В.Д. Губин Вечное невозвращение

Вечное невозвращение

Глава первая

В холодный и солнечный августовский день, когда небо темно-синее и кажется, что через него виден космос, а вода почти черная, то, стоя на берегу моря, отчетливо ощущаешь вечность — вот так же все это было и сотни, и миллионы лет назад. Становится холодно не только снаружи, но и внутри, холодно и безнадежно, потому что воспринимаешь себя крохотной, ничтожной песчинкой в этой реке времени, на самом ее дне, а над тобой толща воды.

Очень давно уже Макаров видел над собой эту толщу, как груз памяти, из-под которого невозможно было высвободиться: здесь и равнодушие матери, никогда не любившей его, вернее, никогда не задумывавшейся над тем, что значит любить. Здесь и холодная и неуютная послевоенная школа с ее осатанелыми учителями-недоучками, с грозным пьяницей-математиком, который стучал двоечникам по голове мелом. Макарову до сих пор снятся кошмары — надо сдавать алгебру или тригонометрию. Ну и, наконец, бедность, вечная, непрекращающаяся бедность. Не бедная бедность, а средняя бедность, когда все самое необходимое вроде бы есть, а ничего лишнего, необходимого лишнего, от которого только и получаешь радость — нет. Все это и сформировало тот тяжелый слой над ним, от которого нельзя было избавиться и который многое сделал недоступным — талант, удачливость, безмятежную радость и покой души. Попробуй вырвись из-под такого, с детства уроненного в душу груза. Макарову часто хотелось закричать, как пророку Аммону: «Из глубины взываю к Тебе, Господи! Господи! Услыши глас мой!»

Все это, считал Макаров, вело к омертвению души, ибо она живет нечаянными радостями. Вообще-то к Богу Макаров был равнодушен. Просто не испытывал никакой потребности в Нем. Иногда он думал: это оттого, что и Бог не испытывает никакой потребности в нем, иначе за столько лет одарил бы его каким-нибудь, пусть небольшим, чудом или знаком внимания. Чтобы что-нибудь важное и нужное само упало в руки, и чтобы не нужно было добиваться его тяжелым и упорным трудом, как это всегда было в его жизни. Мать как-то рассказывала, что у него в детстве была нянька и она, никого не спрашивая, повела однажды мальчика в церковь, где его окрестили. Что-то такое смутное иногда всплывало в нем, как будто бы из детства — золотые блики икон и даже холод воды, но он не очень верил этим глухим воспоминаниям.

При всем том жизнь у него была сложилась не такая уж мрачная: были друзья, правда мало, любовницы, даже две жены, вернее, одна была, а другая все еще продолжала быть — разведенные, они иногда встречались. Макаров помогал бывшей жене в ее вечных житейских проблемах, так что казалось, что они развелись понарошке, просто разъехались. Был еще сын, который жил у первой жены на другом конце страны. Они изредка встречались, особого любопытства сын к нему не проявлял и явно был недоволен тем, что отец живет скучно и бедновато. Была более или менее интересная работы, пусть небольшие, но собственные открытия, были даже две книги, за которые он не получил ни денег, ни известности.

Но все это не составляло главной части его внутренней жизни. Только какой-то кусочек. Ведь ни особого проникновенного ума, ни памяти, ни легкости в преодолении проблем у него не было, не могло возникнуть под этой толщей жизни, не могло прорасти без любви. За время долгого-долгого, как сейчас ему представлялось, детства и юности его по-настоящему, как ему хотелось бы, никто не любил, и душа его не могла откликнуться, потихоньку коченела, съеживалась. Поэтому и жил он одним небольшим кусочком своей души. А все остальное — повседневные дела и заботы, от которых он никак не мог оторваться внутренне. Долго и тяжело переживал разные неудачи, мучился нерешительностью перед каждым важным поступком, а после неудачного решения долго мучился тем, что не сделал иначе.

Совсем недавно Макаров с тоской осознал, что уже ни за что, ни при каких условиях не будет контр-адмиралом, и от этого почему-то сильно расстроился. Адмиралом он быть никогда не собирался, как и вообще моряком, но сам факт того, что сейчас, в сорок с лишним лет, эта возможность для него в принципе закрыта, угнетала. С годами число возможностей, вариантов жизни стремительно уменьшается и возрастает чувство вины неизвестно перед кем. Неиспользованные возможности мстят. Часто вспоминался Чуковский: «Бабушка, а ты кем станешь, когда вырастешь?».

И еще очень сильно последнее время занимала Макарова мысль о том, куда все девается. Люди живут, любят, рожают детей, а потом вдруг пропадают бесследно. Умирает человек, потом родственники, помнящие его, могилка на кладбище зарастает травой, исчезает вовсе, и уже нет никаких доказательств того, что человек когда-либо существовал. Кому повезло — его имя еще пару сотен лет теплится в архивах или церковных книгах, но потом все равно исчезает. И таких людей миллиарды. Да что там люди! Целые народы исчезают бесследно.

«Вот я сижу, — думал Макаров, — полный мыслей, по моему телу бежит кровь, вот моя рука с шевелящимися пальцами. Во мне тысячи слов, образов, надежд, страхов — и все это рано или поздно исчезнет навсегда».

Этот ужас исчезновения лежит в основе всех религий. Человеку обещается вторая жизнь, более интересная и уже без смерти. Лишь одни буддисты говорят, что если и будет вторая, то ничем не отличная от первой, о которой ты забудешь, и так же станешь делать глупости и мучиться страхом перед последним исчезновением. Так, может, тебе вообще не рождаться?

Правда, с годами Макаров стал более спокойно относиться к смерти и со все большим сомнением — к полному исчезновению. Не может быть, чтобы все исчезало бесследно, природа не должна быть такой расточительной. Что-то обязательно должно остаться — не только в виде удобрения. Остаться должно и духовное в человеке, если оно достаточно развито. Нам только кажется, что мы живем в мире, в котором ничего не меняется оттого, что мы смотрим на него, воспринимаем его красоту, думаем о его несовершенстве. Наши мысли и чувства — необходимый элемент мира. Самому миру нужен человек и его мысли, без них он незакончен, несовершенен. Подлинная мысль, которая очень редко и далеко не всем приходит в голову, необходимый кирпичик в стену мироздания. Это физическое изменение в мире, подобное явлению природы. Она исподволь, незаметно внедряется в мир и становится его естественной частью. И если вглядеться пристально, то можно однажды заметить, что все вокруг пронизано насквозь человеческими мыслями и переживаниями.

Одно время, в юности, Макаров боялся засыпать, думая: вдруг он проснется утром, а это уже не он сам, а кто-то другой? Почему я просыпаюсь, и это опять я? Засыпая, он старался лежать неподвижно, чтобы не перетряхнуть нечаянно клетки мозга. Он и до сих пор погружался в сон с некоторым опасением, возросшим в последние годы еще и потому, что ему стали сниться не его сны. Чьи-то чужие. Снились события, которые с ним никогда не случались. Он беседовал с совершенно неизвестными людьми и высказывал незнакомые ему прежде идеи. Часто очень интересные, как казалось во сне, идеи. Утром он пытался их записать, но ничего толком не вспоминалось. Снилась и дьявольщина. Например, один раз он захотел во сне причесаться, подошел к зеркалу, а там его нет, совсем нет, сколько он ни вглядывался. В другом сне он пытался открыть гроб, с трудом отрывал доски, пока не показался рукав его собственного пиджака, после чего Макаров в ужасе проснулся. Но вообще поспать он любил, особенно по утрам, вдохновленный древним изречением, согласно которому во сне зреет душа.

Как для курящего человека пропадает богатство запахов, так и для пожилого мир становится проще, площе, одномернее. В детстве многие вещи для Макарова были полны очарования и пугающей глубины, которая мерещилась за ними. Кошка сидит зажмурившись и думает о нем, о мясе, о собаках во дворе, в ней протекает невидимая ему жизнь, дом помнит о всех людях и животных, которые здесь проживали, и стены по ночам разговаривают с половицами о былом. Тайной был вкус лесной земляники и огромный живот беременной женщины, и смерть. Малейшая случайность, как ему казалось, могла изменить — и изменяла, видимо — его судьбу: внезапно увиденная красота громоздких белых облаков или брошенный исподтишка пронзительный взгляд женщины. А потом все постепенно опростилось: вещи отграничились и приобрели строгие формы, дом превратился в рухлядь и начал заваливаться, лепечущее чудо стало бриться и требовать денег, и судьба его все более и более переставала зависеть от случайностей. «Чем больше живешь духом, тем меньше судьбы», — говорил Толстой. А еще раньше древние греки уверяли, что мудрый человек не делает ошибок. Все это было, очевидно, верным, но от этой мудрости становилось грустно.

И решил Макаров начать писать роман, роман о себе (памятуя слова одного мудреца о том, что всякий человек есть история, которую он сам себе рассказывает), и, рассказывая на письме, попытаться изменить свою жизнь, сделать ее значительной и интересной, вернуть ей то таинственное очарование, которым она была наполнена в детстве.

Ведь жизнь, думал Макаров, в большей степени плод нашего воображения, чем каких-то объективных обстоятельств. Мы воображаем себе, что любим, и решаем жениться, воображаем в человеке недобрые намерения и отлучаем его от нашей дружбы. Воображаем в себе какие-либо интеллектуальные способности и становимся учеными, в крайнем случае, научными сотрудниками. Собственно, то, что я сейчас делаю, решил он, это попытка написать роман ручкой, а до того он писался всем моим существованием. Люди, например, говорят: «У меня роман с такой-то» — и это означает, что мужчина пишет роман с такой-то женщиной. Макаров будет писать роман не о прошлой жизни, а параллельно с ней, даже забегая вперед, и в жизни будет подражать своему роману и жить своей жизнью, потому что это ведь его роман.

Это самое трудное — жить своей жизнью. Мы все до мелочей, до самых интимных переживаний удивительно похожи, потому что живем по каким-то общим образцам. И чем более умны и интеллигентны, тем более похожи, ибо много знаем и чаще всего не замечаем, что приобретенные чужие мысли, чужой взгляд на мир входят в плоть и кровь нашего собственного характера и кажутся своими. Макаров часто замечал и поначалу удивлялся, что его друзья высказывают, например, точно такие же мысли о любви, об отношении к женщине, которые ему раньше казались плодом собственных размышлений. Очень многое в нас не из личного опыта, а из литературы. Люди малокультурные, казалось бы, должны быть более самобытными, но там, как правило, огромная масса одинаковых предрассудков.

Однако какой же роман без любовной интриги? И Макаров стал придумывать интригу, вернее, вспоминать все свои любовные истории и приключения, чтобы кого-нибудь из прошлых женщин вставить в роман. Влюблялся он часто, начиная с третьего класса, потом в университете пошли серьезные увлечения, много раз был близок к женитьбе, но все время останавливал страх, что эта женщина не самая лучшая, сейчас он на этой женится, а потом встретит ту, самую лучшую, что ему предназначена. В то же время было ужасно жалко бросать тех, кто ему надоедал. Если бы он мог растраиваться, расчетверяться, он бы женился на всех своих подругах. Но, перебирая прошлые приключения, он так и не мог выбрать никого достойного его романа, не жен же своих вписывать туда.

И так вот, копаясь несколько дней в своих воспоминаниях, он вдруг обнаружил, что некая история, как острый камешек, укалывала его память, но никак не всплывала в сознании. Что-то было в его жизни интересное, необычное и достойное романа. Наконец он вспомнил «девочку в руке». Не сразу вспомнил — все как-то кусками всплывало, а потом соединилось в целую картину. Студентом четвертого курса он поехал с группой в колхоз на картошку. И там на танцах в клубе познакомился с учительницей. Молоденькой, худенькой учителкой из местной школы. Она с год как распределилась сюда после педучилища, снимала комнату у старухи в соседней деревне, страшно далеко от клуба. Он пошел ее провожать поздно ночью, вернулся под утро. До деревни нужно было идти почти невидимой в темноте дорогой, она все время рассказывала ему о себе, все что-то говорила и говорила, щебетала, как не заснувшая на ночь птица. Утром он вспомнил все и поразился нереальности происходившего. Была ли эта бесконечная ночная дорога под звездами, по которой он шел в легкой дреме? И почему он совершенно не помнит лица этой учительницы? Кажется, она была довольно милой. Помнятся только длинные прямые волосы, которые все время падали на левый глаз, и она откидывала их рукой. Перед танцами он выпил местного самогона, но совсем немного.

После ужина, уже в темноте, он пошел к ней. Она встретила его возле дома, отмела решительно попытки уединиться у нее — очень поздно, хозяйку разбудят. Они опять гуляли по темной дороге, и он вглядывался в ее лицо, но видно было плохо, ночь стояла безлунная. Он обнял ее, стал целовать, она отбивалась — не надо, ведь тебе не хочется этого, ты просто ритуал исполняешь. Он не обиделся, ему и вправду не очень хотелось. Она казалась ему бесплотной ночной тенью, призраком из детских снов. Он ходил к ней снова и снова и возвращался под утро, они по-прежнему гуляли по ночной дороге или сидели возле избы, и чувство нереальности происходящего не покидало его. Одно он помнит четко: яркие сентябрьские звезды и полное отсутствие луны, отчего постоянно господствовала непроглядная темень. Днем он был как сомнамбула и иногда даже спрашивал друзей: «Я сегодня ночью ходил в Крючково?» Те только смеялись в ответ. Он даже имени ее не помнил, потому что звал ее «девочка в руке». Она была такой худенькой, что казалось, можно обхватить ее талию пальцами. Она возмущалась: почему девочка в руке? Макаров объяснял, что есть такая песня у Окуджавы: «Что там за девочка в руке несет кусочек дня…»

Однажды он прилег после ужина и не нашел в себе сил встать. Не пошел и на следующий вечер. В третий вечер вместо него, спросив, правда, разрешения, пошел Ковтун — маленький прыщавый хохол. Утром за завтраком, похохатывая, рассказывал, какие они позы принимали вместе с училкой.

— Врешь ты все, гад, — сказал Макаров, но в душе ужаснулся: а вдруг правда? Больше он ее никогда не видел, а через неделю они уехали в Москву. И «девочка в руке», бесплотная тень, забылась, канула куда-то в глубины памяти. И зачем он потревожил ее сейчас?

Вообще-то с девочками из прошлого лучше не встречаться. Три года назад они решили собраться по поводу двадцатилетия окончания факультета. Собрались почти все, и, войдя в комнату, Макаров испытал небольшое потрясение. Девочки жили в его сознании такими, какими они были двадцать лет назад. А тут сидели полные или высохшие до морщин дамы, показывали фотографии детей, говорили о своих мужьях и дачах. Позвонили в дверь, кто-то опоздал, Макаров пошел открывать — на пороге стояла большеносая женщина в очках с толстыми стеклами.

— Вам кого?

— Ты, наверное, меня не узнаешь, Макаров? — без всякой обиды сказала она. — Я Надя Архипова.

Три дня у него на душе было грустно, и он снова отчетливо чувствовал текущую сквозь него реку времени.

Незаметно подошла осень. Макаров бежал под дождем к автобусной остановке, потом ежился, как будто был голым среди сдавивших его мокрых плащей, и все шептал про себя: «Из глубины взываю к Тебе…» И тут он вдруг почувствовал, что его роман начался, уже несколько дней как начался, хотя он еще не написал ни строчки. Что-то стало равномерно и неуклонно разматываться в нем и влиять на его жизнь, правда, еще почти неощутимо. Что-то должно было случиться в самое ближайшее время, но пока жизнь текла своим чередом: работа, дорога, дом…

И наконец случилось. Он встретил «девочку в руке» в кафетерии при магазине, возле Сокольников. Она выпила свой кофе и задумчиво жевала булочку, глядя в огромную, запотевшую от дождя витрину. Когда она наклонялась над столом, волосы падали слева на лицо, и она откидывала их рукой. Больше всего его испугало то, что она почти не изменилась. Ведь ей, как и ему, сейчас за сорок. Хотя, конечно, изменилась, но как-то количественно — стала чуть выше и чуть полнее.

«Ты же не помнишь ее лица, — сказал он самому себе, — да нет, нет, я твердо уверен, что это она. Я начал писать роман, вызвал ее, вот она и появилась».

— Простите. — Макаров подошел к ней. — Мы не знакомы?

— Давно знакомы, — мельком взглянув на него, сказала женщина и отвернулась.

— Простите, ради Бога, но я совершенно серьезно. В шестьдесят втором вы работали в деревне Крючково, сорок километров по Можайке? Учительницей?

Она повернулась, опять взглянула на него, но по-прежнему без интереса.

— Работала, кажется.

— А я был там студентом на картошке, мы с вами танцевали… Потом я вас провожал несколько раз.

— Ну и что?

— Да нет, ничего, просто все это так неожиданно, я совсем недавно вас вспоминал.

— Что-то не припомню, студенты к нам каждую осень приезжали.

— Ну да, все они, наверное, перепутались в вашей памяти. Меня зовут Макаров Валерий.

— Не помню.

— А Сашу Ковтуна помните?

— Нет.

Макаров не знал, что еще спросить. Она достала помаду и начала красить губы, собираясь уходить. Макаров ощутил приступ отчаяния.

— Скажите ради Бога, вы танцуете фокстрот?

Она снова посмотрела на него, на этот раз более внимательно.

…Макаров однажды решил, что живет трудно и неудачливо из-за разбитого зеркала. Когда-то было большое зеркало, называлось оно Россией, или русской культурой, или русской душой. Можно было быть блестящим гвардейским офицером, жуликоватым купцом, даже юродивым на паперти — ты все равно отражался в зеркале. Если ты, к примеру, юродивый, то в зеркале за тобой видна была церковь, потом город, потом вся огромная страна, и все это органично обрамляло тебя и придавало тебе смысл и значимость. А потом это зеркало разбилось вдребезги на мелкие кусочки, и у каждого остался маленький зазубренный осколочек, в нем почти ничего не было видно, как в том кошмарном сне, когда он вообще не отражался в зеркале. Увидеть в таком осколке что-нибудь действительно серьезное — свыше человеческих сил. «Мой роман, — думал Макаров, — будет такой сверхчеловеческой попыткой создать из кусочка зеркало, или хотя бы подобие его. Можно бы и назвать роман „Зеркало“, жаль, что уже есть знаменитый фильм».

Но для романа нужна еще хотя бы одна сюжетная линия. Любовной интриги с женщиной, пусть даже вызванной из небытия, явно недостаточно. Неплохо было бы иметь представителя темных сил, какого-нибудь умного циничного штурмбанфюрера или парочку таковых, как у Стругацких. Но штурмбанфюреры, слава Богу, повывелись. Можно взять какого-нибудь осатанелого сталиниста. Тот, например, работает вместе с Макаровым и строит ему козни. Но последний сталинист из их отдела ушел на пенсию два года назад, и был настолько безлик, что просто не к чему там было прицепиться. Впрочем, решил Макаров, темную силу придумывать не надо, она обязательно рано или поздно появится сама.

— …Прошу вас, перестаньте мне звонить! Я проявила минутную слабость, дала вам телефон и теперь должна за это расплачиваться вашим ежедневным вниманием?

— Почему ежедневным? Я только второй раз звоню!

— Ну так будете звонить, я знаю!

— Но вы не хотите со мной встретиться, а мне очень нужно вас увидеть.

— Мало ли кому что нужно. У меня муж, дети, в мои годы не бывает романов.

— Дело в том, что наш роман уже начался и его нельзя теперь остановить, это не в наших силах.

— Когда начался? Двадцать лет назад?

— Нет, совсем недавно. Я описал нашу встречу в кафетерии, мое потрясение от нее и сейчас пишу продолжение: мы встречаемся снова и между нами происходит долгий мучительный разговор, после которого вся наша жизнь круто меняется.

— Может быть, вы сумасшедший?

— Строго говоря — нет. Кстати, почему ваш муж ни разу не подошел к телефону?

— Он работает. Он у меня профессор.

— Я тоже профессор.

— Очень жаль.

— Почему?

— Зачем мне два профессора?

— Но я не просто профессор!

— Конечно. Вы профессор кислых щей.

— Примерно. Я буду ждать вас завтра, в семь вечера у вашего метро на улице. Вы не можете не прийти, потому что все уже написано.

— Все?

— Да. Не хватает только нескольких деталей, но это при встрече.

Главное — не торопить события, а то они навалятся вдруг, и важные и случайные, и можно захлебнуться, запутаться, запаниковать. Макаров уехал на дачу, тем более был предлог: привезли машину торфа, свалили на дорогу прямо перед калиткой, и Вера — это та жена, которая продолжалась по инерции, — просила все перетаскать на участок. Когда он уже в темноте добрался до дому, пошел снег, необычно ранний в это время года. В городе он, наверное, сразу превращался в мокрую кашу, а здесь тихо и умиротворенно ложился на землю. Макаров сжег огромное количество дров, пытаясь протопить выстуженную комнату, и все время взглядывал в окно. Снег шел и шел, и казалось Макарову, что он слышит, как шуршат снежинки, укладываясь на земле. Утром вокруг все стало белым, и Макаров подумал, как хорошо видеть и писать об этом: «Ночью пошел снег, шел до утра и потом до вечера весь день, и все вокруг стало бело, неотчетливо, как будто размазано, и глуше, словно укрытое толстым одеялом.»

Он долго не мог вылезти из постели в опять застывшую комнату, сидел, укутавшись, и смотрел в окно на падающий снег. И так он засмотрелся, так был загипнотизирован этим зрелищем, что вдруг перестал различать: то ли он смотрит в окно, то ли все, что за окном — бескрайняя пелена падающего снега, едва видные сквозь нее две ели у соседнего дома и угадываемые за забором поле и лес — смотрят на него и видят в окне съежившегося маленького человечка. «Оно само, через меня себя видит, — подумал Макаров, — только непонятно, что это?» Ощущение было неприятным, жутковатым, но одновременно притягивало, засасывало, и он большим усилием воли наконец вырвался из этого состояния.

В электричке он задремал и в этом просонье, между сном и явью, вдруг увидел нечто, что когда-то происходило с ним и о чем он давным-давно не вспоминал. И даже тогда, когда вспоминал, относился к этому, как к своему предполагаемому крещению — может быть, было, а может быть, приснилось. Он увидел себя еще ребенком, лежащим ночью в палате пионерлагеря, где, кроме его кровати, стояло еще семь или восемь коек, было слышно, как завывает за окном ветер и шумит море. Он только что внезапно, как от толчка, проснулся и понял, недолго лежа в темноте, что его кто-то зовет, какая-то сила тянет его выйти наружу, а ему страшно. Но он все-таки встает, надевает сандалии и как есть, в трусах и майке, выскальзывает за дверь, съезжает по перилам крутой лестницы на первый этаж, потому что ступеньки ужасно скрипят, выходит на улицу и, ежась от ветра, поднимается на большой песчаный холм, за которым море. Наверху он садится на песок, обхватив колени, и смотрит на белеющие в темноте горы волн, которые обрушиваются на берег, слушает шум прибоя и чего-то ждет, внутренне ужасаясь, ждет, что явится то, что его позвало среди ночи. Теперь, видя это в полудреме, в электричке, он точно знает, что это случилось с ним, что это не приснилось, только случилось не в простом эмпирическом смысле. Он действительно всю ночь просидел на холме, чего-то ожидая и плача от холода, страха и бесприютности, и в то же время этого не могло быть, ибо почти никогда в последующей жизни в нем не оживали такие воспоминания. Не могли ожить. Память — это не только совокупность всего, что с нами случалось; в ней хранится и то, чего с нами никогда не было. И это самое главное в нашей памяти. Нечто подобное происходит в языке. Язык ведь — не просто слова и выражения, которые мы помним, в нем есть что-то еще, что, например, не переводится на другой язык, чему нельзя научить. Ребенок не только учит слова, все основные слова за год-два выучить невозможно. Язык в ребенке просыпается. Он его вспоминает, хотя никогда не знал. Мы все время пытаемся вспомнить что-то самое главное, то, чего вспомнить нельзя, и эта попытка делает возможной нашу память.

Посетившее видение сильно взволновало Макарова, не иначе как его роман начал жить самостоятельно и весьма своеобразно действует на него. Ночью, выйдя на кухню покурить, он решил, что природа везде одинакова: море или подмосковный лес — это все внешние, несущественные различия. Несущественные не только для самой природы, но и для человека, которому однажды, хотя бы на миг, удалось почувствовать в ней нечто большее, чем то, что обычно дано нашим чувствам. Это нечто приоткрывается, когда мы осознаем себя частью природы. Может быть, это звучит банально, все и так знают, что человек — часть природы. Но на самом деле большинство, сознательно или бессознательно, полагает, что природа — это одно, а я — другое, я отличен от всего окружающего, я сложнее и выше всего в природе. Я стану ее частью, когда умру. Но мертвое не часть природы, а часть какой-нибудь части или часть части какой-нибудь части, частицы. Только живой, очень живой человек может быть частью природы. Живой — это тот, кто живет еще чем-то помимо своего повседневного существования, и это «помимо» часто составляет его основное дело. Верующий, например, — это очень живой человек.

Она появилась ровно в семь часов и по тому, как шла, словно по хрупкому льду, робко, но одновременно с какой-то отчаянной решимостью ставя ноги, Макаров понял, что нет у нее никакого мужа-профессора, ни детей, а если даже и есть, то они уже давно не играют никакой значительной роли в ее жизни — муж намного старше ее, часто болеет и все время брюзжит, а дети уже совсем взрослые.

— Как я рад, что вы пришли! Я, честно говоря, не надеялся, вы так строго разговаривали со мной по телефону.

— Как я могла не прийти, если все уже написано в вашем романе?

— Это замечательно, что вы приняли мой роман всерьез! — Он взял ее под руку, и они пошли от метро вниз по улице.

— Я не хотела приходить, но что-то случилось со мной вчера и до сих пор продолжается. Я вдруг вспомнила вас, наши танцы в клубе, бесконечно долгие прогулки до моего дома и даже разговоры. Вы про это написали?

— Да, конечно.

— Ну, видимо, я стала частью вашего романа и больше не существую сама по себе. Это же с ума можно сойти — я вспомнила, что рассказывала вам о том, как наш завуч влюбился в меня и не дает проходу, а вы грозились зайти и крупно поговорить с ним.

— Он был латыш, и его звали его Август Романович?

Она поежилась.

Они пошли через сквер. По краям дороги стояли высокие ели, перемежаемые бюстами космонавтов. Понемногу темнело и становилось неуютно и сыро.

— Может быть, вы стараетесь написать хороший роман, а выходит потусторонняя чертовщина. Вы сумели вызвать к жизни то, что давно уже умерло. Когда вы не пошли меня провожать, я на следующий день выкинула вас из головы и больше никогда не вспоминала. Никогда! Может быть, ваш роман — опасное мероприятие?

— Наш роман.

Она остановилась, внимательно, долго посмотрела на него.

— Того, давнишнего я совсем не помню. Интересно, каким вы тогда были?

— Мне тоже интересно. А что касается романа, то я думаю, что это очень опасное дело, но вместе мы сможем прорваться.

— Почему именно со мной? У вас есть близкие люди, может быть, даже любимые.

— Не знаю, так в романе написано.

— Куда будем прорываться?

— В другую жизнь.

— Эта вас совсем не устраивает?

— В каком-то смысле ее уже нет, этой жизни. У меня такое ощущение, что мы уже умерли и только по инерции продолжаем ходить, есть, работать. Остатки той силы, что была в нас или, скорее, в наших предках, поддерживают в нас иллюзию жизни, очень явственную иллюзию. Мы подошли к самой границе и либо пробьемся в другую жизнь, либо исчезнем.

— Вы это серьезно?

— Не знаю. Иногда мне кажется, что это совсем несерьезно. Серьезно — когда светит солнце, наливаются яблоки, когда иду рядом с красивой женщиной, такой, как вы. Видите вон то кафе? Там очень уютно и по вечерам даже танцуют. Сядем у окна и будем ждать до вечера.

Глава вторая

Во все века люди стремились к другой жизни, ибо эта их никогда не устраивала. Сотни мудрецов говорили о другой жизни, которая иногда, в краткие минуты нашего существования, открывается нам — в минуты любовного экстаза, творческого озарения. Сотни монахов искали эту жизнь в скитах, в пустыне, истязали плоть, молчали десятилетиями, ослепляли и оскопляли себя, лишь бы оторваться от этой жизни и заглянуть в другую, где можно ощутить благодать, услышать Бога, увидеть что-то такое, что потрясет и перевернет душу. Все религии, по сути, об одном — о другой жизни и условиях перехода к ней. И все философии о том же. И роман хорошо бы назвать «Другая жизнь», но только есть уже роман с таким названием и даже фильм по нему поставлен.

Все мы ищем другую жизнь и пытаемся в каких угодно необычных явлениях увидеть намек на нее, все более или менее значимое представляется нам символами другой жизни. Вечно нам кажется, что мы уже сделали решительный шаг в направлении к ней, что мы не похожи на других, что мы давно, чуть не с самого детства, осознавали свою чуждость этому миру, и нам хочется, чтобы кто-то свыше заметил эти усилия и поддержал нас, превратил еле внятные намеки в явные свидетельства нашей избранности. Все мы — мудрецы, философы, святые, художники и просто люди, хотя бы в чем-то неприкаянные в этом мире, все кричим, стонем, стон стоит над всей землей: «Это я, Господи! Это я!».

Мы уже давно разорвали себя на внешнего и внутреннего человека. Внешний ходит на работу, подлизывается к начальнику, копит деньги на черный день, но мы истово надеемся, что в нас живет еще другой, внутренний человек, истинный, до которого мы всю жизнь пытаемся докопаться и никогда не добираемся, считаем, что никогда почти не бываем самими собой. «Ты всегда был у меня, — писал Августин, обращаясь к Богу, — только я сам у себя никогда не был». Так мы и ходим в разорванном состоянии, даже саму догадку о другой жизни, о другом человеке, живущем в нас, понимая как исключительность, и восклицаем постоянно (но чаще всего, конечно, шепчем): «Это я, Господи! Это я!»

Размышляя над этим, Макаров пришел к выводу, что поиски другой жизни и составляют самое главное содержание человеческого существования. Именно из этих усилий десятков или сотен людей, живущих в каждую эпоху, и складывается тот духовный капитал, которым живут потом люди, благодаря которому потом становятся возможны взлеты в искусстве или политике. Дух народа вырастает из поисков его мудрецов и юродивых. А когда ищущих другой жизни становится мало, все вокруг начинает гнить, рушиться и ломаться. Ничего не получается — ни покорение природы, ни переустройство общества. А когда ищущих становится совсем мало, то весь капитал уходит на поддержание следующего поколения ищущих и большего ни на что не остается.

Вглядываясь в свои прошлые годы, Макаров решил, что у него всегда было чувство присутствия в нем другого человека, и тот, другой, жил в нем, никак не затрагиваемый внешними событиями, никогда не прорывался наружу, разве только в снах, о которых почти ничего нельзя было вспомнить, кроме смутного ощущения необычности. Может быть, даже это и не человек в нем жил, а какой-нибудь музыкальный аккорд, чистый звук трубы, тянущий одну высокую светлую ноту. Во всяком случае, решил Макаров, в моей памяти есть что-то помимо воспоминаний о событиях и лицах, о переживаниях и обидах. Я все время помню что-то самое важное — но вспомянутое, приходящее в сознание всегда уже не то. И в то же время Макаров боялся этого своего внутреннего человека, как и этой своей памяти ни о чем. Если когда-нибудь этот внутренний человек, эта идущая в нем другая жизнь выйдет наружу, станет реальной жизнью, то все события, происшедшие после этого с ним, окажутся настоящими чудесами. Одно чудо уже произошло — он встретил девочку из юности, второе чуть не свершилось на днях, когда он свою внутреннюю жизнь вдруг увидел во вне, глядя из окна дачи на падающий снег. Но скорее всего вырвавшаяся наружу внутренняя жизнь убьет его, он не сможет совладать с ней, не сможет приспособить к ней свою повседневность и сойдет с ума от крайнего духовного напряжения.

Он опять поехал на дачу и целый день таскал там ведра с торфом, приятно устал и, задремав в обратной электричке, увидел странный сон, который вначале показался ему явью, то есть он не сразу понял, что спит. По проходу, в форме контролера к нему приближался Мих Мих — учитель математики из детства, который стучал мелом по головам двоечников. На секунду Макаров ужаснулся этому — Мих Мих давно должен был умереть. Тот подошел и, строго глядя, как в детстве, сказал:

— Тебе пора просыпаться! Остановку проедешь!

— Да я вроде бы и не сплю!

— Еще как спишь! Храпишь на весь вагон. Твоя фамилия Комаров?

— Да нет, — обрадовался Макаров, — не Комаров, Макаров я!

— Не вижу большой разницы, всего одна буква другая. Ты ведь у меня учился в 35-й школе?

— Учился.

— Ну вот, давай, просыпайся. — Мих Мих поднялся и грузно двинулся дальше.

С вокзала он позвонил к ней домой, и она дала ему адрес своей подруги. Подруга жила в каком-то отдаленном микрорайоне. Пока он доехал туда, пока нашел этот дом — прошла целая вечность и, кажется, наступила следующая.

Проснувшись, он никак не мог понять, где находится, потом повернув голову набок, увидел «девочку в руке» — она, уже одетая, сидела рядом на стуле и курила.

— Ты зачем куришь натощак?

— Я уже выпила кофе.

— Почему меня не разбудила?

— Ты так сладко спал, как ребенок.

— Я тебя нравлюсь как мужчина?

— Да. А я тебе?

— Ты изумительная женщина, твоя грудь снилась мне сейчас.

— Нахал.

— Нет, правда. Мне снилось, что мы опять молодые и я тебя провожаю в Крючково после танцев.

— А проснулся и увидел пожилую даму.

— Нет, у меня такое чувство, что ничего не изменилось. И Бог снова вернул нам молодость.

— Изменилось. Ты очень взрослый и очень трезвый. Все время смотришь на себя со стороны. Все время анализируешь.

— Тебе показалось.

— Я чувствовала. Это уже от тебя не зависит.

— Проклятье. Ты оскорблена?

— Нет, что ты! Просто я все время чувствовала себя как на экзамене.

— Обещаю тебе, что этого больше не повторится. Просто я был слегка потрясен нашей неожиданной близостью. Старался не ударить лицом в грязь.

— Слишком уж старался.

— Ну, не надо. Теперь я полностью пришел в себя, и дальше у нас все будет прекрасно.

— Ты думаешь, у нас еще что-то будет?

— А как же! Все только начинается.

Все-таки злые силы вырвались наружу без всяких заклинаний. Макаров вдруг понял, что за ним который день кто-то следит. Какой-то изможденный, высокий старик провожал его уже третье утро на работу, держась на почтительном отдалении. Отправляясь домой, Макаров опять видел его тощую фигуру, маячившую в толпе на остановке. Он недоумевал: кому понадобилось следить за ним? И какая странная личность этот сыщик! Иногда, выглядывая утром в окно, он видел своего преследователя, прогуливающегося около парадного, но когда Макаров выходил, никого не было. Старик появлялся спустя некоторое время в троллейбусе или в метро. Теперь каждый вечер кто-то звонил ему домой и тяжело дышал в трубку, не отвечая на вопросы. Все это неприятно беспокоило Макарова, и он решил наконец объясниться со стариком, как вдруг получил от него письмо.

«Уважаемый господин Макаров! — говорилось в письме. — Я тот самый старик, который уже неделю преследует Вас, никак не решаясь подойти. Моя нерешительность вызвана тем, что я должен был точно убедиться, что Вы — это Вы. Теперь наконец я убежден в этом абсолютно и просил бы Вас встретиться со мной. Дело, о котором я хочу поговорить, необычайно важно и для меня и для Вас и не терпит, (теперь уже не терпит) отлагательств». Далее шли адрес и подпись: Березин Валерий Матвеевич.

Макарову почему-то сразу очень не захотелось идти к старику. Во-первых, он сам не был уверен, что он — это он, и ему было неприятно, что кто-то уверен в этом больше него; во-вторых, он кожей чувствовал, что дело действительно серьезное, оно пахло какими-то изменениями в его жизни, необратимостью свершающегося, и это страшило его, как всякого более или менее ленивого, тяжелого на подъем человека. Он понимал, что сам вызвал события и обязан их контролировать, но все оттягивал и оттягивал свой визит к старику. А тут как раз подвернулась командировка в Великий Устюг. Он уговорил Анну (так звали «девочку в руке») взять отгул на три дня, и они улетели рано утром на маленьком самолете из Быково. Было пасмурно, дул пронзительный ветер, а когда сели в Вологде, вовсю валил мокрый снег, и Макаров стал даже опасаться, что рейс задержат и они застрянут в этом грязном и пустынном аэропорту надолго. Но их все-таки пригласили на посадку. Всю дорогу до Устюга сильно болтало, Анну мутило, и Макаров по ее несчастному лицу видел, что она уже жалеет о своем легкомысленном поступке.

Но когда они прилетели в Устюг, устроились в гостинице и вышли на набережную, выглянуло солнце, засверкали купола бесчисленных церквей и открылась удивительная панорама окрестных полей, Макаров помягчал душой и решил, что все будет хорошо, а Анна шумно восторгалась городом и говорила о том, как бы было здорово здесь поселиться насовсем и каждый день видеть такую красоту и жить в этой спокойной тишине.

— Все это тебе скоро надоест и будешь тосковать по большому шумному городу. Особенно зимой, долгими, темными вечерами здесь вообще делать нечего и можно завыть от скуки.

— Что значит делать нечего? Это ты, наверное, привык жить внешней жизнью, и тебе скучно, если нет событий. А у меня всегда есть дела.

Сам Макаров тем не менее тоже испытывал необыкновенное, ни разу с ним не случавшееся состояние — будто он когда-то был в этом городе и очень хорошо его помнит. Иногда он даже говорил себе, какой дом будет сейчас за поворотом — и там действительно стоял дом, который он видел в своем воображении или в воспоминании. Но помнить он ничего не мог — он никогда здесь не был. По крайней мере в этой жизни. Вдруг и правда в нем проснулся какой-то осколочек родовой памяти?

«А может быть, это просто мой город, то место, где я должен жить? — думал он. — И вот оно раскрывается передо мной, как перед старым знакомым». Это очень взволновало его, вечером в гостинице он долго не мог уснуть и все подбивал Анну на обсуждение того, как бы они могли жить в этом городе и что бы они здесь делали.

Местный краевед, которого к ним приставили, сводил их на следующий день в несколько соборов, давно служивших то складами, то мастерскими, подробно и интересно рассказывал об их истории и архитектуре, росписях; ходили они вечером и в действующую церковь, послушали пение местного хора, помолились про себя, каждый о своем. А назавтра он повел их в самый главный собор города — Успенский, чтобы показать необыкновенную роспись стен. Простым смертным попасть туда было невозможно, так как в соборе размещалось хранилище городского архива, но краевед выпросил у начальства ключи, открыл огромную дубовую дверь, вручил ключи Макарову, попросил закрыться изнутри и после осмотра принести ключи к нему — жил он через несколько домов дальше по улице. В соборе было невероятно холодно, и этот холод усиливал жуткую торжественную оцепенелость глядящих на них со стен святых, тоскливые глаза разных побеждаемых гадов и блеск иконостасного золота. Макарову даже казалось, что он слышит музыку, пробивающуюся откуда-то из-под толщи стен, холодную, морозную музыку. Они, как завороженные, ходили от стены к стене, вглядываясь в потрескавшиеся, осыпающиеся, но все равно еще очень яркие краски.

— Как страшно, — пробормотала Анна, кутаясь в шубу, — почему они на нас так смотрят?

— Они давно никого не видели, может быть, много месяцев. Представляешь, каково им здесь одним в такой холод.

— Все это прекрасно, но только давай выбираться на улицу, я просто окоченела, мы здесь больше часа!

Однако с ключом в замке что-то случилось, и он никак не хотел проворачиваться. Макаров бился с ним минут десять, пока она подпрыгивала рядом и топала ногами.

— Попробуй постучи, может быть, кто услышит?

Макаров ударил в дверь кулаком, но ее мощная дубовая толщина даже не отозвалась на удар.

— Тут ломом можно бить — никто снаружи не услышит.

Макаров еще раз попробовал нажать на ключ — все было бесполезно. Он повернулся и почти физически почувствовал, как взгляды со стен уперлись в него.

— Это они нас не пускают, — сказал он, показывая на стены.

— Ну тебя, и так жутко! Давай бегать, пока наш проводник не придет!

— Ты бегай, а я пойду поищу что-нибудь еще. Пока он нас хватится, мы тут замерзнем.

Он нашел за алтарем лестницу, ведущую на антресоли, с них можно было достать до узенького окошка, которое вряд ли когда-нибудь открывалось.

— Ты бегай, бегай! — крикнул он вниз.

— Больше не могу, да и без толку, все равно не согреваюсь. Придумай же что-нибудь!

Макаров втащил на антресоли тяжелый забитый ящик, видимо, с документами, встал на него и попытался своим ножом поддеть раму, оторвать ее от стены, но сразу понял, что это безнадежно — рама была просто вмурована в стену.

— Придется бить стекло! — крикнул он и сам испугался — так неожиданно гулко прозвучал его голос в стылом воздухе.

— А там высоко до земли?

— Порядочно. Но мы зато сможем позвать на помощь.

Она засмеялась.

— Прекрасное будет зрелище! Залезли в архив и зовут на помощь.

— Ты можешь еще смеяться, — он размахнулся, чтобы рукояткой ножа выбить стекло.

— Не бей! Не бей! Все равно это бесполезно, раз мы изнутри закрыты. Спускайся лучше сюда!

Он спустился, обнял ее, и они стояли, пытаясь согреть друг друга, а вокруг торжественно и печально смотрели со стен глаза, очень много глаз. Макаров не помнил, сколько они так простояли, но только он уже начал погружаться в сон и даже что-то видел в нем, вроде того, что они идут по бесконечной снежной равнине, но им совсем не холодно, светит яркое солнце и поют птицы.

«Наверное в настоящей вере тоже есть нечто подобное — морозно-торжественное. Через нее либо воскресают, либо замерзают насмерть».

Подумав о замерзании насмерть, он мгновенно проснулся, серьезно испугавшись не за себя, а за Анну.

— Они сейчас выпустят нас, — вдруг прошептала она, — они уже насмотрелись и сейчас выпустят. Я чувствую.

Макаров, почему-то крадучись, пошел к дверям и, не на шутку волнуясь, нажал на ключ. Тот повернулся.

На следующий день, последний, он много ходил по своим командировочным делам в разные концы города, и где бы он ни был, отовсюду ему виделся Успенский собор, зловеще сверкающий своим куполом, словно не он его видел, а собор все время следил за ним.

Приехав в Москву, Макаров выждал еще несколько дней, а потом, собравшись с духом, пошел к старику. Березин, открывший дверь, выглядел очень неважно: глаза воспаленные, волосы всклокоченные, одет в мятый и несвежий халат — было видно, что он встал с постели. Старик провел его в комнату, затемненную плотными, едва раскрытыми шторами, усадил в кресло. Озираясь, Макаров увидел большое количество шкафов, набитых книгами, и это его немного успокоило.

— Я уже не верил, что вы ко мне придете когда-нибудь.

Макаров объяснил, что был в долгой командировке.

— Хорошо, начну сразу с дела, — старик раскрыл лежавшую на столе книгу, достал из нее несколько фотографий и дал их Макарову. На всех фотографиях Макаров увидел самого себя, только не в своей одежде — ни такого странного, очень старомодного костюма, ни такой футболки у него никогда не было.

— Да ведь это я?

— Нет, — старик с трудом уселся в кресло напротив, — это я в вашем возрасте, мы с вами двойники.

Макаров ошарашено переводил взгляд с фотографий на старика.

— В самом деле — это не я. Бумага старая, явно довоенная. Значит, в ваши годы я буду выглядеть точно так же, как вы сейчас?

— По-видимому, да. Ну, может, не так страшно, — улыбнулся тот, — я уже почти год болею, собственно, даже уже не болею, а умираю.

— Ну что вы! Что вы!

— Нет, я это знаю точно, потому и спешил с вами встретиться, и очень рад, что наконец наша встреча состоялась.

— Видимо, хотите мне как двойнику завещать свое имущество? — сострил Макаров.

— В определенном смысле да, хотя речь пойдет о более важных вещах, чем мое жалкое имущество. Вы должны внимательно, не перебивая, выслушать меня, ничему не удивляясь и не возмущаясь. У меня осталось мало времени и почти нет сил, — взгляд старика стал строгим и даже суровым, — у вас, насколько мне удалось узнать, хорошее образование, вы умны, начитаны, неплохо пишете, я читал ваши статьи.

Макаров открыл было рот, но старик жестом остановил его.

— Так вот, вы, несомненно, слышали о вечном возвращении. Есть миф на эту тему, он встречается у многих первобытных народов, есть также научные и философские теории, строящиеся на этой гипотезе. Согласно некоторым из них, число сочетаний атомов и молекул в нашей вселенной в принципе ограничено, и, скажем, через миллионы или миллиарды лет они вновь соединятся в такую же комбинацию, которая существует сейчас, и мы с вами снова будем вот так же сидеть и беседовать. Вы меня понимаете?

— Да, конечно, на мой взгляд, это достаточно нелепая идея.

— Почему?

— Потому что наш мир не вечен. Через миллиард лет, а скорее раньше, он перестанет существовать. Хотя, как миф или как сказка, он мне нравится. Представляете, мы не только встретимся с вами в отдаленном будущем, но уже встречались, и неоднократно.

— Совершенно верно, только в последний раз на вас был совсем другой пиджак, — кисло улыбнулся Березин. — Но если серьезно, то речь, конечно, не идет о миллиардах лет. То, для чего вы понадобились мне, а лучше сказать — истории, как это ни выспренно звучит, может произойти гораздо раньше. В данном случае возвращение проявляет себя в существовании двойников: какие-нибудь люди, растения или животные вдруг полностью дублируются природой, воссоздаются в точно таком же виде без малейших отклонений. Возможно, это происходит каждый раз, и у каждого дерева, как и у каждого человека, где-нибудь на Земле есть двойник, а, возможно, полностью дублируются только отдельные экземпляры. Как будто природа хочет сохранить и запомнить некоторые ходы своей эволюции.

— Для чего вы мне все это рассказываете?

— Сейчас поймете. Мы с вами двойники, это несомненно, и, следовательно, сможем лучше, чем кто-нибудь, понять друг друга. Вы должны обладать абсолютной восприимчивостью именно ко мне, к моим идеям, взглядам, вкусам, поскольку, видимо, и наш мозг устроен очень похоже. Я скоро умру и должен передать вам все то, что я имею. Вам — моему двойнику. Такова цель моей жизни — сохранить и передать дальше все то сокровеннoе и необычайно важное, что я получил от моего предшественника — моего двойника в прошлом. Я тоже встретил его в весьма преклонном возрасте, а я был молодым, даже моложе вас. И вы впоследствии должны будете найти себе подобного и передать ему то, что я вам дам.

— Но как же я найду его?

— Так же, как я нашел вас. Не знаю, как это происходит, но в нужное время двойник обязательно находится…

— Право, все это очень странно! — Макаров вскочил с кресла.

— Сядьте, сядьте, я же вас просил выслушать меня до конца, ничему не удивляясь раньше времени. Скорее всего, все сказанное дальше будет противоречить вашим представлениям, но у меня нет сил вас убеждать…

— Да, извините.

— Речь идет о невостребованной энергии, которая в колоссальном количестве скапливается человечеством и которую я и мне подобные — а я подозреваю, что такие существуют, и их не так уж мало — умеют собирать и хранить. Хотя, может быть, я один на всем свете такой. И вы будете один. Это энергия, не растраченная на творчество, ведь далеко не все люди творят, на любовь, на глубокие душевные переживания. Это энергия жуткой неизбывной тоски таких людей по своей несостоявшейся жизни, по тем делам и свершениям, которые им не удались. В принципе, почти никто не может сказать о своей жизни, что она состоялась и он умирает совершенно удовлетворенным, но есть очень много людей, которые свою энергию почти никак не расходовали, которые не решились никогда ни на какой серьезный поступок, никогда не рисковали своей жизнью, никогда не находили для себя то дело, ради которого и стоит жить. Теперь я должен передать эту энергию вам.

— Но позвольте! Если вы сумеете передать мне эту энергию, она же убьет меня! Вся эта скопившаяся за несколько поколений сила, находившая выход только в тоске, разорвет меня на части.

— Вы правы. Это очень тяжелое испытание, которому я собираюсь вас подвергнуть. Но вы выдержите, вы же мой двойник, а я выдержал.

— И для чего она мне? Что я должен буду с ней делать?

— Ничего. Только передать своему преемнику. Она не должна пропасть и когда-нибудь найдет свое применение. Хотя кто его знает — может быть, как раз на вас цикл замкнется, и вы сами должны будете ее использовать. Я всю свою жизнь на это надеялся, но мне не представилось ни одного случая. Ничего серьезного или радикального в моей жизни не произошло.

— Неужели вам не приходилось кому-нибудь помогать, кого-либо спасать?

— Нет, — улыбнулся старик, — эта энергия чудовищно огромна, она, по моему мнению, сравнима со всей энергией, производимой сейчас человечеством. И она нужна для каких-то других, очень больших целей, а не для помощи отдельным конкретным людям.

Внезапно Березин замолчал и в изнеможении закрыл глаза; в комнате было душно и сильно пахло лекарствами. Макаров сидел не шелохнувшись и ждал, когда его собеседник отдохнет и снова сможет говорить. Прошло минут десять, старик не шевелился.

— Послушайте, Валерий Матвеевич! Вы спите?

Никакого ответа. Макарову стало страшно от мысли, что тот уже умер. Похоже, что старик все-таки сумасшедший; но вдруг то, что он говорит — правда и он унесет с собой в могилу то, что собирался передать? Цепочка прервется и уже не будет никакой возможности прикоснуться к великой тайне. Он вскочил и резко, с отчаянием тряхнул старика за плечо. Тот открыл глаза.

— Я еще здесь, не волнуйтесь! Сейчас мы с вами попробуем. Но сначала надо выпить чаю.

— Спасибо, я не хочу.

— Нет, нет, вы очень напряжены, а вам надо расслабиться, у меня особый чай, очень успокаивает нервную систему.

Они долго молча пили чай, старик прихлебывал и все смотрел испытующе на Макарова. Наконец отставил чашку в сторону.

— Садитесь ко мне поближе, вот так, колени к коленям. И смотрите мне прямо в глаза. Постарайтесь внутренне убедить себя в том, что все это очень серьезно, что я не сумасшедший. Хотя бы на несколько минут постарайтесь, больше не понадобится. А иначе у нас ничего не получится. Не отводите глаз и читайте вслух какое-нибудь стихотворение, какое-нибудь хорошее стихотворение.

Глядя прямо в глаза своему двойнику и отчаянно давя в себе мысли о том, как все это со стороны выглядит нелепо и смешно, Макаров стал медленно и внятно говорить:

— Кто может знать при слове «расставанье», какая нам разлука предстоит? И что сулит петушье восклицанье, Когда огонь….

Внезапно он увидел, что глаза старика расширились до размеров комнаты, вообще ничего не стало видно, кроме его глаз. Макаров сжался в ужасе, пытаясь читать дальше, но губы уже не слушались. Еще несколько секунд — и он почувствовал вдруг и даже словно увидел, как в него, раздирая все его существо, полился огромный серебристый поток, словно он лежал под водопадом или струя брандспойта била ему прямо в грудь, в голову. Макаров застонал от боли, стиснув подлокотники кресла, попытался закрыть ставшие чугунными веки, но они не поддавались. Он уже не видел кошмарных глаз своего двойника, а видел лицо Анны, сочувственно склонившейся над ним, видел себя маленького, съежившегося, на берегу моря ночью, слышал голос своей матери, которая то ли звала его, то ли за что-то сердито упрекала. Он окунался с головой в океан своей боли — так глубоко, что уже не мог дышать, потом вновь выныривал на поверхность; он плакал от тоски, он кричал о том, как ему тяжело, невыносимо тяжело, хотя на самом деле сидел молча и неподвижно.

Внезапно все оборвалось. Старик, опустив голову, тяжело дышал.

— Не получилось, — еле слышно прошептал он.

— Как не получилось? Я же чувствовал!

— Я не успел передать вам все, мне очень плохо. Придется нам встретиться еще раз, хотя я теперь не знаю, хватит ли у меня сил на вторую встречу. Ах! Почему же вы не приходили так долго?

— Чем я могу вам помочь сейчас? Может быть, вызвать врача?

— Нет, нет, сейчас вы должны оставить меня, я справлюсь сам. А когда приду в себя, я вам обязательно позвоню.

Старик опять забылся. Макаров поднялся и на цыпочках вышел из комнаты.

Очутившись на улице, он медленно, в глубокой задумчивости побрел к дому. Проходя через парк, вдруг почувствовал сильную слабость в ногах и опустился на скамейку. Самочувствие было более чем странное, все тело ватное и рыхлое, словно он только что вышел из тяжелой болезни, а состояние духа чуть ли не восторженное, как после прочитанной прекрасной книги, глубоко задевшей его и растревожившей душу. Макаров закрыл глаза, посидел так несколько минут, вслушиваясь в себя, и вдруг увидел — не то чтобы что-нибудь конкретное увидел, а увидел все сразу. Картины, проносящиеся в его сознании, внешне были сумбурны, но в то же время их объединял какой-то значительный, никак не улавливаемый Макаровым смысл. Он увидел своего отчима, давно спившегося и умершего сапожника, который сидел, склонившись над работой, и громко пел свою любимую песню: «Я милого узнала по походке…»; увидел учебник по тригонометрии с загадочными функциями тангенсов и котангенсов на каждой из многочисленных страниц; увидел свою первую девушку, совершенно голую, моющуюся в огромном тазу; увидел жуткие глаза святых из Успенского собора, мраморные черные склепы заброшенного кладбища в Риге; увидел резную тень от каштанов, первую советскую энциклопедию с большим портретом Мичурина на цветной вкладке; увидел свое письмо, написанное матери много лет назад, любимую тетку, лежащую в гробу, и снова почувствовал резкий запах «Красной Москвы», исходивший от нее; увидел себя, идущего ночью по лесу и вглядывающегося с испугом в каждое дерево; увидел яркие звезды в сентябре над черным безмолвным озером и след от метеорита, прорезавший небосклон; увидел безногих послевоенных калек на рынке, торгующих трофейными часами и облигациями сталинских займов; увидел Балтрушайтиса, читающего свои стихи на приеме в литовском посольстве, Землю с огромной высоты, такую красивую и такую печальную…

— Але, сударь, вам плохо?

Макаров открыл глаза. Какой-то старичок тряс его за плечо.

— Вы плачете, что-то у вас болит?

— Нет, спасибо, все в порядке, пока все очень хорошо.

Макаров с трудом встал и пошел к выходу из парка.

Он ждал несколько дней известия от старика, но тот не объявлялся, а идти без звонка ему не хотелось, страшила весьма вероятная смерть двойника. Тот явно был одиноким, и, возможно, Макарову придется взять на себя все хлопоты, связанные с похоронами. Стыдясь таких мыслей, Макаров заставлял себя пойти, но все время появлялись какие-то уважительные причины и он откладывал свой поход. Макаров ходил на службу, Анне только звонил, и все его мысли были заняты странным происшествием. Он все всматривался, вслушивался в себя, пытаясь заметить какие-нибудь изменения после встречи с двойником, но ничего достойного не обнаружил. Даже взял в библиотеке стихи Балтрушайтиса и впервые внимательно прочел их, но стихи показались ему скучными. Он боялся сесть за стол и писать дальше свой роман, так как сначала надо было встретиться со стариком. Этот роман стал уже не только его романом, у него появился соавтор, от которого многое зависело. Единственное, что серьезно изменилось, это его сны. Каждую ночь ему снился один и тот же навязчивый сон, будто он пробирается по какому-то подвалу, набитому людьми, по подвальному коридору, уходящему вдаль, и словно ищет знакомых. Иногда видит знакомые лица — друзей, родственников, но только никак не может до них добраться, мешает толпа. Макаров кричит, но его не слышат. И в каждом сне он видит своего отца, где-то очень далеко за толпой — отец на голову выше всех и стоит, растерянно озираясь. Макаров изо всех сил рвется к нему, но толпа не пускает, он кричит, но отец на крики не обращает никакого внимания и постепенно исчезает.

То, что он увидел на скамейке в парке, навело его на мысль о проблеме человеческого предназначения. Возможно, это только кажется, что цель человеческой жизни заключается в том, чтобы написать роман или несколько романов, расширить границы государства или воспитать одного-двух детей. Возможно, для универсума все это совершенно неважно. Однажды утром человек вышел в сад или пришел в лес, коснулся рукой мокрой от росы коры дерева и счастливо вздохнул — и этим выполнил свое предназначение на земле, все остальное — его личное дело. Возможно, другой человек, всю жизнь посвятивший исследованию какой-либо математической функции, написавший горы трудов, однажды встретил на улице нищего, дал ему немного денег, сказал доброе слово — тем самым сделал самое главное, больше от него ничего в этом мире не требуется. Словно он нажал на какую-то невидимую кнопку в мироздании и вселенная на один микрон шагнула дальше в своей эволюции. А от открытой математической функции ей ни тепло, ни холодно. Может быть, ему тоже удалось нажать на нужную кнопку?

Глава третья

Проснувшись, Макаров долго неподвижно лежал и следил за тем, как солнечный луч медленно движется вверх по обоям. Он вновь, как в детстве, видел в прихотливом обойном рисунке клубящиеся облака, корабли, плывущие по волнам, старинные города и леса на склонах гор. Решившись, наконец, встать, он долго неприкаянно слонялся по квартире и никак не мог понять: почему ему нужно ехать на Арбат, к домам и улицам своей юности, что он там забыл? Но ехать было необходимо — так он решил еще во сне или полупроснувшись, и решение было обусловлено какими-то важными обстоятельствами, только он никак не мог вспомнить, какими. Сны в эту ночь были тяжелыми и вязкими, голова после них словно набита ватой, и чувствовалось некоторое внутреннее оцепенение. Даже две чашки крепкого кофе не помогли.

Потом он стоял рядом с Домом дружбы, где по-прежнему все еще дружили с какими-то народами и получали за это деньги, тупо вглядываясь в новое здание Министерства обороны напротив. На этом месте раньше стоял двухэтажный дом, где они в аспирантские годы вместе с другом снимали на первом этаже комнату за двадцать пять рублей в месяц. Комнату в огромной квартире, где жило много народа — в каждой из бесчисленных комнат один человек или семья; масса старушек вечерами шуршала в кухне как тараканы, какие-то инвалиды гремели костылями, и возникали необычайно толстые бабы-продавщицы, всегда пьяные и крикливые. Он стоял и напрягал свою ватную голову, стараясь, чтобы этот исчезнувший дом ожил, чтобы зазвучали голоса из его прошлого. Вскоре это ему удалось, и он услышал, как их ближайший сосед уговаривает на кухне пискливым жалостным голоском свою непреклонную жену:

— Котеночек! Ну котеночек! Ёп-тать, ну дай трояк!

— Пошел вон, забулдыга!

— Ну котеночек, еп-тать, ну дай трояк!

Эти уговоры Макаров слышал каждый день в течение многих месяцев и воспринимал их, как журчание вечно сломанного крана. Сосед был чахоточный и, кажется, помер вскоре после того, как они съехали. Но что ему сейчас было в этом доме и в этих голосах давно исчезнувших людей? Макаров в задумчивости побрел через площадь к молочному магазину на углу. В этом переулке когда-то каждый день бегала сумасшедшая старуха и кричала басом: «Хорошо Брежневу, а нам по-прежнему!» На нее никто не обращал внимания, старуха она была невредная и часто занимала своим знакомым бесконечные очереди в магазинах, даже стояла в них за рубль в час, только при этом время от времени обязательно выкрикивала свой лозунг про Брежнева. Макаров многих людей знал в этих домах — и чудиков, и монстров, и спивающихся алкоголиков-философов, и каких-то потертых профессоров в пенсне. Особенно ему нравилось пить пиво с мужиками в витрине. Он уже не помнит, где с ними познакомился; один из них имел комнату в бывшем магазине, там еще сохранилась большая стеклянная витрина, правда с трещиной, прямо за стеклом стоял стол, они пили и посматривали на прохожих.

А еще у него здесь, во втором доме от угла, жила подруга — очень миловидная девушка, которая в ателье шила шапки. У нее была своя маленькая комната-кладовка в глубине квартиры, и Макаров часто, несмотря на ее протесты, оставался ночевать, ему там хорошо спалось — ночью было очень тихо, только редкие гудки машин с Арбата и металлическое постукивание в паровой батарее. Он даже хотел жениться на этой девушке, но она в последний момент почему-то передумала.

Макаров повернул за угол и увидел витрину с той же трещиной через все стекло. Это его обрадовало, потому что он не надеялся даже дом увидеть на этом месте, его должны были давно снести за ветхостью. Но дом стоял, правда уже совсем обшарпанный, и в витрине по случаю воскресенья так же, как и раньше, сидели за столом люди и пили. Подойдя ближе, он ужаснулся — это были те же самые мужики, только слегка постаревшие. Он смотрел, как они пьют пиво, разливая в стаканы из пластмассовой канистры и не обращая на него никакого внимания. Самое удивительное было то, что алкоголик из его бывшей квартиры, вечно клянчивший у жены трояк, тоже был тут, живой и ничуть не пострадавший от чахотки.

Тот его и заметил, сначала махнул рукой — проходи, мол, чего встал, но потом, вглядевшись, радостно закричал:

— Студент! Еп-тать! Это же наш студент! Давай, заходи на пиво!

Он его все время звал студентом, еще в те годы, да и мужики тоже, они никак не хотели понимать, что такое аспирант. Через пять минут Макаров сидел в витрине и бурно протестовал против того, чтобы ему в пиво наливали водку. Но потом пришлось уступить, потому что мужики требовали штрафную за все те годы, что он не являлся.

— Ты уже, еп-тать, наверно, года три не был, — кричал разгоряченный ершом Толик-алкоголик.

— Три, три, — подтверждал враз захмелевший Макаров, понимая, что если он скажет, что прошло шестнадцать лет, ему никто не поверит. Да и вряд ли они его помнят на самом деле, просто что-то знакомое мелькнуло им в его лице.

«Странно все-таки, что они еще живы. Впрочем, дело не в них, а в месте: оно заколдованное». Макаров смотрел на эти, вдруг ставшие ему родными, добрые лица и видел, что они уже тронуты, сильно тронуты ржавчиной небытия. От них точно пахло этим небытием — сыростью замызганных ванных комнат в коммуналках, где с потолка вечно сыплет рыжая штукатурка, прогорклой вонью комбижира на кухне, серым постельным бельем, вставанием в шесть утра зимой, ледяной водой из позеленевшего крана, тошнотворным запахом старого пива, разбавленного водкой, засаленными от бесконечной игры в дурака картами, не желающими умирать старухами, злобно ворчащими из своих углов, неухоженными детьми, в которых из-за этой трущобной жизни только к десяти — двенадцати годам появлялось что-то более или менее человеческое. Все они, как Макаров, находились на самом дне, только толща воды над ними была гораздо глуше и безнадежнее и они даже не пытались из своей глубины взывать к Богу.

Он пил, но больше не хмелел, а как будто наливался жалостью к этим людям, состраданием к их мучительной борьбе с небытием. Вдруг он увидел, что за столом сидит женщина. Когда она появилась, он не заметил, видимо, увлеченный разговором. Внимательно всмотревшись в ее тусклый, все время расплывающийся облик, он узнал Раю, подругу своей девушки, той, которая шила шапки.

— Рая! Это ты, что ли? — спросил он и попытался схватить ее за руку.

— Здрасьте! Узнал наконец, — захихикала Рая, пряча руку за спину.

— Я тебя давно узнал, вот только с мыслями собирался. Скажи, а как Татьяна? Ты ее видишь? Или она уехала?

— Почему уехала? Здесь она. А я тебе по-прежнему нисколько не нравлюсь?

— Нравишься! Давай выпьем! — Нетвердой рукой он налил ей, расплескав водку на клеенку.

Она выпила и опять стала хихикать.

— Ты мне не просто нравишься, — убежденно сказал Макаров, — я тебя даже люблю, только мне тебя очень жалко.

— С чего это?

— Не знаю. Жалко и все!

Ему действительно до слез было жалко ее двадцатилетней жизни в общежитии, жаль ее тела, изуродованного тяжелым монотонным трудом, ее мелких пристрастий типа альбома с фотографиями киноактеров или любовно переплетенного, зачитанного до дыр двухтомника «Щит и меч», жаль ее бессмысленной, беспросветной жизни, где единственным ярким пятном были три недели отпуска в подмосковном доме отдыха, со сном до обеда, с флиртом, танцами и обязательным абортом через пару месяцев.

— Так почему жаль-то? — уже начинала заводиться Рая.

— У тебя цигейка вся на заднице вытерлась, пора менять.

— Ты откуда знаешь?

— В новостях передавали, по первой программе, — буркнул Макаров и надолго замолчал, испугавшись своих многомерных, мрачных видений. Он видел окружающих его людей в контексте всей их жизни, вся она, как яблоко на ладони, лежала перед ним, не только прошлое, но и будущее. Он видел, например, поломанную решетку могильной ограды кого-то из сидящих за столом, валяющуюся прямо на могиле зеленую поллитру с залезшей в нее гусеницей, тут же рядом надкусанный, засохший бутерброд и разбросанную яичную скорлупу.

«Что же этот старый хрыч сделал с моей психикой?» — с тоской подумал Макаров о своем двойнике.

— Вон Татьяна идет, видишь? — толкнула его Рая. Макаров поднял голову: по той стороне улицы быстро шла полная женщина в рыжей шубе.

— Да это не она!

— Она, она! Что ж я, дура?

Пока Макаров нашел пальто и, проплутав по темным коридорам, выскочил наружу, женщина была уже далеко, в самом конце переулка.

— Татьяна, Татьяна! — заорал он и побежал. Женщина остановилась, внимательно глядя на то, как он бежит, раскачиваясь и чудом не падая на обледенелой дороге.

— Вам что нужно?

— Да это я, Таня, не узнаешь? — Он сдернул шапку.

— Макаров, — сказала она ничуть не удивившись, словно они вчера виделись, — ты что тут делаешь в наших краях?

— Да мы с ребятами сидим там, на витрине, и Рая с нами. Может пойдем, выпьем немного?

— Неохота.

— Как жаль, я тебя так давно не видел!

— Ну так пошли ко мне, — просто сказала она.

Так же, как давным-давно, в молодости, они пробирались темным коридором в глубь огромной квартиры, и опять Макаров оказался в комнате-кладовке.

— Ты все еще здесь живешь?

— Да. Только у меня теперь вторая комната есть. Старуха рядом померла.

Макаров сел на старенький диван и закрыл глаза. Сразу все вокруг завертелось с бешеной скоростью. «Ох и здорово я успел набраться!»

— Сколько же лет мы не виделись? — услышал он голос Татьяны и открыл глаза.

Она, уже в халате, накрывала на стол.

— Шестнадцать.

— Ой, ты шутишь! Не может быть!

— Да не шучу я. Ровно шестнадцать.

— Ладно, ты всегда был юморной. Пей чай, он с мятой, хмель быстрей пройдет.

Он выпил три чашки, и действительно в голове слегка прояснилось. Хотя, когда он закрывал глаза, по-прежнему все быстро кружилось и ломило в висках.

Ночью он проснулся, и долго слушал металлическое постукивание батареи и вспоминал во всех подробностях о том, как он много лет назад провожал Татьяну на вокзал. Она совсем уезжала из Москвы, к какой-то своей тетке в Курган, выписалась и сдала в жэке свою кладовку. «То было совсем в другой жизни», — решил Макаров и заснул.

Утром, за завтраком, он попросил у Татьяны разрешения пожить здесь несколько дней.

— Ты что, с женой поругался?

— Я не женат, просто надо на несколько дней спрятаться.

— А что ты натворил?

— Взял сберкассу на Кропоткинской, пришлось двух ментов пришить.

Татьяна рассмеялась.

— Ладно, не хочешь — не говори. Живи хоть месяц, места у меня теперь много.

И потекла для Макарова странная, похожая на летний сон после обеда, жизнь. Он спал до полудня, потом обходил близлежащие магазины в поисках дешевого пива, потом сидел с мужиками в витрине. День проходил за днем, и Макарову казалось, что ему действительно удалось спрятаться от себя. Он не вспоминал ни о своей бывшей жене, ни о ее проблемах (правда, позвонил ей и сказал, что срочно уезжает в командировку), ни об Анне, ни о сумасшедшем старике. Очень испугавшись вначале тех фокусов, которые стала выкидывать его психика, испугавшись тех событий, которые, как он чувствовал, вот-вот должны были состояться, он жил теперь тихой, почти растительной жизнью, которой мешала только любовь с Татьяной по ночам. Он никак не мог отделаться от ощущения, что спит с призраком.

Правда, его видения полностью не прошли, но он не хотел принимать их всерьез, смеялся над ними и даже рассказывал о них мужикам. Например, Макаров рассказывал о том, какой будет Арбатская площадь лет через десять, а может быть и раньше. Собственно, площади не будет, а будет одна огромная, вечно заполненная наполовину бурой жидкостью яма, и две круглые дыры в ней с каждого края — туннели метро. Те, что идут вниз, к реке, залиты водой; арбатский тоннель, который к Кремлю, заложен колючей проволокой; в другом обосновалась банда Рябого — они там день и ночь костры жгут, иногда по ночам слышны страшные крики, говорят, что они режут любого, кто зайдет, впрочем, никто туда по доброй воле и не ходит.

Мужики слушали внимательно и, кажется, верили тому, что он говорил.

— Значит, все-таки будет война, — помолчав, сказал как-то один из них.

И тем не менее эти видения продолжали ему досаждать и не от всех можно было отделаться рассказами. Вещи, предметы, деревья, люди уже не были отчетливо разграничены, часто теряли строгие очертания, переходили, переливались друг в друга, и Макаров вдруг начинал понимать, что таков мир и есть на самом деле и то, что он видел, воспринимал, раньше было лишь бледной копией, иллюзией реальности. Татьянин дом, к которому он подходил вечером, был уже не просто дом — безобразная серая коробка, типичная ночлежка начала века — нет, дом вырастал прямо из тех культурных пластов, которые почти восемьсот лет копились под ним. Все страхи и ужасы, нечаянные радости и робкие надежды, весь кошмар существования жильцов этого дома и тех хибар, что стояли здесь до него, впечатывались в его стены, в глазницы окон, в искореженные временем водосточные трубы. Макаров видел эти хибары, словно проступающие сквозь стены дома, как видел и будущий многоэтажный гараж, построенный на этом месте. Дом был частью макаровской души, а сам Макаров — неприметной частью этого дома, одной из его будущих теней, которые проявляются на заплесневелой стенке лестничной площадки перед закатом. И дерево, старый изогнутый тополь, стоящий перед домом, чьи корни переплелись с фундаментом и составляли одно целое, был продолжением дома и одновременно горьким воспоминанием о том уютном сквере, который стоял здесь почти двести лет и был снесен до войны. И сам Макаров стал ощущать себя и свою настоящую жизнь как какую-то временную устойчивую кристаллизацию бесконечного потока, растянутого в прошлое и будущее. Он вдруг почувствовал, что специфическим усилием можно однажды скользнуть по этому потоку, по крайней мере назад, и очутиться в своем собственном прошлом, которое на самом деле никакое не прошлое, а просто тень его вечного, постоянного существования. Не было только никакой гарантии возвращения, и это страшило. Но однажды он все-таки решился и нырнул в прошлое, как бросился головой в колодец, и тут же очутился на московской улице близ Сокольников под дождем и осенним пронизывающим ветром, зашел в кафе и увидел Анну, которая, стоя за столиком перед пустой чашкой кофе, красила губы.

— Простите, — подошел к ней Макаров, — мы с вами не знакомы?

— Давно знакомы, — ответила Анна и отвернулась.

— Анна, ты меня не узнаешь? — тихо, с отчаянием спросил Макаров.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

Не отвечая, Макаров повернулся, быстро пошел к выходу, распахнул двери — абсолютная чернота. Секунду он поколебался, а потом смело шагнул в нее.

И очутился во дворе Таниного дома, на скамейке, с двумя бутылками пива рядом. Задумчиво повертев в руках бутылку, он решил таких экспериментов больше не проводить. Решил также, что дело не только в нем самом, в его необычных проснувшихся способностях, но и в месте. Ибо домишки этой улицы явно давно снесли, давно исчезли темные бездонные коммуналки с зелеными кухонными кранами и вечными старухами, и люди, с которыми он пил пиво в витрине, умерли, и Татьяна много лет назад уехала из Москвы. Но место это, где он когда-то провел несколько счастливых месяцев и куда сейчас случайно снова попал, не отпускает его, строит всевозможные миражи, обволакивает серым утренним туманом, как будто опутывает сетью, разыгрывает перед ним события, которые давным-давно случились и больше не имеют ни смысла, ни значения.

Макаров решил, что нужно уходить, пора возвращаться домой, к нормальной жизни, пора увидеть Анну, навестить старика-двойника. Утром он хотел попрощаться с Татьяной и поблагодарить ее, но проспал, она уже ушла на работу. «Ничего, позвоню из дома — или все-таки от старика. Прежде всего надо его навестить».

Макаров звонил в дверь Березина минут пять, никто не отвечал. Он даже приложил ухо к дверям, но никаких звуков в квартире не услышал. «Вот черт! Неужели опоздал? Может быть, дед давно уже умер!»

Спустившись вниз, он сел на лавочку у подъезда и закурил, глубоко задумавшись. Очнулся после того, как дворник с метлой попросил его пересесть.

— О, как кстати! — обрадовался Макаров. — Вы не знаете, где может быть Березин из восьмой квартиры? Может быть, уехал куда?

— Уехал, — подтвердил дворник, — он регулярно уезжает.

— Куда?

— В дурдом. Куда же ему еще. Раза два в год обязательно уезжает. Полежит, полечится, успокоится и назад.

— Вот те на! Разве он сумасшедший?

— Самый настоящий сумасшедший. За неделю перед тем, как в дурдом уехать, он все время в окне торчит и поет песни на весь двор.

— А в какой дурдом, не знаете случайно?

— Знаю. Здесь совсем рядом, на параллельной улице, увидите больничное зеленое здание.

Через полчаса Макаров вошел в палату. Старик радостно улыбался ему с койки в углу:

— Спасибо, что пришли. Теперь я могу умереть спокойно. Хоть одна родственная душа навестила.

— Вам нельзя умирать, вы же не все мне передали.

— Что делать. Теперь уже поздно, сил нет. Да в этой обстановке и невозможно.

Он надолго замолчал. Макаров сидел рядом и не знал, что ему делать; то ли уйти, то ли еще посидеть.

— Все-таки кое-что я успел передать вам, — сказал наконец Березин, — разве вы не почувствовали?

— Почувствовал, еще как почувствовал!

— А вы уже научились различать духов? Или это вам не дано? — улыбнулся старик.

— Нет. А что это такое?

— Я не могу этого передать словами. Когда научитесь, поймете. Если вам повезет.

Стариковская улыбка показалась Макарову глумливой.

«Издевается, старый черт. У него на самом деле крыша поехала. С другой стороны — как тут не спятить от такого наследства».

Макарову уже много раз казалось, что он сходит с ума. А старик еще и духов умеет различать. На миг ему увиделось, как он сам, такой же больной и старый, почти выживший из ума, лежит на больничной койке и беседует со своим молодым двойником. От этого стало жутко.

— Ну, я пойду?

— Да, идите, если выживу, мы обязательно увидимся. И еще раз спасибо, что пришли.

Макаров вышел из больничных ворот и уперся в церковь, которая стояла рядом с молочной на Арбате.

«Что за черт? Я ведь уехал отсюда. Столько остановок на метро, и опять здесь?»

Подавляя в себе легкую панику, он быстро пошел в сторону Смоленской. Вспомнился старик и его глумливая улыбка.

«Что он имел в виду, говоря о духах?»

Тут Макаров заметил, что опять пришел к молочной, и не на шутку испугался.

«Не отпускает. Место не отпускает. Видимо, я схожу с ума!»

Он метался до вечера по близлежащим переулкам, но так и не смог выйти за какой-то невидимый круг. Непонятная, жуткая сила сначала вводила его в забытье, а потом поворачивала назад. Кончилось тем, что он, обессиленный, ввалился к Татьяне.

Наутро он продолжил свои попытки, но с тем же успехом.

«Может быть, вызвать врача? — Думал Макаров, сидя на своей скамейке во дворе Таниного дома. — Ведь я же очевидно сошел с ума. Может, меня на „скорой“ отсюда вывезут? Но что я скажу врачу?»

Ночью, лежа без сна и прислушиваясь к еле слышному дыханию Татьяны, он решил, что есть только один способ выбраться — снова скользнуть в прошлое по потоку, который, может быть, куда-нибудь его вынесет, главное, вынесет из этого места. Он встал, вышел на кухню и, не зажигая света, сел на табурет перед окном, вглядываясь в темное искореженное дерево во дворе. Почему-то вдруг всплыло лицо отца, потерянно озирающегося в толпе, и Макаров понял, что ему нужно его найти, нужно сейчас же отправиться на поиски. Сейчас же, сию секунду нужно нырнуть в эту ужасающую глубину, так, чтобы темные воды сомкнулись над его головой, нырнуть без всякой надежды на успех. Он так долго и пристально смотрел на дерево во дворе, что от напряжения заболели глаза, и ему показалось, что дерево вдруг шелохнулось и стало приближаться к окну. Вот его острые сухие ветки уже царапают по стеклу, покрытый трещинами ствол почти закрывает окно, и Макаров сквозь стекло чувствует, как от него исходит тепло, сильное и ровное, потому что, понимает он, ствол растет из самой глубины Земли, где всегда жарко. Вдруг опять возникло то же состояние, что было на даче, он увидел себя с улицы, вернее даже, не он увидел, а дерево увидело, как он сидит, жалкий, тщедушный, в застиранной футболке, с горящими щеками, и смотрит в окно, и губы его шевелятся, он что-то беззвучно говорит…

Глава четвертая

Макаров шел по запорошенной тополиным пухом дороге и радовался, что идет, что вырвался. Дорога вилась мимо каких-то холмов, маленьких деревень из трех-четырех домиков; вдали, в распадке, в дымке утреннего тумана, угадывался город. Неожиданно справа показался стадион, собственно не стадион, а огромное поле с искусственным льдом и несколько рядов скамеек вокруг. На поле одинокий хоккеист гонял шайбу. Подойдя ближе, он увидел, что это девушка, очень похожая на Татьяну, одетая в новенькую спортивную форму. И она не просто гоняет шайбу, она демонстрирует настоящий, наступательный хоккей. В семи огромных динамиках вокруг поля гремела песня «В саду мне ветер шляпу сдул.»

Он несколько минут любовался стремительными изящными дриблингами и успокаивал себя:

«Ничего! Так и должно быть! Почему бы ей, если это действительно Татьяна, не играть здесь в хоккей? Здесь все возможно! Вероятно даже, что это добрый знак того, что я на правильном пути».

Макаров успокоился, на душе потеплело, и он двинулся дальше, к городу. Пройдя еще с километр, он увидел небольшой, наполовину затянутый ряской пруд, на берегу которого на скамейке сидел мужчина. Макарову была видна только его сутулая спина и кепка с широкими полями. И спина и кепка показались ужасно знакомыми.

«Отец! Неужели я так быстро нашел его?»

Он спустился с дороги и, подойдя к сидящему человеку, положил ему руку на плечо. Тот обернулся.

— Извините, я обознался.

— Ничего, ничего. Присаживайтесь. Вы в город? Передохните немного и пойдем вместе. Я вот тоже туда шел и сел отдохнуть.

Мужчина был то ли китаец, то ли японец, но говорил чисто по-русски и был чем-то удивительно похож на макаровского знакомого, только он никак не мог вспомнить, на кого.

— Вы так меня рассматриваете, будто я кого-то вам напоминаю и вы никак не можете вспомнить, — сказал китаец.

— Да, верно.

— Вы, наверное, кого-нибудь ищете здесь. Когда ищешь, то в каждом встречном находишь знакомые черты.

— Вы правы.

— На самом деле все люди знакомы. Хотя это, конечно, иллюзия. Люди подобны свету погасших звезд. Мы видим в них то, чем они стали, они уже изменились под влиянием нашего взгляда, они нам уже знакомы, и мы никогда не узнаем, какие они на самом деле.

— А если человек не знает, что на него смотрят?

— Знает, что кто-нибудь все равно смотрит — кролики, например.

— Какие кролики?

— Разные — белые, серые. Бегают среди деревьев и смотрят.

— У меня в детствe был кролик, — возразил Макаров, — и он никогда на меня не смотрел.

— А как звали вашего кролика?

— Не помню. — Макаров поднялся. — Извините, мне пора.

— Я с вами. А по дороге мы обсудим проблему знакомых и незнакомых.

Они вышли на дорогу и направились в сторону города. Со стадиона уже доносился бодрый мотив «Стиль баттерфляй на водной глади».

— Извините за дурацкий вопрос, — решился Макаров, — вы китаец?

— Почему, собственно? Вовсе нет. Я литовец.

— Балтрушайтис? — радостно закричал Макаров.

— Да нет, я даже не Банионис, — улыбнулся китаец, — у меня простая и почти русская фамилия: Перерва. Такая станция есть в Москве, недалеко от кольцевой. Я там даже жил некоторое время, только это было очень давно.

Они долго шли молча, потом Макаров сказал:

— Вы знаете, у меня такое чувство, что я попал на другую планету.

— Это понятно. Дело в том, что Марс всегда другой, он каждую минуту меняется.

— Вы сказали — Марс? Это что — Марс?

— Ну да, Марс! — уверенно подтвердил китаец. — По крайней мере, я уверен, что это Марс. Это место, где иногда что-нибудь сбывается, где иногда вы чувствуете себя дома. Марс — это не только планета, это еще кое-что.

— Что?

— Узнаете со временем.

Они подошли к городу. Макаров увидел длинный ряд многоэтажек, будку ГАИ у въезда и узнал конец Владимирки.

— Это же Москва!

— Нет, поверьте мне, — сказал Балтрушайтис, — это Марс. И вы скоро сами в этом убедитесь.

Расстались у будки. Балтрушайтис дал ему свой телефон и, прихрамывая, побежал к автобусу.

Макаров сидел в вагоне метро, пытался читать свежую газету, но ничего не видел в ней. «В конце концов, — решил он, — какая разница, Марс это или не Марс. Главное, что я вырвался из этого проклятого места и еду наконец домой».

Но на Смоленке Макаров все-таки вышел наверх и пошел к своему переулку. Решил, что ему обязательно нужно там побывать. Он завернул в переулок, и сердце его упало. Ни дома с витриной, ни Татьяниной развалюхи не было, стояли несколько шестнадцатиэтажек, «дворянских гнезд». Только старая церквушка сохранилась, сильно покосившись набок.

«Да, это Марс. Хотя какой к черту Марс! Так ведь все и должно было быть. Странно, если бы эти гады не застроили под себя такой уютный переулок в самом центре. Но где же я тогда был почти целый месяц?»

Макаров шел по Арбату, смотрел на дома и понимал, что он все-таки на Марсе — его не тошнило. Обычно его всегда подташнивало от вида старых, осклизлых домов, от грязных непрозрачных стекол, таких грязных, что сами окна казались слепыми, нарисованными на стене, от потертой одежды прохожих, от самого воздуха, который был пропитан миазмами неустроенности, несбывшихся надежд, тоскливого однообразного быта. Но сейчас его не тошнило, дома стояли спокойные и уверенные в себе и не протягивали к Макарову своих грязных рук — они выглядели стабильно, и на почти просохшей штукатурке стен больше не проступали грустные воспоминания. Просто стоят себе дома и все. «Такие дома бывают только на Марсе, но никак не в Москве».

Подошел сильно выпивший мужчина, что-то невнятно забормотал, и Макарова опять не затошнило. Он с интересом вслушался в чужую речь и великому удивлению обнаружил, что мужчина говорит на ломаном русском языке, поминутно вставляя французские слова, и просит Макарова, обращаясь к нему то «милостивый государь» то «месье», выпить с ним пару рюмок «Шартреза» на скамейке в скверике. Хотя сам мужчина, судя по пальто и бахроме на брюках, явно был соотечественником.

— А почему по-французски говоришь? — спросил Макаров.

— Черт его знает! Как выпью, то, миль пардон, же пе парль сейлман франсе. Па юн мот ан рюс.

Потом они тянули из бумажных стаканчиков липкий, сладкий ликер, а его владелец пытался объяснить Макарову, где он живет, но так как Макаров слабо знал французский, то мало что понял. Сидеть было приятно, грело солнце и даже воздух был наполнен радостными запахами ожидания — то ли резедой, то ли ландышем — так всегда с детства пахло, когда ждешь чего-то хорошего.

— Как ты думаешь, на какой мы планете? — спросил Макаров. — Некоторые считают, что мы на Марсе?

— Ты знаешь, старичок, — вдруг чисто по-русски сказал мужчина, — я в астрономии не силен.

И посмотрел на него такими грустными глазами, что Макарову отчего-то стало стыдно.

«Если это Марс, то еще одна вещь должна исполниться — Анна обязательно будет сейчас дома».

Он набирал ее номер, и у него от волнения дрожали руки.

— Да, я сейчас одна, приходи, — просто ответила она.

«Все-таки Марс. Все желания исполняются».

Не дожидаясь лифта, он взбежал на шестой этаж, в изнеможении прислонился к дверям и почувствовал себя возвратившимся.

— Кто там? — послышался голос из-за двери.

— Одиссей возвратился, пространством и временем полный.

Анна открыла дверь и долго молча смотрела на него.

— Заходи, Одиссей, — наконец сказала она.

Они лежали на узком диванчике, целовались, занимались любовью, Макаров ничего не рассказывал, и она ни о чем не спрашивала. Один раз, подняв голову над подушкой, он вдруг увидел остановившееся время. Оно стало плотным, наполнило всю комнату, тяжело повисло на занавесках и наглухо отгородило их от уличного шума. Макаров почувствовал, что он действительно возвратился, причем сразу отовсюду — из прошлой жизни, из арбатской ловушки, из детских болезней, из своей беспричинной тоски и даже со дна, на котором он лежал, придавленный огромной толщей воды, взывая оттуда к Богу.

Потом они сидели на подоконнике. Дом Анны ограждал от улицы много маленьких домишек, которые прятались за его махиной от проспекта. С высоты они казались причудливой театральной декорацией, словно тут разыгрывали действие из истории дореволюционной Москвы. Только что прошел дождь. Макаров видел, как по мокрой крыше одного из домиков идет кошка и оставляет за собой следы. Тут огромная тень мелькнула над ними, пронеслась по всем домам и исчезла. Такая огромная и плотная, что, казалось, на мгновение наступила ночь.

— Ой, что это? — Анна испуганно схватила его за руку.

— Какая-то птица.

— Таких больших птиц не бывает.

— Может быть, самолет?

— Разве они летают бесшумно?

— Это марсианский самолет. Мы ведь сейчас на Марсе, правда? — спросил Макаров, заглядывая ей в глаза.

— Конечно на Марсе. Где же еще?

Ночью Макаров заболел. Температура была такая высокая, что он к утру впал в беспамятство. Сквозь жар слышал, как приходил врач, как Анна силой заталкивала в него таблетки. Он чувствовал себя маленьким, съежившимся под толстым ватным одеялом, которое все наливалось и наливалось весом и грозило его раздавить, а скинуть одеяло не было никаких сил. Потом он пришел в себя и увидел, что рядом на стуле сидит китаец Балтрушайтис.

— Как вы меня нашли? — попытался спросить Макаров, но губы его не слушались. Однако китаец услышал.

— Наша задача следить за всеми, прибывающими на Марс.

— Зачем за мной следить?

— Обычно все заболевают.

— Чем я заболел?

— Вы теряете себя, а это всегда мучительно, похоже на болезнь.

— Но я не хочу терять себя!

— А вы — что такое? Несколько воспоминаний из детства и юности, память о потерях и какие-то оставшиеся надежды. Чем меньше вас, тем больше мира, тем больше вы сами мир, вы и деревья, и цветы, и камни, и облака. Ваше Я — это тюрьма, из которой вы теперь возвращаетесь на волю. Разве не прекрасно чувствовать себя водой, струящейся по оврагу, или задумчивым тополем?

— У воды нет памяти, — еле шевелящимися губами протестовал Макаров и опять удивлялся, что китаец его слышит, — а я хочу помнить, я все время хочу помнить.

— Что помнить? Ничего в вашей жизни не было такого, что нужно обязательно помнить.

Китаец Балтрушайтис вдруг стал быстро превращаться в Баниониса. Макаров страшным напряжением пытался остановить это превращение, так сфокусировать глаза, чтобы изменения прекратились, но все напрасно. Через две минуты перед ним сидел Банионис, хитро улыбался и говорил что-то невразумительное с сильным литовским акцентом.

«Кто же его дублирует? Почему нет дублера? За столько лет не мог русский язык выучить?» — подумал Макаров и провалился в темноту.

Он снова открыл глаза от того, что Анна, приподняв ему голову, пыталась поить его с ложки.

— Слава Богу, пришел в себя. И температура спала. А то две ночи все с кем-то спорил, я уже думала тебя в больницу отправлять.

— Что со мной было?

— Простудился. Хотя я впервые вижу такую реакцию на простуду.

— Это декомпрессия. Я слишком быстро переместился с Земли на Марс.

— Значит, следующая часть нашего романа будет называться «Марсианские хроники»?

— Возможно. Ты Баниониса любишь?

— Тебя больше. Ты лежи пока, марсианин, а я пойду наконец в магазин, в доме есть нечего.

Она ушла, а Макаров встал и, опираясь на стол, на ватных ногах добрел до окна, лег грудью на подоконник. Внизу расположились те же маленькие домики, внутри которых текла невидимая ему жизнь. Домики простоят еще лет сто и так и не заметят, что он смотрел на них с высоты громадного дома. Он умрет, а они все так же будут стоять, и так же будет течь в них жизнь, и кошки будут ходить по крышам. Но это нисколько не печалило его. Он впервые не чувствовал себя посторонним всему этому миру. Это был его мир, и он был здесь своим. Такое настроение еще никогда прежде не посещало его.

«Может быть, энергия, которую передал старик, помогла мне пробиться сюда?» — подумал Макаров. Он повернулся на спину и стал смотреть в небо, куда когда-нибудь отлетит его душа, успокоившаяся и равнодушная к любым страданиям. Затем, с трудом поднявшись, он отошел от окна, направляясь к кровати, но тут краем глаза увидел, как опять за стеклом мелькнула огромная тень, на миг накрывшая собою все. Он бросился назад, но уже ничего не увидел.

«Как странно! Что же здесь такое летает?» «То были тени птиц иль самолетов», — вспомнилась ему строчка.

Макаров лег, и через некоторое время ему пришло в голову, что он впервые не думает о том, что будет с ним дальше, о том, что нужно делать, чтобы было это «дальше». И в то же время такое состояние пугало его.

«Я столько лет учился, столько писал, думал, столько добивался разных степеней и постов, а теперь ничего этого не нужно. Это как у Чехова в дневниках: человек ходил в церковь, знал все молитвы, соблюдал все праздники и посты, а когда умер и попал на тот свет, то выяснилось, что ничего этого делать не надо было. Теперь я лежу на подоконнике, и этого лежания вполне достаточно, чтобы чувствовать себя умиротворенным».

Пугало его еще отсутствие критерия реальности. Только недавно он побывал в не существующем более мире; но где гарантия, что этот мир не такая же иллюзия, как мир старого Арбата? Где гарантия, что он сам не создает эти миры подаренной ему страшной энергией? Но может быть, тот мир, что был до встречи со стариком, он тоже сам создал, когда начал писать свой роман? Он начал сочинять текст, а текст — создавать мир. Ведь именно с начала своего романа он понял, вспоминалось ему сейчас, что впервые начал жить, а до этого просто существовал — как дерево или как птица. До этого у него не было никакого мира. Какой может быть мир под глубокой толщей воды? Вообще никаких внетекстовых миров не бывает. А может быть, и сам Макаров есть текст, который создается его романом, ведь человек и есть тот рассказ, который он сам себе рассказывает.

Эти размышления окончательно успокоили его, но где-то в глубине души шевелился червячок сомнения, какой-то бесконечно далекой сейчас и скрытой от него областью сознания. Он понимал, что все это игра слов, есть еще более глубокий пласт всего происходящего, не зависящий от него и от создаваемых им текстов, неуловимый и жутковатый, как та стремительная тень за окном, внезапно накрывающая все вокруг. «Уже безумие крылом души накрыло половину…»

Макаров вскочил и стал быстро одеваться. Пока он на Марсе, надо отыскать отца, надо убедиться, что он, Макаров, действительно существует, что он сам нашел Анну, что он помнит все, что с ним случилось, и еще не стал частью марсианского пейзажа. Оставив Анне записку, он вышел на улицу и быстро пошел к метро.

Как хорошо было снова очутиться на улице и идти, вдыхая теплый летний воздух, слегка отдающий бензиновой гарью, вглядываться в лица прохожих и изумляться тому, что все они удивительно приятны, что нет больше тоскливого чувства потерянности в толпе, неприкаянности собственного существования. Несомненно, он попал в другой мир, миров множество, и различаются они только состояниями нашей души. Однако изменить это состояние, сложившееся в определенных жизненных обстоятельствах, — почти невозможная задача. Во всяком случае, думал Макаров, этого нельзя достичь собственными усилиями. И расстояния между этими состояниями, между этими мирами, поистине космические.

Тут он услышал, как продавец у лотка громко кричит:

— Есть беляши! Есть!

Продавец кричал ровно через десять секунд:

— Есть беляши! Есть!

Макаров прошел уже метров сто, и вдруг ему показалось, что продавец выкликает пароль, что к нему нужно подойти, что продавец кричит специально для него или для тех, кто этот пароль знает.

Он вернулся, подошел к продавцу, и пристально глядя ему в глаза, твердо спросил:

— Есть беляши?

— Есть беляши! Есть! — ответил продавец, как автомат.

Макаров засмеялся и пошел дальше. И тут же натолкнулся на университетского приятеля, которого не встречал уже лет десять. Они очень обрадовались друг другу, долго жали руки, вглядывались в лица, потом сели за столик кафе на тротуаре, спросили пива и закурили.

— Ты кем сейчас работаешь? — спросил приятель.

— Эдитой Пьехой.

— Здорово!

— А ты?

— А я собакой по кличке Кузя.

— Собакой — это ничего. Кроликом плохо. Где ты такие брюки достал?

— За границу часто мотаюсь. Я все в том же НИИ, правда, уже начальник отдела, международные связи.

— То-то я вижу — хорошие брюки. Вроде замшевые.

— Это не замша, материал такой особый, не мнущийся. Ну, расскажи о себе. Что ты сейчас делаешь?

— Роман пишу.

— Что, сразу роман? Где-нибудь уже публиковался?

— Да так, кусочками. В Великом Устюге часть вышла, в Паневежисе несколько страниц.

— Странный набор городов.

— Что делать, больше пока нигде не берут.

Макаров смотрел на приятеля и вспоминал, что в студенческие годы он его недолюбливал, тот вечно шестерил перед партийным и деканатским начальством. Но сейчас он с удовольствием рассматривал его робкий белый завиток над почти лысой головой, и этот завиток почему-то вызывал у него нежные чувства к стареющему сокурснику.

— Ну а в целом ты как живешь?

— В целом — удивительно! — сказал Макаров, — Дело в том, что у меня есть женщина.

— Ты, по-моему, женат?

— Жена у многих есть. А женщина очень мало кому дана. Женщина — это нечто другое.

— Что же это?

— Это спасение, это уверенность в том, что тебе будут заглядывать в глаза, когда ты проснулся, и искать там тени твоих ночных страхов, чтобы их рассеять.

— Да, я вижу, что стал писателем. Но если серьезно, то я тебя понимаю. Тебе повезло, что встретил свою женщину.

