Жак Майоль

Человек-дельфин

Предисловие к русскому изданию. И. Л. Андреев

Книга Жака Майоля “Человек-дельфин” несомненно и заслуженно привлечет внимание читателя своеобразным видением мира и моря, прошлого и будущего, человека и дельфина.

Автор этой книги — легендарный спортсмен-подводник, установивший мировой рекорд погружения без акваланга и батискафа, словом, без специального снаряжения (не считая зажима для носа, контактных линз вместо очков, балласта и наполненного воздухом шара, облегчающего подъем на поверхность). Сто шесть метров! С этой глубины труженик моря Жак Майоль по-новому для себя мысленно увидел и эмоционально прочувствовал диалектическое единство мира. Природы и Человека, Моря и Суши, Среды и Организма.

Жак Майоль — маринист в самом возвышенном смысле этого слова. Человек, самозабвенно любящий море, подводный мир, людей, связанных с морем. Он восхищается обыденным героизмом и традициями ныряльщиков за жемчугом и другими дарами моря. Приводит при описании их труда и быта множество важных этнографических подробностей. Но особое предпочтение — как это видно из названия книги — Жак Майоль, как романтик моря, отдает полюбившимся ему с детства дельфинам. Проблема отношения людей к дельфинам, поиск контактов с ними, вера в возможность “разумного” взаимодействия “примата суши” — Человека и “примата моря” — дельфина, достигших высшей степени биологической эволюции, — одна из стержневых тем книги. В частности, описывая (весьма подробно и красочно) свою работу в океанариуме в Майами (США), Жак Майоль поднимает тему взаимной привязанности и даже дружбы человека и дельфина.

В этой связи полезно вспомнить то состояние эйфории, которое несколько лет назад, подобно психической эпидемии, охватило многих людей, неожиданно для себя обнаруживших “братьев по разуму”, причем не на далеких планетах и в галактиках, а совсем рядом, как бы под боком, только в другой природной стихии — в прибрежных водах, проливах и даже на пляжах, а затем в специально сооруженных дельфинариях!

Высказывания Ж. Майоля о разумности дельфинов, их генетическом родстве с человеком заставляют вспомнить известный роман Карела Чапека “Война с саламандрами”, толчком к написанию которого послужил, видимо, найденный в начале XVIII в. в этингентских каменоломнях доктором Йоганом Якобом Шейхцером отпечаток ископаемой саламандры, принятый им за образ “допотопного” (в буквальном смысле слова) человека. Специфическая перекличка с “доводным” проконсулом в построениях Майоля!

К. Чапека, как и Ж. Майоля, занимала мысль о возможности протекания процесса, аналогичного антропогенезу, в морской стихии. Вот что он писал об этом: “Ведь и в самом деле: отнюдь не исключено, что при благоприятных условиях иной тип жизни, скажем, иной зоологический вид, чем человек, мог стать двигателем культурного прогресса. Человек из класса млекопитающих, из отряда приматов; но ведь вполне вероятно, что подобная же эволюционная энергия могла бы окрыляюще подействовать на развитие другого зоологического вида… При благоприятных биологических условиях какая-то цивилизация, и, может быть, не более низкая, чем наша, могла возникнуть и в водных глубинах” [Чапек К. Собр. соч. Т. 2. М., 1975. С. 677].

Дальше сюжеты фантастически-политического романа К. Чапека и научно-художественной книги Ж. Майоля диаметрально расходятся. В 1936 г., когда вышел роман “Война с саламандрами”, в соседней с Чехословакией (родиной Чапека) стране к власти уже пришел Гитлер, рвавшийся к мировому господству. В этих условиях проблема “параллельной” цивилизации саламандр, поставившей под угрозу само существование человечества, стала для писателя поводом к размышлениям над хрупкостью человеческой культуры и патологической агрессивностью “бескультурных” цивилизаций. В книге же Майоля наделенные разумом и благородством дельфины выступают в роли добрых ангелов-хранителей и бескорыстных помощников человека, радующихся самой возможности общения с ним как своим “генетическим братом”, нуждающимся в опеке, когда он оказывается в воде или под водой.

Начало тому ажиотажу вокруг “дельфиньей проблемы”, который охватил четверть века назад общественное мнение многих стран, судя по всему, положила ставшая бестселлером работа американского физиолога Джона Лилли “Man and dolphin”, вышедшая в Лондоне в 1962 г. Кстати, Дж. Лилли также работал в Майами, только не в океанариуме, а в лаборатории специального управления биологических исследований Военно-морского флота США, о которой Жак Майоль упоминает, возмущаясь тем, что там занимались вивисекцией (умерщвлением ради изучения) столь любимых им и разумных, по его мнению, дельфинов.

Так вот, Джон Лилли в своей книге объявил всему читающему миру следующее: “В течение ближайших 10–20 лет человечество наладит связь с представителями других биологических видов, т. е. не с людьми, а с какими-то другими существами, возможно, не наземными, скорее всего морскими, но наверняка обладающими высоким уровнем умственного развития или даже интеллектом” [Лилли Дж. Человек и дельфин. М., 1965. С. 9–10.].

И хотя прогноз Дж. Лилли оказался (теперь мы видим это воочию) чересчур оптимистичным, многое в размышлениях Ж. Майоля определяется и становится понятным именно под углом зрения такого гносеологического феномена, как столкновение сухопутно-человеческого и маринистски-дельфиньего восприятия мира. Звучит, конечно, парадоксально. Но ведь эта антитеза заложена в самом названии книги Ж. Майоля, опустившего в отличие от Дж. Лилли союз “и” в качестве связующего звена ключевых понятий своих рассуждений и заменившего его специфической лингвоструктурой, семантический смысл которой можно адекватно передать словосочетанием “человек дельфиний” (по аналогии с принятыми в антропологии понятиями Homo erectus, Homo habilis, Homo sapiens и т. д.).

Книга Ж. Майоля проникнута любовью к природе и гуманизмом. Главную задачу автор видит в том, чтобы приобщить своих читателей и почитателей к радости здорового и эстетического общения с морем и наиболее разумными из его обитателей — дельфинами, к радости, которую он в полной мере испытал сам. Путь к этому, предлагаемый Ж. Майолем, чисто спортивный и в этом смысле естественный. Осмысливая собственный опыт, изучив достижения йогов, которые в своем ненаучном эмпиризме достигли потрясающих воображение “среднего” человека успехов в задержке дыхания, управлении телом и всем организмом, концентрации внимания и воли, а также опыт ныряльщиков Японии, Полинезии и других островов Южных морей, Майоль пришел к выводу, что внедрение в практику подводных родов и обучения новорожденных плаванию, нырянию, длительному пребыванию в воде и под водой позволит людям научиться задерживать дыхание до двадцати минут. Такой период пребывания под водой (сам Ж. Майоль и описанные им “люди-выдры” на островах Индонезии могли обходиться без атмосферного воздуха около пяти минут) даст возможность проникнуть на более чем стометровую глубину без всякого специального снаряжения, получить огромное удовольствие от сближения с природой, понять и прочувствовать свою неразрывность с ней, т. е. получить эффект оздоравливающе-спортивного, эстетического, экологического воспитания. Кроме того, именно из тьмы морских глубин он остро ощутил проблему единства мира — природного и социального. Природы и Человека.

Мечтая о колоссальном расширении физических возможностей человека с целью приспособления к более длительным погружениям в море, Ж. Майоль как гуманист напрочь отвергает даже самую идею операции на легких, уродующей организм человека (создание полуискусственных существ типа Ихтиандра из фантастической повести Александра Беляева “Человек-амфибия” или придуманного фашистами отряда морских диверсантов — “рыбочеловеков” из другой фантастической повести — “Плиозавр-45” [См.: Захарова Л., Сиренко В. "Плиозавр-45" // Природа и человек. 1985. № 5–9.]), так же, как и опасное для жизни акванавтов введение в кровь специальных веществ (благодаря чему достигнут абсолютный рекорд погружения — 508 м), и т. п. Жак Майоль выступает за культ активации естественных резервов человеческого организма, заложенных в нем эволюцией и “не востребованных” до сих пор. Именно на такой физиологической и психологической основе зиждется расширение возможностей глубинного погружения, общение с подводным миром, и в первую очередь с дельфинами.

Жак Майоль искренне обеспокоен тем, что Технологический (Индустриальный) человек (это выражение часто встречается в книге и употребляется автором с негативным акцентом как извращенная антитеза Человека естественного, природного, гуманного) своими отношениями с окружающей средой по сути дела рубит сук, на котором сидит. Майоля охватывает горечь оттого, что дельфины продолжают оставаться объектом хищнического истребления браконьеров. Кроме того, их существованию угрожает загрязнение ядовитыми отходами производства стоков Мирового океана. Но, резко осуждая Технологического человека, Жак Майоль не видит социально-экономического контекста глобальных экологических проблем, перед лицом которых в конце XX в. оказалось человечество. Он их только чувствует. И выражает свой протест стихийно, эмоционально, ненаправленно, в духе характерного для него просветительского, абстрактного, либерально-утопического подхода. Майоль, например, уверен, что если он сумеет достаточно ясно объяснить наибольшему числу людей, как прекрасен подводный мир и как удивительны его обитатели, в первую очередь дельфины, возвышающиеся над остальными морскими млекопитающими примерно так, как шимпанзе над гориллами, орангутангами и гиббонами, то тем самым он (через воздействие общественного мнения и путем преодоления экологического невежества) сможет остановить Технологического человека в его безумно-безудержном разрушении Природы (и самого себя), заставит его оглянуться назад, сочувственно отнестись к Мировому океану и его “молчаливым”, потенциально обреченным обитателям.

В абстрактном Технологическом человеке Майолю не удалось увидеть контуры двух противоположных типов цивилизации современной эпохи, способов производства, структур общественного устройства, мировоззрений, обусловивших принципиальные различия типов природопользования, характерных для капитализма и социализма. Майоль не уловил, что отношение людей к дельфинам (как части природы) зависит в конечном счете от характера отношений людей друг к другу, обусловленному способом производства материальных благ, что давным-давно доказал Карл Маркс. В обществе эксплуатации, наживы, гонки за прибылью люди, души которых исковерканы капиталом, не могут относиться к дельфинам лучше, чем друг к другу. Или это будет такое же сентиментальное ханжество, как “общества” защиты животных, парикмахерские и банковские счета для кошек, рестораны и фильмотеки для собак в то время, когда миллионы бездомных и безработных (число таких людей сегодня приближается к миллиарду!) влачат самое жалкое существование на грани биологического выживания. Таковы “естественные” (в смысле социально-закономерные) гримасы буржуазного общества, сквозь призму которого Майоль столь пессимистично видит будущее Мирового океана.

Научно-технический прогресс остановить нельзя! А сделать его гуманным, несущим человечеству социальную справедливость, равенство и благополучие и в то же время щадящим природу может переход не столько к новейшим безотходным технологиям, сколько к социалистическому и коммунистическому способу производства во всемирном масштабе.

Слабо ориентируясь (судя по тексту книги) в вопросах социологии и методологии обществознания, Ж. Майоль выступает своего рода мэтром-адвокатом морских млекопитающих по “делу” об угрозе их существованию, исходящей со стороны человека, а потому эта тема звучит у него главным образом на ноте тревоги, надрыва, боли и грусти.

Словом, когда Ж. Майоль, руководствуясь самыми лучшими побуждениями, стремится опереться в своих гуманных призывах на авторитет науки и переходит от изложения сугубо практических проблем к их теоретическому обсуждению, становится заметной его недостаточная компетентность в мировоззренческих вопросах. Поэтому в книге как бы смешаны два подхода, два стиля изложения. Там, где Ж. Майоль выступает как спортсмен, подводник, маринист, там — четкость аргументации, фиксация результатов, психологических переживаний, масса интереснейших деталей, точность, скрупулезность, обобщение конкретного опыта. Но там, где автор вторгается в область науки, преобладают бессистемное цитирование, обращение к мифам, произвольные конструкции и метафоры, отбор из научных точек зрения только тех, которые вызывают его симпатию и афористично “работают” (часто в его собственной интерпретации) на идею “братства” дельфина с человеком. И поскольку наука целый ряд интересующих его проблем пока еще не решила (или Майоль не знает об их решении), он смело берется за исследование таких “белых пятен” сам, подчас напоминая пловца, оставляющего, как одежду, “силу тяжести” аргументов и методологии на берегу.

Здесь представляется целесообразным сделать небольшое отступление, призванное помочь читателю постичь разнородность стиля и разноценность познавательной стороны отдельных разделов работы Ж. Майоля.

В принципе книги, написанные не профессиональными научными работниками или популяризаторами науки, а, если можно так выразиться, учеными-любителями, компенсирующими отсутствие систематической эрудиции в заинтересовавших их областях знания горячим энтузиазмом, смелой фантазией, а “холодные” рациональные выкладки — эмоциональной экспрессией и т. п., - такие книги нередко раздражают ученых академического профиля сочетанием дерзости поиска с соскальзывающим за грань науки отступлением от канонов теоретической деятельности, неточностью деталей, прямолинейностью суждений, неожиданными “перелетами” мысли. Но именно этим они нередко и привлекательны для читателей. Ведь не загроможденный противоречивыми сведениями и оценками авторитетов мысленный взор автора, строящего гипотезы, зачастую беспредельно раскован, и восходящие потоки фантазии сугубо личных оценок и субъективно-произвольного сопоставления фактов, взятых из разных областей знания, легко отрывают его от привычно тусклой, приземленно-обыденной, изнурительно-тягостной и трудоемкой их интерпретации, от рассмотрения скрупулезно-скучных и громоздких доводов специалистов-профессионалов.

Такого рода гипотезы, лежащие в основе многих сюжетов книги Ж. Майоля, своей амбивалентностью (двойственностью) часто напоминают гносеологическую структуру классических первобытных мифов. В них познанные и подтвержденные практикой закономерности специфически-причудливо переносятся на непознанные, но привлекающие к себе пристальное внимание явления и процессы. Отсюда — антропоморфизация природы (в данном случае дельфинов) и ее диалектически противоположный полюс — натурализация и биологизация общественных отношений. Мифология не только исходная форма общественного сознания человечества, но и стиль мировосприятия. И в этом своем качестве она на тысячелетия пережила условия, некогда ее породившие, сохранясь в измененном до неузнаваемости виде как бы на “обочине” научного знания.

С другой стороны, человечество уже на заре своей истории нуждалось в поисково-прогностическом “нащупывании” закономерностей естественных процессов и путей собственной эволюции. Метод проб и ошибок из сферы материальной жизнедеятельности “перекочевал” в сферу идеальных отражений и конструкций.

К тому же избыток, “перебор” конкретного материала, характерный для многих профессиональных ученых, может, и в не меньшей степени, мешать построению новых гносеологических (познавательных) структур типа гипотез, чем их явный дефицит, “недобор” у исследователя-любителя. С одной существенной разницей. Первый обречен тем самым на годы мучительных сомнений, внутренних диалогов и дискуссий, десятков и сотен все новых “заходов” на ускользающую тенденцию либо закономерность. Второго же, в значительной мере свободного от таких сомнений, “разрыв” в научных построениях, ставший предметом его внимания, лишь разжигает, вдохновляет, возбуждает, толкает к замысловатым (подчас буквально трюковым) поискам связи между заинтересовавшими его явлениями в собственных представлениях и ассоциациях, в своем внутреннем мире. Французский этнолог Клод Леви-Строс применительно к первичным мифам назвал термином “бриколаж” (от фр. — “bricoler”) произвольное комбинирование, вольный поиск, гносеологический пасьянс из разнородных отраслей знания, фактов, сфер жизни.

Между тем нельзя игнорировать и того, что современная наука, по признанию ее корифеев, сегодня, как никогда прежде, нуждается именно в “сумасшедших идеях”. Некоторые из гипотез “выбраковываются” на том основании, что они в недостаточной степени отвечают критерию внешней парадоксальности; на вызывании непроизвольных, неожиданных для самого человека ассоциаций основана психологическая стратегия так называемой мозговой атаки, все чаще применяемой в исследовательских целях, когда не “работают” ставшие тривиальными объяснения.

Не стоит также забывать, что наряду с Архимедом и Леонардо да Винчи вклад в мировую науку внесли и самоучки-умельцы, такие, например, как наши соотечественники Ползунов и Кулибин.

Резкое повышение интеллектуального потенциала современного общества связано с “лавиной” всевозрастающих усилий людей, ищущих собственные ответы на волнующие их вопросы. И если есть самодеятельное художественное творчество, коллективы, конкурсы и т. п., то вполне закономерно и самодеятельное научное творчество, начиная с рационализации производства и быта, предложений по реорганизации социальных институтов и кончая концептуальными (или квази-концептуальными) картинами мироздания.

Наука давно перестала быть делом одиночек. Работают громадные исследовательские коллективы. Но к тем проблемам, которые остаются вне их “ведения” или где наука сегодня еще бессильна, к ее “белым пятнам” буквально магнетически тянет мыслителей-энтузиастов. Характерно, что спектр сюжетов такого рода научного паломничества исторически подвижен. В средние века его Меккой были алхимия и проблема участия в жизни людей потусторонних сил. Прошлое столетие стало временем упорных поисков “вечного двигателя”. Сегодня среди самых приоритетных направлений такого рода можно назвать встречи со “снежным человеком” (реликтовыми гоминоидами) либо “пришельцами” из космоса — инопланетянами, о чем с тонким юмором пишет сам Ж. Майоль.

В данной связи уместно привести малоизвестный эпизод из истории “космической Одиссеи” западногерманского писателя Эриха фон Дэникена, автора нашумевших бестселлеров “Воспоминание о будущем” и “Назад, к звездам”. Одним из самых весомых и к тому же материальных доказательств пребывания на Земле космических пришельцев и ожидания возвращения этих “богов” на землю древними людьми была ссылка Дэникена на наличие идеально ровных 50-километровых полос с гигантскими рисунками в Перуанских Альпах, между современными городами Наска и Пальпа. Аргументы насчет того, что космическим кораблям не нужны столь длинные взлетно-посадочные полосы, что “космодром” в пустыне Наска представляет собой колоссальных размеров сельскохозяйственный календарь, позволявший вести наблюдения за сменой точек солнечных и лунных восходов и закатов с целью предсказания климатических изменений и т. п., блекли перед “несокрушимым” доводом Дэникена о том, что идеальная правильность линий и фигур могла быть скорректирована лишь с высоты птичьего полета, а самолетов тогда еще не было…

Гипотеза Дэникена всполошила научный мир не менее чем предсказание Дж. Лилли о разумности дельфинов. Но она толкнула и исследовательскую мысль. Вначале археологи нашли колышек, которым с помощью шнура можно было наносить такие линии и фигуры, снимая верхний слой почвы. Радиоуглеродным методом его датировали началом VI в. Орудие было вполне земным. Оставалось объяснить, как земляне могли скорректировать астрономическое по смыслу и размерам панно с воздуха. Под давлением этих обстоятельств обостренный взгляд одного из археологов различил на древнем глиняном сосуде, обнаруженном в раскопках, схематическое изображение предмета, который только с очень большой долей фантазии мог быть признан устройством для воздухоплавания типа шара с подвешенным к нему сосудом. Появился еще один достаточно “сумасшедший” довод “за”. Вспомнили, что индейцы культуры Наска в начале нашей эры были искусными ткачами и гончарами. Наконец, в португальских колониальных архивах наткнулись на сообщение иезуитского миссионера Бартоломеу о демонстрации им в 1709 г. в Лиссабоне модели шара, использовавшегося некогда перуанскими индейцами. Шар снабжался теплым воздухом, который нагревался древесным углем в подвешенном к нему керамическом сосуде. Теперь мозаика мини-гипотез и “случайных” фактов открыла возможность их экспериментальной проверки. Из изготовленной по древним рецептам ткани был сшит шар диаметром 28 м. К нему подвесили корзину из камыша и веревок, сделанную по старинным образцам, и керамический сосуд с древесным углем. Модель шара с двумя воздухоплавателями за полминуты поднялась на высоту 200 м. Но резкий порыв ветра свалил ее наземь. В повторной попытке была достигнута высота 400 м, т. е. вполне достаточная для корректировки линий и рисунков на плоскогорье. За двадцать минут экспериментаторы пролетели 4 км и удачно приземлились [Подробнее об этом и других подобных сюжетах говорится в книге чехословацких археологов-экспериментаторов Maлиновой P., Малины Я. Прыжок в прошлое. М.: Мысль. 1987.].

Так “сработала” гносеологическая цепь: “безумная” гипотеза писателя, склонного к фантастике, сенсациям, “зацикленного” на космическом объяснении загадок земной истории — > сбор крупиц контраргументов учеными ~> создание альтернативной “земной” гипотезы” — экспериментальное подтверждение последней. В результате оказалась “прочитанной” еще одна страница истории человечества.

Теперь вернемся к книге Ж. Майоля с его не космической, а “водной” аргументацией ряда важнейших процессов, протекавших на Земле. Речь идет прежде всего о собирании им воедино и собственном дополнении доводов в пользу предложения о том, что непосредственным предком человека была гипотетическая земноводная обезьяна, которая вела амфибийный образ жизни. Тем самым Ж. Майолем по сути дела сформулирована гносеологическая альтернатива тем представлениям о возникновении человечества, которые мировая наука уже второе столетие связывает с концептуальными схемами Чарлза Дарвина и Фридриха Энгельса. Вопреки их мнению о крупных древесных обезьянах как наиболее вероятных предках гоминидо-сапиентной ветви эволюции Ж. Майоль, не выражая никакого отношения к их взглядам, развивает иную концепцию. Впрочем, в данном случае не он является ее создателем. Впервые с обоснованием земноводной версии процесса происхождения человека выступил в 1960 г. на страницах журнала “The New Scientist” всемирно известный английский биолог-маринист профессор Алистер Харди. Его взгляды вскоре получили поддержку и дополнительную аргументацию в книге американской феминистки и социолога Элен Морган “Происхождение женщины”, а также в Энциклопедии моря, написанной легендарным исследователем океана Жаком Кусто.

Согласно этой гипотезе, примерно 10–12 млн. лет назад в условиях жесточайшей засухи, охватившей тропическую зону, часть крупных приматов конца третичного периода (в силу резкого сокращения площади лесов или специфической “перенаселенности” последних) была вынуждена осваивать прибрежную экологическую нишу. Начав с собирательства выброшенных на берег приливами “даров моря” — моллюсков, рыбы, водорослей и т. п., эти обезьяны со временем (в связи с ростом микропопуляций и дефицитом пищи) стали бродить по мелководью, затем заходить в воду все дальше от берега, плавать, нырять с целью добычи пищи. Так вырабатывались предпосылки прямой походки и специализации передних конечностей на поисках (дополняемые на суше обонянием; плохое, особенно в воде, зрение обезьян обусловило развитие тактильной чувствительности кончиков пальцев), ловле и разделке (с помощью острых камней и раковин) моллюсков, крабов, рыбы.

