1968) – чешский писатель, философ, публицист и журналист пражской школы. Друг, биограф и издатель Ф. Кафки.

62

Эта работа 1878 г. имеет подзаголовок «Книга для свободных умов». (Прим. ред.)

63

«Гольдберг-вариации» (1741) – одно из легендарных произведений И. С. Баха (1685–1750). Согласно версии его раннего биографа Иоганна Форкеля, вариации были написаны по заказу страдавшего от бессонницы российского посланника в Саксонии Германа Карла фон Кейзерлинга, покровительствовавшего Баху, для исполнения их (в качестве лечебного средства) личным музыкантом заказчика Иоганном Готлибом Гольдбергом – юным виртуозом и учеником самого композитора.

64

Кока – испанское слово, так называют блюда, похожие на пиццу. Они есть в каждой стране, меняются только тесто, ингредиенты и размер.

65

Субресада – традиционная колбаса родом с Майорки, для приготовления которой берутся свинина и свиной жир в равных долях.

66

Ландрю, Анри Дезире – преступник, убивший десять женщин и маленького мальчика. Казнен на гильотине в 1922 г.

67

«Черноногие» франкоалжирцы – «пье-нуар» (в отличие от аборигенов они носили кожаную обувь) – алжирцы европейского (французского, испанского, иногда еврейского) происхождения, составлявшие значительную часть населения Алжира в период французской колониальной экспансии 1830–1962 гг.

68

Песня в исполнении Ж. Габена из фильма «Славная компания» Ж. Дювивье (1936).

69

Акариазы – болезни человека, животных и растений, вызываемые клещами.

70

Так называли детей, чьи отцы погибли на фронтах Первой мировой войны.

71

Крупное сражение на реке Марна 5–12 сентября между англо-французскими и германскими войсками во время Первой мировой войны 1914–1918 гг.

72

В 1932 г. по инициативе известных французских писателей А. Барбюса и Р. Роллана в Амстердаме состоялся Международный антивоенный конгресс. В 1933 г., вскоре после прихода Гитлера к власти, в Париже, в зале Плейель, открылся Европейский антифашистский конгресс. Позже антивоенное и антифашистское движения объединились в общее движение «Амстердам – Плейель».

73

Даладье, Эдуар (1884–1970) – французский политик и государственный деятель, председатель Совета министров, министр иностранных дел, министр национальной обороны и военный министр Франции в 1938–1940 гг., проводивший политику «умиротворения» Германии.

74

«Только у ангелов есть крылья» – художественный фильм 1939 г. режиссера Ховарда Хоукса.

75

«Набережная туманов» – французский художественный фильм режиссера Марселя Карне, созданный в 1938 г. по роману Пьера Мак-Орлана. В главных ролях – Жан Габен, Мишель Симон, Мишель Морган и др. Фильм считается одним из лучших образцов «поэтического реализма».

76

«El dia que me quieras» – «День, когда ты меня полюбишь». Музыка Карлоса Гарделя, слова Альфредо Ле Пера (1935).

77

Ученые-химики упорно искали синтетические препараты, которые могли бы заменить хинин растительного происхождения. В 1925 г. в СССР был получен первый противомалярийный препарат – плазмохинин.

78

Трене, Шарль (1913–2001) – французский певец и автор песен.

79

«Renault Juvaquatre» – небольшой семейный компактный автомобиль французской компании «Рено».

80

Гаррига – разреженные заросли низкорослых вечнозеленых кустарников, главным образом кустарникового дуба и пальмы хамеропс.

81

«Грозовой перевал» – крупнобюджетная экранизация романа Эмили Бронте, осуществленная в 1939 г. режиссером Уильямом Уайлером. Главные роли в фильме исполнили Мерл Оберон и Лоуренс Оливье.

82

Дихлордифенилтрихлорэтан (или ДДТ) – инсектицид, применяемый против комаров, вредителей хлопка, соевых бобов, арахиса, против саранчи. Бытовое название – дуст. Рекомендуется применять ДДТ в целях профилактики малярии. По данным ВОЗ, антималярийные кампании с применением ДДТ спасли пять миллионов жизней.