— Женщину нельзя встретить, ее нужно создать самому. Из небытия. Женщина в природе не встречается, там есть девицы, жены, тетки, старухи. А женщин нет. Их надо создавать.

Они сидели часа два, выпили еще несколько бутылок пива, вспоминая старых друзей, преподавателей, всякие курьезные случаи из студенческой жизни.

— А помнишь Сердечникова?

— Это тот, который, напившись, ходил по карнизу третьего этажа и грустно заглядывал в окна?

— Он самый. А Утенкова?

— Не помню.

— Не мудрено, его еще на первом курсе отчислили. Он писал сценарий и листы складывал в тумбочку, закрывая на амбарный замок. А как-то ночью, пьяный, перелезал через забор, пропорол пальто чугунной пикой и так заснул там, на трехметровой высоте, до утра.

— Ну, этого-то я помню, только фамилию забыл!

Макаров проводил приятеля до метро и клятвенно обещал регулярно звонить.

— А мою фамилию ты, кстати, не забыл? Да не мучайся, Новиков моя фамилия.

— А отчество как твое?

— Обойдешься и без отчества.

Потом Макаров шел, слегка покачиваясь, и думал о том, что не только женщины, а вообще все имеет смысл только в том случае, если ты сам это создал. Все, что не создал сам, — призраки. Они сегодня есть, а завтра нет, они необязательны для тебя, так же как и ты для них. Как же тяжело должно быть живому человеку, который сам все создает! Для него любая вещь — падающий лист, шум дождя или выражение лица встречного человека — это все он сам, это все окрашено его переживаниями, это все вызывает в нем радость или боль. Наверное, такие люди встречаются только на Марсе, и он сам уже несколько дней пытается быть таким, и кажется, у него получается.

Ночью он проснулся с сильно колотящимся сердцем, сел на диване, потом на цыпочках, чтобы не разбудить Анну, прошел в кухню. Ничего сердечного в аптечке не было, но в буфете он обнаружил початую бутылку коньяка, выпил треть стакана и сел, прислушиваясь к себе. Вскоре отпустило.

И вспомнился ему сокурсник Утенков, тот самый, что писал сценарий и складывал его в тумбочку под амбарный замок. Вспомнил, что Утенков несколько раз рассказывал ему по секрету про свою двойную жизнь. Здесь он учится или почти не учится на первом курсе университета, а в другой жизни он летит в космосе. Больше всего поражали те подробности, которые он приводил, рассказывая о другой жизни. Месяц он проводит в анабиозе, а месяц сидит перед пультом, глядя на экран. И на этом экране ничего не меняется — четыре звезды слева, словно выстроившиеся в очередь, а справа уже который год тянется унылая, сильно разряженная туманность. Правда, из четырех звезд вторая за последний месяц стала немного ярче и слегка затмевает свою ближайшую соседку.

Утенков рассказывал все это три или четыре раза, поэтому Макаров так хорошо тогда запомнил подробности и вот только сейчас вспомнил.

«А еще, — говорил Утенков, — всегда на том же градусе, на том же месте экрана, еле видимое мерцание. Это не звезда, это дюзы ведущего корабля, он идет в нескольких тысячах километров впереди. Два корабля, словно в связке, несутся в космосе — две жалкие живые песчинки в огромном грозном ледяном безмолвии». И он, Утенков, очень беспокоится: много лет как перестали поступать сигналы от ведущего, может быть, там уже нет никого в живых, и только автоматы поддерживают заданный курс?

— Знаешь, — сообщил он Макарову несколько дней спустя, — во мне все сильнее растет подозрение: никакого старта не было, мы всегда неслись так в бесконечном пространстве, все дальше уходили в эту пугающую бездну, и в прошлом ничего не было, кроме длительных вахт и длительного сна в анабиозе. И эта моя жизнь очень похожа на ту, она также не имеет ни конца, ни начала, рождение и смерть — только видимость. На самом деле все вокруг — бессмысленная и пугающая бесконечность.

То было время первых полетов в космос, время повального увлечения фантастикой, и Макаров почти серьезно отнесся тогда к фантазиям сокурсника, полагая, что тот просто пишет сценарий и делится с ним своими переживаниями по этому поводу.

Утенков иногда сам приходил к нему в комнату, садился на кровать, долго молчал, и когда Макаров спрашивал, как у него дела в космосе, он начинал рассказывать о том, что в большом космосе вообще все яркое и впечатляющее. Мы отсюда, с Земли, говорил он, представляем его мертвым и холодным. Но когда покидаешь Солнечную систему — там уже все по-другому. Невидимые силовые поля подхватывают твой корабль и несут. Впечатление такое, словно кто-то играет с ним, как с новой диковинной игрушкой, рассматривает, переворачивает, пробует на прочность. Иногда эти неосторожные заигрывания губят людей, а иногда Космос одаряет их такой удивительной, ни на что не похожей радостью, что человек, почувствовавший ее, становится другим, понимая, что больше никогда не сможет прожить без Космоса.

— Если серьезно подумать, то вся наша жизнь, все наши поиски, страдания, разочарования, наша любовь и наша ненависть имеют скрытый космический смысл. Если ты его не чувствуешь, то остаются только скука и кошмар повседневной монотонности.

Последний раз он встретил Утенкова в общежитии после отчисления — тот шел с чемоданом к выходу, собираясь ехать в свой Курск. Макаров посочувствовал ему. Они сели на чемодан покурить перед дорогой.

— Отчислили, не отчислили, все это ерунда, — сказал Утенков. — Вчера наконец случилось. Я задремал перед экраном и вдруг услышал резкий сигнал зуммера. Это был ведущий, он вызывал меня. Впервые за много лет. Я увидел, что он меняет курс — мерцающая точка впереди быстро смещалась к центру экрана. Я теперь не один, я знаю, что у нас есть цель!

Его лицо светилось неподдельным счастьем, а Макаров подумал, что у мужика поехала крыша от переживаний, связанных со скандалом и отчислением. Больше он его никогда не видел, а через пару лет услышал от кого-то, что Утенков умер. И Макаров тогда решил, что, может быть, он умер только в этой жизни, а сам продолжает свой путь в космосе. И сейчас, вспомнив о нем впервые за много лет, с острым сожалением подумал: как хотелось бы знать, где он сейчас несется на своем корабле, в каких мирах!

Утром он проснулся оттого, что увидел во сне отца. Тот возмущался, что они живут теперь рядом, а он, Макаров, не заходит.

«Может быть, и правда он теперь рядом».

Но вообще отец его был неуловим. Они разошлись с матерью Макарова, когда тому было четыре года. Потом он пару раз приезжал к ним из маленького уральского городка: в первый приезд Макаров учился в школе, во второй — заканчивал университет. Отец каждый раз дарил ему часы, гостил пару дней и исчезал, на письма он обычно не отвечал, да и Макаров не был большим любителем их писать. Как-то он вообще вдруг пропал. Макаров забыл о его существовании и не вспоминал, наверное, лет пятнадцать, где-то на задворках памяти была мысль, что есть у него отец, но она никогда не актуализировалась. И вот однажды Макаров вспомнил об отце и ужаснулся: по его подсчетам отцу должно быть уже восемьдесят лет, он, возможно, умер. Макаров, пользуясь оказией, попросил своего знакомого, командированного в этот уральский городок, навести справки. Тот приехал и сказал, что ничего выяснить не удалось: по одним данным, Дмитрий Петрович Макаров умер, по другим несколько лет назад уехал в Москву. В московском справочном тоже было глухо. На какой-то конференции он встретил человека из этого городка, попросил его все выяснить — никакого ответа не получил. Был еще один командированный — и все с тем же результатом.

Макаров сам не понимал, почему ему вдруг так захотелось найти отца. Никаких теплых родственных чувств он к нему никогда не испытывал, особенно в нем не нуждался, а теперь вот который год ищет и ищет, словно от этого зависит его судьба.

Он сразу пошел в центральное справочное и всего через полчаса получил адрес отца: тот действительно жил довольно близко от него, в Плотниковом переулке. Все это казалось невероятным, чисто марсианским действием. Он так волновался, что не было сил дотянуться до высоко висящего звонка. Постучал ногой. Где-то в глубине коридора послышались шаги. Открыл заспанный мужчина и разговаривал с ним, не снимая цепочки.

— Нет, таких у нас нет. А хотя, вы знаете, мы ведь здесь живем недавно, а до нас жил мужчина, фамилия очень похожа на ту, что вы назвали, только он помер.

— Сам ты помер, — прокричал из коридора женский голос, — не помер, а переехал. А куда — этого мы не знаем.

— Ну ты вспомни, паспортистка говорила, что Макаров помер, я теперь точно вспомнил.

— Нет, она вроде другую фамилию называла.

Выйдя из подъезда, Макаров долго топтался перед домом, у него было такое чувство, словно ему больше нечего делать и некуда идти.

Из первого же автомата он позвонил Анне.

— Не знаю, как быть, — ответила она, — только что получила телеграмму — муж с дочерью вечером приезжают с юга, я же тебе говорила, что они скоро будут.

— Ничего ты мне не говорила.

— Ну говорю.

— И когда же мы увидимся?

— Если хочешь, давай сейчас.

Они дошли до самого конца парка и сели там на разбитой скамейке. Снизу, с экскурсионных теплоходиков, доносились музыка и пьяные крики.

— Я хочу, чтобы ты всегда была со мной.

— Зачем?

— Только когда ты рядом, я чувствую, что моя жизнь имеет какой-то смысл. Эта неуверенность, что я есть, снова толкает меня под воду, под ту толщу, из-под которой я отчаянно взывал к Богу.

— Я тебя не понимаю.

— Не надо меня понимать, ты только будь все время рядом.

— Это невозможно.

— Невозможность мне не страшна. Невозможно было вспомнить тебя, но я вспомнил, я создал тебя, я вернул тебя из небытия. Ты помнишь наши прогулки в деревне, в темноте?

— Где это?

— В Крючково, под Москвой.

— Я там никогда не была.

— Ты же там учительницей работала, по распределению. Мы там и познакомились.

— У тебя что-то с головой после болезни. Я работала по распределению в школе на Житной, напротив универмага.

— Где же мы тогда познакомились?

— Разве ты не помнишь?

— Помню, но не очень твердо.

— Это пройдет.

— Может быть. Ладно, иди встречай свою семью.

— Когда мы увидимся?

— Я тебе позвоню.

— Ты не хочешь проводить меня до метро?

— Нет, я должен посидеть здесь. Мне нужно кое-что обдумать.

Макаров долго смотрел вслед, пока она не скрылась за поворотом аллеи.

Он решил отложить визит к паспортистке до завтра, а сейчас сходить к Березину.

Старик оказался дома, и было совсем не похоже, что несколько дней назад он лежал полумертвый на больничной койке. Больше всего поражали глаза. Раньше тусклые, теперь, как будто промытые, они светились серо-синим светом.

— Я вижу, что вам лучше.

— Что значит — лучше? Мне очень хорошо. Я сегодня всю ночь писал стихи. Вы, наверное, пришли за следующей порцией энергии?

— Нет. Как ни странно, но, мне кажется, вполне достаточно того, что вы мне дали. Даже много.

— Может быть, вы и правы. Мне в последнее время тоже стала приходить в голову мысль о том, что дело вовсе не в количестве энергии. Дай Бог, чтобы наша цель оказалась достигнутой.

— Я только хотел вас спросить: что значит различать духов?

— Значит, вы еще не умеете, — улыбнулся старик. — Честно говоря, я и сам не уверен в том, что умею. Просто думаю — и вы, надеюсь, уже успели убедиться в этом — миров существует много. В одном мире — я жалкий сумасшедший, в другом — вдохновенный поэт. Различать духов и означает это понимать. Не поддаваться соблазну объявить какой-то мир, более вам привычный, истинным, а другие — иллюзиями. Вообще сознавать, что есть много миров, и даже уметь попадать в них, понимать их — это великий дар, для большинства людей не доступный.

— Может быть, в этом они более счастливы, чем мы?

— Кто знает? Только для вас счастье — совершенно абстрактная категория. Для вас на свете счастья нет, — улыбнулся Березин.

— В каком же из миров я встречу человека, которому предназначается мой дар?

— Наверное, в том, где вы его получили.

— А если я туда никогда не попаду? Вообще-то мне этот мир очень понравился. Вот только странная тень, от самолета или еще от чего, внезапно все накрывающая.

— Это не тень, это мир проваливается в небытие, я бы сказал — мерцает. Его надо все время держать, он же не может сам по себе долго существовать.

— И кто же его держит?

— Вы держите, я, кто-нибудь еще.

— А мне он казался таким устойчивым, солидным.

— Солидно и устойчиво только мертвое. А неустойчивость — признак истинности, признак жизни.

— Мне это не очень понятно. Но все равно спасибо, я пойду. — Макаров повернулся к двери.

— Счастливо вам. Только вам не сюда, вот здесь у меня черный ход, вам сейчас нужно через него выйти.

Старик из дверей смотрел, как он спускается по лестнице, и опять, как Макарову показалось, глумливо улыбался.

Глава пятая

Макаров опять шел по длинной, бесконечной дороге. Вдали в распадке, в дымке утреннего тумана угадывался город. Он опять увидел человека, сидящего на скамейке у пруда, и снова ему показалось, что это отец. Он спустился к нему и тронул за плечо. Вид обернувшегося человека был настолько страшен, что Макаров отшатнулся. Голое, совершенно без волос, желтое и заостренное вперед, как утюг или нос корабля, лицо. Человек был в комбинезоне, на груди у него висел раскрытый противогаз.

— Перерва?

— Да. Разве мы знакомы? Что-то я вас не припомню.

— Извините, — смутился Макаров, — сам не знаю, почему ваша фамилия пришла мне в голову.

— Вы, наверно, экстрасенс? Сейчас так много мутантов, ничего удивительного. Вы в город? Садитесь, передохнем и пойдем вместе. У вас пропуск есть?

— Куда пропуск?

— В город. Куда же еще. На Владимирке очень строгий контроль.

— Вы мне поможете?

— Почему я должен вам помогать? Впрочем, у меня есть еще один пропуск, поддельный. Но если вас с ним схватят, мы незнакомы.

Когда они подходили к посту, который помещался в будке бывшего ГАИ, Макаров схватил Перерву за рукав:

— А где же дома?

— Какие еще дома?

— Да вон там Матвеевское, целый район.

Перерва подозрительно посмотрел на него:

— Этот район снесло первой же ударной волной до основания. Как везде на открытом месте.

На посту долго рассматривали макаровский поддельный пропуск, потом офицер строго спросил, почему он без противогаза.

— Потерял, — ответил Макаров.

— Достаньте новый, без противогаза нельзя. — Офицер вернул пропуск.

Когда они прошли еще метров сто, Макаров остановился. Не было не только микрорайона Матвеевское, не было и парка — ни одного дерева, только далеко впереди маячили в летнем мареве скелеты каких-то зданий.

— Ну что вы там встали! Бегом сюда! Я договорился с водителем! Пешком будете два дня идти.

Маленький грузовичок надсадно кашлял и выпускал черный смолистый дым. Они с трудом уместились в кузове, где между ящиков сидели еще несколько человек.

— Мне нужно в центр, к Арбату, — сказал, нагнувшись к Перерве, Макаров.

— И не думайте, там сплошные завалы.

— Я должен найти человека.

— Сначала себя найдите. Вы ведь без денег, без документов. У Павелецкого, в подземном гараже, пункт регистрации беженцев, обратитесь туда.

В огромном гараже стоял гул от сотен голосов и было жарко, как в бане. Макаров промучился два часа в очереди к одному из столов, а когда подошел, то в девушке, принимавшей заявления, узнал Анну.

Она писала, не поднимая глаз, а когда он назвал себя, она так же не отрываясь от бумаг, спросила:

— Где пропадал столько времени?

— Почему на меня не смотришь?

— Я боюсь, вдруг это не ты.

— Это не я, это мой брат.

Потом они так долго смотрели друг на друга, что очередь начала волноваться и выкрикивать что-то угрожающее.

— Подожди, я через полчаса сменюсь.

Макаров в темноте шел за Анной. Она уверенно вела его узенькой тропинкой, освещая путь фонариком. Тропинка петляла между кирпичных стен, искореженных балок, иногда приходилось влезать в окна и прыгать на крышу автомобиля, колесами вросшего в землю.

— Ты почему без противогаза?

— Я его потерял.

— Как это могло случиться?

— Я возвращался на Итаку, а там противогазы ни к чему.

Затем, зайдя в квартиру полуразрушенного дома, они долго перешагивали через лежавших на полу людей, добираясь до комнаты Анны.

— Здорово живешь, — сказал Макаров, повалившись на кушетку и осматривая крохотную комнатушку, — отдельное жилье!

— Начальство выделило, я же теперь ответственный работник. Ты мне скажи, — она опустилась перед ним на колени, — все это тоже было описано в твоем романе?

Макаров вздрогнул:

— О каком романе ты говоришь?

— О том, который ты сначала писал один, потом предложил писать вместе, а потом пропал.

— Нет. Видимо, роман уже сам пишется, без моего участия. И вообще, мой роман писался в другом мире.

— Может, попробуешь теперь писать здесь? Никакого другого мира больше не будет.

Макарову стало страшно.

— Миров много, и в каждом из них я встречаю тебя.

— Ну да, ты же Одиссей, путешественник, а мне остается только ждать. То ты пропал после поездки в Устюг, то исчез перед самой войной. Где ты хоть был последние полгода?

Она распахнула шторы. Прямо над ближними развалинами висела огромная красно-желтая луна.

— Смотри, как здорово!

— По-моему, зловеще.

— Почему? Так тихо, безветренно. Можно не опасаться, что принесет какую-нибудь заразу. Подобных дней у нас за месяц один-два, нужно радоваться, а ты сидишь такой оцепенелый.

— Не понимаю твоей радости. Все рухнуло, больше не на что надеяться. Я всю жизнь был неудачником, но жила какая-то надежда. Теперь же ничего нет, нет никакой пользы от того, чему я учился, что я знал. Это относится и к тебе тоже, разве нет?

— Нет, весь тот мир неизбежно должен был рухнуть, может быть, не таким жутким способом. Надежда появилась только теперь.

— Почему это?

— Когда нет больше ничего, кроме надежды, она может осуществиться. Надежда на то, что появится или уже появился совсем другой смысл нашей жизни… Ну, хватит сейчас об этом, второй час ночи. Лучше расскажи, что с тобой было за это время.

— Видишь ли, я часа два тому назад шел по Арбату…

— Разве там можно пройти?

— Теперь уже нельзя.

И Макаров стал ей рассказывать все, что с ним случилось, с того часа, как он познакомился с сумасшедшим стариком. Анна слушала молча, только время от времени вставала и начинала рыться в ящиках, в вещах.

— Слушай, что ты там ищешь?

— Сигарету. У меня где-то заначка была. Ты продолжай, я внимательно слушаю.

Когда Макаров закончил, она наконец нашла сигарету, затянулась и сказала:

— Все это кажется совершенно невероятным. Хотя вряд ли так можно выдумать. Да и вид у тебя, словно с неба свалился. Но знаешь, хорошо, что ты нашел меня здесь. Ни в одном из твоих прежних миров мы не могли быть счастливы. Здесь я никогда не была замужем и последний год только и мечтаю о тебе. Нет, не улыбайся, это серьезно, именно мечтаю, потому что ты все время куда-то проваливаешься.

— А помнишь те безлунные ночи в деревне, когда я провожал тебя с танцев?

— Конечно, и чем дальше, тем лучше помню. Мне через четыре часа на работу. Иди ко мне, я тебя обниму крепко-крепко, чтобы ты опять куда-нибудь не выскользнул.

До самого утра светила огромная луна, медленно перемещаясь из одного окна в другое, и тьма окном почему-то казалась наполненной густым лиловым светом. Макаров часто просыпался и прислушивался к сердцу — иногда в полнолуние у него сильно подскакивало давление. В лунном свете лицо спящей Анны казалось незнакомым.

Сквозь сон он слышал, как Анна одевалась и потом тихо звякала чайной ложечкой за столом. Утром Макаров осторожно приоткрыл дверь и увидел, что в соседних комнатах пусто. На входной двери замка не было. Он вышел на улицу и растерялся. Было совершенно невозможно ориентироваться в этих грудах битого кирпича и вывороченных железобетонных конструкциях. Потом он увидел кусок дома с прилепившейся к глухой стене пожарной лестницей, взобрался на самый верх, осторожно пробуя ногой каждую ступеньку, и огляделся: кругом все то же однообразное море поверженного в прах города. «Как же радиация? Здесь должен быть сумасшедший фон», — подумалось ему. Вдали он разглядел наконец знакомый купол, вернее железный остов этого купола — то был универмаг у подземного туннеля на кольце.

Часа через два ему удалось добраться до него. Около бывшего входа в универмаг несколько человек потертого вида жгли костер.

— Можно с вами посидеть? — спросил он у старика в меховой жилетке.

Тот не ответил. Макаров присел на сплющенный ящик и стал смотреть в огонь, пытаясь осмыслить, что же с ним произошло и как он тут оказался. Он думал о том, что вряд ли сможет выжить в таком мире. Но, с другой стороны, ему никогда в жизни ни с кем не было так хорошо, как в эту ночь с Анной. Возможно, только сегодня ночью он испытал то, что люди называют любовью. Здесь, в этом нереальном, едва существующем городе исчезло все, что стояло между человеком и миром, не за что было зацепиться и спрятаться. Стало доступным в принципе недостижимое для человека чистое ощущение, прикосновение к миру. Никогда до этого Макаров не видел потрясающей красоты женского тела, никогда не слышал, как шуршит простыня, никогда не воспринимал такой абсолютной, стоящей, как вода в заброшенном колодце, тишины. Любовь — это, наверное, способность к чистому ощущению.

Резко и неприятно загудело. Приехал грузовик и притащил за собой полевую кухню. Тотчас из всех дверей, дыр в стенах, из подвалов полезли люди. Старик в меховой жилетке первым вернулся со своей миской, опять сел рядом и начал громко хлебать.

— Вы здесь живете? — спросил его Макаров.

Старик прервал еду и стал смотреть на него. Он смотрел так долго, что Макарову стало не по себе.

— Нет, — сказал старик наконец, — я издалека приехал, а тут жил в детстве. Я был юннатом, заслуженным юннатом РСФСР, мы все здесь заслуженные юннаты. Вон там, недалеко, на Полянке, был наш Дом пионеров.

— А бабуся? — показал Макаров на сидевшую невдалеке старушку в оранжевой куртке дорожного рабочего.

— Она тоже заслуженная юннатка. Я их всех собрал, вместе легче.

— Я в детстве тоже хотел быть юннатом, даже кроликов завел.

— И что?

— Их собака съела. И я пошел в секцию бокса.

— Жаль.

— Конечно жаль, я бы тоже стал заслуженным юннатом.

— Нет, заслуженным ты бы не стал.

— Почему? У меня отец был заслуженным юннатом.

— Как звали твоего отца?

— Макаров Дмитрий Петрович.

Старик вздрогнул, как от удара, потом поднялся и быстро пошел прочь.

— Постойте! Куда же вы, постойте! Отец, остановись ради Бога! Это же я, твой сын! — Макаров бросился за стариком через дорогу, не обращая внимания на приближавшуюся машину.

Завизжали тормоза. Выскочившая из машины Анна схватила его за локоть.

— Стой! Ты куда бежишь?

— Подожди! Я сейчас! Сейчас!

Старик уже исчез в проломе стены. Когда Макаров добежал до дыры, за стеной никого не было. Он опустился на кирпичи и заплакал.

— Ты что? Что с тобой?

— Это был мой отец. И опять исчез.

— Да брось ты, какой отец? Нет у тебя никакого отца. Просто нервы не выдержали от всего, что ты видел за эти сутки.

— Почему ты так уверенно говоришь, что у меня нет отца?

— Ты же сам несколько лет назад выяснил, что он умер.

— Что-то я такого не помню. Есть у меня отец, я уверен. Если нет отца, то и меня нет. Ты не понимаешь, — вытирал слезы Макаров, по-прежнему сидя на земле. — Отец — моя последняя надежда выскочить из этого заколдованного круга.

— Ну перестань психовать, вставай, поехали.

Машина ревела, переваливая через горы щебня. Они долго молча ехали, при качке толкая друг друга плечами.

— Ты за меня замуж пойдешь?

— Конечно.

— Тогда давай поженимся.

— Прямо сейчас, в машине?

— Нет, давай поищем, где это производится.

Место, которое они наконец нашли, оказалось примечательным. Большой подземный бункер — справа загс, слева церковь.

— После загса пойдем венчаться?

— Не знаю, как скажешь. Я вообще ничего не знаю о тебе: верующая ты или нет, как жила после нашей разлуки и до нее, в юности.

— Я язычница. Одно время была лесной феей, потом бабой-ягой, потом училась в аспирантуре и даже защитила диссертацию.

— На какую тему?

— «Народные заговоры против нечистой силы».

— Интересная тема. И очень близкая тебе.

— Ну да. Прямо по моей специальности. Хочешь, поедем завтра в Крючково?

— На чем?

— Тепловозик маневровый ходит. До Можайска. Таскает три вагона. Утром туда, вечером обратно.

— И ты сможешь найти тот дом и ту дорогу?

— Я была недавно, эвакуировала двух последних старух. Там теперь хорошо: тихо, пусто, золотая осень. Это будет наше свадебное путешествие.

Они долго шли по тропинке от станции к деревне, которая в утренних сумерках просвечивала зыбкими контурами домов впереди на холме.

— Тебе эту шикарную кожаную куртку выдали как ответственному работнику? — спросил Макаров.

— Нет, это древняя вещь, в ней еще моя мама ходила. А правда, я в ней на комиссара похожа?

— Да. А я рядом с тобой — на матроса-анархиста.

Когда они дошли, совсем прояснилось, и остатки серой ночи сползли в ближний овраг. В пустой деревне было жутковато, несмотря на окружавшую красоту. На фоне леса, сверкающего всеми осенними красками, дома казались черными и мертвыми. Где-то в конце улицы маячили одичавшие собаки, не решаясь подойти.

— Ты узнаешь что-нибудь?

— Абсолютно ничего, я ведь здесь только ночью был.

— Вот в этом доме я снимала комнату. А вот здесь на лавке мы с тобой сидели. Хотя вряд ли это та же самая лавка.

— А может быть, и дом не тот.

— Нет, дом тот, он, правда, с тех лет здорово потемнел и стал ниже, в землю врос. Но он тот же. Я ведь здесь два года прожила.

Они зашли внутрь, где пахло сыростью и заброшенностью. Анна распахнула все окна, велела Макарову растопить печь и стала выгружать продукты.

Потом они сидели за столом и пили отвратительную самогонку, которую Анна достала из подвала, и она казалась им восхитительным нектаром. Макаров пил и погружался в море какой-то безысходной и радостной печали. Ему было радостно от того, что мир начал существовать снова, что они с Анной живут в этом самом начале. И грустно от того, что этот мир такой хрупкий, такой ненадежный и невесомый, как дрожащий осенний воздух за окном.

Они лежали на огромном топчане у самого окна, и Анна все время пыталась накрыться одеялом.

— Не надо. Ты такая прекрасная. Я хочу на тебя смотреть. Тебе что — холодно?

— Нет, мне стыдно. Мне все время кажется, как только сошли со станции, что на меня смотрят, что кто-то еще находится тут с нами.

— На нас всегда смотрят. Раньше я этого не воспринимал, мешал шум окружающей жизни. А теперь все отмело. Здесь я чувствую, что я не один, что мы не одни и рядом с нами всегда есть еще кто-то. Очень отчетливо. И странно мне теперь, что я не чувствовал этого раньше.

— Ты меня пугаешь.

— Этого не надо бояться.

— Ладно. Давай лежать и слушать. Тех, других, кто вокруг.

— Но уже темнеет, мы опоздаем к поезду.

— Поедем завтра. Я не сказала тебе, что отпросилась на два дня. Это мой свадебный подарок. А утром на вокзале нас будет ждать машина.

— Я и забыл, что ты комиссарша.

Ночью опять светила яркая луна, и лицо Анны снова казалось незнакомым.

— Что ты так смотришь?

— Хочу запомнить тебя в этом свете.

— Что, скоро опять пропадешь?

— Не знаю, это от меня не зависит. Но мне кажется, что снова тебя теряю.

— Я же тебе в любом мире встречаюсь.

— Но этот жуткий мир оказался самым лучшим из миров.

— Тогда оставайся здесь навсегда.

— Постараюсь. Возможно, я здесь зацепился.

— Что же тебя зацепило?

— Твое лицо в лунном свете и эта лиловая тьма за окном. Кстати, почему она лиловая?

Анна приподнялась на локте.

— Действительно лиловая. Это потому, что наш мир волшебный. Давай закроем скорее глаза и будем спать, а то вдруг волшебство рассеется.

Ночью он проснулся от шума — где-то рядом выли собаки. Тихонько встал и выглянул в окно. Собаки сидели в кружок на дороге, прямо напротив дома и, задрав морды, выли на луну, совсем как волки.

«Надо их шугануть, разбудят Анну».

Как только скрипнула половица на крыльце, собаки, перестав выть, повернули к нему головы и беззвучно исчезли, словно растаяли во мраке. Макаров прошел палисадник и зачем-то вышел на дорогу. Луна светила так сильно, что, наверно, можно было читать газету. Сразу же за дорогой, за небольшим лужком стоял темной стеной лес. Страх постепенно пробуждался в Макарове, только не пугающий, а притягивающий страх. Хотелось пойти в лес и, подобно собакам, раствориться в нем, стать тенью этого мира, вечной тенью тишины, оврагов, полей и брошенной деревни.

Макаров решил, что после смерти его душа обязательно должна поселиться здесь. Здесь она, как он сейчас думал, впервые проснулась в нем и здесь должна успокоиться.

Он стоял на дороге, которая больше никуда не вела, и смотрел на свой дом. В ярком и обманчивом свете дом выглядел так сильно накренившимся, что казалось, он вот-вот рухнет. Макаров попытался почувствовать Анну, тепло ее тела, ее дыхание, но дом был мертвым, безжизненным — внутри там никого не было. Это его так испугало, что он бросился к дверям.

Матрас заскрипел под ним. Анна проснулась и положила ему на грудь тяжелую, сонную руку.

— Ты где бродишь? — пробормотала она, не просыпаясь.

На следующий день, уже в темноте, они шли той же тропинкой на станцию, Анна немного впереди. Ее черная куртка сливалась с окружающей тьмой, и казалось, та вот-вот поглотит ее. Макаров останется один и уже никогда отсюда не выберется.

Машина действительно ждала их на привокзальной площади, вернее — на небольшом пятачке, расчищенном бульдозерами. Они медленно тронулись, и машина опять ревела, с трудом преодолевая ухабы. Там, где дорога была лучше расчищена, шофер прибавлял скорость. На одном из таких отрезков, прямо под свет фар, им навстречу выскочил человек. Шофер резко повернул, машину занесло, и она врезалась в кирпичную трехэтажную стену с голыми дырами вместо окон. Та качнулась, секунду постояла, словно раздумывая, и рухнула прямо на автомобиль. Макаров успел схватить Анну и швырнуть ее себе в ноги. Последнее, что он видел, это разлетевшееся вдребезги лобовое стекло.

Глава шестая

Макаров открыл глаза. Прямо над ним на нижней качающейся ветке сидела птица. Она рассматривала Макарова, склонив голову набок, и, как только тот пошевелился, стремительно унеслась в чащу. Макаров сел и сразу почувствовал, что болит все тело.

— Глупо было заваливаться спать вечером, — вслух сказал он сам себе. Потом поднялся и, разминая затекшие ноги, двинулся дальше. Получасовой сон нисколько не освежил, ужасно хотелось снова броситься в траву и заснуть до утра. Но Макаров решил, что, пока стемнеет, он пройдет еще километров пять или шесть. Темнело быстро, птицы уже стихли и было хорошо слышно, как хрустят иголки и мелкий хворост под ногами. Макаров думал, что идея пройти за трое суток через Мещеру от Рязани до Касимова была хорошей, но совершенно невыполнимой. За двое суток он не одолел и трети пути — слишком много болот пришлось обходить и слишком часто он отдыхал. Вместо приятного путешествия получилась какая-то гонка, и к концу дня он совершенно выбивался из сил. К тому же лес начал его пугать, все время что-то мерещилось за ближайшими деревьями, особенно к вечеру. Проходя просеку, он увидел луну. Она еще висела низко, но уже была яркой. Пора было останавливаться и разбивать палатку, но Макаров никак не мог решиться: то место слишком сырое и много комаров, то чересчур темно и мрачно. Наконец он вышел на довольно широкую симпатичную полянку, снял рюкзак и опустился рядом. Прямо над поляной, высоко в небе, висело пышное облако с одного бока красное от заката. Ни ставить палатку, ни раскочегаривать примус уже не было сил, да и есть не хотелось. Макаров вытащил матрас, надул его и задвинул под огромную раскидистую ель; затем влез в спальник и, перед тем как улечься, оглядел свои владения. Поляна представляла собой ровный треугольник, точно по углам стояли три ели — гораздо выше и мощнее остальных деревьев.

«Что-то в этом неестественное, слишком правильный треугольник. Может быть, сюда вертолет садится, привозит лесникам продукты?»

Наконец совсем стемнело, но две другие ели по краям были хорошо видны. Мрачные и величавые, они вдруг показались Макарову великанами, которые стоят и ждут, пока он уснет, чтобы потом подойти. Опять, как два часа назад, шевельнулся страх. Макаров, чтобы отвлечься, закрыл глаза и стал вслушиваться в лес. Еле слышно пробежал по верхушкам ветерок, какая-то птица завозилась в кустах и пискнула. Чувство неведомой опасности, поселившееся в нем от вида грозных, настороженных елей, не проходило, и поэтому он старался не спать, а слушать. Но спать хотелось нестерпимо. Макаров буквально проваливался в сон, однако сознание сопротивлялось, и он лежал так с полчаса в каком-то непонятном забытьи — то ли спал, то ли грезил. Временами он уже видел сон, временами открывал глаза и смотрел на поляну.

«Так можно промаяться до утра. Чего я, в самом деле, боюсь? Здесь никого нет. Даже если кто придет, меня под елью не увидит».

Макаров попытался вызвать в себе какой-нибудь яркий образ, чтобы сосредоточиться на нем и отвлечься. Вскоре перед глазами возникла вся поляна сразу, какой он видел ее еще до темноты, с мощными елями и высокой травой, местами примятой ветром. На поляну вышел лось и стал внимательно смотреть в его сторону. Макаров понял, что спит, хотя все еще слышит звуки вокруг. Слышит, как снова пробегает ветер и лес начинает глухо гудеть, недовольный тем, что его беспокоят. Потом слышит, будто бы совсем рядом с ним разговаривают — какое-то легкое гуденье, в котором все время меняется тональность, словно в разговоре человека. Он попытался проснуться и посмотреть, кто здесь гудит, но все тело было налито густой сонной тяжестью. Макаров изо всех сил вслушивался в разговор и вдруг стал понимать, причем было такое впечатление, что говорят внутри него, хотя звуки доносились снаружи.

— Смотрите, он уже спит, спит, уже спит…

— Кто? Кто спит? Кто?

— Тот, кто всегда проходит мимо…

— Да, мы видим, он лежит около тебя, мы видим, мы видим его, видим…

Голоса, как множественное эхо, все время разбегались в стороны, затихали, потом снова усиливались и звучали отчетливо.

— Надо послушать его, давайте послушаем, послушаем, послушаем…

— Надо позвать хранителя ночи, хранителя ночи… пусть он придет…

— Пусть придет хранитель ночи, пусть придет…

— Здесь я, что вы разболтались, как сороки, я давно уже здесь.

— Послушай его и расскажи нам… это так интересно… так интересно…

— Кого послушать?

— Вот он лежит здесь — тот, кто все время проходит мимо, а теперь лежит здесь…

Макаров страшным усилием разлепил веки и увидел, что невдалеке от него действительно стоит хранитель ночи — огромное, непроглядно черное пятно на фоне серого неба. Пятно приблизилось к нему, окутало с головой. Он попытался шевельнуть рукой, чтобы его согнать, но рука не двинулась, и Макаров опять закрыл глаза.

— Ну что ты слышишь, что слышишь, слышишь…

— Помолчите же минутку, — сказал хранитель, — вы мне мешаете.

Макаров почувствовал, что тьма стала густой, почти осязаемой, но страх его почему-то улетучился.

— У него были две тетки, он их очень любил, они давно уже умерли, одна от инфаркта, а другая погибла, несчастный случай.

— Две тетки и больше ничего, больше ничего…

— Как жаль, что две, а нас трое, но я все равно хочу быть одной…

— А я буду другой, другой буду…

— Давайте же разговаривать… Хранитель, переводи скорее, что слышишь…

— Вот старые болтуньи, потише вы, дайте послушать.

Тут Макаров услышал голос своей старшей тетки, Елизаветы — она работала медсестрой в госпитале и почему-то все время, приходя к ним домой, была в белом халате:

— Валерик! Я купила тебе Марка Твена. Это удивительный писатель. Большая удача, обе повести про Тома и Гека в одной книжке и стоит недорого, всего двадцать пять рублей.

— Ты опять балуешь мальчика, — Это голос младшей сестры Нины — она всегда казалась Макарову очень строгой из-за толстой оправы очков и черных волос с ровным пробором посредине. — Двадцать пять рублей совсем недешево, он ее все равно порвет через неделю. Ему нужен активный отдых, он и так целыми днями читает. Я вот мяч купила, очень крепкий, его вилкой не проколешь. Мяч ему сейчас нужнее.

— А я тебя уверяю, что чтение еще никому не повредило.

— Там еще мать есть, она тоже давно умерла, — говорит хранитель.

— Я буду мамой, я хочу быть мамой, мамой…

И Макаров слышит голос матери, молодой и звонкий:

— Нина, как у тебя с твоим майором? Когда распишетесь?

— Боюсь я его, пьет по-прежнему, а как выпьет, так обязательно рюмки ест.

— Как это ест?

— Очень просто, берет в рот и жует. Страшно так.

— И ничего?

— Ничего, только кровь на губах. У него контузия была на фронте.

— Да Бог с ним, Нина, не расписывайся, — говорит тетя Лиза, — жизнь себе сломаешь. Я вот живу, как хочу, ни от кого не завишу. Про замужество и не думаю: кому я нужна в двадцать восемь лет при таком дефиците мужиков? Мне вот, кроме Валерика, никого и не надо. Собирайся, жених мой!

— Нет, сегодня я его забираю.

— Почему это ты? У тебя майор.

— Отстань ты со своим майором, его куда-то на стрельбы услали.

— Перестаньте ссориться, — говорит мать, — я сегодня не дежурю, так что он дома остается. Вообще, девки, еще пять-шесть лет помучаемся — и начнется у нас спокойная и счастливая жизнь, я верю в это. Будет у каждой из вас по мужу, может, и мне еще судьба улыбнется.

— Тебе улыбнется, ты вон у нас какая красивая!

Макаров рванулся и сел на матрасе. «Здесь не уснуть, надо убираться в лес, а то кошмары замучают». Он схватил матрас и, пошатываясь, потащил его за собой в лес.

— Валерик!.. Ты приходи!.. Мы здесь теперь всегда будем… всегда будем… всегда…

Макаров шел все дальше от поляны, по колено проваливаясь в мягкий мох, и вдруг увидел себя десятилетним мальчиком. Он шел и плакал от страха и жалости к самому себе; он не мог стерпеть обиды, убежал из дома в лес и теперь шел неизвестно куда, желая заблудиться, замерзнуть, попасть к диким зверям, чтобы только не возвращаться домой. Страшно боялся и шел. Постепенно светлело, но мох становился все выше и выше. Он решил повернуть назад, но почему-то не смог и продолжал идти дальше. Мох доходил уже до плеч. Он остановился, стараясь подавить в себе панику, и увидел невдалеке пригорок, а на нем сидящую на поваленном дереве женщину. Она улыбалась и звала его. Макаров побежал, вырвался на пригорок и подошел. Она была очень похожа на его мать, на его теток, на всех знакомых девочек.

— Ты кто? — спросил он.

— Леший, — улыбнулась она.

— Леший — мужчина.

— А я жена лешего. Леший — хозяин леса, а я его душа.

— У леса есть душа?

— Конечно. Это я и есть. Я помогаю всем заблудившимся, утешаю их, забочусь, чтобы они нашли путь к дому. Пойдем, я отведу тебя домой.

— Я не хочу домой!

— Обидели? Не горюй. У тебя теперь есть защитница. Придешь на опушку, позовешь меня — и я выйду.

— А как тебя позвать?

— Ты покричи: А-нн-н-н-а! А-нн-н-н-а! Три раза прокричишь — и я выйду.

— Значит тебя зовут Анна?

— Да, мы с тобой еще обязательно встретимся. Вон твой дом светится.

— Откуда ты знаешь, что мой?

— Везде уже спят, только твои не ложатся, тебя ждут. Когда придешь в лес, я всегда буду рядом. Дай я тебе слезы вытру, а то так и пойдешь, весь заплаканный.

Макаров проснулся от этих тихих и ласковых прикосновений. Он по-прежнему лежал под самой большой елью, которая теперь, как вспомнил из сна, стала его матерью. Повернувшись на бок, он погладил шершавый, облитый смолой ствол.

Весь лес был пронизан солнцем и запахами медленно нагревавшейся земли. Посреди поляны стоял в высокой траве лось и смотрел на него.

— Привет, командир! — заорал Макаров.

Лось встрепенулся, отскочил в сторону, но потом, сохраняя достоинство, не спеша потрусил в чащу.

Наскоро перекусив, Макаров пошел дальше, строго на юго-восток, постоянно оборачивался, и поляна еще долго просвечивала между деревьев. Вдруг он остановился и крикнул:

— Дорогие мои! Не грустите, я к вам обязательно еще приду!

— Ты приходи, приходи… Мы теперь здесь навсегда… — кольнуло ему в сердце острой иглой.

Макаров читал, на ушах у него были наушники, в которых орала музыка. Чудом услышав телефонный звонок, он твердо решил не подходить, но телефон звонил и звонил. Пришлось вставать и тащиться в коридор. Это была Анна.

— Ну что, путешественник, вернулся наконец?

— Нет, я утонул в болоте посреди Мещеры.

— А со мной говорит твой брат?

— У меня нет братьев.

— Так тебе и надо. Я жду тебя завтра на Белорусском у пригородных касс в девять утра.

— С чего это вдруг?

— Во-первых, я тебя почти месяц не видела и ты должен заслужить мое прощение за это свинство. Во-вторых, мы поедем на поминки к моим родственникам. Три года как умер мой дядя, последние поминки. Там прекрасные люди и прекрасные места.

Макаров сидел на диване рядом с Анной, задвинутый столом, ни встать, ни выйти, среди незнакомых людей. Он уже порядочно выпил, съел и теперь слушал разговоры. Все они сводились к одному: как тяжело и трудно жил покойный, хотя был прекрасным человеком, имел золотые руки, как трудно и тяжело жили они все. Сидевшие за столом были намного старше Макарова, помнили войну и послевоенный голод, пережили тысячи гонений и унижений, которым подвергала их власть, и уже давно вполне овладели искусством выживания — искусством, которое, как известно, принадлежит народу.

— Ох, ребята, — вздохнула сидевшая напротив Макарова грузная, расплывшаяся тетка, в чертах лица которой еще и сейчас угадывалась былая красота. — Хорошо бы нам сейчас скинуть лет по тридцать-сорок и пожить хотя бы пару дней в том возрасте. Как бы мы были счастливы!

— Да хотя бы пару часов, — поддержал ее солидный толстый мужчина, посаженный во главу стола, поскольку много лет был замдиректора совхоза.

— И что бы ты сделал за пару часов?

— К тебе бы побежал в чайную. Вспомните, какая она была красавица, все проезжие шоферюги буфет осадой брали. Уж ты бы от меня в этот раз не открутилась.

Все засмеялись.

К вечеру жара медленно отступала, но в комнате все еще было душно, несмотря на распахнутые окна.

— А я бы к родителям помчался, — сказал крохотный мужичок, у которого из-за стола виднелась одна голова. — Когда они умирали, я сидел на Севере, даже попрощаться не смог.

— Что вы все о грустном? Давайте лучше споем.

— Да мы же на поминках.

— Ничего, — сказал замдиректора, — споем тихонько нашу любимую. И Толя будет нас слышать и радоваться.

— Говорят, после третьего года душа окончательно покидает этот мир.

— Вот, пока не покинула и споем.

И они запели песню, ту самую, какую пели и родители и все родные Макарова в его детстве, которую пела вся Россия за праздничными или за поминальными столами. Пели про мужика, который, когда был молод, служил ямщиком на почте. Макаров подумал, что все эти люди для него такие же родственники, как его родители, как его любимые тетки. И от этой песни что-то вдруг начало раскручиваться в нем, какая-то сила стала распирать его, пригибать к столу, наливать свинцом руки. У него потемнело в глазах, и он понял, что нужно срочно что-то сделать, освободиться от этой чудовищной энергии, вдруг ожившей в нем, выплеснуть немедленно, иначе она убьет его.

— Подождите! — крикнул он.

Все недоуменно замолчали.

— Сейчас вы все станете молодыми. Я не знаю, сколько смогу удержать вас в этом состоянии, наверное, очень недолго, несколько минут, но все равно, это будет мой вам подарок.

В комнате вдруг стало быстро темнеть, почти совсем стемнело. Потом она словно наполнилась какой-то жидкостью, и лица сидевших вокруг стали видны, как сквозь аквариум. Внезапно все успокоилось, в окно опять лился желтый послеполуденный свет и было слышно, как в соседнем дворе мычит корова.

— Господи, Клава, это ты? — шепотом спросил замдиректора.

— Я, Алексей Иванович, я.

Макаров почувствовал, как Анна сильно, до боли стиснула его руку. Все вокруг сидели молодые, красивые, радостно улыбались, оглядывали друг друга и ошарашенно молчали. Казалось, мир остановился, замер и не смеет двинуться дальше, чтобы своим движением не уничтожить это мгновение.

— Андрей! У тебя ведь усы были в молодости?

— Бог с ними, с усами. Интересно, успею я добежать до своего дома?

— Сиди, не шевелись, сейчас все исчезнет, смотри на меня. Неужели у меня были такие прямые и такие длинные волосы.

— Были. Ты была такая удивительная.

— Почему была. Я сейчас такая.

Сидящие за столом не кричали, не всплескивали руками, не падали в обморок — они просто тихо разговаривали, оглядывая друг друга, улыбались, и лица у них были чуточку торжественными, какими они, наверное, всегда бывают у людей, прикоснувшихся к чуду. Только девушка в дальнем углу у окна плакала.

— Вон Дима идет, — сказал кто-то из дальнего угла, — и тоже молодой.

— Что за Дима?

— Пенсионер из Москвы, у меня отдыхает.

Макаров взглянул в окно и увидел отца. Увидел таким, каким он ему помнился в юности. Отец медленно переходил дорогу, направляясь к ним. Макаров вскочил и, извиняясь, наступая на ноги, опрокидывая стулья, посуду на столе, выбрался к дверям. Пробегая темный коридор и двор до калитки, он радовался тому, что с его помощью состоялось это возвращение, что смысл его только в том и состоит, что мы вечны, всегда молоды, что любой момент нашей жизни остается во времени, и вся энергия живых и умерших служит тому залогом. Нет никаких других миров — есть только этот, настоящий и единственный.

Он выскочил на улицу и бросился к отцу. Тот узнал его, улыбнулся устало и виновато. Макаров обнял отца и сказал, преодолевая комок в горле:

— Прости меня, папа! Я так долго искал тебя и никак не мог найти.

— Ничего, сынок, ничего. Может быть, мы теперь все время будем вместе.

Они стояли и стояли так. Макаров уткнулся носом в отцовский пиджак, и ему даже показалось, что он на секунду задремал, вернее — провалился в какое-то беспечное, бесконечно-спокойное состояние. И тут он почувствовал, что у отца ледяные, обжигающие сквозь рубаху руки.

Глава седьмая

Он открыл глаза. Перед ним стоял Березин и пытался приподнять его с кресла.

— Я хотел переложить вас на кровать. Вы очень долго не приходили в себя, — смущенно объяснил он.

— Ничего, я уже в порядке. Какие у вас руки ледяные.

— Старость не радость. Кровь уже не греет. Я и сам мерзну целыми днями. Мне кажется, наш опыт завершился успешно. Вы почувствовали?

— Не знаю. Голова сильно болит.

— Это естественно. Сейчас выйдете на улицу и все пройдет.

На улице немного полегчало. Макаров стоял на углу, не решаясь пойти домой. Потом зашел в телефонную будку, стал набирать телефон Анны. Набрал первые три цифры и бросил трубку. На улице было душно, начиналась гроза, и первые тяжелые капли уже барабанили по пыльным листьям. Он успел вскочить в подъезд, прежде чем ливень обрушился сплошной стеной. Макаров смотрел, как плыли по луже и лопались огромные пузыри.

«Черт меня дернул связаться с сумасшедшим. Наверно, он мне что-то в чай подсунул, уж очень странно голова болит».

На душе было так тяжко, что хотелось сесть здесь на ступеньки, прямо под дождь, положить голову на колени и завыть волком. Как будто он по собственной глупости утратил что-то очень важное и дорогое.

«Да что я в самом деле? Ничего ведь особенного не случилось. Просто потерял часа полтора времени. И выпил какой-то гадости».

Опять наступила осень. Макаров бежал под дождем к автобусной остановке, потом ежился, как будто был голым среди сдавивших его мокрых плащей, и все шептал про себя: «Из глубины взываю к Тебе…». Внешне его жизнь внезапно стала налаживаться. Он получил повышение на службе, стал заведовать сектором, съездил на международный конгресс в Мексику и, что самое удивительное, почувствовал вдруг вкус к домашней жизни. Приходил рано, сам себе готовил, смотрел телевизор, занимался бумагами, взятыми с работы. Его не тянуло больше к друзьям, к совместному распитию огромного количества чешского пива и многочасовой, ни к чему не обязывающей болтовне. С Анной он встречался еще два раза у ее подруги, но оба раза почему-то было скучно; после любви Макаров молча курил, Анна же говорила об успехах дочери и о своей мечте переехать из спального района поближе к центру. И Макаровым опять завладело чувство того, что живет на самом деле не он сам, а кто-то за него и через него, кто-то серый, невзрачный и в меру бездарный. Роман, который он начал писать и написал почти восемьдесят страниц, давно пылился в папке на шкафу. Иногда Макаров садился за стол, раскрывал папку и тупо глядел на исписанные листы, но ни одна новая, сколько-нибудь интересная мысль не приходила в голову. Очень часто снилось, что там же, на шкафу, он находил выпавшие, видимо, из папки страницы, очень много страниц, заполненных его корявым почерком. Он читал их, и там было написано про какие-то удивительные приключения, происходившие с ним, про необыкновенную, яркую любовь, которая у них случилась с Анной, про что-то еще — но, проснувшись, он ничего конкретного не мог вспомнить: яркое разноцветное пятно, оставшееся в памяти после сна, быстро тускнело, расплывалось, удержать его было невозможно.

Макаров решил, что роман не поможет ему выбраться из-под толщи воды, подняться с той глубины, на которой он находился. И сам роман, и его роман с Анной, превратившийся в банальный романчик, как он этому ни противился в душе. Иногда он оцепенело сидел, уставясь в одну точку, и вспоминал все то же: его прогулки в деревне Крючково с Анной по ночам и яркие звезды на черном осеннем небе.

«Не может быть, что все это осталось только воспоминанием, что я зря вызвал ее из небытия, что я оказался не способен удержаться в том состоянии, оказался неспособным любить. Что-то со мной случилось, я проскочил какой-то важный момент в наших отношениях, после чего все начало обваливаться, становиться заурядным и обыкновенным. Но где? Ведь так здорово и так необычно начиналось….»

Он зашел к начальнику и попросил командировку в Великий Устюг.

— Почему именно в Устюг? Может быть, сразу в Чикаго?

— Я хочу съездить в наш филиал.

— Ты что, забыл там галстук в гостинице? Так его небось давно выбросили, а гостиницу закрыли.

— Почему закрыли?

— Может быть, закрыли. Как наш филиал, уже два года назад.

— Два года? — ужаснулся Макаров.

— Разве ты не знал?

Макаров несколько минут растерянно молчал, потом решился.

— Отпусти меня на неделю за мой счет.

— Ты уже и так месяц гулял, надо совесть иметь.

— Прошу тебя, последний раз, мне очень нужно.

— Черт с тобой, пиши заявление.

Успенский собор стоял в лесах, вокруг кипела работа.

— Что здесь происходит? — спросил Макаров у человека в пальто, надетом поверх рясы.

— Не видите разве? Обновляем храм.

— А архив, он что — выехал?

— Благодарение Богу, выехал. Сколько трудов и крови нам это стоило!

— Можно мне пройти внутрь?

— Ни в коем случае, там тоже все в лесах. И опасно. Посторонним нельзя.

— Я не посторонний. Я здесь был один раз. Росписи меня поразили, хотелось бы еще раз взглянуть. Я специально из Москвы приехал.

Монах (так Макаров назвал его про себя) недоверчиво посмотрел на него:

— Ну что ж, пойдемте. Я вас провожу.

Макарову сначала показалось, что внутри так же холодно, как и в прошлый раз, несмотря на теплую осень. За лесами, за ведрами краски и побелки ни ликов святых, ни тоскливых глаз гадов почти не было видно. К тому же монах все время следовал за ним. Макаров обошел стены, посмотрел, задрав голову, на купол, потом поблагодарил и направился к выходу.

— Странно все-таки, — сказал провожатый, — для этого вы и приезжали?

— Нет, не для этого, что-то хотел увидеть важное для меня — и не увидел.

— А в прошлый раз видели?

— Видел.

— Значит, не в том настроении приехали. По глазам вижу — на душе у вас темно. В помощи нуждаетесь.

— Кто же мне поможет?

— Бог поможет, молитесь.

Макаров несколько минут потоптался в нерешительности, потом повернул к дороге.

— Подождите! Знаете что, пойдемте ко мне, я живу у настоятеля, он еще не приехал, охраняю его новый дом. Попьем чайку, поговорим, может, вас и отпустит. На самолет вы все равно опоздали.

Дом настоятеля оказался добротной избой. Внутри стоял мощный дух свежеспиленного дерева, которым были обшиты стены. За чаем с липовым медом Макарова действительно отпустило, он размяк и рассказал гостеприимному сторожу про свое прошлое происшествие в соборе.

— Забавно, — улыбнулся тот. — Скорее всего, тут ничего удивительного нет, просто замок заело.

— А я эти глаза до сих пор вижу.

— Естественно! Роспись восемнадцатого века, тогда еще были настоящие мастера. Вдохновенные, страх Божий в душе носили. И все-таки, что же вы там хотели увидеть важное для вас?

— Не знаю. Была только твердая уверенность: что-то нужно обязательно увидеть. Ну ладно, загостился я, спасибо вам большое, пойду.

— Куда же вы?

— В гостиницу.

— Не хочу быть навязчивым, но можете переночевать здесь. В гостинице одни кавказцы, шумно и грязно. Вот только белья у меня нет, но одеяло теплое, овечье.

Макаров согласился. Они проговорили до вечера. Монах оказался человеком незаурядным, в миру окончил философский факультет, преподавал, учился в аспирантуре, потом, в самые свинцовые брежневские времена все бросил и ушел служкой в церковь.

— Наша беда в том, — говорил монах, — что в народе всегда воспитывали комплекс неполноценности. Вы посмотрите: Чаадаев, Хомяков, Бердяев и многие другие только и пишут о том, какой мы жалкий народ, не давший миру ни одной идеи, ничего в нашей истории не было великого, одни только зверства, жестокости и унижения человека. Сейчас это превратилось в повсеместное убеждение. С ним невозможно подняться, оно постоянно давит. Поэтому правители — временщики, министры и бизнесмены — жулики. Схватить и убежать, потом хоть потоп. И действительно, после каждого подъема — потоп, после каждого успеха — обвал.

— Философы, значит, виноваты?

— Не только. Вы вот верите, что в нашей стране возможна нормальная демократия, длящаяся сто лет, возможно стабильное экономическое процветание? То-то и оно, — продолжал он, увидев выражение лица Макарова, — никто не верит. Не такие мы люди, чтобы долго жить в сытости и спокойствии, нам страдать хочется. Маленькую болячку так расчешем, что в язву превратится. А все из-за чувства неполноценности.

— Может быть, в этом и есть наша богоизбранность?

— Не дай Бог, если в этом. Тогда наша история всегда будет историей народа-неудачника.

— Я думаю, что история — это не подъемы и обвалы. История идет своим невидимым путем. Где-то в глубине души человека совершаются незаметные сдвиги, а уже потом начинаются события. И здесь мы, может быть, давно уже впереди всех.

— Что-то не заметно этих сдвигов, — возразил монах.

— А они еще не случились. Надо, чтобы хоть у кого-то произошло преображение. Без этого никакой истории у нас не будет, один сумбур и бессмыслица.

— Хотел бы я посмотреть на одного такого преображенного….

— Я бы тоже хотел…

Макарову отвели топчан в углу у окна. Одеяло оказалось толстым и теплым, он сразу задремал. Сквозь дрему слышал, как монах ушел, затем вернулся, гремел ключами, вешая их на стенку возле двери, потом погасил свет. Но комната все равно была освещена уличным фонарем, свет которого бил в окно.

— Вы спите? — спросил монах, подходя к нему.

— Да, уже почти сплю.

— Я не хотел говорить, но все-таки скажу. Когда я вошел с вами в храм, у меня было отчетливое ощущение, будто кто-то еще с нами вошел. Странно мне и страшно. И не пойму: божественное это или дьявольское?

— Скорее дьявольское…

— Да, скорее. Давеча я вам посоветовал молиться, вы ухмыльнулись. В вас явно есть какой-то дар, но вряд ли от Бога. Божий дар надо заработать годами праведной жизни. Только дьявольское дается просто так.

— Я-то думал, что заработать можно награду. А дар — он либо есть, либо нет, сколько ни работай.

— Может быть, вы и правы. Впрочем, спите. Скорее мне все это просто померещилось.

Монах ушел в соседнюю комнату. Макаров слышал, как он долго ходит, скрипят половицы, как он молится; потом все стихло. Сон слетел. Макаров лежал часа два, рассматривая резную тень листвы на потолке и думая про слова монаха. Затем тихонько встал, оделся, достал из рюкзака фонарик, неслышно снял с гвоздя связку ключей. Ключ от церкви был ему знаком на ощупь.

Войдя, он несколько минут постоял, прислушиваясь к тишине. По спине побежали мурашки — не оттого, что он почувствовал чье-то присутствие, просто было страшно. Потом он решительно пошел влево, туда, где полукруг стены должен упираться в алтарь. Взяв фонарик подмышку, отодвинул бочку с краской и осветил стену в метре от пола. Память его не подвела — там был изображен извивающийся под копьем огромный толстый змей с человеческим лицом. Макаров нагнулся: это было лицо старика Березина. Наверно, художник хотел изобразить страдание, но лицо злорадно улыбалось. Огромные глаза как будто пронзали Макарова. Он отшатнулся и услышал в себе старческий скрипучий голос:

— Так вы и не научились различать духов?

В этот момент сзади грохнула захлопнувшаяся дверь. Макаров в ужасе выронил фонарик, тот погас. Минут пять он стоял в темноте, слушая, как сердце стучит в затылке.

«Все, теперь опять не выпустят! Ключи оставил с той стороны!»

Опустившись на корточки, нашарил фонарик, тряхнул его, тот слабо замерцал. Крадучись, двинулся к выходу, нерешительно потянул на себя дверь. Она открылась легко, даже не заскрипев.

Утром по пути в аэропорт и потом в самолете до самой Москвы Макаров мучительно напрягал память — что-то нужно было вспомнить еще, самое важное, он почти вспомнил ночью в церкви, только хлопнувшая на сквозняке неплотно прикрытая дверь помешала ему.

Сразу после приезда Макарову позвонили, и он долго не мог понять, кто говорит и что это за Толя Новиков. Потом вспомнил своего однокурсника, ныне какого-то важного начальника в престижном НИИ.

— Нам надо собраться завтра всем курсом.

— Нет уж, уволь, мы один раз собирались, сплошная тоска.

— Тут особый случай, Надя Архипова умерла. Отпевание будет в двенадцать в Архангельском.

— Она что, верующей стала?

— Вряд ли. Возможно, родители так решили.

Макаров все пытался вспомнить, какой Надя была в университете, но вспоминалась только большеносая женщина в очках с толстыми стеклами. Он опоздал на полчаса, в церковь решил не входить, а подождать снаружи. Дул сырой сентябрьский ветер, и все вокруг было усеяно желтыми и красными листьями. Деревья вокруг стояли желтые и красные, но было так холодно и тускло, что Макарову все казалось беспросветно мрачным. «Это уже пятый покойник на нашем курсе. Интересно, какой я по счету в этой очереди?».

— Подайте убогому на пропитание, — услышал он за спиной и, повернувшись, увидел здоровенного небритого детину в замызганном плаще, протягивавшего ему руку.

— Это ты-то убогий?

— Я. Не смотри, что здоровый. У меня падучая. Работать не могу, только побираюсь.

— Знаешь, у меня денег нет, а бутылка есть — я на похороны пришел, пойдем за те кусты, возьмем по полстакана. А то на душе кошки скребут.

Детина согласился.

— Не упадешь? — спросил Макаров, наливая ему в пластмассовый стаканчик.

— Не, — осклабился нищий, — семисят грамм мне ништо.

Они выпили, помолчали.

— Вообще-то водка для меня глупая забава, — сказал детина, разжевывая конфету.

— А что неглупая?

— Травка — это вещь, а еще лучше колесико.

— При твоей болезни ты так быстро загнешься.

— Плевать! Зато я разные миры повидаю.

— Какие еще миры?

— Разные. Ты вот живешь в одном мире, а их на самом деле много.

— Ну и какие миры? — Макаров налил ему еще треть.

— А вот, — парень выпил и вытер губы рукавом. — Есть мир радостный и мир гадостный, есть мир балдежный и мир ненадежный, есть мир веселья и мир похмелья, есть мир счастливый и мир тоскливый.

— Все?

— Нет, есть еще особенные миры, но тебе они вряд ли будут понятны.

— А ты попробуй.

— Ну есть еще звонкий малиновый, волшебный лиловый и печальный синий.

— А клубничный, ванильный, фисташковый?

— Таких нет. Я же говорил, что ты не поймешь.

— Ну почему? Мне бы хотелось жить в лиловом, это мой любимый цвет.

…Вечером на поминках в Надиной квартире их сокурсница рассказывала Макарову, что Надя была в него влюблена с первого по третий курс, отчаянно влюблена.

— Что-то я не замечал.

— Ты на нее вообще не смотрел.

Макаров наконец вспомнил худенькую сутулую девочку, которая всегда густо краснела, когда он с ней разговаривал. Вспомнил, как однажды она с отчаянной решимостью пригласила его в «Современник» — по большому блату достала билеты, но он тогда отказался, у него было другое свидание. Теперь Нади больше нет, и никто никогда не вспомнит о ее тайной любви и неожиданном поступке в юности.

Он опять поехал на дачу, потому что позвонила Вера, попросила навесить ставни на зиму и помочь отвезти рюкзак с одеялами. Пока он возился со ставнями, она в драном рабочем пальтишке что-то копала в огороде. Макаров посматривал на нее, на ее покрасневший от холода носик, на острые коленки, торчащие из голенищ, и время от времени жалость охватывала его.

— Вера, ты чего замуж не выходишь? Завидная невеста: квартира, дача.

Она молча посмотрела на него и снова взялась за лопату.

Макарову стало неловко, он больно ударил руку о крючок, разозлился, но, продолжая работать, все равно посматривал время от времени на Веру. «Может быть, плюнуть на все, вернуться к ней, починить печную трубу и пожить здесь вдвоем целый месяц в тишине и покое. Раз в неделю можно съездить на работу, чаще все равно не требуют, поскольку деньги давно не платят. А потом, может быть, и все остальное наладится».

— Ты, Макаров, очень изменился, — сказала Вера, когда они сели перекусить. — Злой стал. С чего бы это?

— Это от старости. И от регулярного дефицита денежной массы.

— Вряд ли это на тебя могло сильно повлиять. Что-то с тобой случилось.

— К сожалению, ничего со мной не случилось.

— Ничего хорошего?

— Вообще ничего.

— Ну и слава Богу. Могла бы ведь и беда случиться.

— Конечно. Но только когда ничего не случается, значит, уже все случилось, все уже написано и пора ставить точку.

— Наверно, пора. Я думаю, с тобой ничего не случается, потому что ты никого не любишь, ты не способен к любви, тебя в детстве не любили. Отсюда твоя холодность и равнодушие. Для тебя невозможная вещь — служить другому человеку, постоянно заботиться о нем, отдавать ему всю жизнь. — Вера горячилась и ее маленький носик снова покраснел.

— А ты говоришь: я злой.

— Конечно злой! Ты эстет: тебе не нравится мой нос, мои колени, тебе не нравится, что я старею…

— Я ничего тебе никогда не говорил ни про нос, ни про колени.

— Какая разница, я же вижу, как ты меня рассматриваешь.

— Ну, перестань, ты еще очень интересная женщина. И про то, что надо ставить точку, я пошутил.

— Правильно, не ставь, пиши дальше. — Вера вдруг перестала злиться и смотрела жалобно, даже заискивающе. — Напиши, как ты вернулся ко мне, как мы, отремонтировав трубу, до самых холодов прожили на даче и нашли в лесу последний подосиновик. Напиши это в своем романе.

— Ты откуда знаешь про мой роман?

— Ты сам мне как-то звонил ночью, очень пьяный, и жаловался, что пишешь роман, и ничего у тебя не получается.

— Причем здесь роман и наша жизнь?

— Ты пиши так, чтобы это стало нашей жизнью.

— Хорошо, — сказал Макаров после долгого молчания, — я попробую. Так, говоришь, про трубу надо написать?

— Да, и про трубу тоже. Без нее мы тут не выживем.

Они долго сидели, глядя, как солнце садится в березовую рощу на соседнем участке, и Макаров грел ее маленькую и шершавую от огородной работы руку.

Макаров шел по Арбату, и его опять, как, впрочем, и всегда, подташнивало от вида старых, осклизлых домов, от грязных непрозрачных стекол, таких грязных, что сами окна казались слепыми, нарисованными на стене, от потертой одежды прохожих, от самого воздуха, который был пропитан миазмами неустроенности, несбывшихся надежд, тоскливого однообразного быта. Казалось, дома протягивают к Макарову свои грязные руки, а на вечно не просыхающей штукатурке стен проступают грустные воспоминания. Он добрел до своего переулка и долго ходил по нему взад и вперед, отыскивая хоть какие-нибудь следы дома с витриной, потом той развалюхи, где жила любившая его девушка, которая шила в ателье меховые шапки. Но вокруг стояли только шестнадцатиэтажки из желтого кирпича с большими прозрачными балконами, окруженные маленькими скверами с иномарками, и не было ничего, что напомнило бы Макарову о его бурной молодости, полной радостей и печалей, он даже не мог вызвать в памяти те ощущения, те запахи, тот озноб, когда выходил утром из таниного подъезда и жмурился, глядя на солнце. Куда все делось? И было ли это? Только маленькая, покосившаяся церквушка осталась единственной свидетельницей его прошлой жизни, единственным доказательством того, что эта жизнь была. Он вошел внутрь, в мягкий полумрак, и, протолкнувшись между истово крестившихся старушек, пробрался почти к самому алтарю. Шла служба, пел хор, голоса были такие тонкие и жалостливые, что у Макарова защипало в носу. Ему даже показалось, что это не заутреня, а панихида по его прошлой, канувшей в вечность жизни и по его настоящей жизни, бесцельной, без путеводной звезды, без надежды вырваться из глубины, без любви.

Он повернулся, направляясь к выходу, и увидел, что слева, впереди молящихся, стоит Татьяна в новой меховой шапке, рядом с ней Рая, у которой слезы текут по щекам, и она все время вытирает их рукой; дальше пристроились Толик-алкоголик и вся компания с витрины, Толик с обиженным лицом что-то шепчет стоящему рядом, наверное говорит: «Что ж ты, еп-тать, привел меня сюда душу надрывать?». А еще стоит поодаль со свечой в руках старик Березин, и его губы шевелятся, повторяя вслед за хором слова молитвы. А дальше, в глубине толпы, он видит мать, отца и своих теток, и отец, точно так же, как в макаровском сне, растерянно озирается вокруг, словно кого-то ищет. Толкаясь и непрерывно бормоча извинения, Макаров рванулся к ним, но, когда подобрался совсем близко, увидел, что обознался — вокруг незнакомые люди, совсем незнакомые, вот только Рая не исчезла, а по-прежнему плакала и смотрела на Макарова.

— Рая, ты, что ль?

— Я. Кто ж еще? Я тебя давно заметила, только никак вспомнить не могла. Все думала: до чего лицо знакомое. Ты что тут делаешь, в наших краях?

— В ваших? Ты все еще здесь живешь?

— Куда там! Я уже давно в Бутово. Сюда приезжаю каждое воскресенье.

— Зачем?

— Не знаю. Постоять, поплакать.

Макаров проводил ее до метро и купил букет астр.

— Ой, что ты?

— Бери. Они долго стоят. Может быть, больше не увидимся.

Он смотрел, как она в толпе пробиралась ко входу в своем нелепом коротком плащике, высоко подняв цветы над головой.

Через несколько дней он ехал в такси, их остановила милиция:

— Объезд! Объезд! Универмаг взорвали! Разбирают завал!

— Террористы, что ли? — спросил Макаров.

— Типун вам на язык, — ответил постовой, — площадь расширяют.

Макаров, высунувшись из окна, увидел железный остов бывшего купола универмага, на котором сверкали огоньки сварки.

— Я здесь выхожу.

— Ты же на Вернадского, мужик? — заволновался таксист.

Макаров молча сунул ему деньги и вышел. Незаметно нырнув под ограждение, он пробрался к самому завалу, сел на груду кирпичей и долго сидел, не отрывая глаз от искореженного взрывом, но устоявшего железного остова. Потом встал и пошел к зданию. У входа рабочий, приняв его за начальника, протянул каску. Так, с каской в руке, он прошел в огромный зал. С потолка лохмотьями свисала штукатурка, болтались искореженные остатки огромной железной люстры. Макаров растерянно оглядывался, не понимая, зачем он сюда пришел. Впереди стояла мощная колоннада, раньше между столбами помещались крохотные прилавки — теперь задней стены не было и хорошо просматривался сквер возле универмага. Он услышал стук каблуков по плитам, резко раздававшийся в пустоте зала, и увидел женщину, идущую за колоннами. Она пропадала на секунду, снова появлялась и снова пропадала за очередным столбом. Женщина была в кожаной куртке, стянутой ремнем на талии. Когда она появилась в очередной раз, Макаров узнал Анну. Он дико закричал, бросился вперед, поскользнулся, упал, его схватили и подняли подбежавшие люди. Он вырывался, плохо соображая и пытаясь освободиться.

— Туда нельзя, нельзя! Там трубы сбрасывают с верхних этажей.

— Там же женщина!

— Нет там никого.

Действительно, рухнула труба, подняв тучу пыли, которая заволокла почти весь зал.

Вскоре он получил письмо из какого-то отдела УВД, где в ответ на его запрос сообщалось, что его отец умер шесть лет назад в уральском городке и похоронен на Крестовском кладбище. Письмо было в старом желтом конверте, казалось, что все шесть лет оно искало Макарова, чтобы сообщить ему эту весть. Хотя, честно говоря, особой печали Макаров не испытал, в глубине души он был уверен в том, что отец давно умер, а письмо было лишним подтверждением того, что он сам тоже уже почти мертв. Последняя жизненная ниточка, привязывающая его, как он думал, к миру, оказалась давно оборванной, и вся его суета и все попытки как-то обустроиться были заранее обречены.

Потом он решил, что нужно ехать, нужно найти это кладбище, могилу и замолить грех своего тупого равнодушия. Он подсчитал деньги и, решив, что, если питаться хлебом и чаем, то он выкрутится, отправился на аэровокзал. Но чем ближе подъезжал к нему, тем меньше испытывал уверенности в своем решении. Он все пытался вспомнить отца в детстве, но не всплывало ничего определенного: отец представлялся каким-то светлым теплым пятном, помнилось только, как мать или бабушка подносили его к отцу. Тот, кажется, все время смеялся и кололся небритыми щеками. Потом, в юности, в те дни, что отец гостил у них, он казался заурядным и неинтересным человеком, хотя Макаров не хотел себе в этом признаваться. Он не помнил ни слова из того, что говорил ему отец, хотя они беседовали подолгу каждый вечер. Скорее всего, говорил только Макаров, а отец ахал от удивления или возмущался, вел себя как типичный провинциал и запоем читал антисоветские книжки, которые тогда часто приносили макаровские друзья. Подкупал лишь взгляд — отец всегда смотрел на него с нежностью.

Добравшись до места, Макаров встал в очередь в одну из касс и стоял покорно и тихо, еле-еле продвигаясь вперед. Тут кто-то дернул его за рукав. Он поднял глаза и увидел убогого с кладбища. Тот был по-прежнему небрит, замызган и радостно улыбался.

— Ты что, улетаешь? Брось! Разве так путешествуют? Я немного колес достал, пошли примем.

— Только этого мне сейчас не хватало!

— Ты же хотел в другой мир, я уже сейчас не помню — в какой. Две таблетки примешь — и там.

— Да у меня и без таблеток неплохо получается.

— Как это? Научи.

— Это просто, но очень дорого.

— Ну тогда мне не подходит.

— Ладно, пошли лучше сначала выпьем, а потом, может быть, и твоих таблеток попробуем.

— Билет, значит, не будешь брать?

— Да нет, рейс мой пока отложили.

— А ты куда хотел лететь?

— Мне все равно куда, лишь бы вернуться. Я уже целую вечность возвращаюсь и возвращаюсь, и ничего у меня не получается.

Через месяц Толя Новиков, с которым они сблизились после похорон и часто перезванивались, пригласил его на юбилей известного модного художника, с которым он имел честь состоять в приятелях. Макаров отнекивался, а Толя говорил, что художник хоть и известный, но вполне скромный и хороший мужик, с ним интересно поговорить, да и люди к нему приходят интересные.

— Ладно, уговорил, только при одном условии. Чтобы ты надел те брюки, которые привез из Англии, под замшу, не мнущиеся.

— Причем здесь мои брюки?

— Шутка.

— Нет, серьезно, откуда ты знаешь про брюки?

— По Би-би-си передавали.

Художник жил в небольшом отдельном доме, сразу за кольцевой.

— Он что, очень богатый? — спросил Макаров, когда они подходили к крыльцу.

— По-моему, нет, этот дом к нему по наследству перешел.

Внутри оказалось очень мило: много выпивки, много красивых женщин. Макаров выпил бутылку вина и стал по-доброму, весело пьян. Толик потащил его в соседнюю комнату, посмотреть на последние работы художника. На всех картинах были изображены бутылки: большие, маленькие, кривые, пузатые, пузырчатые, темно-зеленые и синие — очень много бутылок, целый бутылочный мир, который жил по своим бутылочным законам, выпячивая бока и нагло разглядывая всех, кто к нему не принадлежал.

— В этом что-то есть, правда? — говорил Толя.

— Действительно интересно, только от такого количества бутылок мне снова захотелось выпить.

Когда вернулись, он сразу увидел Анну. Она стояла рядом с красивым стариком, похожим одновременно на Алена Делона и на Жана Марэ, который о чем-то горячо спорил с художником. Анна тоже увидела его, застенчиво улыбнулась, потом отвернулась к спорящим. Это возмутило Макарова, он подошел и громко, с вызовом сказал:

— Здравствуй, Анна!

— Здравствуй, не ожидала тебя здесь увидеть. Познакомься, это мой муж.

Делон благосклонно кивнул и пробормотал что-то неразборчивое. Художник тут же утащил его смотреть бутылки.

— Как тебе мой муж?

— Шикарный мужик! Похож на Алена Делона в старости. И на Жана Марэ.

— Нахал! Ему всего шестьдесят.

— Кому? Жану намного больше.

— Напился и хамишь. Почему ты не звонил так долго?

Заиграла музыка, в центре комнаты начали танцевать.

— Пойдем потанцуем, — попросил Макаров.

— Как-то неловко здесь.

Они танцевали, и Анна все время пыталась освободиться от его слишком пылких объятий, а он все теснее прижимался к ней и шептал:

— Ты сегодня необыкновенна. Ты такая красивая, какой я тебя никогда не видел. Мне даже кажется, что я тебя вообще никогда не видел. Но теперь буду видеть чаще.

— Почему?

— Потому что скоро зима, и это будет наша зима, об этом уже стихи написаны.

— Какие стихи?

— И были дни, и падал снег, как теплый ворс зимы туманной, А эту зиму звали Анной, она была прекрасней всех…

— Никогда не слышала. Что все-таки с тобой?

— А что такое?

— У тебя глаза грустные. Мне кажется, что ты сейчас заплачешь.

— Я плачу по тебе.

— Ты все-таки много выпил.

— Много. И мне опять захотелось в другие миры.

— В какие миры?

— В разные. Но особенно в волшебный лиловый. Там ты была моя, там весь мир был мой.

— Перестань меня целовать, на нас люди смотрят!

— Какие люди? Здесь никого нет, одни бутылки. Бежим отсюда!

Ударом ноги он распахнул дверь веранды, и они выбежали в сад.

— Куда ты меня тащишь?

— Вон видишь — какая куча травы! Ляжем туда и займемся любовью.

Она что-то кричала возмущенно, но он дернул ее, и они упали на эту кучу. Их обдало острым запахом увядающей травы, от которого у Макарова еще сильнее закружилась голова. Анна молча отчаянно вырывалась; он лежал на спине, сжимал ее в объятьях и видел за ее плечом огромные низкие осенние звезды. Среди них двигалась крохотная яркая точка, пересекавшая небосвод.

«Это мой бывший сокурсник куда-то несется в своем звездолете», — подумал Макаров.

— И долго ты будешь меня так держать? — Анна, кажется, не на шутку разозлилась.

— Ну, куда ты рвешься? Там ничего нет. Почти ничего. Все скоро рухнет. Должно рухнуть, чтобы все началось сначала. А с этим миром ничего уже сделать нельзя.

— Немедленно отпустите мою жену, — услышал он растерянно-злой голос Делона.

— Это моя жена! — Макаров перевернулся, изо всех сил сжимая Анну, вдавливая ее в траву. — Ты ведь моя, моя, мы обязательно прорвемся с тобой, вместе прорвемся….

Тут голова его взорвалась от страшного удара по затылку, и он потерял сознание.

Очнувшись, Макаров почувствовал, что Анна по-прежнему лежит в его объятьях — лежит тихо, не шевелясь.

— Ты что? — спросил он испуганно.

— Ты меня совсем задушил.

Он отпустил ее, приподнялся и застонал от боли в затылке. И тут же он почувствовал, как бешено заколотилось сердце. Он увидел в окне стену соседнего разрушенного дома — в зияющие дыры окон лился сильный, яркий свет полной луны.

— Что с тобой?

— Не знаю, голова очень заболела. Когда же кончится это чертово полнолуние!

Три рыцаря

Часть I

Глава первая

Они сидели у костра, не шевелясь, будто холодный сырой воздух сковал их по рукам и ногам, и смотрели, как огонь дожирал последние ветки. Чем меньше делалось пламя, тем гуще и плотнее становилась окружающая тьма. Только вдали светлым бесформенным пятном еще угадывалась громада замка да видно было, как шевелятся толстые комья тумана над речкой.

— Где же этот Бенджамен?

— Подожди, еще есть время.

— Один Бог знает, есть ли еще время.

— Ты боишься?

— Да. Ты знаешь, я никогда ничего не боялся, но сейчас мне очень страшно.

— Всем нам страшно, — как эхо, отозвался третий, — но нельзя об этом говорить вслух, мы соблазняем дьявола.

Наконец вдали замаячила фигура, сливающаяся с окружающей темнотой. Казалось, это просто сгусток тьмы, качающийся в поле. Один из рыцарей перекрестился. Потом сгусток разделился надвое, и вскоре к костру подошли старик, завернутый в коричневый плащ, и подросток, с длинными до плеч, белыми волосами.

— Что, Бенджамен, пора?

— Да, сейчас самое время.

— Кто это с тобой?

— Джуди, моя племянница.

— Она пойдет с нами? Зачем нам девочка в таком деле?

— Джуди не простая девочка, она многое может.

— Ведьма?

— Может быть. Иногда делает такие вещи, которые я не могу понять. И, потом она поможет вам объясняться.

— Она знает их язык?

— Да. Так же, как вы, и даже лучше.

— Как я? Да будь я проклят, если запомнил хоть одну фразу из этого варварского говора!

Они подошли к реке. У самой воды в свете факела был виден огромный лаз, под углом уходящий в землю. Факел освещал только края ямы, а дальше она казалась наполненной темной, как уголь, водой. Старик сбросил на землю мешок.

— У нас еще есть немного времени. Переодевайтесь, а я помолюсь.

Пока они переодевались, старик молился, стоя на коленях перед дырой в земле, а Джуди, отвернувшись, смотрела на воду и беззвучно шевелила губами.

— Зачем нам эта ведьма, — прошептал один из рыцарей, — разве можно пользоваться нечистой силой в таком деле?

— Может быть, это не ведьма, а фея, — ответил ему другой, — старик нам зла не желает.

Бенджамен сложил их одежду в пустой мешок и двинулся вниз, осторожно спускаясь по еле видным ступеням. За ним шли рыцарь с факелом, а потом гуськом и все остальные. Спустившись, они долго пробирались подземным ходом, пригибаясь, отводя руками свисавшие омертвелые корни деревьев. Наконец старик, увидев какой-то знак на стене, остановился и велел им сесть. Они опустились на корточки и сидели неподвижно так долго, что факел уже начал чадить и почти не давал света. Может быть, прошло и немного времени, но им показалось, что протекла вечность. Наконец старик пошевелился.

— Ты, сэр Лестер, — тихо начал говорить он, — и ты, сэр Эдуард, и ты, достопочтимый господин мой сэр Уильям, готовы ли вы отправиться в путь, из которого, может быть, никогда не вернетесь? Согласны ли вы пожертвовать собой для спасения нашего мира?

— Что теперь говорить? — раздраженно проворчал один из рыцарей. — Мы уже решились и уже в пути.

— Я должен спросить вас, это одно из условий, — спокойно ответил Бенджамен.

— Кто выдумал эти условия?

— Я не знаю, но думаю, все они обязательны.

Пока они пререкались, сэр Лестер украдкой разглядывал сидящую рядом девушку. Она по-прежнему смотрела куда-то в сторону и, казалось, никого не видела вокруг, погруженная в себя. Только губы так же шевелились, но, может быть, она не молилась, а просто жевала смолу. От девушки исходил еле слышный запах мяты, как пахнут к вечеру руки, если днем растереть в них несколько листочков.

— Вам пора идти, — наконец сказал Бенджамен, — да пребудет с вами Господь!

Они встали и двинулись дальше по подземному ходу. Вскоре факел замигал и погас, и уже в полной тишине Лестер вспомнил, что сейчас придет великий Страх, и стал готовился к нему. Но когда сдвинулись стены пещеры, он почувствовал, что задыхается; хотелось вскочить и с криком броситься назад, но он знал, что там сейчас ничего нет. Потом стены стали шире, кто-то несколько раз ударил кресалом, зажигая погасший факел, и вскоре пещера снова озарилась зыбким, дрожащим светом. Оглянувшись, Лестер увидел только непроглядную тьму.

Они еще долго шли, пригибаясь и разводя руками свисавшие корни, пока не почувствовали, как свежий воздух бьет им в лицо.

Лестер выбрался первым, огляделся вокруг, охнул и присел на корточки. От страха не держали ноги, словно он стоял над огромной разверзшейся бездной: не было леса за рекой, не было самой реки, только красная глина огромного рва. Замок, правда, был на месте, однако, вглядевшись, Лестер увидел, что это только стены от замка, да и те наполовину разрушенные. Но самым страшным был горизонт, весь в нелепых огромных постройках, и там, среди этих построек, что-то время от времени ярко вспыхивало.

Оглянувшись на товарищей, он увидел, что они сбились в кучку и стоят, охваченные страхом.

— Там дьявол, — сказал Эдуард, показывая на яркие всполохи.

— Что ж, пойдем и сразимся с ним. — Уильям решительно шагнул вперед, а за ним, след в след, девушка. Лестер шел не оглядываясь и только по тяжелому дыханию сзади знал, что толстый, неповоротливый Эдуард изо всех сил пытается не отстать. Огромный город, с холма казавшийся таким близким, сразу отодвинулся, как только они спустились. Они все шли и шли по мокрому кочковатому полю, но город не приближался, а как будто еще дальше отодвигался в серую утреннюю дымку. Эдуард взмолился, падая от усталости, и они вынуждены были остановиться. Уильям достал флягу, и каждый сделал по большому глотку. Немного постояли, потому что садиться на мокрую траву никому не хотелось, потом двинулись дальше. Теперь стала отставать Джуди. Лестер подождал ее, взял за руку и повел, как маленького ребенка. Она шла, опустив голову, и все время шмыгала носом.

— Замерзла?

Она не ответила и даже попыталась вырвать руку, но он не отпустил и только прибавил шагу.

Наконец они добрались до первого ряда этих чудовищных, нелепых домов, потом долго шли вдоль них, отыскивая тот, описание которого прочитал им Бенджамен в своей книге. Лестер первым нашел дверь в торце, огромную, обитую кованым железом, — такая наверняка могла выдержать удар крепостного тарана. Они долго били в нее руками и сапогами, пока наконец дверь не приоткрылась и оттуда не выглянула препротивная заспанная рожа.

— Вам чего, забулдыги? — Рожа говорила на том самом странном и неказистом языке, который они учили три месяца.

— Нам нужен сэр Дондурей! — строго и почтительно произнес Уильям.

— Сэр! — фыркнула рожа. — Этот старый еврей уже стал сэром?

Тем не менее он распахнул дверь и впустил путников, показав им дверь в конце коридора.

Поначалу они ничего не увидели, так как единственное окно почти не пропускало света сквозь слой грязи на стеклах. Потом, приглядевшись, заметили согбенную, в лохмотьях фигуру за столом у стены. Уильям несколько минут колебался, видно раздумывая, подобает ли ему вступать в переговоры с таким оборванцем, к тому же евреем, но потом пересилил себя и, выступив вперед, строго спросил:

— Это ты Дондурей?

— Да, вроде бы это я, — отозвался оборванец за столом, — но уже много лет я не слышал, как звучит моя фамилия. Здесь все называют меня просто Абрамом. От кого вы ее узнали?

Старик говорил такие же варварские слова, как и его привратник, и Лестер даже удивился, что понимает эту речь.

— Мы будем задавать тебе вопросы, Дондурей. Перед тобой три рыцаря, а ты даже не предложишь им сесть!

— Садитесь, если найдете на что. Последний хороший стул я сжег месяц назад, очень холодная была зима. Садитесь сюда, на сундук. А барышня может присесть на этот тюк, он мягкий.

Уильям и Эдуард с ворчанием уселись на сундук. Лестер остался стоять, подозрительно оглядывая странные рисунки на стенах.

— Господа, видимо, пришли издалека.

— Нет, мы из Рошера — из замка, который можно увидеть в твое окно, если его помыть.

— Из замка? — удивился старик. — Что вы там делали?

— Я там живу, Дондурей, — загремел Уильям.

— Как в нем можно жить? Там одни стены. Раньше, говорят, обитали привидения, но после такой зимы, наверное, и они пропали.

— Не болтай ерунды, старик, — вмешался Эдуард. — Это сейчас там одни стены, а в нашем времени он стоит целехонек, ни один камень еще не отвалился от стен.

— Какое же ваше время?

— 1251 год от Рождества Христова. А сюда к тебе нас послал Бенджамен. Он сказал, что ты сможешь помочь.

— Кто такой Бенджамен? И как он послал вас?

— Не знаем. Ты, наверное, такой же колдун, как и он. По вам обоим костер плачет.

— Вы действительно из 1251 года? Но этого не может быть! Оттуда еще никто никогда не приходил.

— Думаешь, мы тебя обманываем, старый мерин?

— Нет, нет, упаси Бог, я верю, начинаю верить. Да и язык ваш такой странный для моего уха. Но чем же я могу вам помочь? Я старый, больной человек, а вы такие здоровые, грозные. Настоящие рыцари.

— Здесь, в вашем времени, мы хуже детей и нуждаемся в проводнике. Ты должен отвести нас к Макдугаллу.

— Вы знаете Макдугалла? — удивился старик.

— Мы его не знаем, нам о нем сказал Бенджамен.

— Но зачем вам нужен этот бандит?

— Чтобы его убить.

— Зачем его убивать?

— Это не твоего ума дело.

Лестер посмотрел на девушку. Она сидела неподвижно, уставясь в угол, и, казалось, ничего не слышала.

«Наверное, блаженная, — с жалостью подумал Лестер, — зачем старик послал ее с нами?» И еще он подумал о том, что всегда в своих мыслях мечтал найти именно такую девушку — беленькую и тоненькую. Жаль, что она ненормальная, да и не ровня ему.

— Я думаю, убить его очень трудно. У него много людей, они всегда вместе.

— Предоставь это нам, твое дело показать дорогу.

Они вышли наружу. Абрам Дондурей ковылял впереди. Он сутулился и сильно наклонялся вперед, опираясь на палку. Лестеру все время казалось, что старик сейчас упадет, но тот шел и шел. Лестер опять крепко держал за руку Джуди, однако в этот раз она не делала никаких попыток вырваться. Прошло уже несколько часов, как они появились здесь, но невозможно было понять, утро сейчас или вечер. Все вещи и лица обволакивала серая, туманная дымка, словно где-то рядом горела огромная свалка и от нее тянуло гарью и смрадом. Наконец старик остановился и указал на дом в другом конце пустыря.

— В этом доме, в подвале — пивной бар, там и казино, и бордель, и магазин, и еще черт те что. Там почти всегда бывает Макдугалл. Только поторопитесь, в это время обычно бывают налеты. На улице оставаться опасно.

— Что за налеты?

— Скоро сами увидите.

Они прошли уже половину пути, когда где-то высоко над головами послышался странный, скрежещущий звук, потом вой. Совсем рядом грохнуло, сверкнуло пламя, посыпались камни. Рыцари встали спина к спине, поставив девушку внутрь круга, и вытащили мечи. Опять заскрежетало в небе.

— Выходи, дьявол! Выходи, Макдугалл! Не прячься! — закричал Эдуард.

— Эй вы, идиоты! — услышали они. — Ложитесь!

Какой-то мужчина кричал им, выглядывая из ямы, и махал руками. Опять грохнуло, сверкнула молния, и взрывной волной их бросило на землю.

— Что за черт! — заревел Уильям, прочищая глаза от песка. — Кто напал на нас?

Подбежали несколько человек, схватили Уильяма и девушку под руки и потащили к яме.

— Скорей! Скорей! В третий раз они не промахнутся!

Спускаясь в яму, Лестер поднял голову и увидел огромную железную птицу, с громом пронесшуюся прямо над ними.

— Вы что, с луны свалились, в такое время гуляете по городу? — Лысый мужчина шапкой вытирал пыль с лица.

…Когда они вошли в бар, разом наступила тишина. Все замолчали и повернулись к ним.

— Эти сумасшедшие пытались пройти сюда во время налета, — объяснил лысый.

Из-за ближайшего столика поднялся высокий, огненно-рыжий мужчина.

— Что-то ваши физиономии мне незнакомы, джентльмены. Кого вы ищете?

— Ты так спрашиваешь, будто ты здесь король и всё должен знать, — ответил Уильям.

— В определенном смысле я и есть король, — усмехнулся огненно-рыжий.

— Не очень-то ты похож на короля, парень!

— Похож, не похож — вам придется дать мне ответ.

— Что ж, Ваше величество, мы здесь, потому что нам нужен Макдугалл.

— Макдугалл перед вами. Зачем я вам понадобился?

Вместо ответы рыцари выхватили мечи и бросились на него. Завязалась драка. Лестер ткнул во что-то мягкое, его ударили табуретом по голове, отшвырнули к стене. На Уильяме повисли по двое на каждой руке, — он, свирепо ругаясь, пытался их сбросить и отбивался ногами. Через минуту они оказались зажатыми в угол перед разъяренной толпой.

— Только не стрелять! — закричал Макдугалл. — Они нужны мне живые! Это ребята из шайки Питера.

— Да что там, бей их! — какой-то великан взмахнул огромным железным ломом, еще секунда и он раскроил бы голову Уильяму. Но в то же мгновение из-за его спины выскользнула Джуди, подскочила к великану и взглянула ему прямо в лицо, что-то при этом пробормотав. Тот выронил лом, сел на пол и, сидя, стал отползать, отталкиваясь ногами от пола, не отрывая вытаращенных глаз от Джуди и тихо напевая:

— Я построю розовый домик для своей милой…

Рядом с ним кто-то зарыдал, еще один зашелся истерическим смехом.

— Все назад! — заорал Макдугалл. — Это мутантка! Не смотрите на нее, если не хотите превратиться в баранов! Эй, господа, уберите девушку, давайте договоримся миром.

— Джуди, иди сюда, — прошептал Уильям, потрясенный увиденным. Она так же тихо и мгновенно исчезла за его спиной.

Макдугалл подошел к ним.

— Почему Питер решил убить меня?

— Мы не знаем никакого Питера.

— Да, я ошибся, — сказал Макдугалл после некоторого колебания. — Вы не от Питера, вы вообще какие-то странные люди, и язык странный. Вы из Бристоля?

— Нет, мы из колодца, — ответил Эдуард.

— Тихо! — дернулся Макдугалл. — Пройдем в соседнюю комнату и все обсудим. Обещайте не бросаться на меня, и мои люди вас не тронут.

— Обещаем, — ответил за всех Уильям.

Рыцари с трудом оторвались от стены и, держа мечи в руках, пошли за ним. Толпа двинулась было следом, но Джуди резко повернулась — и все испуганно отхлынули.

— Итак, господа, — сказал Макдугалл, когда они расселись вдоль длинного рулеточного стола, — чем я обязан таким вниманием к своей особе? Зачем вы хотите меня убить?

— Объясни ему, Джуди, — приказал Уильям, — боюсь, что у меня не хватит слов на такую длинную историю.

— Вы пользуетесь колодцем, чтобы отправлять к нам людей, которые разрушают наш мир, заговорила девушка. — Толпы безумцев, юродивых бродят по нашим дорогам, собирают шайки, нападают на монастыри, пророчествуют о конце мира. С каждым днем их все больше и больше. На Севере в их руках целые города.

Z — Мы никого насильно не отправляем, люди сами бегут отсюда. Вы видели наш мир, здесь везде война, город воюет с городом, графство с графством, Европа с Англией. Мы только помогаем тем, кто имеет большие деньги. Но среди них встречаются и весьма достойные: ученые, художники…

— Так я и думал, что вы посылаете нам всякое отребье, — прервал его Уильям. — У меня уже был ученый, предсказал, что брат станет королем. А того вскоре убили. Пришлось ученому прыгать со стены вниз головой.

— А ваша спутница, она ведь отсюда.

— Джуди из вашего времени?

— Да, конечно. Она мутант. Радиация — это лучи, вызванные нашим оружием, — изменила её организм, дала ей такую силу, которая опасна для других и для нее самой.

— Но у нас ее сразу сожгли бы как ведьму!

— Там ей эта сила не нужна и никто о ней не узнает. А здесь она спасла вам жизнь.

— Ладно, с Джуди мы разберемся. Но что делать с остальными?

— Я не знаю. Мы вообще ничего не знали о дальнейшей судьбе этих людей. Даже не предполагали, что колодец имеет обратное направление и можно оттуда прийти к нам.

— Если ты будешь убит, никто больше к нам не придет, а тех, кто пришел, мы постепенно выведем.