В начале четвертичного периода земноводные обезьяны (реликтовым видом которых является, по мнению Ж. Майоля, обезьяна-носач на острове Борнео), потерявшие от длительного пребывания в соленой морской воде большую часть своего густого волосяного покрова, в силу каких-то (неведомых пока!) причин вновь дифференцировались на различные виды. Часть из них “вернулась” к характерному для своих предков — млекопитающих — преимущественно сухопутному образу жизни и соответственно питания, “захватив” с собой на сушу навыки сбора моллюсков и водорослей, ловли рыбы и крабов, манипулирования прибрежными камнями и раковинами. Другие же сородичи земноводных обезьян настолько специализировались и адаптировались к жизни в море, что остались там навсегда. От прежнего пребывания на суше они “сохранили” (помимо млечных желез и дыхания с помощью легких) такие рудименты, как крупный высокоразвитый мозг и “язык” свистов (дельфины), грудное расположение млечных желез, набухание их во время лактации и потребность кормления детенышей молоком на поверхности воды (ламантины), умение подбирать на пляжах камни, вскрывать ими раковины моллюсков и разбивать панцири крабов (морская выдра). Но и у представителей популяции, что переселилась в глубь суши и дала начало человечеству, остались анатомические “следы” длительного земноводного образа жизни.

Аргументация данного феномена Ж. Майолем носит преимущественно характер сравнения психофизиологической организации “готового” человека с человекообразными приматами и дельфинами (а также с рядом других морских млекопитающих) с целью выявления черт их сходства. Эталоном для сравнения с сухопутными (главным образом с древесными) и морскими животными выступают у Ж. Майоля не тщательно исследуемые современной наукой австралопитеки, питекантропы, неандертальцы (ведь с ними пробуют сопоставлять пресловутого “снежного” реликтового гоминоида), а люди современного физического типа, Homo sapiens. Тем самым известный тезис Маркса “анатомия человека — ключ к анатомии обезьяны” трактуется (без упоминания об этом тезисе) расширительно. Его эвристический (открывающий новые горизонты познания) потенциал по сути дела переносится на анатомию дельфина. Чтение отдельных фрагментов книги Ж. Майоля оставляет впечатление вольной или скорее всего невольной реанимации им идеалистически-мифологического постулата Плиния Старшего, объяснявшего ум и близость к человеку этих “аристократов моря” тем, что дельфины будто бы никогда не забывали того, что сами были когда-то людьми. Подспудно тенденция антропоморфизации дельфинов прослеживается, как уже говорилось, и в современной литературе. Дж. Лилли, например, противопоставляет дельфинам обезьян как явно низших по сравнению с ними существ, акцентируя единственный из реально фиксируемых аргументов — пятикратный разрыв в величине мозга (а не отношения объема мозга к весу тела). Американский физиолог уверен, что “дельфины — общественные животные, оказывающие помощь друг другу” [Лилли Дж. Человек и дельфин. С. 23.]. Кстати, почти то же самое определение дал нашим гипотетическим сухопутным предкам Ф. Энгельс, опиравшийся на авторитет Ч. Дарвина. Лилли допускает, что генетические траектории эволюции дельфинов “тянутся” с земли. “Считается, — резюмирует Лилли, — что они (дельфины. — И. А.) произошли от какой-то ранней формы (или форм) млекопитающих, развивавшихся на суше, а затем вновь вернувшихся в море. Эта рабочая гипотеза помогает понять различные особенности их анатомии, такие, как рудиментарные задние конечности или тазовые кости, щетинки на рыле у новорожденных и т. п.” [Лилли Дж. Человек и дельфин. С 127.]. Воспроизведение ряда извлечений из работы Лилли поможет читателю увидеть сходные аргументы в книге Ж. Майоля. Таким образом, приводимые Майолем на примере морских млекопитающих доказательства в пользу гипотезы водной обезьяны — общего предка человека и дельфина — носят антропоморфный характер. Следы пятипалых передних конечностей в скелете и дыхание на поверхности воды с помощью легких — это общие признаки. Для дельфинов, кроме того, характерно сходство эмбриона на определенной стадии с человеческим (а последний — Майоль опускает эту важную в эволюционном смысле деталь — проходит в свою очередь стадию похожести на эмбрион обезьяны): крупный (до 1700 см^3) и сложно устроенный мозг, обмен сигналами с помощью свистов, стадность и некоторые формы взаимной поддержки. И наконец, самое загадочное и самое романтичное — трогательный интерес к людям и неизменная помощь им в воде (спасение утопающих, загон рыбных стай в рыбацкие сети, указание судам фарватера в узких проливах), игры с людьми, катание детей верхом на спине, легкая дрессируемость и высокая степень “понятливости”, т. е. свойства “характера”, ставшие легендарными с глубокой древности. Может быть, дельфин выступал в роли тотема (священного животного, с которым формировавшиеся люди связывали свое происхождение) прибрежных или приморских популяций палеолитического человечества.

Ж. Майоль отмечает, что именем дельфина было названо созвездие и город оракулов в античной Греции, его изображение вычеканено на первых греческих монетах и издревле украшает гербы многих городов Средиземноморья. И делает из всего сказанного (включая собственную интерпретацию своей дружбы и свиданий с дельфинихой Клоунессой, примадонной Майамского океанариума) вывод о якобы несомненном (так он считает по крайней мере!) моральном и умственном превосходстве дельфинов над людьми. Впрочем, это тема особого разговора…

Пока обратимся к содержащимся в книге Ж. Майоля аргументам, призванным подтвердить ссылками на научные данные наличие в эволюции ископаемых предков человека длительного “амфибийного” периода, мимо которого почему-то прошли археология, антропология, эмбриология и другие науки, затрагивающие проблемы антропосоциогенеза (возникновения человека и человечества). Помимо объяснения феномена хождения водной обезьяны и ее потомков на ногах (дифференциация функции верхних и нижних конечностей), способности первого шейного позвонка держать прямо все более утяжелявшуюся за счет роста мозга голову, а также использования передних конечностей для манипуляции биологически нейтральными предметами внешней природы (камнями, раковинами) сторонники гипотезы обезьяны-амфибии подчеркивают ряд других моментов. Например, наличие у части людей (9 % мальчиков и 6,5 % девочек в обследовании, проведенном среди школьников США) реликтовых перепонок, особенно между вторым и третьим пальцами ступни, некогда помогавших плаванию, а затем атрофированных за ненадобностью. Кстати, у изящной женской статуэтки из красного дерева, купленной мной в Танзании, недалеко от Олдувая, руки и ноги имеют удлиненные “перепончатые” пальцы. Что это: художественная стилизация племен, живущих в саванне или пришедшее с древнейшими полуинстинктивными традициями “воспоминание о прошлом”?

Если рассматривать доводы сторонников гипотезы водной обезьяны в методологическом аспекте, то становится ясным, что морю отводится роль “толчковой” причины, вызвавшей поворот русла биологической эволюции в направлении прямохождения, расширения диапазона передних конечностей, развития мозга. В других вариантах данный процесс объясняется переселением популяции ископаемой предковой формы в горы, где пришлось осваивать скалолазание; в саванну, где нужно было передвигаться в выпрямленном положении, чтобы ориентироваться на местности среди высокой травы; в теплые пещеры Южной Африки, где не фиксируемая органами чувств проникающая радиация вызывала у высших обезьян так называемый синдром Бьюси-Клёвера, проявляющийся в огрублении нижних конечностей, появлении плотоядности, гиперсексуальности и в резкой ломке характерной для обезьяньих стад системы зоологического доминирования. Помимо перечисленных выше попыток моделирования процесса “разъобезьянивания” обезьяны (горной, саванновой, спелеологической), связанных с изменением экологических условий и вынужденными миграциями, высказаны предположения более общего характера — о динамике магнитных инверсий (смены магнитных полюсов Земли) и радиационного фона планеты, о стрессово-гормональной обусловленности поворота биопсихической эволюции высших обезьян, о мутациях, “сальтации” генов и иных вариантах уменьшения (“выпадения” или “слипания”) числа хромосом на эволюционном пути от предковой обезьяны к человеку, о функциональной асимметрии полушарий мозга и т. д.

Этот эскиз основных направлений современной науки имеет своей целью дать советскому читателю представление о месте и роли так горячо отстаиваемой Ж. Майолем концепции обезьяны-амфибии в проблемном поле исследований вопроса о возникновении человечества. Более того, данный набросок достаточно отчетливо иллюстрирует объективную многофакторность названного процесса. Последнее обстоятельство делает возможным допущение, что все эти тенденции могли сосуществовать, как-то пересекаться и в чем-то взаимно дополнять друг друга. Различные популяции предковых обезьян, возможно, были подвержены действию этих факторов в разной степени и в самых причудливых (пространственно-временных) сочетаниях.

Во временном аспекте вопрос об исходной предковой форме (или формах) рождается в полемике сторонников тарзоидной (Ч. Дарвин, Ф. Энгельс, подавляющее большинство современных ученых) и симиальной (которой придерживается Ж. Майоль) гипотез. Первая связывает происхождение человека с высшими, вторая — с низшими обезьянами. На стороне тарзоидной гипотезы — подкрепленные многочисленными археологическими находками довольно детально разработанные классификации, а также такой мощный “невидимый” и неизвестный науке прошлого аргумент, как почти сходное число хромосом (48 у человекоподобных приматов и 46 у человека) и примерно одинаковый состав белков крови и ткани, небольшие различия (чуть больше 1 % у шимпанзе) в структуре молекул ДНК. В частности, теоретически реальна и экспериментально доказана возможность переливания крови человека шимпанзе, а крови шимпанзе — человеку. К сожалению, соответствующие сопоставления, касающиеся человека и дельфина, которые могли бы пролить “генетический” свет на построения Ж. Майоля, пока не выполнены или по крайней мере не опубликованы.

Что же касается симиальной гипотезы, выдвигаемой Ж. Майолем как единственной заслуживающей внимания (без опровержения им противоположной и контрдоводов), то она в теоретическом смысле апеллирует лишь к большей пластичности низших обезьян и опирается главным образом на одну из находок легендарного археолога современности Луиса Лики. Речь идет о скелетных фрагментах так называемого проконсула с некоторыми явно выраженными (по сравнению с современными высшими обезьянами) предчеловеческими чертами, сочетавшимися с элементами физиологического строения, характерного для мартышковых обезьян. Лики определил проконсула как неспециализированную форму древнейшей обезьяны с антропоидным, по его мнению, эволюционным потенциалом. Он датировал свою находку непривычным для археологов возрастом — 25 млн. лет! Это вполне “устраивает” Майоля. Однако нельзя не учитывать того, что датировка производилась Лики по весьма косвенным признакам, как бы “на глазок” (современные физико-химические методы могут существенно уточнить ее возраст), а также обстоятельства, что в условиях активного тектонизма той зоны, где обнаружена находка, определенные слои, ставшие предметом внимания археологов, могли быть не только подняты, но и опущены по сравнению с их реальным геологическим уровнем. Видимо, в данном случае следует говорить не столько о “начальном звене”, сколько об одной из эволюционных предпосылок и нынешних человекообразных обезьян и какой-то иной, биологически продвинутой, но потом, вероятно, зашедшей в тупик и вымершей ветви предантропоидов, сохранившей наряду с наметившимися предчеловеческими (в эволюционном смысле!) признаками (так и хочется сказать — проблесками) типичные признаки низших мартышковых обезьян, например длинные, узкие и параллельные носовые косточки (довод, наверняка привлекший внимание Ж. Майоля). Но остатки рыб и черепах, голов крокодила и корневищ папируса, употреблявшихся в пищу, обнаружены лишь у Homo habilis (первых человекоподобных существ, употреблявших орудия из гальки и кости), т. е. спустя почти 20 млн. лет, если принять нынешнюю датировку ископаемого возраста проконсула.

Впрочем, в смысле апелляции к проконсулу Ж. Майоль не одинок и сегодня. Финский палеонтолог Бьерн Куртен в качестве прямого предка человека современного типа предлагает рассматривать проплиопитека — низшую обезьяну, ископаемый возраст которой около 30 млн. лет, т. е. больший, чем у проконсула. И если Майоль сопоставляет скелетные рудименты ласт дельфина с кистью руки человека и лапы обезьяны, то Б. Куртен акцентирует внимание на сравнении зубного аппарата ископаемых и ныне живущих приматов. Следуя данной точке зрения, крупнозубые, имеющие тяжелые массивные челюсти современные человекоподобные приматы являются не предками человека, а потомками боковых и попятных ветвей гоминидо-сапиентной эволюции, завершившейся формированием вида Homo Sapiens. Однако такого рода палеонтологическому сценарию эволюции, по выражению известного американского популяризатора науки Мейтленда Иди, просто “не хватает действующих лиц”. В значительной мере данная реплика относится и к соответствующему сюжету Ж. Майоля.

И наконец, у низших обезьян число хромосом составляет от 78 до 54, существенно превышая аналогичный показатель у человекоподобных приматов, и тем более людей. Вопрос о возможной метисизации высших и низших обезьян снимается помимо столь существенной генетической дистанции между ними также тем, что первые, подобно дельфинам, тянутся к человеку, ищут его “общества”, но третируют низших обезьян (как и собак) и даже охотятся на них (шимпанзе, например, поедают детенышей павианов).

Так что упорное стремление Ж. Майоля во что бы то ни стало вывести происхождение и человека, и дельфина от “единого предка” — проконсула через гипотетическую обезьяну-амфибию пока что не находит подтверждений ни в археологическом, ни в антропологическом материале. Это, однако, не означает, что версия земноводного этапа в процессе антропогенеза лишена всякой логики и смысла, а тем более права на участие и дискуссиях. Напротив, поиски новых аргументов “за” и “против” данной гипотезы могут и должны расширить и углубить наши представления о происхождении человека. В принципе не исключена возможность изучения варианта прямой метисизации сухопутных и амфибийных видов “разъобезьянивавшихся” обезьян, подобно, скажем, тому, как комбинация генофонда волков и шакалов послужила наследственной основой всего многообразия пород нынешних домашних собак. Но все-таки обезьян различных видов, а не амфибийных обезьян и амфибийных тогда еще (?) дельфинов, как это иногда прорывается в подтексте рассуждений Майоля.

Правда, в майолевской схеме эволюционной дивергенции обезьяны-амфибии на “линии”, ведущей к человеку и дельфину, просматривается своеобразный синтез неявно выраженных экологических (климато-ландшафтных) и отологических (поведенческих) факторов. Возможность использования биологически нейтральных предметов внешней среды в качестве естественных орудий, будучи нереализованной, ведет к превращению ранее пятипалых передних конечностей в ласты, а задних — в хвост, движущийся — в отличие от рыб — в вертикальной плоскости, как у плывущего кролем и особенно баттерфляем человека. В отличие от характерного для рыб туловищного способа передвижения дельфинам присущи черты, характерные для конечностного перемещения в среде. Однако ни об изготовлении орудий, ни о мышлении, “оторванном” от конкретной ситуации, относительно морских млекопитающих (в отличие от обезьян) говорить пока что нет оснований.

Археологическая культура так называемых кухонных куч, достигающих подчас 15-метровой толщины (рыбные кости, остатки моллюсков и т. п.) и разбросанных почти по всему миру, свидетельствует не столько в пользу былого существования и широкого распространения обезьяны-амфибии, сколько о все более производительном использовании даров моря и пресноводных водоемов формирующимися и тем более “готовыми” людьми. Последние, естественно, заселяли побережье и прибрежные пещеры. Подводные археологи обнаружили в Средиземном море на 10-метровой глубине пещеры, в которых около 40 тыс. лет назад жили первые люди [См.: Моркос Г. "Родина подводной археологии"; Курьер ЮНЕСКО. 1986. № 1. С. 44.]. Но нет никаких свидетельств тому, что это были обезьяны-амфибии! Создается впечатление, что используемые Ж. Майолем ссылки на культуру “кухонных куч” для подтверждения земноводной версии происхождения человека и его эволюционного родства с дельфином содержат сильный элемент “смешения времен”: результаты систематической орудийной коллективной деятельности людей вольно или невольно “приписываются” их гипотетическому животному предку и вместе с тем трактуются как материальное “свидетельство” его существования. В аргументации образуется логический круг!

К тому же по крайней мере некоторые из морфологических “следов”, оставленных, по мнению Ж. Майоля, водной обезьяной в генетическое наследство человеку и дельфину, особенно касающиеся стадий эмбрионального развития, могли быть связаны не с самой обезьяной-амфибией, а с общими для всех млекопитающих более древними предковыми формами, включая рыб и рептилий. Но это уже вопрос скорее биологический, нежели философско-мировоззренческий.

Впрочем, гипотеза обезьяны-амфибии как возможного предка человека, даже если она будет освобождена от идеалистических наслоений и научно доказана, никоим образом не сможет подорвать взглядов Ч. Дарвина и Ф. Энгельса на происхождение человека от общего с крупными высшими приматами предка. В лучшем случае она со временем конкретизирует данную концепцию антропогенеза, дополнив ее одним из неизвестных науке прошлого века компонентов или промежуточных звеньев. Вместе с тем в изложенном Ж. Майолем виде данная гипотеза вольно или невольно отвлекает внимание читателя от проблемы генезиса труда как целенаправленной орудийной коллективной деятельности — основы социальности, от вопроса о роли стадности как предпосылки когнитивного (познавательного) и коммуникативного (общения) аспектов генезиса сознания и мышления, речи и языка. Она как бы отрывает возникновение человека от процесса становления общества, сводит антропогенез к морфогенезу человеческого тела.

Под этим углом зрения попытки Ж. Майоля рассматривать эволюцию дельфинов как некую параллельную антропосоциогенезу ветвь развития не имеют (по крайней мере сегодня) научных подтверждений и остаются сферой гипотез, биологических экспериментов и… фантастики.

Эволюционный тупик, в который, по всей видимости, зашло биопсихическое развитие дельфинов, во многом может быть объяснен отсутствием у них той фундаментальной психофизиологической основы дальнейшей эволюции, которую составляют признаки, объединенные понятием гоминидной триады (взаимосвязанное и взаимообусловленное развитие прямохождения, манипуляционных возможностей рук, специализации мозга на познании и общении), и без которых невозможны ни труд, пи социальность, ни сознание, ни речь. Ссылки Ж. Майоля на чрезвычайно развитый ум дельфинов, будто бы сопоставимый с человеческим и даже превосходящий его, представляются несостоятельными по той причине, что вне социально-трудовой деятельности, сам по себе, он не мог развиться до уровня мышления человека ни по содержанию отражаемого, ни по специфическим, присущим лишь сознанию формам отражения окружающего мира и места человека в нем.

Коммуникативный аспект мышления (внутристадное общение) в эволюции дельфинов был заведомо лимитирован тем, что они анатомически лишены возможности использовать предмет внешней среды в качестве орудий. В принципе у морских млекопитающих, отмечает Ж. Майоль, нередко встречается “посредничество”, как природное, так и межиндивидуальное. Морская выдра — калан кладет себе на брюхо заранее подобранный камень и, лежа на воде, разбивает о него раковины моллюсков и панцири крабов. Дельфины, координируя свои усилия, совместно помогают подняться к поверхности воды раненому собрату или тонущему человеку. Оба этих момента в зачаточном состоянии представлены у морских млекопитающих, но… у разных видов в отрыве друг от друга, между тем как в процессе антропосоциогенеза они теснейшим образом связаны. Уже только поэтому отражением среды, сопоставимым с человеческим, дельфин обладать не может даже чисто теоретически. Но чем тогда объяснить столь высокий уровень развития мозга дельфинов, поражающего воображение многих исследователей? Вероятно, он представляет собой орган, избыточно полифункциональный, своего рода атавизм, ибо "не мешает" выживанию вида, атрофия которого затянулась. Ведь, по данным известного биолога-эволюциониста Ф. А. Ата-Мурадовой, 35 % генетической информации организма на уровне высших животных "считывается" и усваивается именно мозгом, и непосредственно касается его. Остальные органы и ткани формируются и развиваются за счет "развертывания" в среднем от 1 до 4 % хромосомного кода [См.: Купцов В. И., Купцова С. В. Психика и мозг (по материалам теоретического семинара) // Философские науки. 1986. № 3. "Рождение женщины”, а также в Энциклопедии моря, написанной легендарным исследователем океана Жаком Кусто. С. 53.]. Словом, вполне возможно, что мозг дельфина по эволюционной инерции остается органом, некогда “работавшим” в ином функциональном режиме, в чем-то более близком характеру жизнедеятельности далеких ископаемых предков человека.

Чрезвычайно своеобразно поставлен в книге Ж. Майоля вопрос о месте дельфина в биологической картине нашей планеты. Ее автор склонен выводить дельфина за пределы “тесного” ему животного мира и даже в сопоставлении с человеком ставить дельфина выше, руководствуясь абстрактно-неопределенным критерием благородства, самим Майолем не раскрываемым и в применении к морскому млекопитающему звучащим метафорически. Особенно не утруждая себя аргументацией столь парадоксального суждения, Майоль приводит доводы "от противного", причем абстрактно-просветительского свойства, — доводы скорее эмоциональные, нежели рациональные. Вырванный из контекста противоположных общественных систем, взятый вообще, но "скроенный" по кальке буржуазного общества, Технологический (индустриальный) человек Ж. Майоля в отличие от своих античных предков, боготворивших дельфина, выступает по отношению к последнему как потенциальный эксплуататор, унижает его превращением в раба и слугу, в средство забавы и наживы, стремится использовать его для развлечения зрителей с целью, далекой от воспитания чувства любви к своему генетическому "брату", только ради получения прибыли, бизнеса. Он хочет превратить его в часового, охраняющего базы подводных лодок, или, привязав ему на рыло штык, послать его для уничтожения вражеских акванавтов-коммандос.

В принципе дельфин, по мнению Ж. Майоля, может многому научить человека, если последний научится “читать его мысли” или хотя бы внимательнее к нему приглядится, как это сделали конструкторы морских судов и специалисты в области радиоэлектроники.

На чем же основан тезис Ж. Майоля о том, что дельфины “общаются телепатически”? В мировоззренческом плане идея передачи мысли на расстояние без сколько-нибудь явного посредника (речи, письма, ритуальных и технических средств связи) идет от некритического преклонения автора перед древними восточными религиями, сложившимися на основе первобытного тотемизма, не расчленявшего людей и природу. Для них характерно, в частности, представление о жизни как бесконечном переселении душ людей в животных (и наоборот), связанном с концепцией “единой” вселенской души (отсюда — год тигра, кролика, обезьяны и т. п.). Столь примитивным образом принцип неуничтожимости материи и ее кругооборот во Вселенной оказались перенесенными в сферу духа и затем разума. Это чистейшей воды объективный идеализм, духовный реликт зари человечества, когда проясняющееся сознание на ощупь искало пути определения его места в окружающем мире природных процессов и явлений. Симптоматично в данном смысле, что акцентированные Майолем случаи ритуально-гипнотического "пробуждения" у человека родовой (генетической) памяти (на Гаити и в Индонезии) "возвращали" действия людей, погруженных в транс, к имитации поведения не только обезьяны и морской выдры (рассматриваемой автором в качестве “рукастого” дельфина), как это должно было бы следовать из концепции сухопутного и водного вариантов эволюционного развития гипотетической обезьяны-амфибии, но также и петуха, кабана, “персонажей” религиозных календарей Древнего Востока и реликтов тотемизма, “перелицованных” под идею череды перевоплощений.