83

Гаметоциты – незрелые половые особи одноклеточных простейших организмов, при дальнейшем развитии превращающиеся в зрелые половые особи, они же – гаметы.

84

Дарлан, Жан Луи Ксавье Франсуа (1881–1942) – французский адмирал флота, один из лидеров режима Виши в 1940–1942 гг. Верховным комиссаром Франции по Северной и Западной Африке назначил себя сам, но задержался на этом посту ненадолго. Вечером 24 декабря 1942 г. 20-летний французский монархист Фернан Бонье де Ла Шапель пробрался в штаб-квартиру Дарлана в Алжире и дважды выстрелил в него. Через несколько часов Дарлан умер. 26 декабря Ла Шапель был расстрелян и реабилитирован лишь в 1945 г.

85

Плазмодии – род паразитических одноклеточных организмов, некоторые виды которого вызывают малярию.

86

Флокуляция – реакция осаждения, наступающая между токсином и специфической к нему антитоксической сывороткой.

87

Шакшука – блюдо из яиц, жаренных в соусе из помидоров, острого перца, лукa и приправ. Подается с хлебом или питой. Основа шакшуки без яиц называется матбуха.

88

«Общество завзятых прожигателей жизни» (англ.).

89

При анализе высеивается вирулентная (способная вызывать эпидемию, патогенная) микрофлора.

90

Особый фарфоровый фильтр, задерживающий самые мелкие из всех известных бактерий. Его создал в 1883 г. Шарль Эдуар Шамберлан (1851–1908) – французский химик и бактериолог.

91

Формалинизированные вакцины представляют собой убитую формалином культуру определенного вида возбудителя.

92

Разновидность лотереи, в которой выигрыши определяются сразу после приобретения лотерейных билетов.

93

Паттон, Джордж Смит-младший (1885–1945) – один из генералов американского штаба, действовавшего во время Второй мировой войны.

94

Де Латр де Тассиньи, Жан Жозеф Мари Габриэль (1889–1952) – маршал Франции, ветеран Первой и Второй мировых войн.

95

Петен, Анри-Филипп (1856–1951) – маршал Франции (1918); участник Первой мировой войны. В 1940–1944 гг. возглавлял коллаборационистское правительство Франции (режим Виши).

96

Лаваль, Пьер (1883–1945) – французский политик-социалист. С 1940 г. – активный деятель режима Виши. С 1942 г. до падения режима в 1944 г. – премьер-министр, разрешил во Франции деятельность гестапо, руководил арестами и отправкой евреев в лагеря смерти.

97

Серотерапия (от лат. serum – «сыворотка» и «терапия») – лечение инфекционных болезней человека и животных иммунными сыворотками, вид иммунотерапии.

98

Герой цикла романов, начатого французским писателем Гастоном Леру в 1914 г. Шери-Биби – беглый каторжник, волею жестокой судьбы осужденный за чужие преступления, ставший главарем банды, знаменем анархистов, защитником обездоленных, а в конце, как водится, полицейским.

99

Роман Хораса Маккоя (1897–1955), американского писателя и сценариста.

100

Форт Императора – старинный форт города Алжира; был построен во время осады испанцами в 1541 г. и назван в честь Карла V (1500–1558), императора Священной Римской империи в 1519–1556 гг. После завоевания Алжира французами в 1830 г. был переименован в форт Наполеона; в нем размещалась французская артиллерия.

101

Расин Ж. Федра / Пер. с фр. М. Донского. Новосибирск: Наука, 1977.

102

Староновая синагога – старейшая действующая синагога Европы, расположенная в Праге, в квартале под названием Йозефов. Первоначальное название – Новая или Большая синагога.

103

Муха, Альфонс (1860–1939) – чешско-моравский живописец, театральный художник, иллюстратор, ювелирный дизайнер и плакатист, один из самых известных представителей стиля ар-нуво.

104

Ге́йдрих, Ре́йнхард Три́стан О́йген (1904–1942) – государственный и политический деятель нацистской Германии, начальник Главного управления имперской безопасности (1939–1942), заместитель имперского протектора Богемии и Моравии (1941–1942). Один из инициаторов «окончательного решения еврейского вопроса». Гейдрих был убит в Праге парашютистами-диверсантами Британского управления специальных операций, этническими чехом и словаком.