— Дело не во мне. Я не знаю, как действует колодец, я только собираю людей в нашем графстве, к колодцу их приводит Дондурей. Всем остальным командует другой человек. Он приезжает раз в три месяца. Последний раз был совсем недавно.

— Кто он? Как его найти?

— Его зовут Филбоу. Он живет под Шеффилдом. У него там дом-крепость.

— Но это же на другом конце страны, туда месяц добираться надо, — загоревал Эдуард.

— Да нет, гораздо меньше. Только зачем вам идти, ждите здесь и попробуйте договориться. Хотя, конечно, вряд ли он согласится. Переправлять к вам людей — это хороший бизнес.

— Ты-то понял, что это убивает нас.

— Мне легче. Я недоучившийся гуманитарий, на философском несколько лет числился. А Филбоу — делец.

— Тогда придется его убить.

— Силой вам с ним не справиться. Да вы и не дойдете туда, очень опасно.

— Нет, — решительно грохнул кулаком по столу Уильям, — мы пойдем! Выходим сегодня же.

— Мое дело предупредить, — пожал плечами Макдугалл. — Вы сумасшедшие. Или просто дети. Не понимаете, в какой мир попали.

— Нам нужно спасти свой мир.

— Тогда я советую вам разделиться. Такую компанию сразу прихлопнут. Сейчас покажу, как добираться. Вот, смотрите на карту: надо идти до города, потом по реке Трент, до ее впадения в Уз. В этом месте его дом.

— Хорошо. — Уильям поднялся, а за ним встали все остальные. — Мы с Лестером пойдем разными путями. Как поделим остальных?

Джуди подошла к Лестеру и взяла его за руку. Он опять почувствовал неуловимо тонкий запах мяты.

— Что ж, — ухмыльнулся Уильям, — молодым всегда нужно быть вместе.

Глава вторая

Они шли по лощине, вдоль берега небольшой речки, надежно спрятанной с обеих сторон невысокими, клонящимися к ней деревьями и кустами. Лестеру казалось, что они идут уже целую вечность, он устал, ноги едва слушались его, он давно уже ждал, когда наконец стемнеет и можно будет сесть и отдохнуть. А Джуди все так же легко шагала впереди, перепрыгивая через камни, срывала цветы и бросала их в быстро несущуюся темную воду. Иногда она оборачивалась, внимательно смотрела на него, и ее губы чуть-чуть раздвигались, словно она улыбалась. Заслышав грохот железной птицы, они бросались под деревья и застывали там, пока зловещая тень проносилась над ними. Хотя солнце еще висело высоко, но все вокруг, как и в городе, было погружено в серую дымку.

«Какой печальный мир, — думал Лестер, перебираясь через очередной валун. — Здесь никогда не бывает чистого неба и прозрачного воздуха. Это, наверное, и есть конец света, тьма сгущается и дальше уже ничего не будет. Мир может закончиться в любую минуту, прямо сейчас, и мы не успеем отсюда выбраться». Он подумал еще, что лучше, пока не поздно, повернуть назад и уйти вместе с Джуди через колодец, может быть, они сумеют это сделать, а все остальное пусть пропадает пропадом. Но продолжал идти, стиснув зубы и чувствуя, как правый сапог начинает натирать ногу.

Наконец действительно стало темнеть. Темнота, словно волнами, накатывалась с востока, и с каждой волной все вокруг становилось глуше, деревья потеряли четкие очертания, и даже речка уже не шумела, пробиваясь между камней.

— Будем устраиваться на ночлег! — Лестер скинул мешок на землю и осмотрелся, отыскивая подходящее дерево.

— Ты что ищешь?

— Крепкое дерево. Будем ночевать на ветках, внизу опасно.

— Как птицы?

— Нет, как разбойники. У нас разбойники всегда живут на деревьях и прыгают оттуда на тех, кого хотят ограбить.

Он нашел крепкое дерево, влез на него и из большого куска материи сделал что-то вроде люльки, накрепко привязав концы к толстым веткам. Потом он слез, отошел в сторонку, встал на колени и стал молиться. Джуди с любопытством смотрела на него.

— Что ты делаешь?

— Молюсь на сон грядущий.

— Кому молишься?

— Богу, кому же еще.

— Что он тебе дал, твой Бог, что ты ему так доверяешь?

Лестер встал, подавив досаду.

— Бог делает меня живым, Джуди. Без него я бы ничем не отличался от этого камня. — Лестер подцепил ногой большой плоский булыжник, который с грохотом обрушился в воду. — Бог самое живое, что есть в этом мире, и чем ближе мы к нему, тем больше в нас жизни.

— Счастливый. Во что-то еще веришь. А в нашем мире нет ни Бога, ни богов, они все давно ушли отсюда.

— Поэтому ваш мир такой мертвый. Или почти мертвый. — Лестер вздохнул и полез на дерево.

Как только они улеглись, сразу стало темно, будто задули свечу. Лестер спал чутко и слышал сквозь сон, как дышит девушка, как журчит река, как ворочается на соседнем дереве ворона, как проносится ветер в поле, пытаясь повалить высокую траву на холме. Потом он услышал шаги — кто-то шел крадучись, то ли зверь, то ли человек. Ненадолго он остановился прямо под их деревом. Лестер затаил дыхание, но внутренне был спокоен — с земли их нельзя ни увидеть, ни почувствовать.

…Он проснулся от ее взгляда. Она смотрела на него в упор, с удивлением, словно видела впервые.

— Что ты меня разглядываешь?

— А ты красивый. Борода тебе очень идет.

— Женщина не должна так смотреть на мужчину, — строго сказал он и подумал, что она тоже очень хороша в этом раннем утреннем свете. От сна она даже порозовела, а глубокие тени под глазами почти исчезли.

— Оказывается, в вашем мире бывает солнце.

— Да, иногда бывает, чаще всего по утрам, а потом опять все затягивает. — Она приподнялась на локте и наклонилась над его лицом — поцелуй меня.

Лестер покраснел, приподнял голову и неловко прикоснулся губами к ее щеке. Джуди засмеялась, обхватила его голову руками и стала жадно и быстро целовать.

— Ты сумасшедшая, мы сейчас упадем.

— Твой Бог сохранит нас.

…Они опять шли вдоль речки. Дымка так и не закрыла солнце, оно по-прежнему светило, словно хотело ободрить и обогреть двух крохотных человечков внизу. Время от времени они проходили сквозь толстые клочья тумана, и тогда действительно становилось холодно. Лестер был смущен тем, что случилось, он непрерывно чуть слышно бормотал одну и ту же молитву, прося прощения за свой внезапный грех, за ту незаслуженную им радость, которая вдруг поселилась в его душе. Джуди опять шла впереди, бросала цветы в воду и оглядывалась на него с ласковой опаской — вдруг он растворится, исчезнет в облаке тумана.

Потом она отстала, собирая очередной букет. Лестер в задумчивости шел вперед, глядя себе под ноги, а когда поднял глаза — увидел прямо перед собой трех мужчин. Они ждали, когда он подойдет. По выражению их лиц Лестер понял, что ничего хорошего эта встреча не принесет — эти люди крайне опасны. То, что они держали в руках, наверняка было оружием.

— Ну, иди, иди сюда, херувимчик с бородкой, дядя тебя приласкает, — сказал, неприятно улыбаясь, старший. — А вот и козочка прискакала на закуску.

Лестер услышал тихие шаги подходившей сзади Джуди.

— Господи, прости! — громко сказал он и в ту же секунду метнул нож, вонзившийся в горло старшему. Второй бросился вперед, поднимая руку с оружием. Сверкнул меч — и рука повисла на тоненьком кусочке кожи, а нападавший, истошно взвыв, упал к ногам Лестера. Третий бросился бежать напролом, сквозь чащу.

— Ну ты даешь, Лестер, — Джуди стояла перед ним бледная, как полотно. — У вас все умеют так драться?

— Прости, я очень испугался за тебя.

— Бежим скорее, он может привести других.

— Сейчас, я только нож заберу.

Они подбежали к реке и увидели лодку с работающим мотором.

— Это их лодка. Давай садись!

Мотор взревел. Лестер в ужасе закрыл лицо руками и почувствовал, как лодка дернулась и сразу вынесла их на середину реки. Джуди ловко поворачивала, повторяя все изгибы русла, и они неслись так быстро, что деревья на берегу сливались в одну сплошную стену.

— Ты умеешь управляться с таким зверем? — восхищенно спросил Лестер.

Мотор ревел, и лодка уносила их все дальше и дальше от злосчастного места. Джуди снова порозовела, и Лестер, отчитав молитву за убиенного, немного успокоился. После получаса такой гонки, Джуди на одном из поворотов неправильно переложила руль и лодка врезалась в торчащую корягу. Их выбросило в воду.

Лестер забарахтался, потом поняв, что здесь неглубоко, встал на ноги, Джуди вынырнула совсем рядом, посмотрела на него и захохотала.

— Что с тобой? — опять испугался Лестер.

— Ой, не могу! — продолжала хохотать она, — У тебя водоросли на голове, как парик.

Лестер стал смущенно стаскивать траву, запутавшуюся в волосах.

— А у тебя пиявка к щеке присосалась!

— Где, где? — взвизгнула Джуди, смешно ощупывая лицо.

На этот раз засмеялся Лестер. Так они и стояли, хохоча, друг над другом, пока от холодной вода не стало ломить ноги. Выбираясь на берег, Лестер срезал стебель тростника, проделал в середине узкое отверстие, выскочил на траву и вдруг заиграл на своей самодельной дудочке. Получалось так неожиданно и здорово, что Джуди замерла, не успев выбраться из воде и уставилась на него.

— Что ты играешь?

— Это баллада о рыцаре, потерявшем разум от любви.

— А слова?

— Слова столь же прекрасны, только ты сначала выйди из воды.

Она вышла и встала перед ним, отжимая воду из юбки.

— Ну, говори…

— Неправда ли, странно?

Болит моя рана,

А милой смешно.

И сердце очами,

как будто мечами,

насквозь пронзено.

Не сплю я ночами,

а ей все равно….

Как только увижу,

как только услышу

свою госпожу,

Теряю я разом

талант свой и разум.

Как будто по раю брожу….

— Какие же вы дети в вашем тринадцатом веке, — задумчиво сказала она.

— А какие вы старики в вашем двадцать первом!

От удара согнулась ось у мотора, лодку пришлось бросить. Еще часа два они шли вдоль реки — дальше она уходила круто на запад, а им нужно было на юг через огромное, до горизонта, ровное поле, только изредка перемежаемое редкими перелесками.

— Дальше днем идти опасно, — сказала Джуди.

— Но мы не можем терять целый день!

— Тогда пойдем. Зря ты водоросли снял с головы, была бы маскировка.

— Что это такое?

— Да так. Не обращай внимания. — Она вдруг обняла его и стала говорить громко и взволнованно: — Желаю тебе, мой милый, легкой дороги, чтобы идти тебе по ней как ольховым прутикам, чтобы не пекло тебя солнце и ветер не сбивал с пути, чтобы ноги твои долго не чувствовали усталости и если вдруг упадешь, то земля для тебя будет мягкой и трава шелковой…

— Мы что, скоро расстанемся?

— Кто знает… — она уткнулась лицом в его одежду.

— Желаю тебе, моя любовь, моя прекрасная дама, легкой дороги, чтобы шла по ней, как по воздуху, и ангел твой защищал тебя своими крыльями, и звезда твоя указывала путь. А если будет тебе тяжело или страшно — позови меня и я обязательно приду…

В конце дня они вышли к небольшому городку. Лестера шатало от усталости, но он не подавал виду, стараясь идти прямо, только сапоги его слишком громко стучали по мостовой. Кое-где в окнах уже горел свет. Они прошли несколько улиц, пока не увидели гостиницу — небольшой трехэтажный домик, выкрашенный яркой синей краской. Хозяин с любопытством разглядывал их, записывая в свою книгу. На все вопросы отвечала Джуди.

— А что, ваш жених глухонемой?

Лестер хотел рявкнуть на него, чтобы знал свое место, но Джуди, почувствовав это, сжала его руку.

— Почему жених? Это мой муж, — гордо ответила она.

— Молодожены? Поздравляю вас! Хорошо, что в наше время люди все-таки женятся.

Он проводил их до лестницы и смотрел, как они поднимаются.

Они лежали обнявшись, словно хотели слиться друг с другом, стать одним целым — и так же уснули, не разнимая рук. Часа через два, не просыпаясь, Лестер почувствовал, что опять пришел великий Страх, как тогда, в пещере. Он открыл глаза и увидел, что Джуди смотрит на него. В коридоре послышался шорох.

— Тут за окном пожарная лестница. Быстро поднимайся, — прошептала она.

Они выбрались на лестницу и присели под карнизом. Лестер, вцепившись ногтями в дерево, потянул вниз оконную раму. В ту же секунду в комнате заметался свет фонарика и послышались шаги.

— Их двое. — Она продолжала говорить шепотом.

— С двумя я легко справлюсь.

— С этими даже я не справлюсь. Это спецкоманда. Хозяин навел. Охотятся за мутантами.

Они сидели долго, слушая топот и грохот переворачиваемой мебели. Потом завыл мотор отъезжающего автомобиля. Они опять влезли в окно и спустились по лестнице. Хозяин лежал возле стойки с дыркой во лбу.

— Какое у вас страшное оружие! От него нельзя защититься. И весь ваш мир страшен. Почему ты вернулась сюда?

— Потому что ваш мир еще более страшен. И там очень холодно, мне все время было очень холодно.

— Со мной бы ты вернулась туда?

— Ты зовешь меня с собой?

— Ну да, как же я буду дальше жить без тебя?

— Неизвестно, будем ли мы вообще жить.

Так, переговариваясь, они вышли из гостиницы и маленькой улочкой спустились к оврагу, пересекавшему поле. Далеко впереди уже занималась заря, и с каждой минутой вокруг становилось светлее.

— Что ты молчишь?

— Я думаю. Думаю о тех людях, которые жили между мной и тобой. Я ничего от них не получил, ничего о них не знаю. Сколько их умерло? Неисчислимые количества!

— Что тебе до них?

— Нельзя жить, имея за спиной людей, которые не стали моими предками. Нам надо обязательно вернуться назад. Или погибнуть здесь.

— Погибнуть мы всегда успеем. Лучше давай попробуем выжить. Я впервые за много лет почувствовала надежду.

Вскоре совсем рассвело. Поле кончалось, впереди темнела полоска спасительного леса.

— Далеко нам еще идти?

— Нет, осталось совсем немного. Часа через два мы выйдем на Вернейский холм к реке и внизу увидим дом Филбоу.

…При взгляде сверху дом казался настоящим замком, хотя он походил на детскую игрушку, как пряничный домик. Им пришлось сделать крюк, чтобы не приближаться к замку по открытому месту. С южной стороны лес подходил почти вплотную.

— Стой здесь, под деревом, — приказала Джуди. — Я позову.

Она постучала в ворота. Лестер увидел, как открылся глазок.

— Что тебе надо? — услышал он грубый голос, — Проваливай!

Джуди почти прислонилась лицом к глазку и внятно сказала:

— Быстро открой!

Заскрипела дверь, в ней показался стражник в синей форме.

— Ложись здесь и спи! — приказала Джуди.

— Конечно, конечно, — забормотал он, укладываясь прямо на землю, — ужас как спать хочется.

У Лестера мороз побежал по коже, но тут Джуди махнула ему рукой — и он подбежал. Они вошли во дворик и стали подниматься по широкой, загибавшейся куда-то вбок лестнице. Из-за поворота выбежал еще один охранник. Посмотрев на Джуди, он выронил оружие, зажал уши руками и тихо застонал, сползая по стене на ступеньки.

Они прошли в дом. В прихожей было несколько огромных дверей красного дерева. Джуди секунду поколебалась, потом решительно распахнула ту, что была впереди слева. Лестер вскочил первым. За столом сидел пожилой мужчина и ел суп прямо из серебряной супницы. Увидев Лестера с мечом в руках, он так испугался, что суп полился у него изо рта назад. Мужчина поперхнулся и судорожно закашлялся. Джуди, подойдя, сильно стукнула его ладонью по спине. Тот посинел лицом, но обрел дар речи.

— Как вы вошли сюда?

Потом увидел Джуди, вышедшую из-за кресла.

— Теперь понимаю. Но что вам от меня нужно?

— Ты Филбоу?

Мужчина кивнул.

— Бартоломео Филбоу?

— Да, это я. Что же вам нужно?

— Нам нужно тебя убить.

Лестер приставил меч к его груди и слегка нажал.

— Но почему мечом, да еще таким старинным? — возмутился мужчина. — Что за дикая прихоть?

Лестер понял, что не сможет вот так спокойно, как свинью, убить явно равнодушного к смерти человека.

— Ты принес нам много бед.

— Повторите еще раз, я не понял.

Лестер повторил.

— Какой странный язык. Вы ирландец?

— Нет. Я Лестер Бернамский из рода Бернамов.

Тут он увидел, что в глазах мужчины мелькнул испуг.

— Вы оттуда, из прошлого? Нет! Это невозможно!

— Почему невозможно? — сказала Джуди. — Колодец работает в обе стороны. Давай, Лестер, прикончи его.

— Подождите! Скажите хотя бы, за что вы хотите меня убить.

— Ты единственный, кто управляет колодцем. Ты посылаешь нам людей, которые разрушают наш мир.

— Ах, вот в чем дело! — Спокойствие оставило Филбоу, он явно был взволнован. — Но колодцем нельзя управлять. Это дыра! Как Бермудский треугольник. Я случайно ее открыл. Если вы меня убьете, ее все равно рано или поздно обнаружат. Я знаю только, в какую точку надо встать и как повернуться, чтобы пройти колодец.

— Отпусти его, Лестер, пусть объяснит подробнее.

Мужчина вскочил и нервно зашагал по комнате.

— Понимаете, я не сразу понял, что это дыра. Потом я стал приводить туда людей, которые хотели бежать из Англии, и они исчезали. Они платили мне большие деньги. Но дело не в деньгах. Я почувствовал себя хозяином времени. Мне было все равно, куда они проваливаются. Я просто хотел, чтобы таких людей было как можно больше.

— Чтобы ты быстрее разбогател?

— Да нет же, чтобы исчезло время. Если смешается прошлое и настоящее, то не будет больше времени, оно потеряет смысл.

— Что же будет?

— Будет вечность. Ведь время создают люди. Мы живем, озираясь на прошлое и вглядываясь в будущее. На самом деле ничего этого нет, есть вечность. То, что мир растянут во времени — это иллюзия сознания. Ее надо уничтожить.

— Но пока ты уничтожаешь наш мир.

— Откуда вы?

— Сейчас у нас 1251 год от Рождества Христова.

— Боже мой! Тринадцатый век! Какая прелесть! Какое еще время? Какая история? Я стою и разговариваю с рыцарем тринадцатого века!

— Вечность дается как Божья благодать, — сказал Лестер. — Её нужно заслужить праведной жизнью, а вы раздаете за деньги. И за одно это заслуживаете смерти.

— Знаете, это все богословские тонкости. Может быть, колодец и есть Божья награда нам за все страдания.

— Особенно ты настрадался, — подала голос Джуди.

— Да. В моей жизни было много горя. Но дело не во мне. Наш мир подошел к краю пропасти, и либо мы покончим с историей, которая нас к этому краю привела, растворимся в вечности, либо погибнем.

— Наверное, ваша история заканчивается и для вас наступает время Страшного суда. Но мы моложе вас на много веков, у нас все впереди.

— Какая разница! Все кончилось бы так же. Но теперь будет по-другому. Вечность наступает необратимо, и вы яркий тому пример.

— Почему мы?

— Я вижу, как леди смотрит на вас. Вы, люди, которых разделяет столько веков, любите друг друга. Круг замкнулся, а вечность — это круг. Ваша любовь и есть наше общее спасение.

— Значит, наша любовь обречена, — спокойно ответил Лестер, — ибо нам придется разорвать круг.

— Что ты говоришь, Лестер? — Джуди подошла к нему и, обняв, погладила по волосам.

— Мы должны вернуться и уничтожить колодец.

— И расстаться?

— Нет, мы вечно будем с тобой. Но для этого придется умереть.

— Вам не удастся уничтожить колодец! Не получится! — зло закричал Филбоу. — Вы, Лестер, средневековый романтик, ничего не смыслите в нашей жизни.

— Наверное, я ничего не понимаю в вашем мире. Но и вам, я думаю, недоступно настоящее понимание. Вы не чувствуете тайного смысла всего, что происходит. Вам кажется, что колодец — Божий дар, я же думаю, что это происки дьявола. А с дьяволом можно справиться, надо только иметь мужественную душу. Может быть, у нас хватит сил, если Бог нам поможет.

— Все это глупые суеверия. И вы в этом скоро убедитесь.

— Посмотрим. Пойдем, Джуди.

— Честно вам говорю, я приложу все силы, чтобы помешать вам. Лучше убейте меня сейчас.

— Мне не за что убивать вас. Живите с миром.

Они опять шли лесом, на полянах попадая в густой туман, пронизавший до костей. Солнце давно скрылось за толстым слоем низких облаков, ветер, пробегая поверху, раскачивал деревья и угрожающе шумел.

— Как быстро испортилась погода!

— Дальше все будет хуже и хуже, — ответил Лестер, — потому что мы идем сражаться с дьяволом, и он об этом уже знает.

— Ты серьезно веришь в нечистую силу?

— Конечно. Так же, как в Бога.

К вечеру они развели небольшой костер и, перекусив, долго сидели, глядя на медленно затухавшее пламя. Джуди, закутавшись в плащ, легла головой на его колени и быстро уснула. У Лестера от усталости тоже смыкались глаза, и он изо всех сил боролся со сном. На душе было тревожно и тяжело. В десятый раз он повторял молитву, отгоняющую злых духов, и впервые ему вдруг показалось, что слова, которые он с детства произносил с трепетом, здесь, в этом мире, не имеют былой силы. Здесь это просто слова, не способные остановить сгущающийся над ними мрак.

— Что ты там бормочешь? — сквозь сон прошептала Джуди.

— Спи, ангел мой. Я отгоняю злого филина.

— Не отгоняй. Я никогда не видела филина.

Лестер и не заметил, как заснул. Проснулся он от холода и обнаружил, что лежит на боку у давно остывшего костра в серых утренних сумерках. Он вскочил, позвал Джуди, потом прошел в лес — в одну сторону, в другую, но никаких следов девушки не обнаружил. Он стал бегать кругами по лесу, потом опомнился, вернулся к костру, снова пошел вокруг и в одном месте почувствовал едва ощутимый, медленно таявший в воздухе запах мяты. Он опустился на четвереньки: запах стал более явственным. Лестер, не поднимаясь, чтобы не потерять его, как собака, побежал через кусты, через высокую траву, царапая лицо и чувствуя, как быстро намокает одежда.

Внезапно путь преградила большая просека и запах пропал. Он пробежал по просеке в обе стороны, но безуспешно. С трудом поднявшись на ноги, он долго раздумывал, в какую сторону пойти, потом повернул назад в лес.

«Почему они забрали Джуди и не тронули меня?»

Через несколько часов Лестер вышел к замку. В ответ на его стук в ворота, в смотровой глазок рявкнули:

— Тебе чего, бродяга?

— Мне нужен сэр Филбоу.

За воротами хмыкнули.

— Как прикажете доложить?

— Лестер Бернамский.

За воротами опять хмыкнули, потом он услышал удаляющиеся шаги. Ждать пришлось долго. Наконец заскрипела отворяемая калитка.

— Прошу вас, сэр Лестер, — парень с огромной красной физиономией склонился перед ним.

Но как только Лестер сделал шаг за ворота, страшный удар обрушился на его голову и свет померк в глазах.

Очнулся он в большом зале, и увидел, что сидит в кресле. Прямо перед ним стоял Филбоу.

— Что, передумали и вернулись меня убить?

Лестер рванулся и почувствовал, что связан по рукам и ногам.

— Зачем забрали Джуди? Я думал, вы честный человек.

— Джуди? У меня и в мыслях не было. Да и кто рискнет связываться с этой ведьмой?

Лестеру показалось, что в его глазах проскочила злобная искорка.

— Поклянитесь!

— Что за глупость!

— Поклянитесь, прошу, именем Господа Бога нашего Иисуса Христа, что вы здесь ни при чем.

— Клянусь, если вам так хочется.

— Поцелуйте крест.

— Какой еще крест?

— Вот здесь, из-под рубахи торчит цепочка. Вытащите крест и поцелуйте.

— Почему я должен целовать ваш крест?

— Потому что у вас в доме никаких других крестов нет. Поцелуйте, иначе я буду считать вас негодяем.

— Сидит связанный и диктует мне условия! — зло проворчал Филбоу, однако вытащил крест и приложился к нему губами.

— Теперь развяжите меня. Я не принесу вам вреда. Я вернулся, полагая, что Джуди у вас.

Филбоу колебался.

— Что-то мне не хочется вас освобождать. Вы человек очень опасный в гневе.

— Я не гневаюсь на вас. Мне нужно найти Джуди.

— Где же вы ее потеряли?

Лестер подробно рассказал обо всем.

— Странно все это, — пожал плечами Филбоу. — Но вы, в отличие от меня, должны чувствовать тайный смысл всего, что происходит.

— Смеетесь надо мной?

— Ничуть. Вы бросили вызов дьяволу и должны были быть готовыми ко всему.

— Развяжите меня, черт подери.

Тут за дверями раздался страшный шум, чей-то нечеловеческий вой, грохот опрокидываемой мебели, шум борьбы.

— Что там случилось? — Филбоу побледнел от испуга.

— Дьявол прорывается сюда, — злобно улыбнулся Лестер. — Быстро развяжите веревки!

Филбоу схватил со стола нож, кинулся к нему, но тут от страшного удара дверь распахнулась и ворвавшийся Уильям метнул огромную дубину в ноги Филбоу. Тот рухнул как подкошенный.

— Мы, кажется, прибыли во время, мой юный друг! — Уильям дернул веревку, которой был связан Лестер, и она лопнула, как гнилой шнурок.

Кто-то опять жутко взвыл в коридоре.

— Это сэр Эдуард догнал последнего стражника, — пояснил великан. — Однако грубые слуги у этого Филбоу. Никакого почтения к рыцарям.

Через минуту вошел Эдуард, красный, запыхавшийся, держа в руке окровавленный меч.

— Как же вы справились? Здесь столько вооруженных людей! — удивился Лестер.

— Никакого оружия я у них не заметил, они просто хамили. — Уильям поднял с пола свою огромную дубину и прислонил ее к стене.

— Нет, что-то у них было, меня сильно ударило вот сюда. — Эдуард показал на свое плечо, где сквозь ткань проступила кровь.

Тут Филбоу, застонав, сел на полу.

— Это тот самый Филбоу? — Эдуард направился к нему. — Ты его не добил, я сейчас это поправлю.

— Не трогайте, пусть живет.

— Для чего же мы сюда явились?

Лестер рассказал им все, что случилось за два последних дня. Пока он рассказывал, Филбоу окончательно пришел в себя, встал на ноги и восхищенно разглядывал рыцарей.

— Еще двое! Скоро здесь будет целая армия!

— Для тебя достаточно нас троих, — холодно ответил ему Уильям.

Тут Филбоу заметил кровь на рукаве Эдуарда.

— Вы ранены, позвольте мне помочь вам.

Тот отшатнулся, выставив вперед меч.

— Позволь ему, Эдуард, он знает дело.

На обнажившемся плече они увидели яркую, вздувшуюся полосу.

— Вам повезло, пуля лишь слегка задела.

— Что за пуля?

— Тебе правда повезло, Эдуард. У них есть оружие, и очень страшное. Просто чудо, что вы их опередили.

— Какое оружие может справиться с моей дубиной? — недоуменно пожал плечами Уильям.

Филбоу промыл рану и приклеил широкую полоску пластыря.

— Почему ты сам это делаешь? Где твои слуги?

— Вы же всех перебили!

— Мы перебили охрану. А твой повар, твой лекарь?

— Больше у меня никого нет.

— Тогда сам неси еды и чего-нибудь выпить. Да побыстрее.

Они долго молча ели. Хмель ударил Лестеру в голову, и ему казалось, что его горе, твердым комом застывшее в груди, стало еще тяжелее. Уильям с каждым выпитым стаканом все больше погружался в меланхолию.

— Бедная девочка! — время от времени восклицал он. — Бедная девочка! Что же теперь с ней будет? И где нам ее искать?

— Если ее похитили охотники за мутантами, — осмелился вставить слово Филбоу, — то она в городе. Я отвезу вас туда.

— Но, в конце концов, мы прибыли не для этого. Что нам делать с колодцем? — спросил Эдуард.

— Я не знаю, — ответил Лестер — Я пойду за Джуди один, Филбоу мне поможет. А вы возвращайтесь назад, к этой чертовой дыре, и ждите нас. Мне кажется, если я вернусь, я буду знать, что нам делать.

Глава третья

Они ехали по разбитой дороге. Лестера подкидывало на ухабах, и он часто бился головой о верх кабины. В другое время он восхищался бы такой удивительной самодвижущейся повозкой, но сейчас сидел безразличный ко всему, ко всем чудесам, какие уже показал или покажет ему этот век. Он думал о том, что Филбоу человек умный и потому, видимо, крайне опасный. Лестер не мог объяснить себе, почему он чувствовал исходившую от того угрозу. И это чувство было как-то связано со словами Филбоу о том, что их любовь с Джуди и есть общее спасение — спасение мира, в котором жил Лестер, и спасение этого Богом забытого времени. Лестеру казалось, что он понимает смысл этих слов, только не может пока себе его объяснить. Возможно, все уже висит на волоске и нужны чьи-то необычайные усилия, нужна жертва, для того, чтобы этот волосок не оборвался.

Наконец дорога стала лучше, и через полчаса бешеной езды, которую Лестер перенес, собрав в кулак всю свою волю, они въехали в небольшой городок. Уже вечерело, на улицах было пустынно и уныло, с высоких холмов стекала на улицы серая туманная мгла.

— Вон этот дом, — Филбоу показал на двухэтажный особняк в конце квартала. — Если Джуди в городе, то она там. Но сейчас туда рваться бесполезно, пристрелят сразу, без предупреждения. Охотники — обыкновенные бандиты, которым дали право убивать. А это гостиница, — указал он на неказистое обшарпанное здание, перед которым они остановились. — Правда, гостиницей ее можно назвать условно, там сейчас приют для беженцев. Но вы сможете переночевать.

— Отдельных комнат нет, — сказал им портье, — и не будет. Только раскладушка в кинозале. Сами видите, что творится.

Лестер сел на раскладушку, которая сразу провисла почти до пола, и огляделся. Огромный зал был набит людьми. Кругом на полу, на диванах в спертом тяжелом воздухе лежали или сидели люди. Кто-то спал, кто-то разговаривал, кричали женщины и плакали дети. Спать здесь было невозможно, и он решил сидеть, ждать утра.

И опять подумал о Филбоу, о вечности. Эти окружавшие его люди действительно жили в вечности, для них не существовало истории. Они вовсе не были его потомками, поскольку жили и при нем, и до него. Таких же беженцев он видел и в своем времени, они так же безропотно или с жалобами и плачем переносили удары судьбы, так же гибли сотнями и так же быстро рожали новых. Их не касались рассуждения Аверроэса или Фомы о различии между сущностью и существованием, не волновали судьба рукописей Аристотеля и гибель Рима, они жили, как растения, питая все вокруг своим трудом и равнодушно уничтожая то, что мешало или было безразлично. Но они никогда не чувствовали своей вечности.

«Только любовь побеждает время, только для любящих что-то значит вечность, потому Бог и есть любовь. И все любящие — Божьи посланники, — думалось ему в тяжкой полудреме. — И никакой другой вечности для людей нет».

Через несколько часов Филбоу растолкал рыцаря. Они прошли ко входу, переступая через спящих, и неслышно выскользнули в сырую, непроглядную темень.

Обогнув особняк, Лестер и Филбоу двинулись вдоль забора, потом остановились, спрятавшись за огромное дерево.

— Здесь мы, пожалуй, перелезем. Надеюсь, у них нет по забору лазерного луча.

— У них есть собаки. Две.

— Откуда вы знаете?

— Они стоят прямо здесь, за забором, разве вы не чувствуете?

— Что я — волк, чтобы так чувствовать? — возмутился Филбоу, — Почему же они не лают?

— Они натасканы на людей и никогда не лают. Надо их отвлечь. Пройдите немного вперед и бросьте что-нибудь через забор. Я в это время перелезу.

— А как же собаки? Поднимется шум.

— Они и умирают молча.

Филбоу, отойдя, нашел кусок рельса, бросил его через забор и увидел, как рыцарь бесшумной тенью взлетел вверх. Через несколько секунд послышались рычание, потом короткий сдавленный вой, еще какой-то неприятный звук. Вскоре над забором показалась голова Лестера.

— Быстро лезьте сюда!

Филбоу с трудом взобрался, секунду посидел на заборе, вглядываясь в темень, но ничего не увидел и, зажмурившись, рухнул вниз. Сильные, словно железные, руки Лестера подхватили его.

— Вы, рыцари, люди серьезные, — тихо пробормотал он.

Еще через несколько минут они подошли к дому, и когда, крадучись, вышли из сада к крыльцу, со всех сторон вспыхнул яркий свет. Кругом стояли люди с оружием. На крыльцо вышел очень толстый, лысый мужчина в одежде, покрытой серо-зелеными пятнами.

— Добро пожаловать к нам в гости, — расплылся он в радушной улыбке.

— Не дергайтесь, Лестер, мы сразу погибнем! — сказал Филбоу.

Лестер церемонно поклонился.

— Спасибо за приглашение, я ищу девушку по имени Джуди. Мне сказали, что она может быть у вас.

— Да, она у нас, и вам надо было прийти с улицы и постучаться, как подобает джентльмену, а не прыгать через забор и не резать наших лучших собак. — Лицо толстяка приняло суровое и даже страшное выражение.

— Прошу меня простить, — еще раз поклонился Лестер, — я, кажется, сделал большую глупость.

— Ладно, сочтемся, сэр, — вдруг почему-то подобрел толстяк. — Проходите в дом.

Они поднялись на второй этаж, по-прежнему окруженные солдатами. Там Лестеру предложили стул. Он заметил, что все рассматривают его, как какое-нибудь неизвестное животное. Он вспомнил, что еще недавно сам так разглядывал привезенного пленного мавра.

Потом в противоположную дверь вошла Джуди. Глаза ее были заклеены чем-то белым, руки связаны за спиной. Сопровождавший солдат посадил ее на стул в другом конце комнаты.

— Вот и ваша подружка. Надеюсь, вы понимаете наши меры предосторожности?

— Как ты, Джуди?

— Я в порядке, Лестер. Я знала, что ты меня найдешь, только не думала, что так скоро.

— Спасибо, что верила. Я боялся погибнуть, не увидев тебя.

— Теперь погибнем вместе, не так будет тяжело. Хотя все равно мне тяжело, что ты из-за меня попал в такой переплет.

— Никто из вас не пострадает, если будете себя вести правильно, — вмешался толстяк. Филбоу, объясни им сам.

— Значит вы с ними, Филбоу?

— Нет, это они со мной. Слушайте меня внимательно. Я видел ваши необычайные способности, вы очень опасны, вы и ваши друзья, не говоря уже о Джуди. Вы можете добиться многого, если вас не остановить. Я мог бы убить вас, но мне нужно, чтобы вы были вместе, вы и Джуди. Вы не можете разорвать круг, и колодец должен остаться целым. Я доставляю вас на место и вы уходите туда вместе, целыми и невредимыми, ничего больше не делая и никому не мешая. Что скажете?

— У меня нет выбора. Недавно вы предлагали мне убить вас. Могу вам предложить то же самое. Потому что иначе я буду бороться с вами, сколько смогу.

— Вряд ли вы многое сможете в таком положении. Гарри, прикажите развести их по камерам, с рассветом мы вылетаем к колодцу.

…Лестер мерил шагами узкую камеру, в которой его заперли, прислушиваясь к шорохам из-за стены, за которой должна была быть Джуди, к топоту тяжелых ботинок охранника. Скоро рассветет, и нужно было решаться. Он постучал в дверь. Открылось окошко. Лестер протянул часовому снятый с шеи крест.

— Прошу тебя, передай девушке.

— Чего тебе приспичило, утром сам передашь.

— Мне нужно сейчас, очень тебя прошу.

— Ну ладно, давай, — охранник протянул руку в окошко.

— И передай, пожалуйста, пусть она простит меня. Так и передай, как я говорю.

— Передам, — раздраженно буркнул охранник. — Сам не спишь и другим не даешь.

Он захлопнул окошко. Лестер прижался ухом к дверям, услышал, как открывается окошко в двери соседней камеры, как охранник зовет Джуди, что-то неразборчиво говорит ей. Вскоре все стихло. Лестер умиротворенно улыбнулся, потом лег на пол и приготовился умирать.

Он знал, как умереть, оставшись при этом живым. Его еще в монастыре научил этому старый монах-воспитатель, рассказывавший ему о самовнушении, об управлении телом, о поверьях и приемах, известных с незапамятных времен — от древних кельтов и еще от Бог весть каких народов. Это было очень опасное предприятие: человек проходил на грани между жизнью и смертью и мог легко свалиться в небытие.

Он отключил свое сознание, и только одна мысль, как не успевшая вылететь птица, еще билась внутри:

«Надеюсь, что они не закопают меня слишком глубоко».

Лестер напряг волю, сосредоточившись прежде всего на ногах, и вскоре почувствовал, как они умирают: сначала слегка покалывало кончики пальцев, потом все ощущения исчезли, и холод стал подниматься к коленям. Самое трудно — успокоить сердце, заставить его биться так медленно, чтобы нельзя было почувствовать пульс. Он начал спускаться в сырое, темное подземелье, стараясь не задеть грязных, осклизлых стен, потом несколько раз перепрыгивал широкие бездонные рвы; в одном месте дракон бил струей пламени и нужно было успеть проскочить в короткий промежуток. Затем шел, балансируя, по узенькой тропке, а справа и слева в грязной каше лопались огромные пузыри поднимавшегося газа. Он знал, что это было самым опасным местом, и старался идти спокойно, не глядя по сторонам. Дальше на его пути должен был встретиться призрак — чудовище и нужно было, не боясь, пройти сквозь него — если на секунду дрогнешь, то свалишься вниз. Чудовище действительно появилось, и он прошел сквозь него, не дрогнув, хотя чудовище было омерзительным, страшным и обдало его своим смрадным дыханием. Так он шел и шел — то ли несколько часов, то ли несколько суток. Потом увидел склонившееся над ним лицо охранника, который что-то кричал и тормошил его. Появился Гарри, в сердцах пнул его тело ногой, и Лестер удивился тому, что совершенно не чувствует боли.

Вскоре он увидел над головой лепнину потолка большого зала.

— Ну и что с ним делать? — услышал он голос Гарри.

— Бросьте его в саду, к тем собакам, и забросайте мусором. Приедем — похороним. Нам надо спешить, — ответил Филбоу.

— А девчонку пристрелить?

— Нет, она мне пока нужна. Возьмем с собой.

И тут он услышал голос Джуди:

— Пустите же, гады! Дайте попрощаться.

Лестер почувствовал, как ее колени уперлись в его бок, потом увидел ее лицо с заклеенными глазами, почувствовал горячие губы на своем лбу.

— Что же ты сделал, Лестер? Зачем ты бросил меня здесь одну?

Тут на пути показалось еще одно чудовище, но он повернул назад, чудом не свалившись с тропинки; ему удалось приоткрыть рот и, когда повязка Джуди коснулась его губ, он, собрав все силы, сжал ее зубами. Она испуганно дернулась, и повязка слетела с ее лица. Кто-то охнул, затем Лестер услышал, как завизжал Филбоу:

— Стреляйте в нее, стреляйте скорее!

Потом он опять оказался на тропинке. И теперь уже не шел, а бежал назад, ничего не страшась. Очнулся оттого, что его ласково гладили по голове.

— Милый, ты жив?

— Да, — с большим трудом ответил он, — но мне нужно еще немного времени, чтобы прийти в себя. Где все остальные?

— Я их заперла внизу, в камере.

— А Филбоу?

— Сбежал.

Лестер и Джуди с трудом втиснулись в ночной переполненный автобус, идущий на юг. Водитель несколько раз предупредил, что в случае воздушной атаки он откроет двери и все должны бежать и прятаться на обочинах. Они стояли, прижатые друг к другу. Джуди уткнула нос в его одежду и как будто заснула. Но через некоторое время она подняла на него глаза и улыбнулась.

— Как от тебя хорошо пахнет!

— Чем это от меня пахнет?

— Мужеством пахнет, любовью, надежностью…

— Разве все это имеет запах?

— Еще какой!

В сером утреннем мраке им два раза приходилось выбегать из автобуса и бросаться в траву, но оба раза железные птицы проносились мимо, не обращая на них внимания. К концу поездки Джуди крепко заснула, повиснув на Лестере. Ему было очень тяжело держать ее и одновременно жалко, что их поездка кончается. Автобус уже въехал в какой-то город и громко рычал в пустых узких улочках.

— Здесь у меня живет приятель. Побудем день у него, а к вечеру двинемся дальше.

— Кто он такой, твой приятель, и что делает?

— Ничего не делает. Он герцог.

— Герцог?

— Да, настоящий герцог. Двоюродный брат последнего короля Англии.

— Какие у тебя могут быть отношения с герцогом?

— Очень дружеские. Он художник и к тому же сумасшедший.

Когда они вошли в незапертую дверь, с трудом поднявшись пешком на четырнадцатый этаж по страшно захламленной лестнице, герцог стоял у стены на руках, вниз головой и сосредоточенно смотрел на картину, висевшую напротив.

— Ваше высочество, позвольте представить вам рыцаря Лестера из рода Бернамов.

— А, Джуди! Проходи. Я люблю рыцарей. Свари нам кофе, я сейчас встану.

Как только запахло кофе, герцог сложился пополам и встал на ноги, оказавшись молодым и весьма симпатичным, с такими же длинными и белыми, как у Джуди, волосами. Лестер решил, что он очень похож на Джуди.

— Итак, вы рыцарь, — герцог горячо пожал руку Лестеру. — Я очень люблю рыцарей, меня зовут Роберт. Вы из театра или решили по жизни стать рыцарем?

— Это настоящий рыцарь, Роберт. Из тринадцатого века.

— Замечательно. Я тоже настоящий рыцарь, хотя и не выгляжу так мужественно, как вы.

— Я не сомневаюсь, ваше высочество, — улыбнулся Лестер, — вы рыцарь по рождению.

— Да, да, — горячился юноша, — и я докажу вам это, я вам помогу. Вы ведь пришли за помощью?

— Конечно, Роберт. Твоя тачка еще цела?

— Не просто цела! Вчера я достал новые амортизаторы на передние колеса.

— Тогда ты должен отвезти нас в Лондон.

— В Лондон?

— Ну не в сам город, а в одно место неподалеку.

— Что я, сумасшедший?

— Конечно. Потому мы к тебе и пришли.

— Но зачем вам в Лондон, в такое время? Это же самоубийство!

— Джуди! Расскажи его сиятельству все, что произошло с нами.

— Я расскажу, только он не поверит.

— Почему это я не поверю? Рассказывай быстро, я весь внимание.

По мере того как Джуди рассказывала, герцог все больше и больше загорался, его глаза заблестели, кровь прилила к щекам.

— Восхитительно! — вскричал он, когда Джуди замолкла. — Как лихо закручен сюжет! Чувствуется рука мастера. Скажи, какая все-таки студия с вами работает?

— Ты, Роберт, как ребенок, тебе везде мерещится одно и то же. Неужели ты думаешь, что кто-то сейчас снимает кино?

— Уверен. Сейчас самое время для крутых боевиков.

— Что такое кино?

— Театр, представление. Он считает, что мы разыгрываем спектакль. Понимаешь?

— Он действительно сумасшедший.

— И вы правы! — снова закричал герцог. — Как можно быть нормальным в этом безумном мире? Но скажите, этот колодец — что мы должны с ним сделать?

— Взорвать. Нам нужна взрывчатка, — сказала Джуди.

— Хорошо бы взорвать, заманив туда Филбоу! Кстати, кто его играет?

— Его играет сам дьявол. Ты поможешь достать взрывчатку?

— Конечно. Но мое имя будет упомянуто в титрах? Хотя бы в самом конце? Скажем так: пиротехник — Роберт Виндзор.

Глава четвертая

Машина неслась по шоссе. Лестер опять сидел, в ужасе сцепив руки, и думал о том, что Филбоу в подметки не годится этому сумасшедшему герцогу. Скорость бешеной, при этом Роберт непрерывно болтал и иногда оборачивался к Лестеру, требуя подтверждения своих слов. Когда он это делал, Лестер закрывал глаза, готовясь предстать перед Господом.

— Послушайте, Лестер! Мне кажется, что в той сцене, где вы срываете повязку с глаз Джуди, не хватает одной эффектной детали. Джуди не должна сразу вскакивать, ей следует медленно подняться, закрыв лицо руками… Хотя нет, у нее же руки связаны…

Тут его разглагольствования прервал вой истребителя, пронесшегося над самыми верхушками деревьев.

— Ах, гады, засекли! Держитесь, сворачиваю в лес.

Заскрипели тормоза. Потом взвизгнули шины, они влетели в кустарник между двух деревьев и резко встали — мотор заглох. Позади на шоссе что-то грохнуло, сверкнул огонь. Они несколько минут сидели молча, прислушиваясь, но все было тихо.

— Скажите, Роберт, вы Виндзор…. А когда же кончилась династия Плантагенетов?

— В четырнадцатом веке. Разве ваш сценарист не знает?

В каком-то маленьком городке они остановились, и герцог, проклиная все на свете: войну, нефтяной кризис, городок, в котором они застряли неизвестно насколько, — ушел на поиски бензина.

— Ты все молчишь, Лестер. Что тебя тревожит? Мы же снова вместе?

— Мне теперь кажется, что твой герцог прав. Мы и в самом деле в театре, как куклы, даем представление, которое придумал дьявол. Разве это возможно — любить женщину, которая родится через восемьсот лет после моей смерти?

— Мы же едем к колодцу, чтобы все разрушить, и нашу любовь тоже. Потерпи немного, скоро все исчезнет.

— Но я этого не хочу. Я не могу так жить и не хочу, чтобы это кончилось. Это сильнее моей веры. Послушай, что ты делаешь?

— Усаживаюсь к тебе на колени.

— Ты сошла с ума, нас могут увидеть! Роберт сейчас вернется!

— Вряд ли.

— Боже, прости эту женщину и ее необузданную страсть. Она не ведает, что творит.

— Очень хорошо ведаю, — Джуди закрыла ему рот поцелуем.

…Уже темнело, но Роберт все еще не возвращался. Джуди свернулась калачиком и опять, как в лесу, положила голову Лестеру на колени.

— Знаешь, когда я была маленькой, то больше всего боялась остаться одна. Я боялась засыпать — вдруг проснусь и никого нет. Утром прежде всего бежала в спальню к родителям, убедиться, что они на месте. А потом это случилось: я проснулась одна, кругом только мертвецы, полный город одних мертвецов. До сих пор не знаю, каким образом осталась жива. Три дня бродила по улице и не нашла ни одного живого человека. Тогда я вышла из города и пошла по дороге. Шла день и ночь. Собственно, дня и не было, все время стояли сумерки. И после все эти годы мне казалось, что я так и иду одна по ночной дороге. А потом появился ты.

— И что?

— Теперь мы идем вместе. Только вокруг по-прежнему густая тьма. Но, может быть, она рассеется когда-нибудь.

— Отчасти она уже рассеялась.

— Как говорил твой любимый апостол: «Мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем, когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится».

Лицо Роберта внезапно появилось в окне. Он счастливо улыбался.

— Достал! Три часа уговаривал одного павиана продать мне канистру за сорок фунтов!

Они опять стучали руками и ногами в обитую железом дверь, и опять выглянула заспанная рожа, только на этот раз без лишних расспросов их провели к Дондурею. Старый еврей сидел на том же месте за столом у стены. Он равнодушно скользнул глазами по их лицам и сразу предложил сесть.

— Как я понимаю, молодые люди собрались назад.

— Да, нам ночью нужно к колодцу. Пока мы посидим у тебя, если ты не возражаешь.

— Сидите, места много. Только к колодцу вам не пройти. Филбоу со своими ребятами оцепил его со всех сторон. Уже неделю никого не отправляют. Я так себе понимаю, что ждут вас.

— Мои друзья не приходили?

— Они давно здесь. Третью ночь пьянствуют и дерутся в баре у Макдугалла.

— Мне нужно их увидеть. Сидите здесь, я скоро вернусь.

— Нет, я с вами, — вскинулся Роберт.

— А как же Джуди? Её опасно оставлять одну. И брать туда опасно.

— Идите, ничего со мной не случится. А я пока поболтаю с этим милым старикашечкой.

Первый, кого они увидели, войдя в бар, был Уильям. Он сидел за столом, обняв какую-то даму в немыслимом желтом платье, и оба, раскачиваясь, тянули заунывную песню. Неподалеку сэр Эдуард и здоровый гигант с черным лицом, упершись локтями в стол, боролись, подбадриваемые криками наблюдателей. Эдуард, красный как рак, прижал к столу руку противника и издал победный клич.

— Смотри, Лестер! Я уже выиграл триста фунтов, — он показал на кучу бумажек рядом с ним на столе.

— Лестер! Где ты, Лестер? Иди сюда, мой друг! — заревел Уильям. — Садись рядом, вот твой бокал! Познакомься, это Сэнди, очень милая женщина. Хотя она совсем не знает о хороших манерах.

Лестер и Роберт сели к ним за стол.

— Мне так грустно, Лестер! Просто чертовски грустно. Этот мир оказался очень забавен. И Сэнди хорошая, и Макдугалл тоже неплохой человек, настоящий джентльмен. И вообще все тут славные ребята. Грустно, что мы расстаемся и я их больше никогда не увижу. Да! Черт побери! Скажи же, как Джуди?

— Я нашел ее и привез сюда.

— Господь наградит тебя за твое мужество. Дай я тебя поцелую.

Он облобызал Лестера, потом глубоко вздохнул.

— Все равно мне очень грустно. — И повернувшись к девице, онопять затянул песню.

Все это время Роберт сидел, словно окаменев, впившись глазами в Уильяма, потом сказал:

— Вы знаете, Лестер, я по образованию филолог, вы сейчас говорили на старофранцузском, такой язык был в Англии в тринадцатом веке. Неужели вы настоящие рыцари? И колодец существует в самом деле!

— Да нет, мы артисты. Бедные бродячие артисты. Ставим сценки из рыцарских романов. Уильям еще умеет гирями жонглировать.

— Вы возьмете меня с собой?

— По замыслу автора, мы должны взорвать колодец, чтобы никто к нам не проникал.

— Я буду последний. Без меня вам не пройти.

— Что же ты будешь делать в том, чужом для тебя мире?

— Мне этот мир чужой, а там я, может быть, найду свое место.

— Место у человека там, где он родился, где могилы предков.

— На месте, где лежат мои предки, огромная яма от бомбы…

Его голос заглушили крики: сэр Эдуард победил очередного противника.

Они лежали на вершине холма, спрятавшись за кучей поваленных деревьев, и вглядывались в то место, где находился колодец. Невдалеке стояла желтая палатка, вокруг ходил человек с оружием в руках.

— Что это у него на голове? — спросил шепотом Уильям.

— Это защитный шлем. Предохраняет от моих глаз.

— Вряд ли тебе пригодятся здесь глаза, — сказал Роберт. — Ближе, чем на сто метров они никого не подпустят.

— Друзья! Давайте начинать! Я могу пращой сбить этого воина даже отсюда. — Уильям вложил в кожаную петлю огромный булыжник.

— Не поможет. Там вон еще один, а за ним еще. И в палатке неизвестно сколько, — возразил Роберт.

— Что же вы предлагаете, ваше высочество?

— Не знаю. Я думаю, надо ждать темноты. Осталось совсем немного.

Лестер опять почувствовал смрадный запах потустороннего животного, сквозь которое он недавно проходил. Запах был таким явственным, что он даже огляделся. Но потом понял: это его смерть бродит где-то совсем рядом. Лестер покосился на Джуди: она лежала сбоку и волосы закрывали ее лицо. Он хотел протянуть руку и откинуть ее волосы, но не решился.

«Неужели я исчезну и больше никогда ее не увижу? Не может этого быть! Бог не допустит!»

Тут она повернула голову:

— О чем думаешь?

— Утром я слышал пение жаворонка. Он пел так звонко, как всегда в начале лета. Значит, скоро будет тепло и появятся первые маки. Там, за замком Уильяма целый луг расцветает. Ты наберешь большую охапку и принесешь мне.

— Куда принести?

— Я еще не знаю…

Тут Лестер почувствовал, что кто-то дергает его за ногу. Повернувшись, он ужаснулся: внизу стоял Филбоу.

— Спускайтесь сюда, сэр, — прошептал тот. — Нам надо поговорить.

— Не держите на меня зла, — горячо заговорил Филбоу, когда Лестер спустился вниз. — Я должен был защищать свою находку. Согласитесь, что ничего более изумительного ни в вашем, ни в моем времени не было. Я вас умоляю, не уничтожайте колодец!

— Как мы его уничтожим, если он в ваших руках?

— Я знаю, на что вы способны, и ничуть не сомневаюсь, что вы добьетесь своего. Я помогу вам уйти и клянусь — никто из вас не пострадает. Только не трогайте колодец!

— Но как же можно верить вашим клятвам? Вы уже обманули меня.

— Больше я вас никогда не обману.

— Больше не будет надобности, не так ли? Если мы уйдем вдвоем, то наша любовь замкнет круг, как вы говорили, исчезнет история, исчезнет время — останется одна ваша каменная, неподвижная вечность, которая опустится и раздавит всех нас.

— Вы не правы. Ваша любовь спасет наш мир, она сделает бессмысленным время и всякое будущее, всякую обреченность.

— Ваш мир.

— Вы живете в том же самом мире, только на восемьсот лет раньше. На какие-то жалкие восемьсот лет.

— Человек не в силах отменить время. Он должен избыть свою судьбу и выполнить свое предназначение в определенное время. Именно таков промысел Божий. Все остальное от лукавого.

— Боюсь, я не смогу вас убедить. Мне придется заставить вас силой. — Филбоу стал отступать, пятясь, но когда Лестер обнажил меч, он повернулся и побежал. Лестер несколько секунд колебался: бежать за ним или дать ему уйти, — но тут над его головой просвистел камень, пущенный Уильямом, и глухо ударил Филбоу в спину. Тот покачнулся, опустился на колени и, поворачиваясь, упал на бок.

Подбежав, Лестер увидел струйку крови, вытекавшую у него изо рта.

— Не трогайте колодец, — прохрипел тот, — это наша последняя надежда…. вы не понимаете… нам нужен другой мир… только ваша любовь может…

Он вдруг улыбнулся.

— Вы дьявол, Филбоу! — испуганно прошептал Лестер.

— Нет. Дьявол у вас за спиной… я вижу его. Он все время будет с вами, если вы взорвете колодец.

Так он и застыл, зловеще улыбаясь.

В растерянности Лестер снова забрался на вершину холма. Быстро темнело. Солдаты у палатки разожгли костер.

— Надо было тогда, еще в замке, его прикончить, — проворчал Эдуард. — Сейчас бы проблем не было.

— Кто знает? — рассеянно ответил Лестер. Он все повторял и повторял про себя слова Филбоу — что-то в них его зацепило и не хотело отпускать. Только он никак не мог понять — что.

— Вы видели, где вход в колодец? — спросил герцог Уильяма.

— Ни черта я не видел. Этот вечный туман скоро выжжет глаза.

— А мне кажется, что они накрыли его палаткой. Уже почти стемнело. Надо проползти всего тридцать-сорок ярдов. Тот, у палатки, нам не помеха. Ну что? Двинулись.

— Я не поползу! — возмутился Уильям. — Что я вам, болотный уж? Я рыцарь и никогда не ползал.

— Да, я вас понимаю, но как нам туда добраться? Впрочем, можно сделать так: я поползу один вон к тому вязу в стороне и там взорву часть заряда; они бросятся ко мне, а вы бегите к палатке.

— А что будет с вами, ваше высочество?

— Как-нибудь справлюсь. Даже если попадусь, они мне ничего не сделают. Я пойду. Давайте все-таки попрощаемся, на всякий случай.

Он подошел к Уильяму. Тот опустился на одно колено, и Роберт, смущаясь, поцеловал его в лоб. Так он обошел всех, потом обнял Джуди и исчез в сгущавшейся тьме.

Они ждали долго, так долго, что Лестеру казалось — прошла ночь и скоро наступит утро. Перед ним опять всплыло лицо Филбоу и его шевелящиеся в предсмертной судороге губы.

«Что-то мы не так сделали, и теперь все пойдет плохо», — подумалось ему, но он тут же отогнал эту мысль.

Грохнул взрыв. Они увидели яркую вспышку пламени, потом раздался страшный крик. Все вскочили и бросились бежать к палатке, которая смутным пятном желтела впереди. Бежали по тем же кочкам, по которым шли две недели назад, падали на скользкой траве, вскакивали, перепрыгивали через ямы. Лестер все это время держал руку Джуди и буквально тащил ее за собой. Когда они достигли палатки, ему казалось, что сердце выскакивает из груди.

Палатка была пуста, и в середине ее действительно темнел уходящий под землю темный широкий лаз.

— Быстро вниз! — скомандовал Уильям.

— А как же Роберт?

Уильям в нерешительности остановился, потом распахнул полог и в ту же секунду раздался взрыв, еще более мощный.

— Они схватили его, и он взорвал себя! — Джуди зарыдала, но Лестер с Эдуардом схватили ее и потащили вниз.

Они снова шли по темному подземному ходу, раздвигая омертвелые корни деревьев. Джуди продолжала рыдать; Лестер, как мог, старался утешить ее, что-то говоря про мужество герцога. Уильям размашистыми шагами шел впереди, неся горящий факел. И тут они услышали крик:

— Подождите, за вами не угнаться!

Они остановились, не веря своим ушам, и тут действительно из темноты появился Роберт. Его куртка висела клочьями, лицо было в копоти, но он счастливо улыбался. Они бросились обниматься.

— Кажется, я их всех грохнул вторым зарядом! — Герцог смеялся как ребенок.

— Смотрите, что это? — вдруг вскрикнул Уильям.

Впереди проход перегораживала мощная железная решетка. Уильям вцепился в нее руками и рванул, но она даже не шелохнулась.

— Кажется, Филбоу, перед тем как отправиться к праотцам, позаботился о нас.

— Нет, — заключил Роберт, потрогав узлы решетки, — слишком грубо для нашего времени.

— Кто посмел? Они должны были ждать нашего возвращения! — Уильям просто шипел от ярости. — И где этот чертов Бенджамен?

— Я здесь, сэр. — Выхваченная светом факела из темноты куча тряпья по ту сторону решетки зашевелилась, и из нее вылез старик.

— Ты куда смотрел, старый осел!

— Когда вы не вернулись через неделю, ваш брат Роджер послал за вами отряд, пятнадцать человек, но они исчезли. Тогда настоятель проклял это место и велел его закрыть, как я ни уговаривал. Вот уже пять дней я живу здесь и ожидаю вас.

— Спасибо, старик! Но что же нам теперь делать?

— Будем рвать, — откликнулся Роберт, — у меня еще два фунта тротила.

Он снял рюкзак, достал два пакета, привязал их к решетке в разных местах.

— Это поможет? — с робостью и надеждой спросила Джуди.

— На решетку хватит. Скажите своему слуге, чтобы уходил, и уходите сами. Выбирайтесь наружу — и подальше от палатки. Шнур у меня, правда, очень короткий, но я успею.

— Уходи, Бенджамен. Мы ждем вас, ваше высочество. Будьте осторожны с этой адской штукой.

Но когда они вернулись к выходу, оказалось, что он закрыт металлической сетью.

— Тысяча чертей, что за мышеловка!

Над сетью показалась толстая физиономия Гарри в защитном шлеме.

— Ну что, голубчики, рыцари хреновы, попались наконец! Сейчас за все ответите!

Джуди рванулась назад.

— Надо предупредить Роберта, чтобы не поджигал!

Но Роберт уже бежал к ним из глубины. Увидев сетку, закричал:

— Быстро на землю! Голову закройте руками!

Лестер упал, стараясь прикрыть своим телом Джуди. Он сунул ее голову себе под мышку и, вдыхая тонкий аромат мяты, шептал:

— Господи, помилуй нас! Господи, помилуй!

От взрыва ему заложило уши. Он увидел, как огненный ветер пронесся над головами, как посыпались сверху огромные комья земли. Потом почувствовал, что они падают, летят в какую-то темную, бездонную яму, он держит руку Джуди, но неведомая сила вырывает ее и тащит назад. Он тянет ее к себе, она стонет:

— Отпусти, Лестер… мне очень больно… нам вместе не пройти… мы могли быть вдвоем, пока был колодец… Прощай, милый!

Темный вихрь засасывает ее в воронку, потом Лестера скручивает, как веревку и он теряет сознание.

Очнувшись, Лестер увидел себя лежащим на стогу сена. Кое-как спустившись, он огляделся. Сколько хватало глаза, было бескрайнее сжатое поле и вокруг такие же стога. Светило яркое, садящееся в землю солнце, и все вокруг, залитое этим желтым закатным светом, казалось нереальным, словно он попал в совсем другой, совершенно неведомый мир. Превозмогая страшную боль в ногах, он пошел вперед и тут же наткнулся на Уильяма. Тот лежал на земле, широко раскинув ноги, и громко стонал, а сэр Эдуард, стоя перед ним на коленях, вытирал кровь с его лица.

— Друг мой! — проревел Уильям, — Как я рад, что ты жив! По-моему, мы дома и с колодцем покончено.

Он показал рукой в сторону. Лестер посмотрел туда и увидел, что на берегу реки, на месте огромной черной дыры возвышается гора земли, бревен, толстых искореженных железных прутьев. Он вдруг понял, почему мир показался ему таким нереальным и чуждым: в нем больше не было Джуди. Лестер бросился к этой горе и в исступлении стал рыть ее руками, выдирая прутья и отбрасывая доски.

— Джуди! — звал он. — Джуди, отзовись, любовь моя!

Прошло много времени, пока он выдохся из сил и затих, уткнувшись лицом в сырую глину.

Друзья осторожно подняли его и поставили на ноги.

— Успокойся, Лестер. Мы сделали главное — спасли наш мир от дьявола. И герцог спас, и Джуди, без них мы бы не справились. А горе твое утихнет, все позабудется, ты еще молодой. Думай о том, что они все равно не смогли бы жить в нашем мире. — Уильям уговаривал его как малого ребенка и даже гладил по голове. — Мы можем гордиться, что выполнили свой долг, не так ли?

— Не знаю, — тихо ответил Лестер. — Мне теперь кажется, что дьявол этого не простит и не отпустит нас больше.

— Ну что ж, от судьбы не уйдешь, она сильнее нас. Бог накажет, если мы ошиблись. А пока надо жить. Пойдем домой. Я уже вижу отсюда красные маки вокруг моего замка.

Они, поддерживая друг друга, пошли прямо на медленно садящееся солнце, на желтый слепящий свет — свет бездонной тоски, которую, думал Лестер, ему уже никогда не удастся превозмочь.

Джуди сидела на ступеньках своего вагончика, который приобрела с помощью Роберта. Он же и отбуксировал его сюда, прямо на поле. Вагончик стоял среди маков. Они уже опадали, и земля до самых руин замка была красной. Прошло две недели после того, как Лестер исчез в черной дыре. Она долго не могла прийти в себя, не кричала, не плакала, а сидела, часами уставясь в одну точку. Роберт не утешал ее, только кормил как ребенка, укладывал спать, молча сидел рядом, держа за руку. Понемногу тяжесть в груди стал рассасываться, и она даже улыбнулась Роберту, когда он уезжал, решив вернуться к своим делам.

— Извините, — сказал кто-то рядом.

Джуди повернула голову и увидела юношу, высокого, красивого и приветливо улыбающегося. У нее мурашки побежали по спине: мальчик был ужасно похож на кого-то из ее знакомых, очень близко знакомых.

— Вы Джудит Лоуренс? Боже, как долго я искал вас!

— Зачем вы меня искали?

— Не знаю: вы будете смеяться, я сам не верю в эту ерунду, но не осмеливаюсь нарушить волю отца.

— Правильно, не нарушайте.

— Только не смейтесь, если все это окажется чепухой. В нашей семье живет предание, Бог знает с каких времен, что в пятьдесят первом году двадцать первого века тот из потомков, кто будет жить, должен найти в одном из трех названных в предании городов девушку, которую зовут Джудит Лоуренс, и передать ей…

— Что передать? Что?

— Передать вот это письмо со стихами. Оно написано на пергаменте, и поэтому слова еще можно разобрать.

Джуди выхватила сверток, быстро развернула его.

— Ничего не понимаю. Разве это по-английски? И буквы почти стерлись.

— Как и все мои предки, я знаю письмо наизусть. Вот смотрите, тут написано в первой строчке: «Не правда ли, странно? Болит моя рана…». Что с вами, вам плохо? Это письмо действительно вам? Как здорово, что я нашел вас в первом же городке из трех. Хотя и здесь я искал почти неделю, пока мне не показали на ваш вагончик в поле.

— Как тебя зовут, мальчик?

— Карл Бернам. Но вам ведь не кажется, что все это какой-то странный розыгрыш? Правда не кажется?

Часть II

Глава первая

Я часами смотрю в окно, выходящее на веранду. Через него видно мокрое шоссе, дальше лес, за ним лысая заснеженная гора. Все вокруг черно-белое, и никакого другого цвета нет. И небо не серое, а смесь черно-белого. Там, за окном ничего не меняется: редко проедет машина, всегда почему-то в одну сторону, и каждый раз кажется, что она заблудилась и скоро поедет назад; иногда порыв ветра сдует ком снега с ветки и тогда черного становится больше, но ненадолго, потому что мокрый снег снова на нее налипает. Потом появляются несколько синиц, быстро пробегают по перилам, затем испуганно срываются и улетают. И так изо дня в день уже две недели.

Время от времени подходит медсестра и спрашивает, не пора ли ложиться. Но я отвечаю, что чувствую себя хорошо и хотел бы еще посидеть. Она, пожав плечами, уходит. На самом деле я чувствую себя плохо, но там, в палате, мне будет еще хуже. В один из дней, ничем не отличимый от других, я, поддавшись уговорам сестры, поднимаюсь, чтобы пойти лечь, и вдруг замечаю за окном что-то новое: на крыльцо взбирается по ступенькам ворона и, волоча подбитое или сломанное крыло, неуклюже проходит в угол веранды и там в углу затаивается. Она сидит неподвижно, закрывшись подбитым крылом, как в коконе, только глаза ее, как мне кажется, все время двигаются.

Я иду в столовую, беру со стола чей-то недоеденный кусок хлеба. Вернувшись, открываю форточку и бросаю его на веранду. Ворона от испуга подскакивает на месте и долго смотрит на меня, не обращая внимания на кусок. Я отхожу от окна, потом осторожно выглядываю из-за занавески. Ворона ковыляет к куску, хватает его и возвращается на прежнее место.

За день я несколько раз бросаю ей хлеб, и каждый раз она испуганно подпрыгивает на месте. На следующий день после завтрака я спешу к окну, и ворона сразу поднимает голову, словно давно ждет меня. На этот раз она не пугается, а сразу идет к куску и даже на обратном пути к своему углу поворачивается и смотрит на меня, словно благодаря. Я сижу и смотрю, как она долго и обстоятельно расклевывает хлеб, затем затихает в своем углу, время от времени поглядывая на меня. Так мы и переглядываемся до самого обеда.

С вороной не так одиноко. Мне нравится переглядываться с ней. Иногда, правда, она смотрит на меня долго и пристально и мне становится немного неуютно от ее взгляда. Она часто дремлет; я же терпеливо жду, потому что, открывая глаза, она сразу поворачивает голову ко мне.

Однажды утром я обнаруживаю, что вороны нет. Жду ее до обеда, но она так и не появляется. Нет ее и на следующий день. Еще через два дня мне разрешают погулять. Иду медленно, прислушиваясь к сердцу, и стараюсь ровно дышать. Через некоторое время слышу какой-то звук сзади. За мной метров в пяти идет моя ворона. Увидев, что я повернулся, она отпрыгивает. Я иду дальше, а она за мной, причем иногда уже не шагает, а прыгает, как положено птице. Но видно, что крыло еще не совсем зажило и немного отстает в сторону. Ворона провожает меня до самых дверей, и я в награду выношу ей кусок хлеба. Она благодарно каркает, хватает его и скачет за дом.

Так продолжалось несколько дней. Но вот, возвращаясь после ужина в палату, вижу широко раскрытую форточку в коридоре, ту, через которую я кормлю ворону.

— Весна уже, — объясняет сестра. — Топят сильно, так что не простудитесь. А воздух здесь замечательный, лесной.

Ночью мне приснилось, что я умираю, проваливаюсь в какую-то темную, бездонную яму. Страшным усилием воли вырываюсь из сна и вижу в свете ночника, что ворона сидит на спинке кровати и смотрит на меня. Мне становится жутко.

«Хоронить меня прилетела». — Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть страшной вороны, которая кажется огромной в полумраке, и снова забываюсь в вязком, неприятном сне.

Когда снова открываю глаза, в палате уже почти светло. Ворона сидит на том же месте и спит, нахохлившись и спрятав клюв в перья. Я стараюсь не шевелиться, чтобы не разбудить птицу. Кажется, я даже слышу, как она громко сопит.

«Возможно, в прошлой жизни она была женщиной, — думаю я. И вот в ней проснулась родовая память и она меня полюбила. Тем более, что я спас ее от голодной смерти».

Но никакой радости от этой неожиданной любви не испытываю, она меня неприятно будоражит, пугает. Если лягушка у Ивана-царевича обернулась прекрасной девушкой, то моя ворона, как я вдруг почувствовал, может обернуться каким-нибудь чудовищем в человеческом облике.

Я опять, на этот раз по-настоящему, проваливаюсь в глубокий сон, и там мне снится очаровательная девушка. Мы идем с ней по какому-то парку вдоль реки, смеёмся, едим мороженое, которое все время падает с палочки. Я обнимаю ее за плечи и спрашиваю: почему мы так давно не встречались, так давно, что я даже имя твое забыл? А она, не переставая смеяться, говорит, что ее имя я должен сам вспомнить, а фамилию она мне напомнит, вряд ли я ее забыл, потому что фамилия у нее очень смешная — Ворона.

Я просыпаюсь от криков медсестры, которая шваброй гоняет ворону по палате, пытаясь выгнать ее в двери. Та громко каркает, описывая круги над кроватями, и с испугу никак не может понять — куда ей деваться от грозной швабры. Наконец она вылетает в дверь, и я слышу, как грохает в коридоре форточка. Сестра долго охает, возмущаясь и что-то бормоча, а я вспоминаю вдруг, что много лет назад, когда я молодым ассистентом пришел на кафедру, там действительно была молодая аспирантка из Киева по фамилии Ворона. Она очень стеснялась своей фамилии и всегда первая смеялась, когда называла ее. Я чувствую, что у меня холодок бежит по спине от такого неожиданного и почему-то очень неприятного мне совпадения. Аспирантка эта мне не нравилась. Не из-за фамилии, конечно, а потому, что она вечно принимала участие в каких-то интригах и мелких дрязгах на кафедре. Меня она тоже недолюбливала.

Может быть, она умерла и, превратившись в настоящую ворону, действительно прилетала по мою душу? Теперь я свою ворону воспринимаю уже по-другому. Ворона — олицетворение зла, дьявольское отродье, проводник в царство мертвых. Дьявольщина активно присутствовала в моей жизни до больницы — и в матерщине шпаны у нас под окном, и в вони загаженной лестнице, и в воплях соседа-алкоголика из-за стенки. Теперь она достала меня здесь. Сидит и ждет, когда я умру, прямо у меня на кровати. Или ходит за мной по аллее.

Дьявол, думается мне, существует для того, чтобы вытянуть из души все гнусное и пакостное, что человек скрывает и прячет от окружающих, вытянуть и показать всем: вот он, ваш homo sapiens! Ничуть он не лучше меня, только притворяется, прячется за своими нравственными убеждениями!

Действительно, ворона словно вытащила из моей души всю мерзость, я не сплю и день и ночь, вспоминая мелкие предательства и крупные пакости, которые я за свою жизнь причинил многим людям. Снова и снова переживаю стыд, уже пережитый, когда приходилось делать какие-нибудь гадости или говорить оскорбительные глупости. А этих глупостей или гадостей набирается изрядное количество, при том вспоминаются все новые и новые. Кончается тем, что утром следующего дня я прошу у сестры сильное снотворное и сплю почти сутки, заглушив все муки совести.

Через два дня меня вдруг выписывают. На мое недоуменный вопрос врач отвечает, что ничего страшного уже нет, период реабилитации закончен, а плохое самочувствие — результат общего ослабления организма.

Я уезжаю в город и погружаюсь в суету повседневной жизни. Сердце все еще побаливает, но с каждым днем чувствую, как прибавляются силы и возвращается желание жить. Однако забыть о вороне я больше не могу. Даже не о самой вороне, а о том жутком послеинфарктном состоянии, когда весь мир являлся черно-белым. С тех пор он мне таким и видится: какие бы яркие краски ни бушевали вокруг весной или ранней осенью, в лесу или на берегу моря, вдруг сквозь эту яркость резанет черно-белое и начинаешь понимать, что мир по сути своей такой и есть, а все остальное — мираж, сентиментальная иллюзия.

Профессор опаздывал постоянно, опаздывал немного, на пять — семь минут, но это почему-то сильно раздражало Круглова. Аудитория оживленно гудела. Круглов поискал Лену, но ее нигде не было видно, и от этого его раздражение только усилилось. Так почему-то всегда происходило с ним перед лекцией этого странного типа, человека явно заурядного, неглубокого. У него даже кличка была какая-то усредненная, просто проф. Больше его никто и никак не называл. Кличка удобная, потому что он действительно был профом. И в то же время, при всей его банальности и заурядности, этот профессор чем-то Круглова задевал. Было в нем нечто печальное, даже трагическое, казалось, что он специально прячет свое истинное лицо за внешней банальностью. Лекции малоинтересны, многое из того, что профессор говорил, Круглов уже читал или слышал. Иногда, правда, проф загорался, словно вспыхивал, говорил что-нибудь значительное, в словах чувствовались его собственные переживания, и курс затихал, внимательно слушал. Но это продолжалось недолго — профессор опять сворачивал на привычные рельсы и начинал говорить о том, о чем вообще можно было и не говорить. Несколько раз за этот семестр, слушая или пытаясь его слушать, Круглов пережил странное состояние. Он вдруг погружался в какое-то оцепенение, и ему начинало казаться, что он в чистом поле, кругом только снег, черные деревья на опушке и черное небо над головой.

Профессор наконец появился, и раздражение Круглова усилилось. Сначала он думал, что его раздражает странное лицо — лицо действительно необычное: что-то в нем было и отталкивающее и притягивающее одновременно. Разные глаза, нездоровый свет кожи, но иногда оно казалось даже красивым. Сегодня же Круглов вдруг решил, что раздражение вызывает профессорская судьба, которая, как почему-то показалось Круглову, ждет и его. Большие надежды в молодости и заурядная, в целом скучная жизнь, полная необязательной работы и редких удовольствий. А черно-белое поле, которое возникало в его видениях, — это, как он сейчас понял, просто кладбище, на котором он рано или поздно успокоится. Сначала профессор, а потом и он.

Наконец он увидел Лену. Она сидела в самом низу, на первом ряду, примостившись с краю, и непрерывно писала. Это тоже раздражало: зачем писать все подряд, всю эту воду? Круглов послал ей записку: «Давай с тобой дружить!». Она прочитала листок и бросила его в стол, даже не обернувшись.

«Сердится за вчерашнее», — решил Круглов. Вчера они поругались из-за какого-то пустяка и Круглов ушел, даже не попрощавшись.

Профессор все говорил и говорил, но Круглов и не пытался вслушиваться, настроившись на меланхолический лад. Последнее время такое настроение все чаще посещало его. Он скоро заканчивает факультет, но никакого желания работать по специальности нет, да и хорошего места в Москве не найти, все места на кафедрах заняты вот такими профессорами. Будущее выглядело туманным и совершенно неопределенным. Все, что ему предлагали друзья и родственники, все, что он сам находил, казалось мелким и ничтожным. Он вовсе не готовил себя к какой-то великой судьбе, но начинать с должности лаборанта или помощника депутата тоже не хотелось. И аспирантура не светила — за четыре года он ничем себя в научном плане не проявил.

«Может быть, с дипломом что-нибудь получится незаурядное». Но Круглов понимал, что сам себя утешает. Необходимость писать огромный диплом вызывала у него уныние.

В перерыве он нашел Лену на боковой лестнице. Она курила, задумчиво рассматривая цветной витраж на окне.

— После того, что между нами произошло, — сказал он подходя, — я обязан на тебе жениться.

Она улыбнулась.

— Очень мне нужен такой муж — нищий студент. Мне вчера Богатырев предложение сделал.

Богатырев имел высокопоставленного папу и приезжал в университет на огромной белой «Ауди».

— Я сегодня же вызову его на дуэль!

— Давай завтра. Сегодня последний день побудем вместе, мы же собирались в Нескучный. Будем бродить, взявшись за руки.

— Почему последний?

— Потому что завтра Богатырев убьет тебя.

— Ты так уверена? А может быть, я — его.

— Не надо. Как же я буду жить с убийцей?

Через полчаса они уже были в парке. Шли большой компанией, орали, пели и искали свободную скамейку. Было холодно, вся земля, дорожки и берег засыпаны красными листьями.

«Может, все дело не в профессоре и не в моей будущей неустроенности, — думал Круглов. — Просто осень в самом разгаре, скоро слякоть, сырость, снег. Начинается моя предзимняя хандра».

Найдя скамейку, долго ждали Славика с пивом. Наконец он появился, победно поднимая над головой сумку с бутылками:

— Семь карликов-онанистов! Семь! Одна балерина на лошади! Одна!

Еще два раза ходили за пивом, потом кончились сигареты, начинало смеркаться. Но расходиться не хотелось. Они о чем-то яростно спорили. Круглов не вникал, любуясь разгоряченным, взволнованным лицом Лены, затем закрыл глаза и долго сидел так. Голоса долетали до него, как шум далекого прибоя. Иногда сквозь этот шум ему казалось, что он слышит, как рядом со скамейкой падают листья, большие крупные листья, которые долго выбирают себе место, перелетая по нескольку раз, чтобы наконец окончательно улечься.

А когда открыл глаза, то увидел профессора. Тот медленно шел по дорожке, держа руки с портфелем за спиной, потом остановился у обрыва и стал смотреть вниз, на реку.

«Такой огромный парк, а ему именно здесь надо гулять». Круглов почему-то подумал, что, возможно, профессор не просто гуляет, а ищет свою молодость, ищет ту женщину, с которой когда-то здесь ходил, держа ее за руку. «Может, жребий нам выпадет счастливый, снова встретимся в городском саду». И он, Круглов, став старым, тоже будет здесь гулять и искать исчезнувшие следы тех дней, когда он был молод и счастлив.

Ребята продолжали спорить. Славик опять кричал про карликов-онанистов, ничего не смыслящих в современном кино. Круглов не сказал им о профессоре, который явно мог их слышать. Тот еще немного постоял, потом повернулся и ушел.

— Пойдем, — сказал Круглов Лене вставая.

— Эй, ребята, вы куда? Сейчас еще по пиву, а потом поедем ко мне!

— Нет, у нас дела! — отрезал Круглов.

— Ты что, так вдруг? — спросила Лена, когда они отошли и скамейка с ребятами скрылась за поворотом.

— У меня к тебе большая просьба. Я ведь проживу еще сорок лет?

— Я надеюсь.

— И ты проживешь, я в этом уверен. Не могла бы ты мне обещать: что бы с нами ни случилось, будем мы вместе или врозь, давай ровно через сорок лет, двадцатого сентября, встретимся на этом месте.

— Хорошо, — согласилась Лена, словно он предлагал ей встретиться завтра.

— Что бы ни случилось, какими бы чужими мы ни стали. Ведь эта осень и эти дни навсегда останутся с нами, разве нет? Поэтому прошу тебя, не забудь, давай обязательно встретимся.

— Хорошо, хорошо, я ведь сказала. Какой-то ты странный сегодня. И вообще все это странно — загадывать на сорок лет вперед.

— Дело в том, что я сейчас себя видел — таким, каким я буду тогда.

— А меня не видел?

— Нет, не видел, поэтому и прошу тебя встретиться.

Дальше, до самого метро, они не сказали друг другу ни слова. Молча шли и держались за руки.

— Как можно прожить, продавая пемзу? Кому на фиг нужна эта твоя пемза?

— Нужна, нужна, старушки берут, недавно одна штук десять взяла, сковородки оттирать.

— Особенно тефлоновые хорошо оттирать, — засмеялся Константин.

— Ну не у всех ведь тефлоновые. Многие по старинке живут.

— Ну ладно, черт с тобой, бабка, торгуй. Пользуйся моей добротой. Деньги с нее не брать, — обернулся он к ребятам, — пусть богатеет.

— Как скажешь, шеф, — отозвался мордатый Вадик.

— Спасибо тебе, сынок, спасибо.

— Иди, иди, бабка!

Старуха была чем-то неприятна ему: нос красный, видимо, выпивоха, глазки бегают — и одновременно что-то жалостливо знакомое в ее голосе.

Они вышли из палатки и через торговые ряды двинулись к машинам. Продавцы отворачивались, стараясь не встречаться с ним взглядами.

«Боятся, суки», — удовлетворенно подумал Константин.

Один азербайджанец выбежал навстречук нему и сунул ему в руки огромный пакет.

— Это что?

— Гранаты, очень свежие! Кушай на здоровье, Костя!

— Не взорвутся? — спросил Константин, и братва дружно загоготала.

«Большой сбор», как его назвал Константин, они отмечали в одном и том же ресторане в Кузьминках. Все быстро напились, непрерывно провозглашая тосты в честь Кости. Наконец, досадливо морщась, он это запретил.

— Давайте дальше пить каждый за свое, не чокаясь и не базлая. За свою мечту, за свои страхи, за свои воспоминания. Ну?

— Как скажешь, шеф, — отозвался Петюня. — Лично я — за воспоминания. У меня в прошлом месяце была такая любовь!

— Вот и пей за свою любовь!

Что-то свербило на душе у Константина. Неприятное ощущение, возникшее неизвестно отчего, просилось наружу, но никак не всплывало.

«Эта старуха, которая продавала пемзу… Кого же она мне напоминает, старая грымза?»

Константин решил, что напоминает она того, кого, видимо, вспоминать не хочется — слишком много неприятного с этим связано. Больше он решил не напрягаться. Окинул взглядом стол и поморщился: собутыльники его почти все дошли до кондиции: кто мордой в тарелку, кто громко сопит во сне, сползая со стула, один все время пытается что-то запеть, но ему мешает сильная икота.

«Друзей у меня нет, настоящих товарищей. А эта шушера только способна приказы выполнять, да и то бестолково. Один Петюня приличный человек, и он куда-то пропал».

Константин направился в туалет. Петюня стоял там, уткнувшись лицом в стене, и рыдал во весь голос.

— Что ты, старичок — перепил?

— Бросила она меня, понимаешь? Бросила! Больше у меня такой бабы никогда не будет. — Петюня повернулся к нему, размазывая пьяные слезы.

— Ну, это ты брось. Найдем тебе другую, и гораздо лучше. — Константин обнял его за плечи. — Брось, это ты спьяну. Пойдем за стол. Возьмем шампанского — от газировки протрезвеешь.

— Она сказала, что я бандит, представляешь? — продолжал рыдать Петюня.

— Представляю. Ты и есть бандит. Кто же ты еще, профессор, что ли?

— Я ее с седьмого класса люблю.

— А! Ну, это дело серьезное! Тут надо обязательно крепко выпить, чтоб до беспамятства, а потом выбросить ее из головы.

Константин с трудом затащил бесчувственного Петюню на третий этаж, посадил на пол к дверям и позвонил. Дверь открыла худенькая белобрысая девочка в халатике. Личико остренькое, зубы мелкие. «Натурально мышь белая», — подумал про себя Константин.

— Вот, забирай своего возлюбленного.

Девочка посмотрела и всплеснула руками.

— Да вы что? Он же пьяный! У меня родители. И не нужен мне он вовсе.

— Я тебе дам — не нужен, мышь белая. А ну пропусти!

— Не пущу. Он же пьяный! И вы тоже.

— Я не в счет. А его специально напоил, он все покончить с собой порывался. О тебе вспоминал. Больше, говорит, для меня жизни нет на этом свете.

— Что же я буду с ним делать? Его с места не сдвинешь.

— Я помогу.

Вдвоем они втащили Петюню в кухню и прислонили к тумбе под раковиной.

— И что дальше?

— Проспится к утру, а там сама решай. Родители где?

— Они завтра приезжают. А что, он правда хотел руки на себя наложить?

— Правда. Наложу, говорит, и баста. Или с ней, или смерть. Давай выпьем, — он достал из кармана бутылку коньяку.

— Вот еще! С какой стати? Ввалились пьяные, один вообще без чувств, и еще пить с ними предлагают. Ну-ка убирайтесь!

— Сейчас возьму ремень и выпорю!

— Вы это серьезно? — Она растерянно заморгала редкими ресницами.

— Еще как. Неси стаканы! — рявкнул Константин. — Выпьем за спасение божьей души.

Через полчаса они сидели, обнявшись, и пели: она тоненьким голоском, а Константин в унисон басом.

— Эх ты, мышь белая! Не понимаешь своего счастья, — говорил он ей в ухо.

— Никакая я не мышь. Да и что за счастье — то ли бандит, то ли жулик.

— Это я бандит. А он божья душа. Ты его любишь?

— Любила, а сейчас не знаю.

— Не зна-а-а-ю. Давай еще выпьем и споем.

И они опять затянули про то, как кругом степь и нет в ней ни одного близкого человека.

— Эльвира Петровна! Я надеюсь, на этот раз вы не забудете, что ко вторнику надо сдать отчет в чистовом варианте? — Директриса улыбалась сладко-сладко, отчего лицо у нее собралось в складки, как у мастиффа. — Иначе вы просто не получите зарплату. И не забывайте, у вас испытательный срок еще не закончился.

«Сука! Сука! Как ты меня достала!» — подумала Эльвира Петровна, а вслух сказала:

— Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство! Все будет готово к назначенному сроку.

— Мне бы хотелось, чтобы вы обращались ко мне по имени-отчеству и без дурацких шуток.

Эльвира вышла, нарочно громко хлопнув дверью. Кипя от возмущения, шла по коридору, когда ее окликнули.

— Эльвира! — Маша, программистка из отдела сбыта, догнала ее. — Ты должна мне помочь.

— Становись в очередь.

— Я серьезно. Хочу, чтобы ты посмотрела его.

— Кого еще?

— Моего жениха. — Маша покраснела.

— Его по телику будут показывать?

— Нет. Он придет сегодня в гости со своим другом. Я хочу, чтобы ты тоже была. Как он тебе покажется, так и будет.

— Что будет?

— Или пойду замуж, или пошлю его ко всем чертям.

— А без меня не можешь решить?

— Нет. Без тебя не могу. Он мне то нравится, то я его видеть не хочу. Совсем замучилась.

— Тогда, может, послать его и не мучиться?

— Наверное, пошлю. Но ты все-таки приди сегодня! — Маша стояла перед нею взволнованная, красная и сильно напоминала ученицу старших классов.

«Да она в самом деле такая, совсем еще девочка», — подумала Эльвира.

Вечеринка получилась веселая. Жених, выпив, вскоре забыл про Машу и вовсю волочился за Эльвирой, порывался утащить ее на кухню, чтобы побыть наедине. Эльвира резвилась от души, Маша сидела грустная, а друг жениха пытался ее утешить и несколько раз предлагал сыграть в шахматы. Потом они стали танцевать — Маша и друг ее жениха. Танцевали долго, с каким-то остервенением, больше часа. За это время Эльвира крупно поговорила в коридоре с женихом, потом вытолкала его за двери и бросила ему плащ и фуражку. Когда она вернулась, они всё еще танцевали. Потом друг остановился.

— По-моему, Вадим кричит с улицы.

Вышли на балкон. Жених стоял внизу, сильно качался и, сложив руки рупором, кричал:

— Отдайте шарф, заразы!

— Он же весь дом разбудит! — Маша испугалась и бросилась искать шарф, но ничего не нашла.

— По-моему, у него не было шарфа, — сказал друг.

Эльвира обнаружила под вешалкой валенки и вернулась на балкон. От первого валенка жених, не перестававший орать, увернулся, но второй попал ему точно в голову. Он выматерился, забрал валенки и ушел. Эльвира и Маша смеялись до слез. Потом положили друга жениха в кухне на раскладушку, а сами легли на диване. Уже начинало светать.

— Так, значит, послать его подальше?

— Нет, теперь ты должна выйти за него, иначе он валенки не отдаст.

— Ты ведь была замужем?

— Была.

— И каково это — быть замужем?

— Быть замужем хорошо. Мне понравилось.

— Из-за чего же вы разошлись?

— Из-за смерти.

— Ой, прости, я не знала.

— Ничего. Мы почти разошлись, перед самой его смертью.

— Отчего он умер?

— Не знаю. Никто не знает. Его нашли на второй день в лесу. В середине апреля выпал снег. Он лежал в снегу под деревом. Кругом тучи ворон, но его почему-то не тронули.

— Как жутко!

— Давай спать. Завтра тяжелый день.

У меня лекция только в понедельник, в одиннадцать, и я всегда опаздываю, потому что в это время на моем шоссе страшные пробки. Но кажется, что студенты только рады моим опозданиям. У них с этой пары начинается день, они не видели друг друга двое суток, и им есть что обсудить. В молодости двое суток — это огромный срок, за который чего только ни случается. А со мной за последний месяц не случилось ровно ничего, ничто не испугало и не взволновало, не затронуло душу. Я пытаюсь вспомнить предпоследний месяц и тоже ничего особенного припомнить не могу. Поскольку ничего не происходит, то мое время течет медленно, как мед из кувшина, хотя дни проносятся стремительно, а у них, молодых, время бьет, как вода из брандспойта.

Войдя в аудиторию, я сразу вижу парня, лицо которого мне кажется знакомым. Он смотрит на меня исподлобья, неприветливо и строго. Начиная лекцию, я все пытаюсь вспомнить, где видел его. Потом вспоминаю: так же хмуро и настороженно он смотрел на меня в парке, когда я чуть не натолкнулся на их компанию. Я заметил тогда, что он не обратил внимание своих друзей на меня, они продолжали радостно кричать что-то непристойное, ничего не замечая вокруг, а он словно подсматривал, и это было неприятно. Я стоял на том месте, где мы в последний раз много лет назад прощались с Леной. Стоял, вспоминал ее лицо и уже начинал слышать ее голос, когда вдруг наткнулся на этот недружелюбный взгляд. От досады все очарование воспоминания рассеялось, ее голос замолк и лицо расплылось, как туман. Каждый год в это время я бываю здесь, хожу по тем же тропинкам и разговариваю с ней. Хотя можно было бы позвонить и даже встретиться. Но мне этого не хочется, потому что знаю — придет совершенно другая женщина, с другим голосом и с другим лицом. Та, из моей юности, навсегда исчезла, она живет только в моих воспоминаниях. Там она бессмертна, там она удивительно прекрасна. «О дни весны моей, вы быстро протекли, теките ж медленней в моих воспоминаньях!»

Звенит звонок, и я вдруг пугаюсь, поскольку совершенно не могу вспомнить, что им сейчас говорил и на чем остановился. Но, посмотрев на аудиторию, успокаиваюсь: кто-то дописывает то, что я только что сказал, кто-то собирает сумку, только этот странный парень, один из всего потока, так же угрюмо и настороженно смотрит на меня.

После инфаркта я хожу, словно ношу на голове кувшин с водой, боясь расплескать. Так я и выплываю в коридор, стараясь идти по стенке, чтобы меня не сбил какой-нибудь проносящийся мимо оболтус. Сегодня опять мучит мысль, что я обманываю своих студентов. Они хотят чему-то научиться, что-то понять — то, что им было раньше неизвестно, недоступно. И я делаю вид, что учу их. Потом, став взрослыми, они узнают, если повезет, что понимать нечего, никаких заранее заложенных смыслов в мире нет. Все можно лишь создать своим оригинальным, неповторимым опытом, в своей уединенности, в своем одиночестве, в своей темноте, из которой только и можно что-нибудь сделать. Ничего вообще нельзя понять, если не создашь сам, если сам не переживешь. А те знания, которые я им сообщаю, они могут прочесть и в учебнике.

Раньше, до болезни, я никогда этим не мучился и работал всерьез только со своими учениками — теми, кто писал у меня курсовые или дипломные работы. Все остальные были для меня более-менее однородной массой. Но болезнь поставила меня на другую сторону, почти на самый край бытия, откуда легко соскользнуть вниз, и теперь я смотрю на всех со стороны и начинаю различать в этой массе отдельные лица: красивые, неприятные, дерзкие или туповатые — но они все мне нравятся, жаль, что я вынужден их обманывать.

Иногда думаю: почему я не стал химиком? От химии у меня остались кошмарные воспоминания о бесконечных цепочках формул. Сейчас испещрил бы ими всю доску, студенты переписали бы — и можно с чистой совестью идти домой.

— Сергей Иванович! — кто-то осторожно трогает меня за плечо.

Я оборачиваюсь: опять этот хмурый, насупленный парень.

— Извините, я хотел бы попросить: не мог бы я писать у вас диплом по Платону?

— Я не специалист по античности. Вам надо бы обратиться к доценту Зернову.

— Я его, к сожалению, не знаю, и меня собственно античность не интересует. Я хотел бы проследить, как концепция платонической любви трансформируется в христианстве в любовь к Богу и как отсюда вытекает весь трагизм, невозможность любви в европейской философии и литературе.

— Это, наверное, интересно проследить. Только нужно хорошо знать все оттенки рассуждений Платона о любви.

— Ну в этой части, если возникнут трудности, я обращусь к Зернову.

— Хорошо, я согласен. Интересно все же узнать, почему вы обратились ко мне? На лекциях моих вы сидите с таким недовольным видом, словно я жабу перед вами препарирую. Иногда у вас просто отвращение на лице.

— Что вы! — студент краснеет. — Вам показалось, просто у меня лицо такое. И последнее время часто зубы болят.

— Холодное пиво очень вредно для зубов. В общем, подумайте еще и приходите на следующей неделе. — Я поворачиваюсь и ухожу, стараясь не расплескать кувшин, и физически чувствую, что он все еще стоит и тяжелым взглядом упирается мне в спину.

— Все-таки странное ты мне сделал в пятницу предложение.

— Я еще не делал тебе никакого предложения.

— Делал. Ты предложил мне встретиться через сорок лет в Нескучном саду.

— Да. Это предложение остается в силе. Ты только, пожалуйста, не забудь.

— Я постараюсь. А ты мне иногда напоминай.

— Само собой. Если мы будем вместе.

— А если не будем, то ты меня через сорок лет и не узнаешь. Я буду старая и страшная. У меня не будет переднего зуба и я буду свистеть, пытаясь выговорить букву «щ».

— Хорошо что сказала. Я тебя узнаю по этому свисту.

— Сегодня ты не в таком мрачном настроении, как в пятницу. Что-нибудь случилось?

— Да. Проф согласился руководить моим дипломом.

— Ну… — разочарованно протянула Лена. — Чем этот зануда сможет тебе помочь?

— Он не зануда. Я недавно понял, что он очень значительный человек.

— Когда понял?

— В пятницу. Он прошел мимо, когда мы пили пиво.

— И что, тебе понравилась его походка?

— Да. И выражение лица. Что-то как будто коснулось меня. И значительное, и жуткое. Я вряд ли смогу это объяснить. Но мне кажется, что его жизнь скоро очень серьезно пересечется с моей.