Майоль стал жертвой модного сейчас на Западе поветрия “возврата” к мистицизму, дзэн-буддизму, йоге и т. п., с помощью которых одни хотят уйти, а других хотят увести от циничного, бездушного “рационализма” мира бизнеса и эксплуатации в иррациональный мир хоровода душ, чистых, как снега заоблачных гималайских вершин. Но поскольку миф о вечной “карусели” переселений не выдерживает столкновения с неопровержимыми данными науки, установившей существенные различия хромосомных кодов различных биологических видов, постольку предприняты попытки модернизации этого мифа путем произвольной интерпретации достижений генетики. В частности, связующим звеном между единым вселенским “телом” и единой вселенской душой объявляется некий единый “банк хромосом”, куда отправляются “лишние” гены и откуда заимствуются “недостающие” при превращении, скажем, обезьяны, человека или дельфина, и (следуя такого рода представлениям) наоборот. Вот пример. Индийский астроном Ч. Викрамасингхе в философском эссе “Размышления астронома о биологии” утверждает, что жизнь на Земле — часть некоей всепроникающей общегалактической живой системы, что внеземные источники и сейчас остаются ее движущими силами, ибо живое эволюционизирует посредством корреляции (пополнения либо уменьшения) генофонда живых существ из космоса. По этой причине мутации, появляющиеся в ходе эволюции видов, имеют внешние, космические, источники [Курьер ЮНЕСКО. 1982. № 6. С 36–38.].

Мифологическая — по содержанию и наукообразная — по форме гипотеза о наличии метафорического космического “режиссера”, некогда осуществившего постановку своего сценария антропосоциогенеза на сцене, имя которой — Земля, нет-нет, да и прозвучит даже на респектабельных форумах ученых. Так, на XVI Всемирном философском конгрессе французский ученый Э. Марке заявил, что толчок к появлению и прогрессу гоминидов был вызван вхождением в предковый животный вид особого “оператора”, который открыл гоминидам путь к свободе и осознанию собственного “Я”.

В творчестве уже упоминавшегося Эриха фон Дэникена идея целенаправленного космического вмешательства в гeнетическую эволюцию, шедшую в направлении Homo Sapiens'a, приобретает статус доминанты данного процесса и парадигмы (неизменной основы) всех подходов к его исследованию. Впрочем, тайна прелюдии человечества раскрывается Дэникеном довольно просто, в духе известного французского рецепта: “Cherchez la femme!” Да-да, ищите женщину! Земную женщину, сотворенную космическими пришельцами из самки ископаемого вида (например, проконсула). Посланцы цивилизованного космоса неоднократно, оказывается, посещали Землю, чтобы искусственно оплодотворять специально подобранных и предварительно загипнотизированных представительниц различных ветвей и ступеней антропогенеза. Смутные воспоминания об этом нашли, по Дэникену, отражение в мифах о богах, населяющих стратосферу и вообще астральное пространство, пристально следящих за “правильным” течением человеческих дел и страстно ожидаемых на Земле не только нашими далекими пращурами, но и некоторыми из современников. В общем налицо сюжет биогибридного создания человечества в своего рода “лабораторной колбе-реторте” по замыслу, а также по “образу и подобию” творцов-экспериментаторов, роль которых взяли на себя любознательные и, конечно, благородные инопланетяне или даже иногалактяне.

Более материалистическим, но тоже ультрасовременным вариантом подобного подхода выступает версия о наличии космически-вселенской “матрицы” хромосом, генов, геномов и ритмики электромагнитных колебаний в процессе антропосоциогенеза. Иными словами, из освоенных разумом далей Вселенной на нашу планету транслировались не частицы и блоки генетического материала и не биоэлектрические коды, а лишь голографический “проект” их качественно новой системной организации. В частности, В. П. Пушкин высказался в том плане, что “жизнь была привнесена из космоса на землю не в виде молекул, а в форме постоянно действующих во Вселенной биологических полей”, гипотетического материально-энергетического субстрата, призванного обеспечить постоянное “управление работой органов со стороны Вселенной” [См.: Пушкин В. И.Энергетическая регуляция психической деятельности — комплексная проблема современной науки // Вопросы психогигиены, психофизиологии, социологии труда в угольной промышленности и психоэнергетики. М., 1980. С. 162; а также: Жданов Ю. А.Новые "плоды просвещения". Вопросы философии. 1986. № 6. Академиком Ю. В. Гуляевым и Э. Э. Годиком высказано мнение, что вокруг любого биологического объекта имеется довольно сложная картина физических полей (электрические, магнитные, инфракрасные, акустические и т. п.). При этом никаких неизвестных полей (в том числе и какого-либо особого биополя) не обнаруживается. См.: Философские науки. 1986. № 3. С. 54–55.]. Несколько иначе представляет себе зависимость “работы” сознания от космических факторов видный психолингвист Вяч. Вс. Иванов. Он считает, что творческие озарения А. С. Пушкина, Моцарта, Рафаэля выступают не столько следствием случайно-спонтанного саморазвития индивидуального мозга, сколько способностью и подготовленностью последнего к улавливанию и дешифровке информации от цивилизаций третьего типа (по классификации Н. С. Кардашева), овладевших энергией своих Галактик. Такая информация, передаваемая в виде сверхсжатых электромагнитных колебаний, не фиксируемых даже нынешней радиоаппаратурой землян, может, по мнению Вяч. Вс. Иванова, стать почвой естественнонаучного подхода к понятию гениальности и приемлемой формой для объяснения известных фактов “одномоментной” переработки мозгом одного человека громадных массивов информации [См.: Иванов Вяч. Вс. Чет и нечет. Асимметрии мозга и знаковых, систем М., 1978. С. 163.]. Видимо, Майоль тоже допускает возможность существования некоего общекосмического ретранслятора, осуществляющего недоступную пока людям суперсвязь между человеческой культурой и “разумом” дельфинов. По крайней мере ряд его реплик может быть понят именно под таким углом зрения.

И все-таки человек слишком явно отличается от других живых существ, чтобы это отличие можно было напрочь игнорировать даже в эпоху тотемизма и зарождения древнейших идеалистических религиозных мировоззрений. Но чем? Прежде всего речью! Видимо, отсюда берет начало представление о том, что речь возникла как средство компенсации некогда “потерянной” формирующимися людьми способности передавать мысли на расстояние без помощи слов, звуков, знаков.

Как же все это связать с процессом возникновения человека и человечества, о чем Ж. Майоль пишет главным образом в морфологическом аспекте, рассматривая столь полюбившуюся ему гипотезу водной обезьяны? В данной связи вспоминается книга буддийского монаха, венгра по национальности Оскара Киса Майерта “Начало было концом”, вышедшая на нескольких европейских языках. Ее ключевая идея заключается в том, что толчком к очеловечиванию обезьяны (как процессу, санкционированному “свыше”) послужило поедание ею мозга своих собратьев. Следствием данного процесса стало появление на Земле нового биологического вида, а “платой” за такого рода прогресс — утрата способности передачи мыслей на расстояние по каналам вселенского разума. У предковых обезьян, по утверждению О. Майерта, интербиологические звуки, реликты которых сохранились в виде общих для всех языков междометий, вокальных рефлекторных реакций испуга, ожога, опасности, удивления и т. п., служили сигналом для “настройки” мозга других особей на определенную, задаваемую “индуктором” волну. А дальше шла трансляция “картинных” образов (видимо, на уровне “пятен неопределенной формы”, характерных для “работы” правого, эволюционно более древнего полушария мозга современного человека) непосредственно из головы в голову. Разве это не напоминает майолевскую модель общения дельфинов между собой и дельфинихи Клоунессы с ним лично во время так романтично-трогательно описанных свиданий?

Диалектико-материалистическая концепция антропосоциогенеза выявила принципиальную обусловленность возникновения мышления и речи генезисом труда как орудийной, целенаправленной, коллективной деятельности и сознания в единстве его когнитивного и коммуникативного, чувственного и рационального аспектов.

Вместе с тем в современной научной картине этого процесса остались свои “белые пятна”, гипотезы, еще не получившие развернутой аргументации, тенденции, не нашедшие адекватного объяснения. В эти “разрывы” целостного естественнонаучного знания устремляются на поиски не только профессиональные ученые, но и непрофессиональные энтузиасты науки типа Ж. Майоля.

В частности, один из крупнейших советских психологов, Л. С. Выготский [Выготский Л. С. Мышление и речь. М.; 1934. С. 87.], сформулировал гипотезу различных генетических корней и относительно автономных линий развития мышления и речи, подтверждаемую наличием в онтогенезе (развитии ребенка) доречевой фазы в развитии интеллекта (общение и познание с помощью жестов, мимических и вокальных знаков [См. Исенина Елена Исааковна. Психолингвистические закономерности речевого онтогенеза (Дословесный период). Иваново: Иван. гос. ун-т, 1983.]) и доинтеллектуальной фазы в развитии речи (игра звуками, проба их “на вкус”, гуление). И лишь начиная с двухлетнего возраста все более отчетливо прослеживается конвергенция и взаимная обусловленность процессов развития мышления и речи. Это наводит на мысль, что в каких-то переходных формах их дивергентное развитие в силу особых причин (например, отсутствия предпосылок либо, наоборот, потребности в трудовой деятельности) могло затянуться и обернуться эволюционными тупиками или привести к гипертрофированному развитию в узком диапазоне, обеспечивающем выживаемость вида, но исключающем его дальнейший прогресс.

Теперь, вновь возвращаясь непосредственно к книге Ж. Майоля, поставим вопрос более конкретно: говорят ли дельфины? И если да, то на каком языке?

Ответ: помимо специфического “языка” свистов, щелчков, хрюканья, скрипа и потрескивания, которые дельфин издает при помощи гортани и отдушины (у него отсутствуют голосовые связки), они могут вполне внятно “поскрипывать” на английском языке. Дж. Лилли зафиксировал с помощью гидрофона попытки дельфинов в общении друг с другом повторять скрипучим “голосом” некоторые из наиболее часто употребляемых экспериментаторами рабочих фраз. Однако оснований для того, чтобы считать, подобно Дж. Лилли, что это начало пути межвидового общения их с человеком, современная наука не дает.

Известно, что потребность и определенная способность дельфинов подражать в условиях “плотного” общения с людьми человеческому голосу в живой природе достаточно распространены (в соответствующих условиях) и вовсе не уникальны. Что же касается их способности “читать мысли” друг друга (заметим от себя: для этого надо как минимум, чтобы было что читать) и тем более человека, то это особый разговор. Он связан с уточнением методологически очень важного (с точки зрения материального единства мира) вопроса об универсальном для всего живого — от Вселенной до клетки — “языке” электромагнитных волн.

Такого рода сигнальное взаимодействие дельфинов друг с другом посредством направленных электромагнитных колебаний и отражение динамичной окружающей среды путем биоэлектрического кодирования типичных образов и стереотипных ситуаций в структуре мозговой ткани — это вполне материальные процессы, и они не нуждаются в мистификации, тем более в обращении к “лишенной энергии” и тем напоминающей пресловутый “вечный двигатель” парапсихологии.

Опираясь на достижения естественных наук, ученые все более отчетливо выявляют взаимосвязь между иерархией структур биогеосферы (организмы, колонии, популяции. биоценозы) и структур во Вселенной (звезды, звездные скопления, галактики, скопления галактик), между циклами эволюционных преобразований и ритмами геофизических и космических процессов. В частности, советский ученый А. И. Пресман предпринял попытку объяснить уникально высокую эффективность информационного взаимодействия между космическими телами и земными организмами, последних между собой и регуляцию внутриорганизменных процессов наличием универсального (по крайней мере в пределах биосферы) “языка” — электромагнитных полей и излучений, чувствительность к которым у живых существ в процессе эволюции неуклонно возрастает по мере усложнения их строения и совершенствования нервной системы [Пресман А. И. Электромагнитные поля и живая природа. М., 1968.]. Кстати, длительные эксперименты американских физиков показали, согласно публикациям, что емкость перцептивного (чувственного) канала передачи информации без использования технических средств от человека к человеку не превышает 7 бит, а сама информация носит характер именно образов, а не текстов и сигналов [См.: Труды института инженеров по электронике и радиотехнике США (ТИИЭР — Труды Института Инженеров по электротехнике и радиоэлектронике), 1976, № 3 и 1992, № 3, опубликованные на русском языке.]. И то, и другое совершенно недостаточно для социального познания и общения, даже если принять гипотезу о пробуждении при этом некой способности, затерявшейся в толще архивов эволюции животного мира. Но даже в этом случае взаимодействие является энергетическим, т. е. материальным, а не идеально-парапсихологическим. И если такого диапазона коммуникации и определенного набора биоэлектрических кодов для опознания стереотипных жизнеобеспечивающих ситуаций достаточно рыбам, стаи которых безупречно выполняют синхронный поворот “все вдруг”, уходя от опасности или следуя за добычей, то на таком нервно-психическом фундаменте создание цивилизации и культуры решительно невозможно. Ж. Майоль вплотную подходит к вопросу: присущ ли дельфинам интеллект? И если да, то каковы его истоки и возможности? Связан ли он с психикой водной обезьяны и проконсула? Обусловлен ли существованием некоего вселенского или планетарного “разума”? Или аргументированно объясняется вполне материальными причинами и лежит в русле общебиологических тенденций развития животного мира?

Несомненно, что дельфины, как и человекообразные обезьяны, достигли в своем эволюционном развитии стадии животного интеллекта. К ним, пожалуй, в наибольшей степени относится мысль Ф. Энгельса о том, что “нам общи с животными все виды рассудочной деятельности” [Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 20. С. 537]. Но только “в круге своих представлений”, связанных, как правило, с удовлетворением “эгоцентричных” (игра, удовольствие) и непосредственно видовых (биологических) потребностей. У высших млекопитающих с крупным развитым мозгом животный интеллект достигает апогея в проявлении так называемого исследовательского инстинкта и компенсаторной манипуляции (термин профессора МГУ зоопсихолога К. Э. Фабри) биологически нейтральными предметами внешней среды, характерной для обезьян, аналоги которой у “безруких” дельфинов пока что не выявлены (в том числе и таким их знатоком, как Ж. Майоль). Именно исследовательский инстинкт, поисковая активность и специфическое психологическое любопытство дельфинов помогают снять мистический налет с вопроса: почему их “тянет” к людям?

Конечно, если согласиться с гипотезой о водной обезьяне как общем предке человека и дельфина (именно ее придерживается, как уже отмечалось, Ж. Майоль), то нетрудно выдвинуть и предположение о том, что истоки интереса дельфинов к людям имеют генетические корни. “Разъобезьянивающиеся” обезьяны и “одельфинивающиеся” дельфины могли длительное время сосуществовать и как-то взаимодействовать (например, использовать общие сигналы опасности, имитировать элементы видового поведения и т. п.) в соприкасающихся нишах или общей (прибрежной) экологической нише. Либо “переходные существа” (термин Ф. Энгельса) и даже формировавшиеся “окололюди” (термин Л. Лики) могли сохранять достаточно длительное время в прибрежных регионах контакты с дельфинами как полуприрученными существами, помогающими, скажем, в ловле рыбы. Но нет никаких прямых и даже косвенных научных доказательств этого. А тем более оснований для расширительного толкования уходящего корнями в тотемизм и древние религии Востока понятия “ноосфера” (которому академик В. И. Вернадский старался придать материалистический смысл), связанного с теми же истоками концепции пансознания (одухотворенности всей природы), с целью найти объяснение “уму” дельфинов, с чем мы сталкиваемся, читая книгу Жака Майоля.

Большой развитый мозг сам по себе лишь предпосылка развития психики, сопоставимой с человеческим сознанием. Важнее содержание заложенной в нем информации. Характер последней определяется сложившейся структурой жизнедеятельности, включающей у человека целенаправленное орудийное преобразование предметов внешней природы и специфически социальные механизмы общения. С физиологической стороны это подкрепляется функциональной, химической и структурной дифференциацией больших полушарий мозга как парного органа.

Большой развитый мозг дельфина также орган выживания вида, но ориентирован он, судя по имеющимся экспериментальным данным, принципиально иначе: на постоянное ежеминутное разрешение противоречия между морским (водным) образом жизни дельфина и сухопутным (земным) типом его дыхания. Поэтому полушария мозга дельфина “работают”, как представляется на современном уровне знаний, не в параллельном, как у человека, а в последовательном режиме, поочередно обеспечивая организм кислородом воздуха.

Итак, никаких научных оснований для антропоморфизации дельфина, а тем более для возвышения его над человеком обнаружить не удается. Дельфин — умное, благородное, приходящее на помощь человеку… животное. Он достоин того чувства восхищения, уважения и любви, которое испытывает к нему Жак Майоль и к чему он так страстно призывает читателей своей книги. Все это понятно и вполне доказательно объяснимо с материалистических позиций и не нуждается в мистификациях. Поэтому те моменты идеализма и реанимации тотемизма, дзэн-буддизма, йоги, к которым многократно обращается в своей книге Ж. Майоль, не только ничего не объясняют и не доказывают, а, напротив, лишь засоряют рисуемые им концептуальные этюды, снижая уровень его гипотез в глазах читателя-материалиста. Советскому читателю, выросшему в обществе, где диалектико-материалистическая философия уже несколько десятилетий назад превратилась в методологический инструмент познания и основу мировоззренческой ориентации практически каждого человека, будет, я полагаю, нетрудно уловить эклектику в размышлениях Ж. Майоля. Более того, ему будет даже интересно воочию познакомиться со специфической формой стихийного идеализма, идущего от абсолютизации религий Древнего Востока.

Короче говоря, помимо расширения своего кругозора в вопросах океанологии, жизни морских млекопитающих, дельфинов и эмоционального удовольствия от восприятия прекрасных сцен подводного мира, от мужества спортсменов, штурмующих его глубины, а также от созерцания прекрасных фотографий, являющихся подлинным украшением книги, читатель получит представление об отмеченном еще В. И. Лениным феномене отрыва размышлений крупных специалистов в конкретных областях естествознания от методологического аспекта рассматриваемых ими проблем, что приводит к мировоззренческой путанице и снижает ценность полученных результатов. Особое внимание В. И. Ленин обращал на произвольное комбинирование фактов, вырванных из контекста исследуемых явлений. “Факты, — писал он, — если взять их в их целом, в их связи, не только “упрямая”, но и безусловно доказательная вещь. Фактики, если они берутся вне целого, вне связи, если они отрывочны и произвольны, являются именно только игрушкой или кое-чем еще похуже” [Ленин В. И. Пол. собр. соч. Т. 30. С. 350.]. Конечно, приведенное высказывание относится главным образом к псевдонаучным спекуляциям профессиональных ученых, а не к энтузиастам-исследователям, каким является Ж. Майоль. Но тем не менее оно помогает конструктивно-критически взглянуть на используемые в книге данные науки.

Кстати, требование бережного и осторожного обращения с фактами касается и сферы искусства (книга “Человек-дельфин” носит научно-художественный характер). Это обстоятельство отмечал классик советской и мировой литературы А. М. Горький, когда писал: “Факт еще не вся правда, он только сырье, из которого следует выплавить, извлечь настоящую правду искусства. Нельзя жарить курицу вместе с перьями, а преклонение перед фактом ведет именно к тому, что… смешивают случайное и несущественное с коренным и типическим. Нужно научиться выщипывать несущественное оперение факта, нужно уметь извлекать из факта смысл” [Горький А. М. Собр. соч.: В 30 томах. Т. 26. М. 1953. С. 296.]. Данное замечание тоже в какой-то мере относится к книге Ж. Майоля, хотя энтузиазм и темперамент ее автора, смелый полет его мысли и увлекательность изложения во многом искупают фрагментарность его научной эрудиции и пробелы в знакомстве с основами художественного творчества.

Итак, перед нами книга: яркая, эмоциональная, прекрасно иллюстрированная, открывающая не только подводный мир и его обитателей, но и духовный мир ее автора, мужественного, трудолюбивого, увлеченного, любознательного человека, спортсмена-профессионала высочайшего класса и энтузиаста науки, прекрасно понимающего, что без учета ее достижений идея “возвращения” (пусть эпизодического) человека в морскую пучину к своим “генетическим братьям” — дельфинам не может быть ни аргументирована, ни тем более реализована.

В Предисловии предпринята попытка “вписать” важнейшие из гипотез, выдвигаемых и разделяемых Ж. Майолем, в контекст проблем современной науки, познакомить читателя с альтернативными вариантами объяснения тех же тенденций, а в ряде случаев с иной их интерпретацией. Автор Предисловия стремился выявить мировоззренческие корни обращения Ж. Майоля к буддизму, йоге, парапсихологии, бережно сохраняя при этом неповторимую индивидуальность книги и очищая от чужеродных наслоений мечту жизни Майоля о “человеке-дельфине” и эвристический потенциал результатов его “погружения” в теорию, акцентируя те моменты, которые могут в наибольшей степени будировать будущие научные исследования, стать завязью рождения новых и обогащения ранее известных гипотез, способствовать выявлению новых граней величайшей проблемы современности — проблемы гармоничной взаимосвязи Человека и Природы, а значит, Человека и Океана, Человека и Дельфина!

И. Л. Андреев

ГЛАВА 1. Зов моря

Парети-Каполивери. Остров Эльба, 23 ноября 1976 г.

Будто нарисованный ребенком, остров Монтекристо выделялся своим безукоризненным пирамидальным профилем на фоне серого полинялого неба в 20 морских милях от нашего небольшого судна “Эльбано-1”.

Его присутствие меня успокаивало. Я очень люблю Монтекристо, этот по-настоящему дикий остров, естественный заповедник, защищенный Средиземным морем от грязных рук Технологического человека. Мне он представляется символом чистоты и целомудрия, уютным оазисом посреди той пустыни, которая есть система жизни нашей цивилизации.

Я сидел на платформе, прицепленной со стороны бак-борта на уровне поверхности воды, погруженный почти по пояс, длинные тяжелые ласты совсем не видны. Ничто не мешает свободно вентилировать легкие. Мои долгие приготовления к полному расслаблению уже закончены. До “большого погружения” оставалось еще пять минут. Мои помощники расположились напротив меня на слегка волнующейся поверхности (последние судороги неблагоприятной погоды, которая продолжалась несколько недель и, казалось, наконец утихомирилась). Я чувствовал себя относительно неплохо, но далеко не безмятежно, как должно бы быть; слишком долго я ждал этого момента. Вы понимаете, что я хочу сказать: так бывает, когда, получив наконец возможность воплотить в реальность свою мечту, вдруг видишь, что ситуация не совсем такая, как ты ее представлял.