105

Терезиенштадт (Терезинское гетто) – нацистский концлагерь, создан в ноябре 1941 г. на базе тюрьмы гестапо в чешском городе Терезин. С 1942 г. нацисты стали массово депортировать сюда евреев с территорий Германии и оккупированных европейских стран. Среди заключенных было немало ученых, литераторов, музыкантов, политиков с международной известностью. Лагерь освободили советские войска 9 мая 1945 г.

106

Имеется в виду Брестский мир – сепаратный мирный договор, подписанный 3 марта 1918 г. в Брест-Литовске представителями советской России, с одной стороны, и представителями Германии, Австро-Венгрии, Турции и Болгарии, с другой. Ознаменовал поражение и выход России из Первой мировой войны.

107

Режиссер Курт Герон, тоже узник концлагеря, снял о Терезине фильм «Фюрер дарит евреям город», вложив в название горькую иронию и черный юмор обитателей лагеря.

108

Замок Глубока над Влтавой – самый знаменитый и посещаемый неоготический замок в Чехии, был заложен в XIII в. Изначально выглядел как готический град и символ королевской власти на юге страны.

109

Пискатор, Эрвин (1893–1966) – крупнейший немецкий театральный режиссер ХХ столетия, теоретик театра, коммунист, один из создателей «политического театра».

110

Пуантилизм – направление в живописи неоимпрессионизма, возникшее во Франции около 1885 г., в основе которого лежит манера письма раздельными мазками правильной, точечной или прямоугольной формы. Характеризуется отказом от физического смешения красок ради оптического эффекта.

111

В феврале 1948 г. чешские и словацкие коммунисты сознательно обострили ситуацию в стране с целью захвата власти. В знак протеста 12 министров-некоммунистов в правительстве К. Готвальда подали в отставку. Под давлением коммунистов президент Э. Бенеш их отставку принял. Под руководством К. Готвальда было сформировано новое правительство, контролируемое коммунистами. В историографии события называют Победный февраль и Пражский переворот.

112

В Чернинском дворце располагалось МИД Чехословакии, здесь же жил Я. Масарик.

113

Горакова, Милада (1901–1950) – чехословацкий политик и общественный деятель.

114

Разгром (чеш.).

115

Школа кино и телевидения является неотъемлемой частью Пражской академии изящных искусств, которая была основана после Второй мировой войны, в 1947 г. Одна из старейших мировых киношкол.

116

Служба государственной безопасности – спецслужба Чехословакии, выполнявшая роль тайной полиции при коммунистическом режиме, также занимавшаяся разведкой и контрразведкой.

117

«Любовь блондинки» (1965) – режиссер Милош Форман. История наивной стажерки школы для девочек, которую соблазняет пианист Милда. После ночи любви девушка отправляется в Прагу, где ее никто не ждет. «Золотой лев» Венецианского кинофестиваля (1965), награда американской киноакадемии за лучший иностранный фильм (1966) и «Золотой глобус» за лучший иностранный фильм (1967).

118

Plasmodium falciparum – простейший паразит, вызывающий у людей малярию, которую иногда называют молниеносной или тропической. Имеет самый высокий уровень смертности.

119

Доксициклин – полусинтетический антибиотик группы тетрациклинов широкого спектра действия. Оказывает бактериостатическое действие за счет подавления синтеза белка возбудителей.

120

Гипогликемия – патологическое состояние, характеризующееся снижением концентрации глюкозы в крови.

121

Сервантес. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. Ч. 2. Глава XIV. Пер. с исп. Н. Любимова; стихи в пер. Ю. Корнеева. М.: Правда, 1989.

122

«Не пойми меня превратно» (англ.). Музыку и ключевую фразу песни, которая впоследствии стала названием, написал композитор и аранжировщик Хорас Отт. Он предложил поработать над песней Солу Маркусу и Бенни Бенджамину. Так была создана «Don’t Let Me Be Misunderstood», которую в 1964 г. спела американская певица Нина Симон.