— Ты меня пугаешь. — Лена поднялась на цыпочки и поцеловала Круглова в нос. — У тебя нос холодный. Давай сначала пересечемся сами. А Проф уже потом.

— Согласен. Где будем пересекаться?

— На даче. Ты забыл, что сегодня едем ко мне на дачу?

От станции нужно было идти через лес. Если на опушке деревья стояли уже золотые да еще подкрашенные заходящим солнцем, то в глубине леса осень еще и не начиналась, все было зеленым, свежим и сильно пахло грибами.

— Завтра пойдем за опятами, бабушка на днях принесла два ведра.

— А волки здесь водятся?

— Да. Очень большие и страшные.

Круглов жадно впитывал сырой лесной воздух и чувствовал, как оживает в нем радостное ощущение того, что он живет, что он еще молод, полон сил и может многое совершить в этой своей жизни, которая отсюда, из глубины леса, казалась ему бесконечно долгой.

Лена шла впереди, громко пела и время от времени оборачивалась на него, широко улыбаясь.

— Ты о чем задумался?

— О женщинах.

— О каких еще женщинах? — Она круто остановилась.

— Я думал о том, сколько у меня еще в жизни будет женщин.

— Вот подлец! Запомни раз и навсегда: никаких у тебя больше женщин не будет. Все время буду только я.

— Ну хотя бы одну, когда-нибудь в будущем, можно?

— Нет. Не то что одну, а даже половины нельзя. И не вздыхай, вот увидишь, тебе будет вполне достаточно меня.

Разморенный свежим воздухом, Круглов мгновенно провалился в сон, как только коснулся подушки. Проснулся он от шепота в ухо:

— Подвинься сейчас же.

Открыв глаза, он увидел в темноте только смутное очертание Лены, склонившейся над ним.

— А бабушка?

— Тебе что, бабушку привести?

— Она же у тебя все слышит.

— Спит давно. Слышишь, как громко спит.

Она ушла в третьем часу, и Круглов еще час лежал, пытаясь уснуть, потом встал, отодвинул занавеску и ахнул: за окном шел снег, сплошная стена беззвучно падающего снега. За этой стеной видны были только черные деревья, растопырившие в разные стороны голые ветви и походившие на пришельцев, которых застали врасплох.

— Вот и сходили за грибами, — проворчал он, укладываясь в постель.

Утром в окно постучали.

— Соня, вставай, грибы проспишь!

— Какие теперь грибы? Дай поспать!

Но Лена продолжала стучать.

Круглов вскочил, отдернул занавеску: все кусты были зелеными и мокрыми от росы, а «пришельцы» окончательно превратились в деревья с редкими яблоками на ветках.

«Куда же делся снег? Неужели все это приснилось? Да нет, я точно еще не спал».

Круглов вспомнил, что когда заснул, то во сне увидел профессора, который его о чем-то предостерегал. Кажется, говорил, что, если Круглов не примет меры, его жизнь круто переменится к худшему.

«Видимо, он недоволен, что я часто пропускаю занятия. Хотя какое ему до этого дело? На его-то лекции я хожу».

Константин уже час сидел в машине и вспоминал вчерашний разговор с шефом, придумывая, как отвертеться от напасти. Шеф велел вытеснить Анзора с рынка.

— Да у него ларьки за рынком! Он нам не мешает!

— Мне мешает, понял? Делай, что говорят. Тебе рынок для чего дали? Чтобы ты там свое брюхо ублажал?

— Но ведь стрельба начнется!

— Это твои проблемы, как договоришься. А чтобы этого черножопого там не было. Смотри, Костя, на твое место оглоедов много.

Тут зазвонил мобильник. От неожиданности Константин вздрогнул и выругался.

— Ну кто там еще?

— Костя, это я, Антонина.

— Какая еще Антонина?

— Мышь белая.

— О, привет! — обрадовался Константин. — Я и не знал, что ты — Тонька. Как мой номер узнала?

— Ты сам дал той ночью.

— Надо же! Не помню. Как у тебя с Петюней?

— Никак. Я его тогда же утром выгнала и велела больше не появляться. Я с тобой хочу.

— Что хочешь?

— Ну… дружить.

— Дружить! — он захохотал. — Что же, давай дружить. Ты где сейчас?

— Я сзади тебя уже час стою, в будке телефонной.

Константин рванул задним ходом прямо к будке. Она подошла к машине и встала в нерешительности.

— Садись, Антонина, чего ждешь. — Он распахнул дверцу и, когда она села, обнял за плечи, притянул к себе. — Шустрая ты девочка. Петюню, значит, побоку.

— Он еще совсем мальчишка. — Она попыталась освободиться от его руки.

— А со мной тебе не страшно?

— Страшно, — вздохнула она.

— Ну да, я же бандит. Как это ты решилась?

— Может быть, ты…. как Робин Гуд.

— Правильно! — радостно закричал Константин и тронул машину. — Поехали в ресторан, отметим начало нашей дружбы.

— Не надо в ресторан, поедем в парк.

— В парк?

— Ну да. Ты давно был в ресторане?

— По-моему, позавчера.

— А в парке?

— Даже не помню. В школе, наверное, еще учился.

— Вот и поедем.

Они шли все глубже и глубже в парк, который постепенно становился лесом. Тоня непрерывно рассказывала о своем училище, о подругах, об отце, который недавно вернулся из командировки в Чечню.

Костю умиляла эта болтовня — будто птица чирикает. Он особенно и не слушал, что она там говорит, но его многолетняя жесткость и собранность вдруг начали таять, как мартовский снег под солнцем.

— А у тебя кто отец? — спросила Тоня.

— Не знаю. Я всегда жил с отчимом. Очень веселый был мужик. Каждый день приходил пьяный и пел все время одно и то же: «Друзья, люблю я Ленинские горы…». Дались ему эти горы. Все мое детство перекорежил. Мать бил. Она тоже пьяницей стала. Я думал, вырасту, встречу гада — задушу своими руками. Недавно встретил — старый, трясущийся оборванец. Посмотрел и прошел мимо. Скоро сам сдохнет.

— Какой ты жестокий!

— А с чего мне быть другим?

— Может, ты и прав. Но неужели никогда никого не любил?

— Это сколько угодно. У меня любовь каждую неделю, иногда две.

Она замолчала и долго шла замкнувшись.

— Ну ты что, обиделась? У нас ведь с тобой не любовь, а дружба.

Тоня остановилась, повернулась к нему.

— Знаешь, если тебе понадобится моя помощь, ты рассчитывай на меня. Только позови.

— Спасибо тебе, божья душа. — Он почувствовал, что уже вовсю начинает оттаивать, и разозлился. — Только это все слова, Тонька. А в моем мире слова ничего не значат.

— Кроме твоего мира еще и мой существует. Пусть он маленький и жалкий, как я сама. Я ведь догадываюсь, что ты обо мне думаешь? Мышь белая! Но, может быть, эта мышь выведет тебя из твоего лабиринта.

— Какого еще лабиринта?

— В котором ты заблудился и бродишь там — злой, одинокий, отчаянный.

— Нет у меня никакого лабиринта, Тонька. У меня одна прямая дорога. И ведет она или в тюрьму, или на кладбище.

Поворачивая на шоссе, Эльвира увидела голосующего мужчину, — симпатичного, седого, с потрепанным портфелем. Она почему-то решила остановиться.

— Вам куда, дяденька?

— Мне, тетенька, до университета. Подбросите?

Он сел и уставился на нее с любопытством.

— Первый раз вижу, что молодая, красивая женщина соглашается подвезти.

— А я таким образом женихов ищу. Вдруг подберу что-нибудь подходящее!

— Ну, вряд ли я вас устрою — такой старый.

— Сколько вам лет?

— Пятьдесят два.

— А мне тридцать восемь. В самый раз. К тому же я и не молодая, и не очень красивая.

— Напрасно вы так думаете.

Эльвира резко затормозила, чуть не врезавшись в грузовик, выворачивавший из боковой улицы. Седой не на шутку испугался.

— Ладно, ладно, я, так и быть, женюсь на вас, только вы смотрите на дорогу, а то ничего не получится.

— Да этот козел сам виноват! Кто так ездит!

Они проскочили самую узкую часть улицы. Грузовики исчезли, дорога стала шире и спокойнее.

— Ну, давайте отрабатывайте. Вы что думаете — я вас даром везу?

— Каким образом?

— Расскажите что-нибудь интересное.

— Меня зовут Сергей.

— Уже интересно. А меня Эльвира, или просто Эля.

— Так вот, Эля, — Сергей откашлялсяю — История такая. Жил один человек, сильный, здоровый, в меру богатый и в меру счастливый. Потом заболел, попал в больницу, полежал там немного и умер.

Сергей замолчал.

— Все, что ли?

— Что же еще — умер ведь.

— Сильная история. Но хотелось бы немного поподробнее.

— Ладно, я вам другую расскажу: пустились они вдвоем в путь и въехали в огромный лес.

— Кто?

— Сэр Гоуэн и сэр Уэн.

— Понятно, я так и подумала.

— И приехали они в монашескую обитель, и приняли их там радушно. И наутро, прослушав обедню, они снова пустились в путь и въехали в огромный лес; и вдруг в долине, возле башни, сэр Гоуэн увидел двенадцать прекрасных дев, а с ними двух рыцарей на огромных конях; девы гуляли возле какого-то дерева. И сэр Гоуэн увидел, что на дереве висит белый щит и девы, проходя мимо этого щита, плюют в него и швыряют в него грязью. И вот, сэр Гоуэн и сэр Уэн приблизились к ним, поздоровались с ними и спросили их: Почему это вы проскакиваете на красный свет?

— Так прямо и спросили?

— Это я вас спрашиваю.

— По-моему, еще желтый был, — пробормотала виновато Эльвира.

— Желтый был еще до перекрестка, а вы пронеслись на красный.

— Извините, больше не буду. Так что, в самом деле, они спросили?

— За что они так презирают этот щит. «Сэры, — сказали девы, — мы вам ответим. Этот белый щит принадлежит одному рыцарю, живущему в нашей стране; он отважный рыцарь, однако он ненавидит всех дам и знатных женщин, живущих в нашей стране, и потому мы позорим его щит». — «Не подобает, — сказал сэр Гуэн, — ненавидеть дам и знатных женщин, но, может, у него есть к тому причины, быть может, он любит дам и знатных женщин какой-нибудь другой страны, и если он так доблестен, как вы утверждаете, — сказал сэр Гоуэн, — назовите мне его имя». — «Сэр, — сказали они, — его зовут Мархауз, он сын короля Ирландии». — «Этот рыцарь мне хорошо знаком, — сказал сэр Уэн, — он не хуже любого из ныне живущих. Я видел, как он на турнире сражался со многими рыцарями, и не один не мог победить его». — «Ах, девы, — сказал сэр Гоуэн, — я думаю, вы поступаете неосторожно, ибо тот, кто повесил здесь свой щит, скоро вернется…»

— Ладно, сэр Мерлин, мы уже приехали. Спасибо за историю.

— Вы знаете эти тексты?

— Я писала диссертацию по английским средневековым балладам. По первоисточникам, а не по Марку Твену.

— Фантастика. А сейчас вы что делаете?

— Продаю утюги.

— Какие утюги?

— «Тефаль». Тот, который всегда думает о нас.

— Хорошая работа?

— Нет, конечно. Но платят неплохо. Машину вот недавно купила.

Сергей долго возился с ремнем и никак не мог его отстегнуть.

— Что-то заело.

— Ничего у вас не заело. Вы просто никак не решитесь задать вопрос: не могли бы мы снова увидеться?

— Да, действительно, не могли бы мы…

— Вы когда выходите из университета?

— В четыре.

— Я буду ждать вас на этом месте.

— Так сразу?

— Хорошо. Позвоните мне через месяц.

— Нет, нет, я выйду ровно в четыре.

Она умчалась, а Сергей стоял и смотрел вслед ее машине.

Весь день я пребываю в непривычном и приятном возбуждении: и когда читаю лекцию, и когда сижу на заседании кафедры. Я все время думаю о том, что в четыре часа меня будет ждать интересная, я бы даже сказал красивая, и очень умная женщина. Особенно волнует то, что она сама предложила встретиться. Я уже отвык от такого внимания со стороны женщин. Скорее, мне стало привычным их равнодушие. Я давно не жду ничего другого, поскольку небогат, немолод, не очень здоров и не вижу никаких причин, почему женщины должны мною интересоваться. Да и шесть лет одинокой жизни, во время которой были три или четыре случайные и очень недолгие связи, лежат тяжелым и, как казалось до сегодняшнего дня, совершенно неподъемным грузом.

Единственное, что выбивает меня из этого ровного состояния, — сны. Мне снятся порою, несколько раз в году, удивительные сны, в которых я влюбляюсь в красивую девушку, а главное — она в меня, мы занимаемся любовью, и я часто плачу от восторга, оттого, что снова люблю и любим. Иногда сон снится неявно, глухо, а иногда потрясает своей невероятной яростью и страстью, и, просыпаясь, я чувствую слезы на щеках. Я часто думаю о том, что, наверное смогу этот сон видеть его до самой смерти, только все реже и реже, и он будет становиться все более расплывчатым и неопределенным, но я все равно его узнаю.

В четыре часа ее, конечно, не было, и я даже обрадовался. Внезапная готовность, а теперь и ее появление нарушило бы мою уверенность в своей судьбе, где ничего хорошего не выпадало просто так. Всего нужно было добиваться с большим напряжением и с неизбежными потерями: начиная от трамвая, который всегда уходил из-под носа, и кончая профессорским званием, получения которого я ждал несколько лет, потому что в министерстве потеряли мои документы.

— Извините, сэр, — ее голос звучит за спиной, как пение ангела, — я немного задержалась.

— За утюгами была очередь?

— Нет, я в вашем сквере увидела чей-то щит, повешенный на дерево, и долго плевала в него, никак не могла оторваться.

— Вы, вероятно, решили, что это мой щит?

— Как вам не стыдно! Ваш я украсила бы голубой лентой. Куда мы поедем?

— Приказывайте, знатная дама.

— Приказываю поехать ко мне!

— Прямо так сразу?

— Опять вы за свое!

— Но вы же меня совсем не знаете. Может быть, я маньяк или аферист.

— В душе вы наверняка аферист. А на деле — профессор МГУ.

— Почему вы так решили?

— А что же вы еще там делаете с таким лицом?

— Гардеробщиком работаю.

— Всю жизнь мечтала познакомиться с почетным гардеробщиком! — она хватает меня под руку и тащит к машине.

— Не почетный, а обычный. Правда, ко Дню города грамоту дали, — слабо сопротивляюсь я.

— Грамота с собой? — Она буквально заталкивает меня в машину.

Мы опять несемся сломя голову. Иногда я даже зажмуриваю глаза, когда впритирку проскакиваем мимо какой-нибудь громадной машины, но все обходится благополучно.

— Мои хоромы! — она показывает на сталинскую кирпичную пятиэтажку в глубине двора. — А вон и мои окна на третьем этаже.

— Вы что, ключи забыли? Я не полезу, высоты боюсь.

— А еще рыцарь.

— Даже сэр Гоуэн не полез бы к вам в окно.

…Уже смеркается. Эльвира курит, лежа на спине. Я смотрю на ее профиль на светлом фоне окна и мне кажется, даже вижу, как из сигаретного дыма складываются в воздухе причудливые средневековые замки.

— Знаешь, — она поворачивается ко мне, — когда ты первый раз сел в машину, меня вдруг пронзило острое чувство неотвратимости будущего, связанного с тобой. Это было так необычно, что я даже растерялась.

— Ты думаешь — у нас будет будущее?

— Я знаю.

— Вряд ли оно тебя обрадует. У меня нет способности быть счастливым.

— У меня тоже. — Она прижалась к моей щеке и горячо зашептала в ухо: — Мы будем такими несчастненькими, жалкими, что Бог смилуется над нами и возьмет к себе. И уж там мы за все получим сполна. За все горести и несчастья, за одинокие вечера и потерянных друзей.

— За лень, злобу, равнодушие, за огромное количество бессмысленно прожитых дней тоже получим сполна. Я во всяком случае.

Звонит телефон. Эльвира долго слушает, потом отвечает грубо и резко:

— Мы ведь обо все договорились. Я обещала… Да… Да… Ни в коем случае….. клянусь сломанным мечом сэра Мархауза! — И бросает трубку.

— Это что, рыцарь звонил?

— Нет, директор нашего департамента. Вздорная и противная баба.

Круглов понял, что заблудился, и в некоторой растерянности присел на пень. Сначала они ходили вместе — Лена, бабушка и он, потом разошлись. Круглов почти не вставал с колен, переползая от одной кучи опят к другой, однако все время кричал, Лена отвечала ему. Потом он перестал ее звать, охваченны1 грибным азартом, а вот теперь на его крики никто не отвечает. Он прошел почти километр в одну сторону, потом в другую — и никого не обнаружил.

Сидел он долго, полчаса или час. Ему уже начало нравиться его положение — полная неопределенность: то ли сидеть, то ли идти. А куда идти — тоже непонятно. Он даже забыл, как называется деревня, в которой сегодня ночевал. Название станции помнит, а деревни — нет. Да и у кого спросить, где эта станция? Все равно здорово — быть одному в огромном лесу, сидеть и ощущать, будто растворяешься среди этих деревьев и кустов, уже больше не собран, как комок нервов и мускулов, а словно распускаешься, растекаешься по зеленому бархатному мху, по пням и поваленным деревьям с их огромными вырванными из земли корневищами. Круглов почти заснул и в полудреме ему казалось, что пень качается под ним, словно кто-то большой и сильный укачивает его, успокаивает, и он еще больше растекается по этой полянке, его уже нет как самостоятельного существа, а есть только лес и он — маленькая частица этого сложного и мудрого организма.

С трудом вырвавшись из этого блаженного состояния, он решил идти, идти прямо от сосны, под которой он сидел, и никуда не сворачивать.

Он прошел с километр и вышел на опушку. Вдали, в конце широкого поля виднелись несколько домов, отсюда казавшихся игрушечными.

«Придется пилить через все поле», — подумал Круглов и тут же увидел всадников: во весь опор, с пиками наперевес, с развивающимися перьями на шлемах, в сверкающих на солнце латах, они выскочили из леса, недалеко от того места, где он стоял. Земля дрожала под копытами тяжелых лошадей, рыцари что-то кричали. На миг они исчезли в поднявшейся пыли, а когда пыль рассеялась, рыцари уже были на другом конце поля, и тут же скрылись в лесу. Не просто влетели в лес, а будто растворились в светло-коричневых соснах прямо на опушке.

«Здорово! Наверное, кино снимают».

Перед тем как двинутся дальше, он сел на корягу и решил начать путь, когда упадет десятый лист с клена. Но ветра больше не было, и листья не падали. Наконец один оторвался и плавно спланировал прямо к его ногам. Потом, минуты через три, еще один. На пятом листе он услышал голос Лены, которая кричала где-то вдалеке.

В электричке Круглов почему-то стал сомневаться: действительно ли видел скачущих рыцарей или это было наваждением? Какое кино, и какие рыцари могут быть в такой глуши? Наконец он решил, что все-таки заснул, загипнотизированный удивительным кленом, никуда не ходил, и только крик Лены разбудил его.

Антонина, войдя в палату, сразу увидела Костю. Он лежал у окна, весь в бинтах, из которых было видно только лицо — желтое, с огромными синяками под глазами. Она села к нему на кровать и заплакала.

— Ну ты что, совсем дура? Ничего страшного — слегка по голове чиркнуло. И руку вот зацепило. Нечего выть, — быстро, стесняясь соседей, говорил Костя, — словно ты моя мать или сестра. Как меня нашла?

— Нашла. Плохо тебе?

— Плохо. И ребят жалко. Двоих грохнули.

— Петюню?

— Петюню твоего бог бережет. Но мне надо бежать отсюда — боюсь найдут и добьют.

— Поедем ко мне. Родители на неделю на дачу уехали. Я тебя сама выхожу.

Костя надолго задумался, будто потерял сознание. Она, испугавшись, дернула его за рукав.

— Может, и правда получится, попробуем. Тут вот в тумбочке документы и ключи от машины. Она стоит недалеко, на Поварской, возле книжного. Знаешь?

Тоня кивнула.

— Подгонишь к обратной стороне, там черная лестница, и приходи, будем выбираться.

— Я не умею водить.

— Попроси кого-нибудь. Лучше молодого мужика. Наври ему что-нибудь. Нет, скажи правду — брат из больницы хочет бежать. Потом закрой машину и сюда. Справишься?

— Конечно. Я все сделаю.

Через полчаса Антонина заглянула в дверь. Костя в синем больничном халате уже сидел на кровати. Соседи на остальных двух койках спали. Когда Костя встал и навалился на нее, у Тони даже ноги подкосились, но она решительно двинулась вместе с ним к дверям. Каким-то чудом они не нарвались ни на кого ни в коридоре, ни на лестнице и уже подходили к дверям во двор, когда перед ними вырос огромный охранник.

— Куда? Не положено! Вернитесь в палату!

— Дядечка, — запричитала Антонина, — нам очень нужно. Не надолго, воздухом подышим и назад.

— Пропусти, отец, не видишь — плохо мне.

— Тем более надо в палату вернуться! — Охранник стоял, как неприступная стена.

— Ладно, Костя, нельзя так нельзя. Ты иди, дядечка тебе поможет добраться, а я побежала, мне уже некогда. — Она высвободилась из- под его руки, обогнула охранника и пошла к двери.

— Ты что?.. — в гневе захлебнулся Константин и тут увидел, что она заходит охраннику за спину и становится на четвереньки. Собрав все силы, он толкнул охранника в грудь и сам закричал от боли. Тот перелетел через Тоню, грохнулся головой об стену и затих.

Через минуту они уже выезжали с больничного двора.

— Молодец! Это не охранник был. Они уже здесь меня пасли. Ты где научилась таким штукам?

— У наших мальчишек в школе видела.

— Просто молоток. Что бы я без тебя делал? — Костя застонал, выворачивая руль.

— Не дергайся, езжай тихонько. Все будет хорошо. Только бы старухи не сидели у подъезда.

Ночью он закричал что-то неразборчивое, не просыпаясь. Тоня подошла к нему и, приподняв голову, напоила.

— Прямо настоящая медсестра, — открыв глаза, прошептал Костя, — так умело перевязала.

— Я и есть медсестра. Мне через полгода диплом дадут.

— Еще об одном тебя попрошу. Утром сходи ко мне домой. Нужно кое-что забрать оттуда.

— Хорошо, схожу. А сейчас спи, сон лучше всего лечит.

Утром Костя долго инструктировал ее.

— Увидишь у подъезда или неподалеку машину с мужиками — проходи мимо. Увидишь кого-нибудь на лестнице — сразу уходи, сделай вид, что ошиблась подъездом. В дверь сначала несколько раз позвони, потом открывай. Если кто-то тебе откроет, спроси Борьку Новикова, он в соседнем подъезде живет. Будет правдоподобно.

Она вошла в квартиру, почему-то на цыпочках прошла в большую комнату, направилась к буфету и только хотела открыть нижний ящик, как услышала за спиной смешок. В дверях стоял парень-кавказец, а за ним еще двое здоровенных мужиков.

«Дура, — пронеслось у нее в голове, — дверь не закрыла!»

— Ты кто, девушка?

— Я Антонина.

— Тебя Константин послал?

— Никто меня не посылал.

— На воровку ты не похожа. Поехали!

— Куда это?

— К Косте. Покажешь дорогу.

— Никуда я не поеду.

Сильный удар сбил ее с ног. Потом еще два раза больно пнули ногой. Она громко закричала.

— Теперь поедешь?

— Никуда я не поеду. Хоть убейте.

— Была нужда тебя убивать! Не хочешь — сиди здесь. Он сам к нам приедет. Юра, пристегни ее к батарее, а то очухается — будет на тебя бросаться, я таких знаю.

Она лежала у батареи и смотрела, как они выворачивают ящики буфета и стола, сбрасывают на пол постель, гремят чем-то на кухне.

— Ничего стоящего нет, Анзор. Что она тут хотела взять?

— Это мы скоро узнаем. Вы двое остаетесь. Через каждые пять минут ее бить. Или сама расколется, или приятель ее прибежит.

Прошло полчаса. Тоня уже не чувствовала ни в кровь разбитого, опухшего лица, ни резких болей в животе. Все поглотил панический страх перед следующим избиением. Она смотрела на жуткого рыжего парня, который сидел на стуле, читая журнальчик, и дрожала.

— Ну что, подруга боевая, продолжим или будешь говорить? — Рыжий бросил журнал и поднялся со стула.

— Иди сначала сюда, — крикнул его приятель из кухни, — хороший коньяк нашел. Примем и продолжим.

— Еще пять минут отдохни, — разрешил рыжий.

Из коридора донесся странный звук. Рыжий повернулся и бросился туда, пытаясь что-то выхватить из-под ремня на спине. За его плечом она увидела Петюню, стоящего в дверях. Снова раздался тот же тихий свистящий звук, и рыжий рухнул лицом вниз.

Несколько секунд Антонина смотрела на Петюню, пытаясь улыбнуться, потом потеряла сознание.

Эльвира сидела у окна, в полосе солнечного света, и блаженно жмурилась, радуясь последнему теплу. Уже два дня у нее было отличное настроение: с директрисой помирилась, отчет сдала, долг вернули. И самое главное — Сергей. При воспоминании о нем тепло начинало разливаться в груди. Он, правда, пропал, уже два дня не звонил, но Эльвиру это не очень беспокоило — она понимала, что он приходит в себя после такого свалившего на него события.

«Пусть привыкает к мысли о моей неизбежности. Свыкнется — позвонит».

И тут же раздался звонок.

— Алло, Эля, это почетный бухгалтер говорит.

— Не знаю никакого бухгалтера. Мой друг — почетный гардеробщик.

— Да, да, я перепутал. Именно гардеробщик.

— Ну и что вам угодно? У нас вакансий нет.

— В гардеробе или около тебя?

— В гардеробе. Возле меня еще есть одна — такая большая, большая и очень приятная вакансия, которую ты должен обязательно занять и причем сегодня.

— Именно сегодня?

— Да, мы идем на свадьбу моей подруги.

— Разве еще женятся?

— Представь себе!

— Но, послушай, это, наверное, утомительно и шумно. «Чайка» с куклой на капоте, шампанское на брюках, пьяный дядя, который станет бить посуду.

— Нет, будет очень скромно, молодожены: она — совсем девочка, он — уже в годах и весьма противный мужик; мы с тобой и еще одна пара из нашего отдела.

— Если он противный, зачем она за него выходит?

— А он ей валенки не отдает. Такие хорошие валенки, теплые, прошитые. А он не отдает, пока замуж не выйдет.

— Это серьезная причина. Я тоже хотел украсть твои сапоги, что стояли в коридоре.

— Напрасно ты этого не сделал.

— Знаешь, мне снился сон, что мы с тобой попали в Средневековье.

— И как там?

— Очень холодно и какие-то жуткие рожи, с которыми я разговаривал на ломаном английском языке. То ли рыцари, то ли бандиты.

— Ты плохо говоришь по-английски?

— Нет, это они плохо говорили. И все-таки, давай не пойдем к твоей подруге, которую я никогда в жизни не видел. Впереди три дня этих дурацких праздников. Поедем ко мне на дачу.

— У тебя есть дача?

— Ну, это громко сказано. Просто домик в деревне. От бабушки остался.

— Боже, как мне повезло! Я сейчас позвоню подруге, скажу, чтобы замуж не ходила, а валенки мы ей купим ближе к зиме. И поедем в домик.

— По-моему, у меня на чердаке были вполне приличные валенки.

— Тогда сам бог велел нам поехать. Кстати, скажи, как твоя фамилия?

— С чего ты вдруг заинтересовалась моей фамилией?

— Я же за тебя замуж собираюсь.

— Моя фамилия Буксгевден.

— Врешь!

— А что? Ты не могла бы полюбить человека с фамилией Буксгевден?

— Ни за что! И не уговаривай!

— Не знаю, не знаю. У меня есть еще одна фамилия, так, на всякий случай, но боюсь, она тебе тоже не понравится.

— Говори скорей!

— Она сложная, пишется через черточку.

— Интересно!

— Иван-Сусанин.

— Весьма предостерегающая фамилия для пожилых девушек.

Круглов с Леной сидели в гостях у Лениного деда. Тот заболел, и они пришли его навещать, принесли лимоны, лекарства и свежие газеты. Дед был своего рода знаменитостью в кинематографическом мире. Он уже лет сорок снимался в массовке, но массовке аристократической: вельможа на балу у Ростовых, полковник германского генерального штаба, боярин у Грозного, купец из России, проматывающий состояние в Монте-Карло. Дед был дородный, вальяжный мужчина высокого роста с благородными чертами лица, и это благородство становилось с годами все явственней — то ли в его роду когда-то действительно были аристократы, то ли он так с годами вошел в роль, что это отпечаталось на его лице и в характере. Деда знали все киношные знаменитости, он мог куда угодно достать билеты, и его часто приглашали на всевозможные юбилеи в качестве свадебного генерала. Круглов очень любил бывать здесь. Дед всегда поражал его своими неординарными мыслями и парадоксальным воображением. Они часто играли с ним в какие-то странные словесные игры, по правилам, известным только им.

— Не вовремя я заболел. Мне короля Артура предложили сыграть, — тут же начал дед, как только они вошли.

— Где это?

— В Станиславского балет ставят. Уже примерка была. Накидку с серебряными пряжками сделали. И меч подобрали.

— Эскалибур?

— Ну конечно. Огромный, мне по грудь. Я уже уронил его помрежу на ногу, тот сильно ругался.

— Ты у меня, дед, настоящий король. Скоро выздоровеешь, и мы пойдем на тебя смотреть.

— На репетицию нельзя. А премьера только в январе.

— Ничего, подождем.

— Помреж, которого я чуть не покалечил, очень странный парень. Это он меня нашел. Увидел в каком-то фильме, потом разыскал и заявил, что я вылитый Артур. Как будто он мог его где-нибудь видеть.

— Возможно, — предположил Круглов, — он является ему во сне, требует бросить театр и перейти в управдомы.

— Нет, судя по всему, он парень талантливый. Но странный, может быть, даже сумасшедший. Недавно подошел в буфете, отозвал в сторону и сказал, что если ко мне во втором действии прибудет рыцарь Галахед, или Галахер, не помню точно, и будет жаловаться на сестру, что она, мол, хочет отнять у него родовой замок в Карлионе, который принадлежит ей по праву старшинства, то я должен вот таким жестом руки, — дед плавно повел рукой в сторону, — послать его прочь. Я ему говорю, что в либретто нет никакого Галахера, или Галахеда, и потом, как я пойму, что он мне скажет, ведь в балете никто не разговаривает? И я там ничего не играю и не говорю, а только сижу в углу на троне с важным видом. А он мне отвечает: «Может так случиться, что Галахер (или Галахед), появится и даже заговорит. И тогда ваша задача — вот таким жестом, — он снова повел рукой, — послать его прочь».

— Он точно сумасшедший, этот ваш помреж, — Лена быстро собирала на стол.

— И еще он говорит, что в театре творятся странные дела. Из-за этой постановки мы оказались втянутыми в чудовищные распри далеких прошлых веков. На дверях директора кто-то регулярно расписывается кровью, а недавно огромный страшный мужик с мечом долго гонялся за машинистом сцены и, не догнав, со злости изрубил в щепу три старинных венских стула.

— Что ему сделал машинист?

— Кажется, не так поклонился. И еще как-то ночью вахтер слышал жуткие хриплые голоса, которые вроде пели не по-русски, — старик хитро подмигнул Круглову, но Лена увидела и рассмеялась.

— Ну, дедуля, ты даешь. С такой фантазией ты бы уже давно в писатели выбился.

— Я и так писатель, писатель своей жизни.

— Я все-таки думаю, — сказал Круглов, когда они напились чаю и дед снова вернулся на диван, — что сэру Галахеру вам надо в любом случае решительно отказать, если он появится.

— Вы полагаете?

— Да, я уверен.

— Возможно, вы правы. Наверное, этот Галахер мутит воду, а после того, как я ему откажу, они вообще исчезнут из театра.

— Ну хватит вам глупости нести — что старый, что малый. — Нам пора собираться!

— Знаете, я все время думаю, откуда в мире зло, — продолжал старик, не обращая внимания на восклицания внучки. — И мне кажется, в связи с последними событиями в этом театре, что все зло из прошлого. Что-то там не состоялось, не свершилось, не улеглось на дно истории, не стало прошлым, и оно рвется и рвется туда, где еще идет реальное время, чтобы здесь завершиться. Но здесь оно может появиться как зло или безумие.

— Так, наверное, всегда и бывает в истории. Там никогда ничего толком не завершается, как и в наше время. Вообще ничего никогда не получается. И в каждую эпоху снова появляется Тристан и ищет свою Изольду. А Макбет свои жертвы. — Круглов вдруг вспомнил рыцарей в деревне и поежился.

Пока они говорили, стемнело. Лена не включала свет. На стене над кроватью деда вдруг появилось багровое пятно — отблеск заходящего солнца. Круглов внезапно почувствовал, как они, маленькие и не значительные для истории люди, связаны одной цепью с прошлым, втянуты в единый круговорот, в котором ничего не исчезает окончательно и на любом витке может проявиться вновь.

Лена демонстративно гремела чашками, делала страшные глаза, намекая, что давно пора уходить, а Круглов все сидел, вглядываясь в тускнеющее пятно на стене, словно хотел что-то в нем угадать. Дед тоже молчал, погруженный в себя, и шевелил губами, неслышно разговаривая сам с собой.

Глава вторая

Петюня помог Косте выбраться из машины, донес до крыльца огромную сумку из багажника и, сказав, что приедет через пару дней, умчался.

— Ну и куда мы теперь? — спросила Антонина.

— Никуда. Уже прибыли. Это мой дом.

Дом был огромной, из черных бревен и покосившихся окон, избой. С правой стороны ее закрывали бесчисленные, уже увядающие, подсолнухи. Стукнула огородная калитка, и какая-то толстая, под стать избе тетка, громко причитая, устремилась к ним.

— Это моя бабушка. Будь с ней поприветливей и называй ее баба Шура, она женщина суровая и меня ко всем ревнует.

Баба Шура вначале и впрямь не замечала Антонину, словно той не было, но потом, когда увидела, как та смотрит на Костю, стараясь предугадать каждое его желание, как темнеет лицом, когда Костя кривится от боли, отмякла и даже разрешила ей вымыть посуду после обеда. И пошло, поехало: прополка, мытье полов, ужин — к вечеру Тоня еле стояла на ногах, зато Шура смотрела почти ласково и даже спросила, откуда у нее такой синяк на лице.

За ужином обнаружился еще один жилец — маленького роста плотный мужичок выполз из-за печки и пристроился с краю стола.

— Это бабушкин сын от второго брака, — пояснил Костя, — она два раза была замужем. Он глухой и вообще мало что соображает.

Тоня приветливо кивнула ему, а он покраснел, весь зацвел от счастья и радостно заулыбался. И весь вечер больше не сводил с Тони своих огромных, детских глаз, отчего она чувствовала себя не в своей тарелке. За ужином баба Шура все спрашивала, что с рукой, почему ободрано плечо, и недоверчиво слушала Костины рассказы о том, как они перевернулись в машине. Бабушкин сын тоже, казалось, внимательно слушал; потом, когда Костя замолчал, сказал, то ли одобрительно, то ли осуждающе:

— Иголк, иголк.

— Что он говорит?

— Да не обращай внимания, девушка. Бог его знает, что он мелет.

— Он и говорить не может?

— Может, когда на него найдет. И говорит нормально, но очень редко.

— Иголк, — сказал бабушкин сын, как бы подтверждая сказанное.

Баба Шура постелила им вместе в боковой комнате. Тоня застеснялась было, удобно ли им спать вдвоем, она ведь Косте не жена — что скажет бабушка?

— Ничего не скажет. Она знает, что ты моя невеста. Разве не так?

— Не так. У нас ведь не любовь, а дружба.

— Думаю, этих тонкостей баба Шура не поймет. Ложись и не трусь, я тебя не трону, да и не до этого мне сейчас, руку боюсь разбередить.

Тоня прилегла с краю и все время поправляла на Косте одеяло, подвигала подушку.

— Спи, спи, у меня все нормально, — успокаивал он ее.

Тут за стеной кто-то громко вздохнул и застонал. Тоня вздрогнула.

— Это бабушкин сын. Он за этой стенкой спит.

Тоня спала вполглаза, ей неудобно было лежать, тревожно за Костю, и все время казалось, что бабушкин сын видит ее сквозь стену своими огромными детскими глазами.

Утром опять началась каторга — бабка решила воспользоваться временной удачей и свалила на Тоню всю домашнюю работу. Тоня, несмотря на то что после недавних избиений у нее болело все тело и иногда кружилась голова, целый день носилась по дому, по огороду, бегала в сарай за дровами. Насыпать корму курам, принести воды, накормить Костю — так до самого вечера. И все время она чувствовала на себе взгляд идиота. Иногда замечала, как он подсматривает за ней из-за угла. Когда их взгляды встречались, Тоня хотела было погрозить, но его лицо озаряла такая счастливая улыбка, что Тоня только смеялась и, отмахнувшись, как от мухи, продолжала работать.

Ночью ей опять мерещилось, что бабушкин сын смотрит на нее сквозь стену. С этим чувством она и заснула. А проснулась от его взгляда. Он смотрел на нее сквозь стекло, с той стороны окна. Она испуганно охнула и села на кровати. Костя застонал и заворочался во сне.

Она успокоила его, погладив по голове. Снова посмотрела в окно. Идиот радостно улыбался и звал ее. Было в этом зове нечто такое, что она встала, набросила пальто бабы Шуры и вышла.

— Пойдем, пойдем! — идиот говорил так, словно у него сильно распух язык. Он тянул ее за рукав к лесу. — Я тебе такое покажу, ты еще никогда не видела.

Тоня послушно двинулась за ним. Они шли по лесу в кромешной темноте минут пятнадцать-двадцать. Постепенно в ней начал просыпаться страх, и она уже решила остановиться и заставить его повернуть к дому, как вдруг впереди забрезжил свет.

— Что это? — вскрикнула она.

Идиот приложил палец к губам и, крадучись, направился вперед. Они подошли к небольшой полянке и остановились среди деревьев. На поляне стоял большой шатер синего цвета. Тоня почему-то решила, что он шелковый. Перед шатром вокруг костра сидели люди странного вида: ни на что не похожая одежда, необычные волосы; язык, на котором они громко перекликались, был тоже необычен и непонятен. Недалеко в темноте угадывались пасущиеся кони. Люди то смеялись, то пытались петь что-то грустное. Тоня стояла, завороженная и шатром, и этими странными людьми и тем, что света вокруг было больше, чем мог дать костер. Поляна словно откуда-то еще подсвечивалась ярким зеленым светом.

Тут кто-то схватил ее железной рукой выше локтя, и она еле сдержалась, чтобы не закричать от страха.

— Ты что тут делаешь? — услышала она голос Константина. — С ума сошла?

— Меня бабушкин сын привел, — громко прошептала она. — Ты посмотри, мы словно в сказку попали.

— Вот я вам покажу сказку — по ночам шастать по лесу! Это что за мужики? Сейчас я выясню.

— У них оружие, — вдруг ясно и отчетливо сказал идиот. — Видишь, мечи воткнуты в землю, а вон арбалеты лежат возле каждого. Я думаю, к ним нельзя подходить.

— Да кто это такие, черт побери?

— Не знаю, вот уже месяц, как я на них наткнулся. Они каждую ночь возникают здесь, а потом исчезают. Я хожу смотреть и слушать их. И в эти часы чувствую, что моя болезнь проходит.

Несмотря на то, что странные воины сидели совсем рядом и до них можно было, сделав два шага, дотронуться рукой, а их удивительные гортанные голоса наполняли лес звуками, Тоню не оставляло чувство нереальности, будто это сон, очень яркий и подробный. Иногда казалось, что фигуры теряют очертания и начинают колебаться, словно сотканы из цветного тумана и не имеют устоявшихся форм.

— Черт, как будто кино смотрим, — пробормотал над ухом Константин. — Нет, это точно кино. Эй, мужики!

Те повернулись на крик и тут же стали тускнеть, расплываться; шатер превратился в тающее синее облако; один из коней протяжно и жалобно заржал — и через несколько секунд все исчезло.

— Ну и дела. Так ты уже не в первый раз это видишь? — спросил он бабушкиного сына.

— Иголк, — подтвердил тот.

Когда подходили к дому, Тоня вдруг заплакала.

— Ты что, Тонька?

Она уткнулась ему в грудь и зарыдала еще сильнее.

— Глупо как мы живем, — говорила она сквозь слезы. — Жалко мне тебя, с твоей беспутной жизнью, и себя жалко. Неужели у нас ничего не будет интересного и необычного? Только серые и унылые будни, как у миллионов других?

Костя разозлился, хотел заорать, послать ее подальше, но стоял и гладил по голове.

— Ладно, ладно тебе, успокойся. Все будет в нашей жизни: и интересное, и необычное, и волшебное.

— Ты правда в это веришь? — она подняла к нему лицо.

— Зуб даю.

Бабушкин сын стоял рядом и счастливо улыбался.

Я просыпаюсь и долго лежу, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить Элю. Потом, скосив глаза, вижу, что она не спит и рассматривает потолок.

— Ты что не спишь? Еще семь утра.

— Как можно спать в такой тишине? А потом посмотри, какие тени на потолке: забор, как клетка для жар-птицы, там вон подсолнух раскачивается, желает нам доброго утра. А перед этим кукушка куковала. Я несколько раз принималась считать и все сбивалась.

— Разве кукушку в сентябре слышно?

— Не знаю. Может быть, это по случаю моего приезда. Давай скорей встанем и пойдем в лес.

— В лесу еще сыро. Без сапог сразу ноги промочим.

— А у тебя нет сапог?

— Нет, у меня только валенки.

Я выхожу во двор и отправляюсь на кухню готовить завтрак. Эльвира еще долго не решается вылезти из-под теплого одеяла в ледяную, остывшую за ночь комнату. Потом мы с ней осматриваем участок, которым она остается очень довольна, особенно тем, что соседи только с одной стороны, слева, а справа начинается лес.

— Кто твои соседи?

— Старуха с сыном, он, по-моему, идиот. Иногда приезжает внук на «БМВ», очень крутой с виду парень, наверное бандит. Да вот и он.

К забору с той стороны подходит парень в джинсах и футболке. Правая рука висит на бинте, обмотанном вокруг шеи.

— Здорово, сосед! — кричит парень.

— Здорово. Что с рукой? — спрашиваю я.

— Да ерунда, милицейская пуля, — смеется он.

— Попал в засаду?

— Точно. Пришлось садами, огородами уходить к Буденному, к Котовскому…

Я знакомлю его с Эльвирой.

— А вы давно приехали? — спрашивает Костя.

— Нет, вчера вечером.

Костя с интересом, даже с некоторой наглостью рассматривает Элю. Сразу видно, что она произвела на него впечатление. Мне это не нравится и одновременно наполняет гордостью.

— И долго пробудете?

— Не знаем. А что?

— Да так, хотел вам одно любопытное явление показать в здешнем лесу. Вы ведь историк?

Я думаю целую секунду.

— В общем да.

— Может быть, это будет как раз по вашей специальности.

— А что будет-то?

— То, что увидим. Если увидим. А словами передать сложно. Да, может быть, и не было ничего, только померещилось. До вечера!

Он уходит, а мы возвращаемся в дом пить чай. Эльвира кажется необычно тихой и просветленной.

— Я так давно не выбиралась из города. Наверное, уже года два. Скажи, а что в вашем лесу может быть такого необычного? Мне этот милый бандит показался взволнованным.

— У нас же здесь немцы были. Некоторые до сих по лесу бегают. Видно, Костя наткнулся на шалаш какого-нибудь одичавшего ефрейтора или фельдфебеля.

— Я тоже хочу увидеть фельдфебеля. Жаль только, что у вас тут фельдмаршалы не водятся.

— Раньше водились, но их всех выловили еще в сороковых.

— Может, хоть один остался?

Эльвира садится на кровать, кутается в одеяло и вдруг начинает рассказывать о своем покойном муже. Он был художником, последние два года почти не бывал дома, постоянно ездил за город на этюды и рисовал одно и то же: заснеженное поле и голые деревья. Когда бы он ни ездил — летом или зимой — на этюдах было все то же. Он говорил, что ищет прафеномен живописи, некий первоцвет, особое сочетание белого и черного и, если он когда-нибудь сможет его выразить на полотне, он совершит переворот в живописи. По-моему, тогда он, говорит Эля, уже сошел с ума, хотя для творческого человека это, видимо, не патология, а норма. Но постоянно общаться с ним стало невыносимо. Она сочувствовала его поискам, даже верила в его правоту, но все неизбежно шло к разводу.

— Я до сих пор никому не рассказывала об этом. Просто некому было. Некому исповедаться. Потому что я виновата, не нашла в себе сил его поддержать.

— Как странно. Я думаю, что твой муж был прав в своих поисках. Еще совсем недавно, когда я болел, мне мерещилось, что мир действительно в основе своей черно-белый, а все цвета и краски — иллюзия. Я даже видел во всем окружающем эту черно-белую жуть.

— Теперь не видишь?

— Вместе с тобой опять начали появляться и другие цвета: красный, коричневый и желтый.

— Почему именно эти?

— В моем детстве в вафельный стакан мороженщик клал три таких шарика.

— У тебя было счастливое детство.

— Конечно. Правда, я только сейчас начал это понимать. В пожилом возрасте воспоминания о детстве перестают быть воспоминаниями. Они становятся почти реальными событиями, я вновь их переживаю так, как переживал тогда, пожалуй, даже сильнее, потому что моя душа стала тоньше за эти годы.

— И что ты чаще всего вспоминаешь?

— Колодец. Здесь, на краю деревни, когда-то был высохший колодец. Он казался нам бездонно-глубоким, и мы мечтали когда-нибудь достичь дна. Несколько раз опускались туда на веревке то с факелом, то с фонариком, но дна так и не достигли. Я, как сейчас, вижу большие гранитные булыжники, вмурованные в бетон, мокрые, осклизлые, поросшие белесым мхом. Мы тогда верили, что этот колодец уходит в середину земли. Я часто спускаюсь в него во сне, и последние годы вся моя жизнь представляется погружением в колодец. Может быть, колодец — это мое бессознательное, глубины памяти, где я должен отыскать, вспомнить что-то самое важное.

— Покажешь мне этот колодец времени?

— Как странно ты его назвала.

— Ну да, времени. Ты же по нему спускаешься в свое прошлое.

— По-моему, его давно засыпали.

Я сажусь к ней на кровать. Она укутывает меня своим одеялом, и мы сидим так до сумерек, молча глядя, как гаснет день за окном, слушая, как стихают все шумы и воцаряется густая, плотная тишина.

Когда совсем темнеет, в стекло стучат:

— Соседи! Это Константин. Идете на экскурсию?

Круглов и Лена ехали в электричке. Через два ряда сидела компания, оттуда все время звучала гитара, слышалось пение. Песни все старые: Высоцкий, Кукин, Клячкин. Сначала непрерывное пение раздражало Круглова, потом он попривык, и ему вновь начали нравиться давно забытые мелодии и так странно звучащие сегодня слова.

— Зря мы едем! — Лена показала на лиловые тучи, ползущие от горизонта. — К вечеру зарядит — и неизвестно на сколько дней.

— Ну и хорошо. Будем сидеть на диване обнявшись и гадать по старой книге.

— Там от деда осталась какая-то книга Мичурина, в самый раз для гаданья: привои, подвои, скрещивания. Но все-таки лучше вернуться домой.

— Что-то подсказывает мне, что домой мы больше не вернемся.

— А куда мы денемся?

— Будем жить в деревне, дышать свежим воздухом, вставать в шесть, в семь электричка.

— Здорово! Вечером с сумками назад, пешком через ночной лес…

— Ну и что? Зато все время будем вместе.

— Нет. Такая жизнь на износ меня не прельщает.

— Значит, ты меня не любишь. Иначе бы скромно потупила глаза и промолвила: «Как скажешь, Эйсебио».

— Какая еще Эйсебио?

— Эйсебио — это я.

— Почему это ты Эйсебио?

— Может быть и не Эйсебио. Это, кажется, футболист был такой. А ты должна промолвить: «Как скажешь, Марио».

— Марио — это ты?

— Ну конечно! Я понимаю, что жить в деревне, а работать в городе было бы невыносимо физически. Но так, как мы живем, невыносимо духовно. В городе я чувствую, что сам собой не распоряжаюсь, что я включен в какой-то механизм, и он меня крутит и обрабатывает, хочу я этого или нет. Лучше бы все бросить — и прежде всего университет. Устроиться учителем в сельскую школу, получать машину дров на зиму, выращивать картошку на выделенном участке.

— Ты будешь выращивать?

— Почему все я? Картошку — ты.

— Извечная мечта русского интеллигента: опроститься, уехать в деревню, нести просвещение в массы, через год запить, через два повеситься от скуки или сбежать в город.

— У тебя правда есть Мичурин?

— Весной еще был, я на чердаке среди старых журналов видела.

— Мичурин нам поможет преодолеть все трудности. Ты, кстати, знаешь, как он погиб?

— Знаю, знаю. Вставай, юный мичуринец, прибываем.

Они опять шли через лес — Лена впереди, Круглов с тяжелым рюкзаком сзади. Быстро темнело.

— Что ты там затих? — прокричала Лена.

— Я думаю о Мичурине. Его светлый гений будет озарять всю нашу дальнейшую жизнь.

— Дался тебе этот Мичурин, кричишь на весь лес. — Лена подождала, пока Круглов ее не нагонит. — А я, между прочим, видела здесь Профа. У него, оказывается дом в нашей деревне, а тетя Клава, которая умерла пять лет назад — его бабка. Представляешь, как тесен мир!

— Видишь, и Проф здесь живет!

— Да нет, мне сказали, что он почти не бывает. Просто приезжал на выходные.

— А я уж решил, что знаю, почему он постоянно опаздывает на лекции.

— Постоянно я не опаздываю, — вдруг сказал голос у него над ухом. Это было так неожиданно, что Круглов отпрыгнул в сторону.

— Сергей Иванович! Это вы? Так же инфаркт можно получить!

— Запросто, — согласился профессор.

— Что вы здесь делаете, поздним вечером в лесу?

— Ждал вас, чтобы поделиться некоторыми мыслями по поводу платонической любви.

Позади него прыснули. Из темноты показались еще несколько силуэтов.

— Да у вас тут целая делегация!

— Это не делегация, — выступила вперед женщина, — а кружок по изучению трудов Мичурина. Меня зовут Эльвира Борисовна. А это наши соседи — Костя, Тоня и…

— Иголк, — подсказали ей из темноты.

— Просто целая масонская ложа. Ничего не понимаю.

— Пойдем с нами, студент, — пригласил Костя. — Сейчас все поймешь.

— Хорошо, пойдемте. Лена, ты где?

— Я здесь. Давай рюкзак вместе понесем.

Они прошли еще метров сто в сторону от тропинки. Круглов открыл было рот, чтобы спросить о повестке заседания кружка, как вдруг увидел впереди зеленое сияние.

Где-то около сорока я решил, что проживу, постараюсь прожить лет семьдесят пять. С тех пор прошло более десяти, и я до сих пор не изменил своего решения. Однако недавний инфаркт сильно подорвал мою уверенность. Я стал думать, что моя жизнь — это движение по тонкому, хрупкому льду, а семьдесят пять — далекий, еле видный вдали берег. И добраться до него будет для меня чудом.

Основным злом моей жизни, с которым я всегда боролся, было равнодушие. Я равнодушно относился к своим родственникам, то есть, конечно, готов был им помочь и помогал, если возникали проблемы, но если проблем не было, я забывал об их существовании.

Я равнодушен к своим коллегам и никогда ни с кем из них не сходился близко. В моей жизни были лишь два друга, которых я по-настоящему любил, но они умерли, последний уже десять лет назад. Сейчас есть только приятели, с которыми мы не видимся по полгода. Я равнодушен к власти любого уровня, ко всем событиям и политическим проблемам, которые происходили или происходят в стране, потому что никогда не мог отделаться от чувства, что это все разыгрываемый спектакль для бедных.

Я равнодушен к богатству — конечно, его хорошо иметь, но только тогда, когда оно сваливается с потолка, как дар, как наследство вдруг объявившегося американского дядюшки. Но богатство, добытое собственным трудом, которое нужно к тому же сохранять, лелеять, исхищряться все время жить, имея в виду возможную выгоду, — вызывало у меня тоску.

И от этого равнодушия я страдал: мне так хотелось во что-нибудь поверить, кому-нибудь беззаветно служить, испытывать радость самоотдачи и счастье принесенной пользы. Но служить, делать добро или верить — все это искусство, искусство жизни, которым я не владел. И в этом плане я чувствовал себя обделенным. Во мне не было самого главного таланта — таланта жить.

Хотя я всю жизнь занимался философией жизни: изучал Шопенгауэра, Ницше, Бергсона, писал монографии, восхищался их мудростью — но никогда не пытался жить так, как они учили. В конце концов я даже пришел к выводу, что они учили вовсе не жизни, а смерти. Они учили тому, как не надо жить, чтобы оставаться человеком, и постепенно, может быть и не осознавая этого в полной мере, приходили к выводу о том, что жить никак не надо, ибо, живя, оставаться человеком невозможно. Поскольку человек — это болезнь, зло, страх, глупость, зависть, агрессия, стадный инстинкт. Если все это преодолеть, то ничего человеческого не останется. Может быть, будет что-то другое, но не человеческое. И это что-то другое человеку недоступно, так как преодолеть человеческое нельзя.

Поэтому и любимое дело — моя философия также культивировала во мне равнодушие, убивала во мне всякую страсть жить, заставляла на все смотреть, как на спектакль, к тому же из самого дальнего ряда.

Только любовь придавала моему призрачному существованию некоторую реальность. Я любил Лену, но она давно исчезла из моей жизни, когда я был еще молод, и воспоминания об этой любви до сих пор отдают светлой грустью. Я любил свою жену, собственно, я узнал, что люблю ее, лишь когда она умерла. До этого я полагал, что прекрасно можно прожить и без любви, которая несет с собой подозрения, ревность, избыточные переживания — достаточно взаимной терпимости и уважения. Когда она умерла, я долгое время барахтался в пустоте, как космонавт, выброшенный за борт, судорожно пытаясь за что-то уцепиться — за работу, за пьянство, за путешествия, но ничего не помогало. И я долго еще привыкал жить в мире, в котором ее уже не было, как инвалид привыкает ходить на протезе.

Теперь мне кажется, что я люблю Эльвиру, хотя, наверное, только кажется. На самом деле есть страх, что такого подарка судьба мне в этой жизни уже не сделает. Если что-то случится и мы расстанемся, я уже навсегда останусь один.

Они подошли к деревьям, за которыми начиналась поляна, и встали, замерев. Шатра не было, но пылал огромный костер, который хорошо освещал лица сидевших вокруг, и лошадей, пасшихся неподалеку.

— По-моему, это те же рыцари! Я их уже видел, — громко прошептал Круглов.

— Где ты их мог видеть, студент?

Круглов хотел ответить, но тут один из рыцарей заговорил, и они замолчали, вслушиваясь в очень странный, ни на что не похожий язык. Рыцарь говорил, как будто оправдываясь перед своими товарищами, жалуясь и убеждая их, а те согласно кивали головами, иногда прерывая его речь репликами.

— Интересно, о чем он так долго говорит?

— Тихо, — прервала их Эля, — я, кажется, понимаю.

Рыцарь встал и направился прямо к дереву, под которым они стояли. Он подошел почти вплотную. Эля отступила назад.

— Он нас не видит, — сказал идиот, — но может услышать.

Рыцарь, совсем молодой человек с небольшой бородой и усами, очень живописный и по лицу, и по одежде, опять стал говорить, глядя прямо на них. Казалось, что он им хочет что-то сообщить хотя, на самом деле он по-прежнему разговаривал со своими товарищами.

Стоять так, лицом к лицу, было неудобно, и Эля отступила еще дальше, увлекая за собой остальных. Один из рыцарей вскочил и, показывая на небо, стал громко кричать.

— Он говорит, что звезды в прошлый раз в это время были совсем не так расположены. И они все-таки попали не только не в то время, но и не в то место.

— Надо же! Они путешествуют во времени! Уже тогда могли путешествовать, имели машину времени, а мы сейчас не можем! — возмутился Круглов.

— Когда тогда? — спросил Костя.

— Ну, судя по их старофранцузскому, — ответила Эля, — это двенадцатый или тринадцатый век. И машины у них нет. Они говорили про какой-то колодец. Еще один день — и они, если не найдут того, кого искали, уйдут назад через него. Черт возьми, это же колодец времени! Сергей! Ты говорил, у вас есть такой в деревне.

— Это ты его так назвала! При чем здесь время?

— Есть у вас в деревне огромный высохший колодец? — спросила она идиота.

— Был. Рядом хотели рыть другой, уперлись в гранит, рванули, старый завалился. Потом земля просела, и сейчас там целый туннель.

— Ну вот, оттуда они и пришли.

— И мы туда пойдем, — сказал Костя.

— На экскурсию в Средневековье? — съязвил Круглов.

— Нет, не на экскурсию, насовсем уйдем! — тихо промолвил Сергей Иванович.

— Вы что? Оттуда можно не вернуться.

— И не стоит нам возвращаться, — поддержал Сергея Ивановича Костя.

— Ну хватит! Сначала надо вернуться в деревню, — потребовала Эля. — Вы так раскричались, что они уже начинают вглядываться в темень. Это может быть опасно.

— Ничего опасного. Вот я их сейчас шугану! — Костя сложил руки рупором и проревел:

— Господа офицеры! По натянутым нер-р-р-вам…

И, как в прошлый раз, все задрожало, начало рассыпаться и через несколько минут исчезло в сыром и холодном воздухе.

— Ну зачем ты опять все испортил? — голосок Тони дрожал от возмущения. — Они же завтра уйдут, и мы никогда их больше не увидим!

— Завтра мы их в любом случае увидим, — заверил Сергей Иванович.

Все пошли в дом к профессору. Костя забежал к бабке за бутылкой самогона. Пили его, потом чай, обсуждали увиденное, спорили. Эля еще раз пересказала все, что запомнила из разговора рыцарей.

— В этом есть нечто, — говорил захмелевший Круглов. — Вперед в Средневековье! Помните о новом Средневековье у Бердяева?

— Нет, Средневековье нам ни к чему, — говорил Костя. — Нам бы освоить этот переход, если он действительно существует. Чтобы можно было туда и сюда перемещаться. Мы бы наладили такой бизнес!

— Ты б туда запчасти для «БМВ» поставлял, — засмеялась Эля.

— Зачем запчасти? Оружие, например. Мы бы озолотились!

— Потом этим оружием они бы грохнули твоего прапрапрадеда и ты в ту же секунду исчез бы. В прошлое нельзя вмешиваться.

— Иголк! Иголк! — сердито произнес все время молчавший идиот.

— А что, если все это — только кино? Может быть, эти люди на самом деле не здесь, мы только видим какую-то виртуальную копию? Иначе почему они вдруг исчезают, как будто растворяются, как будто экран выключили? Как будто сказка обрывается.

— И мне, — вмешалась Тоня, — показалось, что они явились к нам прямо из сказки. Они необычные и красивые. Может, и живут в сказочной стране? Если бы можно было туда попасть, я бы отправилась не задумываясь.

— И меня бы бросила?

— Нет. Только с тобой. Куда ж мне без тебя!

— Ладно, давайте по домам, уже третий час ночи. А завтра сходим все вместе на то же место и посмотрим, что из всего этого получится.

Круглов, выходя, тихо спросил профессора, кто тот человек, что сидел рядом с Тоней и все время счастливо улыбался.

— Это доцент Зернов.

— Вы шутите?

— Нисколько. Все античники очень странные люди.

Когда они остались одни, Эля подошла к Сергею и положила ему руки на плечи.

— Вот уж не знала, что, отправляясь к тебе на дачу, можно попасть в Средневековье.

— Мы туда еще не попали. А если бы знала — не поехала?

— Обязательно бы поехала. Это почти по моей брошенной специальности. Я очень люблю все эти века, и мне кажется, что я бы чувствовала бы там себя как дома.

— Странно, что я тебя рассказывал недавно о рыцарях, а ты мне о том, что писала о рыцарской литературе диссертацию. Мы как будто вызвали давно исчезнувших людей, и появились призраки.

— Не удивлюсь, если завтра в лесу наткнемся на призрак Мичурина.

Утром они осмотрели тот лаз, что образовался на месте взорванного колодца. Дыра была такой огромной, что туда можно было въехать на лошади. Они прошли вниз несколько метров, скользя по мокрой глине, но дальше идти побоялись: вдруг рухнет свод? Только идиот смело ушел вперед и растворился в темноте. Они вышли наружу и долго ждали его. Наконец он появился, радостно улыбаясь.

— Там дальше кругом камень и идти очень удобно, — сказал он, с трудом ворочая языком и еле выговаривая слова.

— Что-то я сомневаюсь, что это дорога в прошлое! — Лена зябко куталась в плащ.

— Возможно, это просто бывший колодец. Сегодня вечером мы все узнаем.

Дул холодный сырой ветер. Они стояли сиротливой кучкой странников, словно самом краю земли, уже оторвавшись от своего мира и не зная, куда идти дальше, да и надо ли вообще куда-то идти.

«Какая странная компания! — думала Эля, оглядывая всех. — Профессор, бандит с подругой, студент и его возлюбленная, идиот и я, старая дура, собравшаяся сыграть в игру, которая ведется по не известным мне правилам. Да нет, мы все просто бесимся от неудовлетворенных желаний, от этой тяжелой и в общем-то пустой жизни, а потому дошли до коллективных галлюцинаций. Но сегодня это наваждение пройдет, рассеется как дым».

Мы еще только подходим к поляне, а зеленое сияние уже движется нам навстречу. Едва успеваем посторониться — рыцари проезжают мимо, совсем рядом с нами, и я готов поклясться, что чувствую запах лошадиного пота.

Едущий сзади огромного роста могучий всадник что-то кричит товарищам.

— Неприютная страна, — переводит Эля, — здесь почти нет людей. Хорошо, что мы ее покидаем.

Стараясь не шуметь и не высовываться, вся наша компания двигается за рыцарями.

«Непонятно, — думаю я, — кто из нас призраки, мы или они».

У колодца рыцари спешиваются и тянут заупрямившихся лошадей вниз, в огромную черную дыру. Я, как бы взявший на себя руководство, долго в нерешительности топчусь перед лазом, потом беру Элю за руку и начинаю спускаться. Остальные идут следом. Движемся мы так минут пятнадцать. Я освещаю путь крохотным фонариком, у которого уже почти сели батарейки. Потом он все-таки гаснет, и мы продолжаем идти, шаря руками по стенкам. Постепенно меня охватывает дикий, животный ужас, я чувствую, как дрожит Элина рука, но все-таки иду и иду вперед. Тоня сзади начинает плакать. Константин рявкает на нее, и она замолкает.

Я встряхиваю фонарь, он снова слабо загорается, и мы видим, что туннель раздваивается, перед нами две огромные, почти одинаковые дыры. Мы долго стоим в нерешительности, потом я шагаю вправо и все молча следуют за мной.

Наконец впереди появляется свет, он все больше и больше заливает туннель. Мы ускоряем шаги, почти бежим, теперь уже не вниз, а вверх; а потом не бежим — карабкаемся на четвереньках все выше и выше.

Я вылезаю первым, подаю руку Эле. Вокруг заснеженное поле с редкими черными деревьями по дальним краям. Сыплет мокрый снег, и кажется, что воздух удивительно теплый. Мы идем по полю, озираясь. Бабушкин сын вырывается вперед, бежит и подпрыгивает от переполняющих его чувств.

— Друзья! — кричит он. — Мы с вами в другом мире! Мы здесь все будем счастливы и здоровы. Смотрите, как тепло, какие удивительные, крупные снежинки.

— Послушайте, господин Зернов, — говорит Круглов. — Вы своими криками вспугнете все очарование этого места.

— Я не Зернов, — отвечает бабушкин сын.

— Он не Зернов, — подтверждает Костя, — и пусть орет. Видишь, человек в полный ум входит.

Круглов оборачивается и вопросительно смотрит на меня.

Я пожимаю плечами: мол, всегда был Зернов, а теперь отказывается.

— Это не мир, а тот прафеномен, который искал мой муж. — Эля все еще сильно дрожит. — Он черно-белый.

Я держу ее за руку и думаю о том, что попал в страну обетованную. Или незаслуженно — судьба послала мне подарок, или за все мои муки и страдания. «За этот ад, за этот бред пошли мне сад на старость лет».

Единственное, что меня тревожит, — это вороны. Они сидят на всех деревьях вокруг поляны. Их очень много: сидят не шелохнувшись и не издавая никаких звуков.

— Ты знаешь, — говорю я Эле, — это смерть или то, что, видимо, считается смертью. У нас больше нет прошлого, нет ничего оставшегося сзади. Мы ко всему этому умерли и только что родились снова.

— Друзья! — опять кричит Лже-Зернов. — Здесь тепло потому, что у них весна! Еще очень рано, но скоро выглянет солнце, все растает и расцветет!

Мы идем все дальше и дальше в неизвестную страну, и эта неизвестность не страшит, а притягивает нас. Мы идем каждый за своим: кто за счастьем, кто за здоровьем, кто за успехом, а кто просто хочет успокоить свою мятущуюся душу.

«Интересно, как скоро меня хватятся в другом мире», — думаю я и тут же понимаю, что никакого другого мира больше нет, есть только этот, сказочный, притягивающий к себе.

Тут я вижу наших рыцарей. Они стоят на краю поля, у начинающегося леса, и смотрят на нас. Я чувствую, что это уже не иллюзия: настоящие люди, и от них явно исходит угроза.

Один что-то кричит, показывая на нас.

— Опять эти варвары! — переводит Эля.

Рыцари наклоняют свои пики вперед и трогаются, разгоняя коней. Они несутся прямо на нас.

— По-моему, пора драпать! — кричит Костя.

Мы поворачиваем и бежим, бежим что есть мочи, и хотя рыцари еще очень далеко, но они верхом и быстро могут настичь нас. Бабушкин сын опять вырывается вперед. Он бежит, тяжело дыша, и грязь летит в стороны из-под его ботинок.

Рыцари снова что-то кричат.

— Они собираются нас убить, — хрипит сорвавшая дыхание Эля, которую я изо всех сил тащу за руку.

Круглов бежит невдалеке и кричит нам:

— Если спасетесь, передайте нашим, что меня убил рыцарь Галахер!

— Сорвешь дыхание, болтун! — отвечает ему Лена.

Я чувствую, что не успеем добежать до дыры — всадники уже совсем рядом. Тут Костя останавливается, выхватывает пистолет, не спеша, тщательно целится — и вдруг на всю поляну гремит голос, усиленный мегафоном:

— Почему посторонние на площадке?

Костя мгновенно прячет пистолет. Рыцари подлетают к нам, и я вижу, что у них вполне доброжелательные лица и они по-английски спрашивают нас о чем-то, только я ничего не разбираю, потому что у меня в ушах бешено колотится сердце. От леса, поднимая фонтаны грязи, к нам во всю мочь несется джип, а в нем человек с мегафоном. Подъехав, он осведомляется, кто мы такие и как прошли на охраняемую территорию.

— Мы никакой охраны не видели.

— Как? Вдоль всего леса стоит цепь!

— А что охранять? Чистое поле?

— Мы здесь кино снимаем. Иностранные артисты, — он показывает на рыцарей, — дорогая аппаратура. Тут по всему периметру камеры, это первый в мире опыт голографического кино! — На лице человека с мегафоном появляется гордое выражение.

— Понятно, — говорю я, — значит, мы видели голографию.

Понуро бредем к лесу, лезть снова в колодец нет никакой необходимости. Но все-таки идем к тому, к первому входу. Там садимся на камни и растерянно молчим. Тут Эля начинает громко и безудержно хохотать, я недоуменно смотрю на нее: не истерика ли? — но потом сам начинаю смеяться. Вскоре смеются все, только Тоня печально шмыгает носом.

«А что, если бы мы свернули в левую дыру?» — почему-то думаю я, и Круглов, будто прочитав мои мысли, вскакивает и кричит:

— Послушайте, все можно изменить! Мы пошли не туда, надо было свернуть налево!

— Иди ты, студент, сам знаешь куда, — беззлобно ворчит Костя.

— Я пойду. Пойду один.

— И я тоже, — встает Лена.

Я также пытаюсь подняться. Круглов и Лена делают несколько шагов к колодцу — и тут раздается грохот. Верхний свод лаза рушится, заваливая колодец землей и камнями.

— Вот и закрылось наше Средневековье, — торжественно заявляет Эля. — Я все время считала, что это или галлюцинация или коллективное помешательство.

— Это не галлюцинация, это сказка! — Глаза у Тон опять полны слез. — А сказка всегда быстро кончается.

— Иголк! — грустно подтверждает бабушкин сын.

Последняя дорога

Глава первая

Детство и юность я прожил в доме на высоком первом этаже. Под нами был огромный сырой подвал, в котором все жильцы хранили дрова. Пятна этой сырости проступали на одной из стен нашей комнаты — той, что отделяла от лестницы, и никакие маляры ничего не могли с ними сделать. Потом я уехал из этого города, но в своих снах часто туда возвращался: и в город, и в дом; иногда мне снилось, что подвал осушили и открыли в нем магазин, почему-то все время снилось, что магазин — хозяйственный. Каждый раз во сне я говорил себе: вот видишь, на этот раз не приснилось, действительно открыли магазин! И каждый раз просыпался немного расстроенный: нет, опять приснилось.

Однажды судьба снова забросила меня в этот город. Он очень изменился, стал типично западным. В подвалах и подвальчиках множества домов открылись кафе, бары, магазины. Я с замиранием сердца подходил к своему дому, надеясь, что сон осуществился и хотя бы от одного сюжета я избавлюсь. Но, увы! Никакого магазина в подвале, окна по-прежнему забиты крашеной фанерой. Мне стало очень обидно: такой огромный подвал, дров там нет, в доме явно сделали центральное отопление и за столько лет подвал, наверное, высох. И вот — никому не нужен, никто не воспользовался.

Поскольку подвал не стал магазином, он продолжает мне сниться и я, увидев в очередной раз его во сне, войдя в магазин, по-прежнему говорю себе: ну вот, наконец-то сон осуществился.

Мне снится восемь или девять повторяющихся сюжетов — в основном это сильные переживания детства, и они порядком надоели за мою, в общем-то, уже довольно долгую, жизнь. Утешает только, что снятся они не так часто.

Поскольку мне уже за шестьдесят, то я себя считаю человеком пожилым и мне все больше нравится общаться с людьми моего возраста или старше, так как с ними я чувствую себя естественнее, чем с молодыми. Например, мне очень нравится мой сосед, тоже, как и я, пенсионер. Он очень веселый человек. Когда он бежит по лестнице вниз, то все время поет, довольно громко, что-нибудь типа: «До чего ж интересно, замечательно жить!» или песенку капитанов из «КВН». Встречая меня, всегда с чем-нибудь поздравляет: с началом отопительного сезона, с весенним равноденствием, с открытием охоты в Московской области или с днем рождения Фридриха Энгельса. Соседа и зовут соответственно его нраву — Суворов Александр Васильевич. Старухи со скамейки у подъезда говорят, что он колдун, и настороженно замолкают, когда он проходит мимо. Мне он говорил, что граф и происходит из тех самых Суворовых. У его дедушки были огромный дом на Остоженке и поместье в Орловской губернии, а бабке от ее отца досталась в наследство кондитерская фабрика, та, что нынче «Красный октябрь».

— А я живу на пенсию в тысячу триста восемьдесят рублей. Не знаешь, скоро будет принят закон о реституции?

— Даже если будет — фабрику и дом вряд ли отдадут.

— Наверно да, — вздыхал он. — Но все равно приятно было бы побороться. Собственность — это то, что придает человеку вес в глазах других, внушает самоуважение. А без нее я словно вошь на аркане.

— Ты же квартиру приватизировал?

— А что квартира? Я ведь не могу ее продать, мне тогда жить негде будет. Какая же это собственность?

Мне нравится смотреть, как он идет своей легкой, танцующей походкой через сквер возле нашего дома. Сосед давно подбивает меня пуститься в путешествие. Не куда-либо конкретно, а просто поехать путешествовать — без цели, без времени, без пользы. Тогда, говорит он, это будет путешествие в чистом виде. У него на этот счет целая философия: все хорошо только в чистом виде. Сначала, скажем, должна быть любовь вообще, способность к такой чистой любви, а потом уже может появиться любовь к конкретному человеку, но это уже не чистая любовь, а некое ее вырождение. Сначала должна быть чистая вера как открытое состояние души, а потом уже можно верить в того или иного бога, в коммунизм, во второе пришествие и т. д. Также и сам Бог — это чистое существование, образец для человека, для которого все «чистое» — почти недостижимый, разве что в редкие мгновения жизни, идеал или состояние. Все мы живем, к чему-то стремясь, и только мудрый человек просто живет и душа его подобна воде на дне заброшенного деревенского колодца — безмятежна и спокойна. Просто жить — это очень сложно, так же, как просто путешествовать.

Меня не пугает такая идея — просто путешествовать. Я этим часто занимаюсь: сажусь в трамвай или в автобус и еду, потом пересаживаюсь и снова еду — и так катаюсь часами и смотрю на прохожих. Иногда во время этих поездок меня посещает безумная идея, что вдруг я увижу среди них свою мать или отца, которые давно умерли, а, может быть, и не умерли, просто растворились в этом вечно бурлящем потоке городской толпы и когда-нибудь вновь вынырнут из него, и я увижу мать, идущую с рынка с сумкой-коляской, или отца с большим коричневым портфелем, увижу, как он, уставший от своих университетских дел, идет, косолапя, иногда шаркая ногами. У меня такая же походка, от которой ни армия, ни жена не смогли меня отучить.

Сосед не торопит с согласием. Мне иногда кажется, что ему, как настоящему мудрецу, все равно — как и где жить. Он всем всегда доволен и достиг того невозмутимого спокойствия, о котором говорил Эпикур. Впрочем, иногда, в редкие мгновения, мне удается поймать особенное выражение его лица — это лицо затравленного человека или даже зверя. Словно он вдруг осознал, что попал в какой-то неведомый ему мир, где все незнакомо и чуждо, и теперь в недоумении озирается. Но это только на мгновение, после чего его лицо вновь принимает обычное добродушно-веселое выражение.

Сейчас основное занятие моего соседа — писать картины. Причем он не считает себя художником и не пытается выставляться. Но его картины мне очень нравятся, правда, от них веет каким-то космическим холодом: там везде есть звезды: либо большие, яркие шары в распахнутом окне, либо спиральная галактика в темноте раскрытого шкафа, либо мерцающие точки в огромных глазах женщины.

Когда я прихожу к нему, Саша радуется и сразу выставляет бутылку водки. Мы пьем молча, помаленьку, более часа, и созерцаем мандалу на противоположной стене, приводя себя в соответствующее вдохновенное состояние. Этот ритуал при встрече мы выдерживаем уже третий год.

— Все-таки самый кайф, — начинает говорить Саша, — это выпить с утра. Причем хорошо выпить. Тогда все окружающее — лишь глухой фон. Ты от всего отгорожен, и становятся возможны совершенно чистые ощущения. Можно также хорошо выпить в обед, потом завалиться спать и встать к вечеру с сильной головной болью, долго пить крепкий чай, страдать; потом, когда боль отпустит — тоже возможны интересные цветовые впечатления.

— Зачем же так страдать?

— Как зачем? Я еще ни одной картины не написал просто так — от нечего делать или от хорошего настроения. Они все у меня появляются из первоначальной муки. По-моему, по-другому и нельзя. Картины ведь пишутся не идеями — красками, а краски возникают у меня в голове. Вот ты сколько в день пишешь?

— Десять страниц, — соврал я.

— Врешь. Если бы писал три — это очень хороший темп. Это значит, что ты не выдумываешь, значит, у тебя само получается. Но ты для этого недостаточно несчастен, мало страдаешь.

— Однако для этого мне не надо пить с утра или мучиться от несварения желудка. Мне не нужно все это переживать в жизни. Я могу представить, вообразить.

— Ты прекрасно понимаешь, что есть вещи, которые ни вообразить, ни представить нельзя, и эти вещи самые важные.

Однажды я спросил его, как долго продлится наше путешествие, и когда мы вернемся.

— Как захочется. Мы можем вообще не возвращаться, — ответил он, улыбаясь. — Когда нам надоест ездить, мы слетим с моста или с высокого откоса вниз. Разве это хуже, чем умирать в районной больнице.

— Почему в районной?

— Ну, в городской. Дома-то нас не оставят — кто будет ухаживать?

Я не возражаю улететь с моста в реку, мне даже нравится такой исход, только я надеюсь, что это произойдет не слишком скоро.

— И в никуда, и в никогда, как поезда с откоса… — бормотал я.

Через неделю мы выехали на его старом, сильно потрепанном «Москвиче». Пока мы пробирались в пробках по городу, я по привычке смотрел на прохожих и думал, что если мы не вернемся, то сейчас у меня последняя возможность увидеть родителей. Вряд ли я столкнусь с ними в другом городе, поскольку они здесь прожили большую часть жизни и здесь умерли. Но я увидел только свою бывшую жену, впервые за много лет — она стояла посреди толпы и, тыча указкой в направлении старого собора, что-то визгливо выкрикивала. Значит, она все еще подрабатывает экскурсоводом в городском агентстве. Мне говорили, что она умерла, но, скорее всего, это неправда — я ее видел очень явственно.

Мы поехали дальше, и поскольку ее неприятный голос продолжал звучать в ушах, я понял, что родителей мне сейчас не увидеть. Я погрузился в сон, и опять приснился один из моих вечных сюжетов: я стою перед окном в доме, а дом на высокой дюне на берегу моря. По морю катят огромные волны, они почти достигают дома — и вот одна, особенно огромная, выбивает стекла в окне и вливается в комнату. Я цепенею одновременно от ужаса и восторга…

Когда проснулся, мы уже ехали за городом, мимо какой-то деревни.

— Что за дорога?

— На Ригу.

— Что будем делать в Риге?

— Ничего. Нас туда не пустят. Свернем на Псков, потом в Печоры. Там великолепный монастырь.

— Думаешь, в монастырь нас пустят?

— Конечно! Как посетителей.

— Хорошо бы нам постричься в монахи!

— Ты в Бога веришь?

— Не знаю.

— Тогда в монахи нам нельзя.

— А где будем сегодня ночевать? Хотелось бы в приличной гостинице.

— Никаких гостиниц. Деньги надо экономить. Ночевать будем в машине, возле поста ГАИ. У меня два хороших спальника.

— Как скажешь.

Мы опять надолго замолчали. Мой друг внимательно смотрел на дорогу, а я снова погрузился в дремоту и увидел свою жену. Она еще молодая, выходит из леса с охапкой цветов и машет ими мне, а мы проносимся мимо. Я хочу остановить Сашу, но не могу проснуться. За следующим поворотом она снова выходит и снова машет. Это очень неприятно, я прилагаю все силы, чтобы проснуться, — и мне наконец это удается.

Дорога шла через густой хвойный лес, и казалось, что уже совсем стемнело. Саша даже включил ближний свет.

— Земную жизнь пройдя до половины, мы очутились в сумрачном лесу, — продекламировал я.

— Да, сумрачное место. Где-то здесь моего приятеля остановили, проломили голову и забрали машину.

— Давно?

— В начале девяностых. Тогда здорово шалили на дорогах.

— А сейчас нет?

— Я не слышал. Да и вряд ли кто позарится на мой «Москвич».

Лес внезапно кончился, но светлей не стало. Незаметно подкрался вечер.

— Вероятно, скоро будет пост ГАИ или стоянка дальнобойщиков, там и остановимся.

Но мы ехали уже минут сорок, а ни стоянки, ни поста не было. Не было даже встречных машин. Я начал волноваться.

— Может быть, ты не заметил, как мы свернули?

— Как это я мог не заметить?

— Не знаю, но разметки нет. Значит, не магистраль.

— Черт возьми! И правда нет. Это, видимо, на развилке меня фары ослепили, я и повернул. Ну ничего, если совсем стемнеет, заедем куда-нибудь поглубже в лес и там заночуем.

— Вон там, впереди, человек стоит!

— Где, где? Я ничего не вижу. Да и нельзя в это время останавливаться.

Подъехав ближе, мы увидели старуху, которая махала нам платком, зажатым в руке. Старуха была неестественно крупной, в черном пальто. В другой руке держала огромную корзину.

— Жуть какая-то. Ну что, будем останавливаться? — спросил Саша.

— Давай. С одной бабой-ягой мы справимся.

— Миленькие. Сам Бог вас послал, — запричитала старуха в окно. — Я уж думала — ночевать в лесу придется.

Баба-яга объяснила, что Ржевская, как она выразилась, дорога — километров сорок левее, а если мы ее довезем, то сможем переночевать у нее и утром двинуться дальше.

Вскоре мы свернули и с этой дороги в сторону и долго ползли по неровной, в рытвинах грунтовке в какую-то жуткую глухомань. Саша громко чертыхался, объезжая очередную яму.

— Ну, скоро деревня ваша?

— Да разве это деревня! — Старуха вдруг заговорила глухим, осипшим голосом, и я покосился назад: не превратилась ли она в Кащея Бессмертного? — Три дома всего. В одном я с мужем, в другом сестра, а в третьей дачник. В этом годе еще не приезжал. Вот здесь останавливайтесь, это мой дом.

— Да где же дом? Ничего тут не видно.

— Вон, свечечка в окне. А электричество нам уже второй год как отрубили. Трансформатор, говорят, сгорел.

Я два раза здорово стукнулся о притолоку, пока мы добрались до комнаты, в которой действительно горела на столе свеча и кто-то большой, с темным лицом, сидел за столом и резал хлеб.

— Я тебе постояльцев привела. Заблудились они на своей машине, ночевать здесь будут.

— Давайте, места много. Машина — «Москвич»?

— Вы, видно, из шоферов? По звуку узнаете.

— Да, всю жизнь за баранкой. Правда, я больше на автобусе. До самой пенсии водил.

Появился Саша с провизией. Увидев бутылку, мужик заметно оживился.

— Это хорошо. А у меня как раз картошечка горячая. Сейчас вот сала порежу.

В колеблющемся пламени свечи лица наших хозяев казались вырубленными топором, что-то в них было жуткое. Я бы даже сказал — зверское.

«Сейчас мы уснем, а они нас прирежут», — подумалось мне, правда, без особого страха. Водка ударила в голову, я почувствовал себя более уверенно и перестал отвечать на вопросы старухи, которая непрерывно меня о чем-то спрашивала и не давала послушать хозяина — тот давно уже рассказывал Саше свою историю.

— Места у нас обычные: лес, болото, дорога вот. Но есть какая-то здесь жуть. И вот едет этот парень и видит — стоит женщина. Цыганка. Видно по одежде и по лицу. Как раз в том месте стоит, где вы к нам завернули, или чуть подальше. И рукой машет. А у него зилок старый, чуть живой. Если, думает он, остановлюсь, он может заглохнуть, а в такой холод мне не завестись. А кругом снегу намело, и поземка кружит. Ну и не остановил. Потом переживал: что если она никого не дождалась и замерзла? Кто-то даже говорил, что в те дни труп нашли на дороге, но мужчина или женщина — неизвестно. И вот через месяц он едет, а она опять стоит, прямо на дороге, сразу за поворотом. Он затормозить не успел, сбил ее. Выскочил — никого нет, ни под машиной, ни возле. Призрак, значит. Через две недели едет — опять стоит, но уже в другом месте, дальше к мосту. И еще однажды было. Каждый раз такой ужас на него накатывал! Пить начал, в рейс не выходил. Уволили его, уехал на Север. Но потом и другие шофера стали цыганку встречать — редко, но встречали.

— Ну, давайте выпьем за цыганку, — предложил Саша, — чтобы душа ее успокоилась.

— Ты что! За призрак пить? Еще ночью придет. Давайте просто со свиданьицем.

Нас уложили на огромной и, как мне показалось, каменной кровати.

— Интересная история, — сказал я, пытаясь лечь между двух бугров.

— Обычная шоферская байка, — отозвался Саша, — я ее уже много раз слышал.

Я лежал без сна и ждал, когда хозяева придут нас убивать. Я всегда на новом месте долго не могу уснуть. Лежал и в очередной раз удивлялся тому, насколько теперь я больше живу внутри себя, чем снаружи. То, что снаружи, меня почти не трогает; того, что снаружи, осталась маленькая капелька, а то, что внутри, мои воспоминания выросли до необъятных размеров. Они, собственно, перестали быть воспоминаниями, поскольку я живу в них, как в настоящем. Я разговариваю с умершими или исчезнувшими из моей жизни, спорю с ними, снова переживаю радости и обиды, причем, как мне кажется, сейчас гораздо острее, чем в прошлом.

Как только я закрыл глаза и погрузился в легкую дремоту, явился мой старинный друг Эдик Седаков, умерший от инфаркта десять лет назад, и позвал меня с собой побродить по городу. Мы шли по Ордынке. Было очень жарко, и мы говорили о том, что у «Добрынинской» обязательно зайдем в магазин и возьмем пива. И еще он спрашивал меня, куда я пропадаю последние годы, мы так редко видимся, и хоть он человек совсем не сентиментальный, но иногда скучает. Я сказал ему, что не так уж и редко мы видимся, и при этом думал о том, что это все не сон, я слышу, как за дощатой перегородкой хозяйка что-то говорит мужу свистящим шепотом, и, приоткрывая глаза, вижу в окне острые пики елей на фоне чуть светлеющего неба.

Я понимаю, что разговариваю сам с собой, но все равно говорю Эдику, что в наших редких встречах моей вины нет, что это он куда-то вечно уезжает — то на юг, то в свою деревенскую глухомань.

— Так поедем вместе, — улыбается он, — поживем вдвоем. Будем каждый день за грибами ходить, а вечером сидеть на крыльце и слушать хор лягушек. Хорошо так улыбается, радостно, и от всей души.

Я подумал, что Солярис — это не какой-то далекий разумный мир, придуманный Лемом. Солярис живет в каждом из нас, и каждому постоянно в той или иной форме являются его мертвые — те, кого он больше всего любил. Мы всегда носим с собой мир своих мертвых, и это мертвое царство отделено от нас только тоненькой перегородкой. Мы буквально связаны с ним, что делает наше существование человеческим.

Мы встали в семь утра. Дом был пуст. Решили не возиться с завтраком и сразу ехать. Полчаса по ухабам добирались до шоссе, наконец выбрались и понеслись наверстывать упущенное вчера. И минут через десять увидели цыганку. Она стояла у дороги, в яркой цветастой шали, черная, высокая, и, увидев нас, небрежно, как бы нехотя подняла руку, голосуя.

— Остановись, подвезем, — предложил я.

— Ты с ума сошел!

— Это же шоферские байки! И потом — что нам сделает призрак?

— Подбросите, господа хорошие? Мне в сторону Ржева, — радостно улыбнулась она, когда мы остановились.

— А у тебя деньги есть? — осипшим голосом спросил Саша. — Мы дорого берем.

— Фу! Зачем деньги? Я тебе все, что будет, расскажу — и бесплатно.

— У меня уже ничего не будет. Садись.

Цыганка села сзади и, как только мы тронулись, сразу затараторила.

— Такие благородные, седые. Вы, наверное, полковники?

— Я, например, контр-адмирал. А друг мой — бригадный генерал, бригаденфюрер по-нашему.

— А я смотрю на вашу шикарную машину и думаю: неужели сам бригаденфюрер едет?

Саша захохотал.

— Раз вы не хотите, чтобы я вам погадала, давайте тогда спою!

И, не дожидаясь нашего согласия, она запела сильным низким голосом. Пела долго какую-то грустную песню, а когда закончила, достала платок и вытерла глаза.

— О чем песня-то?

— О любви, о чем же еще.

— О несчастной любви?

— Конечно. Разве о счастливой любви поют песни? Это песня о том, как одинокий старый человек отправился искать свою последнюю любовь….

— Но ничего не нашел и умер, — перебил ее Саша.

— Ты что, знаешь эту песню?

— Кто ж ее не знает, вечная песня. Говорила, что гадать не будешь, а сама каркаешь, как вещая ворона.

— Да придумала я все, о стариках песни не поют. А если ты такой умный, адмирал, то останови. Мне выходить.

— Здесь же кругом лес! — Саша остановил машину.

— Мне и надо в лес. Счастливого вам пути.

Цыганка свернула на тропинку и пошла, не оглядываясь, крупным, размашистым шагом.

— Как тебя зовут? — зачем-то крикнул ей вслед Саша.

— Зоя Космодемьянская, — не оглядываясь, ответила она.

Мы ждали, пока она не скроется в лесу, и только потом двинулись дальше.

— Что она там, в лесу, делает?

— Живет. Призраки живут либо в замках, либо в лесу.

— Интересно у нас с тобой путешествие начинается. Одни призраки по пути.

— А кто еще?

— Наши ночные хозяева. Вчера я смотрел — они все время как будто расплываются. А сегодня утром их, конечно же, не было. Это еще что такое?

Я поднял голову: впереди на шоссе стояла еще одна цыганка, в такой же цветастой шали, и тоже голосовала.

— По-моему, это перебор, — пробормотал Саша.

— Люди добрые! — сказала цыганка, когда мы остановились. — Купите меду, не пожалеете. Настоящий, гречишный мед.

Мы увидели, что за ней, на клеенке, стоит ведро с черпаком и много пустых банок, а цыганка при ближайшем рассмотрении оказалась русской бабой средних лет.

— Нам сначала показалось, что вы цыганка.

— Что вы! Цыган у нас уже давно здесь нет, хотя раньше было много. А у мово мужа в деревне пасека, я вот торгую.

Мы приценились к поллитровой баночке, но оказалось слишком дорого. Когда отъезжали, я спросил:

— А есть в вашей деревне Зоя Космодемьянская?

— Есть. Вот она — настоящая цыганка. Единственная на весь район. Это Тоньку так прозвали. А вы откуда ее знаете?

— За что прозвали?

— Она много лет назад правление подожгла. Что-то ей не доплатили.

— Ну вот видишь, — сказал я, когда псевдоцыганка скрылась за поворотом. — Никаких призраков, вполне реальные персонажи, все объясняется обыденно и просто.

— Ты наивный человек! Давай вернемся к тому месту, где брали мед. Во-первых, мы там никого не увидим, во-вторых, если пройдем в лес, никакой деревни не обнаружим.

— Ты думаешь?

— Я точно знаю. Мы попали в аномалию. То ли дело в нас — мы ведь люди никчемные, никому не нужные и ничего не желающие, таких вот и ловит нечистая сила; то ли здесь какие-то природные явления замешаны.

Проехав еще минут двадцать, мы увидели указатель поворота на рижскую дорогу.

— Ну, наконец-то! Какой мы, однако, крюк дали!

— А может быть, продолжим испытывать аномалию. Давай поедем прямо, нам ведь все равно куда ехать. И мы никуда не спешим.

Он внимательно посмотрел на меня и ничего не ответил.

Мимо поворота мы пронеслись на большой скорости. С запада тянулись толстые рыхлые тучи. Быстро темнело, начал накрапывать дождь.

Дорога по-прежнему была пустынной. Иногда проплывали небольшие деревушки в пять-шесть весьма жалких и ветхих домов. Причем никаких полей вокруг не было видно, только перелески, кустарники и болота. «Чем здесь живут люди, — подумал я, — и как отсюда выбираются в город?».

— Наверное, процентов восемьдесят России и есть такие деревушки, такая же глухомань и скудость, — словно прочитав мои мысли, сказал Саша.

Я сидел и думал о том, что в этом краю совершенно нет любви — ни природы к людям, ни людей к природе. Все здесь кажется или затаившимся враждебным, как открывшееся огромное болото за дорогой, или равнодушным, как взгляды редких прохожих. Может быть, это последняя дорога — дальше край света? Или это последняя дорога моей жизни?

Сейчас пережитое представлялось мне огромным и долгим. Чего только не было: бесконечная школа, с ее недосыпаниями, простудами, вечным чувством голода, драками, обидами; потом любовь, жёны, разочарования, разводы, борьба с начальниками и подчиненными, книги, болезни, путешествия. Очень длинная была жизнь, и одно сейчас можно сказать точно: в ней никогда ничего не получалось. Получалось в мелочах, а все более или менее существенное давалось с большим напряжением. Самые же главные надежды и мечты никогда не осуществлялись. Наверное, такой и должна быть жизнь для тех, кто не владеет искусством жизни. И я никогда не встречал таким искусством владеющих. Может быть, их и нет. Но если бы меня спросили, хочу ли я снова прожить эту жизнь, я бы, наверное, отказался. Останься при мне вся память прожитых лет — жить я бы не смог, непосильный груз прошлых переживаний надорвал бы душу. А стать зеленым юнцом и повторять все снова — глупая затея.

Саша так резко затормозил, что ткнулся лбом в стекло.

— Ты что?

— Приехали!

Я поднял глаза: радиатор машины почти уперся в стену полуразвалившейся церкви.

— Зачем сюда заехал?

— Зовут, — показал он рукой.

Я посмотрел в ту сторону и увидел стоящий на улице огромный накрытый стол, людей вокруг него, жениха в черном костюме и невесту в пышном платье.

— А мы тут причем?

— Пока ты спал, меня тормознули и велели заворачивать на свадьбу. Будем гостями!

— Да я вроде не спал.

— Ну, отсутствовал. Ты последнее время часто отсутствуешь, это может плохо кончиться.

— Почему? Я же не за рулем. И откуда здесь столько народу?

— Наверное, со всех окрестных деревень собрали.

Через несколько минут две бодрые тетеньки уже тащили нас за стол, усаживали как почетных гостей.

— Москвичи тут раз в полгода проезжают, — объясняли они.

Но, слава Богу, минут через десять хозяева перестали обращать на нас внимание. Из ближайшей избы заорала музыка, молодежь тут же пустилась танцевать. По столу было видно, что гуляли уже давно и основательно. Мы хорошо подкрепились, я даже выпил стакан чего-то красного и очень крепкого — видимо, местного самогона.

— Пора бы нам восвояси?

— Неудобно, посидим еще с полчасика.

Тут снова навалились бодрые тетеньки с бидоном браги.

— Да не пью я, за рулем! — отбивался Саша.

— Никак нельзя, обида смертная, счастья молодым не будет. Да и нечего вам ехать, здесь переночуете, отдохнете — завтра продолжим гулять.

Я выпил я еще несколько раз — и в голове загудело. Люди на другом конце стола стали расплываться, как в летнем мареве. Тетки подбивали пойти танцевать, но я наотрез отказался и долго искал глазами Сашу, не понимая, куда он провалился, даже под стол заглянул.

— Ну а со мной пойдешь танцевать, фюрер? — жарко зашептали мне в ухо.

Я повернулся и увидел Зою Космодемьянскую.

— Бригаденфюрер. — поправил я ее. — А ты как здесь?

— А я везде, где пьют, где танцуют. Так пошли?

— Не стыдно тебе, Зоя, совращать старого человека!

— Это ты — старый? Тебе бы коня, шашку в руки и в бой.

— Мне больше сабля нравится.

Мы немного отошли от стола в сторону пляшущей толпы и стали топтаться, вроде под музыку, поднимая пыль. Когда-то в юности я танцевал твист и теперь пытался изобразить что-то в том же роде, чувствуя себя полным идиотом.

— Молодец! — одобрила Зоя и упала на меня. Я еле успел ее подхватить.

— Голова закружилась, отведи меня в дом.

Мы зашли в сени. Она вдруг обернулась и стала целовать меня своим огромным жарким ртом.

— Ты что, Зоя? — Я попытался оттолкнуть ее.

— Меня Антонина зовут, — страстно прошептала она и, обхватив меня, потащила внутрь, прямо к огромной кровати.

«Пропал, — успел подумать я, — теперь придется жениться на цыганке. И Саша куда-то исчез, он бы меня спас».