Море не было спокойным, как мне бы хотелось, небо пасмурно, холодно, моя команда не в полном составе, сам я находился в “форме”, оставляющей желать много лучшего, — два пальца выведены из строя после ожога током. Словом, настроение было не слишком подходящим. Неожиданно все смешалось в моей голове: последнее погружение, выполненное несколько дней назад для тренировки на 90 м, было исключительно удачным: я находился в апноэ[1] 3 минуты 45 секунд. Неоспоримые свидетели — автоматические кинокамеры — засняли достижение мной диска с отметкой этой глубины. Сегодня в моем распоряжении был только Виктор де Сантис — оператор на поверхности; команда подводных операторов отсутствовала; стоило ли дразнить дьявола без доказательств, снятых на пленку? В моей программе экспериментов предусматривалось постепенно достичь 100 м. Однако в этом году не преодолел и 90 м. Правда, в прошлом году нырял на 91, 92, 96 м. Эта мысль была утешительной, но в действительности именно последние 4 м, отделявшие меня от магических 100 м, представляли еще Неведомое. Колебания или, вернее, сомнения охватили меня, и это было хуже всего.

В этот момент командир моей команды Альфредо Гульельми должен будет ждать меня на стометровой глубине в компании с Роберто Аральди — двое из самых замечательных ныряльщиков, которых я когда-либо знал.

— Поторопись, Жак, — закричал он, вынимая изо рта загубник акваланга, — мы успеем сделать это прежде, чем придут большие волны.

Решительный тон Альфредо мне понравился, и, хотя в глубине души я не был согласен с этим решением, опыт научил меня доверяться ему во всем, что касается проблем навигации, времени, состояния моря и т. д. Да и вообще я был здесь у себя дома, на острове Эльба, и не было другого ныряльщика, который знал бы морские глубины лучше, чем я. Так усилием воли я вычеркнул из своего сознания все негативные мысли и вслух объявил:

— Я буду готов через три минуты.

Три минуты… Срок действительно короткий. Правильнее было бы снова собраться с силами и подготовиться, потому что времени оставалось в обрез. И так мы потеряли слишком много недель. Я не хотел и думать о переносе дела на завтра. Завтра! Может подняться сильное волнение, которое случается и в совершенно спокойном море. Или налететь ветер. Кто знает, какой другой неприятный сюрприз ожидает нас завтра? Благоприятный или нет, но долгожданный “момент” уже наступил, и я хотел прожить его наиболее интенсивно. Я был готов.

Вентилирование легких замедлялось. Внутренне я успокаивался. Послышался плеск волн о платформу, на которой я сидел. Без этого шороха тишина была бы абсолютной. Мощный голос Микеле Мартореллы нарушил эту тишину. Среди многочисленных функций он исполнял роль хронометриста; это был тот человек, который фиксировал продолжительность всех моих погружений, в буквальном смысле ощущая их руками через трос, вдоль которого скользил балласт с регулируемым тормозом и шар для подъема на поверхность.

— Две минуты!

Альфредо и Роберто кувыркнулись за борт. Похожие на плавники морских чудовищ, их длинные ласты взбуравили поверхность моря и исчезли. Снабженные аквалангами, они медленно опускались в глубину бездны, чтобы ждать там меня около металлического диска диаметром 60 см, который служит мне ориентиром и местом встречи с подводными ассистентами. Диск покрыт фосфоресцирующим составом и хорошо различим на этой глубине, где почти темно. Было условлено, что эти двое будут ждать меня на стометровой отметке не более трех минут. Когда знаешь, что нет таблиц декомпрессии[2] для погружающихся с аквалангами на сжатом воздухе ниже 65 м, и когда невозможно представить себе всю опасность для человека на глубине свыше этой, легко понять, почему мы договорились на такой ограниченный предел времени. Если я не достигну диска, Альфредо и Роберто немедленно должны будут подняться наверх. Итак, точность и пунктуальность жизненно необходимы в нашем эксперименте. Еще две минуты, и я исчезну с поверхности.

Мое дыхание все более замедлялось. Я дышал носом, наполняя легкие живительной энергией воздуха.

Снова звучный голос Микеле:

— Одна минута.

Настала очередь Юргена Эше — энтузиаста-глубоководника моей команды и Гаэтано Кафьеро — подводного журналиста и члена Итальянского комитета исследований. Они ныряют на глубину 70 м. Несколькими секундами позже за ними следуют Лучано Галли на 50 м, Джузеппе Алесси по прозвищу Инжир — на 35, Марко Пуччини — на 10, Гаэтано Донати — у поверхности и Энрико Каппеллети — подводный фотограф будет между 25 и 35 м.

Все. Вокруг никого. Море как будто взволновалось.

Альфредо был прав

Микеле мне шепчет что-то, и я догадываюсь, что пора.

Нацепляю зажим на ноздри, кладу левую руку на ручку механизма 30-килограммового балласта. Вращательным движением можно регулировать скорость спуска или блокировать его на тросе. Правая рука инстинктивно ложится на кнопку огромного хронографа, закрепленного на уровне моих глаз так, чтобы я мог контролировать бег минут и секунд. Тишина кажется полной. Последний длинный вдох. Знак головой, и Микеле спускает крючок прикрепленного к платформе балласта. Прокалываю поверхность моря, и холодная вода скользит мне под воротник по шее, плечам и спине, потому что я ныряю без капюшона, чтобы не нарушать кровообращение головного мозга. Мозг — самый главный потребитель кислорода. Начало движения слишком медленное для меня. Мы забыли полностью освободить подъемный шар, в нем остался воздух, и он тормозит спуск. Тем хуже: слишком поздно, чтобы начинать сначала.

Спуск становится более быстрым. Преодолеваю 10 м и открываю один глаз, чтобы взглянуть на глубиномер. Должен делать это с осторожностью, чтобы из-за скорости погружения не потерять контактные линзы, которые я использую вместо классических масок ныряльщиков. Так я экономлю воздух, который они выдыхают под маску для уравновешивания внутреннего давления. Все идет хорошо. Стараюсь ни о чем не думать, слиться с окружающей средой, стать единым с океаном, стать “морем”. Чувствую, как удлиняюсь, растворяюсь и сливаюсь с ним.

Тридцать пять метров… Шум пузырей… Что-то ледяное толкает меня в лицо, и потом следует дружеский шлепок ладонью Джузеппе Алесси. Я преодолел этот первый “ориентировочный пункт”, первый “этап”, и пока компенсация давления для моих ушей прошла хорошо.

Худший момент еще впереди: проход “стены сорока метров”. Между 35 и 50 м в зависимости от погоды и состояния моего организма я должен замедляться и даже делать остановки, чтобы выровнять синусное давление[3]. Мне это плохо удавалось в последние недели, потому что я был переохлажден. К 45 м становится очень трудно уравновешивать давление с левой стороны груди. Замедляю еще немного темп и на 50 м останавливаюсь на две секунды. Печально. В обычное время я бы медленно поднялся к поверхности. Сейчас я убеждаю себя, что соберу все силы и все пройдет.

На 60 м набрал нормальную скорость, в среднем не более 1 м в секунду. Уже чувствую пузыри воздуха, которые мне посылают Юрген и Нино. Но, открыв на этот раз оба глаза, понимаю: что-то не так. Кафьеро “висит” горизонтально, головой почти касаясь троса. Они с Юргеном объясняются жестами и, похоже, меня еще не ждут. Если Нино останется в этом положении, я размозжу ему череп. Вновь мной овладевает противная мысль: “Не будет ли лучше отказаться?” В этот момент Юрген замечает меня и резким движением отталкивает Нино в сторону. Я сознательно торможу и даже останавливаюсь, чтобы убедиться, что все в порядке и Кафьеро вне опасности. Юрген шлепает меня по плечу, что очень кстати. Это зеленый свет для последнего перегона, последних 30 м.

На самом же деле свет сразу становится желтым. Снова кто-то меня уговаривает не продолжать, подняться, отложить погружение на день более милостивый. Снова внутренний конфликт, и я возражаю, что дней более милостивых в этом году уже не будет.

Значит, вперед

Втягиваю голову в плечи, стараясь придать телу наиболее гидродинамичную позу, и вновь устремляюсь в бездну. Но спокойствия не прибавилось. Не могу сказать, чтобы я чувствовал себя в ударе. Начинает даже слегка кружиться голова, видимо, я приложил слишком много усилий для компенсации и теперь нарушено равновесие вестибулярного аппарата. Нужно сохранить хладнокровие и быть внимательным во время подъема, максимально используя шар.

Мысленно я повторяю те жесты, которые мне предстоит выполнить на стометровой отметке. Сразу оторвать привязанный шерстяной ниткой к диску один из двух контрольных сигналов, указывающих глубину, и спрятать его под гидрокостюм. Открыть клапан баллона и наполнить сжатым воздухом шар. Закрыть клапан. Правую руку положить на левый держатель арматуры, которая движется вдоль троса во время подъема, а левую — на механизм, блокирующий всю систему, затем переместить правую руку на клапан выпуска воздуха из баллона, а левой взяться за держатель рамы шара. Словом, ухватившись за металлическую раму спасательного шара, начать подъем, регулируя его скорость подачей воздуха. Эти движения должны быть выполнены одно за другим без малейшего колебания. Но как не колебаться, когда на глубине 95 м я, уже различая этот диск, понимаю, что оба сигнала на нем отсутствуют. Мне приходит в голову безумная мысль, что Альфредо и Роберто под действием “глубинного опьянения” уже их оторвали.

Отметка -100 метров

Наконец с грохотом достигаю диска: Микеле, который наверху чувствовал вибрацию троса и ощутил мое прибытие по толчку, позднее мне скажет, что прошла одна минута и сорок пять секунд. Сигналы действительно исчезли. Ни у Роберто, ни у Альфредо их нет. Присутствие ребят меня подбадривает, но я не берусь утверждать, что с ними все в порядке. Я спокоен, но вполне сознаю опасность, которую представляет потеря времени на этой глубине. Открываю клапан и надуваю шар. И в этот решающий момент происходит что-то совершенно необъяснимое. Я не нахожу ручку механизма, отцепляющего шар. Ищу в полутьме, путая руки и ломая свой мысленно составленный план. Я растерян, секунды идут, и я уже готов решиться на подъем без шара, когда наконец случайно натыкаюсь на рукоятку. Тащу ее и, срывая предохранительное устройство, освобождаю шар из плена.

Не знаю, видели ли меня Альфредо и Роберто, но я под водой издал самый глубокий вздох облегчения в моей жизни. Эта жизнь буквально висит на ниточке троса. Он как символическая пуповина связывает меня со всем живым на земле. Шар, как мне кажется, поднимается слишком медленно, и первые 10 м я помогаю ему сильными ударами ласт. Как было условлено, Юрген опустился на 95 м и извещает меня о своем присутствии дружеским шлепком по спине. Несколькими секундами позже другой удар: это Кафьеро, оставшийся на 70 м. Потом очередь Лучано Галли сообщить мне, что я на полпути. Здесь я предполагал оставить шар и подниматься дальше самостоятельно, но сегодня я не могу себе этого позволить. Наконец последний удар по плечу: это Инжир, который, как мы и договаривались, поднялся на 20 м, где обычно я останавливаюсь, чтобы понять свое состояние и получить от него точную информацию о длительности погружения на этот момент. Однако сегодня возможности передохнуть нет. Я и без того знаю, что исчерпал мои три с половиной минуты абсолютной безопасности, и не годится дальше испытывать судьбу. Впервые за эти последние три месяца экспериментов вылетаю на поверхность вместо того, чтобы по привычке остановиться на несколько мгновений в метре от нее, прежде чем вновь обрести свои “земные размеры”.

Без сомнения, переход этот очень резкий. Мне требуется несколько секунд, пока я наконец смогу выкрикнуть традиционное “ку-ку!”. Гаэтано, это само воплощение силы, находится позади меня, готовый прийти на помощь. Слава богу, никаких обмороков, и я вскарабкиваюсь без чьей-либо помощи на платформу, с которой испускаю очередную серию “ку-ку”, полных радостного и бурного восторга. Восторг в секунду перелается всей команде медиков, физиологов, а также официальных наблюдателей, находящихся на борту судна, потому что все хорошо, что хорошо кончается, и операция “ниже ста метров” удалась.

После триумфа радости на борт “Эльбано-1” возвращается спокойствие. Безмятежные и удовлетворенные, все приступают к своим занятиям.

Я вытягиваюсь на платформе в позе полного расслабления. Впервые за несколько месяцев меня охватывает чувство покоя и полной гармонии с окружающим миром, природой, морем, моими товарищами.

Воздух кажется особенно сладким. Солнце вновь улыбается мне. Смотрю на небо, облака и невольно уношусь мысленно к ним. На мгновение теряю представление о времени и пространстве. Не верится, что то, что я сделал, — правда… Говорю себе: “Почему я, а не другой?” Меня захватывает вихрь образов, возникающих в памяти как вспышки огня. Они напоминают о некоторых событиях моей жизни, предшествовавших этому дню, и в конце концов я начинаю понимать, как и почему я оказался здесь. Первый образ, который всплывает в моем мозгу, — это дельфин Клоун, или, точнее сказать, “дельфиниха”, потому что, как вы увидите, это была “женщина” в самом широком смысле слова.

Когда я вспоминаю Клоуна, я думаю о дельфинах вообще. Обо всех дельфинах мира. Об этих лукавых детях моря, наших морских братьях. Однако странно, что местные дельфины не пришли поприветствовать меня на этот раз в день моего самого глубокого погружения, как делали обычно уже несколько лет. А ведь днем раньше Альфредо с друзьями видели огромного дельфина, играющего вокруг “Эльбано-1”, на якорной стоянке в заливе Парети. Животное, мне сказали, выпрыгнуло несколько раз так высоко, как только возможно, словно искало что-то или кого-то.

Я утешаюсь, что, может быть, искали именно меня. Кто знает? Не улыбайтесь. В самом начале экспериментов глубоководного погружения в апноэ у острова Эльба в 1973 г. подводники из моего экипажа тоже обвиняли меня в том, что я болтун, мечтатель и мистик, когда я говорил о моих отношениях с этими необычными созданиями. Это продолжалось до тех пор, пока они сами не убедились в существовании явлений, часто непонятных и тревожных, о которых мы еще поговорим. Я глубоко убежден, даже если не смогу этого объяснить и еще меньше доказать, что установил с дельфинами своего рода подсознательную связь. Не забывайте о нашей почти полной неосведомленности о способах общения “без проводов и шума”, находящихся в ведении так называемых низших животных земного или подводного царства. Но вопрос в другом. По крайней мере сейчас мне абсолютно ясно, что образ дельфина следует за мной на протяжении всех важнейших событий моей жизни на воде и на суше. Этому должно быть объяснение. Психиатр сказал бы, что оно должно восходить к моему самому раннему детству. Скорее всего он не будет полностью неправ.

Первые дельфины

Это случилось в Красном море. Мне было семь лет. На пароходе мы плыли всей семьей из Китая во Францию. Я и мой брат находились на нижнем мостике, в нескольких метрах от зеркальной глади моря, в компании главного бортового механика, который всегда был готов показать нам что-нибудь новое.

Вдруг брат, разглядев многочисленные плавники над поверхностью воды, закричал:

— Акулы!

— Нет, — сказал офицер, — это не акулы, а дельфины. Обратите внимание на форму их спинных плавников и манеру движения, всем этим они очень отличаются от акул. И, заметьте, они не рыбы, а теплокровные млекопитающие, как вы и я. Посмотрите… посмотрите, как время от времени они поднимаются на поверхность, чтобы дышать.

Мы действительно были восхищены фонтанами брызг, которые вырывались из отверстия на голове этих необычайных созданий. Но больше всего меня поразили живые, полные разума глаза, вечная “улыбка” и почти человеческий звук их дыхания. Они приблизились к борту корабля так близко, что были всего в нескольких метрах от нас. Внезапно я понял их взгляд, их улыбку. Это было обращение, необъяснимый и неясный призыв. Я почувствовал, что у нас есть что-то общее, что будто бы они — мои океанские братья. Тогда-то у меня и возникло предчувствие, что эта первая наша встреча не будет последней. Вновь я увидел моих друзей дельфинов вдали от старушки Европы, а точнее, в Китае, где некогда я родился во французской семье, и позже в Японии, куда мои родители часто отправлялись на летние отпуска.

Мой отец был начальником Исследовательского отдела французского муниципалитета в Шанхае, куда переехал с молодой женой, моей матерью, в начале 20-х годов но окончании Лицея инженеров и архитекторов в Марселе, своем родном городе. Таким образом, он должен был по роду службы много путешествовать по Китаю. Некоторые друзья в Ханчжоу, куда он часто выезжал, гостеприимно приглашали его к себе за город вместе с семьей, где на берегах озера Дунтинху мы проводили конец недели. Я никогда не забуду это восхитительное место, расположенное в 100 км на юго-западе от Шанхая на реке Янцзы. Из окна маленькой виллы порой были видны недалеко от берега группы из четырех, шести и даже десяти огромных рыбин длиной от одного до полутора метров, которые время от времени появлялись на поверхности.

1937 г., Карацу, остров Кюсю, Япония

Мне только-только исполнилось десять лет, потому что я родился в Шанхае в 1927 г., а точнее, 1 апреля, что дает мне право носить прозвище Рыба[4]. Я уже опытный апноист и часто ныряю с моим старшим братом Пьером.

Нам знакомы мельчайшие извилины берега, а на пустынном полуострове вулканического происхождения с ландшафтом, напоминающим лунный, находится наше любимое убежище, называемое “Семь гротов”. Там в тенистых, защищенных от волн уголках вода всегда спокойная и прозрачная. Дно украшено красивыми перламутровыми ракушками. Мы играем в ловцов жемчуга и мечтаем о сказочных погружениях, которые совершим однажды на Таити или где-то в другом месте, когда станем большими.

Это случилось вблизи одного из островков, когда я оказался один на один с группой маленьких дельфинов. Они приблизились, и я вместо того, чтобы испугаться, поплыл к ним навстречу. Я чувствовал, как мое маленькое сердце сильно бьется, мною овладело волнение, любопытство, необъяснимое возбуждение. Я жаждал дотронуться рукой хотя бы до одного. Но чем больше я приближался, тем больше они выдерживали дистанцию.

В этот момент кто-то позвал меня с лодки, давая знак подниматься на борт, и дельфины мгновенно исчезли. Пройдет почти двадцать лет, прежде чем я смогу увидеть других под водой так же близко. Будет это в Майамском океанариуме, где я и познакомлюсь с Клоуном или, точнее, Клоунессой.

Флорида — 1955 г.

Вот уже несколько месяцев, как мы с женой и детьми обосновались в Майами на Флориде, где я редактировал один французский журнал. Однажды мы сели в лодку, чтобы осмотреть коралловые сады в окрестностях Ки-Уэста. Я надел ласты и маску и прыгнул за борт.

Никогда не забуду волшебства подводного морского пейзажа, который предстал моим глазам, и этот первый спуск в апноэ вдоль кораллового рифа. На 10 м я почти достиг дна, когда вдруг необъяснимое чувство, которое я не могу выразить словами, привело меня в состояние замешательства. Это длилось всего лишь секунду, но я был как будто парализован.

“Вот, — подумал, — твоя судьба будет связана с водой”.

Работа в журнале оставляла мне массу свободного времени, и я посвящал его поискам интересных сюжетов для радио Канады, корреспондентом которого я также был.

Как-то раз мне позвонили из Канады и заказали специальный репортаж на 4 минуты для радио на необычную тему: первая подводная хирургическая операция, которая будет сделана большой черне[5] в Майамском океанариуме.

Как парижанин никогда не поднимается на Эйфелеву башню, так и я еще ни разу не был в океанариуме и мигом ухватился за эту возможность пойти туда с моим сыном.

ГЛАВА 2. Клоун-примадонна

Озарение

Директор программ-спектаклей океанариума в Майами принял нас — меня и Педро — особенно хорошо. Он сразу уловил дух, в котором я хотел написать статью и сделать запись для радио Канады. События такого рода здесь случались не часто. Кроме того, он нуждался в рекламе и был готов пойти навстречу иностранным журналистам, которые не боялись промокнуть.

Итак, директор объяснил мне, о чем идет речь.

— У одной из наших черн (одна из гигантских разновидностей, называемая обычно во Флориде jew fish — иудейская рыба, весом до 200 кг) обнаружили аномальное утолщение под брюхом. Возможно, это киста, и мы приняли решение прооперировать ее.

Это обстоятельство меня смутило.

— Вы не думаете, что животное может умереть от шока во время операции? — спросил я его.

— Это риск, на который мы должны пойти, — ответил он мне.

Меня подвергли экзамену на погружение. Надо ли говорить, что я с легкостью его выдержал, ведь я уже нырял с аквалангом. Мои разнообразные маневрирования в воде произвели впечатление на директора, и он неожиданно поинтересовался:

— Пока у нас идут приготовления. Сама операция пройдет через несколько дней. Но ввиду того что вы независимый журналист и располагаете временем, почему бы вам не поработать у нас, это даст вам возможность лучите подготовиться.

Я был немедленно принят и, не теряя ни одной минуты, начал знакомиться с многочисленными отделениями океанариума; выставками, бассейнами, объявлениями, рекламой, фотографиями и документальными фильмами, рыбной ловлей и поимкой необходимых экземпляров, эксплуатацией маленьких аквариумов, морскими ваннами, подготовкой и распределением корма для животных как земноводных (игуаны, рептилии, амфибии и т. д.), так и водных (рыбы, скаты, акулы, млекопитающие), и так до бесконечности. Но несомненно, больше всего меня очаровали дельфины. И особенно Клоун, а точнее — Клоунесса, примадонна океанариума.

Между нами сразу же возник “контакт”. Некоторые читатели улыбнутся, однако у меня было абсолютное ощущение того, что я имею дело с человеческим существом женского пола и что мое поведение должно исходить из этой мысли.

Вначале Клоун удовлетворилась тем, что “пофлиртовала” со мной. Один из дрессировщиков дельфинов, симпатичный кубинец Эриберто Руис (Эрой), который впоследствии стал моим неразлучным товарищем при погружении в апноэ, провел меня и Педро на верхний мостик, откуда прыжки дельфинов смотрелись лучше. Был перерыв между представлениями, и вся терраса находилась в нашем полном распоряжении.