123

«La última copa» (исп.) – аргентинское танго, музыка Франсиско Канаро, слова Хуана Андреса Карусо.

124

Автор перевода – Тамара Игнатова.

125

Иди и ложись (исп.).

126

Войдите! (исп.)

127

Великолепно, дружище (исп.).

128

Прощальное письмо Эрнесто Че Гевары к родителям начиналось так: «Дорогие мои старики! Я вновь чувствую своими пятками ребра Росинанта, снова, облачившись в доспехи, я пускаюсь в путь…»

129

Имеется в виду участие Че Гевары в гражданской войне в Конго (в апреле – октябре 1965 г.) на стороне последователей Патриса Лумумбы, первого главы национального правительства после провозглашения независимости. Гевара и сто кубинцев-добровольцев прибыли в Конго для организации партизанской войны. Но в первом же бою, 29 июня, силы кубинцев и повстанцев потерпели поражение. Вскоре Геваре не оставалось ничего, кроме как прекратить операцию и покинуть Конго. Дневник этой операции начинался словами: «Это история провала».

130

Торседор – крутильщик сигар, специалист, который на фабрике вручную из листьев табака скручивает сигары. В день торседор успевает изготовить до 200 сигар.

131

Чичен-Ица – политический и культурный центр майя на севере полуострова Юкатан (Мексика). Священный город народа Ица расположен в 120 километрах к востоку от столицы Юкатана. Археологи считают его одним из религиозных «мест силы», связанных с культурой майя.

132

Неруда, Ян Непомук (1834–1891) – чешский писатель, поэт и журналист, крупнейший представитель критического реализма.

133

Это не так. Пабло Неруда (псевдоним; имя, данное при рождении: Рикардо Элиэсер Нефтали Рейес Басоальто) – чилийский поэт, дипломат и политический деятель. Он родился в 1904 г., когда Ян Непомук Неруда уже умер.

134

Пер. с исп. С. Гончаренко, 1977.

135

Пассаж «Люцерна» в Праге – комплекс помещений, объединенных под одной крышей. Он строился поэтапно в 1907–1921 гг. Многофункциональное здание было первым в Праге железобетонным сооружением, со стеклянным пассажем. Основной достопримечательностью пассажа «Люцерна» является знаменитый кинотеатр «Люцерна» – один из самых старых кинотеатров Праги, отметивший свое столетие.

136

Дубчек, Александр (1921–1992) – чехословацкий государственный и общественный деятель, на посту первого секретаря ЦК Коммунистической партии Чехословакии в январе 1968 – апреле 1969 гг. – главный инициатор курса реформ, известных как Пражская весна.

137

Новотный, Антонин (1904–1975) – политический деятель, президент Чехословакии в 1957–1968 гг., 1-й секретарь ЦК КПЧ в 1953–1968 гг.

138

Бенитес Рамон – имя по паспорту, использованному Э. Геварой при поездке с Кубы в Конго в апреле 1965 г.

139

Аэропорт Рузине был открыт 5 апреля 1937 г. в одноименном районе Праги. 5 октября 2012 г. аэропорт был переименован в Пражский аэропорт им. Вацлава Гавела.

140

«Человек без лица» – научно-фантастический роман американского писателя Альфреда Бестера. Впервые опубликован в 1952 г.

141

Стихотворение Эрнесто Гевары.

142

Источником выражения стала фраза первого секретаря ЦК Коммунистической партии Чехословакии Александра Дубчека, сказанная им 18 июля 1968 г. во время выступления по телевидению. В ней он призвал проводить «такую политику, чтобы социализм не утратил свое человеческое лицо». События этого периода политической либерализации получили название Пражская весна.

143

Мидия – город-порт в Турции в иле (провинции) Кыркларели.

144

В Париже на набережной Орфевр, 36, располагается Департамент полиции.

145

Камю А. Краткий путеводитель по городам без прошлого / Пер. Н. Немчиновой, Н. Жарковой. М.: Изд-во «Прометей», 1989.

Content

Жан-Мишель Генассия
Удивительная жизнь Эрнесто Че

Кристина

Хелена

Примечания