— Саша сказал, что ты призрак, — бормотал я как спасительное заклинание, — а с призраком спать нельзя.

Она остановилась, но только на миг.

— Еще не известно, кто из нас больше призрак, — я или твой старик на раздолбанном «Москвиче»!

Дальнейшее я плохо помню. Помню только собственное удивление по поводу все еще не растраченных мужских способностей, стоны Антонины, переходящие в крики, ее непрерывные жаркие поцелуи. Кто-то приходил, приносил бутылки, кого-то цыганка посылала подальше, почему-то то открывались, то закрывались ставни. Когда они открылись в очередной раз, я увидел, что на улице салют: громко хлопали ракетницы, вверх взмывали разноцветные снопы искр.

«Это в мою честь», — подумал я, проваливаясь в какую-то черную яму. Я долго плавал там, в вязкой и беспросветной темноте, а когда очнулся, ставни были снова закрыты и сквозь щели бил солнечный свет. Ужасно болела голова. Цыганка лежала рядом, закрыв глаза, и, когда я застонал шевельнувшись, она, не открывая глаз, положила мне руку на лоб, стала гладить. Рука была освежающе холодной, и вскоре я почувствовал, что боль рассасывается.

— Всю жизнь мечтала о таком мужике, — сказала она, наконец, открыв глаза. — Знаешь что, пойдем ко мне в табор. Будем вместе жить и вместе бродить по земле.

— Стар я уже для роли Алеко. И потом, твой табор вряд ли меня примет.

— Примет. Мой табор — это одна я.

— Как так?

— Никого не осталось. Старики умерли, молодые в город уехали. Лет восемь назад наш хутор сожгли, тогда последние разбежались. С тех пор и вожу свой табор. Вроде бы его нет, но иногда отчетливо слышу и ржанье коней, и скрип повозок за спиной. Песни слышу наши старинные. Пойдешь ко мне в табор?

— И что мы будем делать вдвоем в твоем таборе?

— Я уже сказала: бродить по земле. Где милостыню просить, а где и подработаем.

— Ладно, я подумаю. А коней будем воровать?

— Где сейчас найдешь коней? Легче трактор украсть.

— Я еще немного посплю, что-то глаза слипаются. А потом обязательно пойдем воровать трактор.

— Спи, мой штурмбанфюрер. — она поцеловала меня и встала.

Я хотел было сказать, что она опять перепутала мое звание, но не успел, потому что мгновенно заснул.

Глава вторая

Третий день мы ехали втроем. Тоня сидела сзади и оттуда ругалась с Сашей, потому что пыталась руководить, а он все время огрызался.

— Вот взяли ведьму на свою шею!

— Молчи, контра, нельзя вам в таком возрасте без женщины путешествовать, пропадете. Или заблудитесь.

— Почему это я контра?

— Ты же сам сказал, что ты контр-адмирал. Кстати, как твоя фамилия?

— Зачем тебе моя фамилия?

— Интересно. Лицо у тебя вроде знакомое.

— Моя фамилия Колчак.

— Ну я же говорю — контра.

Они с Сашей весело рассмеялись.

— Да, подруга, с тобой не соскучишься!

Я опять погружаюсь в свои мысли, и через некоторое время их голоса доносятся до меня как сквозь толщу тумана. Я думаю о тонкой пленке, отделяющей нас от мира, который сам по себе странен и страшен. Но между нами и им всегда пленка, сглаживающая углы, заполняющая разрывы, делает все понятным и предсказуемым. В молодости она очень толстая, а с годами утончается и очень часто рвется. И тогда все эти чудища и привидения, все эти страхи, о которых юная душа только догадывалась, врываются и начинают крушить наши воздушные замки, разбивать спасительные иллюзии и надежды. Если вовремя не заделать место разрыва, то окажешься один-одинешенек в сухой, бесплодной пустыне. И окажется, что это и есть та родина, которую ты все время искал, поскольку все время чувствовал свою неприкаянность в мире иллюзий, все время негодовал на кажущуюся уютность и гармоничность мира, все время требовал свободы, думая, что воспаришь в неведомые выси. А тебя просто бросили в пустыню — там ты совершенно свободен, но от этой свободы хочется выть, как волк на луну. Самое страшное — это истина, открывающая мир таким, какой он есть на самом деле. Наша фантазия его все время облагораживает, расцвечивает и отводит нас от истины, которой мы больше всего боимся. Уже много лет я нахожусь в пустыне и сейчас очень рад тому, что я в ней не один. Хотя, может быть, если не один, то это и не пустыня…

От размышлений меня отрывает пение Антонины. Она опять выводит низким грудным голосом что-то свое, цыганское; слова мне непонятны, но почему-то чувствуется, доносится до меня душевная боль человека, который их написал. Вдруг прервав пение, она спрашивает меня:

— У тебя какая самая главная мечта?

— Умереть во сне.

— Нет, я серьезно. Мечта должна быть невозможная, недостижимая, а иначе — какой смысл мечтать?

— Я хочу увидеть своих родителей. Они давно умерли, и чем дальше я от них, тем больше мне хочется их увидеть.

Она долго молчала, потом ответила тихо — наверное, чтобы не услышал Саша.

— Может быть, я сумею тебе помочь.

Но он услышал.

— Она сумеет. Она вообще все умеет. Так нас с тобой заколдует и задурит, что мы самих себя увидим в детстве.

— Все я не умею, но очень многое могу.

— Ну что ты еще можешь?

— Могу стрелять по-македонски, — Антонина стала загибать пальцы, — драться на шпагах, нырять на глубину двадцать метров. Могу писать стихи пятистопным ямбом, водить машину. Могу прочитать курс об идейных спорах между эго- и кубофутуристами. Вообще много чего могу…

— Между кем? — от неожиданности Саша жмет на тормоз, машину заносит, он чертыхается и с трудом выравнивает ее.

— Ты, белогвардеец, давай осторожнее, погубишь наши чистые советские души.

— Нет, Тонька, это ты нас погубишь. И довольно скоро. Ты нам скажи, цыганка, кто ты на самом деле?

— Какая я тебе цыганка? Что ты во мне увидел цыганского?

Тут Саша снова тормозит, останавливается и оборачивается к ней. Я тоже оборачиваюсь.

И в самом деле, почему мы решили, что она цыганка? Волосы у нее темные, но не черные, глаза серые и лицо совершенно европейское. Только странное какое-то лицо. От него трудно оторваться и смотреть долго нельзя — начинаешь сильно волноваться, и сердце колотится.

Но я был готов поклясться, что вчера и позавчера видел обыкновенную цыганку. Да и Саша тоже видел. Он вдруг осенил Антонину крестным знамением, но она и бровью не повела.

Пока ехали, я видел, что удивленный Саша все время взглядывает на Тоню в зеркало, а она показывает ему язык. Поскольку уже смеркалось, мы заехали поглубже в лес и решили устраиваться на ночлег. Нас было теперь трое, поэтому Тоню оставили спать в машине, а сами разбили палатку и залезли в спальники.

Я долго не мог уснуть и слышал, что Саша тоже не спит, ворочается, вздыхает.

— Жалеешь, что мы взяли ее с собой?

— Нет, что ты! — ответил Саша. — Нисколько не жалею. Мне даже кажется, что с ней и правда будет легче. Просто та, последняя Антонина, какой мы ее видели, напомнила мне одну женщину. Долгие годы я ее старался забыть, а теперь она как будто снова явилась.

— Почему ты хотел ее забыть?

— Потому что я ее тридцать лет назад убил.

— Не может быть! Ты не способен на это!

— В уголовном кодексе это называется доведением до самоубийства. Когда я встретил ту женщину, она была молода и красива. Мы стали жить вместе, потом я ее разлюбил. Она была очень жестока со мной, нетерпима ко всем моим недостаткам. Я ушел и вскоре понял, что не смогу без нее жить. Вернулся, умолил ее принять меня обратно. И снова началась каторга. Она меня любила, но не могла ничего сделать со своим характером. Через год я снова ушел, а она покончила с собой. Отомстила.

— Тяжело жить с таким грузом.

— Одно время она мерещилась мне в каждой женщине, потом перестала. Много лет я ее не видел, и вот час назад в машине это снова произошло. Очень явственное и очень жуткое видение.

— Может быть, Тоня и правда на нее похожа, а может быть, вновь проснулась часть твоей души, связанная с этими переживаниями.

— Не знаю. Но и то и другое очень странно.

— Эй, товарищи старшины, генералы и адмиралы, кончайте там бубнить! — крикнула Тоня из машины. — Спать пора! Завтра подъем чуть свет.

— Уже командует, когда нам спать, когда вставать. Ведьма! — проворчал Саша, укладываясь поудобнее.

Вскоре он громко засопел, а я еще долго не мог уснуть, думая о Тоне, о том, какая она все время неуловимая и разная, о бедной женщине, доведенной до самоубийства, чья неприкаянная душа бродит между нами и все время принимает чей-нибудь облик. Потом, заснув, увидел себя на крыше высокого дома, а невдалеке, на самом краю, ту самую сашину девушку — она собиралась броситься вниз.

— Не делай этого! — я хочу подойти к ней.

— Не подходи, а то брошусь! — кричит она и наклоняется над бездной.

— Ты прекрасна, молода, я люблю тебя!

— Ты правда любишь меня? Мы действительно будем вместе?

— Да, да! — я почти плачу от волнения и от предчувствия будущего счастья. — Только отойди от края.

Девушка поворачивается, и я вижу лицо своей бывшей жены. Она ухмыляется, довольная тем, что провела меня. И в то же время в ее глазах я вижу страх. Это меня тоже сильно пугает, и я просыпаюсь.

Уже рассвело, орали птицы. Но я лежал, не шелохнувшись, и думал о том, что наша нелюбовь — это всегда доведение до самоубийства. Мою жену, кроме меня, еще кто-нибудь не любил, и еще кто-нибудь, и от этого ее существование становилось постепенно для нее призрачным и ненужным. Мы существуем только в той мере, в какой нас кто-нибудь любит. Но людей, которые способны искренне и бескорыстно любить, очень мало, даже кажется, что со временем становится все меньше, потому в мире, когда-то созданном с любовью, возрастают пустота, небытие.

За палаткой послышался шум. Я хотел выглянуть, но, будучи совершенно разбитым и не выспавшимся, снова провалился в сон.

Проснулся я от возмущенных Сашиных воплей.

— Вот стерва! Вот ведьма! Нет, подумать только!

— Что она еще натворила? — спросил я, высунувшись из палатки.

— А ты не видишь?

Я огляделся. Ночью мы заехали в сосновый бор, и сейчас, освещенные солнцем и мокрые от ночного дождика, стоявшие вокруг сосны казались совершенно новенькими.

— Ничего не вижу. Сосны все целые.

— Машину! Машину, черт тебя подери, угнала!

— Вот это да! Как же мы не услышали?

— Видимо, она ее отсюда до шоссе толкала не заводя. Но какую же надо силу иметь!

— И что мы теперь будем делать?

— Интересный вопрос.

Мы сложили палатку, рассовали все вещи по рюкзакам и присели перед дорогой. Саша больше не ругался, только часто курил. Облака совсем разошлись, солнце поднялось выше и разогнало остатки тумана. В лесу стало видно далеко-далеко. На самом краю отчетливо проступили солнечные лучи, падающие почти отвесно, оранжевые — наверное, от цвета сосен. Я вдруг почувствовал, что в душе у меня снова просыпается давно забытое ощущение беспричинного счастья. Может быть, это было даже не ощущение, а мелодия моей внутренней жизни, которую я никогда не мог воспроизвести вслух, но раньше, особенно в молодости, отчетливо слышал внутри себя.

Послышался звук приближающейся машины. Наш «Москвич» свернул с дороги и затормозил прямо перед нами.

— Мальчики! Простите ради Бога! Хотела вам сюрприз сделать, сгонять в деревню за творогом, да где-то гвоздь поймала. Пока возилась с запаской от вашего «Лендровера», чтоб ему под стотонный пресс попасть, уже и солнце взошло.

Тоня тараторила все это, расстилая клеенку перед нами, доставая огромную банку творога и нашу одноразовую посуду.

Я сидел и блаженно улыбался, подставив лицо солнцу, а Саша что-то тихо и беззлобно ворчал о современных амазонках, которые не только коня на скаку остановят…

К вечеру мы добрались до Вышнего Волочка и долго мотались по одинаковым улицам среди одинаковых пятиэтажек, разыскивая общежитие строителей, в котором жила Тонина подруга. У нее был дом в деревне, в котором мы намеревались, получив разрешение и взяв ключи, на некоторое время поселиться. Точный адрес Тоня не помнила, и никто из прохожих не знал, где находится общежитие строителей. Александр начал злиться: по мере того как смеркалось, таяли наши надежды переночевать в человеческих условиях.

Меня все это мало трогало. Я сидел и прислушивался ко вновь проснувшейся во мне утром мелодии беспричинного счастья, и чувствовал, как понемногу начинает оттаивать душа, замерзшая, скрутившаяся, словно осенний лист на снегу. Эта музыка долгое время была моим проводником в жизни. Если она звучала, то казалось, что все будет хорошо, какие бы неприятности я не испытывал. А потом жизнь закрутилась, завертелась, появилось столько забот и волнений, что я просто забыл об этом радостном, ни на что не похожем чувстве — о своей мелодии. Иногда, в редкие минуты, она вдруг возникала, я спохватывался, но слышал уже только затухающее эхо.

Временами, очень редко, я сознательно пытался в себе воспроизвести прежнее состояние и вновь вспомнить свою музыку, но это никогда не удавалось, и я решил, что сознательно можно вспомнить только чужую.

Сирены, прочитал я где-то, завлекали в подводное царство людей с помощью волшебной музыки. И если околдованный человек сможет проиграть эту музыку в обратном порядке, начав с конца и без единой ошибки, то колдовство отступит. Мне показалось, что сейчас, когда моя мелодия вновь зазвучала во мне и я как будто начал возвращаться к своей молодости, колдовство действительно стало отступать, понемногу рассеиваться, распадаться, как туман, на отдельные клочья.

— Вот он, вот он, этот дом! — закричала Тоня.

— Почему ты решила?

— Видишь, напротив Ленин стоит и рукой на него показывает. Я потому и запомнила.

— Ну что ж, спасибо Владимиру Ильичу, — облегченно вздохнул наш водитель, подруливая к дому.

— Послушай, — прошептал я Тоне, подавая руку и помогая вылезти из машины, — а как же табор?

— Какой еще табор?

— Мы же хотели уйти в табор, бродить по городам, воровать трактора.

— Да мы давно уже в таборе. Разве ты не слышал сквозь сон ржание коней? Разве утренний холодок не щекотал твою спину, обещая радостный день и долгую жизнь? — также шепотом ответила она и поцеловала меня в щеку.

— О чем это вы там шепчетесь? — нахмурился Саша. — Заговор на корабле?

В общежитии мы выяснили, что тонина подруга Катя полчаса назад уехала на автостанцию провожать своего жениха в армию — их оттуда на машинах везут в Торжок, а там на поезд.

— Почему жениха в армию? — ужаснулась Тоня. — Ей ведь скоро сорок.

— Ну вот, видишь, нашла наконец, себе любовь, — объясняла толстая сонная вахтерша. — Обещал не забывать, писать письма. Сама слышала.

— Бред какой-то! Поехали, ребята, на автостанцию.

Вся площадь перед автовокзалом, ярко освещенная фонарями, была забита стриженными под машинку призывниками, их родителями и друзьями. Из станционного репродуктора ревела музыка, кругом все орали, чокались бутылками, плакали — в общем, стоял неописуемый гвалт.

— Где же мы найдем твою подругу?

— Она сама найдется. Она меня за версту чует, сейчас подойдет.

Вскоре к нам действительно подошла рослая, крупная женщина, очень красивая, как мне показалось, таща за собой парнишку с огромным чемоданом в руке. Парнишка был сильно пьян и все время икал.

— Привет, подруга! — обрадовалась ей Тоня. — Ты, я слышала, замуж выходишь?

— Не, распишемся после срочной службы! — Женщина тоже была навеселе. — А пока буду ждать моего сокола.

Она звучно поцеловала новобранца, а тот в ответ громко икнул.

— Зачем тебе этот младенец, дура старая?

— У тебя вон два каких мужика, а мне хоть бы что-нибудь. Сердце истомилось без любви.

— Поехали с нами, я тебе одного уступлю.

— Какого? — с любопытством уставилась на нас Тонина подруга.

— Любого. Один генерал, а другой адмирал. Тебе какого?

— Мне бы генерала, если можно.

— Я, грубо говоря, занят, — услышал я собственный голос.

— Да, этот занят. Бери адмирала.

— Потрясающе! — подруга отпустила паренька и схватила под руку Сашу. — Куда поедем?

— К тебе, в деревню.

— Потрясающе! Это дело надо обмыть! — она достала из сумки огромную бутылку коньяка, посмотрела на свет. — Тут еще больше половины. Толик, быстро закуску из чемодана!

Мы выпили за успешную службу Толика. Саша сначала отказывался, но Антонина заверила, что сама поведет машину. Потом выпили за знакомство, потом за будущую счастливую жизнь всех нас. Мы очень скоро дошли до той кондиции, в которой пребывала толпа, и всем стало хорошо и уютно. Подруга Рита два раза куда-то исчезала и приносила новую выпивку, а Толик безропотно доставал из чемодана то колбасу, то хлеб.

Тут к нам подошли двое прапорщиков.

— Скажите, кто из вас адмирал? — спросил один из них.

— Я адмирал, — с вызовом откликнулся Саша, — только в отставке.

— Будьте добры, скажите ребятам несколько напутственных слов, это будет очень кстати. У нас мегафон есть.

Саша согласился и, слегка покачиваясь, поддерживаемый под локоть Ритой, пошел с ними.

— Откуда они узнали про адмирала?

— Да Ритка уже нахвасталась.

— Дорогие призывники! — донеслось до нас. — Сейчас перед вами выступит с напутственным словом адмирал в отставке Александр Васильевич Суворов.

— Ребята! Дорогие мальчики! Вам предстоит нелегкая служба… — по голосу чувствовалось, что Саша уже прилично принял.

Вокруг все засвистели, закричали:

— Не надо речей! Песню давай, адмирал! Песню про море хотим!

И тут я услышал, что Саша поет — сначала тихо, а потом все громче и громче. Потом песню подхватила все площадь, и скоро толпа пела, а, лучше сказать — орала пьяными голосами «Раскинулось море широко».

Но допеть до конца не дали, многие стали требовать, чтоб им спели «Яблоки на снегу».

— «Яблоки» давай! Адмирал, давай «Яблоки»!

— Про яблоки не знаю, — ответил на всю площадь Саша, — могу спеть Хабанеру.

— Хабанеру, Хабанеру давай!

— У любви, как у пташки крылья, ее нельзя никак поймать… — запел Саша неожиданно тонким голосом под хохот площади. Потом песня прервалась. Я встал на цыпочки и увидел, как возмущенные прапорщики сталкивают Сашу с трибуны, а он, ухватив мегафон, пытается петь дальше.

Вся площадь в едином порыве стала скандировать:

— Ха-ба-аа-не-ру! Ха-ба-аа-не-ру!

Мы с Антониной хохотали так, что у меня заболел живот.

Наконец из толпы вынырнули Саша с Ритой.

— Все! Поехали! Ты, Толик, иди к своим. Служи верой и правдой! Пиши мне письма, я тебе фотокарточку пришлю к Новому году.

— Рита! Ну, как же так, Рита? — Паренек еще долго тащился за нами с тяжелым чемоданом, но потом отстал.

В машине Рита села сзади, рядом с Сашей. Сначала она долго, радостно смеялась, потом всплакнула о Толике, а потом заснула.

Мы ехали, и справа от нас все время висела огромная, желто-багровая луна. Иногда она оказывалась прямо перед нами, и мы неслись на нее, потом опять откатывалась вбок и все это время почти не отрывалась от горизонта. Когда мы подъехали к дому Риты, луна поднялась достаточно высоко и залила все вокруг ярким, призрачным светом. Залаяла выскочившая к нам собака, но, узнав Антонину, замолчала, приветливо завиляв хвостом. Дверь была открыта. Мы затащили так и не проснувшуюся хозяйку на кровать. В доме сильно пахло сыростью и одиночеством. Я вернулся на крыльцо и сел там, в свете луны и в невообразимой тишине.

Дом стоял на косогоре. Я сидел и смотрел на дальний темнеющий во мраке лес, на светлую полосу дороги, ведущей к нему через поле, и чувствовал, что вечность касается меня, что этот лес, и поле, и дорога были такими же и тысячу лет назад, и сто тысяч, точно так же неисчислимое количество раз они были освещены полной луной и так же были глухи, немы и безразличны к ней, к летнему звездному небу, к людям и животным. Все окружающее было так убедительно в своем постоянстве и незыблемости, что я показался себе крохотной трепетной былинкой, существующей одно мгновение в этой вечной тишине и покое. Я испугался: вдруг сию минуту я перестану существовать, растворюсь и исчезну во мраке? Ощущение было таким пронзительным, что я даже схватился руками за доски крыльца.

Тоня позвала меня спать, но я отказался.

— Скоро утро, лучше здесь посижу.

— Тогда я с тобой.

— Садись. Мне так нравится сидеть на самом краю.

— Каком краю?

— На самом краю земли. Сзади что-то есть, во всяком случае, было. А впереди только это поле и лес, которые тянутся до бесконечности. Там уже ничего нет из нашего прошлого.

Тоня положила мне голову на плечо, и мы замерли. Я еще некоторое время всматривался в мерцающий свет, потом, услышав ровное дыхание Тони, закрыл глаза.

Когда проснулся, было светло. Затекла рука, на которой лежала Тоня, но я старался не шевелиться. Все окружающее — и поле, и дальний лес, и дорога к нему — выглядели обычно и банально, утратив свою ночную таинственность, но я понимал, что это притворство, только дневная маска, под которой прячется первозданная жуть.

Сзади скрипнула дверь. Вышел маленький мальчик в длинной нижней рубахе. Он спустился с крыльца и побежал за дом. Я не успел удивиться, как, кряхтя, выползла старуха, буркнула: «Доброе утро!» и поковыляла к сараю.

— Послушай! — прошептал я Тоне в ухо. — Там, в доме какие-то люди.

— Да, — пролепетала она сквозь сон, — Рита дом еще месяц назад продала, а вчера, сильно выпив, забыла и повезла нас сюда.

Я засмеялся и окончательно разбудил ее.

Распахнулось окно, и выглянула заспанная, помятая физиономия Риты.

— Где мой адмирал?

— Ушел в плавание. Будил, будил тебя и ушел.

— Жалко, так хотелось подружиться с адмиралом. Но если ушел, то я еще посплю.

Потом вышли хозяева, довольно молодые люди интеллигентного вида и очень растерянные. Антонина извинилась за ночное вторжение и объяснила им причину. Они слегка расслабились и даже стали улыбаться. С чердака сарая спустился Саша — оказывается, он к утру сбежал туда из душного дома и спал на свежем сене, которое нашел ночью по запаху. Нас пригласили к столу. Хозяева оказались москвичами, дачниками; дом себе они искали два месяца, пока случайно не заехали сюда. Им сразу понравился, рассказывал хозяин Анатолий, прекрасный вид, открывающийся от дома, и они долго уговаривали Риту, которая поначалу вовсе не собиралась его продавать, хотя сама там почти не жила. Считала, что продавать дом родителей — плохая примета.

Мы обсудили достоинства и недостатки этой местности, здешнего климата, Саша, походив с какой-то палочкой по двору, показал им, где надо рыть новый колодец, а я рассказал мальчику о том, как отличить летучую мышь от ангела, поскольку ночью и те, и другие — серые.

— Не забивай голову ребенку, — сказала Антонина, — ангелы по ночам не летают!

— Но я вчера видел, и даже двух: один сидел на крыше и тихонько играл на каком-то инструменте, а другой летал вокруг дома.

— Это тебе приснилось, когда ты заснул на крыльце.

— Но я действительно, — возразил мальчик, — слышал ночью, как кто-то играет во дворе. Только я думал, что это ветер в проводах.

— Нет, то была музыка. Иначе и не может быть в таком месте. Оно по-настоящему живое.

— Что значит живое? — спросил мальчик.

— Живое — значит участвующее в вашей жизни. Не только вы смотрите на него, но и оно смотрит на вас, вам сочувствует, за вас переживает, старается помочь. Иногда обращается к вам, но только вы никогда этого не слышите. Вот ты можешь услышать.

— Но я не слышал.

— Может быть, еще услышишь. Знаете, у Чехова в нескольких местах пишется о том, как сидят на улице, на террасе вечером люди, пьют чай; садится солнце, вокруг тишина. И вдруг слышат отдаленный звук лопнувшей струны — замирающий и печальный. Такие звуки издает местность, которая вас заметила и хочет вам что-нибудь сказать.

— А давайте посидим молча, может быть, услышим! — закричал мальчик.

Мы замолчали, и даже старуха перестала жевать, уставившись на меня тусклым взглядом. Тишина стояла полная, даже шмели не жужжали, только очень высоко в небе негромко гудел самолет, отправившийся куда-то по своим делам. Просидели мы так минут десять, но ничего не услышали.

Тут проснулась Рита и подняла страшный шум — сначала долго извинялась за ночное вторжение, потом поругалась со старухой, что у нее ничего нет на обед, сбегала к соседям за капустой и свеклой и в огромной кастрюле стала варить борщ.

После обеда мы с мальчиком, которого звали Юра, пошли в лес за грибами. Два часа продирались сквозь жуткие заросли, чуть не угодили в болото и в результате нашли несколько вялых подберезовиков.

Когда вернулись, во дворе пир шел горой. Саша с Ритой съездили в город за выпивкой и закуской. Посреди двора накрыли стол, Рита сидела рядом с Сашей и жмурилась от счастья.

— Мы же ехать собирались?

— Завтра поедем, — объявила Рита, — хозяева разрешили нам остаться.

— Понимаешь, опохмелиться надо после вчерашнего, — смущенно объяснял Саша.

— Да живите, сколько хотите! — кричал от колодца Анатолий, доставая из ведра бутылки с пивом.

— Нет, нет, завтра мы поедем с адмиралом расписываться!

— А сегодня у вас как бы репетиция?

— Конечно.

— Ну и стерва ты, Рита! Вчера жениха в армию проводила, а сегодня замуж собралась.

— Да я бы блюла верность, но адмирал уговорил. Разве перед ним можно устоять!

— Что-то я не слышала, чтобы он тебя уговаривал.

Потом Анатолий со своей женой пели под гитару песни, а мы им подтягивали. Было уже поздно, но по-прежнему светло. Пора было укладываться, да никому не хотелось расходиться.

— Еще несколько таких вечеров, тихих и теплых, постоит в этом месяце, а дальше дело быстро двинется к осени.

Все замолчали, и каждый, видимо. думал о том, как коротко и быстротечно лето в наших краях: не успеешь оглянуться, а уже опять холод, дожди, слякоть. Вдруг мы отчетливо услышали звук лопнувшей струны, действительно замирающий и печальный. Это было так неожиданно, что я вздрогнул.

— Вы слышали, вы слышали? — радостно зазвенел Юра. — Значит, это все правда, наше место действительно живое!

— Должно быть, бадья в шахте оборвалась, — улыбнулся хозяин.

— Наверное, — рассмеялся я в ответ. — Только здесь на сотни километров вокруг никаких шахт нету.

Ночью мне приснилось, что я сижу за столом и пишу что-то очень интересное и захватывающее — пишу и волнуюсь. Тут кто-то появляется в окошке и застит мне свет. Я поворачиваюсь и вижу, что это Саша — в адмиральской форме, грудь в орденах.

— Ты разве настоящий адмирал? — спрашиваю его. Но он молчит и по-прежнему загораживает свет. Я хочу попросить его отойти, да почему-то стесняюсь. Пишу, и с трудом вглядываюсь в строчки, а Саша все стоит и улыбается. Совершенно измучившись, я бросаю писать. Адмирал тут же отходит, и я с удивлением вижу, что это нотная запись, даже можно прочитать ее и, читая, я слышу удивительную мелодию.

Тут я проснулся оттого, что Антонина трясла за плечо. Придя в себя, я услышал ту же музыку, которая только что звучала во сне. Кто-то тихо играл на не известном мне инструменте. Это так удивило, что я сел на кровати.

— На крыше играют, — прошептала она, — неужели ангелы?

— Я пойду посмотрю.

— Не вздумай, вспугнешь!

На цыпочках, босиком я прошел к двери и неслышно вышел на крыльцо. Сделав два шага в сторону от дома, в ярком свете луны увидел Юру, который сидел в чердачном окне, свесив ноги. На коленях у него лежал маленький приемник.

— Ты что там делаешь?

— Ангелов приманиваю.

— Давай спускайся!

— Можно я еще немного посижу? Мне кажется, кто-то уже пролетал, только я едва заметил.

— Ладно, но недолго. И смотри, будешь спускаться, ноги не поломай.

Я пошел в туалет, который стоял в самом конце участка, пробыл там минут пять и уже собирался выйти, как вдруг услышал: кто-то, разговаривая, подходит к нам со стороны леса. Голоса приближались. Я замер, прислушиваясь.

— Такой мужик хороший, давай сделаем для него что-нибудь приятное, — говорил один.

— А что мы можем сделать? — спросил второй.

— Давай сделаем его министром.

— Министром чего?

Они прошли совсем рядом с моей будкой. Я старался не дышать.

— Откуда я знаю — чего. Ну хотя бы министром текстильной промышленности.

— А как же Косыгин?

— При чем здесь Косыгин? Вечно ты все путаешь. Косыгин еще до войны был министром.

— Не знаю. А вдруг он обидится?

— Кто?

— Мужик этот. Скажет — всю жизнь мечтал возглавлять вашу текстильную промышленность!

Голоса удалялись, но не в сторону дома, а к дороге.

— Парнишка у хозяев забавный, полночи сидит, ангелов приманивает. — Это было последнее, что я услышал.

Когда-то, после школы, не зная, что делать и какую профессию выбрать, я поступил в текстильный техникум, который находился рядом с нашим домом. Но, проучившись год, понял, что это меня совсем не интересует. Может быть, они меня, и именно поэтому, хотят сделать министром? Пожалуй, я не потяну.

Я сел на скамейку и закурил. Было совершенно тепло. Я сидел и вспоминал какие-то подробности устройства ткацкого станка, потом вспомнил однокурсницу, которую полюбил, потому что у нее были очень красивые французские сапожки. Мы с ней встречались и после того, как я бросил техникум, она даже пришла на вокзал провожать меня в армию. Теперь я имени ее не мог вспомнить.

Когда я подошел к дому, Юры в окне уже не было — видно, не дождался ангелов и ушел спать. Я решил, что ангелы в эту ночь не летали, а гуляли по саду и спорили о том, каким министром меня сделать. Или кого-то из нас. Все вокруг окончательно заснуло, как всегда бывает во второй половине ночи, и дышало ровно и спокойно — и деревья, и старая собака на крыльце, и сам дом, освещенный с одной стороны яркой луной.

Утром, проснувшись, я никак не мог понять: на самом деле я слышал музыку на чердаке и говорящих ангелов или это только мне приснилось? Из кухни пришла Тоня с чашкой кофе и сигаретой.

— Ты слышала музыку ночью?

— Слышала. Ты храпел как танк, пока я тебя не перевалила на другой бок.

«Все, не бывать мне министром», — подумал я и попытался снова заснуть, но Тоня пресекла мои попытки, объявив, что через два часа надо выезжать.

— Ты не знаешь, — спросил я за завтраком Сашу, — кто у нас сейчас министр текстильной промышленности?

— Нессельроде.

— Я серьезно.

— А у нас есть такая промышленность?

— Должна быть.

Никто из присутствующих не знал ни фамилии министра, ни того, существует ли вообще такое министерство, и я, грустно вздохнув, пошел собираться.

Когда мы отъехали, я, не знаю зачем, все оглядывался на дом. То ли хотел его запомнить, то ли вернуться сюда когда-нибудь снова, словно что-то здесь забыл, только сейчас не могу вспомнить — что, а когда вспомню — будет уже поздно.

Мы были в дороге уже два часа, когда Саша вдруг резко затормозил и стал судорожно рыться в бардачке:

— Нитру ищу. С сердцем плохо.

Лицо его было землисто-серым, глаза запали. Мы нашли нитроглицерин, уложили его на разложенное сиденье, я устроился рядом, с Ритой на коленях, а Тоня села за руль. Ждали полчаса, но Саше лучше не стало. Тогда решили ехать в больницу, до которой было километров тридцать. Тоня сначала гнала, что было мочи, но потом пошла плохая дорога и пришлось ехать медленно. Саша лежал, закрыв глаза; я время от времени окликал его, он открывал глаза, но ничего не отвечал.

В больнице мы сами отвезли Сашу прямо в палату. Рита предложила ехать к ней в общежитие, но мы остались коротать ночь в вестибюле на скамье. Часа в два я проснулся — от неудобной скамейки сильно заболел бок — и решил пройтись по коридорам, размяться. Я неслышно шел мимо раскрытых дверей палат, где в темноте кто-то храпел или вскрикивал, мимо спящей под яркой настольной лампочкой дежурной, и во мне всплывало то ощущение жути, которое с детства порождали больницы: там везде и всегда отвратительно пахло постными щами и карболкой, всегда гудели спускающиеся с потолка огромные трубы и всегда чувствовалось присутствие боли, страдания, смерти. Здесь было все то же самое. Мне представлялось, что эта больница, как жуткий спрут, забрала в себя моего друга и больше не собирается его отдавать. Я и не заметил, как за последний год Саша из соседа, а потом приятеля превратился в друга. За всю жизнь у меня было два друга, и оба умерли. Всегда было несколько приятелей, с которыми я мог не встречаться по полгода, не особенно этим огорчаясь. Теперь, если с Сашей что случится, я до конца дней останусь с этими своими приятелями, только встречаться мы будем все реже и реже, пока некоторые вообще не перестанут отвечать на звонки. Мне стало грустно, так невыносимо грустно, словно у меня сейчас будет инфаркт. И тут я увидел Сашу.

Он стоял у окна в самом конце коридора и рассматривал звезды.

— Думаешь о новой картине? — спросил я подходя.

— Да. Посмотри, какой необычный цвет звезд. Они почему-то кажутся зелеными. Наверное, это особенность местного воздуха. Жалко, я не успею нарисовать зеленые звезды в больничном окне.

— Может быть, и успеешь.

— Замечательное у нас с тобой путешествие получилось! Не так ли? Столько увидели интересного, с такими девушками подружились. Ты ведь не жалеешь?

— Нет, я очень доволен. Только я думаю, что путешествие наше не закончилось. Отдохнешь — и поедем дальше.

— Нет, пора составлять завещание.

— Если ты собрался помирать, то зачем встал?

— Лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Умереть — это очень естественно. Мы всегда ближе к смерти, чем к жизни. Треть жизни мы спим, еще треть живем, как автоматы, почти не приходя в сознание. Только изредка мы чувствуем, что живем: когда любим, когда творим, когда веруем. Я, наверное, был живым в полном смысле этого слова несколько дней за всю свою жизнь. И это были самые счастливые дни.

— Преувеличиваешь. Кто же еще живой, если не ты?

— Я иногда живой, а постоянно живые только Бог и дьявол. Они между собой играют нами, борются за наши души. Один оживляет, другой умертвляет, а мы как марионетки. Но я не жалуюсь, я счастлив, что у меня были эти несколько дней. И сейчас, в полном уме и почти в полном здравии, завещаю тебе свою машину, по крайней мере, до дома ты сможешь на ней доехать. Тоне я завещаю свои тапочки, они в багажнике, очень хорошие тапочки. Новые меховые, на кожаной подошве.

— Спасибо, адмирал. Я их отдам в наш музей краеведения, — сказала Тоня за моей спиной.

Мы и не слышали, как она подошла.

— И давно ты здесь стоишь? — спросил я, не оборачиваясь.

— Нет, только подошла. А вы что, обо мне говорили?

— Непрерывно, — отозвался Саша. — И заметь: только хорошее.

— Что же можно сказать обо мне хорошего?

— Ну, ты красива, умна, у тебя ноги от самой шеи…

— И за все это только тапочки?

— А больше у меня ничего нет. Я бы отдал тебе свою квартиру в Москве, но у меня сын. Боюсь, он будет против.

— Ладно, завещатель, иди, ложись. Даем тебе два дня, чтобы окончательно оклематься, а потом в дорогу. Табор ждать не будет.

Саша ушел, а мы еще долго стояли у окна, прижавшись друг к другу, словно дети, потерявшиеся в темном лесу.

— Ты тоже видишь, что звезды зеленые? — спросил я.

— Нет. У меня не такие глаза, как у Саши. Для меня они голубые, а некоторые даже желтые.

Глава третья

Мы ехали вдоль какой-то реки. Дорога то подходила почти к самой воде, то шарахалась от нее в глубь леса. Саша часто вздыхал, вспоминая о Рите, которая отказалась ехать с нами дальше — дочь надо было готовить в школу. Тоня опять пела, и поскольку она перестала быть цыганкой, в репертуаре у нее были исключительно русские песни. Мне особенно понравилось в ее исполнении песня про то, как летят утки. Я попросил ее спеть еще и даже сам негромко подпевал.

— Песни у вас сплошь ветхозаветные, — резюмировал наше пение Саша.

— А тебя что нравится? Какая у тебя любимая песня? — обиделась Тоня.

— Марш нахимовцев!

— Спиши слова.

— Я помню только начало.

И он запел, как заблеял, видимо, нарочно коверкая мелодию:

Солнышко светит ясное!

Здравствуй, страна прекрасная!

Юные нахимовцы тебе шлют привет…

— Дальше не помню, — сказал Саша.

— Ну что с тебя взять, дрянь адмиральская!

— Но, но, разговорчики на палубе! Вон Котовский стоит. Будем останавливаться?

Впереди голосовал пожилой человек в военном кителе, штатских брюках и офицерских сапогах. Его глянцевая лысина просто сверкала на солнце.

— По-моему, симпатичный дядечка, — подала голос Тоня. — Давайте остановимся.

Котовский сказал, что его дом — пять километров в сторону от дороги, и просил подвезти.

— Но ты же видишь, что мы прямо едем, а не в сторону.

— Я еще вижу, что вы люди симпатичные, а значит — добрые.

— Ничего это не значит, — убеждала его Тоня, когда он усаживался рядом с ней. — Недавно в Вышнем Волочке одного молдаванина судили. Троих зарезал, а сам писаный красавец.

— Красавец и симпатичный человек — это разные вещи, — кротко отозвался наш новый пассажир.

Дом у него оказался добротной здоровенной избой. Он чуть не силой усадил нас за стол во дворе, и они вместе с Тоней отправились на кухню готовить еду.

— Неужели один живет в таком доме?

— Вполне возможно. Он тут вообще один — три дома, что мы проехали, явно брошенные, совсем развалились.

— Страшно, наверное, так жить?

— Может быть, привык. Вообще, я думаю, в его возрасте уже ничего не боятся.

— Да он чуть старше нас. Я еще многого боюсь.

— Это только кажется. На самом деле ты ничего не боишься.

Саша отправился к машине, а я стал думать, чего же я все-таки боюсь. И решил, что боюсь стать инвалидом, боюсь уличных хулиганов, экономического кризиса, который может оставить меня без моей крохотной пенсии, боюсь жизни после смерти, если таковая будет, ибо уверен: если там что-нибудь есть, то только вечное умирание. Но боюсь я всего этого как-то абстрактно, умом. По-настоящему я боюсь только одного: вдруг, в один прекрасный день, мне станет ясно — жизнь свою я прожил зря. Я, конечно, много чего успел сделать: писал, думал, любил, кому-то помогал, с кем-то воевал. Но, возможно, все это не то, все это никому не нужно. Я и так постоянно испытываю чувство досады, ибо моя жизнь все время распадается на несвязные куски, и я никак не могу достичь какой-либо целостности, значительности. Но все еще теплится надежда, правда, очень слабая, что есть в моем существовании какой-то, мне пока еще не ясный внутренний смысл.

Потом мы ели запеканку из макарон с яйцами и было вкусно, как в детстве. Котовский, узнав, что мы никуда конкретно не едем, а просто путешествуем, предложил несколько дней пожить у него.

— Отдохнете, мне поможете по хозяйству. И не так страшно будет вместе.

— А чего вы боитесь?

— Не то чтобы боюсь, но немного опасаюсь. Тут компания из города время от времени наезжает. Один мафиозный бизнесмен и два бугая с ним. Требуют, чтобы я дом им продал за смешную цену, а если не соглашусь, грозят поджечь.

— Как же мы с бугаями справимся?

— Оружие есть — карабин и ружье. Только я с ними не умею обращаться.

— Мои мужики умеют, — заверила Тоня. — дин из них генерал, а другой адмирал.

— И ты по-македонски можешь, разве нет?

— Для этого нужны пистолеты.

— У меня есть наган, — сказал хозяин, — но без патронов. Таких патронов, наверное, уже в природе нет. Нам и не придется стрелять. Если они увидят нашу команду, да еще с оружием, то отступят. Я уверен. Хотя бы на время оставят меня в покое.

— Что ж, тащи сюда свой арсенал, будем разбираться.

— Что тащи? Мы что, остаемся? — заволновался я.

— Ну да. Будем, как семь самураев, помогать бедным крестьянам.

— Но нас трое.

— Это их трое, а нас четверо.

Вечером хозяин, назвавшийся Федором Ивановичем, разжег большой костер, чтобы спалить накопившийся хлам. Мы сидели вокруг, смотрели на искры, уносившиеся в темное небо, и молчали. Лежала плотная, густая тишина и далеко за рекой в лесу время от времени было слышно какую-то птицу, вскрикивавшую, словно во сне.

— Ты бы спела что-нибудь, Антонина, — попросил Саша.

— Такой вечер не для песен, — ответила она, — а для воспоминаний.

— Хорошо, когда есть что вспоминать.

— Разве тебе нечего, адмирал?

— В моем прошлом больше того, что хочется навсегда забыть, а не помнить.

Подул холодный ветер, но никто не захотел уйти в дом, только Тоня набросила куртку. Федор Иванович подложил дров в костер и сказал:

— Кстати, о воспоминаниях. Помните, как у Чехова в «Студенте»: «Точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре, и при них была точно такая же лютая бедность, голод, такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета, — все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше». Все это очень созвучно нашему времени.

— Вы, наверное, раньше в школе учительствовали? — спросила Антонина.

— Да, тридцать лет в местной школе. И уже десять лет она закрыта. Учить некого. Только в школьной программе «Студента» не было.

— Конечно, там же об апостоле Петре, который в такую же холодную ночь грелся у костра и три раза отрекся от Христа, а потом долго безутешно плакал. И еще о том, что правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, во дворе первосвященника, продолжаются непрерывно до сего дня и всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле….

Теперь ее лицо, выхваченное из темноты зыбким светом костра, не было ни лицом цыганки, ни лицом той странной женщины, которое мы видели как-то в машине. Может быть, это было лицо тех первых христианок, окружавших Христа, — Марии или Марфы. А может быть, просто лицо женщины, женщины в чистом виде, как выразился бы Саша, или женственности, чей лик проступает хоть иногда у любой представительницы этого странного пола.

Все опять надолго замолчали, и, пока молчали, два раза вскрикнула птица за рекой.

Вновь, как и несколько дней назад, меня охватило чувство беспричинной радости, да так сильно, что казалось, еще немного — и я могу оторваться от земли и полететь — над костром, над спящим лесом и над речкой, еле слышно шумевшей в темноте….

Тут я опять услышал звук лопнувшей струны. Видимо, только я услышал, потому что никто не шелохнулся. Показалось, что на этот раз меня предупреждают о неминуемой опасности, которая уже совсем рядом.

Дом состоял из двух огромных комнат, и одну отдали нам с Антониной. Спали мы на широкой кровати с блестящими никелированными шарами. Кровать сильно скрипела при малейшем движении, а если движения были более сильными, пыталась выехать на середину комнаты.

Я встал чуть свет и пошел в лес. Лес, такой привлекательный издалека, елово-сосновый, насквозь пропах грибами, а под каждой сосной росли густые кусты черники. Я на четвереньках ползал по кустам, собирая ягоды, и вдруг уткнулся в чьи-то колени. Антонина стояла передо мной, глядя сверху вниз, как на блудного сына, сбежавшего из дома. Я вдруг обхватил ее ноги, уткнулся лицом в подол и заплакал. О чем я плакал: о кончающейся, бестолково прожитой жизни, об умерших родителях, которые так и не узнали о моей любви к ним, ибо я ее все время прятал, — кто знает? Она молча гладила меня по голове, не говоря ни слова. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы услышали крики Саши, который шел по лесу, разыскивая нас.

— Пойдем со мной, — сказала Антонина совершенно незнакомым голосом. И, взяв за руку, потащила напролом сквозь кусты, коряги, гнилые пни.

— Скорей, а то адмирал увидит!

Ветки хлестали по лицу. Два раза мы перепрыгнули довольно широкую канаву. Я промочил ноги в черной, как деготь, бочаге, но покорно шел за ней, верней, позволял ей себя тащить. Наконец лес поредел, впереди отчетливо голубело небо.

— Дальше иди один. Там скоро будет берег.

Я пошел, не оборачиваясь, и обнаружил небольшую полянку, а сразу за ней речку. У самой воды, на разостланном покрывале, сидели двое пожилых людей — мужчина и женщина. Мужчина был полный, грузный, в спортивных штанах и майке. Он держал в одной руке бутылку пива, а в другой очищенное яйцо и что-то говорил женщине, которая сидела спиной ко мне и доставала свертки из сумки. Я, как зачарованный, смотрел на это покрывало: неприхотливый узор на нем отпечатался в моей памяти на всю жизнь. Много лет, в детстве, этим покрывалом застилали мою кровать; потом, выцветшее, она висело на даче в беседке, закрывая нас от солнца; потом на нем в коридоре спала наша единственная в жизни собака, которую мать разрешила купить.

Мать повернулась и протянула отцу бутерброд. Она смотрела прямо в мою сторону, но видеть меня не могла, потому что я стоял в тени, за густыми ветвями.

— Надеюсь, ты в воду сегодня не полезешь? — спросила она.

— Купаться — это обязательно! — заверил ее отец.

— Ну смотри! У тебя грабли — любимый инструмент. Потом я опять буду с твоим радикулитом мучаться.

Они долго незлобно и неторопливо переругивались. Я стоял не шелохнувшись — не просто смотрел и слушал, а жадно впитывал в себя их лица, их голоса. Сердце мое разрывалось от любви и жалости. Я чувствовал, что от волнения и счастья подкашиваются ноги, еще минута и я просто упаду. Вместо этого я тихонько опустился в высокую траву и закрыл глаза. Еще некоторое время я слышал их и радовался, что слышу. Слезы опять побежали по моим щекам. Голоса постепенно становились все тише. Я боялся открыть глаза и увидеть, что никого нет; я хотел крикнуть им, чтобы не исчезали, но не мог шевельнуться, словно придавленный.

Очнулся я от холодных брызг в лицо. Саша стоял надо мной и поливал из сложенных ладоней.

— Здорово любовь тебя довела! Забрался бог знает куда и спишь как убитый среди бела дня. Я минут пять тормошил, теперь вот решил водой полить.

Я увернулся от очередной порции и сел.

— Ты что так блаженно улыбаешься? Хороший сон видел?

— Да, очень хороший.

— Извини, что помешал.

— Да нет, ничего, я вроде бы его досмотрел до конца.

До обеда мы с Сашей пилили дрова, Федор Иванович громко колотил молотком в сарае, а Антонина варила уху из рыбы, которую утром принес с реки наш хозяин. Я боялся смотреть в ее сторону, хотя чувствовал, что она часто и с любопытством взглядывает на меня. Даже когда сели за стол, я не знал, как себя вести и что сказать ей. Единственно разумным, как я считал, было бы встать перед ней на колени и целовать руки.

— Вы очень похожи на мою жену, — сказал Тоне Федор Иванович. — Удивительно похожи, просто одно лицо.

Мы с Сашей переглянулись.

— Где ваша жена?

— Она умерла семь лет назад.

Издалека донесся натужный рев мотора.

— Едут!

— Тоня, быстро принеси карабин из дома — скомандовал Саша.

— Что, прямо сразу стрелять будем?

— Зачем стрелять? Мне его почистить надо.

Джип подрулил вплотную к забору. Оттуда вылез маленький мужичок, среднего возраста, очень широкий в плечах, отчего он казался квадратным, за ним два накачанных парня.

— Здорово, хозяин! — зычно гаркнул прибывший, цепкими, настороженными глазами оглядывая нас. — У тебя что, гости?

— Да, поохотиться приехали.

— На кого же здесь с боевой винтовкой охотиться?

Саша, вынув затвор, через ствол разглядывал мужичка.

— Говорят, опять волки появились. Недавно у Архангельского двух овец задрали.

— Неужели волки? Вранье это!

— Сам не видал, но многие говорят.

— Интересно! — Мужичок понял, что приехал не во время, но решил не отступать. — Может, пригласишь к столу, чайку попить?

Федор Иванович на секунду заколебался, но Саша опередил его.

— Чая нет. Вчера еще кончился.

— Мы можем что-нибудь и покрепче предложить.

— Интересное предложение. А ты кто такой?

Мужичок побагровел, но решил стерпеть.

— Козиков Сергей Иванович. А ты кто?

— Можешь называть меня просто, Козиков: ваше превосходительство.

Парень за спиной Козикова громко заржал. Тот злобно зыркнул на него, и парень сразу затих.

— Превосходительство, значит?

— Да, — вступил Федор Иванович. — Александр Васильевич — контр-адмирал.

— Надо полагать, в отставке?

— Не угадал, Козиков! Я на вечной службе. Россию охраняю.

— Как это?

— Колчак моя фамилия. Может, слышал: Александр Васильевич Колчак.

— Ты, я вижу, шутник. Ну ладно, Федор Иванович, раз мы не вовремя, приеду позже, когда твои белогвардейцы разъедутся.

Он хотел повернуться, но Саша щелкнул затвором.

— Спиной к стволу не поворачиваться! Задом идите!

— Да ты что! Мне угрожать?

— Я тебе советую, а ты сам решай.

Они попятились задом к калитке и наткнулись на Антонину.

— Мужичок! Дай ручку, всю правду о твоей судьбе расскажу.

— Да пошла ты, рвань цыганская!

— Я тебе говорю — ручку дай! — густым басом вдруг прохрипела она, и, выхватив из-под платка огромный наган, ткнула ему в грудь. Парни дернулись к ней, но Саша снова щелкнул затвором, — они попятились дальше.

Козиков в растерянности протянул ей руку.

— Ой, Козиков, — сказала она, рассматривая ладонь и не отнимая нагана от его груди. Плохо твое дело, линия жизни вот-вот пресечется.

— Да ну тебя к черту! И где ты такой бутафорский наган откопала?

— Думаешь, бутафорский? — Она отвела руку в сторону и, почти не целясь, выстрелила. Корзинка самого высокого подсолнуха за забором разлетелась на куски. Грохот был такой, будто стреляли из миномета.

Козиков вырвал руку и, вжав голову в плечи, бросился к машине.

— Что-то я не разобрала, язва у тебя или уже рак! — кричала Антонина вслед.

Джип взревел, откатываясь задом. Козиков, высунувшись, прокричал что-то угрожающее, и они умчались, оставляя за собой клубы пыли.

— Ты где, Тонька, патроны достала? — отсмеявшись, спросил Саша.

— Нашла один заржавленный на чердаке, еле очистила. Боялась, что ствол разорвет.

Мы еще долго пили чай, с хохотом вспоминали Тонино гадание по руке, постную рожу Козикова. Только Федор Иванович ни разу не улыбнулся.

— Они от меня не отстанут. Когда-нибудь обязательно снова заявятся.

— Откуда он взялся, этот Козиков?

— Раньше во Ржеве, в пединституте марксистскую философию преподавал. Потом, под конец перестройки, вдруг купил магазин, затем все ларьки у вокзала, недавно овощную базу приобрел….

— Не дрейфь, Федор Иванович, что-нибудь придумаем. Армия тебя не бросит.

— Не будете же вы вечно здесь жить… Но все равно — спасибо за помощь.

— А вы думаете, Козиков вечен? У него действительно на руке написана скорая кончина от какой-то болезни, уж я-то вижу. — Антонина поднялась и стала собирать посуду — Что-то мне подсказывает: вряд ли они еще сюда явятся.

Три дня мы прожили спокойно, и я вечером третьего дня решил, что это были самые счастливые дни жизни. Я любил, я насквозь пропитался окружающим миром: запахами трав, тихим шуршанием речки, звездным куполом над головой. В душе моей царили мир и спокойствие, никакие тревоги и заботы не омрачали ее. Видимо, мне удалось проиграть назад всю музыку моей бестолковой жизни, колдовство отступило, и теперь во мне постоянно звучала чистая, ничем не замутненная мелодия моего существования — я ее слышал каждую минуту. Просыпаясь утром и глядя на безмятежное детское выражение лица спящей Тони, я даже думал о том, что жизнь должна остановиться. Все время не может быть так хорошо. Я вспомнил древний миф о том, как мать попросила богов забрать своих сыновей, в то время когда они спали, гордые и счастливые своей победой на Олимпиаде. Они достигли высшего пика счастья и дальше продолжать жизнь уже не было смысла — дальше только унылая повседневность; и лучше умереть, находясь на этом пике торжества.

Утром мы поехали купаться на плотину. Там, как утверждал Федор Иванович, вода стоит и успевает хорошо прогреться. Тоня с Сашей сидели впереди и во все горло распевали «Марш нахимовцев», поскольку Саша умудрился вспомнить все слова.

— В мире нет другой родины такой! — орали они и давились от смеха.

Я тоже смеялся вмести с ними, и вдруг у меня заныло сердце. Возникла неизвестно откуда взявшаяся уверенность: все, что со мной случилось в жизни до сих пор, — это только предыстория того, что начнется сейчас. А сейчас произойдет такое, в сравнении с чем вся моя предыдущая жизнь окажется набором банальных случайностей, каковой она и была на самом деле. Кроме трех последних дней.

Мотор ревел, мы неслись вниз по узкой дороге с высоченными откосами справа и слева. И тут, неизвестно откуда, на дорогу выскочили две девчонки в венках из одуванчиков. Саша отчаянно сигналил, а они, вместо того чтобы отскочить в сторону, побежали вперед. Саша ударил по тормозу, но тут наша машина налетела на какой-то камень. Руль круто вывернуло влево, и мы на всей скорости помчались по откосу вниз.

— Держись! — Саша изо всей силы жал на тормоза, и пытался править.

— Дальше обрыв, мы разобьемся! Поворачивай! — закричал я.

— Не могу, руль не слушается!

Наша машина соскользнула с откоса и как будто зависла в воздухе. Обрыв был метров тридцать, не меньше. Внизу я увидел маленькую речку, извивавшуюся среди огромных валунов. И мы полетели прямо на них.

— Простите, ребята, — сказал Саша.

«Сейчас должен быть страшный удар», — мелькнуло в голове. Я весь сжался, вцепившись в переднее кресло.

Но удара не было. Мы все падали и падали, и казалось, что это будет тянуться вечно, что это не падение, а самый настоящий полет.

Решив зайти к Саше, я купил большую бутылку «Флагмана». Саша обрадовался и мне и бутылке, и мы сели созерцать мандалу. Через час, почувствовав необыкновенный подъем духа, то ли от медитации, то ли от водки, я повернулся к нему. Саша сидел в полном оцепенении, тараща глаза на стену, и шевеля губами.

— Может, прервемся на время?

— Сейчас не могу. Ты видишь, как она изменила цвет. И пульсирует по краям.

— Допустим, — сказал я, хотя ничего такого не видел.

— Это признак большой беды, которая может случится с кем-то из нас.

— А может с обоими. Вдруг эта водка — самопальная подделка.

— Ты где брал?

— На Смоленке, в гастрономе.

— Тогда вряд ли.

— Ты думаешь, мандала может предупреждать или предсказывать? Мне вон в прошлом году цыганка нагадала, что я найду в трамвае сто рублей. И до сих пор ничего.

— Причем здесь цыганка? И когда ты последний раз на трамвае ездил?

— Вообще-то давно.

— То-то же! А мандала меня уже несколько раз спасала.

— От чего?

— Так я тебе и сказал. Это сугубо личное. А сейчас, я думаю, она нас предупреждает — видишь, какое грозное сияние.

— А вдруг большие деньги сулит?

— Кто-то из нас на опасном пути, нужно срочно изменить жизнь.

— Хорошо. Поедем путешествовать. од уже прошел, пора и в дорогу.

— Лучше никуда не ездить, а временно затаиться, залечь и ничего не предпринимать. Дорога всегда опасна.

— Что ты каркаешь? Прорицатель нашелся!

— Мое дело предупредить. Я просто почувствовал. Может быть, и ошибся.

— Ошибся, ошибся. Давай еще выпьем.

Мы выпили, и снова стали смотреть на мандалу. Тут я действительно увидел, что ее края мерцают. Да не просто мерцают, а даже загибаются вовнутрь. И там, где они отстают от стены и загибаются, под ними зияет черная, страшная дыра.

Я ничего не сказал Саше, но весь оставшийся день у меня было плохое настроение.

Через три дня мы решились. Выехали рано утром и быстро проскочили по кольцевой до поворота на Ригу. По причине праздника машин на шоссе было мало и нам удалось почти час идти на приличной скорости. До тех пор, пока не кончилось хорошее покрытие.

Как научиться летать

Андрей Петрович открыл окно, несколько минут постоял, глубоко вдыхая пронзительный осенний воздух, потом перелез через подоконник и встал на крышу пристройки. Вдали прогудела электричка, и шум ее колес долго таял за лесом, становясь все тише. Андрей Петрович поежился от холода, еще несколько секунд, как обычно, поколебался, потом прыгнул в темноту и полетел. Он пролетел над своим садом, над соседним домом, над заброшенным полем. Вскоре впереди обозначилась темная громада леса, и Андрей Петрович начал быстро набирать высоту. Вот уже весь дачный поселок, деревня и большая часть леса лежали, как на ладони, глубоко под ним.

Внизу было темно, только в двух или трех домах горели окна. К концу сентября поселок почти опустел, а в деревне спать ложились рано, увидеть его никто не мог, да и кому было нужно в этот поздний час вглядываться в ночное небо, полузакрытое облаками. Мелькнули зеленые огоньки светофоров — и Андрей Петрович полетел дальше, в глубь леса, немного забирая влево, обходя большое черное пятно зависшей невдалеке тучи. Показалась еще деревня, совсем темная, лишь на одном столбе над колодцем светил фонарь, очерчивая на земле ровный желтый овал.

Андрей Петрович не знал, почему и как он летает, — время от времени он, словно птица или пловец, взмахивал руками и действительно летел немного быстрее, в то же время чувствуя, что руками махать совсем не обязательно: какая-то сила держала его в воздухе и не давала упасть. И так пятнадцатую ночь подряд. Каждый раз нереальность происходящего кружила ему голову. До этого он летал только в снах, замирая от страха или восторга, и вот летит наяву, но ни страха, ни восторга нет, есть лишь щемящая жалость к самому себе, такому одинокому и заброшенному, беззвучно скользящему в темном осеннем небе вдали от людей. За последние две недели он почти не спал, и его лихорадочное состояние только усиливало чувство нерельности происходящего, зыбкости и размытости всего вокруг.

Вдали невысоко над горизонтом засверкал ковш Большой Медведицы. Звезды дрожали в воздухе, и ему казалось, что они дрожат, как и он, от холодной сырости, поднимающейся над лесом. Раньше Андрей Петрович часто думал о том, что, видимо, любой человек умеет летать; много раз он стоял на краю какого-нибудь обрыва или на балконе, и ему казалось, что если решиться, взмахнуть руками, броситься в эту глубину — можно и полететь. Недаром ведь всегда бездна так и тянет, подмывает: решись, ты же можешь летать! Но он понимал, что ничего на самом деле не получится, сознание не даст, испугает, подсунет — как его ни подавляй — мгновенный всплеск мысли: а что если упаду! И тут же упадешь, разобьешься, а полностью подавить страх, выключить сознание, перестать думать — невозможно.

Ранней весной заболела жена, заболела сразу тяжело и безнадежно. Видно, болезнь давно подспудно точила ее, мучила, но она скрывала ее от него и от себя, боясь признаться в неотвратимом. Теперь все выплеснулось наружу. Андрей Петрович каждый день раньше убегал с работы, покупал продукты, доставал какие-то дефицитные лекарства и ехал на другой конец города в больницу, с отчаянием видел, как она тает, и ему казалось, что и из него постепенно по капле уходит жизнь, что он умирает вместе с ней. Он все меньше ощущал свое тело, не чувствуя никакой усталости в ногах, бегал по аптекам и знакомым, почти не ел, и глухое, переполнявшее его горе будто приподнимало над землей, делало невесомым. Жена умерла в конце сентября, не дожив нескольких дней до своего дня рождения. Выходя с кладбища и слыша за спиной сочувственный шепот, он вдруг почувствовал в себе такую невиданную, звенящую и иссушающую легкость, такую пустоту, что сам себе показался бесплотным и прозрачным. Тем же вечером он уехал на дачу, не желая никого видеть и выслушивать соболезнования, а ночью полетел, решившись наконец спрыгнуть с крыши своей пристройки в непроглядную бездонную темень.

Туча тем временем приблизилась и закрыла половину неба. От нее отчетливо пахло гниющими листьями и лекарствами от простуды. Андрей Петрович поднялся еще выше, и теперь ему стали видны зарево над большой узловой станцией впереди и бегущие далеко за лесом огоньки недавно прошедшей электрички, и даже ровная черная гладь водохранилища вдали. Тут же вдруг он увидел не только станцию с ее огнями, не только свой поселок и лес, — увидел, вернее, почувствовал, всю землю, огромную, темную, живую, распростертую под ним от края до края неба и качающую его своим ровным и могучим дыханием. Почувствовал ее силу и ласку, заботу о нем, таком маленьком и жалком, таком одиноком, и никому более на свете не нужном. Он раскинул в стороны руки и ноги, как будто лежал на воде, и застыл, почти не шевелясь.

«Так она любит и ласкает всех, — думалось ему, — всех своих детей… „Все львы, орлы и куропатки, рогатые олени, пауки, молчаливые рыбы, обитающие в воде, морские звезды и те, кого нельзя видеть глазом…“», — улыбнулся он, вспомнив монолог из «Чайки», — все они счастливы, потому что доверяют ей и покорно отдаются ее властной силе. Только человек, наделенный сознанием, такой странной и нелепой способностью, обречен на постоянную неудовлетворенность, только он заранее знает о своей смерти и смерти своих близких, о своей хрупкости и ничтожности в сравнении с вечностью. Только его время от времени пронизывает необъяснимая тоска, словно воспоминание о своей далекой, давно потерянной родине".

Вдали послышался грозный рокот, все усиливаясь, переходя в оглушительный рев, и над Андреем Петровичем пронеслась огромная тень самолета с красной мигалкой под фюзеляжем.

"Самолет не летит, он просто продирается сквозь пространство, толкаемый мощными моторами. — Андрей Петрович скользнул вниз и, почти касаясь верхушек деревьев, устремился назад, к дому. — Только у нашей тоски самые гибкие и самые надежные крылья. Чем меньше я помню, тем мне легче летать. Надо все подавить в себе, все забыть, тогда, может быть, удастся духовно прикоснуться к тому, к чему уже прикоснулся физически".

Пролетая над заброшенным полем, он на секунду задержался, пытаясь разглядеть что-то белевшее внизу.

"Может быть, я совсем перехожу туда, может быть, я почти не человек, а птица, животное, умеющее летать. И все-таки страшно отказаться от себя, стереть память и стать чем-то конкретным, обретя в этом покой и счастье".

Дома, закутавшись в одеяло, он долго не мог согреться и, засыпая, все еще продолжал бороться со своими вязкими и тяжелыми, неповоротливыми мыслями.

"Раньше семья, любовь, мои привязанности и привычки ограждали меня от мира, я никогда с ним не сталкивался, живя в своем маленьком мирке. А теперь он открылся передо мной, как пропасть, что манит и страшит одновременно, требует отказаться от себя, обещая подлинное блаженство, но как-то глухо обещает, неясно и невнятно".

Он погиб через несколько дней, врезавшись в темноте в высоковольтные провода, и, пробитый мощным разрядом, падая вниз, вдруг увидел лицо своей жены и обрадовался, что не успел совсем перейти туда, где нет памяти, что она в эти последние мгновения его жизни, как живая, стоит перед глазами.

Свет в окне

Уже неделю Григорий Иванович чувствовал угнетающую слабость во всем теле. От малейших усилий дрожали ноги, плыло перед глазами. В воскресенье вечером он не выдержал и лег с виноватой улыбкой.

— Ты прости меня, Маша, что-то неможется.

— Заболел?

— Нет, видно, это уже не болезнь, а последний звонок. Да и пора честь знать.

— Бог с тобой, что ты опять заговорил?

— На этот раз серьезно. Я чувствую. И отец мой, и дед померли ровно в восемьдесят. Это нам такой срок отмерен, нашему роду. И мне совсем не страшно умирать, потому что ты еще будешь жить после меня.

— Не буду я жить после тебя! — Старушка обошла со всех сторон кровать, заботливо подтыкая одеяло. — Ты же меня знаешь. Не буду ни одного дня.

— Будешь, — улыбнулся Григорий Иванович. — У нас ведь дети, нельзя, чтобы они враз осиротели.

— Молчи, дуралей. — Она села рядом, сунула свою маленькую сухую ладошку ему под щеку — и они замерли так и просидели много часов, разговаривая друг с другом и друг друга утешая, хотя не сказали ни слова.

Была уже глубокая ночь, когда Григорий Иванович зашевелился.

— Ты помнишь Лутохинский дворец за Черным прудом?

— Помню, конечно.

— Говорят, там есть какая-то комната. Если прийти в нее ночью и немного постоять, то вернется молодость.

— Слышала я с детства эти сказки.

— Наверное, сказки, но все-таки давай сходим.

— Очумел, за Черный пруд идти ночью! Да откуда у тебя такие силы возьмутся?

— Мне кажется сейчас, что на это сил хватит. Да мы и не за молодостью пойдем. Просто надо пойти. Последний раз с тобой прогуляться. Помнишь, когда-то, давным-давно мы там были, и тоже ночью.

— Что-то не помню.

— А потом, кто знает, может, люди не зря говорят.

— Люди рады всякой чепухе, еще и не то напридумывают. — Старушка задумалась и представила себе этот жуткий Лутохинский дворец — дикую фантазию давно сгинувшего помещика: обгоревшая коробка с провалившейся крышей, с зияющими дырами окон и дверей, с обломками гипсовых статуй перед входом. Он и сейчас, наверное, выглядит так, как много лет назад. Ни у кого до этого "дворца" руки не доходят. И стоит он на небольшой поляне в глухом лесу. Была когда-то дорога, но давно заросла.

— Пойдем, Маша, сходим.

Она всмотрелась в его лицо, едва белеющее в темноте, и тихо сказала:

— Спи. Завтра сходим.

Весь следующий день она надеялась, что он передумает. Но Григорий Иванович, с трудом поднявшись к обеду, больше не ложился, а сидел на улице, с опаской поглядывая на небо — не пойдет ли дождь.

— Как чувствуешь себя?

— Да хорошо, хорошо. Я так славно выспался, и ноги вот почти не дрожат. Сижу, силы коплю.

— А если не дойдем?

— Потихоньку дойдем, с перекурами. Тут всего километра четыре наберется.

— Не боишься заблудиться ночью? Столько лет прошло.

— Ты что, Маша, я и сейчас могу всю нашу округу с закрытыми глазами пройти.

Стояла удивительно тихая, теплая для конца сентября погода, словно природа, устав от бесконечных дождей, в преддверии близких морозов решила сделать небольшую передышку и замерла на несколько дней.

Когда совсем стемнело, старики долго сидели у окна, ожидая, пока улягутся соседи, мимо дома которых шла дорога в лес. Вот, наконец, свет погас, и они, стараясь не шуметь, вышли и отправились в путь.

Лес встретил их приветливо. Здесь было совсем тепло и немного сыро. Они шли медленно — Григорий Иванович впереди, тяжело опираясь на палку, а старушка за ним, ухватившись за хлястик его плаща. Ей было страшно: и эта абсолютная тишина ночного леса, и непроглядная темень вокруг, — и она озиралась по сторонам, вся внутренне сжавшись.

— Да неужели ты правильно идешь, ведь не видно ничего?

— Правильно, мать, не волнуйся. Вот черничник! — он с шумом ударил по кустам палкой. — Скоро он кончится, и начнется березовая роща. Там и отдохнем.

Действительно, вскоре впереди забелели стволы берез. Григорий Иванович, кряхтя, опустился на поваленное дерево. Она села рядом и достала термос.

— Выпей чайку, я тут еще хлеба с салом взяла.

— Не могу, Маша, есть, что-то я сейчас очень волнуюсь. А ты поешь, обязательно поешь! — Он обнял ее за спину. — Не замерзла?

— А почему волнуешься? Тебе страшно?

— Нет, чего тут бояться. А волнуюсь от всяких воспоминаний. Я вот так же волновался, когда к тебе на свидание шел первый раз.

— Будто ты помнишь, как тогда волновался, — она недоверчиво хмыкнула.

— Помню, а как же. Я это всю жизнь помню.

Посветлело. Видимо, поднявшийся ветерок немного сдвинул плотную массу облаков, и прямо над стариками засверкали, дрожа в лесных испарениях, три звезды.

— Вон как звезды дрожат, наверное, дождь будет.

— Сегодня уже не будет, разве что к вечеру соберется. Помоги-ка мне встать.

Они двинулись дальше. Березовая роща кончилась, пошли высоченные ели вперемешку с соснами, потянуло терпким запахом смолы, земля стала плотной и почти голой. Григорий Иванович больше не загребал сапогами листья, и они шли бесшумно, как две тени, еще более темные, чем окружавший их мрак. Старушка думала про свой участок — какой он маленький, обжитой, по сравнению с этой громадой леса и неба. И тишина, такая странная тишина, которая как будто вслушивается во все вокруг, и потому они стараются идти как можно тише. И этот лес, и вся природа давно уже стали ей чужими, а сейчас, ночью, — так просто страшными. Но если бы эта тишина вдруг разорвалась, и какой-нибудь громовой голос спросил: "А вы что тут бродите, старые люди? Что потеряли и что хотите от меня?" — она бы, наверное, не растерялась и сумела попросить еще несколько лет жизни Григорию Ивановичу и спокойной смерти им обоим.

Они еще три раза отдыхали, и хотя Григорий Иванович тянул вперед, но после каждого привала все тяжелее было вставать, все медленнее шел он, тяжело, прерывисто дыша.

"Не дойдем", — с грустью и досадой подумала она, и тут же лес внезапно кончился. Они вышли на поляну. Лутохинский дворец смутно темнел впереди большой бесформенной массой.

— Вот он, — прошептал старик. — Сейчас чуть передохнем и пойдем на ту сторону — там вход.

— Ты почему шепотом?

— Не знаю. А ты?

— Да мне страшно: вдруг там кто-то есть?

— Вот глупая! — сказал Григорий Иванович, но без особой отваги в голосе.

Они стали обходить дворец, но, не признаваясь себе в охватившей их робости, на поляну не шли, а двигались по опушке леса. И вдруг остановились как вкопанные. В левом крыле дворца, в третьем от угла окне, горел свет. Григорий Иванович почувствовал, как пальцы жены впились ему в ладонь. Свет чуть-чуть дрожал, колебался — так могла гореть только свеча или керосиновая лампа.

— Не зря я боялась, — опять зашептала она. — Пойдем отсюда скорее.

— Что же, так и уйдем?

— Уйдем, уйдем, никуда тебя не пущу!

Они еще постояли прислушиваясь. Никакого шума из дворца не доносилось, и ничьи тени лампу не заслоняли. Но это не прибавило им смелости.

— Обидно, — вздохнул старик и повернул к лесу.

Она плохо помнила, как доплелись до дома, как она, шатаясь от усталости, стелила постель, и лишь одна мысль билась и ужасала — теперь Григорий Иванович ляжет и больше не встанет.

Но все обошлось. Проснулась она поздно и услышала, как он что-то колотит во дворе под окном и бубнит себе под нос, как будто напевает.

— Никак тебе наше гулянье на пользу пошло, дед! — обрадованно крикнула она с крыльца.

— Да я сам удивляюсь, откуда силы взялись. — Он снял с верстака сколоченную рамку. — Жаль только, что не получилось ничего с дворцом.

— Не расстраивайся, как-нибудь еще сходим.

— Ты серьезно говоришь? Неужели пойдешь, не испугаешься?

— Может и пойду.

В обед пришел племянник, принес хлеба, крупы, рассказал все районные новости.

— Послушай, Петя, — сказал старик, — у меня к тебе просьба. По деревне разные слухи ползут об этом Лутохинском дворце. Там якобы по ночам кто-то шастает — то ли привидения, то ли еще кто. Мне, как бывшему вашему учителю, это неприятно. Со слухами и суевериями надо бороться. Сходил бы ты туда с кем-нибудь на пару. Я в милицию не хочу обращаться, еще на смех поднимут.

— Да что вам до слухов, Григорий Иванович, плюньте, пусть болтают.

— Сходи, прошу тебя. — Григорий Иванович сказал это с такой тоской в голосе, что племянник недоуменно поднял голову и долго смотрел на него.

— А почему ночью?

— Днем там, ясно, никого нет. Поле рядом, трактора работают.

— Странно все это… Но если вы просите, схожу. Я Саню соседского возьму — он десантником был, ничего не боится.

Племянник объявился снова через два дня.

— Ну что там? — нетерпеливо поднялся ему навстречу Григорий Иванович.

— Ничего, — развел тот руками, — абсолютно ничего, сплошная свалка мусора и никаких свежих следов. Хотя, конечно, место там неприятное.

В ту же ночь они снова вышли из дому. Пока шли улицей, сыпал мелкий дождь, но в лесу стало суше — только редкие крупные капли время от времени стучали по брезентовому плащу старика. Они опять отдыхали в березовой роще, старушка, как и в первый раз, с испугом вглядывалась в окружавшую темноту, и ей мерещились лихие ночные люди.

Григорий Иванович раз решил сократить путь, и они пошли через поле. Идти по глинистой стерне оказалось труднее, зато здесь было не так страшно и легче дышалось. Они дошли до середины и, выбившись из сил, сели под огромной копной соломы. Облака бежали так низко, что отсюда, с земли, казалось, задевают верх копны. За сеткой дождя не было видно конца поля, и старушке чудилось, что они где-то в бескрайней степи, всеми забытые и заброшенные, ждут своей смерти. Хотя сидели на соломе, было холодно и жестко, и старушка почувствовала вдруг, какая она, эта земля огромная и стылая. Она все в себя принимает, как приняла ее двух первых детей, родившихся мертвыми, и их скоро примет тоже — и они станут соломой, редким ночным дождем или березами в роще, тоже будут стоять и вслушиваться вместе со всеми деревьями в осеннюю ночную тишину. Она даже всхлипнула.

— Ты чего? Плачешь?

— Да так я, чуть-чуть. Жалко вдруг стало.

— Кого жалко?

— Нас с тобой жалко, детей наших жалко, внуков.

— Внуков-то что жалеть, они гораздо счастливее нас будут.

— Если вырастут хорошими людьми, им будет так же тяжело и трудно, как нам было.

Лес оборвался неожиданно, как и в прошлый раз. Они опять по опушке огибали дворец, чтобы выйти к фасаду, и опять как будто в сердце толкнуло — в третьем слева окне горел свет.

— Пойдем туда, — решительно сказал Григорий Иванович, — поздно нам уже бояться.

Она покорно пошла за ним, вцепившись трясущейся рукой в его хлястик. Они осторожно заглянули в окно. На куче битой штукатурки стояла старая шахтерская лампа. Фитиль немного коптил, с левой стороны вытягивая длинную, тонкую струйку дыма.

— Там никого нет.

Старики вернулись к дверям, вернее — к пролому на месте бывших дверей, и вошли в темный вестибюль, где пахло гнилым деревом и мышами. Свернули в коридор и тут же увидели полоску света.

По пути старик поднял ящик с продавленным боком. Войдя в комнату, он отгреб мусор от стенки, поставил ящик. Они сели и уставились на лампу, которая по-прежнему немного коптила. Старуха не помнила, сколько они просидели так, не шевелясь, только Григорий Иванович громко, с присвистом дышал.

— Зачем же здесь лампа? — спросила она.

— А ею отмечают комнату, в которую нужно зайти. — Григорий Иванович еще не отдышался, но в глазах уже дрожали смешинки.

— Кто?

— Откуда я знаю.

Почему-то вдруг исчез страх. Она повернулась к нему.

— Ну что, сейчас начнем молодеть?

Он поднялся сам, потом помог ей встать, обнял и заглянул в лицо.

— Ты, по-моему, молодеешь, вот здесь у тебя на виске были морщинки и уже исчезли.

— Да и ты не отстаешь, вроде у тебя седины меньше стало. Да, точно меньше! — Она счастливо засмеялась. — И глаза опять синие, совсем как в молодости.

Тут они услышали шаги, чьи-то голоса в коридоре и в ужасе шарахнулись к стене.

Молодой женский голос говорил:

— Подожди, Гриша, я тут ногой за что-то зацепилась.

— Ну ты и растяпа. Давай скорее, уже поздно, заберем лампу — и домой.

— А зачем ты ее там оставил?

— Чтобы нам из леса было видно. И другим тоже, кто заблудился.

— Ты меня не пугай. Кто это сейчас будет здесь блуждать?

Старик задел спиной отошедший пласт штукатурки, и она с грохотом обрушилась.

— Ой! — вскрикнул женский голос. — Там кто-то есть!

— Это, Маша, дом от сырости разваливается. Пошли скорей!

— Нет, прошу тебя, и ты не ходи. Бог с ней, с лампой, бежим домой!

— Трусиха! Со мной — и боишься, — сказал мужчина совсем уже рядом.

— С тобой, — еле слышно отвечала та. — А ну увидят, как учитель со своей ученицей по ночам гуляет. Прошу, не ходи, — видишь, светает, без лампы дойдем.

— Ну ладно, бежим. Завтра приду за ней.

Старики постояли еще немного, боясь вздохнуть, потом крадучись, подошли к окну. Парень и девушка, взявшись за руки, бежали к лесу, поднимая фонтаны брызг.

— По-моему, это мы, Гриша, только давным-давно, в прошлом.

У старушки вдруг сильно закружилась голова, и Григорий Иванович едва успел подхватить ее.

Когда она открыла глаза, они стояли на опушке леса.

— Смотри, Машка, — говорил он ей, — наша лампа, как маяк в море, может, и впрямь поможет каким-нибудь заблудившимся и несчастным.

Знаки в ночном небе

Виктор Иванович Полищук засиделся далеко за полночь, составляя ежегодный отчет общества вспомоществования бедным учащимся и нуждающимся учителям Тобольской гимназии, председателем которого он имел честь быть уже третий год.

"В отчетном 1885 году, — писал Полищук ровным мелким почерком, — в обществе состояло 35 членов — из них 9 пожизненных, 15 действительных и 11 членов-соревнователей".

Было так тихо, что слышалось, как где-то далеко, в центре города, проходит сторож с колотушкой. Виктор Иванович чувствовал себя нехорошо. Сегодня так совсем невмоготу. Неделю назад снова начался приступ тоски — мучительной, неизбывной, неизвестно откуда взявшейся. Хотелось плакать, хотелось даже забиться под одеяло и тихо, тонко завыть, чтобы не услышали соседи. Полищук изо всех сил сдерживал себя.

"Выплаты на право обучения в этом году, — продолжал он, — составили 248 рублей, на обзаведение одеждой и обувью было потрачено 82 рубля, на приобретение книг 12 рублей 66 копеек".

Полищук посмотрел в окно — луна уже вышла, и ветер совершенно стих. Потом, сквозь толщу тоски, пробилась мысль, что на днях исполняется десять лет, как он прибыл сюда после окончания курса в Московском университете, прибыл молодым, сильным, жаждущим нести знания в народ. Но за все эти годы он так и не почувствовал себя здесь дома. Не покидало чувство заброшенности, оторванности от большого мира.

"В целях увеличения средств общества законоучителем гимназии, протоиереем Н.Г. Гривцёвым была прочитана в актовом зале публичная лекция "О нетлении святых мощей"".

Виктор Иванович встал, подошел к окну. По ночам с Иртыша уже тянуло пронзительной сыростью — наступала осень. Он глубоко вдохнул воздух, пахнущий увядавшими травами, и ему немного полегчало. На кухне проскрипели часы и два раза вякнула кукушка.

"Еще можно поработать". — Виктор Иванович вернулся к столу.

"В августе общество приняло постановление о выдаче А.Я. Трофимовой, прослужившей в должности учителя 25 лет и проживающей теперь в селе Екатерининском Логиновской волости Тарского уезда, пособия в размере 10 рублей".

Полищук бросил перо и лег на кровать, укрывшись старым зимним пальто. Приступ вдруг стал таким острым, что казалось — тоска царапает и разрывает ему грудь. Он сжал зубы и постарался успокоиться. Надо было продержаться еще хотя бы час. Он попытался вспомнить лицо Трофимовой, но образ когда-то виденной седой маленькой старушки расплывался и память никак не могла его собрать. Виктор Иванович забылся наконец в смутном неглубоком сне и тут же снова услышал кукушку. Пора было подниматься.

Луна стояла так высоко и светила так ярко, что была видна тень от забора и от дерева у калитки. Виктор Иванович огляделся с крыльца — все вокруг спало безмятежно и, как казалось, беспробудно: черные избы, каменная бакалея напротив и лес, темневший огромной массой совсем рядом, за соседскими огородами. Он растер лицо, чтобы унять сильную, частую дрожь, и, быстро пройдя к сараю, осторожно потянул на себя створки ворот.

Беззвучно, как в страшном сне, сдвинулась в сторону крыша. Маленький, серебряный в свете луны глайдер с легким свистом вырвался наружу и скользнул в небо. Виктор Иванович взглянул на часы: до встречи еще двадцать минут. Он сбросил газ, и глайдер замер, слегка покачиваясь метрах в трехстах над землей.

Под ним были Хутора. Последние избы этого предместья стояли уже прямо в поле. Чуть правее виднелась Завальная деревня. Полищук посмотрел вниз на залитую светом землю, и, как всегда в такие мгновения, ему показалось, что он видит буквально все, будто его зрение усилилось тысячекратно. Видит не только каждый дом и каждое дерево, но и узоры прожилок на не опавших еще листьях, видит, как мерцающе отсвечивает пыльная примятая трава вдоль дороги и шевелятся на ветках не заснувшие до конца от яркого лунного света вороны. Слезы вдруг побежали по его щекам, и он почувствовал, как в них растворяется, рассасывается его смертная тоска, ощутил, что полон глубокой, щемящей жалости ко всему, что там, внизу, жило, дышало и страдало.

Негромко запел зуммер. Полищук перевел двигатель в рабочее положение, и глайдер рванулся влево вдоль берега Иртыша. Мелькнула Жукова заимка, потом сверкающие маковки Ивановского монастыря. Свист мотора перешел в рев, и Земля начала быстро удаляться. Виктор Иванович переключился на корабельный компьютер, и теперь тот вел его к цели. Минут через десять огромная тень показалась вверху. Глайдер затормозил, сделал несколько кругов и мягко подплыл к кораблю. Послышался щелчок, загудели, закрываясь, створки шлюза, зашипел воздух. Вскоре все стихло, можно было выходить. В кромешной тьме он выбрался из аппарата, привычно нащупал ручку входного люка, включил рубильник, и корабль сразу осветился, ожил, даже как будто вздрогнул своим могучим телом, почувствовав хозяина. Полищук стоял в галерее, ведущей в главный пост, и, как всегда в первые минуты, подслеповато щурился от яркого света, отражавшегося в панелях внутренней обшивки.

— Доброе утро, капитан! — сказал механический голос компьютера. — Приветствую вас на борту "Трентона"! Корабль в полном порядке, в нашем секторе ничего постороннего не замечено.

— Что на Земле?

— Извержение вулкана в Южной Америке. Довольно сильное наводнение в Китае. Продолжается ураган над….

— Довольно, спасибо. Мне немного нездоровится, я пойду к себе, прилягу. А ты обязательно свяжись с базой, как только удастся, позовешь.

Он опять лежал в темноте, расслабившись, в приятной истоме и думал о своей настоящей службе. Здесь почти граница, дальше владения Странников (так их называли в официальных сводках). Их корабли все чаще стали проникать в контролируемые нами колонии, были даже боевые столкновения. Но в его секторе уже который год, слава Богу, спокойно. Все прекрасно, если бы не одно обстоятельство, которое пугает его.

— Капитан, — раздался под потолком голос компьютера, — есть связь.

Когда Виктор Иванович вошел в главный пост, отчитался перед администрацией, долго шифровал и передавал информацию о положении в секторе, о состоянии корабля, о своих потребностях в энергии, даже о проблемах той части территории Земли на которой он жил. Хотя никаких проблем там не было.

Через несколько часов напряженной работы он так устал, что снова лег отдохнуть, перед тем, как покинуть корабль. Лежал и думал о том, что он проводит одну ночь в месяц на корабле, остальные внизу. С некоторых пор ему начало казаться, что все, происходящее наверху — плод его воображения, галлюцинация: корабль, обязанности патрульного исследователя, Странники, даже члены администрации, которых он много лет не видел, слыша только их голоса.

Утром он проснулся с чугунной головой и застонал, стиснув зубы.

"Опять эти кошмарные в своих подробностях видения. Опять корабль! Когда же кончится это наваждение".

С трудом поднявшись, он поплелся разжигать печь. Строгая полено на растопку, ворчал вслух:

— Может быть, мне к врачу обратиться? Но опасно, могут не понять, объявят сумасшедшим.

В гимназию Полищук не пошел, сказавшись больным. Он действительно чувствовал себя разбитым. Провалявшись в постели до вечера, все-таки решился встать и сходить к адвокату Зернову. Их связывала многолетняя дружба. Адвокат был умным, начитанным человеком, кончил курс в Петербурге. Правда, Виктор Иванович не злоупотреблял встречами, в гости ходил редко, но каждый раз получал от споров с Зерновым большое удовольствие.

Кода он вошел, Зернов играл в шашки с хозяйским сыном, прихлебывая из стакана кирпичного цвета чай.

— А, пропащая душа заявилась! Совсем забыл старого друга! — закричал Зернов, вставая из-за стола и решительно отодвигая доску. Потом разглядел запавшие глаза, необычную бледность Виктора Ивановича и заволновался:

— Ты что, нездоров? Что-нибудь случилось?

— Пустяки, — махнул рукой Полищук, — просто не спал всю ночь, много работы.

— Роман писал? Когда же наконец почитаешь?

— Какое там! Отчеты замучили, в обществе неразбериха.

— Жаль, что роман забросил. — Зернов подвинул ему стакан и снял чайник с самовара. — Хотя общество твое тоже хорошее дело.

Они пили чай. Зернов все смотрел на Виктора Ивановича, потом заметил:

— Какая-то в тебе угрюмость появилась. Что-то тревожит?

— Зима наступает. Как только вокруг задует, завоет — жизнь начинает казаться мне бессмысленной. Вот подумал сейчас: пройдет еще тридцать — сорок лет, мы умрем, от нас ничего не останется, а снег, мороз, метель пребудут вечно на этом куске земли.

— Дела остаются.

— Дела наши мизерны. Гораздо серьезнее наши мысли, наши надежды, наша тоска по другой жизни — но и это только пар от дыхания, исчезающий вместе с нами.

— А бессмертная душа? Ты разве ее отрицаешь? — улыбнулся Зернов.

— Нет, не отрицаю. Только что это такое? Вот у манси душа после смерти превращается в водяного жучка и живет себе. Наверное, и у нас так же, чем мы лучше?

— Это тебе веры не хватает.

— Опять веры… — поморщился Полищук, — во что?

— В себя, конечно. В то, что ты действительно существуешь, в то, что не только твои дела, но и твои мысли, твои надежды — часть этого мира. Без них он был бы другим — беднее и проще.

— В это мне не верится.

— Плохо. Без веры человек не существует, а пребывает, как тот твой водяной жучок.

Полищук встал:

— Ты неисправимый романтик, Зернов. Но все равно, спасибо тебе. Пойду я, дел много.

— Постой, ты же только пришел. Выпьем еще чаю. У меня баранки есть, сейчас принесу.

— Нет, надо работать, в этом мое единственное спасение от неверия. Да и твое тоже.

И Виктор Иванович погрузился в работу с головой: уроки в гимназии, уроки на дому, работа в обществе, перепись населения, когда он неделями пропадал в самых глухих уголках губернии, переписывая угрюмых кержаков или полудикие семейства оленеводов.

После неожиданно теплой осени выпал наконец снег, все вокруг сгладилось, посвежело. Полищук на этот раз не испытывал обычного суеверного страха перед началом зимы. Только раза два он позволили себе сходить в тайгу — светлую, выстуженную и как будто голую. Находил полянку, разжигал там костер и долго сидел, всматриваясь в высоченные ели и березы, в это огромное, молчаливое и жуткое к вечеру пространство. Сидел до тех пор, пока мороз не начинал пробираться за воротник, потом не спеша закидывал огонь и выбирался к дому.

Был уже конец декабря. Виктор Иванович задержался в гимназии дольше обычного и возвращался в полной темноте. Он спешил, потому что замерз. Подойдя к калитке, он отдышался и, прежде чем войти во двор, посмотрел на небо. К ночи сильно похолодало и вызвездило. Звезды были крупными и яркими, какими всегда бывают под Рождество. Полищук весь закоченел, но не трогался с места, все смотрел вверх, пока не увидел — вправо от Плеяд медленно смещалась крохотная светящаяся точка.

"Трентон", — прошептал Виктор Иванович и почувствовал, как в нем зашевелилась, заворочалась давешняя тоска.

И уже ничего не помогало. Он ходил, словно в тумане, говорил невпопад, ночами лежал без сна. Наконец на четвертую ночь, будто натянутая струна лопнула в нем — он рванулся и сел на кровати. Из-за леса вышла полная луна, и желтая полоса пересекала всю комнату от окна до печки. Виктор Иванович оделся, вышел на крыльцо, долго стоял там, осматриваясь, потом нерешительно двинулся к сараю. Какая-то безумная уверенность подталкивала его, не давала остановиться. Осторожно прикрыв за собой ворота, он прошел вглубь, туда, где сквозь крошечное окошко под потолком проникал свет, и тут кровь бросилась ему в голову, сдавило горло: прямо перед ним чуть блестел в темноте глайдер.

Опять Полищук опять висел над землей, ярко освещенной лунным сиянием, и видел внизу каждое дерево и каждую покрытую инеем ветку на нем, видел заячьи следы на снегу; и опять его переполняло счастье, и он все всматривался в эту огромную, распростертую внизу землю, как в любимую женщину после долгой томительной разлуки.

"В будущем, — думал он, — с развитием техники люди начнут замечать все эти странные, летающие в небе объекты, которые появляются по ночам в пустынных местах. Сколько будет гипотез об инопланетянах, пришельцах, космических шпионах. А на самом деле это всегда будут лишь знаки того, что жива еще надежда на чудо, которое может случиться с каждым, глубоко верящим в себя человеком".

Случайное знакомство

Она была такая некрасивая, что некоторые мужчины невольно вздрагивали, вглядываясь в ее лицо. Толстый, весь в бугорках, нос, маленькие, почти без ресниц, глаза, пористая кожа да к тому же странное фиолетовое пятно на левой щеке. Еще в школе из-за фамилии Морковина ее для краткости прозвали Репой, и это прозвище переползало за ней из класса в класс, а потом каким-то чудом и в институт, хотя никто из одноклассников с ней вместе дальше не учился. После института она работала в поликлинике, училась в ординатуре, даже пробовала писать диссертацию, но бросила — не хватило душевных сил, мучило одиночество.

Она давно уже примирилась со своей внешностью, с тем, что ей никогда не найти ни мужа, ни хотя бы временного спутника жизни; в силу тяжелого характера подруг она тоже не имела, и к тридцати пяти годам ее все чаще начала посещать мысль о том, что не худо было бы однажды прекратить самой невыносимо тягостное, бессмысленное существование.

С этой же жуткой мыслью о самоубийстве она сидела однажды в скверике у театра, когда вдруг почувствовала, что на нее кто-то смотрит с соседней скамейки. Подняв глаза, увидела красивого пожилого мужчину, почти совсем седого, в коричневом замшевом пиджаке, который внимательно и даже серьезно смотрел на нее. Она досадливо отвернулась: "Верно, думает: "Ну и морда!"" — и тут же услышала голос:

— Разрешите присесть?

Подняв голову, она увидела, что он уже стоит рядом — высокий, худощавый — и смотрит так приветливо, что у нее захолонуло сердце.

— Я осмелился подойти, потому что увидел ваше необычайно озабоченное лицо. Наверное, такие тревожные мысли посетили вас, что вы оказались как будто в тени туч, хотя вокруг солнце. Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?

— Чем же вы можете помочь, — вздохнула она.

— Чем угодно. Давайте вместе бороться с вашим настроением. Сейчас пойдем, например, в ресторан, выпьем, потанцуем, а потом будем песни петь, на весь зал, когда вокруг все напьются.

Она посмотрела на него: не издевается ли? Но у него было внимательное и участливое лицо, и говорил он серьезно, хоть и улыбался. В ресторане она не была с выпускного институтского вечера — не одной же туда идти, да и особого желания не появлялось.

По дороге он бережно держал ее под руку, и ей казалось, что с миром что-то случилось; изменились свет солнца и цвет домов, от волнения было трудно дышать, и она почти ничего не говорила.

"А, хоть полчаса так прожить, а потом пропади все пропадом!"

Она тем не менее замечала, что почти все встречные женщины смотрят внимательно на ее спутника, а некоторые даже оглядываются вслед. То же самое продолжалось и в ресторане, где они пили, танцевали, а потом он и в самом деле начал петь, довольно громко, когда уже ушел оркестр и погасили большой свет, изображая вдребезги пьяного человека, а она от души хохотала. Потом он проводил ее домой, сам захотел выпить чашку чая, сам попросил оставить его ночевать, и она, конечно, согласилась. Проснувшись в пять утра, она долго смотрела на него, и ей было страшно от внезапности свалившегося неожиданного, жуткого счастья. Он спал спокойно, как спят дети, и его дыхания почти не было слышно. Часы пробили уже девять, но она по-прежнему лежала, боясь шелохнуться, понимая, что он проснется, встанет и уйдет навсегда.

Но, проснувшись, он не пожелал никуда уходить, а, наоборот, попросил разрешения пожить у нее некоторое время.

— Вы с женой поссорились?

Он засмущался:

— Нет. У меня, собственно, нет жены. Есть, правда, семья, но там я не очень нужен… Да и здесь мне так хорошо, я обещаю не быть вам в тягость.

Она больше ни о чем не расспрашивала, с радостью согласившись. И с этого мгновения время для нее остановилось. С ним она была совершенно счастлива и дрожала от страха, когда он уходил по своим делам, думалось — все кончилось. Она не спрашивала его ни о том, где он живет, ни о работе, ни о семье, ей совсем ничего не хотелось знать об этом и временами даже казалось, поскольку он сам ничего не рассказывал, что у него нет ни работы, ни семьи, ни дома, что он вообще не существует сам по себе, а возникает только в ее присутствии, только для нее.

Впервые за несколько лет она взяла отпуск. Они ходили в рестораны, театры, на выставки, встречались с его друзьями, и она видела, с каким вниманием люди относятся к ее другу, — он буквально излучал теплоту и доброжелательность; видела, как все замолкали, когда он начинал говорить, — словно искра пробегала меж людьми и заставляла их встрепенуться, хотя он обычно ничего особенного не говорил. Правда, иногда он все-таки изрекал весьма странные вещи. Так, однажды, просматривая какой-то фильм по телевизору, он сказал, лениво потягиваясь:

— Послушать их — так Достоевский был мрачным, нелюдимым человеком, а меж тем он часто смеялся и всегда устраивал розыгрыши. Однажды ночью мы с ним возвращались с вечеринки, так он до смерти пугал городовых, изображая пьяного генерала.