Через несколько минут Эрой удалился в компании моего сына покормить разноцветных рыбок, аквариум которых напоминал коралловый риф. Как только они ушли, огромный дельфин вынырнул передо мной и начал смотреть на меня с выражением необыкновенной нежности. Время от времени он поднимался вертикально на высоту моей головы, как если бы хотел дотронуться до нее. Ухватившись крепче за край парапета, я свесился еще больше вперед, стараясь понять смысл этих попыток. Дельфин повторил несколько раз то же самое, чем окончательно заинтересовал меня. У меня не было ничего съедобного, и я не понимал, чего он добивается. В море я никогда не видел дельфина так близко, он же, казалось, “узнал” меня и, очевидно, хотел сообщить мне что-то.

Когда Эрой и Педро вернулись назад, я рассказал им про эти абсурдные, на мой взгляд, действия дельфина.

— Совсем наоборот, — сказал Эрби, — просто ты ему приглянулся. Я никогда не видел, чтобы он так вел себя с другими посетителями. Этот дельфин — дама, и “она” хотела сделать для тебя то, что приберегает только для своих близких друзей — дрессировщиков и водолазов. Она хотела дернуть тебя за волосы, а так как ты носишь “ежик”…

Действительно, в те времена у меня была очень короткая стрижка, и Клоуну не удалось потрепать меня за волосы. Однако у меня создалось впечатление чего-то большего. Своей настойчивостью она, казалось, хотела заставить меня понять что-то другое. Может быть, чтобы понравиться ей, я должен был бы отрастить волосы?..

Все дни, предшествовавшие операции, которые прошли в большом нетерпении, я навещал Клоуна, уделяя ей по нескольку минут, В то время у меня еще не было разрешения погружаться в главный бассейн, где она царила как абсолютная повелительница всех других дельфинов и прочих местных жителей (черепах, скатов, рыб-пил, черн, мурен, акул, осьминогов и т. д.); мне оставалось ждать дня, назначенного для этой первой подводной хирургической операции.

У черны Джо “свинцовое” брюхо

Попытайтесь представить гигантскую ванну океанариума: бассейн 80 футов в диаметре при 24 футах глубины (т. е. 24,8 и 7,5 м), наполненный несколькими тысячами тонн проточной морской волы, отфильтрованной и химически очищенной. Большие окна вокруг закрытой части первого и второго этажа, на третьем — верхний мостик, терраса и ступени. В этом океане в миниатюре все создания, о которых я говорил, свободно передвигались (если дельфины их оставляли в покое).

В центре бассейна на песчаном дне — тяжелый металлический помост с настоящим операционным столом. Привязанная к столу, с видом полной невозмутимости лежит черна Джо: понадобилась вся ловкость водолазов, чтобы всадить ей в спину анестезирующие стрелы и поймать ее. Водолазы стоят вокруг на страже в черных изотермических костюмах, обутые в сапоги со свинцовыми подошвами, облаченные в тяжелые медные шлемы со шлангами для подачи воздуха и с длинными пиками в руках для отпугивания любопытных.

Один за другим по лесенке спускаются хирург и ассистенты. У них автономные скафандры, но ласт нет. Они также обуты в тяжелое, чтобы можно было передвигаться. Я присоединяюсь к ним, снабженный дыхательным аппаратом, называемым “замкнутая цепь”[6], и, кроме того, подводным микрофоном, связанным с магнитофоном на поверхности. Сцена освещена двумя огромными прожекторами, которые придают ей нереальный вид. Кажется, что и в самом деле находишься в операционном зале, и нельзя не вспомнить о Жюле Верне и его капитане Немо.

Удары скальпеля вправо и влево. Зеленые облака хлынули из вскрытого тела Джо (кровь под водой кажется зеленой). Две обжоры-акулы проплывают с полным равнодушием. Клоун и еще пять дельфинов сбежали за скалы и оттуда наблюдают сцену с ошеломленным выражением. Я вижу, как рука хирурга исчезает в брюхе полуспящего животного и появляется вновь, сжимая бесформенную, чуть больше кулака, темную массу, с которой свисают лохмотья мяса. Судя по движениям доктора, эта масса должна быть достаточно тяжелой. Он откладывает се в сторону, зашивает рану, развязывает веревки, которые удерживают Джо на столе, делает ей другой укол, ждет несколько минут и наконец дает знак всем подниматься. Под действием второго укола Джо просыпается, начинает двигаться и затем уплывает, что есть духу, как будто ничего не случилось. Похоже, она перенесла операцию превосходно.

На верхнем мостике — большой сюрприз. Знаменитая тяжеловесная киста есть не что иное, как один из многочисленных двухкилограммовых грузов, которые водолазы носят на свинцовом поясе. Один такой груз, очевидно, и оторвался. Джо, конечно, приняв его за лакомство, мигом проглотила. Способность глотать у этих животных феноменальная. Ничего странного, что свинец висел у нее под животом, образуя чудовищную опухоль. Это не мешало ей, конечно, продолжать есть с такой же прожорливостью. Если бы ее не трогали, Джо, может быть, была бы жива и сегодня (эти животные живут долго). Жаль, но на следующий день, когда все, казалось, было приведено в порядок (убраны прожекторы, операционный стол и платформа, так не гармонировавшие с подводным миром, хотя и он тоже был в каждой мелочи создан руками человека), Джо испустила свой последний вздох. Весь океанариум и этот день был в трауре. Наш симпатичный директор, у которого чувство рекламы и остроумие были типично американскими, заставил играть в ее память траурные марши через громкоговорители.

Клоунесса-“цыганочка”

У меня впечатление, что Клоун разделяла наши чувства. Она казалась печальной и оставалась неактивной. Это было исключительное создание, которое я никогда не мог до конца считать животным. Не многие могли устоять перед ее обаянием: у нее были полные неги, живые глаза цыганочки, грация балерины, кошачья нежность, ум обезьяны, тщеславие большой “звезды”… Этой “звездой” она и была в действительности. Она была самой сильной, самой ловкой, самой умной из шести самок в бассейне (в то время мы избегали помешать самцов и самок вместе для более эффективной дрессировки), вызывала наибольшее восхищение и аплодисменты у публики, слыла любимицей у водолазов и дрессировщиков. В общем Клоунесса была настоящей примадонной. И нашей виной, потому что мы позволяли ей любой каприз.

Чтобы понравиться ей, я решил отрастив волосы. Прошло немного времени, и они еще не отросли. Тем не менее в один прекрасный день, когда я наклонился, чтобы поприветствовать ее, она выпрыгнула гораздо ближе обычного и точным движением, сопровождаемым резким вскриком и ее лукавой улыбкой, весело дернула меня за них. Поцелуй самой прекрасной девушки в мире не доставил бы мне большего удовольствия. С раннего детства Клоунесса проявляла большой интерес к мужчинам. Совсем молодой ее поймал капитан Грей со своим экипажем в широком Бискайском заливе, и она очень быстро приспособилась к своему новому железобетонному миру. За короткое время научились всему, что нужно было знать для новой жизни, и дрессировщики заметили, что она гораздо сообразительнее остальных. Ничто не ускользало от ее взгляда, и, еще не будучи взрослой, она уже быстро стала лидером группы, была в курсе всего происходящего в бассейне и знала индивидуально каждого из своих “подданных”, среди которых числились также четыре водолаза: Жак Бессера, Дик Ривс, Эриберто Руис и ваш покорный слуга.

Пансионеры большого бассейна

Одна из наших многочисленных обязанностей — спускаться каждые два часа на дно основного водоема и кормить из рук всех проголодавшихся пансионеров. Большие стекла шлемов позволяли рыбам наблюдать удивленные лица двуногих, которые в свою очередь, чтобы лучше видеть рыб, расплющивали носы о стекла с противоположной стороны. Работа водолазов может показаться очень простой лишь на взгляд профана. Облаченный в комбинезон из прорезиненной ткани, подпирая плечами жесткий медный шлем с иллюминатором, Рыцарь Царства Нептуна, казалось, передвигался без усилий, прокладывая себе путь среди облаков рыб различной формы, величины и цвета. Э-э, нет! Это было совсем не так просто.

Я вновь вижу себя спускающимся по лестнице; тяжелый шлем с широким иллюминатором прочно опирается мне на плечи, руки в прошитых проволокой перчатках и поверх них еще один слой из толстой резины, тело защищено от холода и возможных укусов водонепроницаемым комбинезоном из плотной ткани, на ногах — сапоги со свинцовыми подошвами. Дик передаст мне свинцовый пояс и круглую корзину, полную рыбы, которую я должен буду распределить по одной между различными животными, кроме дельфинов, которые уже получили свою порцию во время представления на поверхности. Воздух поступает под шлем постоянным потоком и немного оглушает меня. Спускаюсь на первые ступеньки и сразу же попадаю в окружение гигантских черепах и дельфинов, которые пытаются спихнуть меня с лестницы, чтобы завладеть корзиной и ее содержимым (такой маневр им часто удастся с новичками). Но со мной это не пройдет, и я благополучно достигаю дна. Там, расположившись на песке или часто напротив последней ступеньки, меня поджидает обжора акула. Она знает, что из этой позиции дельфины не смогут легко прогнать ее. Акула зовется обжорой потому, что буквально засасывает свою добычу (в основном ракообразных, лангустов, крабов и т. д.), прячущуюся в расщелинах, прилепившись к ним ртом, относительно маленьким и плоским, снабженным зубами, которые пригодны больше для дробления, чем для кусания. Двигается она неуклюже и нерешительно, а дельфины развлекаются, опрокидывая ее.

Просунуть рыбу в пасть акулы и не потерять пальцы — не легкое дело. Нужно действовать быстро, потому что дельфин находится тут же и шпионит. Становлюсь одним коленом на землю, корзину ставлю на голову акулы, чтобы придавить ее сильнее к дну, потом приподнимаю крышку, проворно вытаскиваю рыбу и, защищаясь туловищем и корзиной, быстро просовываю руку под плоскую голову акулы к самому ее рту, уже полуоткрытому. В нескольких сантиметрах отпускаю рыбу, которая мгновенно засасывается чудовищем. Черепахи, спустившиеся с поверхности, окружают меня так плотно, что дельфины не могут подплыть. Черепахи не злые, но до того неловкие, что, случается, кусают меня по пути. Эти гротескные создания кажутся сбежавшими персонажами из мультфильмов. Иногда они принимают мою спину или зад за привлекательную добычу. Еще хорошо, если челюсти отпустят сразу, да и то след все равно остается, потому что мощь их челюстей такая, что они способны дробить кораллы. Со мной случалось, что захватывали всю руку. Мгновенная реакция — немедленно ткнуть большим и указательным пальцами свободной руки в глаза животному; оно сразу разжимает челюсти. А так как вокруг меня постоянно находятся две или три черепахи и каждая весит по крайней мере 100 кг, это красивый спорт — держать их на дистанции, продолжая раздавать еду другим пансионерам. Время от времени я вынужден сильно бить их корзиной по голове, и в эти моменты Клоун развлекается, усложняя мне жизнь. Дело не в том, что она голодна — ее закармливают с утра до вечера, для нее это скорее игра, вызов: кто из нас двоих окажется коварнее. Эта игра заключается в том, чтобы заставить меня потерям как можно больше рыбы. И выигрывает чаще она, потому что у нес дар телепатии и она предвосхищает мои движения. Клоуну нравится играть яростно, увлеченно, но должен признать, что она всегда соблюдает основное правило — не кусать водолаза за пальцы. Ни Клоун, ни любой другой дельфин никогда не укусил за пальцы водолазов. Чего не могу сказать о других обитателях бассейна. Самые ужасные из них — мурены. У меня и сейчас на правой руке есть шрам от раны, из-за которой однажды ночью я прямиком попал в госпиталь. Я был укушен около полудня, в то время как совершал короткий подводный обход в окружении Клоуна и ее подруг. Опершись коленом о дно, я прикрывался корзиной, как щитом, и готовился, держа рыбу за хвост, предложить ее мурене, которая высунула большую часть туловища из расщелины между скалами и уже собиралась схватить добычу, как вдруг черепаха опрокинула меня. Зубы мурены, длинные и острые, сомкнулись на моих перчатках, и некоторые прошли сквозь металлические петли. Боль была сильная, и я мгновенно нажал на глаза животному большим и указательным пальцами, освобождаясь от его зубов. Зубы мурены, неровные, покрытые заразной слизью, неожиданным рывком вонзились мне глубоко в кожу. Так как я отказался от противостолбнячной инъекции, которую сразу же предложил врач, мне пришлось долго мучиться от ужасной боли во всей руке, и около двух часов ночи я все же вынужден был бежать в больницу.

Случалось так же, что меня щипала рыба-пила, и, думаю, не многие водолазы выжили бы в такой ситуации, по крайней мере в море. Техника кормления рыбы-пилы одна из самых сложных. Она заключается в синхронизации движений, совершаемых животным, водолазом и другими созданиями, которые крутятся вокруг (в частности, дельфины). Нужный момент наступал, когда рыба-пила с расстояния приблизительно в два метра подплывала ко мне на 50 см над самым дном. Резким движением я опирался на правое колено таким образом, чтобы мое левое бедро оказывалось более или менее параллельно дну. Эта деталь очень важная, и рыба-пила знала о ней преотлично, впрочем, как и Клоун. Если черепахи загораживали ей путь, Клоун оставляла нас в покое. Рыба-пила тогда имела возможность, деликатно коснувшись верхней части моего левого бедра (нога согнута под прямым углом) своей пилой, медленно продвинуться вперед до тех пор, пока ее плоский рот, расположенный у основания пилы и образованный двумя мощными, острыми, как бритва, лезвиями, не застывал на высоте корзины. Вот в таком положении, быстро извлекая рыбу из корзины, я и засовывал ее в рот чудовищу. Если же, наоборот, Клоун и ее подружки уже расчистили дорогу, тогда… держи ухо востро! Клоун устремлялась как болид под брюхо рыбы-пилы и одним ударом морды заставляла ее терять равновесие и выводила из борьбы. Иногда, барахтаясь, бедняжка раздавала сильные удары направо и налево. Единственный из нас, кто ощутил их на себе и получил серьезные раны от покрытых слизью, заразных зубьев пилы, был Эрби.

Так примерно приходилось кормить и скатов. Эти животные из того же семейства, что и рыбы-пилы, у них плоский рот, который работает, как тиски. Бедняги скаты на плохое отношение Клоуна и ее клики реагировали, правда, менее стремительно и не создавали опасных ситуаций, потому что все они лишены шипов. Как известно, эта система защиты может оказаться смертельной для жертвы. Шип находится на кончике хвоста животного, и мощью мышц спинного хребта скат вонзает его в туловище врага. Шип ядовит и имеет форму крючка, так что извлечь его невозможно.

Казалось, Клоун пренебрегает средними по размерам и мелкими животными и проявляет щедрость, даруя им объедки. Единственно, кого она вроде бы уважала, были огромные черны. Их она оставляла в покое: это были мастодонты, слишком тяжелые, чтобы от них можно было легко отделаться или вырвать рыбу изо рта, ведь черны обладают поразительной всасывающей силой и могут втянуть рыбу с расстояния в 20 см. Мне приходилось не раз сталкиваться один на один с этими гигантами, когда своей мордой они упирались в иллюминатор моего шлема, а моя рука почти полностью исчезала в их пасти. Дело в том, что эта огромная полость лишена зубов и почти сразу переходит в желудок. Мне удавалось благополучно выйти из положения потому, что мои руки были защищены, но должен признаться, что это ситуация достаточно щекотливая.

Прошло несколько месяцев, прежде чем я начал понимать значение той искры, что вспыхнула во мне при первом взгляде Клоуна. Поначалу наши отношения можно было бы назвать профессиональными. Как и другие водолазы, я прилежно выполнял порученную мне работу. Но, наблюдая за отношением моих товарищей к дельфинам, я заметил, что между ними существует невидимая стена. Для водолазов и дрессировщиков они были умными, интересными животными, которые их очень забавляли, но оставались всегда только “животными” и поэтому причислялись к “низшим”. Почему? Да просто потому, что люди в отличие от дельфинов учились в школе и, кроме того, Homo sapiens не может не быть “высшим” животным, находящимся на вершине воображаемой пирамиды, представляющей собой различные ступени эволюции видов, апофеозом се создания. Я совсем не был с этим согласен. И чувствовал, что ничего не пойму в дельфинах, если не смену избавиться от этого ограниченного суждения и не приложу усилий, чтобы изменить собственный взгляд. В большинстве случаев пойманным дельфинам остаток жизни суждено провести в плену исключительно ради удовольствия человека, но, уж конечно, не своего. Однако в нас самих они никогда не испытывали нужды, никогда ничего не просили и обходились без нашей навязанной им “любви”. Скорее, человеку нужен был дельфин, а не наоборот. Человек любит дельфинов? Да! Для своего собственного удовольствия, чтобы превратить их в своих подданных, домашних слуг, рабов. В тех пределах, в которых он может использовать их. Вот цена этой любви. Мы забыли, что любить — значит уважать свободу других существ. Любить дельфинов, тюленей. китов, всех этих удивительных животных означает прежде всего оставить их в покое, дать им возможность жить свободно в своей стихии и попытаться понять их с помощью наблюдений, контактов, но всегда быть искренними в проявлении своей дружбы.

После периода приспособления к Майамскому океанариуму, где я попробовал себя понемногу во всем — отлавливал в море акул и дельфинов, “перевоспитывал” и дрессировал их, даже занимался рекламой, я понял, что никто не чувствует необходимости в тех истинных отношениях, которые могли бы существовать между дельфинами и людьми.

Исследователей интересовал либо клинический аспект, либо возможность всерьез воспитать “верных псов”. Я присутствовал на всякого рода интересных экспериментах, которыми подтверждалось наличие ума и других дарований у дельфинов, порой плохо понимаемых людьми. В частности, их врожденное чувство телепатии, сравнимое с эхолокацией, превосходный контроль ими терморегуляции, управление гидродинамической формой тела. Я перечислил только самые известные способности дельфинов, о которых знают сегодня даже дети. И если я решился упомянуть о них, то только потому, что сам наблюдал их лично. Большая часть публики не имеет ни малейшего представления о тех унижениях и мучениях, которые испытывают дельфины в неволе. Прежде всего они должны научиться корректировать свое прение: дело в том, что над водой предметы кажутся им ближе, чем это есть на самом деле, ведь они привыкли к подводному зрению. Так, недавно плененный дельфин кусал пустоту в нескольких сантиметрах от моей руки, пытаясь взять рыбу, которую я ему предлагал. Не намного легче и от того, что он быстро привык корректировать эту разницу в зрении. В неволе животные должны научиться сдерживать большую часть своих инстинктов, следуя предписанной дисциплине и соблюдая установленный распорядок дня: часы приема пищи, время, чтобы делать одно и не делать другое. Список был бы очень длинным. Представьте себя дельфином, вольным двигаться в свое удовольствие в зависимости от аппетита, потребностей, стремлений, идеалов, и вдруг наступает момент, когда кто-то запирает вас в четырех цементных стенах, — может быть, тогда вы поймете то, что я хочу сказать.

Редко встречаются дрессировщики, которые действительно понимают дельфинов. Конечно, это оригинальная и необычная работа, но это все же работа, как и любая другая, а следовательно, ее необходимо делать хорошо, чтобы не быть уволенным, так как она — способ существования и источник дохода, который выражается в деньгах. Итак, если вы не навяжете свою волю дельфинам, они вас не послушаются — и работа не будет выполнена. Но любое подчинение сопровождается унижением. Эксплуатация и нажива разрушают гармонию отношений. Связь “человек — дельфин” или “дельфин — человек”, возникшая в подводных зоопарках, неминуемо будет разорвана. Она обречена с самого начала, потому что лишена истинных точек контакта. В Майами, где мы жили в прекрасном квартале Кокосовая Роща, я часто проходил мимо конторы с мрачными, окрашенными в черное стеклами, которая называлась “Лаборатория подводных исследований”. Мне сказали, что небольшая группа американцев проводит там какие-то особые опыты над дельфинами. Пару раз, представляясь журналистом и объясняя, чем я занимаюсь в океанариуме, я пытался туда попасть, но оба раза мне помешали это сделать. Опытами руководил известный специалист, но принял меня в конце концов не он, а его жена и очень любезно не пустила меня дальше приемной под предлогом секретности проводимых экспериментов. Нам в океанариуме все это не правилось. Некоторые говорили о самой настоящей вивисекции, которой там занимались. Дельфины подобных опытов долго не выдерживали. Эксперименты, похоже, велись на мозге животных. Со временем контора приобрела плохую репутацию и закрылась. Думаю, важность этих “исследований” была сильно преувеличена, говорили о кодах, которые исследователи якобы придумали, чтобы иметь возможность обмениваться словами и идеями с нашими водными собратьями. И еще мне кажется, что человеку никогда не нравилось ощущать дельфинье превосходство над собой и поэтому он всегда пытался возвысить себя или, наоборот, принизить животное до своего уровня и никогда не испытывал при этом стыда. С точки зрения общения между видами человек не достиг с дельфинами такого результата, как, скажем, с шимпанзе. С этими последними он действительно научился разговаривать или, более точно, обмениваться словами, фразами и даже мыслями с помощью визуального языка, сильно смахивающего на азбуку глухонемых. Во Флориде я лично присутствовал на одном из таких уроков и видел достаточно фильмов на эту тему. Почти все исследователи, к сожалению, опутаны цифрами и символами. И как следствие этого их общение с разными видами животных базируется только на системах, кодах и языках. Они не понимают — и это я говорю не для красного словца, — что самый выразительный язык — это язык взгляда и сердца и что истинная невыразимая мысль может быть передана без грубого, примитивного и мало практичного посредника, каковым является словарь.

Клоун приглашает меня в свой мир

Это была та единственная ошибка, которую я не хотел допустить в общении с Клоуном и с любым другим дельфином.

Так, не отталкиваясь от какой-либо системы, структуры, закона, кодекса, какого-либо символа или слова, я попытался в течение следующих недель забыть полностью свою человеческую сущность и установить контакт с Клоуном в более тонком плане — в плане чистой мысли, неосязаемой и неприкосновенной в ее собственном мире.

Прежде всего мне необходимо было посещать Клоуна на ее территории. Я думал: “Если природа захотела, чтобы это великолепное создание, жившее миллионы лет на земле[7], вернулось в свою первоначальную стихию, значит, оно там себя чувствует лучше. Поэтому я должен встретиться с ним под водой, находясь в апноэ, как и оно само.

Я отлично знал о запрете погружаться в основной бассейн с дельфинами и другими “приезжими” из морей и океанов без скафандра. Это условие было частью логики эксплуатации. В конце концов под ширмой науки животные находились здесь прежде всего для развлечения зрителей и добывания денег для предпринимателей. Дельфины должны были исполнять красивый спектакль, чтобы с каждым разом публики прибывало все больше и больше. Все, что могло отвлечь их, автоматически вредило спектаклю и, следовательно, увеличивало затраты на их обучение. Всегда и везде вечный и истинный бог технологического века — деньги!

И все же я решил испытать судьбу, а там будет видно. Самым благоприятным было время ленча между полуднем и двумя часами, когда не было представления и никто из руководителей вокруг не ошивался. В один прекрасный солнечный зимний день я надел плавки, ласты, взял трубку, малюсенькую маску и медленно скользнул в довольно холодную воду бассейна. Словно предвидя это, Клоун уже меня ждала. Она хорошо видела, что в руках у меня не было ни рыбы, ни инструментов, однако, похоже, не задавалась вопросом, зачем я пришел к ней в воду. Я убежден, что ей сразу все стало ясно. Она телепатически воспринимала мои намерения. Посмотрев несколько секунд пристально мне в глаза, не для узнавания, конечно, потому что она часто видела меня в плавках на поверхности, а, без сомнения, чтобы прочитать в них мою мысль, Клоун приблизилась ко мне и совершенно естественно сделала мне знак следовать за ней под воду. Мы поплыли вместе по течению. Было очевидно, что первый раз после наших многочисленных деловых встреч под водой, когда я был не самим собой, а своеобразным роботом, зарабатывающим себе на хлеб, Клоун чувствовала себя польщенной этим визитом. Спустя полминуты поднимаемся вместе на поверхность, чтобы вдохнуть и вновь весело нырнуть. Через два или три круга по ее царству я попытался уцепиться за ее спинной плавник, однако, как девушка хорошо воспитанная, она не позволила дотронуться до себя. Мы заметили, что по необъяснимым причинам дельфины этого бассейна разрешали ласкать себя, только если у нас на руках были надеты огромные резиновые перчатки. Я стремительно поднялся за ними, но, к моему большому удивлению, ее реакция была идентичной; она вновь не дала себя погладить! Из этого я заключил, что перчатки для нее — часть рабочей формы, а в этот день наши отношения были совсем иного рода. Какой бы ни была причина ее реакции, я посчитал необходимым выразить ей свое уважение. Немедленно снял перчатки и вернулся в воду, соблюдая дистанцию.

Эта история длилась несколько недель, я бывал в ее доме и не навязывал ей никакой учебы. Наоборот, я хотел научиться всему у нес. Учился более длительной задержке дыхания с каждым погружением, не делая предварительной гипервентиляции, учился нырять, расслабляться, качаясь на волнах, сливаться с водой, растворяться в ней полностью, без усилий, экономя движения и достигая максимального эффекта. Она научила меня приспосабливаться к течению и быть постоянно внимательным, вести себя под водой в апноэ так, как кошачьи ведут себя на земле. Казалось бы, малость, однако благодаря этим наставлениям я смог позже вступить на путь, который привел меня к стометровому погружению. Каждый день в один и тот же час, в полдень, Клоун ждала меня на наше тайное свидание. Беда, если я не был пунктуальным, потому что сама она обладала врожденным чувством времени. Если я опаздывал на несколько минут, она мне делала выговор, неистово тряся головой и испуская особенные звуки. Мы затевали игру, кто останется дольше под водой, сделав только один вдох, и я заметил, что мог легко выдерживать до двух с половиной минут. Дельфины океанариума, находясь в неволе, поднимались на поверхность подышать приблизительно каждые 20–40 секунд. При необходимости они могли оставаться под водой до трех минут, но частого повода у них к этому не было. Нам приходилось во время отлова в море видеть, как дельфины тонули быстрее чем за минуту. Они возбуждены, испуганы; их сердечный ритм, а значит, и потребление кислорода ускоряются, и достаточно капле воды попасть через дыхало в легкие, как они захлебываются[8]. Психологический фактор так же важен для апноэ морские млекопитающих, как и для апноэ человека. Об этом мы поговорим еще, а также о глубине и времени апноэ, которые эти животные могут достигать.

Я не заметил, как эти “полчасика” растянулись до целого часа, делая меня все менее земным и все более водным. Это была моя лучшая школа апноэ, и я воспользовался случаем, чтобы потренироваться в плавании под водой на длинные дистанции, дойдя до того, что с ластами делал два полных круга бассейна, т. е. больше 150 м на одном только вдохе воздуха, а с балластом держался на дне без воздуха до трех с половиной минут.

Взгляд на тигровую акулу

Однажды экипаж капитана Грея выловил огромную тигровую акулу. Животное выглядело настолько эффектно для показа, что было решено поместить его не в кольцевой водоем, предназначенный для акул, где публика могла их видеть только сверху, а в основной бассейн — дельфиний, в котором можно было бы любоваться ею с различных сторон через иллюминаторы. Это стало настоящим событием в океанариуме. На меня, Эрби, Джека и Дика легла обязанность вернуть к жизни чудовище, порядком потерявшее силы во время его отлова. В небольшом бассейне, отделенном от основного подвижной решеткой, где вода доходила лишь до пояса, мы должны были, постоянно сменяя друг друга, долгие часы передвигать акулу, чтобы морская вода лучше циркулировала в ее жабрах, давая кислород. При первых же признаках жизни предоставляем ей возможность выпутываться из положения самой и прощаемся. Опасное занятие? Разумеется, но должен сразу признать кое-что в нашу пользу: акула-тигр теряет всю свою агрессивность, оказываясь запертой в четырех стенах. У нее наступает своего рода клаустрофобия — боязнь замкнутого пространства, которая мешает ей действовать так, как в море. Кроме того, опыты показали, что почти бесполезно кормить акулу-тигра в таких условиях: эти животные могут жить целую неделю без пищи, используя резервы, аккумулированные в их гигантской печени.

Наконец акула полностью пришла в себя, мы оставили ее одну и подняли решетку. Очертя голову она влетела в большой бассейн. Это было редкое зрелище! Клоун и пять ее подруг сделались одним целым. Все их движения стали абсолютно синхронными. Смещаясь параллельно друг другу — в кино подобный эффект достигается при помощи специальных линз, которые могут повторить один предмет несколько раз на одном и том же изображении, дельфины “убежали” в отдаленный уголок бассейна за скалы. Оттуда они спокойно наблюдали за чудищем, которое продолжало тыкаться головой в бетонные стены, но агрессивным не казалось. По-прежнему вместе, словно группа балерин, дельфины начали продвигаться по направлению к акуле.

Вдруг система “ячейка — дельфин” внезапно распалась. Исчезла оптическая иллюзия: вновь были шесть дельфинов, и каждый предался собственным занятиям. Никто больше не боялся тигровой акулы.

Признаюсь, что в тот раз в полдень я немного колебался, плавать ли мне с Клоуном, но так как она настаивала, спустился в воду. Акула быстро перестала заботить меня, несмотря на то что ее страшная тень периодически приближалась ко мне во время ее нескончаемых кругов по бассейну (в конце концов она, как и большинство обитателей, поняла, что к чему, и плавала просто по течению в направлении часовой стрелки). И однажды отчасти затем, чтобы понравиться Клоуну, но прежде всего для собственного удовольствия я решил заставить акулу побуксировать меня за собой. Опустившись на дно за скалы, мимо которых она регулярно проплывала, я в подходящий момент начал работать ластами и поплыл немного слева над нею. Видя, что она никак не реагирует, я медленно вытянул руку и робко дотронулся пальцами правой руки до ее огромного спинного плавника. Я, должно быть, был легким, как перышко, потому что она даже не почувствовала меня. После нескольких дней практики чудовище протащило меня таким образам целый круг. Клоун очень гордилась мной, и, признаюсь, я разделял ее чувства. Никогда не смог бы повторить это в море потому, что тигровая акула не позволит приблизиться к себе, если только она не “соня”, какие встречаются в гротах Острова Женщин на озере Юкатан.

Подводный беспроволочный телеграф

Проходили недели, и взаимопонимание между нами все улучшалось. Я понимал, что нахожусь на пути общения между видами, полностью отличающемся от путей традиционных. То есть путь этот отклонялся от любого определения или возможного правила. С другой стороны, мне действительно недоставало времени углубиться в этот вопрос так, как бы я хотел, потому что даже редкие моменты близости с Клоуном были каким-то образом украдены у рабочего дня, ломали его регламент. Однако случались некоторые явления, которые можно было бы приписать к разновидности телепатии. Так, в зависимости от моего настроения Клоун избирала себе вариант поведения и никогда не ошибалась. Существовали, как вы правильно догадываетесь, казалось бы, незначащие моменты, многократное повторение которых в аналогичной ситуации заставляло понять их взаимосвязь. Приведу вам пример.

Время от времени мы занимались чисткой больших витражей внутри бассейна железной щеткой. Это была неприятная и нудная работа, которую мы выполняли, дыша через шланг, одетые в изотермические костюмы и ласты. Меня, как обычно, удерживал под водой полотняный пояс, на котором закреплялись свинцовые грузила-балласт, так как я был худее и легче других водолазов. Как только я начинал думать о чем-нибудь веселом, через несколько секунд Клоунесса оказывалась рядом и пощипывала мне кончик пояса. Если я думал о моих семейных проблемах (я не представлял исключения в этом смысле), Клоунесса сейчас же подплывала сзади наградить меня дружеским шлепком по спине. Когда же я ни о чем особенном не думал, стараясь как можно быстрее разделаться с этими грязными стеклами, она подплывала и уплывала, затем возвращалась снопа, и так по нескольку раз, как бы говоря мне: “Ну думай же о чем-нибудь! Печальном или радостном, но так, чтобы и я могла поучаствовать немного”.

Рационалисты скажут, что эти наблюдения (я привожу только самые простые, которые приходят мне в голову) не являются достаточно “научными”, чтобы продемонстрировать что-либо. На это я отвечу, что человек не всегда может все объяснить. Впрочем, дальше я расскажу о других моих личных наблюдениях, еще более удивительных, сделанных над другими дельфинами и подтверждающих мою интуицию, которая появилась у меня впервые в семилетнем возрасте в отношении этих необыкновенных существ.

Клоунесса становится матерью

Тигровая акула долго не протянула и погибла от слабости спустя три или четыре недели. Ее заменили прекрасным экземпляром дельфина-самца, окрещенного Педро. Уже много времени наши дельфинихи не видели самца, и это вызвало настоящую панику. Было почти невозможно улучить минуту, чтобы заставить Педро делать что-нибудь другое, кроме как спариваться. Самки пренебрегали представлениями. Клоун стала агрессивна и ревнива: скандал, если Педро осмеливался приблизиться ко мне во время наших “романтических прогулок”. В общем после нескольких недель, чтобы навести порядок, мы были вынуждены поместить Педро, который вел себя, как верховный повелитель, в другой бассейн. Клоун могла вновь стать королевой океанариума и настоящей звездой спектакля.

Проходили месяцы, и природа делала свое дело. Мы заметили, что Клоун уже не выпрыгивала так высоко вверх, как раньше. Причиной была беременность, и вскоре она родила сына. Меня, к сожалению, в тот день не было, однако позже мне посчастливилось присутствовать при рождении другого дельфиненка, а об этом чудесном эпизоде мне рассказал Дик.

— Вдруг, — сказал Дик, — дельфинов будто охватила паника. Я обернулся и увидел, что Клоун находится в вертикальном положении близко к поверхности. Остальные пятеро дельфинов окружили ее, готовые защитить или помочь. Нижняя часть туловища Клоуна содрогалась от периодических спазм, и вдруг что-то бесформенное появилось из щели, которая прикрывает и защищает молочные железы и половые органы. Это “что-то” было дельфиньим детенышем, который рождался хвостом вперед. Клоун поплавала несколько минут, окруженная подругами. Нижняя часть туловища малыша становилась все более видимой. Я оставил свое занятие и последовал за ними, тихо работая ластами, стараясь их не потревожить. Они совершенно ничего не боялись, а Клоун, казалось, не чувствовала никакой боли. Туловище малыша определялось все больше, а как только вышла пуповина, он начал действовать сам и через несколько секунд появился полностью. В этот момент он еще плохо ориентировался. Один из дельфинов (я не уверен, что это была Клоун) оборвал пуповину и привел новорожденного в порядок. В облаке рыб исчезли все следы происшедшего. Малыш самостоятельно поднялся на поверхность, однако все самки находились под ним, контролируя ситуацию. Почти сразу же он пристроился около своей матери, и они поплыли вместе в окружении остальных дельфинов.

Я приехал через два дня и чуть не сошел с ума от радости, когда на пороге океанариума мне объявили, что у Клоунессы родился сын. Я помчался на верхний мостик, откуда и увидел ожидавший меня спектакль. Клоун по-своему продемонстрировала мне своего сына, которым, казалось, чрезвычайно гордилась, делая головой невиданные мной доселе движения и испуская целую какофонию необычных звуков. Я думаю, не многие водолазы имели в своей жизни возможность поплавать в компании гордой мамы-дельфина и ее малыша двух дней от роду. Вот они, эксперименты, которые ничто в мире не может заменить.

Если правда, что все новорожденные млекопитающие, включая детенышей носорога, очаровательны и вызывают желание их приласкать, то только что рожденный дельфин больше чем кто-либо напоминает младенца человека (несмотря на то, что не имеет ни рук ни ног). Это самый озорной и обаятельный “ребенок” в мире. Нет ничего более волнующего, чем смотреть, как дельфиненок плавает со своей матерью, делает вдох и потом зарывается мордой в складку, где находятся молочные железы. Так молоко матери вливается ему прямо в горло при помощи двух крепких сфинктеров[9]. Я был необычайно очарован этим чудом природы. И попросил разрешения у дирекции нанести ночной визит в бассейн. Другие члены персонала воспользовались случаем, чтобы прийти со мной и посмотреть, что делают дельфины ночью. Мы пришли после кино, должно быть, около полуночи. К огромному нашему удивлению, мы увидели несколько дельфинов, которые в разных водоемах самостоятельно тренировались, улучшая свои номера спектакля. В основном бассейне была полная тишина. Мы приблизились туда, не производя шума. Теперь можно было слышать характерный звук дыхания китообразных через дыхательные отверстия, но очень слабый. Клоун крепко спала, изнуренная дневными заботами, малыш, конечно, утомил ее. Спала она в нескольких сантиметрах от поверхности, всплывая туда во время сна приблизительно каждые пятьдесят секунд, чтобы автоматически сделать вдох[10].

Буквально прилепившись к ее боку, ангельски очаровательный малыш тоже спал. Это незабываемое зрелище вдохнуло в меня бесконечное число идеи, и в этот вечер, прежде чем заснуть, я пошел взглянуть на моего сына, которому было три с половиной года. Я все искал и искал точки соприкосновения. Что было бы, случись им расти вместе — человеческому младенцу и детенышу дельфина? И потом оставить их играть вместе в море! У меня сразу появилось желание уехать на коралловый остров с моей маленькой семьей, построить шалаш на берегу лагуны и воплотить эту мечту в жизнь.

Новая семья

С этого времени у меня стало привычкой брать сына с собой в океанариум, когда была такая возможность. Он не ходил еще в школу и здесь мог научиться вещам, возможность познавать которые имеют немногие дети его возраста. Именно благодаря ему я смог наконец погладить Клоунессу голыми руками, т. е. без перчаток. Во время священного часа ленча мой сын часто находился со мной и предупреждал меня о появлении какого-нибудь не очень скромного сотрудника дирекции. Клоун уже привыкла к его присутствию на берегу, но я был поражен, когда в первый раз мой Педро опустил ноги в большой бассейн. Он уже не раз погружался со мной — громко сказано: “погружался”! — с маленькими ластами, маской, трубкой и даже со своим маленьким свинцовым поясом в аквариум глубиной 5 и шириной 10 м, кишащий тропическими рыбами, но я полагал, что он еще слишком мал для погружения в большом бассейне. Он, однако, был совершенно другого мнения. Только он оторвался от лестницы, как Клоун и се малыш устремились прямо на него. Не колеблясь ни одной секунды, Педро протянул руку и ухватился за спинной плавник Клоуна. Некоторое время удивленная Клоун позволила ему гладить себя, и он смог также поиграть с малышом, чего мне никогда не разрешалось. Однажды, воспользовавшись тем, что малыши были очень возбуждены, я приблизился к ним и дотронулся до Клоуна. Она бросила на меня снисходительный взгляд и впервые со дня моего прибытия в океанариум позволила погладить себя голыми руками. Потом я повторял это не раз, но уцепиться за плавник она так и не позволила мне, как Педро, и мне так и не удалось понять, чем это объяснялось (поскольку позже с другими дельфинами в других “Marineland” (буквально "морская страна”. В этом названии Ж. Майоль объединяет дельфинарии, цирки и другие развлекательные и научные морские центры, где ему приходилось встречаться с дельфинами.) мне это удавалось). Наши маленькие “семейные сборища” продолжались несколько дней, и неизбежное произошло: Педро заработал ужасающий отит (вода в бассейне не отличалась гигиеничностью), а дирекция пронюхала о моих нарушениях режима, о чем меня предупредили друзья. Поэтому я решил оставить наши занятия, чтобы все немного затихло, тем более что Клоуну сейчас забот хватало и так. Впрочем, грех жаловаться, до сих пор все шло хорошо, но всему свое время. Однако Клоунесса еще довольно долго продолжала оставаться верной нашим полуденным свиданиям со своим малышом, который рос на глазах. Я разговаривал и немного играл с ними, но не погружался в апноэ в этот большой бассейн, над поверхностью которого еще витало столько воспоминаний. Мне пришлось ждать семь лет, прежде чем я смог снова вернуться сюда, потому что тогда без моего ведома колесо судьбы вновь повернулось, изменив направление моей жизни.

Другие удивительные подводные приключения ожидали меня на островах Кайкос, куда я направился спустя несколько недель.

Мы встречаемся вновь

Я вернулся навестить Клоуна в сентябре 1966 г. после долгого пребывания за пределами Флориды — на Карибах, Багамах, в Калифорнии и в Европе. Семь лет, как мы не виделись. Семь лет — это много в жизни дельфина! За семь лет Клоун должна была видеть миллионы разных лиц и общалась с дюжиной водолазов. Итак, я не ждал, что она меня сразу узнает. Однако я ошибался. Передо мной предстала шестерка дельфинов, и мне никак не удавалось вспомнить, где находились те особые шрамы, что отличали ее морду и спину, — признаки, по которым мы узнавали дельфинов большого бассейна. Клоун преподала мне еще один урок, узнав меня в тот самый момент, едва я перед ней появился. Продолжая разговаривать с друзьями, я наклонился над парапетом, чтобы лучше оглядеть поверхность, как вдруг в мягком и точном прыжке она дернула меня за волосы. Я был потрясен. А водолазы океанариума — еще больше, они уверили меня, что Клоун никогда не позволяла себе такой фамильярности с туристами. Не было никаких сомнений: она приветствовала именно меня. Нет слов, чтобы описать волнение, которое я испытывал в тот момент. (Однако я очень огорчился, узнав, что ее разлучили с сыном и он “работал” в другом месте, в другом бассейне для команды кинематографистов, снимавших многосерийный фильм “Флиппер” для телевидения. Ее искрящиеся глаза уже проникли взглядом в мои, и мне передалась ее радость видеть меня вновь, ее желание чувствовать меня рядом, быть вместе, как и прежде. В тот момент я воспринимал ее не как животное, а как сердечную и нежную подругу, которая действительно ждала моего возвращения.

На этот раз дирекция океанариума была более чем счастлива разрешить мне длительное свидание с Клоуном при условии, однако, что нас сфотографируют. Дело в том, что я уже начал представлять собой определенную рекламу после своего рекордного погружения на 60 м, которое я совершил на Багамских островах и после которого обо мне много говорили и здесь, конечно, тоже.

В течение последующих лет я несколько раз приходил поприветствовать ее. И каждый раз мне оказывался тот же прием до самого последнего дня, когда Клоун больше не пришла на нашу встречу. Это было перед очередной поездкой на Восток в середине мая 1972 г. Я хотел нанести ей визит, потому что не был уверен, что увижу ее раньше чем через несколько месяцев. Я боялся, что она станет слишком старой. Это было почти предчувствием, тревожной мыслью, которая пронзила мое сознание.

Клоун нас оставляет

При входе в океанариум у меня перехватило дыхание. Я вдруг ясно почувствовал, что Клоуна там больше нет. Весь в испарине я устремился на верхний мостик гигантского бассейна и там от старых товарищей-водолазов узнал печальную весть: она умерла от инфекции дыхательных путей. Сейчас звездой представления была ее дочь. Таким образом, душа моей подруги увековечилась. Таков закон цикла жизни и смерти. Может быть, Клоуна нет среди нас, но в моей душе и в моем сердце она продолжает жить. Я вижу ее, когда захожу в океанариум навестить ее дочь, похожую на нее как две капли воды и, кажется, обладающую таким же характером; когда я встречаюсь взглядом с другим дельфином в море или в неволе, я и тогда каждый раз вижу ее. У меня точное ощущение, что здесь есть что-то такое, чего мне не удается понять. Чувствую, что есть общность между этим дельфином и мной, между всеми дельфинами и всеми людьми. Чувствую это инстинктивно, интуитивно. Казалось бы, чего еще? Но я любопытен и хочу знать больше. Знать абсолютно точно, чтобы не ошибиться.

ГЛАВА 3. Происхождение апноэ

Апноэ

Это сознательная или непроизвольная задержка дыхания, посредством которого живые клетки окисляют органические вещества. Дыхание проявляется в газовых обменах: адсорбция кислорода и вывод углекислого газа.

В зависимости от способа, которым происходит газовый обмен с внешней средой, у животных выделяют четыре типа дыхания:

а) кожное, например у лягушек; у них газообмен происходит через кожу;

б) легочное, например у птиц и млекопитающих, включая человека; у них газообмен между воздухом и кровью осуществляется в легких;

в) жаберное, например у рыб и ракообразных; жабры у них обеспечивают газообмен между водой и внутренней средой организма;

г) трахейное, например у насекомых, газообмен у них происходит в трахее.

У человека и млекопитающих дыхание имеет два аспекта:

а) чередование вдоха и выдоха воздуха, совершаемых за счет сокращения диафрагмы и реберных мускулов, в результате чего объем грудной клетки изменяется. Ритм регулируется дыхательным центром, расположенным в продолговатом мозге. Эта особенность очень важна для более глубокого понимания механизма произвольного апноэ и действия йоги;

б) газовые обмены, осуществляемые на уровне легочных альвеол, между воздухом и кровью. Последняя поступает в легкие темно-красная, насыщенная углекислым газом (CO_2) и выходит из сердца алая, обогащенная кислородом (O_2).

Дыхание — это функция практически непроизвольная, автоматическая. Однако все животные способны задерживать дыхание сознательно. Крыса, например, может находиться в состоянии глубокого апноэ во время долгих, до двух минут, погружений в воду в поисках пищи.

“Посвященный” человек — йог — достиг подлинного мастерства в управлении дыханием. Как утверждают некоторые медики, наблюдавшие воочию йога, периоды, когда он задерживает дыхание, длятся порой 20 минут.