— Сколько же тебе лет, — ласково спросила она, — если ты с Достоевским встречался?

Он, справившись с секундным замешательством, сказал, что года тут ни при чем, а Достоевский жил не так уж давно, если вдуматься. Потом, спустя неделю, он с увлечением рассказывал ей о зимней кампании 1815 года, о Париже, в котором он тогда впервые побывал и чуть не женился на какой-то француженке, а один раз, когда она спросила его о происхождении шрама на груди, сказал, что это след от удара шведской шпаги при штурме Ревеля. Она спокойно относилась к подобным словам, считая это милым чудачеством с его стороны, желанием развлечь ее. Так прошел целый месяц, и ей уже начало казаться, что вся ее былая жизнь сжалась, свернулась, как засохший осенний лист, и только напоминает о себе иногда легким, но уже нестрашным шуршанием.

Она все время подглядывала за ним, пытаясь поймать неприязненное выражение лица или досадливую гримасу, — не могла же она ему действительно нравиться, такая страшная, — он очень добрый, но должен ведь когда-нибудь выдать себя. Но он был настолько внимателен, ласков и приветлив, что она чувствовала, как у нее в груди постепенно начинает рассасываться тяжелый плотный ком многолетней тоски.

Они много гуляли по вечерам, и он рассказывал ей истории о звездах, о их влиянии на судьбы людей, о том, что все человеческие слова, крики и вздохи не затухают совсем, а в виде волн, колебаний уносятся к звездам и потом еще долго, тысячи лет путешествуют во Вселенной, поочередно отражаясь от звезд, и по-прежнему звучат, но все тише и тише, пока совсем не затихнут. Набравшись смелости, она громко прокричала его имя, и оно унеслось к звездам. Она подумала, что они уже успеют умереть, а ее слово будет жить и, может быть, не долетит еще до самой ближней звезды.

Как-то после одной такой прогулки он вечером пожаловался на сердце. Она забеспокоилась, сделала ему настой пустырника, напоила валерьянкой и, укутав одеялом, прилегла с краю. Она не шевелилась всю ночь, стараясь его не беспокоить. Он быстро заснул, но под утро вдруг стал бормотать какие-то непонятные ей слова. Она осторожно погладила его по голове, он затих, и тогда она, наконец, тоже погрузилась в сон.

Проснулась она как бы от сильного толчка. Он лежал, как всегда, неподвижно на спине, но в лице его появилось что-то непонятное и жуткое. Она прикоснулась к его лбу и мгновенно отдернула руку — лоб был ледяной. Она вскочила, легонько потрясла его, попробовала пульс, потом вскрикнула и заметалась по комнате. Он был мертв. Он умер часа два назад, когда она спала. На его лице застыла еле заметная гримаса боли — сердце не выдержало и остановилось. Он, видимо, даже не проснулся.

Она мучительно соображала, что ей делать. Вызвать скорую? Но тогда его заберут, совсем заберут и она его больше не увидит. Кто она ему — чужой человек. Нужно срочно что-то делать. Но она два или три часа просидела не двигаясь, глядя на него и гладя ему руку с резко вздувшимися венами. Потом с трудом поднялась, взяла его одежду — ни документов, ни денег, ни бумаг. Она попыталась вспомнить фамилии его друзей, с которыми они встречались, но никаких фамилий он не называл.

"Не отдам, никому не отдам, — решила она наконец. — Пусть хоть после смерти он будет мой, только мой. Да ему в последние дни никто и не нужен был, кроме меня".

Она раздела его, перенесла на стол, обмыла. Она делала все как во сне. В комнате было сумрачно, и только его лицо оставалось необычайно ясным и бледным, видимым ей во всех деталях. Только лицо она и видела, надевая на него чистую, выстиранную ею рубаху, застегивая на нем его прекрасный пиджак, который ей так нравился. Она не плакала. Внутри было отчаянно холодно — так холодно, что слезы, наверное, замерзли, а в горле постоянно сильно першило. Закончив, она села у стола, прижалась щекой к его руке и так сидела неподвижно до тех пор, пока совсем не стемнело.

Потом она расстелила на полу ковер, перенесла его туда, достала с антресолей бог весть с каких времен хранившуюся там лопату, свернула ковер, оделась, стараясь не думать, хватит ли у нее сил. Но сил хватило: то ли он был такой легкий, то ли отчаяние не позволило ей проявить слабость. Она вынесла свернутый ковер, положила на скамейку у парадного и вышла на мокрую мостовую ловить машину. Она помнила: недалеко до поворота на Орехово, метров триста в глубь леса, есть заброшенное кладбище, давно уже не охраняемое и никому не нужное. Машины, не останавливаясь, проносились мимо. Она стояла около часа с поднятой рукой и чувствовала, как вода течет ей за обшлаг, как намокает рукав и все пальто становится тяжелым и плотным. Наконец рядом с ней притормозил какой-то фургон.

— Тебе куда, тетка? — высунулся из кабины водитель.

— Мне в сторону Владимира, только я с вещами.

— Носит вас черт на ночь глядя, — проворчал тот, но вылез, открыл дверь фургона, помог ей втащить рулон в кузов.

— И что ты там наложила? Такая тяжесть?

Она не ответила. Он махнул рукой:

— Иди садись в кабину, вымокла вся!

Они ехали долго, час или два. По сторонам дороги стоял темный лес, дождь летел параллельно земле и бил в стекло крупными блестящими каплями. Ей казалось, что они не едут на машине, а летят среди звезд и те расступаются перед ними.

"Только бы не проехать", — вдруг испугалась она, но в это же мгновение шофер затормозил.

— Дальше мне налево, так что выходи здесь, может, поймаешь еще машину.

— Да, да, конечно, спасибо вам! — она совала ему какие-то смятые деньги.

— А может, поедем до Орехова, что ты тут со своим ковром ночью делать будешь? Утром доберешься.

— Нет, нет, мне надо сегодня. Я доберусь, ничего со мной не случится, — она испугалась: вдруг он не послушается и увезет ее в город.

— Ну, как знаешь.

Они вдвоем вынесли ковер, положили его на обочину. Машина фыркнула и исчезла за стеной дождя. Еще несколько мгновений был виден красный огонек, затем он пропал и все погрузилось во тьму.

Она в нерешительности простояла несколько минут, пока глаза не привыкли ко мраку, а потом заметила, что вовсе не так уж темно, как казалось из кабины. Лес начинался сразу за дорожным рвом. Она подняла ковер, прижала его к груди и смело, как в пропасть, шагнула под деревья. Долго шла между редкими соснами по усыпанной иголками земле, и каждое следующее, едва видимое во тьме, дерево казалось ей стоящим человеком. Она ужасно боялась и даже временами скулила от страха, но все шла и шла вглубь, уверенная, что идет правильно. Наконец силы ее иссякли, она почти бросила рулон и опустилась возле него на колени прямо в мокрый мох, дожидаясь, когда вернется дыхание, — и тут увидела замшелые покосившиеся кресты и сломанные могильные загородки. Дождь кончился, немного, самую малость посветлело. Она даже видела стоявшую вдалеке меж сосен одинокую березу. Достав лопату, она долго и неумело копала. Опять выбилась из сил, сняла пальто, снова копала и плакала — не от горя, а от бессилия. Земля подавалась плохо, все время приходилось перерубать мелкие корни. Наконец, отбросив лопату, она стала выбирать землю горстями.

Потом развернула ковер, села рядом с телом. Его лицо было таким бледным и так хорошо видным в темноте, что, казалось, кто-то подсвечивал его изнутри. Она не помнила, сколько просидела так, а когда очнулась, увидела, что уже заметно светает. Серые тени пролегли от деревьев, и одинокая береза будто бы приблизилась к ним. Она поцеловала его в лоб, снова завернула в ковер, перетащила в неглубокую и очень узкую яму, стала засыпать — сначала руками, потом вспомнила о лопате. Насыпав небольшой холмик, она легла на него грудью, раскинув руки, и опять впала в забытье…

К дороге она шла очень долго и все удивлялась, какое расстояние сумела пронести свою ношу. На шоссе было пустынно в этот ранний час. Она в полудреме медленно пошла по краю, не зная, правильно ли идет, в какой стороне Москва. Из оцепенения ее вывел шум мотора за спиной. Она бросилась на середину — и тут же услышала визг тормозов. Обернулась. Огромный синий самосвал стоял в трех метрах от нее, а выскочивший шофер злобно кричал:

— Тебе что, жить надоело?

Она повернулась и пошла к машине. Он продолжал еще что-то кричать, но, увидев ее лицо, вдруг замолчал, а потом вежливо спросил:

— Вам до Москвы?

Она кивнула.

— Садитесь, у меня тепло, сразу согреетесь.

В кабине действительно было тепло, негромко играло радио и пахло кожей от новой обивки сиденья. Она молчала, тупо глядя перед собой на мокрую дорогу, и чувствовала, что шофер — молодой парень — все время с интересом посматривает на нее.

— У вас какое-то несчастье? — наконец спросил он.

Она кивнула и полезла за платком.

— Странно, что и у таких красивых женщин бывают несчастья.

Она враждебно посмотрела на него. Но парень даже не улыбался.

— Да, — вздохнула она, — сейчас я особенно красива.

— Не знаю, может, сейчас и особенно, только вот щека у вас землей испачкана, вытрите. — Он повернул к ней зеркало.

Она взглянула на себя, и у нее бешено забилось сердце: это было ее лицо, и все-таки это была не она! На нее смотрела очень красивая, невероятно красивая женщина со слегка испачканной землею левой щекой.

Белая карета

Павел Филин подписал контракт на два года на планету Глоб III смотрителем маяков. Обязанности минимальные: следить за работой двух космических маяков, которые обслуживали оживленную трассу от Перельмутера до Брегеля. Единственное неудобство — маяки расположены в десяти километрах друг от друга, и два раза в неделю он должен был ходить пешком по берегу океана от одного к другому. А когда получал аванс, то удивился огромной сумме.

— Понимаешь, — немного помявшись, сказал командир дивизиона, — планета сложная. Двое последних смотрителей вернулись с расстроенной психикой, один до сих пор лечится.

— А что там такое?

— Точно никто не знает. Никаких аборигенов, никаких животных нет, только растительный мир. Но сама планета как будто живая, все время пытается вступить в контакт, заговаривает, всякие фантомы создает, привидения. Все это совершенно безопасно, но на психику действует.

— Не поеду!

— Больше некому. Ты у нас самый устойчивый, как показали тесты. И самый покладистый. Может быть, договоришься с ней?

— С кем?

— С планетой, черт ее дери!

По пути на планету Павел вспоминал все, что знал о привидениях и о заговорах против них. В голову лезли всякие черти, вурдалаки, вампиры, мертвецы в белых саванах, но никаких заговоров он, конечно, не вспомнил.

Уже в третий раз Павел шагал по берегу моря к дальнему маяку, шел по мокрому песку, по самому краешку у воды, и чувствовал, как и в первый, что на него все время кто-то смотрит, изучающе смотрит. Сначала было неприятно, но потом он привык, заставил себя не обращать внимания. В этот день было много работы и вышел он поздно. Снял показания приборов, посидел на ступеньках станции, покурил и решил идти обратно. Местное солнце уже висело над самой водой, скоро должно было стемнеть, но Павлу не хотелось ночевать здесь, на первом маяке у него был прекрасно оборудованный домик, а тут ничего, кроме раскладушки. Правда, в темноте он еще ни разу не ходил, это несколько тревожило, но он все же решился.

Стемнело. Полоска белого песка у воды была видна хорошо, и Павел шел довольно быстро. Примерно на половине пути он почувствовал, что кто-то за ним идет. Резко повернулся — никого. Двинулся дальше, но отчетливо услышал шаги сзади: кто-то шел тяжело, словно нес большой груз, и громко сопел. Вновь обернулся — опять никого.

"Начинается! Несколько дней присматривалась ко мне, а теперь решила порезвиться. Ну и пусть, я больше оборачиваться не буду!"

Так он и двигался в чьем-то сопровождении. Сопящий сзади шел так близко, что Павел чувствовал его дыхание на затылке. Один раз — он уже подходил в дому, даже показалось, что его толкнули в спину и кто-то скороговоркой будто бы пробормотал извинение. Он бросился вперед и захлопнул за собой дверь.

"Да нет, все это мерещится от одиночества, — думал он, вытирая пот со лба. — Я уже неделю тут совсем один".

Проснулся Павел от жутких криков:

— Помогите! Тону! Помогите!

Он бросился к дверям, дернул за ручку, но вдруг остановился:

"Никто не может здесь орать человеческим голосом. Нет здесь никого!".

Он снова лег, но крики продолжались. Павел накрылся с головой одеялом, полежал так минут десять, прислушиваясь. Кричали с той же равномерностью, однако под одеялом было не так страшно. Потом стали кричать что-то другое. Он сдернул одеяло и услышал:

— Филин! Филин, помоги утопающему! Помоги утопающему, лентяй! Тебе бы все спать!

Павел выскочил наружу и заорал прямо в темный невидимый океан:

— Послушайте! Перестаньте хулиганить! Дайте же поспать!

Тут вышла луна, и Павел увидел, как прямо на лунной дорожке встает из воды кто-то огромный, неуклюжий, и идет прямо к нему. У Павла забилось сердце.

Существо вышло на берег и заревело страшным голосом:

— Поднимите мне веки! Не вижу!

"Да это же Вий, черт бы его побрал! Откуда он здесь взялся?"

Вий снова заревел про веки, но никто не кинулся к нему. Павел плюнул в его сторону и хлопнул дверью. Заснуть удалось только положив на ухо подушку, но даже сквозь нее он слышал, как Вий время от времени взревывал, словно тракторный пускатель, и все повторял одно и то же.

Павел спал чуть не до полудня, встал в прекрасном настроении и, уже завтракая, вспомнил о ночных событиях. Осторожно подошел к дверям, выглянул наружу. Пустынный океан блестел в свете солнца, песок перед домом был девственно чист, никаких следов.

— Привидения и не оставляют следов, — сказал он себе вслух.

Он вышел на берег, набрать воды для умывальника и, возвращаясь увидел прибитый к дверям большой лист бумаги, на котором корявым детским почерком было написано:

Филин! Покайся публично!

— Чертовщина! — Павел сорвал лист, скомкал и бросил. Ветер подхватил его и быстро понес вдоль берега.

В тот день Павел больше не выходил, а приводил в порядок дневник смотрителя и проверял работу передатчика.

На следующее утро он опять услышал голоса и выглянул: за столиком во дворе сидели трое, по виду пираты, у одного повязка на глазу, и играли в карты, страшно ругаясь. Увидев Павла, тот, что с повязкой, явно Долговязый Сильвер, махнул ему рукой.

— Если у вас есть деньги, сэр, или золото, присоединяйтесь к нам!

Павел присоединяться не стал, закрыл дверь на ключ, достал инструменты, отломал от нижней перекладины стола доску и начал выпиливать себе оружие. Через два часа был готов пистолет, хороший большой пистолет, типа парабеллума. Павел даже покрасил его для убедительности черным фломастером. В окно он увидел, что пираты еще играют, распахнул дверь и заорал:

— Убирайтесь отсюда, или я буду стрелять!

Сильвер поднялся и, хромая на деревянной ноге, пошел прямо на него. В руках у него был огромный нож.

— Я предупреждаю! — Павел вынул пистолет из-за спины.

— Разве такой штукой стреляют? — осклабился Сильвер, перехватывая нож за лезвие, чтобы метнуть его в Павла. Тот, не целясь, от пояса, два раза выстрелил, то есть издал губами звуки, напоминающие выстрелы. Сильвер, схватившись рукой за живот, повалился на землю. Пираты открыли ответный огонь. Павел, бросившись в траву, пополз вдоль стены. Пули врезались в стену рядом с ним, осыпая крошками пластика.

"Что это значит, черт возьми! Они же палят по-настоящему!"

Павел вскочил и побежал к маяку, стреляя на ходу. Одна пуля просвистела у него над самым ухом. Захлопнув железную дверь аппаратной, он почувствовал себя в безопасности. В верхнюю щель он видел, как пираты тащили за ноги бедного Сильвера.

— Кажется, я его ранил. — Павел с гордостью посмотрел на свой пистолет.

Но тут в дверь забарабанили.

— Открывайте, сэр, или вам будет хуже!

— Что вам нужно от меня?

— Золото.

— Нет у меня никакого золота!

— Сильвер сказал, что есть. В доме мы его не нашли, значит, оно у вас тут. Открывайте, а то хуже будет!

Павел, не отвечая, занялся поисками чего-нибудь деревянного. Надо было делать новое, более мощное оружие. Но ничего деревянного не было, пришлось отламывать толстый пластик от пульта и делать из него автомат. Пластик плохо резался, и автомат получился уродливым.

"Ничего, сойдет. Они и такого не видели".

— Эй, сэр, если не откроете через пять минут, мы начинаем обстрел!

— Из чего же вы будете стрелять?

— Посмотрите на океан!

Павел снова залез на стул, глянул в верхнюю щель и глаза у него полезли на лоб: из-за ближнего мыса выходил фрегат, весь в белоснежных парусах и с пиратским флагом на грот-мачте. Затем рявкнула пушка, противно засвистело ядро и грохнуло в стену рядом с дверью.

— Эй, вы с ума сошли, вы мне весь маяк разломаете!

— Сдавайтесь!

— Дайте мне час времени, и я отдам вам все золото.

— Хорошо, мы ждем, но не больше часа.

Павел бросился к передатчику. Через полчаса ему удалось соединиться с дивизионом.

— А, это ты, Филин! — услышал он голос командира, — ну что у тебя?

— Плохо дело! Пираты напали! Бьют из пушки прямо по маяку.

— Вот черт! Натуральные пираты?

— Натуральней некуда!

— Постарайся с ними договориться. Отдай им золото, бриллианты.

— Какое золото? Вы что там, с ума сошли?

— Возьми себя в руки, Филин, и не психуй. Это же все не настоящее.

— Не настоящее? Они меня чуть не пристрелили!

— Давай не дрейфь, попытайся договориться с ними, я с тобой завтра свяжусь.

— Дурдом какой-то! — Павел схватил автомат и бросился к дверям.

Снаружи никого не было — ни пиратов, ни фрегата под парусами. Он прошел в дом, где все оказалось перевернуто, — искали золото, — навел порядок, заварил себе чаю и сел на крыльце. Солнце опять садилось в воду, было тихо и тепло, и чувствовалось, что никого вокруг за сотни миллионов километров нет и не может быть — ни пиратов, ни кораблей. И не было никогда. Он прихлебывал из кружки и думал, хватит ли ему сил справиться со следующими сюрпризами этой странной планеты.

Ночью Павел проснулся от шума — возились в комнате, чертыхаясь, в темноте метался узкий лучик фонарика.

— Да здесь, здесь оно было, — тихо и злобно шипел кто-то. Заскрипел отодвигаемый стол.

Павел вытащил из-под подушки автомат, вскочил и щелкнул выключателем. Один из гостей отпрыгнул в тень, к дверям. А прямо перед Павлом стоял огромный зеленый мужик с шестью руками и растерянно моргал от яркого света. Проморгавшись, он двинулся на Павла.

— Стой! Застрелю! — Павел выставил вперед автомат.

Мужик посмотрел на автомат и ухмыльнулся:

— Неправильное у тебя оружие.

Павел нажал курок и громко застрочил: та-та-та-та.

Но на мужика это не произвело никакого впечатления, он надвигался на Павла, сжимая огромные, с ведро, кулаки. Тогда Павел схватил автомат за дуло и изо всех сил треснул зеленого по голове. Тот закачался, но устоял. Павел снова хотел его треснуть, но мужик перехватил одной своей ручищей автомат и строго сказал:

— Не шали!

Павел в панике бросился к раскрытой двери. Он уже почти выбрался, но тут из темноты высунулась чья-то нога — он споткнулся об нее, грохнулся и потерял сознание.

Очнувшись, Павел проковылял к воде, намочил платок, приложил его к шишке на лбу и застонал от боли. И тут услышал чей-то ласковый голос. Он поднял глаза — прямо к нему плыла большой белый лебедь.

— Что, Павлуша, закручинился? — спросил лебедь, — голова болит?

— Болит, царевна.

— Как мне тебя жалко! — лебедь стал выплывать из воды, и по мере того, как выплывал, превращался в прекрасную девушку. Потом она села на песке и позвала его.

— Иди сюда, положи свою голову мне на колени — и все пройдет.

Павел лежал, а она гладила его. Разомлев, он все плакался ей, какая тяжелая жизнь у космических разведчиков, как быстро прошла его молодость в этом чертовом космосе, как долго он не видел маму и как трудно завести семью при такой жизни. Она вздыхала, жалела его и продолжала гладить по голове. Так он и уснул.

Проснулся Павел в своей кровати, вспомнил вчерашний день и решил, что все кончилось. Но, открыв двери, отпрянул от неожиданности: перед домом стояла роскошная белая карета, запряженная четверкой лошадей, тоже белых. И на козлах сидел кучер в белом фраке.

— Это еще что?

— Карета, вашбродь. Садитесь, с ветерком домчим.

— Куда домчим? На бал?

— Почему на бал? На второй маяк, что вам зря ноги ломать.

Карета ехала по твердому песку у самой воды, слегка покачиваясь на мягких рессорах. Павел сидел, утонув в глубоких подушках и наслаждался неожиданным комфортом.

На маяке он быстро проверял датчики и все боялся, что карета исчезнет — больше не хотелось идти пешком. Но карета стояла на месте. Назад ехали так же быстро. Кучер разговорился, сказал, что его фамилия Клейнмихель, что он когда-то строил дорогу из Петербурга в Москву, и что за это его поставили кучером при такой карете. Настроение у Павла было прекрасное, и ему казалось, что если еще и будут здесь сюрпризы, то только приятные.

К вечеру его вызвал командир и спросил тревожным голосом:

— Ну что у тебя? Очень тяжело?

— Нет, все в порядке. Карету дали.

— Какую карету?

— Белую. И четверку лошадей.

— Ну вот видишь. А ты волновался. Я знал, что у тебя все получится. Главное — суметь договориться.

Танцы в начале века

Корабль приближался к Земле. Позади было несколько лет тяжелого, каторжного труда, бесконечные посадки на колонизованные планеты, исследования, переговоры, ремонт, выматывающее чувство постоянной опасности. Последние сутки прошли без сна. Все собрались в рубке центрального поста и смотрели на яркую, заметно увеличивавшуюся точку впереди. Это было Солнце — свое, уютное, спокойное, домашнее Солнце. Никто не разговаривал, да и говорить больше было не о чем. Каждый думал о своем, но все одинаково тяжело и тревожно. На Земле со времени их отлета прошло сорок лет. Как-то их встретят те, кто жив, и как им переживать известия о неизбежной смерти многих близких? Смогут ли они приспособиться к новому времени, состарившимся друзьям и взрослым детям?

Уже несколько часов работала система торможения. Корабль терял скорость, стремительно падая в поле притяжения родной звезды. И тут резкий голос в динамике заставил всех вздрогнуть:

— Капитан! Станция дальнего оповещения не отвечает!

Капитан наклонился к пульту:

— Может быть, нас еще не заметили?

— Исключено, мы уже пятнадцать минут в зоне их видимости.

И опять тишина, и одна мысль у всех: что случилось со станцией? Просто невероятно, что их до сих пор не засекли. Странная беспечность!

Еще два часа томительного ожидания — и снова:

— Капитан! Луна тоже молчит!

— Этого не может быть! — Капитан вытер потное красное лицо. — Вы слышите, — крикнул он в микрофон, — этого не может быть!

Динамик молчал.

Капитан обвел рубку отсутствующим взглядом, потом скомандовал:

— Все по местам! Выходим на околоземную орбиту!

— В зону без направления входить нельзя! — крикнул штурман, — Мы обязательно в кого-нибудь врежемся.

Бросившиеся к выходу замерли, остановленные этим криком.

— Я сказал: по местам! — рявкнул капитан и неожиданно для себя грубо выругался.

Ничего страшного не случилось. Корабль спокойно лег на орбитальный курс, правда, на самую отдаленную траекторию, по настоянию штурмана. Несколько человек в рубке напряженно вглядывались в экран, по которому уже плыла поверхность планеты — любимой, долгожданной и пугающей своим неожиданным молчанием. Не отвечал ни один маяк, лишь мерный треск космических разрядов доносился из эфира.

— Капитан, — прошептал штурман, — это не Земля.

— Вы сошли с ума? Почему не Земля? Вот Австралия, а вон Новая Зеландия.

— На Новой Зеландии никогда не было лесов, вообще никакой растительности, по крайней мере, на моей памяти, — там ведь три стратегических космодрома.

— Все это похоже на сон, — старший оператор тяжело дышал в затылок, наваливаясь сзади.

— Подождите, под нами Антарктида, сейчас мы увидим заводы ракетного топлива, и все станет на свои места.

Но внизу простиралась безжизненная белая пустыня и не было видно никаких признаков человека.

— Черт возьми, почему здесь так жарко? — Капитан опять вытер лицо, — Включите же кто-нибудь вентиляцию!

— Смотрите, корабль! Какой странный… — штурман быстро крутил ручки настройки. В океане под ними шел корабль, огромный, белый, отчаянно дымящий тремя трубами.

— Какой-то древний монстр!

— Мне кажется, я его видел, — пробормотал оператор. — Одну секунду, не упускайте его из виду.

Он выскочил из рубки. Штурману удалось увеличить изображение. Были даже видны огромные фонтаны брызг, поднимаемые носом корабля, — внизу сильно штормило. Опять загремели шаги оператора, он ворвался, тяжело дыша, держа в руках толстый альбом в кожаном переплете.

— Это атлас старинных кораблей, мое хобби! — он судорожно листал страницы. — Вот, так я и знал. Это "Принцесса Элизабет". Первый рейс совершила в тысяча девятьсот шестом году, а в четырнадцатом торпедирована немцами.

"Принцесса" исчезла за краем экрана, и в ту же секунду океан закрыли плотные, темные облака.

— Что же все это значит? — спросил кто-то.

— Это значит, что там внизу сейчас начало двадцатого века. Где-то между шестым и четырнадцатым годом.

— Абсолютная чепуха, — возразил капитан.

— Однако же мы все видели своими глазами. И Новую Зеландию в лесах, и пустынную Антарктиду, и этот лайнер, наконец…

— Мало ли что видели! Но при чем здесь начало двадцатого века, как мы могли в нем оказаться?

— Возможно, мы попали в космосе в какую-то петлю времени, — оператор захлопнул альбом, — иного объяснения быть не может. Если только что-то не случилось с нашими мозгами.

— Более ста лет до нашего старта, — застонал штурман и опустился в кресло.

Ошеломляющая новость мигом облетела корабль. Опять собрались в рубке и опять, на этот раз все, смотрели на проплывавшие внизу континенты, на белые шапки полюсов; молодежь шутила, что старики на радостях хлебнули и им мерещится бог знает что. Но когда корабль перешел на максимально низкую орбиту, когда все увидели незнакомые города, обильные леса, почти пустые океаны, то шутки и смех стихли. Разум отказывался признавать то, что видели глаза, и все еще теплилась надежда на розыгрыш, на неисправность приборов, всем еще смертельно хотелось домой, а не в этот мир — очень знакомый, но все-таки совершенно чужой.

— Будем садиться, — решил капитан.

— Куда?

— Не все ли равно! Хотя бы сюда, — ткнул он пальцем в появившееся изображение — здесь все-таки наша родина.

Они сели на огромной лесной поляне, в тридцати километрах от не известного им городка. Солнце стояло высоко в зените, было жарко. Они лежали в густой высокой траве, подавленные тишиной, спокойной неброской красотой этого мира и волшебными, дурманящими, давно забытыми запахами.

— Какой, однако, воздух! Голова кружится. — Штурман привстал на секунду и снова рухнул на землю.

Когда прошло первое оцепенение, они разбрелись по лесу, перекликаясь, пересвистываясь. Некоторые, стоя на коленях, набивали рот ягодами, другие в ошалелом нетерпении уходили все дальше и дальше, жадно вглядываясь в каждое дерево, каждый куст, словно ожидая подвоха и радуясь тому, что ничего плохого не происходит. Начали возвращаться только к вечеру, и у каждого вернувшегося было необычное, просветленное выражение лица, как у нашалившего и неожиданно прощенного ребенка.

Только потом, когда при свете костра стали рассматривать сделанные за день снимки городов и деревень, железных дорог и примитивных аэродромов, людей и допотопных автомобилей, — только тогда они наконец поверили в свое фантастическое приключение и понемногу стали свыкаться с мыслью о неизбежном.

— Вот, посмотрите, местные солдаты. У них почти такая же форма, какую мы носили на Эклезиасте, в этих проклятых тропиках. Если мы снова так вырядимся, то сойдем за воинскую часть.

— Ну не очень-то и похоже.

— Да какая разница? Кто здесь будет выяснять! Завтра же и попробуем.

·Вездеход домчал их до конца леса, почти до первых домов. Его загнали в овраг и забросали ветками. Солнце уже садилось, когда они, поднимая пыль тяжелыми ботинками, пошли вдоль улочки забавных деревянных строений к центру.

·— Тихо! — вдруг сказал кто-то. — Слышите, музыка!

·Они свернули на звук к парку и вскоре увидели освещенную газовыми фонарями эстраду над прудом, ярко блестевшие трубы оркестра, пестро одетую толпу вокруг.

·— Боже мой, танцы! Пойдемте танцевать!

Они пошли, почти побежали туда, и только капитан, слегка отстав и запыхавшись, кричал им вслед, чтобы они были настороже, чтобы не забывали, что они солдаты в увольнении, и не ввязывались ни в какие конфликты. Все получилось удивительно хорошо, потому что никто не обратил на них особого внимания, потому что было много девушек, потому что оркестр играл так славно и такие удивительные мелодии, что все: тревоги, недоумения, боль от рухнувших вчера надежд — вдруг отлетело прочь. Они непрерывно танцевали, меняясь девушками, пили в перерывах ледяной лимонад и, давясь от смеха, ели огромные куски разноцветной воздушной ваты.

"Совсем как в детстве, — думалось многим, — хотя это детство наших бабушек".

А капитан, так и не рискнувший потанцевать, цедил в буфете непривычное на вкус пиво, беседовал с дородным распорядителем и рассказывал ему, как они там, в лесу, строят летний лагерь для воинской части.

Потом он спал в вездеходе, добродушно ворчал, когда очередной возвращающийся прерывал его безмятежный — впервые за столько лет безмятежный — сон. Последний "солдат" пришел уже под утро, сильно навеселе, и они наконец двинулись к кораблю.

На следующий день они снова поехали в городок, снова танцевали, снова пили, устроили для жителей ослепительный фейерверк из остатков сигнальных ракет, а штурман, уговорив оркестр, даже спел несколько очень милых песенок, за что получил в награду бутылку шампанского. Видимо, уже весь городок знал их, и они знали каждого в лицо, а многих даже по имени. На этот раз несколько человек вообще не пришли к вездеходу, и утром пришлось снова гонять его к городу, рискуя быть замеченными.

В третий день почти все, кроме нескольких человек, погрузились в машину и умчались, крича на ходу, чтобы их не ждали, что они сами завтра-послезавтра вернутся.

— Еще неделя, — сказал биолог капитану, — и наша команда развалится. Космические разведчики превратятся в мирных провинциальных обывателей.

— Этого нельзя допустить, — нахмурился врач. — Завтра же нужно собрать людей и объяснить им ситуацию, капитан.

— Их можно понять, — вздохнул тот, — судьба отняла все: близких, родину, даже свое время, — а тут такое место, почти рай. Ведь у нас подобных уголков уже не осталось. Пусть еще немного порезвятся…

— И все-таки надо собрать…

— Да-да, конечно, только вряд ли завтра — завтра половина не приедет.

Они все собрались лишь через четыре дня и опять сидели в рубке центрального поста, загоревшие, со спокойными, разгладившимися лицами. У кибернетика, самого молодого, из кармана торчал букет васильков.

— Дорогие друзья, — встал капитан, — мы должны сейчас решить, что делать дальше…

— А что тут решать, — радостно улыбаясь, прервал его кибернетик. — Переезжаем в городок, в этот или соседний, с нашими знаниями работа всегда найдется.

— Какие знания, какая работа! — возразил оператор. — Я, например, сторожем устраиваюсь при местной церкви, у них свой недавно умер.

— Кем бы вы ни устроились, — продолжал капитан, — оставшись здесь, вы неизбежно воздействуете на будущее. Ваши знания, ваша осведомленность о будущем непременно проявятся. Что вызовет неконтролируемые изменения и может привести к непредсказуемым последствиям. Мы не имеем права рисковать, как бы хорошо нам здесь ни было. Это ведь наше прошлое.

— И дело не только в этом, — поддержал его врач. — Возможно, что те изменения, которые мы внесем своим появлением, окажутся незначительными и со временем сгладятся. Вам нравится здешняя жизнь, но ведь вы все знаете, что она скоро кончится. Через пять лет вспыхнет мировая война, она пройдет и по этим местам. Миллионы убитых, потом голод, нищета, фашизм, опять война, уже десятки миллионов жертв, потом рост городов, перенаселенность, гибель природы, ну а дальше вы сами знаете…

— Тем более мы не должны улетать, давайте разыграем роль пришельцев из другого мира, обратимся к правительствам всех стран!

— Что ж, на месяц или два мы станем мировой сенсацией, но ничего не изменим. Что значит жалкая горстка людей в сравнении с теми глобальными силами, которые уже стоят друг против друга… Историю по желанию изменить нельзя. Хуже того, нас могут, помимо нашей воли, использовать во зло. Так оно, скорее всего, и случится.

— Если мы стартуем, — поднялся штурман, — и двинемся по прежнему маршруту, есть надежда развязать эту петлю и вернуться уже в наше время. Надежда, правда, небольшая, но, по-моему, это единственно возможный для нас путь…

Они молча вышли из корабля на поляну, долго смотрели на птиц, летевших высоко в темнеющем небе, чувствовали тугое теплое дыхание земли, и страх перед ожидавшим космосом снова начинал шевелиться в душе каждого.

— Если мы улетим, — вздохнул кибернетик, — то для нас, возможно, все кончится, а если останемся, то снова родимся через каких-нибудь семьдесят лет и снова будем жить.

Резко подул ветер. Стало быстро смеркаться, как будто ночь вдруг спохватилась и поспешила взять свое.

В шесть утра все находились на своих местах. Капитан подал команду, и в абсолютной тишине стало слышно, как в реакторной громко запели ожившие электромоторы, поднимавшие многотонные блоки замедлителей. Но тут штурман увидел, выскочившую из леса допотопную двуколку, запряженную мощным крестьянским битюгом с большой гривой. Двуколка устремилась к кораблю и начала описывать круги вокруг ракеты. Стоящий в ней парень восхищенно рассматривая ее огромное серебристое тело.

— Капитан! Можно запускать!

— Нельзя, мы сожжем этого дуралея. Надо его отпугнуть, а то он до вечера не успокоится.

Резко взвыла сирена. Лошадь дернулась было, но парень сильнее натянул вожжи, и она, успокоившись, опять пошла по кругу. Потом остановилась. Парень, сложив руки рупором, стал что-то кричать.

— Всем отбой! Штурман, откройте панорамный люк, выясним, что ему надо и когда он уберется.

— Тебе чего, приятель? — высунулся штурман.

И все находившиеся в рубке услышали крик:

— Скажите, это ведь "Меркурий-IV", не так ли?

— Штурман, врач, быстро наружу, выясните, что это он болтает! Впрочем, я с вами.

Парень узнал их и радостно замахал руками:

— Так это ваш корабль? Вы что, улетать собрались?

— Ты откуда знаешь наш класс?

— У меня дома есть альбом старинных кораблей, — гордо ответил тот. — Я его с детства наизусть знаю, и больше всего мне нравятся "Меркурий" и "Титаны"…

— Погоди, погоди, паренек, — перебил его капитан. — В каком году был выпущен твой альбом?

— Точно я не знаю, но где-нибудь лет за десять до закрытия программы космических полетов и начала ретрореволюции. Да, лет за десять, не меньше.

Штурман опустился на землю и начал смеяться, все громче и громче, пока не поперхнулся и не забился в судорожном кашле.

Амбар на краю света

Ехали в теплушках — в товарных вагонах, где были набиты нары в два этажа. Вспоминая это, я до сих пор не могу понять, почему нас не повезли в нормальном поезде. Несколько вагонов занимали мы — завод "ВЭФ", несколько — Рижский пединститут. Ехали в Казахстан, в Кокчетавскую область убирать урожай. Тогда это еще называлось — "ездить на целину", хотя целина была уже пять лет, как освоена, перепахана и более или менее окультурена.

Я долго колебался — ехать или не ехать, поскольку мать уговаривала поступать в институт. Ее самая большая мечта была увидеть сына инженером. Она считала, что я и так уже потерял год жизни, работая после школы на заводе. Но меня никуда конкретно не тянуло, детская мечта — стать летчиком — растаяла, поскольку медкомиссия забраковала меня на дальних подступах к летному училищу. Я все-таки решился подать документы на очень солидно звучащую специальность "Технология машиностроения" и даже сдал на тройку первый экзамен по математике. Но тут обуяла тоска от всей этой технологии: мне на заводе так осточертели механизмы, станки, запах машинного масла, казавшийся тошнотворным после постоянного недосыпа, что я пошел в комитет комсомола и записался на целину.

Уже в вагоне оказался в центре внимания, поскольку взял с собой гитару, знал несколько элементарных аккордов и с десяток популярных и полублатных песенок. Мы сидели в широко раскрытых дверях вагона и горланили песни, заглушая шум колес. Однажды гитара соскользнула у меня с колен, и улетела в чистое поле. После чего весь вагон скинулся на новую, которая и была куплена на ближайшей станции. В каждом городе мы, как обычно, стояли по несколько часов на запасных путях. И ехали, поэтому, очень долго, почти неделю.

Мы стали давать концерты в соседних вагонах, прежде всего, конечно, девушкам из пединститута. Мы пели им о том, как кто-то в весеннем лесу пил березовый сок, про Мурку, и про то, "как раньше был с надеждой, а теперь я без". И там я впервые увидел Таню Курилову. Она меня сразу поразила: высокая, с черными длинными волосами, которые иногда заплетала в косу, что-то одновременно цыганское и украинское было в ее лице, украшенном огромными, тоже темными, слегка раскосыми, как у азиатки, глазами. И мне очень нравилась ее фамилия — такая красивая: Курилова. Она была немного старше своих подруг, держалась особняком, в ней чувствовался врожденный аристократизм и сильный характер. Она часто зло шутила и бесцеремонно отделывалась от домогавшихся знакомства с ней. И, тем не менее, мужчины все время крутились вокруг. Где бы она ни находилась — в вагоне или в столовой, или потом, в поле — всегда двое или трое мужиков были рядом и развлекали ее, стараясь завоевать внимание.

Я тоже постарался и даже поначалу был обласкан — мне разрешили рассказать о себе: кто, откуда, где учился. Но потом тут же высмеяли мою новую модную прическу "бобрик", сказав, что в ней я похож на официанта из пивного бара.

От Рузаевки нас долго везли на грузовиках, пока не доставили в совхоз с убедительным названием "Правда". Совхоз располагался на берегу Ишима, и из любого места была видна ровная, как доска, бескрайняя степь. По приезде нас отвели в огромном зернохранилище, выдали чехлы, которые нужно было набить соломой, и мы разместились прямо на цементном полу — слева наш завод, справа — пединститут, человек по сто с каждой стороны. С одной почти исключительно мужчины, вернее молодые или очень молодые парни, а справа — сплошь девушки. Утром нас развозили по работам, а вечерами мы снова собирались вместе, обе стороны быстро перемешивались. Возникла какая-то удивительная общность, республика молодых, не было ни пьяниц, ни блатных, ни вспышек агрессивности, ни попыток утвердить свою власть, что, как я думаю теперь, было очень странно и необычно для того времени.

Никогда позднее в жизни я не встречал такого содружества — оторванные от дома, заброшенные бог знает куда, мы держались вместе и против местной шпаны, — среди которой было много расконвоированных уголовников, — они быстро оставили нас в покое, и против совхозного начальства, постоянно упрекавшего нас в нерадивости. Мне льстило, что я в этой среде, благодаря гитаре, был чуть ли не "первым парнем на деревне". То одна, то другая компания приглашали меня к себе попеть, я никому не отказывал, но все время старался сесть так, чтобы Таня видела или хотя бы слышала меня. Но, конечно, с бтльшим удовольствием я пел, сидя рядом с ней.

…На бульваре Гоголя клен роняет листья.

Облака над городом целый день стоят…

Иногда она морщилась от моих песенок и просила утихомириться, иногда снисходила до того, что целый час или более разговаривала со мной. Обычно Таня лежала на своем соломенном тюфячке, я сидел в ногах и рассказывал всякие смешные истории из своей школьной или заводской жизни, а она снисходительно улыбалась. Часто читал стихи, которых знал много, она становилась серьезной, внимательно слушала, а потом говорила, что мне нужно учиться, если я не вырвусь из этой среды, в которой оказался, то рано или поздно обязательно сопьюсь, или просто сгину в безвестности.

— Что же, на заводе не люди работают?

— Люди. Только у тебя другая судьба. Есть в тебе что-то особенное. Ты на остальных своих ребят не похож. Правда, может быть, я ошибаюсь.

Но посидеть рядом с ней мне удавалось редко. Чаще всего место возле нее было занято красивыми, сильными и уверенными в себе парнями. Все, кто попроще, близко не подходили, чувствуя, видимо, бессмысленность подобных усилий. Среди ее поклонников особенно выделялся некий Артур — мастер спорта по самбо, красивый парень, и, как говорили, сын одного из партийных руководителей Латвии. Она никому так не улыбалась, как ему, и ни с кем не проводила столько времени. Она даже уходила с ним гулять в степь, и я не отрывал глаз от двух крошечных фигурок на горизонте, мучаясь безнадежной ревностью.

Я тоже стал гулять с одной из студенток — яркой волоокой блондинкой, думая тем самым обратить на себя внимание Тани, но она даже и не заметила моего увлечения.

Иногда, а это случалось очень редко, она сама подходила ко мне и просила почитать стихи, я читал ей, захлебываясь от счастья, Есенина, Кедрина, каких-то еще, теперь давно забытых советских поэтов:

…Да, мне нравилась девушка в белом.

А теперь я люблю в голубом…

Никакой настоящей поэзии я тогда не знал, но ей вполне хватало тех незатейливых строк, раскрашенных моим вдохновением.

Она часто обижала меня. То говорила, что я очень невоспитанный, что, конечно, неудивительно, поскольку у меня, говорила она, с детства не было отца и некому было воспитывать; что я, несмотря на свое знание поэзии, очень необразованный, можно сказать темный, то есть типичный слесарь с интеллигентскими замашками.

Один раз, сильно обидевшись, я ушел и лег на свое место, уткнувшись лицом в подушку. И вскоре почувствовал, как кто-то гладит меня по затылку. Это было так неожиданно, что я замер, боясь вспугнуть ее руку. Потом повернулся, не открывая глаз, показывая ей, что так обиделся, что видеть ее не хочу. И тут же ее губы прикоснулись к моим. Мягкие, чуть влажные губы. Мне показалось, что я ощущаю сильный запах земляники от ее губ, лица, от всего ее существа.

— Не обижайся, — тихо проговорила она. — Я иногда бываю злой, но ты не обижайся.

Потом резко поднялась и ушла.

Несколько дней я ждал, когда она обратит на меня внимание, что-нибудь скажет, или сделает в качестве компенсации за нанесенную обиду, но она ни разу не взглянула. Я был в отчаянии. Артур теперь сидел у ее ног каждый вечер и, несмотря на шум и гвалт в амбаре, я все время слышал ее голос, ее смех. И хотя я не смотрел в их сторону, но явственно видел, как Таня взмахивает своими смуглыми руками, приподнимаясь и забрасывая за спину волосы.

Я твердо решил отстать от нее раз и навсегда и больше не мучиться, как вдруг она сама подошла и пригласила меня пойти погулять.

Мы ушли до самого горизонта, так что наш амбар, своей громадиной возвышавшийся над всеми постройками, казался крохотной точкой. А мы шли и шли куда-то, я все говорил и говорил, словно хотел заворожить ее своей речью — о себе и своем детстве, о том, какая она удивительная женщина, еще о чем-то. Мне казалось, если я замолчу, то прервется та тоненькая ниточка, которая вдруг связала нас. Таня молчала, и иногда мне казалось, что она меня совсем не слушает, думая о чем-то своем.

Вдруг она остановилась и велела поцеловать себя. Я подошел и робко чмокнул ее в щеку. Она рассмеялась.

— Вот теленок. В губы, в губы целуй.

Я начал ее целовать жадно, быстро, словно хотел утолить жажду из источника, который сейчас исчезнет, окажется миражом. Таня стояла, опустив руки, закрыв глаза, и улыбалась. Потом моя рука коснулась ее груди, большой и упругой. Таня медленно отстранилась и ласково сказала:

— Рано еще. И вообще, я не хочу быть твоей первой женщиной.

Я страшно смутился и больше не предпринимал никаких попыток.

Мы набрели на старую копну прошлогодней соломы, взобрались на нее и легли.

— Давай ждать, когда упадет звезда. Если успеем что-либо загадать, то обязательно сбудется.

— В это время звезды не падают.

— Не будь занудой — звезды всегда падают. Надо только уметь ждать. И перестань болтать, нужна полная тишина.

Так прошло полчаса или более, я лежал на ее руке, затекла шея, но я боялся пошевелиться, вспугнуть эти самые счастливые минуты моей такой уже длинной жизни. И тут прямо над нами полнеба прочертила огненная полоса. Я почувствовал, как Таня вздрогнула.

— Загадал?

— Да.

— Можешь сказать?

— Я попросил звезду, чтобы ты была моей первой женщиной.

— Какой негодяй! Вмешиваешь звезды в наши отношения! — она резко притянула меня к себе, и я успел подумать о том, какие у нее сильные руки. Она прижалась ко мне всем телом, ее влажный рот обжег мои губы, от страстного желания у меня потемнело в глазах, но меня тут же безжалостно оттолкнули.

— Лежи спокойно. Твоя первая женщина будет блондинкой. Так тебе на роду написано.

— Ничего у меня на роду не написано, — возразил я, но понял по ее голосу, что нужно смириться.

Мы опять лежали, глядя в небо, но больше ничего не происходило, да и желания у меня больше не было. Где-то на востоке уже светлело, но прямо над нами небо было черным, и звезды горели ярко, почти не мерцая.

— Знаешь, мне сейчас вдруг показалось, что нас нет, совсем нет. И никогда не было. Ты меня понимаешь?

— Да, — ответил я не очень уверенно.

— Вся наша жизнь — секунда перед этой бездной. И были мы, не были — ей все равно. Она просто не заметит. Значит, для нее мы не были.

— Но для нас эта секунда будет очень долгой. У нас будет много детей, и мы доживем до глубокой старости.

— Ты уже жениться решил на мне, дурачок, — она ласково потрепала меня по голове.

— А ты что загадала, если не секрет?

— Я не успела. Я в это мгновение вдруг почувствовала, что скоро умру.

— Тебе померещилось. Я же сказал, что мы доживем до глубокой старости.

— Я не хочу жить до глубокой старости.

— Тогда до не очень глубокой. Хорошо?

— Хорошо.

Мы опять обнялись, спасаясь от ночного холода, и опять целовались, и каждый поцелуй обжигал, словно навсегда отпечатываясь во мне. Вернулись мы под утро, и я был так полон счастьем, что оно плескалось где-то в самом горле.

На следующий день нас развезли по разным бригадам — начали убирать хлеб. Я не видел ее почти месяц — до того стана, где она работала, было километров сорок. И тогда я понял, что люблю ее, понял не просто умом или чувствами, но каждой клеточкой своего тела. Я как бы перестал существовать сам по себе: махал лопатой и видел Таню, шагал по степи и чувствовал, что она идет рядом, дышал, и каждый вдох наполнял меня тревожной радостью. У меня даже появились видения: несколько раз я видел, как она идет к нам через поле нескошенной пшеницы, видел, проснувшись ночью, как она сидит в дальнем, темном углу палатки и ждет, когда я встану. Только надежда на то, что мы рано или поздно увидимся, давала мне силы пережить и полуголодное существование в холодной палатке, и работу с утра до вечера. Хлеб вывозили плохо, не хватало машин, зерно горело в огромных кучах, и надо было постоянно его перелопачивать или бросать на ленту транспортера, когда прибывал грузовик. Это была настоящая каторга, я забыл про свою гитару, мы сидели по вечерам разбитые от усталости, злые, и слушали, как воет горящая солярка в железной печке. Становилось все холоднее, пошел сильный снег и все, что не успели убрать, пришлось бросить.

Нас опять привезли на центральную усадьбу, в тот же огромный каменный сарай, и наши студенты уже были там. С колотящимся от волнения сердцем я бросился к Тане, но она отшатнулась от меня как от прокаженного, недобро засмеявшись:

— Ты что? Наверное, весь месяц с поварихой целовался?

Я совсем забыл, что у меня почти всю нижнюю губу обметала лихорадка, и вообще вид у меня был жутковатый. Я был грязен и сильно помят — последнюю неделю мы спали не раздеваясь. Я покраснел, стал что-то смущенно бормотать в свое оправдание, но она окончательно добила меня, сказав безразличным тоном, что завтра они уезжают.

— А мы?

— А вы остаетесь. Нам же к первому сентября на занятия. Всех студентов увозят, — и, отвернувшись, она пошла по своим делам.

Я издалека смотрел, как они садятся по грузовикам, и думал, что это самый черный день в моей жизни. Мне казалось, что умру от тоски, что мы остаемся здесь не на месяц, как решило наше начальство, а навсегда. Я видел, как Артур в новой красивой куртке подсаживает ее в кузов грузовика, как она громко смеется, и вдруг почувствовал, что все происходящее не имеет ко мне отношения. Это какое-то кино, которое я смотрю со стороны, я выпал из этого мира, не мог не выпасть, ибо мое сердце просто не выдержало бы. Вдруг успокоившись, тупо смотрел, как грузовики трогаются один за другим, и, переваливаясь на ухабах, выезжают на дорогу.

Потом ко мне подошел Виктор и протянул мне маленькую книжечку.

— Таня тебя искала и велела передать. Передай, говорит, на память от меня.

Это было крохотное подарочное издание Есенина. Последний грузовик еще не скрылся за холмом, и мне стоило огромных усилий не броситься по дороге вслед, не для того, чтобы догнать, а для того, чтобы бежать и бежать, пока не упаду без сил.

В хранилище стали свозить хлеб, нашу компанию поселили в вагончике. Я лежал три дня, сказавшись больным, и тупо разглядывал следы от мух на потолке. А по ночам, когда все спали, я разговаривал с ней, рассказывал о своей любви, говорил ей о том, какая она необыкновенная, удивительная, ни на кого не похожая женщина. Сетовал на то, что она на три года старше меня и никогда не будет относиться ко мне всерьез, но моя любовь от этого нисколько не уменьшится. Я буду любить ее всю жизнь, только иногда мне все-таки нужно ее видеть, хотя бы издалека.

Один из моих друзей жил с местной фельдшерицой, и она всем нам выписала бюллетени, на работу мы больше не ходили, правда, никакой особой работы и не было. Написали на вагончике черной краской "Общежитие офицеров чехословацкого танкового корпуса", и почти месяц пили самогон и резались в очко на заработанные деньги. Я, например, проиграл всю свою зарплату. Однажды приехал Брежнев, инспектируя район. Он был тогда вторым секретарем Казахстана, долго ругался, увидев надпись на вагончике, велел замазать, а нас всех, заводских, отправить домой. До этого я два раза ходил в степь, искал копну, на которой мы лежали с Таней, но не нашел, видимо ее сожгли, обогреваясь, трактористы. Мы сами сожгли много соломенных стогов, жгли ночью, и это было красивое зрелище — прямо над горящим стогом, на темной низком небе появлялся большой желтый дрожащий круг, словно северное сияние. Я смотрел на него и думал о Тане, уже не с горечью, а с легкой грустью.

Мне удалось увидеть ее еще один раз, месяца через два, уже в Риге. Я продолжал встречаться со своей волоокой студенткой, а Виктор с ее подругой. Вчетвером мы ходили на танцы в клуб нашего завода, в кино, или просто собирались у кого-нибудь на квартире. Иногда я спрашивал девочек о Татьяне, но она училась на два курса старше, и они видели ее только мельком. Однажды мы шли из клуба поздно вечером, разгоряченные вином и танцами, орали что-то веселое на пустой темной улице, и вдруг моя девушка закричала:

— Смотрите, Танька! Это же Танька идет с кем-то! Алё, Татьяна!

Женщина, шедшая впереди и державшая кого-то под руку, отпустила своего спутника и подошла к нам. У меня сразу неприятно и резко потянуло сердце. Она показалась мне в темноте совсем взрослой и очень красивой в своем белом платке, который едва прикрывал ее черные длинные волосы.

— Валера! Ты что — в шляпе? — засмеялась она.

Я недавно впервые купил себе серую фетровую шляпу и очень гордился своим приобретением.

— Сними сейчас же, тебе совершенно не идет.

Я машинально, несмотря на мороз, стянул шляпу и стоял перед ней, как дурак, не зная, что сказать.

— Ты выпил?

— Ну, выпил. Мы на танцы ходили.

— Смотри, сопьешься. В институт не собираешься?

— Собираюсь. Хожу на курсы.

— Молодец! Только не пей! — она снова засмеялась и, повернувшись, побежала догонять своего приятеля.

— Надень, надень, — сказала мне моя подруга, — много она понимает. Тебе очень идет.

Больше я никогда ее не видел. Летом мне кто-то сказал, что она закончила институт, вышла замуж за офицера и уехала с ним куда-то в Тмутаракань. К ее отъезду я отнесся спокойно, к тому времени я стал мужчиной, и с улыбкой вспоминал о своем невинном целинном увлечении. Все-таки приятно, что такая красивая женщина обратила на меня внимание.

Но проходили годы, а потом и десятилетия, и как ни странно, ее образ не стирался в моей памяти. Я очень часто, может быть, каждую неделю вспоминал ее и, вспоминая, мечтал о том, как мы неожиданно встретимся, узнаем друг друга, вернее, я ее узнаю, а она меня нет, и тогда я ей спою: "На бульваре Гоголя…", и она все вспомнит. Это было невероятно — с годами я все отчетливее видел ее лицо, слышал ее голос и снова легко мог возродить то состояние, которое пережил много лет назад.

Иногда я поражался такому свойству своей памяти и даже недоумевал: почему она возвращает Таню ко мне, упорно не желая ее забывать? Ведь в моей жизни было много гораздо более сильных переживаний, я несколько раз был по-настоящему влюблен, два раза был женат. Я жил такой интенсивной внутренней жизнью, которой иному может быть хватит на три жизни. И все равно, год за годом, я вспоминал ее, и мечтал о встрече, в то же время прекрасно понимая, что никогда ее не увижу.

Я часто воображал, как в результате каких-то пертурбаций моего сознания, позволяющих мне вернуться в прошлое, я снова попадаю в тот амбар в конце пятидесятых годов, Мне снова восемнадцать лет. Я подсаживаюсь с гитарой к Тане и пою ей, скажем, "Виноградную косточку" Окуджавы, а она слушает, широко раскрыв глаза. Я пою ей еще и еще, пою те песни, которые будут написаны только через десять или двадцать лет. Потом я увожу ее, совершенно потрясенную услышанным, в степь, и мы проводим там удивительную ночь, а утром рассказываю все о себе. Говорю о том, что мне надо уходить назад, в свое будущее, и пусть она пожалеет того влюбленного в нее мальчика, который подойдет к ней завтра, и будет к нему благосклонна. И еще скажу, что когда-нибудь постараюсь снова прийти в этот амбар на краю света. И она сразу почувствует, что перед ней не мальчик, а очень взрослый и очень счастливый человек, грустно-счастливый.

Иногда я просто грезил наяву этими мгновениями, которые растягивались на целые часы. Одно время я не мог слушать эту "Виноградную косточку", потому что она щемящей болью отдавалась в моей душе.

Однажды, я решил, что пришел к разгадке этого необыкновенного феномена моей памяти. Благодаря мимолетным встречам с Таней и горькой разлуке с ней, мне открылась стихия чистой любви. Моя несчастная любовь к ней сделала возможной для меня любовь вообще, ту недостижимую, никогда не осуществляющуюся любовь к прекрасной женщине, о которой мечтает, чаще всего неосознанно, каждый мужчина, и на попытках описать ее исчезающий, расплывающийся облик построена вся художественная литература. Это оказалось тем настроем души, благодаря которому удается преодолевать неизбывную скуку существования, и в каждом мгновении жизни видеть глубокий смысл. То есть жить в полном смысле этого слова, не проклиная поражения, болезни, подступающую старость, бессмысленность власти и сумятицу будней. И воспоминания мои — не воспоминания о конкретной женщине, которую я когда-то любил, а попытка удержаться в этой чистой стихии.

Но проходило время, и все мои соображения представлялись мне абстрактным метафизическим умствованием. Не может психически нормальный человек сорок с лишним лет постоянно вспоминать о женщине, с которой провел всего несколько счастливых часов. Нормальный человек просто не способен в любой момент своей жизни небольшим усилием воли увидеть перед собой ее лицо, так ясно, словно видел несколько минут назад, увидеть эти большие, черные, слегка раскосые глаза и почувствовать легкий, еле уловимый запах земляники. Здесь замешана какая-то чертовщина, колдовство, продолжающее действовать столько лет. Может быть, я тогда свалял дурака, нужно было бороться за нее, цепляться во что бы то ни стало, Таня ждала этого, и, не дождавшись, заговорила меня, навела такую вот порчу. Она как-то упоминала про свои цыганские корни.

И, тем не менее, однажды случилось чудо — я встретил Артура, того самого блестящего красавца-спортсмена, покорителя женских сердец, моего счастливого соперника. Теперь передо мной сидел старик, не дряхлый, еще крепкий, сохранивший осанку и даже волосы, хотя они были совершенно белые, и рассказывал о необыкновенных способностях своей внучки, которая обязательно хочет учиться у нас на факультете. Почему я его узнал? Ничто в нем не напоминало мне об Артуре, да и не могло напоминать. Я просто не помнил его лица. Правда, у него остались такие же длинные, вьющиеся волосы, только их я и помнил, и, может быть, это подтолкнуло мою память, но было и еще что-то — неприятное, тревожное чувство шевелилось в моей душе, когда он поднимал на меня глаза. До сих пор не понимаю, почему я спросил его — не жил ли он в Риге? Минут через пятнадцать мы добрались до Тани. Он не сразу смог понять, о ком идет речь, но потом, после моих описаний, радостно заулыбался. Ну, конечно же, он помнит ее — первая красавица на их курсе. Он был на ее свадьбе и даже помог с отъездом. Они уезжали в Благовещенск, куда направили ее мужа, выпускника военного училища. Потом он получил от нее письмо, где она писала, что они устроились хорошо и им даже дали казенную квартиру. Потом через полгода, в ответ на его поздравительную открытку, муж написал, что она умерла при родах.

— Умерла… — как эхо отозвался я, — то есть… как это… когда это случилось?

— Да почти сорок лет прошло. И какая была удивительно красивая женщина! Вы же помните?

— Я помню.

Он еще долго рассказывал что-то о своей жизни, но я больше не слышал ни слова. Наконец он замолк и так, в молчании, мы просидели много времени. Когда я пришел в себя, то встал и заверил его, что приложу все усилия, чтобы его внучка училась у нас. Он сначала немного удивился такой горячности, но потом, конечно, обрадовался, долго тряс мою руку, и что-то снова говорил о Риге, о том, как давно он там не был, хотя у него тьма рижских родственников. На какую-то секунду мне стало страшно отпускать его — ведь это для меня единственный в мире человек, который знает о Тане. Но потом понял, что он уже забыл ее, и никогда не будет больше вспоминать, как не вспоминал все эти годы. Для него это крохотный эпизод из давно прошедшей молодости.

Я почти час шел до метро, хотя надо было пройти метров триста. Часто останавливался, смотрел себе под ноги, потом на хмурое небо, и думал, соберется, наконец, дождь или не соберется, и нужно ли заранее достать из портфеля зонтик. Я решил тогда, что мое состояние похоже на состояние человека, у которого вдруг исчезло все, и ему больше некуда идти и нечего делать. У него исчезла работа, семья, его выгнали из квартиры. Вокруг только абсолютная, всепоглощающая пустота, в которой вязнет любая мысль и совершенно не слышно звука шагов.

Но, по мере приближения к метро, пустота начала уплотняться, в ней появились отдельные лица и стали слышны голоса. Я даже решил, что известие о ее смерти оказало на меня неправомерно сильное впечатление. Я ведь и так твердо был уверен, что никогда больше не увижу ее, несмотря на все мои мечтания. И, может быть, они были возможны только в силу этой уверенности. Она давно уже умерла для меня. Или, лучше сказать, все равно, что умерла. Превратилась в символ. Но отчего же теперь все пронизано тупой, не проходящей болью?

Неужели оттого, что я сорок лет любил женщину, которой не было в живых? Сорок лет я вспоминал о ней, а она давно умерла! Сорок лет я беседовал с ней и пел ей песни, а ее все это время не было на свете! И это, как мне тогда представилось, гораздо страшнее, чем потерять близкого, живущего рядом человека. Может быть, мои воспоминания о ней были самой главной нитью, связывающей меня с этим миром? Или одной из немногих нитей? Может быть, они были оправданием моей жизни — Таня продолжает пребывать здесь на Земле только благодаря моей памяти, моей любви. Родители ее давно умерли, в детях она не продолжилась, муж, скорее всего, давно уже женился снова, у него внуки, если он вообще жив. Умру я, и ее бесплотная тень отлетит в звездную бездну, которая так и не заметила ее существования.

Тут я вспомнил яркую полосу от падающего метеорита в черном небе над степью, которая осветила тогда мое короткое счастье. Она и сейчас осветила дальний уголок памяти, картинку, которая почему-то никогда не всплывала в сознании за эти годы: Таня стоит по колено в воде, в Ишиме, стоит, держа подол платья, открыв неожиданно полные и сильные ноги, и требует, чтобы я спустился к ней и отнес ее на берег, потому что ей противно идти по вязкому дну. Я бросаюсь к ней, но, поскользнувшись, падаю в одежде в воду и обдаю ее фонтаном брызг. Она хохочет, вода стекает с ее лица, мокрые волосы прилипают к щекам и шее, и у меня мурашки бегут по спине, от того, что я вижу, как она необыкновенно, невыносимо прекрасна.

Так и не успев достать зонтик, я стою под хлещущими струями и блаженно улыбаюсь, пытаясь еще на несколько секунд задержаться на том глинистом берегу далекой казахской речки.

Десять минут в подарок

Я приехал в Ригу на прибалтийский философский конгресс. Конгресс проходил в Доме ученых в Лиелупе, маленьком курортном городишке на берегу залива. В первый день по окончании заседания должен был состояться банкет, здесь же, в ресторане. Пить и сидеть в душном прокуренном зале мне не хотелось, и я пошел прогуляться. Шел по бесконечно длинным улицам, тянущимся параллельно пляжу. Было тихо, только шумело море из-за дюн, и пустынно, поскольку дачный сезон еще не начался. Дома стояли с закрытыми ставнями, редкие прохожие не мешали думать. Пару раз вышел к морю, но холодный ветер быстро выгнал меня к домам. Здесь прошло мое детство — всевозможные санатории и лагеря, куда мать забрасывала меня на все лето, бесконечно уставая за зиму от моего шумного существования. Детские переживания, радости и тревоги постепенно возвращались вместе с памятью о безвозвратно ушедших годах, наполняя меня грустью.

Незаметно я прошел порядочный кусок. Смеркалось, пора было поворачивать назад. И уже решив повернуть, я увидел дом, деревянный, двухэтажный, с верандами, с разноцветными стеклышками по углам больших окон. В этом доме я провел пять или шесть летних каникул подряд. Здесь в первый раз влюбился в девочку из старшего отряда, здесь просыпался по ночам и долго лежал, слушая, как шумит море, а по утрам, открыв глаза, видел раскачивавшиеся кроны сосен за окном.

Я долго стоял, разглядывая дом, пустой, с заколоченной досками дверью, и во мне вдруг начала шевелиться странная мысль, которая и раньше, уже много лет, не давала покоя: куда же делись все эти годы, такие живые, плотно наполненные моими ощущениями, словами, запахами моря, травы, высохшего дерева, моими радостями и горем? Сколько раз, обиженный кем-нибудь, я забирался в те кусты у забора и безутешно плакал, и тогда казалось, что мое горе так огромно, что оно никогда не пройдет. Сколько раз я радовался здесь незначительным удовольствиям детства — купанию в море теплым вечером, чернике в лесу или лишней порции компота, — в то время они казались вполне достойными той энергии, которую я на них тратил. Неужели все это исчезло без следа и живет лишь жалкой призрачной жизнью в глубинах моей памяти? Ведь это была не только моя жизнь, она переплеталась с жизнями десятков других людей — я зависел от них, а они от меня; потом все исчезло, как будто никогда и не существовало. На секунду мне показалось до жути странным, как много людей: дети, взрослые, врачи, повара — все это жило, шумело, суетилось, а теперь я стою и ощущаю, что ничего больше нет, давно нет. Так прочно все кануло в небытие, в темную воду забвения, что даже кругов на поверхности не осталось. Все взрослые моего детства, наверное, уже умерли, да и сам дом, судя по его виду, назначен на снос, в нем явно несколько лет уже никто не жил. Стало невыносимо грустно. Я повернулся, чтобы пойти прочь, как вдруг почувствовал, что дом меня не отпускает. Он стоял в сумерках нависшей надо мной серой глыбой с темными окнами-глазницами и не отпускал.

"Может, моя детская душа бродит там, я ее оживил своим присутствием, до этого она спала, впечатавшись в причудливый узор трещин на потолке или в разноцветные стеклышки веранды, а теперь ожила и бродит, смотрит на меня из темных окон".

Я отворил ветхую калитку. Доска с ржавыми гвоздями легко оторвалась от косяка, дверь оказалась незапертой. Внутри, на веранде, пахло сыростью и пылью, толстый слой которой лежал повсюду — на полу, на сваленных в углу сломанных столах и стульях. Я вышел в коридор и стал подниматься по скрипучей лестнице наверх. Вот здесь была спальня, там у окна стояла моя кровать. Тут и сейчас несколько кроватей с голыми панцирными сетками. Я прислушался. В доме было тихо, только на лестнице что-то еле-еле потрескивало после моих шагов. Я составил к окну несколько кроватей, с грохотом передвигая их по комнате и каждую минуту замирая, вслушиваясь в дом, потом взял прислоненный к стене лист фанеры, положил его сверху, снял плащ и, несколько секунд поколебавшись, лег на фанеру, положив плащ под голову.

И снова увидел в окне над головой те же сосны, которые снились мне последние сорок лет и которые я иногда, очень редко, вспоминал наяву. Они стояли неподвижно, две большие темные кроны, почти касающиеся друг друга. Потом подул ветер, они зашевелились, закачались, зашумели, как будто приветствуя меня после столь долгой разлуки. Я был вполне счастлив, исчезло напряжение, державшее последний месяц, на глаза наворачивалась сладкая дрема; я закрыл их и услышал, как ветер подул еще сильнее, где-то хлопнула форточка — и пустой дом загудел всем своим высохшим телом. Потом я подумал, что сосны за эти годы должны были бы вырасти, но почему-то остались такими же, они и сейчас шумят и шевелятся, как живые существа, словно хотят мне что-то сообщить, прорваться к моему пониманию. Хотя сейчас я уже не понимаю, ничего не слышу в этом шуме. Только в детстве я мог бы что-то разобрать, но в детстве не обращал на них внимания — их присутствие в моем окне было таким же естественным, как появление луны или мелькание пролетавших птиц. Когда же на море случался шторм, они так сильно раскачивались и шумели так громко и зловеще, что я начинал бояться и прятался под одеяло.

"Природа тоже ребенок, — думал я засыпая. — Большой ребенок, и пытается обращаться, разговаривать только с детьми. В детстве все другое — и море, и солнце, и деревья, но эти обращения к нам мы вспоминаем, только став взрослыми, и чаще всего они кажутся нам нереальными. Мы не помним точно, были ли они в действительности или только снились в далеких детских снах".

И вот сейчас, лежа на фанере, я вдруг вспомнил, что они были, эти обращения ко мне. Я их ощущал в шуме сосен, в утреннем луче солнца, медленно скользившем по стене к моей кровати, в запахах засыпающего леса.

Проснулся я от шума. Открыл глаза и замер, стараясь не шелохнуться. Детский голос из дальнего угла быстро и взахлеб рассказывал:

— Потом они вдруг узнают, что к тому поезду, который партизаны должны пустить под откос, фашисты прицепили вагон с военнопленными. Не будут же партизаны взрывать своих! Но подрывники ушли раньше и ничего о вагоне не знали. А поезд уже вышел. И тут этот парень, ну, которого играет Гурзо, садится на коня и показывает класс! Он мчится как ветер, догоняет поезд, прыгает и в последнюю минуту отцепляет вагон.

Я лежу, недоумевая, и вдруг узнаю: это голос моего лучшего друга тех лет, Женьки. Мы с ним часто оказывались в одной смене. Но уже давно я его не видел и почти совсем забыл о нем. Женька продолжает звонко пересказывать популярный фильм тех лет. Я слушаю и чувствую, как теплая слеза бежит по лицу и скатывается в ухо.

— Валера, ты спишь, что ли?

· — Нет, Жень, я не сплю, я плачу.

· — Что же ты, дурак, плачешь? Там ведь все хорошо кончилось, никого не убили.

· — Я не над фильмом плачу, а над нами. Мне нас жалко, потому что ни тебя, ни меня давно уже нет.

· — Что, уже умерли? — смеется Женька.

· — Может быть, некоторые и умерли, а те, что живут, уже совсем другие.

· — Ребята! Да он спит и во сне с нами разговаривает, — восхищенно кричит Женька.

· Рядом со мной в стенку плюхается подушка, кто-то свистит, шлепают босые ноги, поднимается жуткий гвалт. И тут мы все замираем, услышав, как скрипят ступени лестницы и молодой женский голос гневно восклицает еще из коридора:

· — Кажется, кто-то будет всю ночь не спать, а стоять в углу!

· Все бросаются к своим койкам. Через минуту воцаряется мертвая тишина. Я тоже закрываю глаза и даже пытаюсь громко сопеть, изображая спящего.

· Я опять просыпаюсь. Комната уже залита лунным светом. Сажусь на своей фанере и вижу пустые, в беспорядке разбросанные кровати с голыми сетками, опрокинутую тумбочку, двери — и мне становится страшно: что я здесь делаю один, в пустом заброшенном доме? Я встаю и спускаюсь вниз. Отойдя от дома на несколько шагов, оглядываюсь. Луна просвечивает сквозь левую веранду, и дом кажется наполненным странным, неестественным светом, хотя окна посредине по-прежнему черные. Делаю несколько шагов и тут краем глаза вижу, как в окне нашей спальни на втором этаже появляется детская голова. Вздрогнув, я бросаюсь к забору…. Нет, померещилось. И уже решительно иду дальше. Каблуки громко стучат по аккуратным резным плиткам мостовой, тени деревьев беспорядочно перегораживают дорогу. Я иду и думаю, что, видимо, ничто никуда не исчезает, а время течет и пропадает только в нашей будничной, постоянно устремленной вперед жизни. Лишь в редкие минуты озарения мы вдруг отчетливо понимаем, что истинная жизнь в вечности, которая никуда не течет, а существует вся сразу, во всех своих моментах. Так же, как существует вечно молодая природа, всегда с нами играющая. Иногда она превозмогает себя и детский лепет превращает в яркую, полную жизни картину. Вот и теперь она подарила мне десять минут моего детства. И Женька все время рассказывает высоким захлебывающимся голоском о смелых людях, и все печали, радости и запахи детства продолжают вечно жить в этом доме, открываясь каждому, кто входит туда с трепетным сердцем.

Персональная планета

— Телепатией не увлекаетесь?

— Упаси Боже!

— А к телекинезу склонность есть?

— Никоим образом!

— Ясновидение?

— Не верю я в эту чушь!

— Ну что ж, беру вас в команду. Вылет десятого с Западного космодрома. Отправляйтесь туда сегодня, ознакомьтесь с кораблем, перенесите вещи.

Так капитан Большая Рука беседовал с каждым из кандидатов, являвшихся по его объявлению. Большинству отказывал — либо совсем старые и больные, либо давно бросили летать, не знают новой техники. Наконец двадцать человек были набраны — двадцать из ста семидесяти стариков, откликнувшихся на объявление: "Приглашаю космонавтов-пенсионеров, одиноких, на постоянное место жительства на открытую мной планету с прекрасным мягким климатом, где можно спокойно и счастливо, в дружеской компании, провести последние годы жизни".

Все двадцать были примерно одного возраста — пионеры межзвездных перелетов, даже клички свои, модные в те годы, сохранили: Железный Организм, Межзвездный Бродяга, Интеллигентный Парень…

Они собрались на космодроме еще до рассвета, продрогшие от утренней сырости, шмыгающие красными носами, но отчаянные и готовые на все. Они решились навсегда оставить Землю, где родились и провели большую часть жизни, и теперь сам черт им не страшен. Несмотря на холод, в корабль никто не забирался, ждали капитана. Тот, поднявшись на трап, оглядел свое пенсионное воинство, которое радостно приветствовало его трудно распрямляющимися руками, пересчитал все головы и обнаружил на одну больше.

— Эй, сэр, — спросил он маленького мужичка, прилепившегося сбоку к толпе. — Кто вы такой и что вам нужно?

— Раньше меня звали Задумчивый Крепыш. Я психолог. Ходил с Красной Головой, имею награды.

— Вообще-то психолог мне не нужен.

— Возьмите меня, капитан. Коллектив у вас тяжелый, все пожилые, столько обид и комплексов у каждого. Психолог вам пригодится.

— Возможно, вы и правы, — задумался на минуту капитан. — Ладно, так и быть. Загружайтесь, ребята, — махнул он рукой и исчез в темном проеме.

· Все собрались в кают-компании, и капитан долго рассказывал о том, как обнаружил планету и где она находится.

· — Сначала идем прямо на Глоб, не доходя два парсека, берем курс на Талдом II и наконец, подойдя вплотную, поворачиваем на четвертую звезду в созвездии Веги. У этой звезды есть планета.

— Но ведь это за пределами зоны? Там никого нет. Если что случится, нам никто не поможет.

— Конечно, за пределами. Вряд ли в зоне остались еще планеты, необитаемые и пригодные для жизни. И никто нам не поможет, если что — это правда. Кто боится — отказаться не поздно.

Они стартовали только к полудню. Над космодромом шел дождь, было тускло и серо, провожающих не было. Потянулись долгие, унылые месяцы космического рейса. Команда, несмотря на возраст, работала четко и слаженно, а монотонность скрашивалась необычностью и надеждой на обетованную землю. Раз в неделю они собирались вместе, и Задумчивый Крепыш умело и тактично вызывал кого-нибудь на откровенный разговор. Обычно человек доверчиво рассказывал, как правило, одно и то же — о своей несложившейся личной жизни, о том, почему он к старости остался одиноким и никому не нужным. Все жарко сочувствовали рассказчику, и тот будто сбрасывал камень с души, оживал, светлел лицом. Крепыш к тому же знал массу анекдотов, и каждый вечер заканчивался повальным хохотом.

Капитан позвал психолога в рубку в тот момент, когда они выходили из зоны. Это было через восемь месяцев после старта.

— Смотрите, справа Кассиопея, слева Плеяды. Сейчас мы пересекаем линию, их соединяющую. Здесь кончается зона. Дальше ни одного поста, ни одного маяка. Вы когда-нибудь выходили туда?

— Нет, не пришлось. В мое время достигнуть этой границы было подвигом. Половины жизни не хватало.

— Верно. Сейчас даже странно представить себе, как мы тогда летали.

— Но ведь и сегодня никто не ходит дальше зоны.

— Государственным запрещено, компании не рискуют, а частных кораблей, подобных моему, раз-два и обчелся. Я тридцать лет копил на эту списанную посудину.

— Но почему запрещено, почему не рискуют?

— Боятся. И, видимо, правильно делают. Это ведь другой мир.

— Чем же он другой?

— Этот мир наш. Вы в принципе не ждете здесь ничего необычного. А раз не ждете, то ничего и не будет.

— Понятно… Что ж, я свою задачу выполнил, подготовил экипаж ко всяким неожиданностям. У нас сложилась довольно спокойная и дружеская атмосфера.

— Я знаю, спасибо вам. Видите эту точку? Это Брегель. Там мы сделаем последнюю отметку, после чего уйдем из зоны. Навсегда.

Прошло еще три месяца. Корабль уже держал курс на Вегу. Часто в рубку заходили свободные от работы и подолгу смотрели на экран, в космический мрак, прорезаемый редкими сверкающими точками звезд. Это были чужие звезды, знакомые только по атласам. И к чувству радостной надежды примешивалась тоска по оставшейся где-то далеко-далеко родине. Но дольше всех проводил там время капитан, и не только по должности. Последнее время сутками, с редкими перерывами на сон и обед, он сидел в рубке неподвижно, глядя на экран, глубоко задумавшись, иногда шептал что-то. Психолог пытался подступиться, но капитан отмахнулся от него. В один из вечеров Большая Рука велел всем собраться. Он наконец решился — дальше молчать не было смысла — объявить, что никакой планеты с прекрасным мягким климатом не существует, он ее выдумал. Он попросит прощения у друзей, объяснит, что все равно им терять нечего. И горючего, и припасов хватит не на один год. Они будут нестись так в бесконечных просторах космоса, оставив вахты, всю работу передоверив автоматам, проводя время в спокойных беседах и отдыхе, дожидаясь своего последнего часа. Что может быть лучше для одинокого космонавта, чем такой конец! Он был уверен, что сумеет убедить их — никто не возмутится, не устроит скандала. Народ бывалый, опытный, никаких иллюзий у них нет. И кто знает, все ли ему поверили, когда он рассказывал сладкую сказочку перед стартом?

Тем не менее, пока входили и рассаживались, капитан сидел бледный и старался унять дрожь в руках. Потом поднялся, медленно обвел всех взглядом:

— Друзья, настало время сообщить вам нечто важное…

Тут с грохотом распахнулся люк, и ворвавшийся штурман Глаз-ватерпас радостно завопил:

— Планета! Я видел планету!

— Где? Когда?

— Только что, я засек ее телескопом. Она прямо на фоне звезды.

Все бросились к нему в отсек, по очереди прикладывались глазом к окуляру и восхищались:

— Смотри! Она же огромная!

— Дня через три будем на месте!

— Каков наш капитан — так точно вывести!

Капитан посмотрел последним и тоже увидел отчетливую черную точку на фоне голубого сверкающего гиганта. Это несомненно была планета. Очень большая.

Он спускался по трапу вслед за психологом, когда тот обернулся и спросил:

— Что же вы хотели сообщить нам, капитан?

— Вот это и хотел сообщить. А что?

— Ничего. Я так и думал, — ответил тот не очень уверенно.

Они действительно подлетели к планете через три дня, вышли на довольно низкую орбиту и стали жадно рассматривать ее, поражаясь размерам, обилию лесов, воды, ее необычному голубовато-изумрудному цвету.

— Никаких следов цивилизации! — восторгался Железный организм.

— Я же вам обещал — это будет наша личная, персональная планета.

Сели через несколько суток и попали в утро. Как только замер грохот двигателей, их обступила и тишина и туман, — густой утренний туман, в котором плавали островки деревьев.

— Как здесь здорово, — прошептал кто-то сзади капитана, — как похоже на Землю.

Когда голубой гигант поднялся выше, туман стал понемногу рассеиваться, проступило бескрайнее поле. В силу огромности планеты видно было далеко, за десятки километров. Все высыпали наружу и бросились в разные стороны от корабля.

— Назад! — загремел в динамике голос капитана. — Дальше десяти метров не отходить! Сначала спустим вездеход и обследуем окрестности.

Никто не спорил, некоторые вернулись, остальные продолжали ходить вокруг корабля, время от времени присаживаясь и рассматривая землю, растения, озираясь вокруг, словно ожидая, что появится еще какое-нибудь чудо. Капитан с высоты своей рубки смотрел на своих товарищей и чувствовал, что что-то мешает ему так же безмятежно радоваться, что-то настораживает.

"Откуда взялась здесь планета? Не должно ее быть. Такое совпадение слишком невероятно. Хоть раз за последнее столетие, но наши корабли пролетали здесь и не могли не заметить такой огромной планеты".

Он наконец решился спуститься вниз, тоже обошел вокруг корабля, поговорил с каждым, вглядываясь в смягчившиеся, даже разгладившиеся лица старых, много испытавших на своем веку людей.

"Ничего, здесь мы наконец отдохнем, все наши горести и страдания остались позади. Раз уж космос сделал нам такой подарок, мы останемся здесь и построим славный дом, — думал он, понемногу успокаиваясь. — Интеллектуальный Парень наверняка будет прекрасным плотником — вон какие у него ручищи, а Золотая Улыбка — поваром, специалистом по настоящим супам, пусть и вегетарианским, если здесь нет животных, — сколько можно глотать синтетику!"

Тут он опять почувствовал необъяснимую тревогу, все убыстряя шаг, пошел к кораблю и уже бегом ворвался в рубку. Так и есть! На самом горизонте чернела маленькая точка и как будто двигалась, постепенно приближаясь и увеличиваясь. За те полчаса, что он стоял в неподвижности, уперев в нее взгляд, она выросла в десятки раз. Капитан наклонился к микрофону и сказал как можно мягче:

— Тревога! Срочно всем занять свои места! Срочно!

За несколько минут, пока выполнялся приказ, точка выросла в огромный, непроницаемо-черный вал, который совершенно беззвучно с большой скоростью надвигался на них. Еще минута — и он накрыл корабль. Ничего не произошло — ни удара, ни скрежета песчаной бури, просто на экране воцарилась абсолютная тьма, будто они провалились в ничто.

— Капитан, мы в космосе! — крикнул штурман.

— Чушь! Какой космос? Сохраняйте спокойствие, — ответил капитан и тут же увидел, как эта абсолютная чернота стала просачиваться сквозь стенки корабля, словно они были сделаны из ноздреватого сыра. Кто-то истерически вскрикнул, кто-то вскочил и бросился бежать, гремя каблуками по стальному настилу. Капитан быстро шагнул к пилотскому креслу, но не успел. Темнота объяла его со всех сторон — закрыла глаза, забила уши, сомкнула рот. С исчезновением пространства исчезло и время, и он уже не знал, как долго стоит тут, или лежит, или даже плывет в этом изначальном хаосе, который только ожидает рождения света, а до этого рождения, наверное, еще миллионы и миллионы лет. Ему хотелось кричать, плакать, жаловаться на судьбу, заманившую его на эту коварную планету, но он продолжал тихо и неподвижно плыть в темноте, и мысли его, как яркий фейерверк, неслись в голове, и он не мог уцепиться ни за одну, хотя и неимоверно напрягался, понимая, что если не зацепится, то сойдет с ума.

Наконец ему удалось — это была не просто мысль, а видение: он, еще мальчик, лежит ночью в июле на стогу сена и ждет, когда упадет звезда, чтобы загадать желание. А звезды не собираются падать, поскольку еще середина лета, и сияют над ним холодно и торжественно. Сияют так ярко, что он, закрыв глаза, чувствует их сквозь веки. Вдруг свет пропадает. Он открывает глаза и видит, что все звезды стали черными. Это не туча их закрыла, они по-прежнему видны, но совершенно черные, гораздо чернее, чем темное небо. Он в ужасе соскальзывает вниз, бежит к дому, ныряет в постель и накрывается с головой…

Очнувшись, капитан увидел склонившегося над ним психолога, который вглядывался в его лицо.

— Вам плохо.

— Нет, ничего. Как команда?

— Полный порядок. Железный Организм только никак не очухается. Глубокий обморок. Старик все-таки.

— А снаружи?

— Посмотрите, — он помог капитану встать.

Капитан снова увидел бескрайнее поле с островками высоких неподвижных деревьев.

— Пронесло, слава Богу!

— Как знать, — отозвался психолог.

— Что вы имеете в виду?

— Мне кажется, никакой планеты у четвертой звезды нет.

— А это что?

— Кто его знает. Может быть, галлюцинация, а может, еще что-нибудь, более неприятное.

— Не говорите ерунды. Самая настоящая планета. Только очень странные атмосферные явления. Мы сейчас же отправимся обследовать окрестности.

— Слушаюсь, — ответил Задумчивый Крепыш и отошел.

— Кто поедет со мной на вездеходе? — крикнул капитан.

Никто не отозвался.

— Что, пенсионеры, струсили?

— Переждать надо, шеф. Может быть, еще какие-нибудь чудеса обнаружатся.

— Ждите, я поеду один.

— Я с вами, — сказал психолог.

Они ехали уже больше часа, но сверкавший нос корабля все еще был виден сзади. С обеих сторон тянулось поле, перемежающееся маленькими рощицами.

— По-моему, здесь никогда не бывает ветра. Деревья не шелохнутся.

— Может, и бывает, — ответил капитан, — и вообще внешне это очень приятный и совершенно благополучный мир. Хотя, признаюсь вам, мне с первой минуты тут что-то не по себе.

— Может быть, не поедем дальше?

— Это почему?

— Вон корабль уже почти скрылся, — обернулся психолог.

— Ну и что, у нас его точные координаты.

Психолог пожал плечами, и они понеслись дальше. Проехали еще километров двадцать, но ландшафт существенно не изменился, разве что чуть больше стало деревьев.

— Видимо, скоро начнется сплошной лес, надо возвращаться и готовить к полету модуль. Без него мы здесь все равно ничего не обследуем.

Назад они ехали так же долго, но корабль не показывался. Капитан почувствовал, что у него вспотели руки. Наконец он резко затормозил.

— Что случилось?

— Здесь! Здесь место посадки корабля, будь он проклят!

— Но должен быть след от двигателей, а его нет.

— Вот именно.

Несколько минут они сидели в тишине, слушая, как стрекочут в траве невидимые насекомые, потом поехали кругами, все более отдаляясь от замеченной ими точки. Никаких следов корабля не было. Через час мотор закашлял и заглох.

— Все! — Большая Рука в сердцах хлопнул по штурвалу. — Дальше пойдем пешком. Кстати, хочу у вас попросить прощения, что пренебрег вашим советом.

— Что уж теперь, — махнул рукой психолог.

Они взяли оружие, аварийный запас и двинулись, решив так же ходить расширяющимися кругами, теперь вокруг вездехода. Было жарко, от полевых цветов поднимался дурманящий запах. Они быстро выдохлись, сели отдохнуть, опять пошли и опять быстро устали.

— Да, так мы далеко не уйдем!

— Что же делать?

— Ходить, по-моему, бесполезно. Давайте вернемся к машине, сядем и подумаем, авось какая-нибудь идея нас осенит.

Вернувшись, они растянулись на траве и долго лежали молча, разглядывая зеленоватое небо.

— Послушайте, Большая Рука!

— Слушаю, — лениво отозвался капитан.

— Скажите, вы ведь не сюда вели корабль?

— Нет, я вообще его никуда не вел.

— Я понял это примерно с месяц назад, — сказал Крепыш и, помолчав, снова спросил: Попадали вы раньше в похожую ситуацию — авария корабля, чужая планета?

— Два раза. Но каждый раз успевал послать SOS.

— А страшно было? Ведь SOS могли и не поймать.

— Не то чтобы страшно, но необычно. Как будто снова начинается жизнь, с нуля.

— Теперь в третий раз.

— Вряд ли. Вдвоем у нас ничего не получится.

— Ну почему вдвоем? Найдем остальных. Я уверен, они живы и здоровы. Просто кто-то с нами играет.

— Чур меня, чур! Что вы такое говорите, Крепыш! Я никогда не сталкивался с чужим разумом в космосе и не хотел бы. Неразумный мир в принципе прост и понятен. Во всяком случае, не коварен.

— Может, и этот не коварен. Вот посочувствовал нам и подарил планету.

— Я в детстве любил фантастику. Такой сюжет там часто встречался.

Он встал и полез в машину за сигаретами. Поднявшись на ступеньку, услышал сдавленный крик психолога, обернулся — на них накатывалась черная волна. Они мгновенно залезли под машину — почему-то так казалось безопаснее — и опять будто повисли в кромешной первозданной тьме. Капитан почувствовал, как оцепенело все тело. Понадобилась целая вечность, чтобы преодолеть страшную тяжесть, подвинуться к краю стога, соскользнуть с него и броситься к дому. Бежал он как во сне, словно продираясь через глубокую, вязкую грязь. Но, может быть, это и был сон. Только нужно обязательно добежать и схватиться за ручку — иначе все пропало. И сам дом как-то расплывался в ночи и выглядел чужим. Но капитан бежал к нему на ватных ногах, тяжело дыша, чувствуя, что вот-вот разорвется сердце. Наконец он схватился за ручку и крепко сжал ее — большую, толстую дубовую ручку, отполированную двумя поколениями его родичей — и в тот же миг все исчезло.

Он поднял голову и посмотрел на психолога — тот лежал, уткнув лицо в ладони.

— Крепыш, вставайте, пора двигаться дальше.

Они снова пошли удаляющимися от вездехода кругами, но не успели сделать и одного, как быстро стемнело, зажглись звезды. Остановились в растерянности и тут же увидели за ближайшим леском яркое синее зарево, отражающееся в черном небе.

— Вот и наши друзья, — спокойно сказал психолог и с хрустом потянулся.

Когда они через час подошли к лагерю, там вовсю кипела работа. Корабль лежал на земле, бортовые люки были открыты. Одни космонавты выносили ящики, другие в свете прожекторов натягивали брезент на металлический каркас — сооружали огромную палатку.

Путешественников встретили радостными криками:

— Долго же вы пропадали! Что-нибудь случилось? Где вездеход?

— Он здесь, поблизости. Горючее кончилось.

— Прошу к столу, — позвал их Золотая Улыбка, — ужин еще горячий.

Они ели и разглядывали своих вновь обретенных товарищей, будто видели их впервые. Те, не обращая больше на них внимания, усердно трудились.

— Вы по-прежнему считаете, что весь этот мир — галлюцинация? — тихо спросил капитан.

— Похоже. Непонятно только, какая сила его держит, да еще в таком правдоподобном облике.

— А какая сила держит нашу Землю?

— Разве Земля — чья-то галлюцинация?

— Нет, так же как и эта планета. Это не фантом, нечто другое. Все дело, видимо, в сознании. Возможно, вообще ничего не существует, если нет сознания.

— Не понимаю.

— Я сам не понимаю. Может быть, скоро пойму, тогда поделюсь с вами.

Спал капитан хорошо. Впервые за много месяцев спокойно и безмятежно, как ребенок. Но проснулся раньше всех, потому что перед пробуждением прежнее тревожное чувство возникло в нем и засвербило, прогоняя сон. Он встал и, осторожно ступая между спящими в мешках товарищами, пробрался к выходу. Чувство постепенно оформилось в странную мысль: нужно срочно что-то сделать, чтобы закрепиться.

Выйдя из палатки, он осмотрелся и тут же увидел: оттуда, где вставала заря, бесшумно неслась черная волна, такая же, как прежде, огромная и жуткая. Капитан прошел немного вперед, лег на теплую землю, даже прижался к ней щекой, словно в поисках последней опоры, и замер.

Его беззвучно накрыло темное покрывало, и вот он опять словно барахтается, словно плывет во мраке, и чудится ему, что он действительно в космосе и даже видит очень тусклое мерцание далеких звезд. "Опять ничего нет", — думает он, и ему становится тоскливо и страшно. Тут же он видит себя то ли на улице, то ли в поле, кругом туман, и впереди, почти скрываясь в нем, идет женщина, очень быстро идет, а он старается не отстать.

— Послушайте, кто вы? — кричит капитан, но голос его звучит глухо и слабо.

— Кто мы? — Она слегка поворачивает голову, но он все равно не видит ее лица. — Мы — летящие сквозь время и пространство, мы — слушающие всякий зов, мы — стерегущие тайну всего, что существует… Но что это для твоего слабого ума…

— Не могли бы вы остановиться? Я очень устал!

— Мы не можем остановиться. Мы уже уходим. Мы всегда уходим. Зачем тебе бежать вслед? Мы тебя слышали. Теперь ты один иди дальше.

— Но у меня нет сил, я не знаю, что делать…

— Ничего не надо знать и делать. Ты просто живи и слушай, как наше дыхание касается твоего уха, как завещанное осеняет тебя своим крылом. И сил тебе хватит, пока не померкли солнце и свет, и луна и звезды, и не нашли новые тучи вслед за дождем…

Капитан ощутил, как теплая слеза стекает по щеке, открыл глаза и увидел: Задумчивый Крепыш сидит невдалеке на корточках и что-то рассматривает в густой траве.

— Пока не порвалась серебряная цепочка, — прошептал капитан, вспоминая, — и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодезем…

— Вы что-то сказали? — повернулся к нему психолог.

— Да нет, ничего, удивительный сон приснился.

— А я тут ползаю вокруг, разглядываю траву и думаю, что был не прав. Эта планета — никакая не галлюцинация. Не может она быть такой подробной. Смотрите: вот цикорий, а вот это зверобой, точно такой же четырехгранник, как у нас на Севере. А вот здесь, подальше, видите — это кукушкины слезы. Фиолетовый узор такой странный, он почему-то всегда меня волновал. Нет, все это совершенно объективно существует, разве не так?

— Да, куда уж объективнее, — усмехнулся капитан и почувствовал, как легкое теплое дыхание коснулось его уха.

— И ветер здесь есть, — продолжал радоваться Крепыш, — вон как листья затрепетали на дереве у палатки!

Не забыть про Бангладеш

Иннокентий отчетливо помнил, что сидели они хорошо. Уже светлело за окном, уже была выпита вся водка, а они все сидели и пели — сначала песни своей юности, потом старые песни, а потом совсем старинные. Иннокентий здорово набрался, так сильно, что никак не мог сфокусировать глаза на лице Толи Иванова — главного запевалы. Тот расплывался, двоился, потом даже стал мозаичным. Сидели очень хорошо. Иннокентий иногда засыпал, но все равно, как ему казалось, продолжал петь. Никакой тягости от выпитой водки не было, душа воспаряла, и он чувствовал, как буквально купается в волнах бытия. Они качают его, как соленая морская волна, и он одновременно и ребенок, и как взрослый человек. Вся его жизнь временами представлялась как будто лежащей на ладони, интересная и содержательная жизнь, в которой если и было что плохое и мрачное, то куда-то исчезло, растворилось, а все, что видится, грезится сейчас, переливалось радужными красками.

— Ребята! Как я вас всех люблю! Если бы я был женщиной, я бы за всех вас вышел замуж, — говорил он, открывая глаза. — А если бы вы были женщинами, я бы на всех вас женился. Или нет. Пожалуй, я бы вас удочерил.

— Да я тебя старше на восемь лет, — сказал кто-то из табачного дыма.

— Ну и что, все равно бы удочерил.

Наконец все стали укладываться спать — на диване, на раскладушке, прямо на ковре. Иннокентий встал и бодрым шагом, стараясь идти по струнке, двинулся в прихожую.

— Ты куда? — окликнул его хозяин.

— Пойду, скоро метро откроется.

— Ложись спать, дура! Заметут в милицию.

Иннокентий немного покачался на пороге.

— Нет, пойду, хочется прогуляться, я давно так рано не гулял, — и решительно вышел на лестницу.

На улице он вспомнил, что до метро идти довольно далеко, и силы свои он явно не рассчитал. Решил подождать трамвая. Сел на лавочку на остановке и стал слегка раскачиваться, будто убаюкивая себя. И действительно задремал. Минут через двадцать пришлось вставать, потому что сильно замерз. Трамвая все не было.