У некоторых млекопитающих, проводящих большую часть жизни в воде, например у бобров, период апноэ длится значительно дольше, чем у млекопитающих строго земных. С ними мы познакомимся далее.

На верхней ступени лестницы-пирамиды находятся млекопитающие, которые стали морскими, они могут считаться настоящими чемпионами апноэ. У китообразных, например у дельфина, дыхание не автоматическое, а сознательное и требует со стороны животного осознанного и постоянного усилия. Эти-то животные и интересуют нас больше всего в нашем изучении апноэ. Мы не пренебрежем также и рептилиями, морскими черепахами, аллигаторами, которые могут легко поддерживать апноэ часами, и некоторыми водоплавающими птицами, возможности которых не намного превосходят наши. Хотя в целом у них отличный от морских животных и человека обмен веществ и регулирование-коррекция других жизненных процессов в апноэ.

Апноэ сознательное и непроизвольное

Первая же критическая ситуация может в течение нескольких минут привести животное к смерти от асфиксии (удушья). Однако некоторые клетки, некоторые микроскопические организмы могут долго жить без кислорода, т. е. в анаэробном состоянии. Другие виды животных, наоборот, могут лишь непродолжительное время обходиться минимальным количеством кислорода (гипоксия) и, чтобы выжить, должны вновь возвратиться к анаэробному дыханию. За естественным пределом задержки дыхания их ждет гибель. Совершенно очевидно, что необходимый элемент поддержания жизни на этой планете — воздух, и в особенности кислород, содержащийся в нем. Можно с уверенностью сказать, что воздух есть общий знаменатель всех живых существ, в этом мы все равны, каким бы ни было наше невежество, наши стадии эволюции и т. д. Воздух — это сама жизнь.

Человек вполне способен несколько дней и даже недель обходиться без пищи, лишь бы была вода. Он проживет некоторое время и без воды, и без сна. Но всего несколько минут, проведенных без дыхания, особенно если они для него принудительны, могут привести его к смерти.

Однако, как мы видели, тренированный человек может задерживать дыхание на длительные периоды; и очень вероятно, что, упражняясь в этом достаточно долго, сможет в процессе эволюции удлинить эти периоды у своих потомков. Как же это возможно? Почему человек в состоянии задерживать дыхание хотя бы на короткое время?

Причина, видимо, заключается в том, что он — потомок длиннющего ряда анаэробных существ, которые не дышали кислородом потому, что этот газ в начале жизни вообще отсутствовал и в многоклеточном организме человека есть некоторые анаэробные клетки, не забывающие этого никогда[11].

Итак, решения должны быть найдены в глубине его генетического багажа.

Водная обезьяна

Прежде чем приступить к изучению возможного пробуждения физиологических механизмов, застоявшихся в глубинах человеческой наследственности, и некоторых умственных и психических способностей, надежно упрятанных в его подсознании, способностей, которые позволили бы ему вернуться во времена продолжительных активных периодов апноэ к формам анаэробной или по крайней мере гипо-аэробной жизни, остановимся немного на происхождении этого млекопитающего, называемого человеком.

Кажется, сегодня антропологи согласны в том вопросе, что Homo sapiens не спустился к нам от обезьян непосредственно с деревьев. Сошлемся, к примеру, на превосходную Энциклопедию моря Жака Кусто, из которой процитируем здесь некоторые выдержки, особенно достойные интереса:

“Большие современные человекообразные обезьяны (горилла, орангутанг, шимпанзе) не являются предками человека. Люди и обезьяны происходят от очень далекого общего предка, бывшего, несомненно, обезьяньим типом…

Нет ни малейшего сомнения в том, что наше происхождение насчитывает ряд промежуточных этапов на пути обезьяна — человек. Мы, как и обезьяны, обладаем одним генетическим наследством. Но гориллы и шимпанзе, а также другие высокоорганизованные располагаются на ветви, параллельной эволюционной линии, ведущей к человеку. Найдены окаменелости обезьян с человеческой наружностью, относящиеся к концу кайнозойской эры. Необходимое “недостающее звено” находится, может быть, среди этих обезьян, но у нас никогда не будет абсолютных доказательств”.

Эти последние наблюдения особенно интересны, потому что позволяют приблизиться к пониманию той необычной теории, о которой эволюционисты дарвинской школы всегда избегали говорить. Речь идет о так называемой водной теории происхождения человека через одно из недостающих звеньев цепи предков. Эта теория была впервые предложена выдающимся биологом профессором сэром Алистером Харди в журнале “The New Scientist” в 1960 г. Позже ее развила американский социолог Элен Морган в отличной работе “Происхождение женщины”, написанной как с максимальной тщательностью, так и с хорошим чувством юмора. По мнению Харди и Морган, одним из наших предков была большая обезьяна миоцена из семейства проконсул, которая, прежде чем стать земной, много миллионов лет обитала в воде. Далее мы увидим в подробностях, что теория эта не слишком утопическая и стоит проанализировать ее. Попытаемся прежде всего понять, что заставило обезьяну стать прегоминидом (дословно “дочеловекообразный”). “Большая часть специалистов признает самым важным переход в вертикальное положение, из которого вытекает полная свобода двигательной функции рук. Ставшие незанятыми, руки получили возможность пользоваться инструментами” (Энциклопедия Кусто). Эта последняя деталь особенно важна. Далее мы увидим, как действительно водная обезьяна нашла на берегу океана камни самой разнообразной формы, подходящие для использования в качестве “первых инструментов”. Заметим попутно, что морская выдра, это удивительное млекопитающее, подбирает на пляже камни[12], чтобы открывать с их помощью моллюсков и ракообразных, которыми она лакомится.

“Кроме того, переход в вертикальное положение сопровождается выпрямлением позвоночного столба, все более прямой посадкой головы на первом позвонке, т. е. еще большей возможностью роста мозга в своей массе и сложности” (Энциклопедия Кусто).

Таким образом, нам удается понять то отношение, которое человек мог бы иметь к этой “обезьяне-прегоминиду”, которая могла бы быть “водной обезьяной” Харди.

“…С самого начала плейстоцена, первой и наиболее длительной эры четвертичного периода, которой соответствует эпоха палеолита, существовали обезьяны с чертами прегоминидов. Самыми древними, кажется, были амфипитеки и пондаучи эоцена (первая эра третичного периода, характеризуемая разнообразием млекопитающих). Затем парапитеки, египтопитеки и проплиопитеки олигоцена (вторая эра третичного периода, между эоценом и миоценом, продолжавшаяся около 20 миллионов лет” (Энциклопедия Кусто).

И мы нашли проконсула. Тот, что нас интересует больше других, был найден в Кении и, по-видимому, является предком водной обезьяны. Кажется, от него берет начало ветвь больших антропоидов (человекообразных обезьян). Это правда, что “…сегодня мы знаем стольких “прегоминидов”, что полифилия (представление о происхождении живых существ не от одной исходной формы, а от многих.) — это наиболее приемлемое объяснение нашего генетического наследства. Вероятно, мы делим между собой наследственный запас различных ископаемых обезьян, пусть даже многие внешние признаки этого родства существенно изменены” (Энциклопедия Кусто).

Проконсул и его кузены

Одной из этих ископаемых обезьян, по мнению Харди и Морган, было, видимо, животное “обезьяногоминид”, названное для удобства водной обезьяной.

Это животное типа африканского дриопитека, но, более вероятно, типа проконсул представляло собой антропоида среднего роста (1 м 50 см) с длинной шерстью, травоядного, жившего вдоль африканских берегов.

Самцы очень крепкие, но значительно меньше гориллы, обладали всем необходимым для повседневной борьбы за выживание: мощной мускулатурой, очень развитыми клыками, достаточно живым умом. Самки — менее одаренные и более уязвимые, при нападении хищников той эпохи в крайнем случае спасались бегством. Развитию инстинкта безопасности способствовало то обстоятельство, что на обширных территориях произрастали леса, состоящие из очень высоких деревьев.

Рай миоцена

Во времена миоцена (третьей эры третичного периода, между олигоценом и плиоценом; появились развитые млекопитающие, такие, как обезьяны и др.) климат был влажный, дожди шли гораздо чаще, чем в наши дни, девственный лес переживал период своего расцвета. И в следующие 20 млн. лет этот роскошный тропический лес оставался местом обитания разнообразных антропоидов, которые прошли путь развития от маленького гиббона до гориллы. Зубы самого большого из известных антропоидов были найдены палеонтологом Кёнигсвальдом: это зубы гигантопитека. Если это чудовище ростом не менее 3 м 60 см и не было прямым предком человека, то уж младшим братом Кинг-Конга — точно!

В том, что этот период не продлился вечно, виновата засуха плиоцена. Она стала самым настоящим климатическим катаклизмом, тянувшимся 12 млн. лет, так что ни одно ископаемое этой эпохи не найдено и по сей день. Большая часть антропоидов миоцена не смогла выжить, кроме:

— тех, кто выстоял в некоторых изолированных лесках и от которых произошли гиббоны;

— тех, кто частично приспособился к жизни вне леса, как австралопитек, найденный в ущелье Олдуваи в Африке профессором Р. Дартом в 1925 г. и доктором Лики;

— других экземпляров, открытых недавно, которые, без сомнения, являются самыми прямыми предками Homo sapiens;

— известных потомков проконсула.

После того как великие засухи в течение 2 млн. лет сталкивали потомков проконсула к берегам моря, прошло еще 10 млн. лет, прежде чем наступил конец африканского плиоцена.

Потеря волосяного покрова и появление слоя подкожного жира

Сначала в течение 2 млн. лет приспособления к новой жизни вдали от лесов, на берегах океанов, а также из-за все более частых и продолжительных погружений в воду из страха перед голодным зверьем и засухой, становившейся адски невыносимой, водная обезьяна, видимо, вела амфибийную жизнь, распределяя свое время между морем и землей. Мало-помалу контакт с водой заставил её потерять шерсть[13]. Она сохранилась лишь под мышками и частично на половых органах для защиты от ударов и царапин и на голове (здесь волосы исполняли другую функцию[14], чем шерсть на теле, тем более что животное большую часть времени проводило на поверхности). Почему произошла эта потеря? По той же самой причине, по которой лишились шерсти все млекопитающие, окончательно вернувшиеся в море после пребывания на земле в течение нескольких миллионов лет (китообразные). Чтобы противостоять холоду, у всех этих животных шерсть была заменена слоем подкожного жира. Отметим среди них некоторых:

— дельфин — потомок земного млекопитающего с шерстью; он стал “голым” китообразным, лишенным ее (все необходимые теплоизоляционные функции заменил ему слой подкожного жира);

— морж — такой же потомок млекопитающего с длинной шерстью; также стал голым ластоногим;

— ламантин и дюгонь — прошли тот же путь и стали голыми сиренообразными; между тем животные “полуземные-полуводные” (бобры, белые медведи и т. д.) имеют покров шерсти.

Повторяем: млекопитающие, ставшие полностью морскими, лишились шерсти окончательно, ее заменил слой жира, взявший на себя, между прочим, и гидродинамику движения в воде. Чем больше потомок проконсула становился водным, тем больше он терял собственную шерсть. Но на сто процентов водным он не стал никогда и из-за этого сохранил немного волосяного покрова в определенных местах. Короче, когда эта большая водная обезьяна вышла из воды после 10–12 млн. лет трансформаций, она должна была уже достаточно походить на своего сегодняшнего “кузена”: Homo sapiens.

Как мы знаем, у человека тоже нет больше шерсти, но, как и морские млекопитающие, он имеет слой подкожного жира, который защищает его от холода и воды.

Вот вещь еще более поразительная: все большие сегодняшние обезьяны имеют шерсть, однако слой подкожного жира у них отсутствует[15]: их предки не входят в состав ветви проконсула.

Водная обезьяна и человек; различия и общие точки

Волосяной покров

Те немногие волосы, которые остались на теле некоторых людей, даже достаточно волосатых, расположены совершенно иным образом, нежели шерсть обезьян. Эта особенность еще более заметна, если посмотреть, как расположены волосы на коже зародыша, прежде чем он их потеряет. Они лежат в направлении потока воды вдоль движущегося тела. Каким-то образом в течение миллионов лет адаптации волосяной покров водных обезьян приспосабливался к направлению гидродинамических сил, возникающих при движении в воде. Его-то и унаследовал в редуцированном виде человек и (в еще большей степени) его зародыш[16].

Ноги

Говорят, человек — это примат (от латинского “primatus” — первое место, старшинство). Самовлюбленный, он и не позволил бы квалифицировать себя иначе. Сейчас отряд приматов включает как лемуров, так и обезьян, они такие же млекопитающие со сложным головным мозгом. У обезьян голое, без волос лицо, цепкие руки и ноги, пальцы которых заканчиваются ногтями. Большие обезьяны, наиболее приблизившиеся к человеку (шимпанзе, горилла, орангутанг, гиббон), — антропоиды. Как и человек, они лишены хвоста. Зато в отличие от него их задние конечности являются хватательными. Это, однако, не мешает им передвигаться на ногах, хотя их ступни сильно напоминают ладони. Словом, вполне можно сказать, что антропоиды обладают парой рук и ног, пригодных для любых целей, и прежде всего, чтобы ходить на всех четырех. Если вы посмотрите на свои собственные ноги или если бы у вас была, как у меня, возможность наблюдать форму ноги весьма примитивных субъектов, вы удостоверитесь, что они не имеют уже ничего общего с руками[17]. Некоторые антропологи скажут вам: “Ну, конечно… форма ступней человека удлинена по сравнению с антропоидной, поэтому человек эволюционировал к тому, чтобы превратиться в двуногого”. Другие антропологи, более современной школы, ответят категорично: “Ничего подобного! Сегодня наука допускает, что человек был двуногим всегда и вследствие этого не эволюционировал из четвероногого положения. То есть он всегда имел и руки и ноги”.

Ничего не понятно! Лично я, чем больше смотрю на то, что мы называем ступнями человека, тем больше нахожу, что антропологи чересчур поспешно бросились к своим заключениям. Если бы теория водной обезьяны Харди была верна, тогда бы привычные ступни Homo sapiens могли бы также походить на длинные… ласты! Кожа у основания каждого пальца и между пальцами ступни может достигать у некоторых индивидуумов размеров, заставляющих и вправду думать об остатках маленьких ласт[18]. В такой же степени нетрудно предположить, что эти межпальцевые мембраны были когда-то похожи на перепонки, заполняющие пространство между пальцами лап у птиц.

В 1926 г., пишет Алистер Харди, Баслер обследовал тысячу школьников и обнаружил, что 9 % мальчиков и 6,5 % девочек имели хорошо выраженное перепончатое пространство между вторым и третьим пальцами ступни. Многие из них имели почти все пальцы частично лапчатые. Прочитав эти строки, я тут же осмотрел мой второй и третий палец и убедился, что они действительно напоминают перепончатые. Попробуйте проверить свои.

Руки

Морган идет еще дальше. По ее мнению, человек не способен раздвинуть больше чем на 90° большой и указательный палец в противоположность, например, горилле. Причина здесь кроется не в суставах или скелете, а исключительно в коже. Эта кожа, этот остаток ласты между большим и указательным пальцами наших рук, для чего он мог быть пригоден? Чему служил? Почему примат, у которого четыре конечности гораздо более хваткие, не обладает, как мы, подобным знаком водного прошлого? Ладонь человека очень эффективна в воде, она, как маленькая ласта, позволяет двигаться, дополняя основную “тяговую силу” ног. Одно из самых небольших водных млекопитающих, морская выдра, имеет совсем настоящие руки, которыми пользуется с умом, ловкостью и умением, часто поразительными и даже смущающими. Как мы уже говорили, это животное умеет разбивать камнем, держа его в руке, раковины ракообразных и морских ежей, которыми она кормится. Если использование инструмента есть доказательство ума, то выдра, без сомнения, умная. Странно, что это морское млекопитающее имеет еще и подобие рук. Неужели оно также составляет ветвь водной обезьяны? Еще одно забавное сходство с человеком, вам не кажется?[19]

Профессор Алистер Харди, говоря о наших пальцах, написал, что большая чувствительность их кончиков может объясняться привычкой водной обезьяны, плохо видевшей под водой, искать себе еду на ощупь[20].

Скелет грудных плавников морских млекопитающих, таких, как австралийский кит, ламантин и дюгонь, обнаруживает, по крайней мере внешне, откровенное сходство с костями кисти руки человека[21].

Грудные железы

Ламантин, фамильярно прозванный морской коровой, обладает поразительным сходством с человеком расположением двух молочных грудных желез, которые заметно набухают при лактации. Остановимся подробнее на этом животном в процессе наших исследований сходства между человеком и некоторыми морскими млекопитающими.

Предок современного “рукастого” ламантина (другое название ламантина — Manatus manatus — любопытно звуковым сходством со словом “рука”) был точно земным животным; кое-кто считает, что это был слон. Некоторые называют его родственником южноамериканского ленивца, отмечая, что они единственные из животных имеют шесть затылочных шейных позвонков вместо семи. Кроме того, молочные железы самок расположены более или менее в той же позиции, т. е. на груди или почти под мышками. Кажется верным, что такое их расположение пришло от животных, живших на деревьях (низшие обезьяны и сегодняшние антропоиды также имеют молочные железы на груди). Среди четвероногих млекопитающих только самка слона обладает двумя молочными железами. Сирена (ламантин, дюгонь) — единственное морское млекопитающее, имеющее такое же их количество, и они расположены в такой же позиции. И как и у земных млекопитающих, в период лактации молочные железы сирены заметно набухают[22]. Дело в том, что самка должна вскармливать молоком детеныша на поверхности в противоположность самке дельфина, которая, как уже говорилось, кормит своего малыша под водой, впрыскивая ему молоко прямо в горло при помощи специальной мышцы. Маленький ламантенок, который дышит нормально и должен применять апноэ, погружаясь с матерью, приближается к ее груди всегда на поверхности, мать подставляет ему свои грудные ласты и буквально держит его “на руках”. Можно почти с уверенностью сказать, что в свой земной период[23] это животное могло иметь настоящие руки и настоящие кисти, которыми поддерживало сосунка во время кормления. Весьма похоже на правду, что когда-то ламантин был потомком приматов[24] и, чтобы выжить, укрылся в море, как и водная обезьяна, но в противоположность ей никогда больше не вышел из вновь обретенной среды. Он приспособился к ней в течение последующих миллионов лет, но не настолько превосходно, насколько это сделали дельфин или кит[25]. Бывшее на суше, без сомнения, хищным, это животное стало морским травоядным. Его морда, челюсти изменились так же сильно, как и нижняя часть туловища. То, что должно было быть лапами, слилось в широкое туловище, заканчивающееся огромным плоским скругленным хвостом, который двигается вертикально вверх-вниз, как и у всех морских млекопитающих, а не из стороны в сторону, как у рыб; такой способ обеспечивает ламантину большую мощность при движении вперед.

Случайна ли его принадлежность к семейству сиренид[26], ближайших родственников китообразных? Лично я в это не верю, потому что дыма без огня никогда не бывает. Какое же отношение он имеет к мифическим сиренам? Как говорят легенды, касающиеся этих сказочных чудовищ, ламантин и дюгонь по происхождению — полуженщины-полурыбы. В самом деле, что могло показаться древним мореплавателям, если лишь иногда мельком они наблюдали, как эти спокойные создания, скрытые наполовину водой, сосредоточенно поедают свои любимые морские растения? Однако из-за того, что эти животные часто принимают вертикальное положение, их контур при небольшом воображении вполне можно было принять за очертание женской фигуры с головой, шеей, плечами и руками, вынырнувшей из глубины моря. Самки кормили молоком детенышей, и их молочные железы держались на поверхности. Запутавшиеся на голове водоросли могли казаться длинными распущенными волосами. Когда моряки подходили ближе, чтобы разглядеть получше животное, оно, достаточно боязливое по природе, быстро ныряло и исчезало, рассекая поверхность сильным ударом хвоста.

Особенно любопытно то, что слой подкожного жира у этих млекопитающих плотный и на самих грудных железах.

Этому есть три объяснения: защитить самые нежные ткани, поддержать тепло молока, облегчить нахождение на поверхности. Во всяком случае до сегодняшнего дня не было дано каких-либо других разумных объяснений[27]. И если наши кажутся верными, не свидетельствуют ли они еще больше в пользу теории водной обезьяны Харди? Из всех приматов женщина — единственный, обладающий подобным строением грудных желез. Все самки обезьян и других антропоидов имеют плоские молочные железы, И не удивительно, ведь эти животные никогда не вскармливали молоком своих детенышей в воде, как самка ламантина и как сделала бы это самка водной обезьяны…

Ноздри

Как и все млекопитающие, человек дышит носом, ноздрями. Почти все антропоиды имеют фронтально расположенные носовые отверстия. Есть только два примата, у которых они ориентированы книзу. Человек и обезьяна с хоботом — носач с острова Борнео. Сейчас этот примат тоскует без воды и купается регулярно, отваживаясь погружаться даже в море[28].

Мне было бы приятно добавить свою малую толику в наблюдения Харди и Морган как специалисту о вопросе апноэ. Берусь утверждать, что человек был бы не способен нырять на большие глубины, обладай он носом не той формы, которую имеет. Будь этот нос, например, как у гориллы или шимпанзе, вода просто залилась бы в его распахнутые отверстия. И скомпенсировать давление при погружении было бы невозможно. Если бы встал вопрос дрессировки обезьяны для погружения в апноэ, мой выбор, без всякого сомнения, пал бы на носача с острова Борнео, потому что ему по крайней мере можно было бы легко зажать ноздри. Морские млекопитающие, не имея больше рук, чтобы зажать ноздри, научились препятствовать проникновению воды в носовые каналы и дыхательные пути[29]. Делается это также и для того, чтобы уравновесить внутреннее давление по отношению к водной среде, давление которой растет с глубиной. Тюлень, например, открывает и закрывает ноздри по желанию; дельфин вообще заменил свои ноздри дыхалом (отверстием) на голове, которое управляется действием мощного сфинктера. Слон полностью погружается в воду, но продолжает дышать при помощи длинного “сопла”, каким является его хобот.

Современная обстановка

Почему и каким образом вид возвращается к истокам, в море? В силу случайных обстоятельств или вследствие “универсальной программы”, превосходящей человеческое понимание и разум? Я не могу не улыбнуться, вспоминая, например, грациозных обезьян из зоопарка нового типа в Майами, во Флориде. Место называется “Обезьяньи джунгли”. Хозяева, по-настоящему влюбленные в природу, хотели воссоздать там тропический мир Амазонии. На территории в несколько гектаров относительно свободно живут маленькие группки обезьян, а “засаженными в клетку” становятся непосредственно посетители. В искусственном озерке, часть берега которого состоит из широких стекол, спускающихся ниже дна, посетители имеют возможность наблюдать подводную жизнь. Некоторые из обезьян очень скоро поняли, что на дно озера часто бросают лакомства: надо ли говорить, что они стали настоящими апноистами. Я присутствовал при целых подводных сражениях между обезьянами, которые отвоевывали друг у друга лакомые кусочки, проводя до минуты в апноэ. Если вы будете в Майами, не пропустите этот импровизированный спектакль, он дает почву для размышлений.