"Пойду через кладбище, почти наполовину срежу. Уже совсем светло, и привидения, наверное, улеглись спать".

Деревья на кладбище подсвечивались встававшим солнцем, но внизу под ними густой шапкой лежал туман, только верхушки памятников и крестов торчали поверх. Пока Иннокентий шел, ему казалось, что они тоже движутся вместе с ним. Все это было неприятно, он уже жалел, что пошел сюда. К тому же увидел большое, черное на фоне тумана толстое дерево, которое тоже шло, но не с ним, а приближалось к нему. Это было совсем неприятно. Он закрыл глаза, постоял, чувствуя поднимавшуюся со дна желудка тошноту, а когда открыл — дерево стояло. Однако, как только Иннокентий пошел, оно вновь стало приближаться. Тогда он побежал, влево от главной просеки, по которой шел — побежал не оглядываясь, сильно качаясь; запнувшись за могильную решетку, упал, долго поднимался, наконец решил оглянуться. Никакого дерева не было.

— Отстало, зараза, — тихо сказал Иннокентий. Решил опять вернуться на просеку, но кругом были только решетки могильных оград, без малейшего просвета. Он кинулся влево, вправо — кругом одни решетки. Непонятно было, как он сюда попал. Иннокентий уже начал слегка паниковать, как будто кто-то невидимый специально окружил его решетками и он теперь как в клетке. Решил перелезать все подряд, но тут обнаружил узенький проход. Выйдя на просеку, Иннокентий увидел: туман стремительно редеет, от него уже почти ничего не осталось, только отдельные клочки висели на кустах. Почувствовав, что больше идти не может, Иннокентий сел на аккуратную скамеечку у могилы и закрыл глаза. И сейчас же все закрутилось, замелькало: чьи-то лица, предметы, даже целые периоды его жизни, свернутые и упакованные, иногда проносились мимо, иногда наваливались на него огромным, тяжким грузом. Он попытался открыть глаза, вырваться из этой круговерти, но не смог. Все закрутилось еще быстрее, словно всасывая его в большую воронку. На миг прямо перед ним остановился конь, его большие коричневые глаза навыкате смотрели печально.

— Ты кто? — прошептал Иннокентий.

— Я Карл Карлович Карлсруэ, — грустно сказал конь и умчался дальше.

…Проснулся Иннокентий от того, что солнце сильно нагрело лицо. На часах было пять.

"Сейчас пойду. Интересно все же, кто это меня приютил?"

Он сфокусировал глаза на надписи на надписи, что была на деревянной доске свежей могилы, но когда прочел, буквы вдруг перестали расплываться и выступили четко и строго:

Николаев Иннокентий Павлович

5.10. 1950 — 6.06.2000

— Надо же, — вслух сказал он, — полный тезка, даже родились мы в один год.

И вдруг он почувствовал, что трезвеет: с фотографии над надписью на него смотрело его собственное лицо.

— Мать честная! Это же моя могила! И место хорошее! Неужели это розыгрыш? Но кому такое по силам? А может быть, я правда умер и не заметил этого?

Он стал вспоминать прошедшие дни, потом вчерашний вечер — на какое-то мгновение ему показалось, что был какой-то провал: то ли он заснул, то ли как-то выпал из существования, но появилось тоскливое чувство, словно он заглянул в какую-то бездонную страшную пропасть, куда нельзя смотреть, иначе обязательно свалишься, затянет тебя. Может быть, он тогда умер, его похоронили, а сейчас он вылез из своей могилы, поскольку умер не по-настоящему — заснул летаргическим сном.

"Не похоронили же они меня в этом костюме?" — Но потом он сообразил, что это его единственный приличный костюм и уж если хоронить, то только в нем.

"Но если вылезал из могилы, то костюм должен быть грязным. А тут — ни одного пятнышка. Вот только на колене — это вчерашняя селедка. Тьфу, чертовщина!"

Иннокентий вскочил, два раза обошел вокруг могилы, и она снова ему понравилась — аккуратный такой холмик.

— Возможно, существует еще один Иннокентий Иванович, мой двойник. Мы в одном году родились, только вот я жив, а он уже умер. — Н он тут же решил, что это слишком простое объяснение. Не иначе, все это какой-то дьявольский розыгрыш.

Ключей в карманах костюма он не нашел и долго колебался — звонить в такую рань или еще погулять, потом решился.

Дверь открыла теща и, увидев его, страшно, пронзительно завизжала, а потом бросилась в туалет. Он услышал, как она судорожно пытается закрыть щеколду.

— Во очумела? — сказал он выглянувшей из спальни жене. Потом заметив, что у нее серое, почти слившееся с халатом лицо, спросил:

— Что у вас тут случилось?

Жена медленно осела по стенке, не отрывая от него огромных, страшных глаз.

— Ты кто? — выдавила она наконец.

— Я, конечно, здорово вчера набрался, — возмутился Иннокентий, думая про свое помятое лицо, — но не до такой же степени, чтобы родная жена не узнавала!

— Ты же умер! — сказала она и потеряла сознание.

Иннокентию стало страшно. Он постоял немного, слушая, как теща скулит в туалете, хотел было заглянуть в комнату дочери, но не решился и бросился вон из квартиры.

— "Значит, все-таки умер", — думал он, сбегая по лестнице. Все вдруг стало зыбким, нереальным, как в дурном сне. Он бежал и думал, что нужно за что-то зацепиться и выскочить из этого кошмара, иначе его психика не выдержит.

Навстречу попалась соседка сверху.

— Здравствуйте, Евгения Ивановна!

— Привет, Кеша! Куда это ты в такую рань?

— В парк. Пробежаться надо.

"Нет, все-таки не умер!" Он выбежал во двор и увидел, что соседка смотрит на него из окна подъезда широко раскрытыми глазами.

Он долго не отрывал палец от кнопки звонка, пока не услышал, как Павел ругается за дверью, возясь с замком. Едва он открыл, — Иннокентий буквально внес его в квартиру. Павел, матерясь и негодуя на наглецов, которые добрым людям не дают спать по воскресеньям, пошел на кухню. У Иннокентия отлегло от сердца.

— Извини, друг, очень срочное дело!

— Наверное срочное, раз тебя отпустили. Как там вообще жизнь?

— Где там?

— На том свете. — Павел достал из холодильника бутылку и стал разливать в грязные, захватанные стаканы на столе.

— Ты так говоришь, будто к тебе каждый день с того света приходят.

— А чего тут удивляться, я ко всему привык. — Он продолжал разливать водку, прищурив один глаз, и тут Иннокентий увидел, как у него дрожат руки.

— Ага, испугался, значит! Руки-то дрожат.

— Да нет, мы вчера собирались, я еще и не протрезвел полностью.

— Но ведь я вчера с вами был! — обрадовался Иннокентий.

— Был, конечно, — слегка смутился Павел, — но как-то так, незримо. Витал вокруг.

— Почему это я витал?

— Мы же на твои сороковины собирались.

— Сорок дней! Этого не может быть! Ты видишь, что я живой. Это какая-то чушь, мне кажется, я схожу с ума.

— Это скорее мне кажется. Но выглядишь ты, правда, прекрасно, морда только немного помятая. Ну-ка выпей, посмотрим, какой ты живой.

Иннокентий залпом осушил полстакана.

— Может, и правда живой. Извини, закусить у меня нечем.

— Бог с ней, с закуской. — Иннокентий даже не почувствовал крепости водки, будто воду выпил. — Ты скажи, что мне теперь делать?

— Не знаю. Подожди, я в магазин сбегаю. Тебя надолго отпустили?

— Иди ты в задницу! Мы с тобой были у Лехи на дне рождения?

— Были.

— Вы легли спать, а я пошел прогуляться. Заснул на остановке, потом пришел домой — теща визжит, жена в обморок грохнулась. Может быть, вы договорились разыграть меня?

— С твоей тещей договоришься! Лехин день рождения справляли в прошлом месяце. Где ты был все это время?

— Нигде я не был. Полчаса покемарил на остановке, потом на кладбище.

— Где, где?

— На кладбище. Я через него решил к метро пройти. И часа два проспал на скамейке у могилы.

— Чьей могилы?

— Могила, правда, была моя, — потерянно отозвался Иннокентий.

— Ну вот, видишь.

— Видишь, видишь… А ты видел мертвецов, которые разговаривают и водку стаканами глушат?

— Сейчас такая жизнь пошла, что все можно увидеть.

Иннокентий махнул рукой и пошел к двери.

— Да ты не обижайся" — кричал ему вслед Павел, когда он спускался по лестнице. — Я же тебя хоронил, даже в могилу гроб помогал опускать!

…Билет ему продали без документа: кассирша поверила, что он свои паспортные данные помнит наизусть. Он отказался от постели, положил под голову свернутый матрас и долго не мог заснуть, слушая стук колес и снова и снова проигрывая по минутам вчерашний день и сегодняшнее утро.

"Может быть, я действительно умер, и все, что со мной происходило после того, как я якобы очнулся на кладбище, — это и есть смерть? Может быть, то, что происходит после смерти, так же реально, как и то, что было до нее? Напрасно я так её боялся, ничего страшного в ней нет".

Ему показалось, он помнит: все, что видел сегодня, после того, как проснулся на кладбище, было как бы подернуто дымкой, как бывает в кино, когда пытаются изобразить воспоминания героя, изобразить нереальное.

"А может быть, я не полностью умер и хожу по земле, пугаю людей?" — Ему вспомнилось серое лицо жены, ее обморок, и на душе стало тоскливо и жутко.

"Вдруг произошел какой-то сдвиг в мировом порядке? Я раздвоился, провалился в другое измерение, а мой двойник умер, его похоронили, а потом все вернулось в прежнее положение. И я вернулся".

Но все-таки первый и второй варианты казались ему более правдоподобными, потому что в случае третьего мир или Бог, оказались бы слишком жестокими и злонамеренными, что маловероятно. Мешало только серое лицо жены.

"Скорее всего, я еще не полностью умер, осталась память о прошлой жизни, но постепенно все забудется, сотрется, исчезнут боль и тоска, останется только тихая и спокойная радость".

Потом он заснул, и снились ему жена с дочкой, которые провожали его на вокзале: он куда-то уезжал надолго, чуть ли не навсегда, и дочка громко навзрыд плакала, а он старался ее утешить. Проснулся он с мокрыми от слез щеками.

Поезд приходил в Смоленск чуть свет.

"Опять придется будить людей, и опять они до смерти перепугаются. Впрочем, Юра, наверное, уже не будет спать".

Юра жил в пригороде, тащиться туда от вокзала на раздолбанном автобусе нужно было очень долго.

Его старый и самый любимый друг действительно не спал, а ковырялся у себя в огороде. Услышав стук калитки, он поднял руку к глазам и долго вглядывался в Иннокентия.

— Иннокентий, ты, что ли? — наконец крикнул он. — Вот ведь сволочи!

— Ты про кого?

— Про вас. Я сразу понял, что решили разыграть, когда о твоей смерти телеграмму получил. Небось, грандиозную пьянку устроили, только меня вам не хватало?

— Почему ж не приехал, а вдруг я правда помер?

— Нет, я чувствовал, что живой и здоровый. И ехать мне было некогда, дел много. И потом, я звонил тебе несколько раз, никто не брал трубку — значит, все в порядке.

— Странная у тебя логика!

— Ладно, пошли в дом, завтракать пора.

Пока они ели, Иннокентий рассказал подробно и обстоятельно обо всем, что с ним случилось за последние двое суток.

— Теперь я не знаю, что делать, — закончил он. — Надеялся, что ты в мою смерть не поверишь. И на похоронах моих ты не был. Поэтому я и приехал.

— В это невозможно поверить. Ты действительно не валяешь дурака и не разыгрываешь меня? Поклянись своей дочерью! — вдруг, рассвирепев, закричал Юрий.

— Клянусь!

— Как же так? Ведь я ничего не почувствовал!

— Значит, я не умер по-настоящему.

Юра вдруг встал и вышел в сад. Иннокентий видел, как он ходит по дорожке, от дома к кухне, и все время взволнованно курит. Наконец Юра вернулся в дом.

— Знаешь, я тебе не верю. Но даже если допустить, что ты говоришь правду, то мне кажется, что тогда тебе сильно повезло! — провозгласил он с порога.

— Ты думаешь?

— Ну конечно! Ты в какой-то временной сдвиг попал и умер для всего остального мира. И больше никому и ничем не обязан. Ты можешь просто пойти, лечь под березу и, раскинув руки, напевать: "Вы шумите, шумите, надо мною березы…"

— Сейчас пойду. Где тут у тебя березы?

— Я серьезно, чудак! Ты ведь живой, еще молод и можешь начать все сначала, с чистого листа.

— У меня жена, теща. Они меня видели.

— Все забудется. Мало ли какие кошмары выкидывает наша психика. Особенно после таких стрессов, как похороны. И потом, вы ведь все равно собирались с Людой разводиться. Два года об этом говоришь. Подумай, какой прекрасный шанс дает тебе твоя смерть.

— Ну да, алименты платить не надо.

— При чем здесь алименты. Твоей дочери на днях восемнадцать. Ты и потом будешь ей помогать.

— С того света? Хорошо, я подумаю, — Иннокентий поднялся из-за стола.

— Конечно, подумай, а сейчас пошли картошку окучивать. Заодно развеешься.

Они работали до обеда. Поев, Иннокентий вздремнул часок и, когда Юрий снова позвал его работать, отказался: с непривычки сильно болели руки.

— Нашел себе батрака! Нигде не написано, что после смерти надо целыми днями вкалывать. Пойду лучше прогуляюсь.

— Куда это ты прогуляешься?

— Помнишь, ты мне как-то писал, что недалеко Настя живет? Мы уже лет пятнадцать не виделись. Схожу, повидаюсь.

— Как выйдешь за калитку, иди направо до угла, потом третья улица, параллельная моей, называется "Третья Продольная", дом номер пятнадцать.

Иннокентий шел узенькой тенистой улочкой, солнце уже клонилось к закату, но было по-прежнему жарко — ни малейшего дуновения, все как будто застыло. Он позавидовал людям, живущим в этих маленьких домиках за густыми зарослями: у них, вероятно, совсем другое чувство времени, а может быть для них времени вообще нет, может быть, они живут в вечности, никогда не умирают и никогда не рождаются, все же эти крестины, свадьбы и похороны — только видимость. Живут, как деревья, как трава — разве деревья и трава умирают? Они только меняются местами: отжившее уступает место новому, но новое ничем от отжившего не отличается. Смерть появляется лишь в большом городе, где деревья и трава искусственные, а человек, оторван от земли, утратив связь с бессмертным человечеством, в одиночестве стоит перед пугающей его бездной Вселенной.

"Но, в конце концов, только смерть и пробуждает в человеке человека, как утверждали древние. И возможно, мне здорово повезло, ибо только сейчас для меня откроется многое из того, чего я не знал, о чем даже не догадывался. Это ведь только кажется, что вокруг все знакомо, обыденно и скучно. А на самом деле все полно непостижимыми тайнами, полно волшебным очарованием, как эти ветви яблонь, что гладят листьями мое лицо, и странные фиолетовые цветы, мерцающие за забором".

Так, философствуя, он шел довольно долго, и тут кто-то сказал ему в самое ухо:

— Привет, Артур!

Он поднял глаза и увидел женщину. Она стояла, положив руки на калитку, и улыбалась ему. Посмотрев на номер дома за ее плечом, он решил, что это и есть Настя, к которой он шел. В студенческие годы она всегда называла его Артуром, по имени древнего короля, а он всегда протестовал.

— Я не Артур, а капитан Немо!

— Но в прошлой жизни ты был Артуром.

— Нет, в прошлой жизни я был Иннокентием, а Артуром совсем в древние времена.

— Ну, заходи, капитан. Какими судьбами?

— Приехал тебя повидать.

— Ври больше! К Юрию приехал.

— К Юре тоже. Но в основном к тебе.

— Что же ты так долго собирался?

— Хотел основательно подготовиться к встрече.

— Ну да. Жениться, потолстеть, поседеть.

— Не только. Я много пережил и немного поумнел.

— Почему немного?

— Больше не получилось.

Она открыла калитку, провела Иннокентия на террасу, быстро приготовила чай, села напротив и все это время жадно его разглядывала.

— Ты совсем не изменился за все эти годы.

— Ты тоже.

— Врешь ведь.

— Так же, как и ты. Где семья?

— С мужем я давно разошлась, а дочка уже взрослая, в Москве учится. А как ты живешь?

— Я не живу, я недавно умер.

— Насовсем?

— Еще не знаю.

— Я это понимаю. Мне тоже иногда кажется: все, что происходит со мной, — это после смерти. Живу, как заведенная, а душа умерла.

— Почему так мрачно?

— Нисколько не мрачно. Это обычно. Большинство людей так живут после сорока: любовь уходит, друзья умирают или далеко уезжают, дети вырастают и отдаляются. Возникает пустота, которая убивает душу.

— Бывает еще интересная работа.

— Не бывает. Или это не работа. Таких счастливчиков совсем мало. Я всегда думала, что ты из таких, а оказывается, — у тебя, как у всех.

— У меня не как у всех. Я стал писателем. Издал несколько книжек. Жил трудно, но достаточно интересно.

— Но ведь все равно умер?

— Умер. Однако в этом нет моей вины. Какое-то злосчастное стечение обстоятельств.

— Наверное, была вина. Только ты пока не догадался — какая. Все умирают по своей вине. Ты ешь, ешь. Может быть, выпить хочешь? У меня есть.

— Давай выпьем. За нашу встречу после смерти.

— Ты и правда писатель. Мог бы прислать хоть одну книжку.

— Я только недавно узнал твой адрес от Юрия. Расскажи: как ты жила в той жизни? Я помню, ты в школу распределилась.

— Да, пять лет отпахала учительницей. Потом ушла воспитателем в садик, иначе туда нельзя было дочь устроить. Потом челноком моталась в Турцию. Один раз пролетела, все деньги пропали. Работала после развода продавцом в хлебном магазине. Потом…

Иннокентий слушал ее и видел, как вдруг края комнаты начали загибаться и подергиваться дымкой, все опять становилось нереальным — и пошедшее красными пятнами от выпитого лицо Насти, и яркий портрет Николая II из "Огонька" на стенке, и кот на подоконнике, который вдруг превратился в какое-то доисторическое животное.

— Да ты меня не слушаешь! Совсем заснул!

— Извини, я в поезде почти не спал.

— Ложись вот сюда, на кушетку. Давай, давай, не стесняйся, я тебя не съем.

— Юра будет беспокоиться.

— Я ему позвоню.

Уже сквозь сон он слышал, как она долго укладывалась за шкафом.

Когда Иннокентий проснулся, в комнате было совсем темно. Проснулся от давящей духоты и от странных звуков за окном — будто мимо дома проносится табун лошадей. Он отдернул занавеску и посмотрел: действительно, мимо дома в клубах пыли мчались галопом лошади, очень много лошадей, земля дрожала под их копытами. Когда они пронеслись, показался еще один конь, который не спеша, грациозно протрусил мимо дома, затем остановился, повернул голову и посмотрел на окно, за которым стоял Иннокентий.

— "Это же Карл Карлович!" Вдруг всплыло воспоминание, и Иннокентий в испуге задернул занавеску. Из-за нее он видел, как конь постоял немного, потом громко фыркнул и потрусил дальше.

Где-то вдали сверкнула молния и проворчал гром.

— Ты что там бродишь? — донесся из-за шкафа голос Насти. — Иди сюда.

Она лежала на маленьком узком диванчике, почти невидимая в темноте.

— Гроза приближается, — сказал Иннокентий, — я ее с детства боюсь.

— Опять врешь, иди ложись.

— Как же мы тут поместимся?

— Ложись на бок, еще и место останется.

— Два мертвеца в одном тазу пустились по морю в грозу, — проворчал Иннокентий, укладываясь на скрипучий диван, и тут же задохнулся от запаха ее волос, кожи, от огромных черных глаз, вплотную приблизившихся к его лицу.

— Что ты дрожишь, как неопытный мальчик?

— Потому что я невинен.

— Это ты — невинен?

— Да, Иннокентий — значит невинный, это по латыни. Я всю жизнь буду невинным.

— Но сейчас ведь ты капитан Немо?

— Только это и спасает.

…Когда он проснулся, Насти уже не было. Иннокентий долго бродил босиком по нагретым солнцем половицам, смотрел в окно, однако там ничего, кроме сада не увидел; пил на кухне чай с окаменевшим печеньем, пытался вспомнить сон, но абсолютно ничего не вспоминалось. Обычно, стоило ему заснуть хоть на три минуты, он уже видел какой-нибудь связный сюжет. А тут как будто провалился в темную воду.

Потом зазвонил телефон.

— Ну, как, выспался? — услышал он Настин голос.

— Выспался. Спасибо тебе за прекрасную ночь.

— Это тебе спасибо. Надеюсь, сегодня вечером увидимся?

— Я тоже надеюсь.

Иннокентий опять принялся бродить по дому и думать о том, что он дошел до ручки. Может быть, роман, который он писал уже два года, всю его жизнь превратил в призрак, в продукт воображения и сам он постепенно стал призраком — до такой степени стал, что его похоронили? Правда, Иннокентий всегда думал, что роман — это одно, а жизнь совершенно другое. Но теперь он в этом сильно сомневался. Что, если его роман — это и есть настоящая жизнь? Он же в своей героине вывел Настю, о ней с грустью вспоминал все эти годы и вот она появилась, и никаких препятствий нет, чтобы им быть вместе. Все препятствия остались в прошлой жизни.

Снова зазвонил телефон.

— Это Карл Карлович говорит, — донеслось из трубки. — Можно Настю?

— Какой Карл Карлович? Конь?

— Причем здесь конь? Я из аптеки звоню.

— А что вы делаете в аптеке?

— Фармацевтом работаю. Настасья Ивановна заказала лекарство еще на прошлой неделе и не является. Передайте ей, что нужно срочно забрать.

— Оно что — скоропортящееся?

— Конечно. Завтра кончается полнолуние. До следующего лекарство не доживет.

— Полнолуние?

— Ну да. Если выпить полпузырька, то ночью, в полную луну, можно спрыгнуть с крыши и долго летать.

— Как ведьма?

— Нет, что вы! Как ангел, который готовится стать божеством, когда у него окрепнут крылья.

— Я обязательно передам. Особенно про ангела. Только с крыши прыгать как-то рискованно. Где гарантия?

— Можно и не прыгать с крыши. Можно перейти за Днепр по Старому мосту, дойти до Архангельского и потом повернуть прямо в лес, держа на крайнюю правую звезду в ручке Большой Медведицы. Через километр появится поляна. Завтра ведь Ивана Купала. На поляне будет цвести папоротник, только его срывать нельзя. Надо встать посреди поляны, выпить пузырек и попросить.

— Что попросить?

— Что хотите. Все исполнится.

Положив трубку, Иннокентий опять заходил в волнении по квартире.

"Ну вот, только после смерти можно летать между облаков или найти поляну, на которой исполняются желания. Может быть, мне раньше говорили о смерти Насти, а я пропустил мимо ушей? Да нет, я бы не пропустил, мне было бы очень больно. Но, может быть, она умерла незаметно? Квартира-то почти пустая: пустые шкафы, пустой холодильник. И сегодня я ночь провел с ее тенью. Смерть вообще неплохая вещь, вот только все куда-то проваливается, исчезает. Настя исчезла, даже запаха ее не осталось, и неизвестно, появится ли она снова".

Иннокентий поёжился и стал одеваться. Ему показалось вдруг, что нужно срочно бежать из этого дома, — он казался ему теперь могилой.

— Сам-то призрак. — вслух сказал он. — Призрак печального образа.

Распахнув дверь на улицу, он столкнулся с Настей. Она радостно улыбалась, прижав к груди многочисленные свертки.

— Чуть не опоздала. Боялась, что ты уйдешь, не позавтракав. У меня в доме шаром покати.

Они пили кофе и молчали, улыбаясь друг другу. Иннокентий старался вспомнить те минуты, пятнадцать лет назад, когда они вот так же были спокойны и счастливы.

— Ты сейчас пытаешься вспомнить меня прежнюю?

— Так же, как и ты.

Потом он рассказал ей о звонке из аптеки.

— Чушь какая-то! Я ничего не заказывала и не знаю никакого Карла Карловича.

— Ну перестань. Сознайся, что ты ведьма. Я давно об этом догадывался.

— Может быть, я и ведьма, но по небу еще ни разу не летала.

— Так сходи за лекарством — и полетаешь. Может быть, вместе полетаем.

— С удовольствием бы с тобой полетала. Но только ты все это выдумал, писатель. Но хорошо выдумал, мне понравилось.

Иннокентий на секунду испугался: быть может, он и вправду все это выдумал. Либо ему померещилось, что был такой звонок. В любом случае это плохо. Или нормально — просто так всегда бывает после смерти.

— Плохо ты выглядишь, Артур. Все время задумываешься, словно что-то тебя гложет. Надо отвлечься. Сейчас попьем чаю и пойдем гулять. Родителей моих навестим. Может быть, тебе музыку пока поставить? Ты что хотел бы послушать? У меня много дисков, посмотри.

— Я больше всего люблю мелодии советских оперетт.

— Этого добра не держим.

— Жаль, моя теща все время что-нибудь напевает оттуда.

— Что, например?

— Ну, вот это: "Даже в шутку, на минутку, не забыть про партработ, ха-ха-ха-ха…". Как выпьет, так всегда поет.

Настя захохотала.

— Не может быть таких слов!

— Я ей тоже так говорю, но она поет. Утверждает, правда, что еще до войны эту оперетту слушала. Я ей советую, что теперь петь надо "Не забыть про Бангладеш", а она обижается.

— Повезло тебе с тещей.

— Я бы не сказал.

…Иннокентий снова шел тенистой улицей, но теперь под руку с Настей. Они пританцовывали и орали на всю улицу:

— Даже в шутку, на минутку, не забыть про Бангладеш!

Вдруг из-за угла выбежал запыхавшийся Юрий.

— Жена твоя приехала и Павел с Толей Ивановым. Сидели, сидели, о тебе вспоминали, а глазами все зыркали вокруг, но прямо спросить не решились. Тут я проговорился про Настю, и они тут же к ней направились. Да вон они уже идут. Скорей!

Они вбежали в какую-то калитку, промчались через сад и спрятались за сараем.

— Ты что, от жены убежал, а теперь мы должны по всему Смоленску от нее прятаться? — захохотала Настя.

— Давайте сейчас огородами на ту улицу, — скомандовал Юрий.

— С какой стати я должна с вами по задворкам бегать?

— Они ведь к тебе пошли, а тебе нельзя с ними встречаться, я потом все объясню. Пойдем, пожалуйста!

Они вышли на параллельную улицу и двинулись к центру.

— А ты говорил, воспримут мое появление как стресс после похорон!

— Действительно странно. Видимо, не восприняли. И откуда у нее такая интуиция — прямо к Насте направилась.

— Странно, что вообще в Смоленск поехала. Не дадут, видимо, мне умереть по-человечески. А как было хорошо! Ты хоть теперь поверил, что я умер?

— Да, они подробно рассказали обо всем. И все равно голова кругом идет.

— Вы бы меня просветили, ребятки, о чем речь идет. Ты что, в Москве симулировал смерть?

— Нет, я действительно умер, я же тебе говорил.

— А жена твоя не поверила и будет теперь за тобой по всей России гоняться?

— Думаешь, мне надо уезжать отсюда?

— Вот уж не знаю!

— Ладно, — сказал Юрий, — я пойду к себе. Они сейчас вернутся, и я их на вокзал провожу. Через два часа поезд. Успею уговорить.

Они долго шли по этой параллельной улице. Иннокентий рассказывал, а Настя молча, настороженно слушала. Не заметили, как очутились в самом центре, у собора. Потом брели вдоль каменной кремлевской стены. Он давно уже замолчал, а Настя по-прежнему не вымолвила ни звука.

— Ты что молчишь? Не веришь мне?

— Верю. Разве такое можно выдумать? Вот только думаю: может быть, я тоже умерла, раз ты меня здесь встретил? Или скоро умру?

— Ну, брось? — Он обнял ее за плечи. — Это просто необъяснимое физическое явление.

— Может быть. Только от твоего физического явления тянет могильным холодом.

— Зря я тебе рассказал.

Она вдруг повернулась к нему и прижалась к его груди.

— Нет, не зря. Прости меня, дуру. Столько тебе пришлось пережить за эти сутки! Представляю, как тебе было страшно и одиноко. А тут еще я со своими глупыми разговорами вчера и сегодня.

— Ты мне очень помогла. Без тебя я бы совсем потерялся.

Часа через два они вернулись к Настиному дому и долго выглядывали из-за угла, пока не убедились, что ни там, ни в саду никого нет. На крыльце стоял пузырек с рецептом.

— Вот жена оставила тебе лекарство.

— Да нет, — сказал Иннокентий, посмотрев рецепт. — Это тебе от Карла Карловича.

— Чудеса! — Настя взяла пузырек. — Я правда ничего не заказывала.

— Но кто-то же тебе звонил и пузырек привез. Может быть, попробуем?

— С крыши прыгать я не буду, у меня шесть метров от конька.

— Тогда пойдем искать поляну.

— И что ты хочешь там попросить?

— Ничего. Мне только посмотреть, как папоротник цветет.

— Пойдем. Ночью вдвоем в лесу — это очень романтично. Только давай сначала перекусим. Мы же полдня ходим.

Пока они ужинали, стемнело. Было не поздно, но поднялся ветер и все вокруг затянуло плотными, низкими облаками. Когда вошли в лес, сразу стало совсем темно.

— Тут не только правой крайней, вообще ни одной звезды не видно.

— Ни одной звезды, — как эхо, отозвалась Настя. — Но мы и так дойдем. Я, кажется, знаю, о какой поляне говорил твой провизор.

— Это твой провизор! Он же по совместительству конь.

— Какой еще конь?

— Волшебный.

Дальше они шли молча, иногда держась за руки, иногда расходясь в стороны, огибая деревья и хрустя сухими ветками под ногами. Настя два раза поворачивала и все время в разные стороны. Иннокентий решил, что они заблудились, и сразу почувствовал сильную усталость.

— Может быть, не пойдем дальше?

— Как хочешь. Только мы, кажется, уже пришли. Если я не ошибаюсь, это и есть та самая поляна.

Действительно, деревьев стало меньше и немного посветлело.

— И что теперь?

— Выпьем пузырек и будем ждать, когда папоротник зацветет. Говорят, он цветет так ярко, что в темноте видно. Но, скорее всего, это сказки.

Они сели на землю среди кустов черничника. Иннокентий снял пиджак, набросил ей на плечи, и они долго сидели так, вслушиваясь в лес, но вокруг не раздавалось ни малейшего звука — ни один лист не шелохнулся, ни одна ветка не дрогнула.

— Так тихо, что звенит в ушах.

— Да, здорово! Я бы мог всю ночь просидеть.

— Скоро будет светать, выпадет роса, мы замерзнем. Так что немного еще посидим и двинемся домой. — Настя вдруг почувствовала, как напряглась его рука у нее на спине.

— Что случилось? — прошептала она.

— Не шевелись, у тебя за спиной какое-то голубое сияние.

— У тебя тоже. Это папоротник, наверное, расцвел. Как ты думаешь, желание надо произносить шепотом или громко?

— Я думаю, достаточно громко, чтобы услышали.

— Кто?

Иннокентий пожал плечами.

— Господин великий папоротник! — громко сказала Настя. — Мне лично ничего от тебя не надо, я только хочу, чтобы моя дочь прожила жизнь счастливым человеком.

— А я хочу, — сказал Иннокентий, — узнать, что такое смерть.

Они еще немного помолчали, наблюдая зыбкое сияние по краям поляны.

— У тебя нет других, более нормальных желаний?

— Нет. И потом я думаю, что принимается во внимание только одно. И вообще никакой это не папоротник — это гнилушки светятся, опять, видимо, гроза собирается. Давай скорее собираться, а то можем здорово вымокнуть.

Через мост они уже бежали и опять, смеясь, пели песню про страну Бангладеш, которую ни в коем случае нельзя забывать. Когда дом был уже совсем рядом, крупные капли дождя забарабанили по листьям, по плиткам мостовой, небо разодрала из конца в конец ослепительная вспышка и грохнуло так, что, казалось, земля качнулась под ногами.

Засыпая, Иннокентий постоял на берегу темной, непрозрачной и очень быстрой реки, а потом, решившись, бросился в нее вниз головой. И тут же очутился на центральной площади Смоленска, возле собора. Светило яркое солнце, вокруг не было никого — ни у собора, ни в сквере, ни на спускающейся к собору улице. Иннокентий пошел к этой улице, потом остановился, растерянно огляделся вокруг. Полное отсутствие людей удивило и встревожило его. Но тут он услышал приближающийся цокот лошадиных копыт, который становился все громче, однако по-прежнему никого не было видно. Наконец прямо за спиной у него кто-то громко фыркнул. Иннокентий резко обернулся и увидел мальчика лет семи-восьми, который вел за повод коня, приближаясь к нему. Коня он сразу узнал — это был Карл Карлович Карлсруэ.

— Ты кто, мальчик?

— Я смерть.

— Моя смерть?

— Вот еще. Я вообще смерть, просто смерть. Всехная.

Мальчик с конем не остановились, а пошли дальше, и Иннокентию пришлось идти с ними рядом. А идти было тяжело, ноги как будто налились свинцом.

— Скажи мне — я умер?

— Наверное, нет еще. Я тебя не знаю.

— А мне сказали, что я умер.

— Может быть, ты уже на пути ко мне, если видишь меня и со мной разговариваешь.

— Скажи мне, что такое смерть? Почему смерть в виде ребенка?

— Не знаю. Может быть, потому, что в детстве люди ближе всего к смерти.

— Подожди, мне очень тяжело идти.

— Когда ты умрешь, тебе будет легко. Но, если хочешь, садись на коня.

Иннокентий неловко вскарабкался на Карла Карловича, и они двинулись дальше.

— А почему в городе так пусто?

— Эпидемия. Холеру завезли с юга. Кто смог, тот бежал. И ты беги, — сказал мальчик и хлестнул коня кнутом.

Карл Карлович с места рванул в карьер. Иннокентий судорожно вцепился в гриву. Его мотало из стороны в сторону и тут Иннокентий увидел впереди густой туман, заполнивший улицу. Он почему-то почувствовал, что туда, в этот туман, ему никак нельзя, схватил поводья и изо всей силы потянул на себя — но в то же мгновение они врезались в туман, его словно ударило о стену, сбросило с лошади, и он покатился по мостовой…

Иннокентий сел на кровати, весь в липкой испарине. В окно било солнце. Он сразу почувствовал, что Насти нет. Он опять один в пустом доме, опять ходил по нагретым половицам и вспоминал все детали своего странного сна. Почему ребенок явился ему как смерть? Ребенок — это самое живое явление мира. Мы тем больше живы, чем больше в нас детского. Этот часто повторяющийся мотив ребенка как чистой, ничем не замутненной жизни у Гёте, Толстого, Достоевского всегда поражал и волновал Иннокентия. У Розанова вот младенец — это выявленная мысль Божия. Но, может быть, действительно — самое живое ближе всего к смерти?

Тут он увидел в окне Настю и выбежал ей навстречу.

— Ты что такая серьезная?

— Нам надо срочно уехать.

— Куда?

— В Москву. Я чувствую, что надо обязательно уехать, не спорь со мной. Если мы останемся — случится что-то непоправимое. Пошли собираться.

На вокзале было так много народу, что Иннокентий растерялся. Битком был забит зал ожидания, К кассам не пробраться, люди стояли или сидели на чемоданах прямо на перроне. Иннокентий схватил за рукав проходившего мимо дежурного в красной фуражке.

— Авария была позавчера под Вязьмой. Третий день нет ни одного поезда.

Они вышли на привокзальную площадь, сели на поребрик, так как все скамейки были заняты и Настя достала из сумки бутерброды, бутылку воды.

— Поешь, ты же не завтракал.

— Объясни, почему мы должны уезжать? Мне было так хорошо здесь. И что будем делать в Москве? Ходить на мою могилу?

— С могилой как-нибудь разберемся. Мне знакомый врач по секрету сказал, что в городе эпидемия. Все больницы еще вчера вечером были переполнены. Такого с прошлого века не случалось. Официально ничего не объявляют, но многие знают.

— Чума, что ли?

— Что-то похожее на холеру, но совершенно новый вибрион. Лекарства не действуют.

— Но я не хочу уезжать из-за какой-то хреновой холеры. Авось обойдется. Спрячемся в доме, переждем неделю.

— Нет, не обойдется.

Тут Иннокентий вспомнил пустынные улицы из своего сна.

— Может быть, ты и права. Только как уехать?

Послышался шум прибывающего поезда. Все с площади бросились на перрон. Дальнейшее было, как во сне. Людской поток чудом вынес их к открытым вагонным дверям, но там в тамбуре и даже на ступеньках стояли люди. Иннокентию удалось затолкнуть Настю, встать рядом и поезд тронулся. Когда они выехали на платформу, началась сумятица в тамбуре. Они с Настей оказались на самой последней ступеньке, а из тамбура все давили и давили. Иннокентий орал, пытаясь грудью вдавить толпу, что стояла выше. И тут Настя спрыгнула.

— Я больше не могу! — кричала она. — Я не выдержу!

— Подожди, я тоже прыгаю!

— Нет, нет, тебе нельзя! Ты должен ехать! Я завтра приеду. Обязательно приеду. Только не прыгай сейчас!

Она бежала, все больше и больше отставая.

— Не забудь….

— Что? Что не забыть? — закричал он, перекрывая грохот колес.

— Не забудь про Бангладеш! — донеслось до него.

Он увидел, что она улыбается и машет рукой. Потом поезд повернул и, набирая скорость, понесся громыхая. Иннокентию удалось втиснуться поглубже. Он обернулся и увидел вдалеке дорогу, по которой, как ему показалось, скакал конь с мальчиком.

Тут какой-то мужик повернулся, схватил его за плечо и стал трясти.

— Куда ж ты лезешь? Куда? Ты же мне все ноги отдавил!

— Убери руки! — хотел крикнуть Иннокентий, но не смог — почему-то пропал голос.

А мужик тряс его все сильнее и сильнее. Иннокентий собрал силы, вскрикнул… И открыл глаза. Он сидел на остановке, перед ним стоял трамвай с раскрытыми дверями, а вожатый — молодой парень в расстегнутой форменной куртке — тряс его за плечо.

— Ну что, поедешь или дальше будешь спать?

Иннокентий вскочил, и как сомнамбула, пошел к открытой двери.

"Мне это все приснилось. Какой ужас! Разве бывают такие сны?" Слева поплыл кладбищенский забор, за ним замелькали кресты.

"И это приснилось. Я живой и никогда не умирал".

Через час он добрался до дому. Не обращая внимания на ворчание тещи, рухнул на диван в большой комнате, и забылся в тяжелом похмельном сне.

Разбудил телефон. Он все звонил и звонил, а Иннокентий никак не мог оторвать голову от подушки.

"Неужели никто не возьмет трубку? Звонок междугородний".

Но никто не появился, и пришлось вставать самому.

Это звонил Юра из Смоленска.

— Привет! Как живешь?

— Почему звонишь в такую рань?

— Уже не рано. И потом тариф еще льготный. Что у вас нового? Когда приедешь?

— Не знаю. Если отпустят летом в отпуск, то скоро. Послушай, ты мне говорил, что где-то рядом с тобой Настя Евстигнеева живет. Как она там? Ты ее видишь?

— Настя умерла уже месяца полтора назад. Разве я тебе не звонил?

— Нет, не звонил. Отчего она умерла? — закричал Иннокентий.

— Что-то с сердцем случилось.

Юра что-то еще говорил, но смысл слов не доходил до Иннокентия. Он положил трубку и пошел в кухню. Там сел на табуретку и заплакал.

— Она не умерла. Она не успела вырваться. Я успел, а она не успела. Мне надо было спрыгнуть! Мы бы вдвоем спаслись.

Потом он немного успокоился и тупо уставился на дверную филенку со вздувшейся краской.

"Смерть — это действительно ребенок, играющий в шашки", — подумалось ему.

Он встал и начал отдирать краску, которая тут же стала отваливаться целыми кусками.

— Пора делать ремонт. Десять лет уже прошло, как красили в последний раз.

Печаль разума

Орел сидел на краю толстой ветки, а он уже несколько часов никак не мог пробиться туда. Ветка оказалась сухой, только несколько крошечных волокон внутри еще были живы, и он пытался пройти сквозь них, но это плохо удавалось: все было мертвым, все цеплялось и задерживало. Он радовался тому, что орел до сих пор не улетел, иначе все труды были бы напрасны, второго такого случая могло не представиться много лет. Наконец он сквозь кору почувствовал орлиные лапы, покрытые древней толстой роговицей, местами стершейся до мяса, местами потрескавшейся, почувствовал острые когти, которыми орел обнимал ветку: — одни были обломаны, другие измазаны остро пахнвшей землей, перемешанной с кровью. Орел вздрогнул всем своим огромным телом и с возмущенным клекотом сорвался с ветки.

И вот он уже летит над широкой горной впадиной, с огромной высоты оглядывая лежащий внизу плотным ковром лес. Радость переполняет его — радость свободы, высоты, спокойного и величавого полета. Складывает крылья, бросается вниз, у самых деревьев снова расправляет их и летит вверх, что-то крича изо всей силы. Но тут же страшная боль пронзает грудь. Он теряет равновесие, начинает снова падать, еле успевая зацепиться за ветку и вскарабкаться на нее. Еще секунда — он провалился бы вниз, запутался в ветвях и если бы не сломал крылья, то все равно не смог бы выбраться из чащи.

"Вот почему орел так долго не улетал: он старый и полумертвый, в нем сидит болезнь, он, возможно, живет последние дни".

Несколько часов он приходил в себя, потом неслышно снялся и поплыл огромной черной тенью туда, откуда давно доносились запахи дыма, пищи и чего-то еще — пугающего и притягивающего одновременно.

Мальчик уже подходил к дому, размахивая ведерком, в котором плескались три карася, как вдруг на помойке увидел странную тень на радиаторе заржавевшей автомобильной коробки. Он подошел ближе и вздрогнул: это был орел, старый, облезлый, с голой шеей. Орел сидел нахохлившись и смотрел на мальчика. Тому стало страшно, в наступающих сумерках орел выглядел ожившим привидением, но он пересилил себя и подошел поближе. Орел чуть дернулся, однако остался сидеть, по-прежнему не сводя с мальчика больших и, как тому показалось, печальных глаз. Мальчик вынул рыбу и бросил орлу. Тот опять дернулся испуганно, потом посмотрел вниз, на рыбу, и снова уставился на человека.

"Боится, — решил мальчик. — Я уйду, тогда он слезет".

Он смотрел вслед уходившему мальчику и чувствовал, как силы оставляют его — гораздо быстрее, чем он рассчитывал. Если он слезет за рыбой, то взобраться назад не сможет и станет легкой добычей собак.

"Да и что мне рыба, мне надо мяса, кровавого, дымящегося, чтобы погрузиться в него по самые ноздри, чтобы рвать его кусками, глотать, давясь и чувствуя, как тепло разливается по телу".

Утром он упал с капота, попытался взлететь наверх, не смог и поковылял, цепляясь за землю крыльями, в ту сторону, куда ушел мальчик. Он был уверен, что маленький человек пожалеет его и вернется. Тот действительно вскоре появился, обрадовано улыбнулся орлу и кинул ему кусочек какой-то еды. Орел схватил его — это было что-то невкусное, жилистое и неприятно пахнущее. Он понял, что не сможет проглотить, кусок застрял в горле, перехватил дыхание, и он ткнулся головой в землю.

— Папа, папа! Иди скорей сюда! — закричал мальчик и схватил орла за крыло, пытаясь приподнять его голову над землей. Орел почувствовал тонкую кожу детских пальцев, пульсирующую под нею горячую кровь — такую тонкую кожу пронзить у него еще хватит сил.

— Ай! — закричал в испуге мальчик и бросил крыло.

— Что случилось, Роберт? — Крепкие мужские руки схватили мальчика за плечи.

— Он меня током ударил, — чуть не плакал Роберт.

— Кто? Эта дохлая птица? — мужчина пнул орла ногой, отчего орлиная голова на длинной сморщенной шее мотнулась в сторону.

— Давай его похороним.

— Зачем, бросим на помойку! Собаки сожрут.

— Нет, давай похороним. Я тебя прошу.

— Ну, хорошо, пойду за лопатой.

Роберт почти каждый день провожал учителя домой — тот жил за лесом, в домике у развалин старой крепости. По мере того как они подходили к лесу, углублялись в его тень, становилось все темнее, и когда вошли под сень деревьев, казалось, что солнце уже зашло, и наступил вечер. Густые ели с обеих сторон тропинки выглядели заколдованными великанами. Мальчик, когда шел назад, боялся их и старался без надобности не смотреть по сторонам, но сейчас, с учителем, ему было совсем не страшно, он даже увидел кривой изогнутый ствол одного особенно высокого дерева и решил, что это не великан, а его старуха-мать.

— Ты очень изменился, Роберт, за последние два месяца. Все время молчишь. Что-нибудь случилось дома?

— Нет, все в порядке.

Роберт искоса посмотрел на учителя. Тот опять небрит, редкие рыжие волосы торчат на подбородке. К тому же пьет и хоть постоянно сосет валидол, но Роберт чувствует запах алкоголя. Отец рассказывал, что он приехал сюда из столицы много лет назад с молодой женой, потом она умерла, а он так и остался здесь, забросил свою диссертацию, которой мечтал удивить мир, и, видимо, живет уже по инерции, ничем не интересуясь, кроме школы. Да и в школе он замечал одного Роберта, а к остальным был вежливо равнодушен.

— О чем же ты все время думаешь? Я сегодня на уроке заметил, что ты не слушаешь моих объяснений.

— Я о многом думаю. Последнее время чувствую себя как-то неуютно. Мне, например, странно, что я такой маленький. Как будто бы тесно в собственном теле.

— Ты растешь. И в эти годы особенно быстро, — улыбнулся учитель.

— Может быть, — согласился мальчик, — но мне постоянно грустно, даже тоскливо. Кажется, что я все знаю про свою будущую жизнь и не вижу в ней ничего интересного. Поеду после школы в город, закончу университет, вернусь сюда учительствовать или найду работу в городе, женюсь, состарюсь в непрерывных трудах и умру.

— Какой ты забавный, — засмеялся учитель, — рассуждаешь, как старик. Если смотреть на жизнь со стороны, она действительно кажется банальной, коли ты не великий полководец или политик. Но ты же будешь жить каждым моментом, внутри любой жизни много радостей, много счастья…

— И много печали, — прервал его мальчик.

— Что ты знаешь о печали, ребенок?

— Печаль все время стоит в ваших глазах. Как вода в заброшенном лесном колодце. Это после смерти вашей жены?

Учитель ничего не ответил.

Лес кончился, снова стало светло. Они шли мимо развалин, и вдали под горкой уже показался учительский дом.

— Вы столько знаете, столько читали, а печаль оказалась сильнее вас. Никакое знание и никакой разум не спасает от нее. Разве это справедливо?

— Во многие знания многие печали.

— Зачем тогда знания, разум, если от него только хуже? Как глупо устроена жизнь.

— Но, может быть, твоя жизнь сложится легко и радостно, не будет в ней ни горя, ни сильных разочарований.

— Не похоже, чтобы я был счастливым исключением.

— Ну ладно, что это мы все о грустном. Ты ведь хотел мне сказать что-то важное?

— Я хотел попросить у вас денег, в долг. Мне нужно съездить в город.

— Зачем?

— Я и сам не знаю. Словно какая-то сила во мне требует этого. И мне еще кажется, после поездки моя жизнь переменится.

Приехав в город, уже на автобусной станции он увидел высокого красивого мужчину и больше не отрывал от него глаз. Тот встречал девушку. Она вышла из автобуса — мужчина схватил ее на руки и понес к своей машине, смеясь и не обращая внимания на ее протесты.

— Сиди здесь, я сбегаю за мороженым.

— Сэм! Ты помнишь, я люблю клубничное!

Роберт забежал вперед и, поскользнувшись, упал прямо перед мужчиной.

— Ну, ты что тут разлегся! Давай руку!

— Извините, сэр, мне очень неприятно! — Роберт встал, поддержанный мужчиной, который тут же отдернул руку.

— Ты как трансформаторная будка! Вредно синтетику носить. Куда спешишь?

— Я никуда не спешу. Я живу в Дорнхилле.

— А зачем сюда приехал?

Мальчик молчал, растерянно моргая.

— Ну, что молчишь?

— Я не знаю, сэр, — ответил Роберт и заплакал — Я как будто бы все забыл.

— Не плачь, пойдем, я провожу тебя на автобус. Нога в порядке?

— Да, да, все в порядке, спасибо вам.

Сэм посадил мальчика в автобус, уговорил взять немного денег и долго смотрел вслед, пока автобус не скрылся за поворотом.

Утром он проснулся, тихонько встал с кровати, чтобы не будить лежавшую рядом девушку, подошел к окну и распахнул шторы. Город раскинулся перед ним в утренней сиреневой дымке, такой красивый, бесконечный, полный будущих радостей и удовольствий. Сэм потянулся, ощутив каждую мышцу своего молодого, сильного тела. и засмеялся от удовольствия.

— Я завоюю тебя, мир! Ты узнаешь и полюбишь меня!

— Ты с кем там разговариваешь, Сэмми? — послышалось с кровати.

— Сам с собой! — Сэм разбежался и прыгнул к вскрикнувшей от неожиданности девушке.

— Ты очень изменился после нашей разлуки, — говорила она, обнимая его, — я тебя не узнаю. Ты никогда не был таким в постели, что за удивительная ночь! И никогда сам с собой не разговаривал.

— Я таким тебе больше нравлюсь?

— Еще бы!

Сэм шел по улице, и его по-прежнему не оставляло волшебное чувство, пришедшее к нему утром, — чувство легкости, силы и какой-то небывалой одухотворенности. Он не шел, а почти летел по улице, огибая многочисленных прохожих и никого не касаясь. Он снова стал думать о своем проекте, снова дошел мысленно до этого проклятого узла, который никак не хотел развязываться и уже год тормозил все дело, и вдруг охнул. Решение пришло неожиданно, оно было таким простым и красивым, что у Сэма закружилась голова. Когда он очнулся, то увидел себя сидящим на ступеньках у входа в церковь. Кончилась служба, из храма выходили люди. Сэму вдруг стало грустно оттого, что самое трудное позади, что работа в принципе уже окончена, остались лишь пустяковые доводки. Он вдруг вспомнил свою мать, умершую два года назад, и остро пожалел, что она не дожила до его победы и не сможет порадоваться вместе с ним. Эта мысль несколько отравила его радость, ему даже показалось, что и радости особой нет, не должно быть, если нет матери. И он вспомнил, что еще совсем недавно видел ее во сне, и она жаловалась на сердце.

Он поднял глаза, увидел старика, сидевшего невдалеке. Тот просил милостыню. Что-то показалось знакомым в его лице. Он вгляделся и с удивлением узнал своего бывшего учителя гимназии. Это так поразило Сэма, что он присел рядом со стариком.

— Извините, сэр, что вы здесь делаете?

Старик недоуменно посмотрел на него.

— Вы же профессор Кестлер из городской гимназии!

— Бывший профессор. Если вы хотите мне помочь, то дайте денег, если нет — оставьте в покое, — старик, конечно, не узнал его.

— Сколько же вам дать?

— Сколько хотите.

— Но я могу дать много, у вас не будет больше причин здесь сидеть.

— Я скоро умру, а умирать надо в бедности. Сижу я здесь потому, что не вижу другого, более осмысленного занятия. Все остальное суета. А я даю возможность людям проявить доброту: они мне подадут, а потом у них целый день будет хорошее настроение.

— Интересное оправдание нищенства.

— Я не оправдываюсь. Вы думаете — я чем-то хуже вас? Смысл ведь не в том, чтобы что-то делать или что-то знать. Когда Одиссей умер и предстал перед богами, его спросили, какую жизнь он выбрал бы, если бы снова вернулся на землю. Он ответил, что стал бы нищим на паперти. Помогите встать, мне пора в церковь.

Сэм взял его за руку и помог встать. Что-то испугало старика, он заглянул в глаза Сэму и спросил взволнованно:

— Ты кто?

— Я ваш ученик, Самуэль Гарнер. Вы математику преподавали в последних классах.

Старик долго молчал, не отрывая глаза от лица Сэма, потом выдавил из себя, словно ему было трудно говорить:

— Нет, ты не Самуэль Гарнер. — И, повернувшись, пошел по лестнице к дверям.

Сэм стоял в сильной растерянности. Ему показалось, что вместе со старым профессором из его жизни необратимо уходит что-то очень важное. Он хотел крикнуть, остановить его, но так и не решился. Да и что он скажет, если профессор остановится?

Старик вошел в церковь, сел в углу и долго оставался неподвижным, глядя перед собой. Потом вдруг почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо. Он вздрогнул и, обернувшись, увидел отца Николая.

— Я напугал вас?

— Я не слышал шагов и решил, что уже пора.

— Что пора?

— Умирать.

— Когда же вы ляжете наконец в больницу, Гарри? Вы так окончательно себя угробите.

— Уже поздно. Сегодня за мной приходили, когда я сидел на паперти и оставили мне черную метку.

— Какую еще метку, где она?

— Она у меня в сердце, я ее чувствую.

— Так говорить грех. И отчаиваться — еще больший грех. Вы сами это знаете.

— Я не отчаиваюсь. Я спокоен и готов.

— Вы поражаете меня безнадежной уверенностью. Все дело в психике, которую вы настраиваете на худшее. Постарайтесь переломить себя.

— Мне незачем стараться. Я умираю не от болезни, болезнь — это вторичное. Я долго и много работал, написал несколько книг, но понял только одно: этот мир устроен очень странно. Люди в массе глупы и неразвиты, они не хотят ничего о себе знать, и в то же время каждый здесь живет так, как будто хранит в себе тайну своего предназначения. Но эту тайну они знать не хотят, как если бы разум был им в тягость.

— Люди живут верой, а разум перед ней жалок!

— Разум жалок? Это вы мне говорите? Вера тоже порождение разума, только очень странное порождение. Вера нужна для того, чтобы заглушить печаль разума. Я умираю от печали, отец.

— Это болезнь путает ваше сознание. Бог вас простит.

Старик сидел до первых сумерек, потом вышел через боковые двери и углубился в парк. Парк этот давно слился с лесом и почти ничем от него не отличался. Монахи местного монастыря долго боролись, пилили дикие деревья, ухаживали за породистыми грабами и каштанами, но лес брал свое, и люди отступились.

Он шел вглубь, ступая с трудом, с каждой минутой чувствуя себя все хуже: подкашивались ноги, свинцом наливалась голова, тошнило. Наконец рухнул на колени и пополз к ближайшему дереву. Это оказался огромный раскидистый дуб. Он, насколько мог, обхватил его руками, прижался лицом, почувствовал тонкий запах тлена отмирающей на зиму коры, услышал мощное течение соков внутри. Дерево еле слышно вибрировало, и его сердце тоже начало биться в такт этой вибрации, все громче и громче — звуки постепенно слились в один мерный, внятный и гулкий голос, словно звук колокола летел над темным уснувшим городом.

В такой позе его и нашли на второй день. Дерево, несмотря на то, что был еще конец сентября, почему-то сбросило все листья и укрыло его теплым шуршащим одеялом.

Божьи слезы

Они возвращались домой уже затемно. Все окна в электричке были покрыты белым мхом, репродуктор молчал, и им казалось, что они едут по неизвестной стране и в неизвестном направлении. Николай считал остановки, чтобы не проехать свою. Потом они с трудом отдирали примерзшую за день дверь дома, вместе бросались к печке, которая была еще чуть-чуть теплая, грели руки, разжигали заранее заготовленную растопку, кипятили чай и долго сидели, глядя в ревущее пламя за узорчатой решеткой.

— Когда же у нас будет своя теплая квартира, где можно ходить в одной рубашке и мыть посуду прямо под краном? — спрашивала Женя.

— Когда у нас все это будет, ты станешь скучать по дому, по тишине и одиночеству, по сугробам во дворе и по заячьим следам у крыльца.

— Вот еще! Мы будем приезжать сюда на Новый год, на твой день рождения.

Потом они забивались под одеяло и она обжигала его своими ледяными ногами. Он притворно возмущался, а она смеялась. Потом вдруг начинала тихо и ровно сопеть. Он еще долго лежал, боясь пошевелиться, и медленно погружался в сон, словно спускался в колодец, который все больше и больше расширялся, — и когда Николай достигал дна, звенел будильник. Приходилось вскакивать и опять топить печку, включать плитку, чтобы она за полчаса, к подъему Жени, достаточно раскочегарилась.

И по-прежнему в темноте они шли обратно к станции по узкой тропинке между высоких сугробов. Постепенно светало, снег становился голубым и уже не горел под фонарями отдельными искорками, а весь переливался, словно мех драгоценного зверя. Метров за сто до платформы они начинали бежать, потому что слышали шум подходившей электрички, и врывались в вагон румяные, разгоряченные и счастливые.

Вскоре кончились морозы, начались оттепели. Однажды они лежали перед сном и слушали мерный стук капели по подоконнику.

— Как будто кто-то плачет, — сказала Женя.

— Это слезы Бога. Там, где падает такая слеза, — теплеет земля, вырастает цветок, рождается любовь.

— Я уже чувствую, как все вокруг согревается. Скоро будет весна.

Но когда пришел апрель, стаял последний снег и появились маленькие цветки, кучками росшие вдоль забора, Женя тяжело заболела. Вроде бы ничего существенного не было — ни температуры, ни насморка, анализы в норме, однако она с каждым днем слабела: руки и ноги налились тяжестью, даже одеяло стало казаться чугунной плитой, придавившей к кровати. Врач говорил, что надо ложиться в больницу, но Женя медлила, все чего-то ждала — ей казалось, что завтра начнется улучшение, а назавтра становилось только хуже.

Соседка, у которой они покупали иногда молоко, посоветовала Николаю сходить за старухой-ворожеей. Она жила в самом конце поселка у заболоченного пруда, знала разные секреты, травяные настойки. Раньше ее услугами пользовались многие, но потом про старуху забыли, к тому же она была препротивная, страшная на лицо и злая на язык.

— Сходи, вдруг согласится и чем-нибудь поможет. Правда, я очень давно ее не видела, может, померла уже бабка.

Николай долго колотил в дверь, хотел было уходить, когда послышались шаркающие шаги. Бабка, не открывая дверь, стала его расспрашивать. Слышала она плохо: Николай снова и снова объяснял ей — она опять переспрашивала. Он уже потерял надежду, хотел плюнуть, но, наконец, старуха сказала, что придет к вечеру.

Она пришла с полотняным мешочком в руках, села у кровати, положила руку Жене на лоб, долго держала, потом попросила водки.

— Что, растирать будете?

— Зачем растирать, вовнутрь.

— Да она не сможет.

— Дурак ты, парень! Мне надо водки, а не ей.

Она выпила полстакана, опять положила руку на лоб Жене и застыла; потом словно очнулась, допила водку, встала и пошла.

— Вы куда? Уже уходите?

— Ухожу. На кухню. Отвар варить.

Она поила Женю отваром до самого утра, через каждый час, и все время что-то бормотала и бормотала себе под нос. Николай бегал на кухню разогревать питье, а потом сидел в углу и смотрел на Женино красное, горящее лицо. И жалость, и страх, и любовь одновременно переполняли его душу. Иногда он под бормотанье старухи проваливался в сон, но тут же пересиливал себя и старался вновь сидеть прямо и смотреть на Женю. Ему казалось, что если он уснет и не будет смотреть, не будет про себя непрерывно молиться Богу о ее спасении, то одних старухиных отваров и заговоров не хватит, Женя умрет.

Под утро он все-таки заснул и проснулся от тычка в бок. Старуха стояла перед ним.

— Еще водка есть?

Она шумно высосала полный стакан, запила холодной водой и пошла к дверям.

— Вы думаете — поможет? — робко спросил Николай.

— Уже помогло. Спать будет сутки. Не буди, — сказала старуха и ушла, громко хлопнув сначала дверью, а потом калиткой.

Николай попробовал улечься на трех стульях, подстелив пальто, промучался целый час, но не заснул. Тогда он лег поперек кровати, в ноги Жене, и начал проваливаться в липкую темноту. Но, проваливаясь, все время огромным усилием воли он открывал глаза и всматривался в ее лицо, все еще красное, но уже не горевшее, как прежде.

Спал он, видимо, очень долго, потому что, открыв глаза, увидел, что за окном опять темно. Женя была бледна, но дышала ровно и спокойно. Он укрыл ее своим пальто и вышел покурить на улицу…

…Через несколько лет они получили квартиру в городе, в доме жили только летом, да и то недолго. Но обязательно приезжали на Новый год и сидели всю ночь вдвоем, прислушиваясь к тишине за окном, которую временами нарушали только ветер и звук далекой электрички.

Однажды Женя пришла с работы, долго разглядывала себя в зеркало, потом подошла к Николаю. Тот сидел за столом, что-то печатая, она втиснулась ему на колени, погладила по голове:

— Ты весь уже седой! Как время летит!

— Брюнеты вообще рано седеют, а мне, позвольте вам напомнить, уже за сорок.

— Мне, между прочим, тоже. Но у меня ни одного седого волоса, ни на голове, ни в душе.

— Тебе повезло. Ты у меня будешь вечно молодая.

Она вздрогнула, обняла его за шею и прошептала в ухо:

— Я уже восемь лет ничем не болела.

— Ну, и слава Богу!

— Подозрительно. Я думаю, это старуха с ее странным отваром. Мне кажется, что с тех пор мое тело изменилось. Последнее время я это очень остро чувствую.

— При чем здесь старуха?

— А вдруг это был эликсир бессмертия?

Николай захохотал:

— Но это же здорово — иметь вечную жену!

— У вечных жен и мужья должны быть вечные.

— Необязательно. У них обычно много мужей.

— Накаркаешь.

Еще через несколько лет Николай понял, что Женя была права. Она ничуть не менялась. Это было загадочно, и радостно и грустно одновременно, потому что Николай старел, все чаще болел и чувствовал, как можно чувствовать очень близкого человека, что Женя иногда тяготится им. Она все чаще раздражалась, подолгу молчала вечерами в его присутствии. Они почти не ходили вдвоем в гости, избегали всех знакомых — уж слишком явной становилась разница между ними, слишком ярким был контраст между пожилым сутулым мужчиной и ослепительной молодой красавицей, которую чаще принимали за его дочь.

Через пять лет они расстались. Николай сам настоял на этом, а Женя не очень противилась, хотя и плакала несколько ночей подряд. Николай знал, что она кем-то сильно увлечена, мучается, не решаясь заговорить об этом, и решил ей помочь. Решил, что нужно уходить. Он переехал в их загородный дом, так же топил печь вечером и утром, так же ездил по утрам в город, пока не вышел на пенсию. А выйдя, много гулял в лесу и много работал над своей очередной книгой. Женя иногда приезжала, привозила вкусной еды, кормила Николая, несмотря на его протесты, прибирала в доме, а к вечеру он провожал ее до станции. Она была по-прежнему молода, красива, даже, кажется, стала еще красивей с той поры, как они расстались. На перроне она целовала его в губы и быстро, отворачивая лицо, скрывалась в вагоне.

Как-то Николай пошел к старухе. Он стучал в дверь, ждал, снова стучал, но никто не ответил. Ближайшие соседи говорили разное: одни — что умерла, другие — что уехала в город к сыну. Однажды старухин дом сгорел: видимо, забрались бомжи и спьяну подожгли. Последнее время в поселке часто случались пожары.

Иногда он ходил на почту и звонил ей. Слышно было плохо: он кричал, а до нее доносился слабый, будто с другой планеты, голос. Это ее раздражало, она отвечала коротко, односложно, и он в последнее время ни о чем, кроме здоровья, не спрашивал. А спросив, замолкал и молчал, пока она не вешала трубку.

В очередной приезд Женя, неловко посмеиваясь, рассказала, что один очень милый капитан милиции сделал ей новый паспорт.

— Теперь мне официально тридцать два года! Не могу же я с такой внешностью пенсию оформлять. Пришлось, правда, уйти на другую работу.

— Ты выглядишь моложе!

— Спасибо тебе, — она поцеловала его и заплакала.

— Почему ты плачешь?

— Это не я плачу. Это Бог плачет по нашей любви. Помнишь, ты говорил, что любовь — это слезы Бога.

— Не помню.

Потом она получила известие, что Николай погиб — сгорел вместе с домом. Как показало следствие, он, прикрыл трубу, видимо, неплотно закрыл дверцу печки, угорел и не смог выбраться, когда начался пожар. Его уже похоронили, а ей никто не сообщил — не знали, куда сообщать. Женя не ожидала, что его смерть может так на нее подействовать. Она задернула темные шторы и целый день просидела в темноте, раскачиваясь на стуле и воя от горя. Уже ночью вдруг увидела, как будто в кино, как он в горящей одежде пытается встать и неловко, страшно медленно идет через пламя к дверям. К утру Женя забылась и во сне услышала, как звонят в дверь. Звонили долго, а она никак не могла выкарабкаться из вязкой трясины своего забытья. Подруга, которой Женя открыла дверь, ахнула:

— Что с тобой? Ты больна?

— А что?

— Ты ужасно постарела. Выглядишь лет на шестьдесят.

— Мне и есть шестьдесят. Вчера исполнилось, — ответила Женя и ушла назад в темную комнату.

Подруга не решилась последовать за ней — так ее испугала эта внезапная перемена.

А Женя опять сидела в темной комнате и вспоминала ту страшную и прекрасную ночь, когда старуха поила ее своим эликсиром и, приоткрывая глаза, она видела лицо Николая, сидевшего в углу и отмаливавшего ее жизнь, ее молодость, ее красоту. Он ее тогда и спас. Даже потом, горящим факелом пытаясь добраться до двери, он молился за нее, и его молитва продолжала творить чудо.

Ведьма

Я думаю, что писать можно только из ничего — не из опыта жизни, не из собственных переживаний, а из ничего, из чистого воображения, из той сумятицы в голове, которая вдруг однажды выстраивается в последовательное повествование. Это писание и создает опыт жизни и глубину переживаний, а не наоборот. Писание — единственное, что упорядочивает жизнь. Жизнь организуется вокруг него и приобретает черты осмысленности. В жизни все разбавлено: грусть, радость, печаль, — разбавлено повседневными заботами, делами, длительностью времени. Только в писании возникает квинтэссенция жизни, когда все дано сразу, полностью, с ошеломляющей глубиной и откровенностью, которой никогда не бывает в прозе будней. Кажется, что только та, написанная жизнь и является истинной, потому что там все дано в полной мере, без провалов, ненужных подробностей, досадных ошибок и мелких глупостей.

Однажды, в первый и, наверное, последний раз в жизни, я прибыл в санаторий один: отдохнуть (хотя не сильно устал), подлечиться (хотя ничем сколько-нибудь серьезным не был болен) и вообще оторваться на две недели от суетливых будней. До сих пор не пойму, за каким чертом я поехал один, да еще в апреле — в Москве в день моего отъезда шел снег. Эта недоуменная досада навалилась на меня, как только я вышел из поезда в Евпатории, и лишь усилилась, пока я колесил на частнике, отыскивая этот пропащий санаторий, о котором даже местный житель не слыхал.

Добрался до места, когда уже совсем стемнело. Ужин закончился и отдыхающие, видимо, славно поев, танцевали в холле главного корпуса. Хорошо, что у меня с поезда остались бутерброд и бутылка воды, а то бы я совсем впал в черную меланхолию.

В двухместном номере я жил один и два дня молчал, если не считать разговора с врачом, — присматривался к окружающим в поисках интересных лиц, но таковых не оказалось: отдыхающие почти сплошь пожилые и какие-то помятые. Наверное, молодые в это время года по курортам и санаториям не ездят. Еще через два дня я вдруг заметил странного вида официантку, обслуживавшую столики в другом конце зала. Она была тоненькая и стройная, как девочка, с большими, в пол-лица, глаза. Я следил за тем, как она ловко перемещалась с полным подносом среди столов, как все время улыбалась, и подумал, что хорошо было бы с ней познакомиться. Но прошло еще два дня моих наблюдений, прежде чем я решился на первый шаг: пройти как можно ближе и внимательно ее рассмотреть. Протискиваясь между столами, с одного из которых она собирала посуду, я не рассчитал и нечаянно толкнул ее.

— Ради Бога извините!

Она подняла глаза и молча улыбнулась.

Все слова, которые я собирался сказать и обычно говорю, знакомясь с девушками, застряли в горле. Она оказалась совсем не девушкой и совсем не молодой, как мне представлялось издалека. Морщины на шее и под глазами говорили о вполне приличном возрасте — где-то около сорока лет, никак не меньше. Разочарованный, я пошел к себе в номер, думая с тоской: все две недели, что мне осталось пробыть здесь, придется молчать. Я вовсе не такой уж болтун, но это вынужденное молчание, когда говорить абсолютно не с кем и не о чем, меня почему-то угнетало.

Я вспомнил, что соседи по столу упоминали в первый же день винный погребок, расположенный неподалеку, и решил отправиться туда. В погребке оказалось довольно уютно. Взяв стакан вина, я уселся на огромную деревянную плашку, изображавшую стул. Вино оказалось терпким, но приятно освежало, у меня даже закружилась голова. Я взял еще стакан, поставил перед собой и с наслаждением закурил.

Тут ко мне подошел симпатичный старичок, похожий на дореволюционного профессора.

— Позвольте присесть товарищу по несчастью!

— Почему — по несчастью?

— Мы же с вами из одного санатория. Я сижу в столовой через два столика от вас. И на грязи хожу почти в одно время с вами. Вижу, что вам скучно, потому что не с кем общаться. Такое впечатление, что в этом заезде оказались одни бухгалтеры и доярки — и все пенсионного возраста.

— А вы, конечно, профессор, и потому вам тоже скучно?

— Почти. Я доцент Санкт-Петербургского политехнического института. Он у нас теперь университетом называется. Меньшиков Никита Михайлович.

Я назвал себя и предложил сходить к буфету за понравившемся мне вином.

— Нет, нет, у нас с вами разные вкусы. Я предпочитаю белое, а вы, я вижу, поклонник красного.

Мы выпили по три стакана, каждый своего, и я опять молчал, потому что говорил все время Никита Михайлович.

— Вы не думайте, что я против простых людей, против бухгалтеров или доярок. У меня бабка была крестьянкой. Я против бездуховности. Такое впечатление, что в последнее время кругом одни простые, слишком простые люди. Они везде, они всюду. Я иногда стою в метро на эскалаторе и смотрю на людей, едущих навстречу — все ищу одухотворенное лицо и почти никогда не вижу.

— Странно, что это вас удивляет! Семьдесят лет шел отбор, чтобы из простых сделать слишком простых.

— Да, да, отбор вполне удался, и мы сейчас имеем дело с антропологической катастрофой.

— Здесь я с вами не согласен, профессор.

— Я доцент.

— Извините. Я согласен с Фридрихом Вторым, который сказал, что народ — как трава. Чем больше вытопчешь, тем быстрее вырастет. Думаю, последствия этого эксперимента растворятся в новых поколениях. Пару десятков лет — и ничего от этих простых не останется.

Мы с ним спорили еще долго, пока Никита Михайлович не спохватился, что можно опоздать на ужин.

— Но до него еще два часа!

— Мне надо подготовиться, переодеться. Я не могу идти на ужин в том же, в чем был на обеде.

Мы вышли вместе. Доцент поспешил в корпус, а я пошел прогуляться вдоль моря. Пройдя метров триста, увидел скамейку и сел, блаженно жмурясь в лучах заходящего солнца. И тут вдруг впервые почувствовал, как я устал за этот год, почувствовал, как скопившаяся за этот год усталость медленно, по крохам покидает меня, выходит из тела и души.

— Простите, можно с вами поговорить?

Я вздрогнул и открыл глаза. На другом краю скамейки, примостившись, как воробушек на ветке, сидела разочаровавшая меня официантка.

— Поговорите, — разрешил я.

— Я осмелилась обратиться к вам, потому что видела, как вы меня уже несколько дней пристально рассматриваете.

— Извините, если это было так навязчиво. — Я даже покраснел.

— Нет, нет, что вы! Мне нравится, когда на меня так смотрят. И вы мне тоже понравились, сразу, как я вас увидела.

— Спасибо.

— Вы не подумайте чего, я не люблю заводить романов с отдыхающими. В каждый заезд кто-нибудь обязательно пристанет и сразу предлагает пройти к нему в номер.

— Бессовестный народ, — пошутил я.

— Да, очень бессовестный, — серьезно и горячо подхватила она. — Они считают, что если я официантка, то мне можно что угодно предлагать.

— Я и говорю — бессовестные. А о чем вы со мной хотели поговорить? Кстати, как вас зовут?

— Меня зовут Вика. Виктория.

— Виктория — значит победительница. Победительница мужчин.

— Я вижу, вы веселый человек. И легкий. А подошла я к вам потому, что иногда мне обязательно нужно с кем-нибудь поговорить. Иначе, как я чувствую, мне будет очень плохо. На работе меня не любят. Живу я одна.

— Ну что ж, говорите.

— Хотите, я вам расскажу про свою жизнь? У меня жизнь была такая, что можно роман написать.

"Черт бы тебя побрал", — подумал я, но вслух ответил: — Конечно, хочу. У нас ведь до ужина еще почти два часа.

— Ужин сегодня такой, что можно не ходить. Какая-то рыба безвкусная с макаронами.

— Но что-то нужно поесть.

— Да, конечно, это я просто так. Я ведь первую половину жизни прожила в Москве, — продолжила она без всякого перехода. — Там и школу кончила, и училище. Я на штукатура училась. Вышла сразу с пятым разрядом. Потом работала на стройке, хорошо зарабатывала. И однажды, уже на втором году работы, грузовой лифт, в котором ехали я и еще двое рабочих, оборвался. И мы летели с двадцатого этажа вниз, и у всех в руках инструменты. В общем, пришла в себя в больнице через две недели. И еще два месяца валялась там же, только в разных палатах. После этого у меня начались с головой неполадки. — она виновато улыбнулась. — Припадки иногда бывают, эпилептические. Но редко, два-три раза в году. Иногда ни с того ни с сего, а иногда от тоски, от одиночества начинается депрессия — и тогда обязательно ударяет.

— И сейчас у вас депрессия?

— Нет, сейчас просто очень одиноко и потому тягостно. Но это еще вполне терпимо. Вы не бойтесь. Я с вами поговорю — и отпустит. Потом я замуж вышла. Муж у меня был моряк, за границу плавал. Привозил всякие хорошие вещи. Но только плавал по полгода. Придет на месяц, и опять назад, в свои моря. Так что я как будто замуж и не выходила, все равно все время одна. Случайно познакомилась с одним отставным полковником, я уже тогда работала в столовой. Ох, и любовь у нас с ним случилась! Он еще молодой был, его рано из армии выгнали. Такая любовь! Я жила в коммуналке, к себе приводить нельзя, мы и крутились, как могли. Жена его на даче — мы у него. Жена дома — мы на даче. А через несколько месяцев он застрелился. До сих пор голову ломаю: с чего бы это? На меня свалили, мол, я убила, не хотел ради меня семью бросить. Долго мытарили по разным следователям и комиссиям, а когда узнали про болезнь — отстали. Но до моего моряка дошло: он меня выгнал. И ребенка я от расстройства родила мертвого. В общем, опять осталась одна. Потом был художник — он меня рисовал, и все время голой. Обещал жениться, но я не верила. Однажды прибежал — срочно идем в загс, уезжаем в Америку. Не могу, говорил, больше здесь, Вика, советская власть замучила. Уехали мы. Жили в Бостоне, я в домработницы пошла, по-английски бегло уже болтала. Но он начал страшно пить. Никому оказался не нужен, кроме пособия — никаких заработков. На мои доходы жили. Я не выдержала и вернулась домой.

— А в Америке вам понравилось?

— Ничего, жить можно. Только я все время чувствовала там себя в гостях, как будто на время приехала. Так оно и оказалось. А третий муж привез меня сюда. Уже восемь лет живу здесь.

— А муж где?

— Да тут рядом, метров двести, на кладбище лежит. Умер три года назад от рака.

— А детей у вас больше не было?

— Нет, он оказался бесплодным.

Рассказывая, она все время смотрела на меня своими огромными глазами, словно пыталась заглянуть внутрь, и это начало меня раздражать. Какое мне дело до чьей-то бестолковой, несчастной жизни? При чем здесь мой отдых и эта женщина с телом подростка и лицом старухи? Я почему-то радовался, что все это никак ко мне не относится, что сейчас она закончит говорить, встанет и уйдет — и я вновь почувствую, что начинаю отдыхать.

Она, как будто поняв мое состояние, замолчала, перестала заглядывать в меня и, посидев немного, поднялась.

— Спасибо, что выслушали. Мне, правда, стало намного легче. Я пойду, уже пора в столовую.

— Рад, что вам легче, — как можно безразличнее произнес я.

Ночью я проснулся, почувствовав, что в комнате кто-то есть.

— Кто здесь? — Я испуганно сел в постели. Сердце громко колотилось от резкого пробуждения. Вика сидела рядом на стуле.

— Тихо. Не бойтесь. Это я, Вика.

— Что вы тут делаете? Как попали?

— Я знаю, где у уборщиц ключи хранятся. Ничего я не делаю, сижу и смотрю на вас.

— Но послушайте, это уж чересчур.

— Я понимаю, что глупо. Немного посижу и уйду. Вы спите.

— Я не могу спать в присутствии постороннего человека! Я бы вас попросил уйти.

— Ну пожалуйста, разрешите мне остаться. Я ничего вам не сделаю плохого! — Она вдруг стала гладить меня по голове, и, как ни странно, волнение и злость моментально улетучились.

— Спите, спите, у вас такое хорошее лицо, когда вы спите.

— Могу себе представить, — пробормотал я и действительно начал засыпать. "Ведьма, колдунья", — последнее, что подумал я, проваливаясь в сон.

Где-то через час я проснулся. Было уже светло. Она лежала спиной ко мне на самом краешке кровати. Острое чувство жалости к этой странной женщине-ребенку охватило меня. Я лежал неподвижно, боясь пошевелиться и разбудить ее, и снова заснул — а когда вновь проснулся, ее уже не было.

В тот день я не пошел ни на завтрак, ни на обед, — было тягостно ее видеть. Я испугался, что от нее можно ожидать чего угодно, лучше держаться от нее подальше. Вместо ужина пошел в винный погребок и там опять встретил Никиту Михайловича.

— Вы знаете, — сказал он мне, после того как мы молча выпили по стакану, — я подумал, что антропологическая катастрофа вовсе не в восстании масс, вовсе не в гибели дворянства и крестьянства. Даст Бог, лет через двадцать спокойной жизни все бы это восстановилось, вы правы. Но не восстановится. Катастрофа в том, что человек вообще исчез. Никто его всерьез не принимает, им манипулируют, его обрабатывают, его поведение рассчитывают и предсказывают. И это относится ко всем, не только к маленьким людям. Чем выше человек в иерархии, тем меньше в нем своеволия, тем сильнее его всасывает аппарат. Ну, может быть, есть великие писатели, к голосу которых еще прислушиваются. Но, опять же, кто прислушивается? Такие вот, до конца не обработанные, вроде нас с вами. Одни бомжи остались свободными людьми, поскольку никто ими не интересуется. Но они уже и не люди в полном смысле этого слова. Никто не может избежать распыления, хотя многие сохраняют иллюзию свободы и независимости. Человек исчезает, и уже почти исчез.

— Вы прямо Оруэлл, а не кандидат минералогических наук.

— А что Оруэлл? Он думал, что это произойдет в результате тотальной тирании. А это происходит в условиях тотальной демократии. Чем больше демократии, тем быстрее исчезает человек.

— Помимо бомжей есть еще хиппи, буддисты, кришнаиты, толстовцы — вообще вся контркультура. Довольно мощный слой.

…Она сидела на той же скамейке, что и вчера. Я хотел пройти мимо, кивнув ей, но она поднялась.

— Я знала, что вы здесь пойдете, и решила подождать, извиниться за вчерашнее. Я иногда веду себя очень глупо, как малое дитя. Прошу вас, не обижайтесь.

— Что ж обижаться на малое дитя, — вздохнул я присаживаясь.

— Вы приехали в самое прекрасное время, — сказала Виктория, — скоро все расцветет. У меня всегда такое чувство, что я на две недели попадаю в рай. А какой запах здесь стоит!

— Что-то прохладно. Может быть, рай из-за погоды отложат на некоторое время.

— Через два-три дня обязательно потеплеет. Вот увидите. Пойдемте, я покажу вам целую рощу акаций. Когда они зацветают, то нужно войти туда и несколько минут подышать. Это так заряжает, что целую неделю чувствуешь себя на седьмом небе.

Дорога до рощи оказалась довольно длинной. Когда мы дошли, уже начало смеркаться.

— Никак не привыкну к этим ранним сумеркам в Крыму.

— Не так уж и рано. Уже девятый час.

— Действительно! Я же на ужин опоздал. И вы тоже.

— Я сегодня вечером не работаю. Если вы проголодались, пойдемте ко мне. Я вас покормлю. Потом покажу вам фотографии из моей прошлой жизни. У меня много фотографий.

— Видимо, это очень интересно.

— Может, вам и не так интересно, но все же лучше, чем сидеть одному в номере или смотреть этот дурацкий телевизор. Пойдемте!

Я не решился ей отказать. Мне показалось, по выражению ее лица, что иначе она тут же расплачется. Проклиная себя за бесхарактерность, я потащился за ней. По каким-то бесконечным кривым улочкам, уже в полной темноте, мы подошли к ее дому.

— Моя свекровь почти все комнаты сдала приезжим, — тихо, едва ли не шепотом, объяснила Вика. — Придется идти через них. Да вы не смущайтесь, они очень рано ложатся.

Мы на цыпочках прошли через две или три комнаты, в которых спали люди: на диванах, на раскладушках, прямо на полу. Я чуть не наступил на чью-то руку, перешагивая через лежащее на полу тело и чувствуя себя при этом полным идиотом. В своей комнате Вика плотно прикрыла дверь и потом зажгла свет.

Мы пили чай с огромными бутербродами с брынзой. Я рассматривал фотографии, а Вика, склонившись над моим плечом, шепотом комментировала:

— Вот это мой последний муж. Он плавки не признавал и всегда на пляже в таких трусах ходил. А это художник — видите, какая борода? Мне от нее всегда очень щекотно было.

Я посмотрел Вику в белом фартучке на Красной площади — ее там в пионеры принимали, и Вику-десятиклассницу с длинной толстой косой и Викину почетную грамоту, полученную на стройке.

— Курить можно?

— Да, садитесь на окно и курите.

Она открыла окно, я сел на подоконник, свесив ноги наружу. За окном темнел сад, а за ним, совсем близко, черной полосой лежало море.

Вика опять что-то долго рассказывала о своей прошлой жизни, о подруге, которая вышла замуж за министра и теперь живет в высотном доме на Красной Пресне… Но я уже плохо слушал ее, глаза слипались, в голове шумело от выпитого вина.

— Хотите — ложитесь, — предложила она, — а я посижу.

— Да нет, спасибо. Жалко, что вода еще холодная, купаться нельзя, а то пошли бы на море.

— Я уже купаюсь. Пойдемте, правда, на пляж. Я искупаюсь, а вы лицо сполоснете, сразу сон пройдет.

— Будете купаться в такой темноте?

— Да вон уже светает. Пока дойдем, будет совсем светло.

Мы опять шли кривыми улочками, потому что прямо к морю выйти было нельзя, и когда добрались, действительно стало светло, как в белые ночи в Петербурге. Свет словно шел не от неба, а от воды — неровный свет. Он переливался, мерцал и даже звучал негромкими всплесками волн. Я опустил руку в воду, и вода как будто заискрилась на ладони, а когда я умыл лицо, то сразу почувствовал себя бодрым, даже стало весело.

"Живая вода", — подумал я.

Мы пошли к единственному лежаку, одиноко валявшемуся на пустынном берегу. Я опустился на него, а Вика, стоя рядом, стала раздеваться. Она быстро разделась догола и, ничуть не смущаясь моего ошеломленного взгляда, пошла в воду. Зайдя в воду по пояс, она долго фыркала там, приседая, смеялась, поднимала фонтаны брызг, махала мне рукой. А я сидел и думал только о том, что у нее при такой хрупкости оказалась большая и красивая грудь.

Я встал, когда Вика подошла ко мне, смущенно улыбаясь, капельки воды скатывались с ее смуглой, мгновенно высыхающей кожи. И вдруг я, задрожав от желания, схватил ее и начал целовать — плечи, грудь, живот. Она стояла молча, ежась от моей щетины и по-прежнему улыбаясь. Потом я повалил ее на лежак. Ее проворные руки помогли мне сбросить одежду, и, обладая ей, я подумал, что никогда в жизни не испытывал такого острого, ни с чем не сравнимого наслаждения. Застонав, я упал рядом, на песок. Она еще несколько минут лежала молча, потом встала и опять пошла в воду. Я перебрался на лежак, закрыл глаза — и все завертелось: я почувствовал, что вместе с лежаком меня несет прямо в море, волны подхватывают, и я плыву прочь от берега.

Когда Вика вернулась, я уже почти спал. Попытался было приподняться, но она удержала меня:

— Спите, спите, я вас укрою своей кофтой, а завтра зайду за ней. Спите, сейчас выйдет солнце и будет тепло.

Проснулся я от громких криков детей, которые с восторгом шлепали босиком по кромке воды, и воплей воспитательницы, требовавшей немедленно всем отойти от моря. Я долго лежал, боясь вспугнуть свое блаженное, полусонное состояние, но потом почувствовал, что доски лежака все сильнее врезаются в спину, а вместе с этим ощущением пришло чувство стыда и досады.

"Не удержался-таки. Завел себе курортный романчик. И с кем? С полубезумной пожилой женщиной!"

Я, правда, попытался утешить себя тем, что она, во всяком случае, не намного старше меня, но это мало успокаивало. В ту пору меня интересовали только молодые женщины, а сорокалетние казались древними старухами. Я вспомнил ее быстрые руки и то, как она умело сжимала меня ногами, и даже застонал от досады.

Весь день я чувствовал себя разбитым и опустошенным, и к вечеру мне уже начало казаться совершенно нереальным то, что произошло ночью. Да была ли та женщина? Может быть, и женщины никакой не было? Может, все это пригрезилось мне после вина и бессонной ночи? Вика в столовой не появлялась, и ее столики обслуживала какая-то толстушка, с огромными, как у Брежнева, бровями.

Но, проснувшись ночью, я увидел, что она опять сидит рядом на стуле и смотрит на меня. Вернее, почувствовал, что смотрит, потому что в кромешной темноте я видел только смутный контур ее фигуры.

— Вы на меня не сердитесь?

— За что?

— За то, что я вас соблазнила. Я действительно хотела вас соблазнить, вы мне сразу приглянулись. Я понимала, что не нравлюсь вам, да и не могу нравиться, но ничего не могла с собой поделать. Простите меня.

— Да ты что, я нисколько не сержусь.

Я хотел еще что-то сказать, но она села ко мне и, гладя по голове, стала целовать, мягко, целомудренно, едва касаясь губами — и опять дикое, нестерпимое желание проснулось во мне, хотя я всеми силами сопротивлялся ему, стараясь задавить.

В следующую ночь она сказала, что берет отпуск, так как ей нужно со свекровью съездить к ее брату в Севастополь — старухе одной трудно и она просила ее помочь.

— Когда же ты вернешься?

— Восьмого.

— А девятого я уезжаю.

— Тогда у нас будет еще одна ночь. Если вы захотите.

— Что значит — захотите?

— Ну, за неделю Бог знает, что передумаете. Вот, скажете, связался со старухой, к тому же полусумасшедшей. Вы, наверное, уже так думали.

Я почувствовал, что краснею.

Она уехала, и я опять погрузился в бессмысленный ход санаторного бытия: процедуры утром, прогулки вдоль моря днем, телевизор или биллиард вечером. При этом я старался абсолютно ни о чем не думать и ничего не вспоминать — и тогда опять чувствовал, что отдыхаю. Через вечер я ходил в винный погребок, и там мы с Никитой Михайловичем горячо обсуждали проблемы философской антропологии.

— Вот вы все обличаете простых людей, — говорил я ему, — лучше сказать, упрощенных, массу. Знаете, я никогда не служил в армии, успел во время защититься, а кандидатов наук уже не берут. И меня часто призывали на переподготовку, на три или на два месяца, не помню. Но я все равно там не был, начальство не пускало: звонили в военкомат и говорили, что некому работать. Но иногда мне очень хотелось пойти в армию и хотя бы три месяца пожить растительной жизнью — ни за что не отвечать, ни о чем не думать, послушно выполнять приказы и не заботиться о завтрашнем дне. Обыкновенный человек, вероятно, живет так каждый день. И согласитесь, в этом есть определенная прелесть.

— Вполне естественный рецидив для человека, живущего напряженной умственной жизнью. Хочется опроститься, вернуться назад, к природе, к матери, к тому, на кого можно переложить все свои душевные переживания. У меня был друг, высочайшего ума человек, так он все время заводил себе любовниц намного старше себя, он, собственно, не любовницу искал, а мать, поскольку сам вырос в детдоме. Это у него была такая компенсация.

— Намного старше?

— Не помню. Думаю, что не очень намного, но чтобы обязательно старше.

— А почему был?

— Он умер. Одна из этих женщин так сильно в него влюбилась, что не захотела отпускать. Знаете, как они любят в таком возрасте: последняя надежда. И отравила его. Если не со мной, то пусть ни с кем.

Последние дни, гуляя вдоль моря, я все время приходил к тому месту, где мы занимались любовью, садился на лежак и долго сидел там, глядя на волны.

"Какую-то занозу она все-таки оставила, — думал я. — Видимо, эта женщина была на прошлой неделе сюжетом моего существования, потом сюжет исчез, и все рассыпалось на мелкие, бессмысленные детали".

И еще я подумал, что вся моя жизнь была в основном бессюжетной. Она просто текла по воле случая, хотя чаще всего я был уверен, что сам ее делаю. А когда вдруг появляется сюжет, то начинается совсем другая жизнь, другой ритм, другой стиль. Жизнь начинает напоминать произведение искусства, в котором сам участвуешь. И совсем неважно, что вдруг случилось, кто тебе встретился: ребенок, мужчина или женщина, старая или молодая, главное — чтобы сюжет развивался дальше.

Как я ни старался не заснуть в последнюю ночь и дождаться ее появления, ничего не получилось. Я задремал, а когда открыл глаза, она уже сидела на стуле рядом.

"Он открыл глаза, а панночка уже сидит в гробу, — молнией сверкнуло у меня в голове, и по спине пробежали мурашки. — Как это она ходит так беззвучно?"

— Вы не рады мне?

— Ну что ты, Вика! Я даже соскучиться успел.

— Я думала о вас все эти дни.

— И что же ты думала?

— Ничего конкретного. Просто вспоминала ваше лицо, ваши слова и ваш небритый подбородок, — она захихикала в темноте.

Я притянул ее к себе.

— Ложись рядом.

— Может быть, нам не надо заниматься этим в последнюю ночь?

— Почему?

— Тяжело будет расставаться. А так — вы от меня уже отвыкли, и я скоро отвыкну. Вдруг в этот раз что-нибудь повернется во мне, и я вас никогда уже не отпущу?

У меня опять мурашки побежали по спине, но я справился с испугом.

— Никто не знает, какая ночь может оказаться последней.

— О чем вы?

— Да это я так, к слову. Как там брат вашей свекрови поживает?

— Хорошо. Передавал вам привет, — засмеялась она и стала раздеваться.

Я приехал к поезду задолго до отправления, и все ждал, не особенно, правда, надеясь и не особенно этого желая: вдруг она придет меня проводить? Потом сел у окна, и все смотрел на перрон. Но она не пришла. И я облегченно вздохнул, когда поезд тронулся: о чем бы мы говорили? В сравнении с берегом моря и моей комнатой здесь все выглядело бы фальшиво и неискренне.

Прошло лето. Кончилась дачная жизнь с семьей, работа над новой книгой. С первых чисел сентября сразу началась осень: полили дожди, стало холодно. И вдруг я подумал о Вике — совсем не так подумал, как раньше. Раньше, вспоминая ее мельком, я испытывал легкое чувство досады и стыда и старался отогнать эти мысли. Теперь же я не просто думал о ней — я ее чувствовал, словно она находилась где-то тут, и те дни, которые я провел рядом с ней, отсюда казались мне стройным и интересным повествованием, а сегодняшняя жизнь — сплошным сумбуром, хаосом предварительных набросков, черновиков, неоконченных планов.

Я начал всерьез думать о поездке в Крым. Тут, весьма кстати, пришло приглашение на конференцию в Симферополь, так что не нужно было ничего придумывать и изобретать. С вокзала я сразу пошел в санаторий, в столовую, и встретил там девушку, похожую бровями на Брежнева.

— Она у нас с начала лета не работает, — ответила та на вопрос о Вике. — Что-то я слышала о ней неприятное: то ли умерла, то ли в дурдом попала, но точно не знаю.

Я спросил домашний адрес.

— Тоже не знаю. Может, в кадрах есть, но там уже закрыто.

Я долго ходил по кривым улочкам, пока не наткнулся на дом, показавшийся мне знакомым. На крыльце сидела старуха и ощипывала курицу.

На мой вопрос о Вике она сурово спросила, кто я такой и почему интересуюсь. Я объяснил, что Вика просила меня достать в Москве одну вещь, я достал и решил сам занести.

— На кладбище она.

— Что, умерла?

— Может быть, и умерла, кто ее знает.

— Как странно вы говорите, словно она не ваша невестка.

— Какая еще невестка?

— Жена вашего сына.

— Господь с вами! У меня нет сына, а у нее и мужа никогда не было. Комнату я ей сдавала.

В большой печали, чувствуя, как нелепо рушится весь сюжет и в душе поднимается боль, словно я утратил близкого человека, я отправился на кладбище. Долго ходил вдоль ряда свежих могил, не особенно надеясь найти нужную мне: я не знал ни ее фамилии, ни отчества. И вдруг увидел скромную могилку с одним, уже заржавевшим венком, на который была прикреплена Викина фотография: та, на которой она стояла с длинной толстой косой на школьном выпускном вечере. Я опустился на корточки, поправил венок, съехавший на бок с еще не осевшего холмика, и почувствовал, что глаза мои помимо воли набухают слезами. Я посидел так несколько минут, потом с трудом встал, разгибая затекшие ноги, и увидел Вику, которая стояла невдалеке около дерева и внимательно смотрела каким-то отсутствующим взглядом — то ли на меня, то ли вглубь себя.

Это было так неожиданно, что я вскрикнул. Она встрепенулась от крика и побежала прочь. Я хотел броситься следом, но почувствовал, что ноги стали ватными. Я, как во сне, сделал несколько шагов, давшихся мне с большим трудом. Потом меня немного отпустило, и я быстро пошел, слегка покачиваясь на еще не твердых ногах. Свернув на боковую аллею, ведущую к выходу, я увидел, что она стоит вдалеке и ждет меня.

— Вика! — спросил я раздраженно, подходя к ней. — Ну что это за фокусы? Что за демонстрация с могилой? Ты по-прежнему как малое дитя!

Я заметил, что она постарела еще больше: кожа на лице усохла и местами как будто потрескалась.

— Я увидела вас издалека и нарочно положила свою фотографию на могилу. Знала, что вы будете меня искать — и найдете.

— Но зачем?

— Хотела посмотреть, какое будет у вас лицо. Для меня это очень важно.

— Ну и ведьма ты.

Она улыбнулась.

— Точно, я теперь кладбищенская ведьма. Живу здесь.

— Как это живу?

— Мой дядя здесь смотрителем. Его домик у входа, вы видели. Он там живет, и я с ним. Вы меня вспоминали?

— Конечно. Потому и приехал.

— Так вы ко мне приехали?

— В основном да. Хотя есть еще кое-какие дела в Симферополе.

— Жаль.

— Почему?

— Жаль, что вас так долго не было. Я завтра в Америку уезжаю. Мой художник зовет меня. Пишет, что пить бросил и стал хорошо зарабатывать. Вот я и решилась.

Вика явно была на грани безумия: какой-то дядя-смотритель, жизнь на кладбище, отъезд в Америку… Я стоял перед ней потерянный и разбитый. Мне было страшно жаль ее, и жаль себя. В то же время я чувствовал, как меня снова обволакивает, скручивает в бараний рог страстное желание обладать ею. Но это было не чисто сексуальное чувство — это было еще желание во что бы то ни стало не утратить сюжет моей жизни, который в последние месяцы возникал только в ее присутствии.

Мы вернулись к могиле, откуда она забрала свою фотографию. А потом пошли на море. Шли по самой кромке берега. Она скинула туфли и бегала босиком по воде, смеялась, пыталась затащить в воду меня и все рассказывала про художника, про то, что у него было уже три выставки и есть новая квартира. Я не верил ни одному ее слову, только любовался ее грациозными движениями: она снова превратилась в подростка, смешливого, глупого и забавного.

"Пожилая девочка!" — подумалось мне.

— Может быть, мы сегодня будем вместе? В последний раз, в последнюю ночь? — наконец решился я спросить.

— Никто не знает, какая ночь может оказаться последней. Помните, вы говорили?

— Не помню.

— Сейчас стемнеет, и мы вернемся на кладбище.

— К вашему деду-смотрителю?

— Нет, к нему нельзя. Мы пойдем к старым могилам, там все заросло высокой травой, и никто никогда не ходит.

Перспектива заниматься любовью ночью на кладбище ужаснула. Но когда мы, немного проплутав в потемках, пришли на холм, возвышающийся над самым морем, когда я увидел высокую шелковистую траву, устилавшую все кругом, такую высокую, что в ней не видно было могил, и только кое-где торчали кончики крестов, я успокоился и во мне опять проснулся злобный похотливый зуд.

Она постелила на землю кофту, ту самую кофту, которой укрывала меня на пляже, разделась догола и легла, слегка дрожа от ночной сырости и обнимая себя за плечи.

Я был яростен и неутомим и, видимо, измучил ее. Она опрокинула меня на землю и села сверху. В этот момент выглянула луна. Я посмотрел на Вику, на ее искаженное от страсти лицо, на распустившиеся и падающие на глаза и плечи волосы — и мне стало страшно. Но от страха желание не пропало, какая-то неведомая сила переполняла меня и грозила разорвать на части.

"Ведьма! Жуткая ведьма!", — подумал я, закрыл глаза и отчетливо почувствовал, что мы летим, парим над могилами, над редкими покосившимися крестами, освещенными яркой луной, над затихшим и затаившимся внизу морем.

"Все как у Гоголя. Ведьма держит меня, и мы летим".

Утром я пришел на кладбище и спросил сидевшего у ворот ветхого старичка про Вику.

— Уехала она. С первым автобусом уехала.

— Совсем уехала?

— Не знаю, может, когда-нибудь вернется.

Больше мне здесь нечего было делать, и я, с трудом дождавшись вечернего поезда, уехал прямо в Москву, даже не вспомнив о конференции.

Месяца через два я получил письмо из Бостона. Вика писала, что живет хорошо, ее художник почти не пьет, много работает, у нее теперь своя машина, на которой она ездит в супермаркет, что очень боится негров и часто вспоминает наши прогулки по берегу моря. И еще, прочитал я, она никогда не забудет мое лицо, когда я сидел на корточках и смотрел на ее могилу. Эти минуты — самое дорогое, что есть в ее жизни.

Потом у меня неделю у меня было странное состояние, будто я сильно простужен, заболеваю и никак не могу заболеть. Но через неделю это ощущение прошло, рассосалось. Я все реже вспоминал Вику, и ее тень, посещавшая меня иногда, становилась более расплывчатой и смутной.

Единственное, что осталось, — это страх перед лунным светом. Когда в полнолуние он пробивается сквозь приоткрытые шторы моей спальни или в комнату на даче, я вижу в нем лицо — страшное, нечеловеческое лицо ведьмы, фурии, исчадия ада и в то же время, лицо самой прекрасной, самой удивительной женщины на свете, которую можно увидеть только во сне.

Старинный вальс "Осенний сон"

Как хорошо спится осенью в предчувствии зимы, когда человек, подобно его первобытным и животным собратьям, инстинктивно готовится к зимней спячке, репетирует ее, спит в октябре по десять — двенадцать часов в сутки, ходит на работу, оглушенный этими снами, временами даже не может определенно сказать — спит он или бодрствует.

Стрелков уже который год проживал в таком состоянии до середины ноября — самого гнусного, по его мнению, месяца года. И в то же время это был самый загадочный месяц, поскольку в это время сон постоянно перепутывался с явью. Часто снилось детство, и все, что с ним случалось там, в детстве, переживалось во сне так ярко и пронзительно, как вряд ли он переживал на самом деле. Снилась старуха-няня, которая вместо прогулок водила его в церковь и требовала целовать одну и ту же икону, а он часто отказывался, поскольку место на стекле, до которого он мог достать, было заляпано следами других поцелуев. Снились школьные друзья и урок математики, на котором он пытался объяснить соседу по парте, что уже давно учился в школе, а сейчас он кандидат наук, но сосед почему-то отказывался его понимать. Снились голуби, тучи голубей, которые вдруг поднимались и летели прямо на него, так что приходилось закрывать лицо. Снился вальс "Осенний сон" в саду Дома офицеров, освещенная веранда, где восхитительные девушки танцевали с этими самыми офицерами, а Стрелков смотрел на них из кустов, не смея себя обнаружить, так как перелез через забор, и ему казалось тогда, что живет он бедно, невзрачно, тускло, а настоящая жизнь проходит там, на веранде, под яркими лампами. Он даже горько сожалел во сне, что и не стал офицером, как мечтал в детстве, и не танцевал с девушками на веранде парка. Снилась ему степь, в которой он никогда не был, и огромное заходящее солнце, на которое можно было смотреть не щурясь и чувствовать, как оно просвечивает тебя насквозь. Иногда он уставал от этих снов и просыпался с тяжелой головой, а иногда они так его увлекали, что Стрелков никак не мог оторваться от них и приходил на работу только к обеду.

И в этом гнусном ноябре он неожиданно встретил удивительную женщину. Познакомился с ней прямо на улице, сам не мог понять, как это получилось и как у него хватило нахальства, проводил домой и добился нового свидания. Но, придя домой и заснув, он увидел сон об этом свидании и, проснувшись на следующее утро, никак не мог понять — было ли все это во сне или наяву. Тем не менее, запомнив адрес, он поехал туда, где они расстались, а там ему сказали, что никакой Ольги Вячеславовны в этой квартире нет, и никогда не было. Тогда он окончательно убедился в том, что и знакомство, и новое свидание ему приснились, потому что в ноябре снятся очень яркие сны, поражающие своей реальностью и правдоподобием. Чем больше спишь, тем более становится реальностью то, что видишь во сне. И уже почти заснув, он услышал телефонный звонок, а потом на автоответчике голос той женщины. Она удивлялась, что он не пришел на назначенное свидание. Он попытался вырваться из сна, взять трубку, но тут же провалился в сон еще глубже — и там, во сне, все же взял трубку и сказал, что хотел увидеться, ездил к ней домой, но там ему сказали, что женщина с таким именем здесь не живет. И услышал в ответ, что, во-первых, она не приглашала его к себе домой — они договаривались встретиться у Казанского собора, что, во-вторых, он перепутал адрес — она живет не на Большом проспекте, а на Малом, но дом и квартира те же. А звонит она ему первой, пренебрегая приличиями, потому что видела его сегодня во сне и там он ей очень понравился, оказавшись красивым, умным и добрым. И она решила увидеться с ним во что бы то ни стало, вдруг он и правда такой необыкновенный. Но, видимо, ошиблась, потому что он оказался ленивым и проспал первое же свидание.

Стрелков огромным усилием воли вырвался из сна, сел и долго сидел ошарашенный, пытаясь поймать ускользавшую нить сна, а главное — вспомнить адрес, по которому она живет. Вспомнив, он решительно оделся и поехал на Петроградскую сторону, несмотря на ранний час. Сначала он пошел к тому дому, возле которого они расстались, чтобы узнать его номер, потом потащился на Малый по какой-то улочке, перекопанной траншеями новой тепломагистрали, и чуть не упал в одну из них. Она открыла ему дверь, и лицо ее сделалось сердитым и темным.

— Как вы меня нашли?

— Мы же договорились о встрече, — несколько разочарованный таким лицом, ответил он.

— Да, но вы не пришли на место встречи, а решили явиться прямо ко мне домой. Откуда узнали адрес?

— Вы его оставили на автоответчике.

— Не может быть! — Она немного посветлела лицом.

— Вы видели меня сегодня во сне?

— Да, — покраснев, ответила Ольга. — Но я вам ничего я вам на автоответчике не оставляла.

— Если не оставляли, то сказали во сне, когда видели меня. Наши сны как-то пересеклись, и я запомнил.

— И что еще я вам говорила во сне? — сказала она, отступая вглубь коридора. Стрелков воспользовался этим и вошел.

— Вы говорили, что я очень умный, красивый и добрый.

— Надо же, какая ерунда! — Воскликнула она, но при этом опять покраснела. — Я во сне ехала без билета, а вы явились в образе контролера и стали весьма грубо требовать штраф.

— Заплатили?

— Вот еще! Я просто взяла и проснулась. — Она пошла на кухню, и Стрелков нерешительно двинулся за ней.

— Хм… Я в детстве целый год мечтал быть контролером в автобусе.

— Ну, вот видите! Эти мечты наложили отпечаток на вашу ауру, и это на меня подействовало при нашей встрече.

— Моя первая жена тоже что-то нехорошее говорила про мою ауру.

— А вторая?

— Она вроде ничего плохого не замечала.

— Почему же она вас бросила?

— Из-за болезни.

— Чем же вы болели?

— Она заболела и умерла.

— Ох, простите.

— Ничего. Это было давно.

— Хотите чаю?

— Хочу. У вас такая уютная кухня.

— А может быть, кофе?

— И кофе тоже. Если можно. Сначала чай, а потом кофе. А то мне все время спать хочется.

— Простите за вопрос. А ваша первая жена — жива и здорова?

— Не знаю, давно не писала. Она уехала в Америку, выйдя замуж за моего друга-еврея.

— Обычно евреи едут в Израиль.

— Это сейчас. А тогда и в Америку пускали. Очень многие предпочитали Америку.

Помимо уюта на кухне, у нее были удивительно красивые чайные чашки, и все это вместе взятое усиливало в Стрелкове чувство нереальности происходящего. У него уже несколько раз мелькала мысль: может быть, он вовсе не вырвался из сна, а продолжает спать? Не мог же он во сне узнать ее адрес! Да и познакомился он с ней во сне — такие женщины на улице не знакомятся!

— У вас и правда глаза слипаются. Может, приляжете?

— Где?

— Да здесь же, на диванчике. А я пойду поработаю. У меня срочная работа.

— А вы не боитесь, что у вас дома на кухне будет спать чужой человек?

— Если вы будете спать, то чего же мне бояться?

— Да, конечно. Но только это очень странно выглядит — пришел в гости и тут же завалился спать.

— Ничего странного. У меня тоже бывают такие дни, особенно осенью, когда целую неделю невыносимо хочется спать. Я даже сплю и вижу сон, как мне хочется спать.

Стрелков прилег и почти сразу заснул. Сквозь дрему слышал, как она собирает посуду со стола. Потом в ванной зашумела вода, потом в коридоре зазвонил телефон и Ольга с кем-то долго негромко разговаривала.

"Как это глупо с моей стороны", — подумал он и окончательно заснул.

Проснулся он от довольно бесцеремонного толчка. Открыв глаза, увидел, что в ногах у него сидит какой-то седой пожилой мужик, а напротив, на стульях, двое молодых парней: один — типичный плакатный комсомолец пятидесятых годов, а у второго было очень сердитое и почти уголовное выражение лица.

— Ты что тут делаешь? — спросил его седой.

— Я сплю, а вы?

— А мы водку пьем. Уже час пьем, орем, курим — а ты спишь как сурок.

— Где Ольга?

— Не знаю. Когда мы пришли, ее не было.

Стрелков сел на диванчике и зябко поежился со сна.

Седой внимательно оглядел его.

— Ты что, бомжуешь?

— Нет, почему?

— Вид у тебя такой. Чем же промышляешь?

— Я писатель.

— А как твоя фамилия, писатель?

— Диккенс. Моя фамилия Диккенс.

— Вы английский писатель! — радостно заулыбался типичный комсомолец, — Я слышал про вас!

— Цыц, знаток! — оборвал парня седой. — Видишь ли, я отец Ольги и мне не все равно, кто у нее спит на кухне.

— Конечно, конечно, я вас понимаю. Мне бы тоже не понравилось, если бы у моей дочери на кухне спал кто-то неизвестный. Да еще похожий на бомжа. Меня зовут Олег.

— А меня Константин Эдуардович.

— Как Циолковского?

— При чем тут Циолковский?

— Да нет, это я так. Приятно познакомиться.

— Ну, так давай выпьем за знакомство, Олег Диккенс.

— Вы давно из Англии к нам? — снова спросил парень напротив.

— Вчера приехал, — пробормотал Стрелков, глотая колбасу, чтобы побыстрее заесть кошмарный привкус явно паленой водки.

— А я из англичан больше люблю Агату Кристи. Вы с ней не встречались? — спросил парень с уголовным лицом.

— Да ты что! — возмутился плакатный. — Агата еще до войны умерла! Олега тогда и в проекте не было.

Стрелков внимательно посмотрел на парней: не издеваются ли? Но те сидели размякшие, осовелые от выпитого и почтительно его разглядывали.

— Ну что ж, пойдемте ребята, пусть писатель отдыхает.

— Да я вроде уже отдохнул.

— Если отдохнул, то садись за стол и пиши. А у нас дела.

— Константин Эдуардович! Какие у нас сегодня дела? В кои веки с английским писателем встретились. Поговорить бы о его творческих планах.

— Да план у меня один: создать яркий образ нашего современника. Английского.

— Вот это правильно!

— Пошли, пошли. А то вернется Ольга, она нам покажет — за то, что устроили шалман и Диккенса разбудили.

Они ушли, а Стрелков решил ненадолго прилечь и опять заснул. И засыпая, думал: "Что это я все сплю и сплю, пора выходить из такого состояния".

Тут он увидел Ольгу, она стояла в дверях и улыбалась.

— Ну, вы и соня. Сколько можете проспать, если вас не будить?

— Суток двое, — засмущался Стрелков, — я так думаю. Но последний раз мне это удалось, когда я был студентом.

— Пока вы спали, пошел снег. Он и сейчас идет. Пойдемте, погуляем.

Выбираться из дому с теплого дивана под снег, не очень-то хотелось, но Стрелков не подал виду и бодро встал.

Снег и правда шел — не просто падал медленно и нерешительно, как положено первому снегу, а шел сплошной стеной, за которой не было видно другой стороны улицы; а потом стало не видно и самой улицы и только по фонарям ползущих машин угадывался край тротуара. Ольга убегала вперед, скрывалась за этой стеной, а потом кричала:

— Я здесь, здесь, идите сюда! — и радостно смеялась.

Он наталкивался на нее, идя на голос, хватал под руку, но она вырывалась и снова скрывалась за снежной пеленой.

"Все у нас через край, — думал Стрелков, догоняя Ольгу. — Даже первый снег не как у людей, у каких-нибудь там англичан или бельгийцев, совершенно дикий и необузданный — валит стеной, и даже в центре города можно заблудиться".

Ольга, наконец, набегалась, притихла, взяла его под руку и стала рассказывать о том, какая у нее сейчас интересная работа. Она пишет книгу о Пушкине. Вернее, пишет работу, которая, может быть, выльется в книгу. В этом труде она хочет показать, что было бы, если бы Пушкин в 1834 году не послушался гневных слов Жуковского и вышел в отставку, уехал в деревню, "в обитель дальнюю трудов и чистых нег". По его наброскам, письмам, разговорам с друзьями Ольга, как ей кажется, восстановит ту грандиозную картину творческих замыслов, которые, несомненно, осуществились бы.

— Какой смысл писать о том, что не случилось, а только могло случиться?

— Мне кажется, о любом человеке нужно судить не только по тому, что он сделал, но и потому, что должен был сделать, по тому неосуществленному будущему, в которое он постоянно заглядывал, которое предчувствовал, и это делало возможным его творчество. То, что не сделано, стало условием сделанного. Мы часто даже не подозреваем, в какой степени будущее определяет нашу сегодняшнюю жизнь. Да Пушкин и сам писал: "Сердце в будущем живет; Настоящее уныло…".

— Конечно, ему надо было бежать из Петербурга, — пробормотал Стрелков. — Но отчего это у нас все время бегут? Кто в деревню, кто за границу, кто в смерть. И только в этом побеге видят осуществление жизни.

Ольга опять отошла за пелену снега и сказала оттуда:

— Пушкин всю жизнь хотел уехать за границу. В Париж.

— Да, Бухарин уехал в Париж, погулял там немного и вернулся на верную погибель. И Пушкин тоже бы вернулся из Парижа или из деревни и обязательно бы погиб, иначе бы не был Пушкиным.

Они дошли до Петропавловской крепости, которая была еще открыта, вошли внутрь. К этому времени снег немного поутих, но все еще сыпал достаточно сильно. Навстречу шли толпы экскурсантов.

— Охота им в такую погоду здесь гулять! — проворчал Стрелков.

— Поднимемся на бастион, — предложила Ольга.

— Туда нельзя. Вон видите, заборчик стоит.

— Заборчик перешагнем, а в такой снег нас никто не увидит.

Они перебрались через загородку и быстро пробежали по узкой лестнице наверх. Там им показалось, что снежный заряд ударил с новой силой — не только противоположный берег с дворцами, но даже сама Нева скрылась в снежном крошеве. Они постояли несколько минут молча, и Стрелкову показалось, что он сквозь сильный шум ветра слышит плеск волн внизу.

— Давайте, возьмемся за руки и прыгнем вниз, — сказала Ольга ему в ухо.

— Хорошая идея, я давно ног не ломал.

— Не сломаете. Представьте себе, что вам это снится, и прыгнем. Вы ведь во сне часто прыгали с большой высоты?

— Много раз. Но при этом всегда было страшно — а вдруг это не сон?

— Сейчас это явно сон! — она взяла его руку, и он почувствовал, какие у нее странные пальцы: не теплые, не холодные, — и поверил, что спит.

Они подошли к самому краю, немного постояли еще и прыгнули прямо в очередной снежный заряд. Летели довольно долго. Стрелков уже начал волноваться — когда же будет земля. Ему даже показалось, что ветер выносит их прямо в реку. Ольга повернулась и крикнула ему в ухо:

— Ты опять дрыхнешь, Диккенс!

Он вскочил с бешено колотящимся сердцем и стал протирать глаза. Около него сидел Ольгин отец и сердито смотрел на него.

— Я не дрыхну, я с Петропавловской крепости прыгаю.

— Хорошее занятие, особенно для англичан. Ольги до сих пор нет, а мне позарез нужен стольник. Не одолжишь на неделю?

— Одолжу. — Стрелков, порывшись в карманах, вытащил несколько смятых десяток и даже одну пятидесятирублевую бумажку. — Вот, только девяносто, больше нет.

— У тебя что, последние?

— Нет, у меня еще в банке несколько сотен фунтов.

— А, тогда ладно, — седой взял деньги и скрылся в темноте коридора.

Услышав, как хлопнула входная дверь, Стрелков хотел снова лечь на диван, но внезапно устыдился этого намерения.

"Подожду еще немного и пойду домой, сколько же можно спать", — решил он, понимая, что дома тем более завалится и проспит до самого утра или даже до обеда, тем более что завтра суббота.

Тут он услышал смех и увидел стоявшую в дверях Ольгу.

— Неужели вы все это время спали?

— Нет, я еще ходил в Петропавловскую крепость.

— Зачем?

— Прыгать с бастиона. Скажите мне честно, сплю я или нет? Потому что один раз вы уже приходили, а потом оказалось, что это сон.

— Вы нажмите на глаз слева. Если я раздваиваюсь — это не сон, а если ничего не изменилось — значит, по-прежнему спите.

— Вроде раздваиваетесь.

— Тогда давайте пить чай, а потом пойдем гулять.

— Под таким снегом?

— Да какой там снег? Редкие снежинки падают.

Стрелков налил себе полстакана заварки и почувствовал, как сон постепенно выветривается из него, голова очищается.

— Вы действительно пишете книгу о Пушкине?

— Что, рылись в моих бумагах на столе?

— Упаси Бог! Я ни разу не вышел из кухни. Даже в туалет.

— Откуда же знаете про мою работу?

— Вы мне сами рассказали. В том сне, который я только что видел.

— Странные у вас сны: то я вам адрес свой говорю, то тему своего исследования, и все оказывается верным.

— Я и сам удивляюсь не меньше вашего. Это, наверное, у вас такая мощная аура, что даже в мои сны вторгается. Ваш первый муж ничего не говорил вам про нее?

— Нет. И второй тоже, потому что его не было.

— От всех красивых и умных женщин исходит очень сильное излучение. Как-то много лет назад я был в гостях у приятеля, он живет недалеко от вас. Мы сильно выпили, я остался ночевать и всю ночь во сне занимался любовью с Алисой Фрейндлих. Утром проснулся озадаченный, поделился с другом, а тот сказал: "Ничего удивительного! Она напротив живет, вон ее окна!"

— После этого вы должны были на ней жениться.

— Я бы с удовольствием. Но, может быть, мы действительно пойдем погуляем?

— Куда пойдем?

— Хорошо бы завернуть к кому-нибудь на бал, например в австрийское посольство или к графине Бобринской.

— К сожалению, у меня нет подходящего платья.

— А у меня фрака. Сгодился бы мундир венгерского гусара, но его у меня тоже нет.

— Тогда пойдемте просто погуляем. До Петропавловки и обратно.

— Почему вас так тянет к этой крепости?

— При чем здесь крепость? Я люблю поздней осенью смотреть на Неву — такая черная, быстрая, будто живая.

Они дошли до набережной и долго стояли молча, глядя на темную воду. Сильный ветер гнал рябь, и казалось, что Нева действительно несется, словно горная речка, с большой скоростью к заливу.

— В прошлом году в начале ноября Нева уже встала, а в этом еще ни разу мороза не было.

— Да, зимы с каждым годом становятся все теплее.

— И все тоскливее.

— Почему?

— В последние годы с приходом зимы я засыпаю, хотя хожу на работу, встречаюсь с друзьями — но все как во сне. Мне даже начинает казаться, что сон — более подлинное существование, чем бодрствование. Сон богаче, ярче, во сне никогда не скучно, во сне многое удается.

— Пушкин бы вас хорошо понял, он даже говорил об "истинном сне".

— Где это?

— Он целую поэму решил написать, но, сочинив сотню строк, бросил:

Я сон пою, бесценный дар Морфея,

Я научу, как должно в тишине

Покоиться в приятном, крепком сне…

Не спите днем, о горе, горе вам,

Когда дремать привыкли по часам!

Что ваш покой? Бесчувствие глубоко.

Сон истинный от вас уже далеко.

— Прекрасные строки! А вы знаете, мой самый любимый герой — Обломов. Как умел спать человек! Теперь так не могут. Беспокойные все стали, нервные. А сон — великое благо для души. Только там можно встретить тех, кого когда-то любил, с кем расстался, кто давно умер. Можно с ними поговорить, пожаловаться на жизнь, попросить совета. Недавно во сне встретил одну женщину, которую когда-то в молодости любил — встретил молодую, красивую и плакал оттого, что всё в прошлом, прощался с ней, потому что никогда уже не увижу ее ни молодой, ни красивой, если вообще увижу. Тем более, она сказала во сне, что нам теперь незачем встречаться.

Они долго шли вдоль реки. В одном месте Ольга перегнулась через парапет, всматриваясь в воду.

— Что, будем прыгать? — спросил Стрелков.

— Зачем это? Просто мне кажется, что я вижу что-то большое и белое, лежащее на дне.

— Слава Богу, вы не собираетесь прыгать, а то я уже испугался, что опять сплю.

Больше они не разговаривали, только Стрелков, решившись, взял ее за руку. Она ее не отняла, и так они дошли до дома.

— Прощайте, соня! Может быть, скоро увидимся.

— А может быть, мы не будем расставаться.

— Ко мне нельзя. У меня отец. Когда у него очередной запой, он ко мне переезжает, боится за сердце.

— Тогда пойдемте ко мне.

— Хорошо, — легко согласилась она.

Они шли уже в полной темноте. Снег по-прежнему сыпал — легкий, невесомый, редкий и видимый только в свете фонарей.

— Расскажите мне еще что-нибудь про ваши сны.

— Пожалуйста. Наша жизнь беспорядочна, раздергана, а в снах всегда есть определенный ритм. Во сне как будто танцуешь. Есть сны медленные, тягучие, как танго, а есть быстрые, стремительные, словно в вихре вальса.

Они долго сидели на кухне, не зажигая свет, пили чай и смотрели в окно на медленно кружащиеся снежинки. В полумраке Стрелков едва различал ее лицо, казавшееся загадочным и незнакомым.

— Что вы молчите? Опять засыпаете?

— Нет, что вы! Разве можно спать в такую ночь!

— В какую такую?

— Я встретил вас, вы пришли ко мне, все это так неожиданно и удивительно, словно мои сны начали осуществляться.

Стрелков действительно очень долго не мог уснуть. Ольга уже спала, ровно дыша во сне, а он все никак не мог успокоиться. Почему-то чувствовал, что если сейчас уснет, то увидит всех своих умерших родных и друзей, прежде всего, приснится ему сестра, погибшая в автомобильной катастрофе, и будет называть его братиком; потом приснится его однокурсник Вадим, который долго и мучительно умирал от рака в больнице и все время требовал красных помидоров. Тогда стояла зима, но иногда Стрелкову удавалось доставать помидоры, но чаще нет. С тех пор, когда он видит во сне Вадима, тот просит красных помидоров. Приснится ему и Печаль в виде старой, бедно одетой женщины, которая ходит среди машин, остановившихся у светофора, и просит милостыню. Кто взглянет ей в глаза, подавая деньги, будет долго и безутешно рыдать. И приснится Горе — это будет голос матери: она разговаривает с ним сквозь дощатую перегородку, он отвечает ей, даже шутит и при этом знает, что она давно умерла. И может быть, даже увидит — и это будет самый страшный сон — во сне самого себя, совсем еще юного, и будет спрашивать его, то есть себя, как он может жить в том времени, где его никто не понимает, никто не любит, где у него нет еще сил, чтобы защитить себя, и нет еще толики мудрости, чтобы уметь заслоняться от повседневного житейского кошмара.

И казалось ему также, что слышит он чей-то голос, и даже не голос, а глухое увещевание: если сейчас заснешь, то все окажется сном, все исчезнет, и, прежде всего, Ольга, так исчезнет, словно ее никогда не было в его жизни, — и он решил караулить ее всю ночь. Но потом начал погружаться в сон, уже что-то видел там, зыбкое и непонятное, даже стал слышать музыку, все пытался понять, что это за мелодия, наконец, вспомнил, что это был старинный вальс "Осенний сон", и понял, что спит. Потом Ольга заговорила во сне — он испуганно встрепенулся, открыл глаза и лежал неподвижно, слушая, как она что-то тихо произносит, не просыпаясь. Он нагнулся над ней и услышал:

Я ехал к вам, живые сны

За мной вились толпой игривой,

И месяц с правой стороны

Сопровождал мой бег ретивый.

— "Это слова к моему вальсу, — подумал Стрелков. — Наши сны опять переплелись".

И окончательно заснул.

Во сне он снова шел через густую стену падающего снега и все пытался угадать, кто это идет впереди — ему почему то было очень важно это угадать. Он хотел догнать прохожего, но как только ускорял шаг, ноги становились ватными и подкашивались. Наконец прохожий остановился сам, поджидая его. Когда Стрелков, с большим усилием переставляя ноги, подошел, то увидел, что это Пушкин.

— Почему вы преследуете меня, сударь? — строго спросил тот.

— Что вы, Александр Сергеевич, я вас не преследую! Просто хотел узнать, где мы по-настоящему живем: во сне или наяву?

— Кто может знать — где сон, а где явь, — засмеялся Пушкин.

— Как же мне быть?

— Вы как англичанин должны знать своего великого писателя…

— Я не англичанин!

— Не перебивайте меня. Так вот Шекспир писал: "Из вещества того же, как и сон, мы созданы, и жизнь на сон похожа. И наша жизнь лишь сном окружена".

— Но как это понять?

— Это вы сами думайте, — снова засмеялся Пушкин, повернулся и пошел прочь, помахивая тяжелой тростью.

Стрелков долго вглядывался в снежную круговерть, но ничего не увидел. Он хотел рвануться, догнать, расспросить еще о чем-то очень важном, но не смог сделать ни шагу — ноги словно приросли к асфальту.

"Как хорошо было бы не просыпаться! — думалось ему. — Если еще задержаться здесь во сне, то можно понять самое главное, что составляет суть жизни, что прозвучало в словах Пушкина. Ведь когда я проснусь, все окажется пустяком. Для дневного разума все плоско и банально. Ах, если бы мне совсем не просыпаться! Я теперь понимаю, как счастливы те, кто умирает во сне".

Он проснулся оттого, что в глаза било солнце. Снег, видимо, кончился ночью, и зима опять надолго отступила. Спал так крепко, что не слышал, как Ольга поднялась и ушла.

Вечером он пошел к ней. Дверь открыл ее отец, сильно навеселе, и очень удивился.

— Уехала она, еще в обед уехала.

— Куда? — с похолодевшим сердцем спросил Стрелков.

— К тебе уехала, в Англию, на стажировку.

— Надолго?

— По-моему, на полгода. Разве она тебе не сказала, что едет? Странные у вас отношения.

Стрелков пришел через неделю, чтобы спросить ее английский адрес, но дверь никто не открыл. Он приходил еще несколько раз, однако на звонок так никто и не отозвался. Соседка, которую он встретил в последний приход, сказала, что старик уехал к своей второй дочери на Урал.

Неожиданно осень кончилась, наступила зима. Сонное состояние Стрелкова прошло, и он однажды решил, что все, что случилось с ним этой осенью, было одним из тех интересных и загадочных снов, которые последнее время снятся ему все чаще и занимают все большее место в его жизни.

Он ходил в библиотеку, читал Шекспира, вспоминал свой разговор с поэтом во сне — и решил, что может быть, чем-то он заслужил это, и Пушкин действительно хранит его, пока он жив. И встретит после смерти.

Голос в телефонной трубке

Голос в трубке был незнакомый, хриплый и часто прерываемый кашлем. Только через несколько минут я понял, что звонит Марина.

— Лежу одна, разболелась, — она хрипела, еле выдавливая слова. — Умираю со скуки… Может быть, заедешь… Давно не виделись…

"С какой стати?" — подумал я, но вслух сказал, что постараюсь выбраться часам к восьми.

— Тебе что-нибудь привезти?

— Ничего не надо, соседка все приносит… Ты сам приезжай.

Я ушел с работы пораньше, хотя было очень много срочных дел, и поехал в этот самый бестолковый и неустроенный район.

"В конце концов, я ей обязан, она мне помогла, и вообще была добра ко мне. Только когда это было — то ли восемнадцать, то ли двадцать лет назад?"

Виделись мы последний раз на похоронах общего друга. С его смертью как будто закончилась целая эпоха, распалась компания, где он был центром. Остальных теперь ничто не связывало, они стали чужими и почти не встречались. Почти десять лет регулярно собирались — или у Марины или у умершего Эдика. Сколько было выпито, сколько споров и анекдотов, совместных поездок за город, на природу, с палатками и спальными мешками, сколько было событий, — свадьбы, разводы, скандалы и примирения — в которых вместе участвовали.

А теперь я раз в год, а то и реже, случайно встречаю кого-нибудь из них, и кажется странным, что мы были так близки. Никакого интереса у меня больше не вызывают ни они сами, ни их жизнь. Эдик умер, и в тот же год сменилась власть, и постепенно вообще все сменилось, и теперь кажется, что мы живем не только в другой стране, но и в другой жизни, которая ничего не имеет общего с прошлой.

Предстоящее свидание с Мариной воспринималось как возвращение в ту прошлую жизнь, которой давно уже нет. Даже почему-то подумалось, что возвращение туда будет нежелательным нарушением законов природы, нежелательным, и, возможно, опасным.

Тем не менее, я бегом взбежал на третий этаж нелепого, довоенной постройки дома в Щиповском переулке. Долго нажимал кнопку звонка, но никто не открывал. Позвонил в дверь напротив. Выглянувшая молодая женщина сказала, что живет совсем недавно, никого не знает, и, по ее мнению, в квартире напротив никого нет.

Озадаченный, я спустился вниз и долго стоял у парадной, не зная, что предпринять. Марина звонила мне на городской телефон, определителя номера у меня на нем не было, где теперь ее искать — непонятно. Сама она видимо забыла сказать, что давно переехала. "Придется ждать нового звонка", — решил я и пошел к машине.

Она позвонила через три дня, и я сразу спросил ее новый адрес. Она долго, как будто недоуменно молчала, а потом сказала, что живет в той же квартире.

— Но я там был в четверг, соседка напротив сказала, что в твоей квартире никто не живет.

— Почему ты мне не веришь? Не узнаешь мой голос?

— Думаю, что ты надо мной издеваешься.

— Ошибся квартирой.

— Я не мог ошибиться — квартира шестнадцать.

— Может дом не тот? — спросила она.

У меня вдруг появилось устойчивое впечатление, что звонят действительно из другой жизни. Наверное, Марина умерла и подключается каким-то образом ко мне оттуда.

— Что молчишь?

— Ты сейчас откуда звонишь?

— Из дома.

— Какой у тебя номер дома?

— Одиннадцать дробь тринадцать, какой и был.

— А как себя чувствуешь?

— Вроде немного полегче, кашель прошел, но все еще сильная слабость.

— Значит, встретить меня не сможешь? А то я совсем запутался в ваших домах.

— Что ты! Еле до кухни добираюсь.

— Ладно, как-нибудь зайду. Видимо, действительно не в тот дом зашел.

— Ты же лет пятнадцать у меня не был.

— Восемнадцать.

Я, конечно, никуда не поехал, потому что не только узнал дом, но и дверь квартиры с тем же замком, который сам когда-то врезал.

Она позвонила через две недели.

— Ну что, так и не собрался?

— Не получается, много работы. Как здоровье?

— Выздоровела. Сегодня ходила в поликлинику, закрыла бюллетень. Завтра на работу.

— Разве ты не на пенсии?

— На пенсии. Только все равно приходится работать.

— Все там же?

— Да, все там же. Спасибо, не выгоняют, терпят.

— Кто же тебя выгонит — доцента?

— У меня шеф — мой однокурсник, скоро уйдет, тогда точно выпрут. Осталась одна молодежь, наглая, с большими амбициями… Ты помнишь, как мы в Звенигороде прыгали с кручи в воду, и Эдик поранил себе ногу о стекло, — вдруг без всякого перехода спросила она.

— Чего это ты вдруг?

— Он мне сегодня приснился и уверял, что живой, а все слухи о его смерти распространяют враги.

— Мне он тоже часто снился — первые годы почти каждую ночь. А теперь все реже.

— Наверное, он уже ушел в какие-то далекие от нас сферы бытия, и мы его больше не чувствуем.

— Что еще за сферы?

— Не знаю. Просто я, чем дольше живу, тем окружающее становится призрачней, как бы расплывается, и я думаю, что все больше ухожу из этого мира, освобождаюсь от него. Потом совсем уйду, вдогонку за Эдиком.

— Это наше сознание к старости выкидывает фокусы!

— Может быть.

— Скажи, а телефон у тебя не изменился?

— Нет, только первую двойку поменяли на шестерку. Ты его помнишь? Тогда позвони как-нибудь, хорошо?

У меня и в самом деле было много работы, две недели большой аврал, и только отдыхая на даче, я вдруг вспомнил о Марине и позвонил. Механический голос произнес:

— Номер, который вы набираете, не существует.

Я нисколько не удивился и подумал, что существование Марины становится для меня таким же призрачным, как для нее окружающий мир. Есть ли она на самом деле, или разыгрывает меня, не сообщая свой настоящий адрес и телефон? Раньше она никогда не была склонной к розыгрышам, вспоминал я, да и наши шутки часто не понимала. Она была излишне чопорной и несколько скучноватой.

Наступила долгая дождливая осень. Я бегал на работу, потом по разным халтурам, везде платили мало, и приходилось выкручиваться. Один раз встретил приятеля из нашей распавшейся компании. Приятель был забавным, всю жизнь нигде не работал, чем жил — неизвестно. Он все время писал философские книги, не пользующиеся никаким признанием. И это его никак не расстраивало: сам печатал несколько экземпляров, сам переплетал и раздавал друзьям. У меня было пять или шесть его произведений, в которые я никогда не заглядывал, вернее, один раз заглянул в первую, и понял, что читать там нечего, а автор — просто сумасшедший. Сумасшедший во всем, что касается философии. А в остальном — вполне адекватный человек. Как ни странно, я не помнил точно его имени. Его всегда звали Далин. Но это был псевдоним.

Спросил его о Марине. Он давно не заходил и не звонил, но однажды, месяц назад, видел ее издалека, в кинотеатре, в "Ударнике" — сидел на балконе, а она пробиралась между рядов в партере.

Как всегда, он вяло попросил у меня взаймы. Я дал ему пятьдесят рублей, зная, что он принципиально не возвращает долги. Наверное, ему давно уже никто не давал в долг, поэтому он обрадовался, и обещал сходить к Марине, все выяснить. Потом мы пошли в метро, и я видел, как он навалился на человека, проходя через турникет, а потом огрызался в ответ на его замечание. В метро он тоже принципиально не платил уже много десятилетий. Если раньше наблюдать это было смешно, то сейчас мне стало грустно — как никак, ему уже около шестидесяти.

Марина права, думалось мне. К закату жизни начинаешь верить, что устойчивые, непоколебимые формы мира: вещей, растений, животных — это иллюзия. Мир постоянно мерцает, соткан из наших тьмы наших желаний, фантазий, заблуждений. Может быть, мы и сами иллюзия. Пока мы кому-то нужны, кто-то нас любит и помнит — мы существуем. А когда остаемся одни, то растворяемся в этом вечном круговороте мерцаний, и неизвестно — продолжаем ли существовать?

Марина осталась одна, никому не нужная, и ее существование стало настолько призрачным, что она исчезла. В каком смысле исчезла — неизвестно, но никто не может с определенностью сказать — есть она, или умерла.

Хотя нет, есть люди, которые могут. Она же говорила, что до сих пор работает в институте. Надо туда съездить. Или лучше позвонить.

С трудом достал телефон кафедры и почти неделю безуспешно звонил — никто не брал трубку. В ректорате, куда снова обратился, заверили, что телефон правильный, просто преподаватели на кафедре бывают редко, а лаборант, возможно, болен. Я-то знал, что дело не в преподавателях и лаборантке, просто чертовщина, окружавшая все, что связано с Мариной, продолжалась. В глубине души чувствовал, что надо все бросить, но почему-то продолжал упорствовать.

Наконец на мой звонок ответили. Я спросил доцента Максакову и молодой женский голос ответил, что сейчас на кафедре никого нет.

— Но она работает на кафедре?

— Не знаю.

— То есть, как, не знаете?

— Я новенькая, здесь всего неделю, и еще не всех знаю.

— Но расписание у вас на кафедре висит? Посмотрите.

— Расписание забрали в учебную часть, переделывают.

— А завкафедрой когда бывает?

— Не знаю. Кажется, он болен.

Я чуть не выругался, и бросил трубку.

Когда Марина позвонила в следующий раз, я уже ни о чем не спрашивал ее. Мы говорили об Эдике, о том, каким он был большим любителем собак, и сколько собак одновременно жили в его квартире. Оказывается, Марина не знала о сенбернаре, который своей тушей занимал половину прихожей и всем гостям пачкал одежду своей слюной.

— Я последние годы у них не была. Ясенево от меня далеко. И куда этот сенбернар делся?

— Пропал. Маша ходила с ним гулять, он вырвался, убежал, и больше его не видели.

— Жалко, — она долго молчала, и я слышал в трубке ее дыхание.

"Раз слышно дыхание, — значит живой человек. Просто ей смертельно скучно жить, вот она и развлекается", — подумал я.

— Может быть, как-нибудь заедешь. Ко мне никто из нашей компании не приходит, не звонит. Я как будто в гробу в своей квартире.

— Ну, уж? На работу ходишь? К Бахрушину ходишь?

Марина была большой любительницей вокального пения и регулярно посещала вечера, посвященные великим певцам, в Бахрушинском музее.

— Все равно большую часть времени я провожу дома.

— К декабрю отдаю рукопись, частично освобождаюсь, созвонимся и обязательно встретимся.

Она вздохнула и опять долго молча дышала в трубку.

Выпал первый снег и сразу лег, не растаял, и на его фоне дома стали еще более черными и печальными. Я вспомнил те далекие времена, когда радовался первому снегу, испытывал подъем, казалось, что все меняется к лучшему, что скоро Новый год, а там и начнется что-то новое, необыкновенное.

Неожиданно позвонил мой философ-любитель, о котором я и думать забыл. Он заходил к Марине, но никто не ответил на звонок в дверь, потом встретил соседа с нижней площадки и тот сказал, что Марина, по слухам, давно продала квартиру и уехала в Ярославль. Во всяком случае, здесь он ее больше не видел, а кто живет в квартире, не знает. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь оттуда выходил. Но вот по ночам часто слышно, как наверху ходят. Дом довоенный, перекрытия деревянные, хорошо слышно — кто-то ходит и ходит, взад-вперед.

— Так что вот так вот, старичок! Как говорится — ит воз бикоз колхоз! Кстати, не займешь сто пятьдесят? Сразу двести отдам.

— Сейчас не могу, все, что было — послал в Таиланд, жертвам цунами.

— Кто же деньги посылает? Надо было одеяла посылать. Сгущенку!

— Нет у меня лишнего одеяла.

— Да, с одеялами у всех напряженка. Ну, бывай, старичок! Ариведерчи Рома! Если что — звони.

"Значит она все-таки там. И ходит по ночам. Кому же еще ходить? Недаром она про гроб упоминала!" — думал я, повесив трубку.

Ночью снился сумбур — я стоял возле дома и вглядывался в раскрытые окна ее квартиры на третьем этаже. В окнах мелькали незнакомые лица. Один раз появился Далин, помахал мне рукой. Я крикнул:

— Марина дома?

— Оу йес, шартрез! — прокричал он в ответ и скрылся за шторами.

Я сложил руки рупором и стал вызывать Марину. Долго вызывал — целую вечность, даже почувствовал, что от крика заболело горло. Наконец она появилась. Я знал, что это была она, но все-таки это было не ее лицо: страшная, нечеловеческая маска, не мигая, смотрела на меня. Я почувствовал — еще мгновение, и превращусь в камень, дернулся — и проснулся. Проснулся и услышал, что звонит телефон.

— Ты не спишь уже?

Я посмотрел на телефон — шесть утра.

— Да, уже не сплю.

— А я давно не сплю, очень рано просыпаюсь, идти в такую рань некуда, и хожу, хожу по квартире, из комнаты в комнату, словно что-то потеряла. Ты помнишь Толика-певца?

— Конечно.

Толик был самым старшим из нас и на всех наших сборищах обязательно пел романсы. Так мы его и называли между собой: Толик-певец. Голос у него был мощный, как иерихонская труба. Он и не пел, а как будто трубил. Работая бухгалтером, он непременно хотел устроиться в штат в какую-нибудь областную филармонию, объехал все областные столицы, но нигде не брали. Я думаю, не из-за голоса, а из-за физиономии. Она у него была совершенно зверская, как у киношного маньяка-убийцы. А когда он пел, это впечатление многократно усиливалось.

— Я встретила Иру, та сказала, что он уехал в Америку. Ты помнишь его гипотезу о влиянии вибрации голосовых связок на организм?

— Вот уж не думал, что кто-нибудь примет всерьез эту галиматью.

— Как видишь, приняли. Пригласили в Америку, у него там что-то вроде лаборатории.

— Фантастика. Очень рад за Толю, но все равно не верю. Скорее всего, дальняя родственница оставила ему в наследство куриную ферму в Неваде. Он теперь кур разводит. Поет им, делая зверскую рожу, и они лучше несутся.

— Ты просто завидуешь.

— Конечно, завидую. Тоже хочу в Америку. Согласен даже индюков разводить.

— Интересно на тебя посмотреть, столько лет не виделись.

— А я тебя видел.

— Когда?

— Только что, во сне.

— Ну и как я выгляжу? Что молчишь? Я знаю, что я здорово подурнела. И даже в чужих снах выгляжу страшновато. Ты, небось, испугался?

Мне действительно стало страшно — откуда ей известно, как она выглядела в моем сне?

— Да нет, очень похожа на Софью Ковалевскую.

— Никогда ее не видела. У меня к тебе просьба. Ты помнишь нашу дачу на Трехгорке? Как пройти к ней?

— Помню.

— Съезди, пожалуйста.

— Что-то надо привезти?

— Нет, просто посмотри. И снаружи, и внутри. Все ли в порядке. У меня неприятные предчувствия. Может быть, ограбили. Или стекла побили. Очень тебя прошу.

— А как попаду внутрь?

— Ключи там же, под второй ступенькой. Пожалуйста, обещай мне, что в ближайшие дни съездишь.

Я обещал, а вспомнил только в конце недели. Твердо решил поехать, но освободился от всех дел только к середине дня. Когда приехал на Трехгорку, было уже темно, хотя не было еще пяти. Шел к даче — слава Богу, горели фонари — и злился на себя за свою уступчивость. Дойдя, обогнул темный дом, и никаких видимых разрушений не обнаружил. Потом нашарил под ступенькой ключи и вошел. В доме было сыро и пахло затхлостью давно необитаемого жилища. Электричества не было, а искать щиток мне не хотелось. В тусклом свете уличного фонаря все показалось прибранным и ухоженным. Так что Маринины предчувствия не подтвердились. Я решил покурить перед обратной дорогой, и, садясь в кресло, увидел в соседней комнате у окна силуэт, похожий на человека, но потом сообразил, что это, конечно же, стоит старинная вешалка с наброшенной одеждой. Я сам на нее когда-то вешал свой пиджак.

Разлегся в заскрипевшем кресле, затянулся сигаретой и почувствовал, как устал за эту неделю. В доме было абсолютно тихо, и не единого звука не доносилось снаружи. Я сидел и наслаждался одиночеством и тишиной. Вспомнилось, сколько веселых часов проводили мы здесь летом, какой шашлык обычно жарил Эдик, долго колдуя над ним во дворе. Вспомнилось, как соседи приходили жаловаться: Толик пел так громко, что они не могли расслышать собственный телевизор. И еще, как Далин читал нам свой очередной опус. Все старательно делали вид, что слушают, некоторые даже кивали головами, а Гензик вдруг начал тихо блеять. Философ несколько раз с недоумением оглядывался — откуда идут такие звуки? Потом понял, запустил в Гензика рукописью, и ушел страдать в глубину сада. Мы долго уговаривали его вернуться за стол — стоит ли обращать внимание на полуграмотного религиозного фанатика. Гензик тогда ударился в религию, бросил аспирантуру, и даже устроился служкой в какую-то церковь возле Шереметьевской усадьбы.

Но вдруг смутное беспокойство зародилось во мне, я никак не мог уяснить его причину, потом понял, что оно связано с этой вешалкой во второй комнате. Я стал смотреть на нее, напрягая зрение: вешалка как вешалка — что тут беспокоиться? Правда, уж очень похожа на силуэт человека, я бы даже сказал, на женский силуэт. Еще через десять секунд я вдруг увидел, вернее, почувствовал, что это все-таки человек. И стоит лицом ко мне. Давно стоит. По спине пробежал неприятный, сильный озноб. Страшно было, как он стоит: совершенно неподвижно и молча.

Но вот он шевельнулся, а потом шагнул в мою сторону. В два прыжка я достиг двери, распахнул ее ударом ноги, и даже не помню, как очутился на улице за калиткой. Там я, пересилив страх, остановился и стал ждать — кто же выйдет из дома. Но никто не выходил, дом стоял такой же темный, без всяких признаков жизни. Тут в голове словно вспыхнула картинка — когда эта вешалка шагнула ко мне, она попала в полосу света с улицы, и я увидел очень коротко остриженные волосы, точно также последние годы их встреч стриглась Марина.

— Марина! — громко крикнул я. — Ну, тебя к черту с твоими фокусами! Оставь меня в покое! И не звони мне больше!

После чего, быстро, не оборачиваясь, пошел к машине. Правда, у меня несколько раз возникало чувство, что кто-то идет за мной, но я не слышал никаких шагов и решил, что это уже мой собственный психоз — последствие недавнего испуга.

Марина не звонила почти месяц, и, видимо, действительно оставила меня в покое.

Однажды я шел по Таганке, вниз, к набережной, мимо скопления коллекционеров — здесь собирались нумизматы со своими медалями, монетами и значками. И увидел Толика-певца. Он держал в руках кусок холщевой материи с приколотыми к ней значками. Я нисколько не удивился, что он здесь, а не в Неваде. В этот пейзаж он больше вписывался.

— Привет, Толик! — бодро поприветствовал я его.

Он смутился и быстро свернул свою материю.

— Чем торгуешь?

— Здесь не торгуют. — Сухо ответил он. — Здесь меняются или получают гонорар за антиквариат.

— Сегодня был гонорар?

— Нет еще. У меня, — он слегка оживился и подобрел, — коллекция комсомольских значков за всю историю СССР. Есть даже значки секретарей ЦК комсомола.

— Что? И секретарей не берут?

— Почему-то нет. По пятницам, я заметил, вообще ничего не берут.

— Ходи по четвергам. Ты Марину давно видел?

— Ты что! Она умерла года четыре назад!

— Был на похоронах?

— Нет, я этих зрелищ не выношу. Неужели тебе не сообщили?

— А тебе кто сообщил?

— Не помню. Кажется, Ира.

— Врет все твоя Ира. Она сказала, что ты в Америку уехал. И теперь в Неваде заведуешь лабораторией по этим своим голосовым связкам.

— Она не врет, это я сам ей наврал. Действительно, приходил американец, расспрашивал, записывал, кое-что обещал, и после этого пропал. А я ей сказал, что все на мази. Опередил события. Но про Неваду ни слова не было. Откуда она взяла про Неваду.

— От себя добавила. Тут за углом приличное кафе. Пойдем, поболтаем.

Толик замялся.

— Я, видишь ли…

— Угощаю…

— Спасибо, а я тебе значок подарю. Бригадира целинного комсомольского отряда. Думаю, он тыщи на две потянет, если решишь продать.

— Спасибо. Буду беречь на черный день.

Когда мы выпили по сто пятьдесят и начали закусывать, я все ему рассказал про Марину.

Он принял мой рассказ близко к сердцу, долго и сокрушенно вздыхал, потом сказал мне с неожиданным жаром:

— Не лезь в это дело! Отойди! Не отвечай на звонки. Сердцем чую — здесь нечисто! Времена такие — все доброе истончилось или вообще исчезло, и нечисть лезет во все возможные дыры. Выходит на поверхность. Сейчас наступает время зла. Ты просто попал под этот выброс.

Я никак не ожидал подобных глубокомысленных рассуждений от Толика. Когда поели, я проводил его на рабочее место, отказался от значка бригадира, и спросил телефон Иры.

— Ира уехала.

— Куда? В Ярославль?

— Ну да. Ты же сам знаешь, а спрашиваешь.

И тут я увидел Марину. Она только что прошла мимо нас по той стороне улицы и удалялась вниз, к набережной. Ее странное вязаное пальто, походка, короткая стрижка — не было никаких сомнений.

— Так ты говоришь — умерла Марина?

— Все там будем, не переживай!

— А это кто идет на той стороне?

Толик охнул и сжал мою руку, потом рявкнул на всю улицу своим страшным голосом, так что все нумизматы повернулись к нему.

— Ма-р-и-и-и- на!

Женщина даже не обернулась и продолжала идти, как шла — ровно и неторопливо.

— Видимо, не она.

— Она, — почему-то шепотом сказал Толик, — любой человек на мой рык обернулся бы, а она даже не вздрогнула. Она мертвая!

— Что ты такое говоришь?

Он снова рявкнул на всю улицу, и с тем же результатом. Стоящий рядом пенсионер схватился за сердце и попросил не орать так громко.

— Знаешь, почему она не оборачивается? — взволновано произнес Толик, не обращая внимания на пенсионера. — У нее лица нет!

— С чего ты взял?

— Точно говорю: у привидений нет лица, просто гладкая белая поверхность. Или страшная маска.

Я вспомнил свой недавний сон.

— Давай, догоним!

— Ну, уж нет! И не думай. Я же сказал: это полоса такая. Скоро пройдет, если не будешь делать лишних движений.

Тут подошел какой-то парень и стал с любопытством рассматривать комсомольские значки.

— Ну, иди, иди, как-нибудь увидимся, расскажешь, — Толик говорил так, будто мы живем рядом, или вместе работаем. А между тем мы не виделись шесть или восемь лет. И, может быть, никогда не увидимся. Но он уже повернулся к парню, и больше не обращал на меня внимания. Я потоптался немного на месте и двинулся назад, к метро. На набережную решил не идти, вдруг она меня там ждет.

Марина позвонила перед самым Новым годом, когда все мои переживания, связанные с ней, уже улеглись и потускнели. И сам ее образ стал смутным и едва различимым в моих воспоминаниях.

— Хочу поздравить тебя с наступающим. Пусть следующий год будет намного лучше, чем этот.

— Спасибо. Так мы и живем — все лучше и лучше с каждым годом. Представляешь, как плохо мы жили сорок лет назад!

— Конечно, плохо. Что там было хорошего?

— Юность, например. Первая любовь.

Она опять, как в прошлый раз, надолго замолчала.

— У меня не было любви. Ни первой, ни второй. У меня вообще ничего не было. Только работа — в институте и по дому, и редкие радости, вроде встреч с вами или посещения спектакля. И еще летом турпоход.

— Все так живут. Редко у кого была любовь. Чаще имитация. Распаляют себя, накручивают, а в глубине души пусто.

— Вот Эдик любил Веру.

— Да уж, он любил! Начитался Набокова и захотел иметь свою Лолиту. Сколько было Вере — пятнадцать?

— Валера из-за Риты бросил жену с двумя детьми.

— Какой Валера?

— Далин.

— Понятно. Ему нужно было в Москве прописаться.

— Ты очень критичен к своим друзьям.

— Вовсе нет. Каждый живет, как может.

— Был на даче? — как всегда без перехода спросила она.

— Был. Очень приятно прокатился.

— Рада, что тебе не в тягость. Ну и как там?

— Вроде все в порядке. Тебя видел.

— Меня? В каком смысле?

— Ты стояла во второй комнате в темноте и смотрела на меня.

— Глупости. Когда это было?

— Двадцать восьмого октября в семнадцать часов пятнадцать минут.

— Ты что, был там одну минуту?

— Одну. После того, как тебя увидел.

Она опять надолго замолчала, и только дыхание свидетельствовало о том, что она еще здесь.

— Знаешь, у меня такое чувство, что я была в конце октября на даче. Даже не знаю, сон это был или провал в памяти? Я как будто бы стояла перед буфетом, и никак не могла вспомнить, что я должна взять оттуда домой. И тут кто-то громко закричал на улице.

— Это я кричал.

— Что ты кричал.

— Хлеборобы Ставрополья! Шире развертывайте социалистическое соревнование!

— С тебя станется. Но это был не ты. Там звучали проклятия в мой адрес. Потом увидела себя уже в квартире, а в руках кузнецовский чайник. Тот самый, у которого ты разбил крышечку. А у тебя была любовь?

— У меня было три любви: в третьем классе, в пятом, и в девятом. И все три несчастные.

— Может быть, первого января, как раньше, соберемся? Я постараюсь договориться с Толиком, с Геной и с Ирой.

— Ира в Ярославль уехала.

— Жаль. И с Гензиком не получится, я совсем забыла. Он подстригся, ты, наверное, знаешь, сделал карьеру — стал каким-то иерархом. И уехал навсегда на Афон. Я от него в прошлом году две открытки получила.

— Значит, будем мы с Толей. Может быть, Далина тебе удастся уговорить.

— Было бы здорово. Обещаешь?

— Постараюсь. Изо всех сил.

Больше от нее не было звонков. Шел уже февраль, когда позвонил Далин, и сказал, что снова видел Марину, и опять издалека. Он стоял в отъезжающем вагоне метро, а она шла по перрону.

— Никуда не уехала, а просто сменила флэт.

— Точно была она?

— Она! В этом дурацком вязаном пальто! И кстати, она несколько раз уже звонила мне.

— Что говорит?

— Ничего не говорит. Я в шесть утра трубку не беру.

— Почему думаешь, что Марина?

— А кому еще в голову придет? Она и раньше звонила ни свет, ни заря! Сумасшедшая баба! Денег дашь?

— Нет.

— Ну ладно, старичок, би изи, пока я бизи, — грустным голосом сказал он и дал отбой.

Я услышал ее на следующий день, глубокой ночью, и голос был таким же хриплым, каким она звонила в первый раз после многолетнего перерыва.

— Ты что, опять простудилась?

— Вроде бы, но, кажется, не так сильно. Я часто простужаюсь в феврале, как ни стараюсь уберечься. Всегда жду февраля, ожидая простуды. А, переболев, жду весну. Раньше казалось, что с весной придет что-нибудь необыкновенно хорошее. Столько мечтала об этих днях неожиданного счастья, что моими мечтами можно одарить не одну тысячу человек. А теперь думаю — может быть, они не пропадут напрасно, а каким-то образом останутся в мире.

— Это, смотря какие мечты. А вообще мир потому такой хрупкий и ненадежный, что на треть состоит из несостоявшихся мечтаний и неосуществленный надежд.

— Мои мечты очень хорошие. Скромные и целомудренные. Так что я, наверное, останусь в мире после смерти.

— Может быть.

— И однажды ты вдруг почувствуешь мое присутствие рядом…

У меня вдруг, как тогда, на даче, пробежал по спине озноб.

…а это просто моя мечта задела тебя своим крылом. У тебя за дверью кто-то стоит.

— За какой дверью?

— За входной.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую. Может быть, это я сама стою? — Она засмеялась.

— Ты по сотовому говоришь?

— Что такое — сотовый?

— С тобой не соскучишься, — сказал я, и услышал короткие гудки в трубке.

На цыпочках подошел дверям, — глазка у меня не было, — и прислушался. За дверью явно кто-то был. Мне казалось, я слышу дыхание. Хотел крикнуть: "Кто там?", но во рту так сильно пересохло, что язык не шевелился. И очень страшно было услышать голос Марины в ответ.

Я простоял так минут десять, потом также на цыпочках отошел, достал из холодильника бутылку водки, и, стараясь не производить ни малейшего звука, выпил полстакана. Больше всего я боялся, что раздастся звонок — я бы тогда, наверное, умер от разрыва сердца.

Через час удалось уснуть, но я часто просыпался, казалось, что сквозь сон все-таки слышу звонок. Долго лежал с колотящимся сердцем. Но в квартире было тихо, только урчал холодильник на кухне. И опять засыпал.

Утром, отдернув штору, зажмурился от яркого света: густой пеленой падал снег, такой густой, что не видно было дома напротив. Где-то там, подумалось, под этим липким, мокрым снегом, по этой каше на тротуаре ходит и ходит Марина, то ли живая, то ли ее привидение. Ходит и мечтает встретить старых друзей, звонит им из автомата, разговаривает, и снова ходит, и день и ночь, и в зиму и в лето. Ходит и ищет свое несостоявшееся счастье, свою несбывшуюся любовь. А может быть, ничего не ищет, а просто ходит по тем местам, где когда-то что-то случилось, запомнилось.

Она еще звонила мне несколько раз, все время в шесть часов утра, но я не брал трубку. А потом звонки прекратились — то ли ей надоело звонить, не получая ответа, то ли она ушла в те далекие сферы бытия, из которых невозможно позвонить.

Лесной царь

Колю привезли в деревню поздно вечером. Его укачало в машине, он заснул и сквозь сон слышал, как отец нес его в дом, как его раздевали, укутывали одеялом и как бабушка громким шепотом сетовала, что ребенок уснет голодным. Ночью Коля просыпался, видел в окно луну, задевавшую верхушки деревьев, но ничего не слышал — в доме было абсолютно тихо. Он чувствовал, как в нем начинает шевелиться страх, и поскорее засыпал снова.

Окончательно проснувшись, Коля увидел прямо перед собой на стене смешную тень в виде толстого чертика с рожками. Чертик все время кланялся и взмахивал руками. Коля засмеялся, повернулся к окну и понял, что это вовсе не чертик, а его собственная рубашка: кто-то повесил ее на форточный крючок и она болталась на ветру. Он вскочил, побежал к окну, ощущая приятное тепло нагретого солнцем деревянного пола. Бабушка уже копалась в грядках, на деревьях орали птицы, а там, над забором, за небольшим полем, темнел огромный зеленый лес — такой же огромный, как в прошлом году, но только теперь совсем не страшный, совсем как продолжение их сада.

"Сегодня я обязательно туда пойду", — подумал Коля и стал быстро одеваться.

За завтраком он сразу заявил об этом. Родители переглянулись.

Вот мама закончит свои дела и сходит с тобой.

Столько ждать! Я хочу один, прямо сейчас!

Да пусть сходит, — вступилась бабушка, ѕ никуда не денется. Там нынче земляники много.

Ладно, только далеко в глубь не заходи, иди по самому краю, чтобы мы тебя видели.

Чтобы мы тебя видели! Чтобы мы тебя видели! ѕ кричал Коля на бегу, размахивая бидончиком. Не останавливаясь, он вбежал в лес и замер: его сразу обступили запахи, не известные ему ранее или совершенно забытые ѕ радостные, дурманящие и немного тревожные запахи. Он с удивлением разглядывал яркие ягоды костяники, причудливый узор трещин на старой сосне, лучи солнца, наискосок пересекавшие небольшую поляну впереди. Ему вдруг показалось, что это место он уже видел. "Наверное, оно мне снилось уже в прошлом году, когда меня сюда не пускали".

Дальше, за поляной, начинались ели. Там было темно и сумрачно, из-под густых лап тянуло сыростью, и Коля вдруг почувствовал, что не только он с радостным удивлением смотрит на этот чудесный лес, но и лес его разглядывает и словно думает: "Откуда он взялся, такой маленький и совсем мне незнакомый?".

Ощущение, что на него смотрят, было таким сильным, что он смутился, и, не решаясь идти дальше, сел на корточки. Стал обирать кустики земляники, запихивая ягоды обеими руками в рот и стараясь не смотреть по сторонам.

"А вдруг это волшебный лес? — Подумалось ему. — Здесь живут колдуны, лешие, водяные, которым служат серые волки и баба-яга". Он и сам не мог сказать, хорошо бы это было или плохо. С одной стороны, очень страшно, а с другой — как было бы здорово посмотреть на настоящего лешего.

Вскоре он вспомнил, что обещал принести ягод домой, начал собирать их в бидончик, и сравнительно быстро они покрыли дно. Время от времени Коля подносил бидончик к лицу и нюхал: запах был такой густой, что слегка кружилась голова.

— Кхе, кхе, ѕ вдруг услышал он над собой вежливое покашливание и, подняв голову, увидел стоявшего рядом странного человека, очень худого и очень высокого.

— Вы кто? — немного испугавшись, спросил Коля.

— Я местный житель, — странный человек слегка приподнял над головой кепку, — а вот вас я что-то никогда здесь не видел.

— Я к бабушке приехал. Меня зовут Коля. Я и прошлым летом был, но в лес почти не ходил, только два раза с мамой.

— Какое прелестное дитя! Что ж, очень приятно! — Худой человек опять слегка приподнял кепку. — А меня Иван Иванович. А фамилия Грибанов. Я здесь за грибы отвечаю.

— Как это — отвечаете?

— Смотрю, чтобы лучше росли, лучше прятались, чтобы их не обижали.

— Разве их можно обидеть?

— Да вот мальчишки часто мухоморы ногами пинают. А мухомор для леса очень важный гриб.

— Значит, вы вроде лешего.

— Ну что вы! Леший меня главнее, я только над грибами начальник. Скажу — высунутся, скажу — спрячутся.

— Но сейчас ведь нет грибов.

— Кое-какие уже есть. Строчки, сморчки. Сыроежки проклевываются.

— А над ягодами тоже есть начальник?

— Есть, вон он сидит.

Коля посмотрел и увидел, что совсем неподалеку сидит на пеньке старичок с седой бородой, с корзинкой на коленях, в большой и очень высокой соломенной шляпе, похожей на опрокинутое ведро.

— А он добрый? — с опаской спросил Коля.

— Конечно добрый. И детей очень любит. Поэтому и пришел посмотреть на тебя. У нас в лесу все добрые. Даже серый волк.

— Волк? Где же он? — Коля в ужасе закрутил головой во все стороны.

— Кто его знает? Где-нибудь зайцев гоняет.

— Я думал, все это только в сказках: лешие, серые волки.

— В сказках, само собой! Все, что есть интересного в нашей жизни, — все сказка. А все несказочное — скучно. Разве не так?

— Так вы сказочный начальник над грибами?

— Конечно.

— Значит, вас на самом деле нет?

— Ишь ты, шустро рассудил. Как же нет, когда я перед тобой? Сказочное — и есть то, что на самом деле. Но ты, наверное, этого не поймешь.

— Нет, я понимаю. Все станет сказочным, если знать волшебное слово. Стулья оживут, собаки начнут разговаривать. А так все как будто заколдованное. Как будто не настоящее.

— Хорошо соображаешь, — похвалил Грибанов. — Ну пойдем, я тебя с ягодным начальником познакомлю.

Старичок, когда они подошли, приподнялся и дотронулся до полей своей странной соломенной шляпы.

— Голубикин Петр Ильич, — представился он.

— А меня Колей зовут.

— Я уже слышал. Надолго к нам?

— Не знаю. Наверное, на все лето. Правда, папа хочет в августе на море поехать, но мне здесь больше нравится.

— На море тоже хорошо, но в августе там жарко и народу много.

— Вы были на море?

— Нет. Водяной наш, что в болоте за Колодкиным, тот, говорит, был в детстве. Но не понравилось ему. Вода слишком соленая.

— У вас тут и водяной есть?

— А как же! Как во всяком порядочном лесу. И водяной, и баба-Яга. Чем мы хуже других?

— А водяной — страшный? Говорят, он может человека в болото утащить?

— Чего только не врут люди! Наш водяной — милейший человек. И очень образованный. Он все знает: и про погоду, и про политику.

— Как его зовут?

— Так и зовут: Водяной. Правда, баба-яга его Хаммершельдом обзывает, когда он не пускает ее клюкву собирать.

— Однако тебе, Коля, пора. А то родители, наверное, уже волнуются. Пойдем, я тебя провожу, — сказал Грибанов.

— Давай свой бидончик! — Голубикин доверху насыпал его крупной земляникой.

Когда шли к дому, Коля спросил:

— А потом вы мне покажете волка и Водяного?

— Конечно, как придешь в следующий раз, с волком познакомлю. Он тебя покатает, если ты ему понравишься.

— На чем покатает?

— На себе.

— Я расскажу родителям о вас?

— Расскажи, конечно. — Грибанов немного помялся. — Только знаешь, сразу им не рассказывай. Еще испугаются, не пустят тебя больше в лес.

— А дед мой и бабушка? Они здесь много лет живут и в лес часто ходят. Вы их видели?

— Наверное, но точно не знаю. Здесь много народу ходит.

— А они вас?

— Ты их сам спроси. Люди часто глазам своим не верят. Вроде видели, а вроде и нет. Только дети видят то, что есть на самом деле, но потом быстро забывают.

Дома бабушка долго охала, высыпая землянику из бидончика.

— Это ж надо, какой добытчик у нас появился! Мы теперь все время с ягодами будем. Ты запомнил место, где собирал?

— Запомнил. Бабушка, а ты видела водяного?

— Видела, видела.

— А Грибанова?

— Это кто еще такой?

— Начальник над всеми грибами.

— Ах ты, выдумщик мой! Чего придумал — Грибанова! — Бабушка громко рассмеялась.

Коля уже открыл было рот, чтобы рассказать о Грибанове и Голубикине, но передумал. "После расскажу", — решил он.

На следующий день Коля после завтрака помчался с бидончиком в лес. Ходил, ходил, но ни земляники, ни его вчерашних знакомых не было. Он очень расстроился, пошел еще дальше, вглубь, долго продирался сквозь какой-то кустарник, а потом понял, что зашел слишком далеко и не знает, как теперь выйти к дому. Он не очень испугался, сел на пенек и стал думать, что делать, куда ему идти дальше — но ничего не придумал и попытался заплакать. Выжав две-три слезинки — больше плакать не хотелось — Коля решил идти прямо, не сворачивая. Шел он довольно долго, наконец впереди обозначилась широкая поляна. Выйдя на нее, он сразу увидал свой дом. Но возвращаться с пустыми руками не хотелось, он пошел вдоль леса и вскоре набрел на небольшое земляничное местечко. Полный бидончик он, конечно, не набрал, но все-таки было не стыдно возвращаться.

Весь оставшийся день ему было грустно. Он решил, что новые друзья бросили его, разве им интересно с таким маленьким? Вечером, когда уже стемнело, он все смотрел из своей комнаты в лес, вглядывался в его непроглядную темень, и временами казалось, что он кого-то видит. В то же время Коля чувствовал, что никого там нет, никто в это время по лесу не ходит.

Утром он проснулся рано-рано. Солнце еще не поднялось над большим домом на пригорке. Тихонько, на цыпочках, Коля прокрался к выходу, потом, боясь, что заскрипит калитка, перелез через забор и побежал к лесу. Там было сумрачно и сыро, словно прошла генеральная уборка, которую бабушка делает к празднику, и еще не все высохло. Где-то недалеко подала голос кукушка. Коля принялся считать, сколько ему осталось жить, но тут подала голос еще одна кукушка, и он сбился. Было ощущение, что он пришел в гости, когда его не звали и не ждали. Не зная, что делать, он подошел к огромной ели и начал обламывать толстые натеки смолы на коре.

— Коля! Ты что так рано?

Коля обернулся.

— Ой, дядя Голубикин! — закричал он радостно. — А я вчера приходил и никого из вас не нашел.

— Что ж удивительного, лес у нас большой, везде поспеть надо. К тому же вчера у водяного был праздник — дочку замуж выдавал, мы у него на болоте весь день провели.

— Красивая у него дочка?

— Да как сказать, ѕ пожал плечами Голубикин, — в общем, на любителя.

— А я никогда жениться не буду!

— Что же так?

— Я девчонок не люблю. У нас в классе все такие толстые и драться лезут.

— Полюбишь еще, — улыбнулся Голубикин. — Знаешь, Коля, иди сейчас быстро домой и ложись спать. Еще только шесть утра. Виданное ли дело ребенку в такую рань в лесу гулять? Замерз ведь, ишь как дрожишь.

— Нет, мне не холодно.

— Иди, иди скорее.

— А я увижу вас еще?

— Конечно увидишь. Куда же мы денемся?

…Бабушка никак не могла поднять его к завтраку и все удивлялась, что это он так разоспался, не заболел ли.

В тот день Коля и не пошел в лес. Потому что ездил с бабушкой в Тучково на рынок. Всю дорогу он расспрашивал ее о леших, водяных и прочих лесных людях.

— Говорят, раньше у нас много чего в лесу было, да и сам лес был другой — дремучий, густой, — говорила бабушка. — А сейчас все не то. И лес пореже, и народу поболе. Где ж тут взяться лешим и водяным, небось разбежались все давно. Я сколько в лесу ходила, никого не видала. И слава Богу. А то, встреть я лешего или водяного, умерла бы от страха.

— Говорят, что наш водяной, тот, что в болоте за Колодкиным, очень вежливый и образованный человек и фамилия у него иностранная — Хаммершельд.

— Почему же у нашего водяного иностранная фамилия?

— Это его так баба-яга прозвала.

— Ты у нас, Коля, наверное, писателем будешь.

На следующий день, сразу после завтрака, Коля снова отправился в лес. И опять никого не нашел, сколько ни бродил. Уже собравшись домой, совершенно расстроенный, он решил покричать.

— Дядя Грибанов! Дядя Голубикин! Где вы?

И тут же услышал, как рядом кто-то негромко чихнул. Коля повернулся — рядом, метрах в пяти, на тропинке стоял волк. Огромный серый волчище, ростом с теленка, стоял и смотрел на него. У Коли сразу онемели руки-ноги и даже рот открылся от страха.

— Здравствуй, Иван-царевич! — строго сказал волк.

— Здравствуйте, — еле выдавил из себя Коля. — Только я не Иван-царевич.

— Это неважно, меня Грибанов послал. Я тебя по всему лесу ищу, а ты вон куда забрался. Садись, я тебя к ним отвезу. — Волк говорил почти не открывая пасти, как будто не он сам, а какая-то машинка говорила у него внутри головы.

— К кому — к ним?

— Ну, кого ты сейчас звал. Еще кое-кто хотел бы с тобой познакомиться.

Коля с опаской подошел к волку, и дотронулся до его спины, а потом и забрался на нее. Волк слегка прогнулся под тяжестью мальчика, но тут словно мощный мотор заработал у него в груди, мышцы взбугрились, шерсть на загривке, в которую Коля с ужасом вцепился, встала дыбом, волк прыгнул вперед — и они понеслись. Да так быстро, что деревья и кусты по обеим сторонам слились в сплошной серо-зеленый ковер. Несколько раз Коле казалось, что они сейчас врежутся в стоящее впереди дерево, и он в ужасе зажмуривался. Однако в последний миг волк вместе с тропинкой вилял в сторону, и они летели дальше.

Когда проносились по большой, заросшей папоротником поляне, Коля увидел справа покосившуюся избушку на огромной сморщенной куриной ноге.

— Баба-яга? — крикнул он волку.

Тот слегка повернул к нему морду:

— Эта померла еще перед войной. А новая в лесу не живет, у нее в поселке квартира.

Еще минут десять сумасшедшей гонки, и волк вдруг резко встал ѕ так резко, что Коля едва не перелетел через его голову.

— Слезай, приехали!

Коля с трудом слез. Руки его не слушались — так сильно он цеплялся за волчий загривок, боясь свалиться.

— Дальше сам иди. Вон, видишь шалаш впереди? — сказала машинка в голове волка.

Коля шагнул вперед, потом обернулся. Волка уже не было, тот словно растворился в густом лесном воздухе. Коля подошел к шалашу и сразу увидел Грибанова и Голубикина с его соломенным ведром на голове. Сидя на земле у пня, они играли в карты.

— А, вот и наш юный друг! — Грибанов вскочил на ноги. — Милости просим. Ну как, понравилось тебе на волке кататься?

— Очень понравилось. Только страшно немного.

— Я же говорил, испугается ребенок, — проворчал Голубикин.

— Да нет, это только сначала, а дальше здорово было.

— Познакомься, — сказал Грибанов кому-то, сидящему у входа в шалаш, — это Коля.

Коля посмотрел и вздрогнул: то ли человек, то ли огромный пень, заросший мхом. И ноги у него, словно мощные корни, — и кажется, уходят прямо в землю. И глаза, как у совы, — огромные, сильно навыкате. И голос, как из бочки, только приветливый.

— Проходи, мил человек, садись.

Коля сел на стоявший рядом чурбан.

— Закуривай! Дорога долгая была.

— Ты что, ты что! — замахал руками Грибанов. — Это же ребенок.

— Да, в самом деле, что это я? Ты прости, Коля. Одичали мы тут совсем в глуши.

— Ничего, — сказал Коля. — Скажите, вы ведь леший?

— Обижаешь, мальчик, — строго ответил человек-пень, а потом так громко рявкнул, что Коля аж подскочил:

— Спиридон!

Тотчас из кустов выглянула жуткая зеленая рожа, вся в лишаях и бородавках, и, запинаясь, прошепелявила:

— Чего изволите?

— Вишь, — сказал пень Коле, — это леший. А я — лесной царь.

И, повернувшись к лешему, опять рявкнул:

— Пошел вон!

Леший немедленно скрылся.

— Опять мухоморов наелся, — недовольно проворчал царь. Потом обернулся к Коле. — В школу ходишь?

— Хожу. Во второй класс перешел.

— Ну и как, нравится тебе учиться?

— Учиться нравится. В школу ходить не нравится. Вставать нужно очень рано.

— Поспать, значит, любишь?

— А кто не любит? Вы, наверное, тоже любите?

— Говори мне ты. С царем ведь разговариваешь!

— Хорошо.

— Я люблю поспать, Коля, но не могу: столько забот! Проснешься рано, еле светает, и все думаешь, думаешь. Царство-то у меня большое.

— А ты царь над всем-всем лесом?

— Конечно. Над всеми лесами от Москвы до Можайска.

— А дальше?

— Может, и дальше. Но точно не знаю, не был там никогда. Да ты о себе расскажи. Слышал я, что на море собрался ехать.

— Это папа собрался. А мне лучше здесь, с бабушкой и дедушкой. Я здесь как дома.

— Да, дома всегда лучше. Я как-то ездил к брату во Владимир. Он бывший домовой, а сейчас в городе живет, начальником охраны на рыбзаводе работает. Тоска смертная! Квартирка у него крохотная, на обед рыба, на ужин рыба. Тьфу!

— Я рыбу тоже не люблю, в ней костей много.

— А что же ты любишь?

— Не знаю… — Коля задумался. — Манную кашу тоже не люблю, меня бабушка каждое утро есть заставляет. Борщ не люблю. Щи не люблю. Котлеты не люблю.

— Так что же ты любишь? — трубно захохотал царь. — Может быть, ты орехи любишь с медом?

— Не знаю, наверное.

— Спиридон! Орехов с медом нашему юному другу!

Через несколько минут приковылял леший и поставил на пенек перед Колей тарелку, дал деревянную ложку.

— Ешь, ешь, орехи прошлогодние, но в меду они как свежие, будто только собрали.

Орехи Коле понравились. Он быстро все съел и никак не мог решить: облизывать ложку или нет? Потом, вздохнув, положил ее в тарелку.

— Спасибо, очень вкусно.

— Ну, теперь рассказывай, как живешь, кто твои друзья, что интересного видел недавно. Нам, лесным людям, все любопытно. Мы здесь живем — ничего особенного не видим и не слышим. Иногда сороки прилетят, трещат, трещат о чем-то, толком не поймешь толком.

— А вы приемник купите.

— Приемник есть, да батареек на него не напасешься. Нынче они дорогие. И потом, радио мертвым голосом говорит, а ты нам живым своим голоском что-нибудь поведай.

— Что же вам такое рассказать? Есть у меня друг, его зовут Руслан. Такие удивительные истории рассказывает! Один раз, говорит, видел летающую тарелку. Бегал в лесу на лыжах — она невдалеке приземлилась. Вылезли из нее зеленые человечки, космонавты-пришельцы, и стали его подзывать. Но он испугался и убежал.

— Подумаешь, тарелки! У нас их тут штуки три в разных местах валяется.

— Правда? А где же космонавты?

— Кто их знает. Разбежались по лесу и живут здесь. Видно, понравилось у нас.

— Говорят, что водяной, — подал голос Голубикин, — не тот, что за Колодкиным, а что в балабановском болоте, — бывший марсианин.

— Я читал, что на Марсе жизни нет.

— Может быть, и нет, — задумчиво сказал царь, — а может, и есть. Это как посмотреть. Вот для многих людей и нас нет, для многих мы — только сказка детская. А ты как считаешь — есть мы или нет нас?

Коля увидел, что в ожидании ответа все повернулись и внимательно смотрят на него, даже Спиридон выставил голову из кустов.

— Как это нет? — возмутился Коля. — Я ведь с вами разговариваю! Ко мне никто из взрослых так серьезно не относился. Все маленьким меня считают. А вас… — Он на секунду запнулся: да я вас всех люблю.

— Спасибо тебе, Коля, за любовь, — сказал дрогнувшим голосом царь. — Мы тебя тоже полюбили. Приходи к нам, всегда тебе рады. Жаль, что мало поговорили, но тебе уже пора. Дед твой, как доложили, тебя уже искать пошел.

— Хорошо. Я побегу.

Царь свистнул. Сейчас же из кустов выскочил волк и встал, как вкопанный, рядом с Колей.

— Садись! — приказал царь.

— Да ничего, я и так добегу. Тут же рядом.

— Может, и рядом, только сам ты не доберешься.

…Два дня подряд Коля ходил в лес, но больше никого из своих друзей не видел. Пытался звать их, да никакого толку. Дома бабушка все допытывалась, что это он такой грустный, но Коля отмалчивался.

— Уж не знаю, как тебя развлекать. Книги ты читать не хочешь. Телевизор не смотришь. Погоди, в субботу родители приедут, будет веселей.

На третий день Коля опять пошел в лес. Земляника попадалась редко. Видел Коля какие-то грибы, но не решился их рвать — вдруг ядовитые! Возвращаясь домой, услышал вдалеке лай и ускорил шаги: встречаться в лесу с собаками неприятно. Потом мужской голос позвал собак, и Коля успокоился. Но, пройдя еще несколько метров, он застыл: прямо перед ним стояли две огромные собаки и смотрели на него. Коля сделал шаг назад, и они зарычали. Тогда он повернулся и бросился бежать. Перепрыгивая через рытвину, он вспомнил, что отец его предупреждал: никогда не бегать от собак. Но ноги не слушались, и он летел дальше. Собаки легко догоняли его и были совсем рядом.

"Сейчас вцепятся", — решил Коля и заорал во весь голос: — Спиридон! Спиридон, миленький! На помощь!

Впереди с ветки дерева рухнуло что-то большое и зеленое, широко расставило руки. Коля нырнул под правую руку и оглянулся. Собаки от неожиданности присели на задние лапы, а потом попятились, одна даже заскулила от страха.

— Кыш, проклятые! — Спиридон поднял с земли огромную шишку и бросил в них. Собак как ветром сдуло.

— Ну не плачь, не плачь! Напугался, бедный. — Спиридон обнял его одной рукой, а другой гладил по голове. Рука у него была жесткая, как ветка дерева, но Коля быстро успокоился и даже улыбнулся.

— Нет, я уже не плачу. Спасибо вам!

— Что там! А бегать от собак не надо. Они же не дикие. Хорошо, что я рядом оказался. Пойдем, до опушки доведу.

По пути Коля показал Спиридону виденные им грибы. Тот сказал, что это ложные опята, их собирать нельзя, но скоро пойдут настоящие и он ему покажет хорошие места; потом нашел две сыроежки — одну желтую, а другую фиолетовую; потом показал двух птиц, которые прилетают на лето, а зимой живут в Африке, он спас их, когда они, еще птенцами, выпали из гнезда, с тех пор они его все время сопровождают, с утра до вечера. Птицы, когда Коля отошел, слетели вниз и сели на Спиридона, каждая на свое плечо. Одна что-то пищала ему в ухо.

— Что она говорит?

— Говорит, что собаки совсем ошалели от страха, все еще бегут, а хозяин за ними.

Так они дошли до опушки.

— Ну иди, дальше мне нельзя.

— Почему нельзя? Пойдемте к нам в гости. Бабушка будет рада. Она обещала к обеду оладий напечь.

— Вряд ли она сильно обрадуется, увидев меня. А оладьи я люблю. Ты мне как-нибудь принеси парочку.

— Обязательно.

— Ну беги, и бабушке про собак не рассказывай, не пугай ее.

Коля проснулся от стука в окно. Он приподнял голову — за стеклом, в серых утренних сумерках, маячила голова Грибанова.

Коля приоткрыл окно.

— Вам чего, дядя Грибанов?

— Тихо! — зашипел тот. — Стариков разбудишь. Опята пошли, приходи сегодня в лес с бабушкой. Спиридон вам места покажет. Сам я не могу, уезжаю в Можайск — надо инвалидность подтверждать. Корзины берите побольше.

— Хорошо, спасибо.

Грибанов отступил от окна и исчез в утреннем тумане.

— Да ты что, какие опята? Рано еще, — возмущенно говорила бабушка в ответ на его просьбу.

Коле пришлось соврать, что рано утром две незнакомые тетки шли мимо дома к станции с двумя полными корзинами. После этого бабушка решила рискнуть.

Когда они вошли в лес, Коля сейчас же увидел лешего. Тот стоял возле дерева и делал Коле страшные рожи. Он не очень старался прятаться, бабушка, издалека посмотрев, все равно приняла бы его за дерево. Только в последний миг, когда они подошли совсем близко, Спиридон спрятался, а потом, высунув руку, ловко положил бабушке в корзину большую гроздь грибов. И совершенно напрасно, потому что бабушка через несколько минут, обнаружив грибы, начала кричать:

— Коля! Ты посмотри! Это чудо! Грибы сами в корзинку лезут!

— Это тебе леший положил, наверное.

— Тихо! Нельзя в лесу лешего поминать. Он тут же появится.

Но леший давно уже был тут, неслышно мелькал за деревьями, махал Коле рукой, и, когда они подходили к указанному месту, там обнаруживалась целая колония опят. Бабушка срезала их и все охала:

— Это ж надо, сколько лет здесь живу, ничего подобного не видела! Столько грибов здесь было только в моем детстве, еще до войны. И как ты их находишь? Я вот все смотрю — ничего вокруг нет.

— А у меня, бабушка, грибной талант.

Но когда бабушка обнаружила у себя в корзине букетик лесных фиалок, то села на пенек и решительно сказала:

— Нет, это все-таки леший! Это он нас водит. Надо домой идти, а то заведет в болото и бросит.

— Может быть, он, наоборот, нам помогает. Видишь, цветов тебе принес.

— Может быть. Только я никогда не слышала о добрых леших. У меня как-то был парень в молодости, долго ухаживал за мной, а я ему отказала. С тех пор он пропал — говорят, ушел в лес и стал там лешим.

Коля посмотрел на Спиридона. Тот стоял в картинной позе, упершись локтем в дерево, и крутил пальцем у виска: мол, спятила твоя бабушка! Но вид у него был смущенный.

— Впрочем, он, скорее всего, в город уехал, тогда многие уезжали в город и уже не возвращались.

Коля каждое утро просыпался с радостным ощущением: лето еще только начинается и столько интересного ожидает его впереди! С лесными друзьями он теперь встречался почти каждый день. Волк возил его даже к водяному — тот в самом деле оказался очень милым человеком, только с виду страшным, еще страшнее, чем Спиридон. Они беседовали с ним о морях и океанах, о разных рыбах, которые в них водятся. Коля недавно прочитал книгу "Загадки моря" и подробно рассказывал о том, что запомнил, а водяной внимательно слушал. Потом он предложил Коле научиться плавать.

— Где же плавать? Здесь, в болоте?

— Тут рядом такой бочажок есть, вода чистая, теплая. Ты не бойся, со мной не пропадешь.

Коля долго не решался, наконец разделся и полез в воду. Сначала вошел по колено, потом по грудь, потом лег на живот, на огромную лапу водяного, а тот, поддерживая его, объяснял, какие движения надо делать руками. Коля быстро научился сам держаться на воде, а потом уже не боялся, разбегался на берегу и прыгал прямо на водяного — тот увертывался, Коля плюхался в воду, поднимая тучи брызг, и оба они радостно хохотали.

Часто он виделся и с царем, и с ним они тоже подолгу беседовали, правда, в основном говорил царь, рассказывая о лесе, его обитателях, о приметах, о том, как не заблудиться, как чувствовать и понимать деревья и траву, о том, что кролики и медведи умеют разговаривать, что в кроличьем языке десять слов, а у медведей только два.

Никак не удавалось ему познакомиться с бабой-ягой, та как будто его избегала, но Коля от этого не очень страдал: бабу-ягу он побаивался и не ждал от нее ничего хорошего.

Одно только тревожило: папа всерьез собирался ехать на море и все чаще говорил об этом с мамой, со стариками. До предполагаемого отъезда было еще далеко, но Коля уже знал, как быстро летит время, когда тебе хорошо и интересно жить. Он и с друзьями делился своей тревогой, но те только руками разводили — чем они могли помочь?

Однажды в субботу, когда отец с матерью приехали из города и они все вместе завтракали в беседке, у калитки остановилась женщина и пронзительно закричала:

— Хозяева! Огурчики малосольные не нужны?

Бабушка пригласила ее войти. Женщина внесла ведро, поставила его в беседке на стол, достала из кармана передника огромный черпак и начала выкладывать огурцы в тарелку.

— Да погодите, погодите! Куда нам столько? ѕ всполошился дед.

— Снедайте, снедайте, будь ласка! — почему-то перешла на украинский женщина. — Бачу, люды вы гарни. Я трошки грошей визьму с вас. Тильки у тяким мисте таки гирки можно вырастыти, а в Евпатории помрэшь, а тяких не найдэшь.

— Причем здесь Евпатория? — спросил отец.

— Да так, к слову. У меня соседка приехала оттуда на днях. Еле ноги унесла, — женщина заговорила опять по-русски.

— А что с ней случилось?

— Холера там. Какая-то особенная. Люди мрут, как мухи.

— Мы ничего не слыхали.

— Так ведь скрывают информацию, — продолжала — чтобы паники не было. На самом деле она не только в Евпатории, но уже по всему Крыму расползается. Не так, чтоб сильно, но случаи везде есть. И скоро на Кавказ перебросится. Сначала в Сочи.

Мама многозначительно поглядела на папу.

— Вы серьезно это говорите, ничего не путаете? — строго спросил папа.

— Да вот вам крест! — Женщина хотела осенить себя знамением, но передумала. — Да что там крест! Чтоб мне никогда на лысую гору… Тьфу, да что там гора? В общем, за что купила, за то и продаю.

Бабушка предложила ей чаю, но та отказалась, почему-то по-польски:

— Дзенькую, панове!

И, выложив с полведра огурцов, взяв деньги, быстро, не прощаясь, пошла к калитке. Выйдя на улицу, она сурово и резко крикнула:

— В общем, детей берегите! Берегите ребенка, говорю, от костлявой руки холеры! Какого голубка загубить хотят! Но пассаран!

— Странная какая женщина, — задумчиво пробормотал папа.

Царь с Грибановым и с Голубикиным, а также примкнувший к ним Спиридон долго хохотали, когда Коля в лицах рассказывал о приходе бабы-яги.

— Ну уморил ты меня, малый! Ну уморил! — Царь рукавом вытирал слезы. — Говоришь, костлявой рукой?

— Яга такая жадная, а тут полведра огурцов не пожалела, это ж надо! — удивлялся Грибанов.

Коля так и не поехал на юг. Но время от этого не остановилось, а помчалось еще быстрее. Только что начавшийся август быстро перевалил за половину и стал приближаться к концу. Пора было ехать в Москву, собираться в школу. Как назло, стояла необыкновенно теплая погода. Утром Коля купался с дедушкой на пруду, причем дед разрешал ему заходить в воду только по пояс, а после обеда брал уроки в бездонно глубокой бочаге у домового. Вместе с волком они носились по полям за жирными зайцами — правда ни одного догнать им не удалось, но волк не унывал:

— Ничего, я еще свое возьму, — говорила машинка в его голове.

Коля с бабушкой часто ходили в лес и с помощью Грибанова приносили полные корзины.

Наконец настал день отъезда. Два дня до него Коля безуспешно искал в лесу друзей, чтобы попрощаться, никого не нашел и сильно обеспокоился. Перед отъездом сели обедать, и вдруг в калитке появилась странная процессия. Впереди шел лесной царь, одетый в офицерский китель со споротыми погонами, и в милицейской фуражке, шел тяжело, переваливаясь; за ним семенил Голубикин, одно ведро он нес в руке, а другое, соломенное, как всегда, возвышалось на его голове, за ним двигался Грибанов с корзиной. Коля бросился к ним навстречу:

— А Спиридон?

— Почему-то не захотел идти, как мы его ни уговаривали. Вот, гостинец тебе передал — орехи.

— А водяной?

— Ему долго без воды нельзя. Не в корыте же его тащить! Велел кланяться и вот целое ведро клюквы набрал. Хотел еще пиявок в банке послать для твоего деда, да я не взял, брезгую.

Подойдя к беседке, они церемонно поклонились. Дед выскочил из-за стола, а бабушка так и осталась сидеть, открыв рот от удивления, при виде такой странной компании. Тузик, что-то почуяв, заскулил и полез под дом.

— Извините, что без приглашения. — Царь говорил так, как только и может говорить царь — степенно, важно, и с глубоким достоинством. Так говорил, что даже бабушка встала и вышла к ним с робким выражением на лице. — Мы пришли вашего мальчика проводить.

— И давно вы знаете нашего мальчика? — удивился дед.

— Да почти все лето общались. Мы из милицейского поселка. Он к нам частенько заглядывал. Очень славный у вас мальчик.

— Славный, когда спит. Ты что же, негодник, через весь лес бегал?

— Ну, дедуля… — заканючил Коля.

— Не ругайте его. К тому же мы всегда его назад провожали.

— Все лето! — всплеснула руками бабушка. — И не зашли ни разу? Что ж ты не приглашал людей?

— Он приглашал, да как-то неудобно было вас беспокоить…

— Садитесь, садитесь, — засуетился дед, — что ж мы стоим?

Бабушка ахала, принимая дары:

— Да что вы? Что вы? Куда нам столько? Спасибо большое!

— Клюква еще не совсем спелая, — пояснял Голубикин, — но она дойдет, кисель варить уже можно. Из неспелой даже вкуснее.

Потом они пили чай. Царь спорил с дедом о политике, а остальных бабушка увела показывать свой огород.

— А я вам говорю, — доносилось из беседки, — что германец к нам больше никогда не полезет.

— Да при чем здесь германец? И без него проблем хватает…

Бабушка опять открыла рот, слушая с изумлением речь Голубикина по поводу ранних помидор.

— Какие удивительные люди! — говорила она, когда они отправлялись на станцию. — Что же ты, Коля, не приводил их раньше?

Потом Коля шел позади всех вместе с царем. Шел понурый и грустный.

— Ну, что закис?

— Думаю, как я без вас жить буду.

— Ты-то без нас проживешь, а вот нам без тебя плохо. Ты нам, Коля, гораздо больше нужен, чем мы тебе.

— Почему? Вы же взрослые, а я еще ребенок, как говорит бабушка.

— Неизвестно, каким ты приедешь в следующем году. Может быть, мы будем дружить и тогда все будет хорошо, а может быть, ты совсем изменишься и тебе все это станет неинтересно. Не только ты — весь мир изменяется, и, наверное, скоро таким, как мы, уже не будет места. Ну да ладно, не слушай старого болтуна, давай догонять твоих.

Коля, высунувшись из окна вагона, махал им до тех пор, пока они не скрылись за поворотом: три старичка вдруг показались ему такими осиротелыми, одинокими, что у него защипало в носу и выступили слезы. И почему-то вдруг подумалось — не сам он подумал, а через него подумалось, что следующим летом он действительно может их больше не увидеть. Какое-то предчувствие неизбывной скуки взрослой жизни, в которой не будет этих стариков, на мгновение обожгло его и сразу исчезло. Тут он увидел волка — тот стоял на холме у опушки леса и смотрел на поезд.

— Волк! Волк! — закричал ему Коля.

Волк раскрыл огромную пасть, зевнул, показывая клыки, и, повернувшись, не спеша потрусил к лесу.

Конец

Content

В.Д. Губин Вечное невозвращение

Вечное невозвращение

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Три рыцаря

Часть I Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть II Глава первая

Глава вторая

Последняя дорога

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Как научиться летать

Свет в окне

Знаки в ночном небе

Случайное знакомство

Белая карета

Танцы в начале века

Амбар на краю света

Десять минут в подарок

Персональная планета

Не забыть про Бангладеш

Печаль разума

Божьи слезы

Ведьма

Старинный вальс "Осенний сон"

Голос в телефонной трубке

Лесной царь