ГЛАВА 4. Апноэ во времени и в мире

Человек-море

Если правда, что еще и сегодня у некоторых первобытных народов принято думать о солнце и море как о первопричине всех вещей, которые родились от их союза, то человек своей колыбелью, своим материнским лоном всегда считал океан. Его мифологический образ можно найти во всех культурах и религиях, под всеми географическими широтами. Идет ли речь о христианской аллегории Рыбы-Христа или о рыбе Мысль-Йога, в которых превращается человек, чтобы постичь путь мудрости, везде обнаруживается та же самая идея. От островков, затерянных на Новой Гвинее, от полярного пакового льда эскимосов до солнечных берегов старой Европы.

Гомер говорил, что океан был началом не только богов, но и всей Вселенной. Анаксимандр написал немного позже слова, которые заставляют задуматься: “Вода дала начало Земле и всем видам существ, подобных рыбам. К этим существам относятся и люди, которые оставались в этом состоянии до наступления возраста половой зрелости. Только тогда рыбы открылись, дав рождение людям, способным уже самостоятельно питаться”. Как бы ни были многообразны учения о возможном “начале” человека (нужно ведь еще было доказать, что оно было, это “начало”), врожденной способностью этого любопытного животного всегда было апноэ, оно такая же часть его обычного поведения, как бег или лазание по деревьям. Оно требовало самого минимума адаптации рефлексов животного к водной среде, но, видимо, не было одинаковым свойством для всех млекопитающих, особенно сугубо морских, таких, например, как тюлень. Как сказал один японский ученый, посвятивший себя изучению ама: “Неверно считать, что способность к погружению присуща лишь этнической группе, физически более приспособленной к этому роду деятельности, потому что любая дочь японского крестьянина способна делать это и большая часть ныряльщиц происходит из внутренних областей страны”.

История доказывает, что у человечества никогда не было начала погружений, вернее сказать, способность к ним появилась с первым человеком и она вписана и его приданое. Эго происходит как на Западе, так и в Азии, Африке, в Полинезии, как в Средиземном, так и в Красном море. До очень недавнего времени, точнее говоря, до тех пор, когда повсеместное применение автономного скафандра вытеснило дедовские способы, человек погружался, чтобы ловить и собирать сокровища моря: рыб, раковины, устриц, производящих жемчуг, губки, морские водоросли, лангустов и ракообразных. Сегодня же человек ныряет с аквалангом, шлангом или просто так, ради развлечения. Вопреки тому, чему учили нас в школе, человек подвергался риску на воде и под водой задолго до того, как он начал строить лодки. То, что известные нам доисторические и пещерные люди погружались на дно озер и морей около берегов, чтобы собирать моллюсков, ракообразных, раковины, а также морские водоросли, которыми они питались[30], можно заключить из ископаемых раковин, что обнаруживаются в наши дни в местах их поселений в самых неожиданных точках планеты. Скептики конечно же скажут, что это всего лишь гипотеза. Мы их разочаруем: живой пример есть еще и сегодня, в XX веке, — это огнеземельцы.

Голые под снегом

Почти на самой крайней оконечности Южной Америки, где климат достаточно холодный и суровый, несмотря на то что весь этот регион назван Огненной Землей, обитают племена, представители которых развили с течением времени невероятную устойчивость к холоду — они обходятся практически без одежды и летом и зимой. Врачи, изучавшие этих людей, обнаружили, что у них сильно замедлен обмен веществ и имеется очень плотный слой подкожного жира. Эти две особенности — самые необходимые физиологические показания для того, чтобы стать хорошим ныряльщиком-апноистом. В Патагонии первые исследователи были ошеломлены, когда увидели местных жителей, нырявших голыми, зачастую в снегопад, в ледяную воду, чтобы принести оттуда после долгого пребывания под водой плоды подводного урожая. Так как я не знаю этих областей, то могу сообщить лишь то, что слышал из разговоров с теми, кто ездил туда, и из прочитанного. Так, Энциклопедия Кусто свидетельствует: “Женщины индейского племени яаган, ныне почти полностью вымершего, были ответственны за пропитание общины, они добывали моллюсков и ракообразных, ныряя за ними совершенно голыми в воду, температура которой не превышала пяти градусов”. Их необыкновенную физическую выносливость мне подтверждали много раз очевидны.

"Кйоккенмодингеры"

Именно в нашей старой Европе мы находим самое древнее доказательство человеческой привычки погружаться, чтобы найти повседневное пропитание.

В мезолите, между 7 и 10-м тысячелетиями, немного раньше неолита, эры обработанного камня, берега и взморье Балтийского и Северного морей были уже обитаемы. Светловолосые люди, прямые предки скандинавов, физически ничем не отличались от современных датчан и северных немцев. Будучи в основном охотниками, они и в рыбной ловле достигли высокого мастерства, о чем свидетельствует большое количество найденных в местах их поселений костяных крючков, от самых маленьких и тонких до крупных и прочных зубчатых гарпунов, а также лесок и сетей, сплетенных из сухожилий животных. Простираясь с востока Англии в глубь Балтики, их владения представляли собой цивилизацию, которая называлась цивилизацией “Кйоккенмодингеров”, что по-датски означает “кухонные кучи”. Действительно, общим для всех этих стоянок является наличие гигантских масс отложений устричных раковин и других съедобных моллюсков, в течение многих тысячелетий выросших до высоты от 3 до 5 м. Количество этих накоплений слишком велико для одиночных стоянок Ютландии, таких, например, как Мейлгард, Эрбегуль, Краббсхольм, где отложения устричных раковин составляют миллионы тонн. Докопавшиеся до них первые археологи предположили вначале, что открыли пласты окаменелых устриц. В действительности же это указывает на существовавшую хорошо развитую технику погружения, которая использовалась этими народами в течение многих миллионов лет после их прибытия сюда в конце последнего ледникового периода, на заре бронзового века, когда уровень воды в Мировом океане понизился и стал таким, каким он сохранился до наших дней. Предполагают, что погружение было занятием женщин в то время, как мужчины охотились или ловили рыбу. Ориентация на морскую жизнь части этих народов, которые после кроманьонского человека завоевали и колонизировали Европу, лучше всего выражается в могучем “инстинкте”, дошедшем через все исторические эпохи до наших дней. Сегодняшние скандинавы, их потомки, всегда готовы продемонстрировать такую же любовь к морю.

Немного истории

С уверенностью можно говорить о существовании ныряльщиков-апноистов 4500 лет назад, и вполне правдоподобно их наличие несколькими тысячелетиями раньше. В Месопотамии найдены декоративные предметы с жемчугом, который, естественно, происходил от жемчугопроизводящих устриц, покоящихся на дне морском. Единственным способом добывания их было погружение. И поскольку в ту эпоху скафандра еще не существовало, понятно, что эти ныряльщики были апноистами. К более близкой эпохе принадлежат другие жемчужины, вставленные в оправу художественных изделий, найденных среди развалин династии Тэбэ, поглощенных морем около 3200 лет назад. Известно также, что греки и римляне широко использовали губки. А так как губки и поныне не собрать нигде, кроме как на дне моря, их также могли добыть только ныряльщики-апноисты. Есть и другие доказательства: археологами были найдены различные дары моря, использовавшиеся античными народами; материи и ткани, окрашенные в величественный пурпур красителем, добытым из моллюска, называемого “имперская багрянка”, который практически нельзя достать, не ныряя. Греки первыми из европейцев продемонстрировали реальное знание подводной жизни. И если Геродот первый среди историков античной древности описывает подвиги ныряльщика Скиллия Скионского и его дочери, которые отличились, перерезав швартовы флота Ксеркса, то в связях греческой мифологии с подводным миром смущающих обстоятельств гораздо больше. Во взаимоотношениях бога солнца Аполлона и дельфина заключен, на наш взгляд, огромный символический смысл, который, несмотря на всю свою неопределенность, требует, однако, объяснений со стороны специалистов по морю, так как они могут вылиться в открытие огромной важности, учитывая то предпочтение, которое отдавали этому богу в греческом Пантеоне.

Фукидид описал осаду Сиракуз в 415 г. до н. э., когда подводным бойцам афинян удалось перепилить столбы противодесантных заграждений сиракузцев.

Аристид приписывает те же подвиги грекам при блокаде порта Тир.

Гераклит дал античному человеку-лягушке имя “skaphe andros”, что буквально означает “человек-лодка” и указывает на этимологию слова “скафандр”.

Александр Македонский в IV в. до н. э. создал отряды воинов-водолазов. Это были самые настоящие пловцы, обученные для сражений по принципу современных бойцов морских коммандос: выносливые, сильные, они использовали для дыхания наполненный воздухом бурдюк (их так и называли “бурдючниками” от латинского “utriculus”, что как раз и означает “маленький бурдюк”) или трубку, очень похожую на современную дыхательную. Еще не существовали ласты, Леонардо да Винчи позже нарисует несколько их прототипов, но развития в этом направлении не будет.

Финикийцы и карфагеняне всегда имели на борту своих кораблей ныряльщиков-апноистов.

Не только наша цивилизация может похвастаться великими апноистами. Представители некоторых племен на Соломоновых островах погружались уже несколько тысячелетий назад. На этих островах были найдены странные маленькие очки, сделанные из дерева. Так как стекло еще не было известно в те времена (по крайней мере 3000 лет назад), линзы очков представляли собой чешуйки черепах, искусно утонченных вручную до состояния почти полной прозрачности. Подобные же очки найдены в Персии, на Цейлоне, на побережье Красного моря, на других островах Тихого океана.

Испанские хроники XVI в. повествуют о том, как испанцы заставляли местных жителей-ныряльщиков буквально за кусок хлеба разыскивать обломки многочисленных галеонов, садившихся на мель и тонувших вблизи Антильских, Карибских, Багамских островов и прежде всего вдоль побережья Флориды.

В наши дни во всех частях света существуют различные этнические группы, живущие на доходы от погружений в апноэ. Во время моих путешествий мне не удалось познакомиться со всеми, и, следовательно, в дальнейшем я смогу рассказать вам лишь о некоторых наиболее типичных, тех, чью бедную и скудную жизнь я разделял какое-то время; это — ловцы омаров с островов Кайкос, ама в Японии, свирепые ныряльщики итомены с островов Окинавы и Истоки, баджао — морские кочевники с Филиппин и ловцы жемчуга Тихого океана.

Ловцы омаров с островов Кайкос

Если и существует на свете что-нибудь, чем бы я занялся кроме апноэ, то это, без сомнения, подводная ловля омаров. Сознаюсь, что именно благодаря ей (не считая, естественно, дельфинов) я выбрал себе дорогу, которая стала моей судьбой: поиск рефлекса погружения в человеке. Если позволите, коротенький взгляд в прошлое, назад в мою жизнь в тот период, когда я работал (или, вернее сказать, всего лишь развлекался) с дельфинами Майамского океанариума.

Шел 1959 год. Два моих товарища по погружениям, американец и корсиканец, на парусном судне, где командовал Александр Римиальди, вернулись после круиза по Багамским и Антильским островам. За время своего плавания они открыли группу засушливых и практически забытых остальным миром островов к северу от Гаити, которые, выражаясь географическим языком, входили в цепь Багамских островов. Это были Теркс и Кайкос, расположенные между 21 и 22° с. ш. и 71 и 72° з. д. в 90 морских милях к северу от Гаити, в 720 милях к юго-западу от Бермуд и в 600 милях от воздушной трассы на Майами. Из тридцати островов только восемь были обитаемы. 5,5 тыс. человек населения были представлены в основном неграми, и, кроме, как в главном городе Грэнд-Терксе, нигде не было ни одной гостиницы. Но морское дно являло собой чудо красоты, прозрачности и невообразимого обилия фауны, особенно омаров, ловля которых не стала еще в то время основной индустрией, хотя их собирали тысячами с помощью вершей и сетей, и лишь редкий абориген, более смелый, чем другие, шел под воду, чтобы достать их крючком, закрепленным на деревянном шесте.

Там есть, чем заняться, — сказали мне мои товарищи. Таким образом, в конце 1959 г. я попрощался с Клоуном и другими земными и морскими друзьями Майамского океанариума и уехал с американским компаньоном на новейшем судне “завоевывать” острова Кайкос. Впрочем, было бы правильным сознаться, что это они завоевали меня. потому что я никогда не прекращаю говорить о них. Мы с моим компаньоном Бадди Клайном поставили подводную ловлю омаров на широкую ногу. В считанные годы все молодые люди деревни Кокбурн-Харбур сделались превосходными апноистами. В нагни дни там, должно быть, насчитывается их человек пятьдесят, продолжающих черпать из этого природного, похоже, неисчерпаемого резервуара тысячи омаров ежедневно, составляющих главное богатство этих затерянных островов. Здесь я пережил незабываемые моменты. Отсюда возникли в двух моих документальных фильмах и стали главными героями романа “Голубая бездна” такие персонажи, как мой дражайший морской брат Буль Джон и само место действия — гигантская и таинственная синяя впадина.

Японские ама

В наши дни по побережью Японии рассыпан целый маленький мир ныряльщиков и ныряльщиц, традиционное и единственное занятие которых — подводный сбор устриц, раковин, морских ужей и водорослей, предназначенных для индустрии жемчуга, питания и разного другого использования. Эти ныряльщики зовутся ама. Для европейца от этих слов веет чем-то экзотическим и мелодичным. Мне же, родившемуся на Дальнем Востоке, прожившему там до 12-летнего возраста и постоянно возвращающемуся туда (особенно в Японию) в зрелом возрасте, этот термин вдвойне близок, я воспринимаю его совсем по-домашнему. Гувернантки, занимающиеся в Китае с детьми европейцев, а в нашем доме их было несколько, зовутся “ah-mah”. Кроме того, на пляжах Японии моими товарищами в играх часто были дети ныряльщиков-ама. Хотя слово “ама” употребляют как к ныряльщику-мужчине, так и к ныряльщице-женщине, оно вызывает, скорее, образ женщины. Мысль о женщине-ныряльщице, особенно обнаженной, была всегда и соблазнительна, и поэтична. Невозможно не вспомнить о сиренах. Во время моих недавних посещений Японии я неоднократно бывал в обществе ама и погружался со многими из них. Они очаровательны, хотя и не обязательно красавицы. Я никогда не забуду их визит-сюрприз на хрупких цветастых лодочках во время моей попытки погружения на 75 м на озере Футо, на полуострове Идзу, к югу от Токио в 1970 г. Восемнадцать тысяч японских ама, официально зарегистрированных и облагаемых налогом, живут сегодня общиной в своих деревнях и практикуют профессиональное погружение в апноэ, пользуясь традиционными методами, истоки которых восходят к глубокой древности. Некоторые японские хроники, например, Гиси-Вадзин-Ден (Gishi Wajin Den), датированные 268 г. до н. э., уже упоминают о них. Многочисленные города и деревни, чьи названия связаны со словом “ама”, свидетельствуют о значительном распространении в прошлом этой деятельности. А существование нагромождений ракушек, идентичных обнаруженным у кйоккенмодингеров, доказываем сходство образа жизни этих двух этнических групп, таких далеких во времени и в пространстве, какими являются ама в Японии и наши ныряльщики-протоскандинавы, и в то же время подтверждаем древность этой практики. Таким образом, изучение современного поведения этих традиционных маленьких сообществ, где погружение хотя и потеряло свой первоначальный священный характер, но сохранило, однако, многие обряды и ритуалы, ставшие принадлежностью праздников, будет иметь исключительное значение для познания способа обитания и пропитания некоторых народностей, живших 10 тыс. лет назад в Европе. В архаичном японском языке слово “ама” означает “океан”, из глубокой древности доносится еще один смысл — “ныряльщик”. Идеограмма ныряльщика (а изображение очень красивое) означает “самурай моря”, а ныряльщицы прозаичнее — “женщина моря”. Мужчины-ама посвящали себя подводной рыбной ловле вручную или с гарпуном, однако эта их деятельность практически исчезла. Зато женщины-ама все еще выполняют эту важную функцию в японской экономике, несмотря на то что их число значительно уменьшилось. Именно они обеспечивают сбор устриц для индустрии, производящей жемчуг, и бесконечное число морских пищевых продуктов, водорослей и ракообразных, до которых японцы большие охотники. Изучение ама в Японии, так же как и их эквивалента на полуострове Корея хае нио (hae nyo — женщины моря) и ям-coo (iam-soo — синьоры-ныряльщицы), длится многие сотни лет. Хроники XVI и XVII вв. очень точны в описании их жизни и содержат множество подробных документов о свободном погружении в апноэ и практических технических рекомендаций по рыбной ловле и сбору подводных растений и моллюсков. Рискую повториться, но нужно прежде всего хорошо понять, что погружение за дарами моря не есть простой эпизод или времяпровождение. Речь идет, наоборот, о социальной и экономической деятельности, которая есть суть поступков и методов, сложившихся со временем, строго подчиненных критериям эффективности и максимальной производительности, хотя они и не были никогда приложены к какой-нибудь теории современного техницизма, а приведены в “рабочее состояние” чисто эмпирически. Несмотря на разбросанность ама почти по всему берегу Японии, отсутствие средств передвижения, изоляцию, в которой находилось сообщество каждой эпохи, способы их погружения всегда подразделялись на три категории, три типа, которые обнаруживались всюду, когда у человека на нашей планете возникала необходимость к погружению.

а) Коидзодо, или какидо, — наиболее простой, практикуемый самыми молодыми ама, ученицами, а также старыми женщинами. Погружение коидзодо не требует использования лодки и происходит прямо с берега в местах ловли рыбы, поэтому не превышает 4–5 м. Женщина тащит за собой поплавок с сеткой, в которую кладется добыча и к которому привязана веревка, чтобы он не уплыл. Время погружения короткое — от 15 до 20 сек.

б) Накаидзодо, или фунадо, — тип погружения, разработанный уже более тщательно, им пользуются девушки, занимавшиеся коидзодо в течение нескольких лет, их возраст колеблется между 17 и 20 годами, и работают они в группе из 10–15 человек с лодки, ведомой двумя ловцами. На этих последних лежит также роль наблюдателей за безопасностью ама-ныряльщиц. Апноэ накаидзодо составляет от 30 до 45 сек. Погружения уже более глубоки и достигают 6–8 м. Каждая девушка уходит с лодки с буем-поплавком, который служит ей и вместилищем добычи. Когда холод становится чувствительным, ныряльщицы возвращаются на пляж, где хороший костер согревает их для последующих серий апноэ.

в) Оидзодо — в эту категорию входят те, кого мы называем настоящими профессионалами. Их возраст колеблется от 20 до 50 лет. Они полностью овладели техникой апноэ и погружаются до 25–30 м. Для экономии сил и запаса кислорода систематически применяются грузы или пояса с балластом и блоки для подъема. И этот способ также достаточно древний, о нем упоминается в текстах, датированных XI в. Описание погружений оидзодо на острове Хекура показывает, до какой степени этот метод был усовершенствован. До 1974 г. ныряльщицы острова Хекура действительно походили на сирен, так как по традиции погружались обнаженными. Молодая девушка отвозилась на место погружения в индивидуальной лодке мужем или родственником. Ама острова Хекура, таким образом, ничего не имела из одежды, если не считать веревочного пояса с кайганом, напоминающим поросячье копытце, который служил ей для выкорчевывания ракушек устриц из скал. В зависимости от региона ама входила в воду вниз головой либо ногами, держа в руках 10–15 килограммовый груз или балласт в виде маленьких свинцовых брусков, закрепленных на веревочном поясе, очень похожем на наши современные пояса для погружения. В обоих случаях ама привязывалась к лодке длинной веревкой, самой настоящей пуповиной, пропущенной через закрепленный на борту блок. Достигнув дна, женщина снимала балласт, который сразу же вытягивался на поверхность ее товарищем, и быстро приступала к сбору; в нужный момент она дергала за веревку, и человек в лодке как можно быстрее буквально вырывал ее из воды. Сегодняшняя техника не изменилась, разве что ама надевают изотермический комбинезон и ласты. Время апноэ колеблется от 45 до 60 сек, но может достигать в случае необходимости двух минут. Таким образом, ама-оидзодо совершает в среднем 50 погружений утром, за которыми следуют еще 50 полуденных. Между этими погружениями она отдыхает лежа, делая гипервентиляцию легких, которая сопровождается долгим свистом, слышимым издалека. На лодке установлена своего рода жаровня, около которой ныряльщица согревается и пьет горячий чай, когда уже действительно становится холодно. Существуют, разумеется, многочисленные частности, свойственные географическим зонам, в особенности в том, что касается одежды. Если раньше ама ныряли обнаженными, то сейчас они носят хлопчатобумажную рубашку или неопреновый костюм. Однако в целом применяемые методы, выработанные веками интенсивных погружений, идентичны как в провинции Хима, где наибольшая концентрация ама, так и на полуострове Идзу.

Новая техника погружения со сжатым воздухом, изотермическими костюмами, ластами и прочими ухищрениями, позволяющими любому сухопутному маскироваться под морское млекопитающее, сводит к минимуму этот благородный и здоровый вид деятельности людей, издревле живущих дарами моря[31]. Постепенно ама становятся частью местного туристского колорита. На Хекура довольно часто какая-нибудь из них соглашается погрузиться обнаженной, что является пикантной подробностью для фотографов и аттракционом для туристов. Единственной уступкой прогрессу осталось применение очков, впервые вырезанных из бамбука сотню лет назад. В остальном же отсутствие техники устанавливало естественное экологическое равновесие между ныряльщицей, ограниченной средствами сбора, и подводной флорой и фауной.

Ловцы-итомены

В 1970–1971 гг., когда я был в Японии, тренируясь для спортивных рекордов на 75, 76 и 80 м (этот последний не был утвержден по техническим причинам), все мы говорили о необычайных ловцах-апноистах — итоменах. О них рассказывали как о жестоких, агрессивных индивидуумах, живших сектами, которые практиковали любые возможные ремесла. Короче: “Держись от них подальше!” Тем сильнее было мое удивление и даже разочарование при первой встрече с представителями этого вида “обособленных людей” в Окинаве и на острове Исигаки. Сначала действительно я и моя подруга нашли их довольно мрачными. Через несколько дней мы узнали, чем это объясняется. Дело в том, что ловец-итомен чрезвычайно горд, и это проявляется в настоящем женоненавистничестве. Итомены не терпят присутствия женщины на борту, кто бы она ни была, так как женщина, утверждают они, неизбежно создает проблемы независимо от ее воли. Поэтому моей спутнице самым категоричным образом было запрещено подниматься на борт лодки, где я находился с итоменами. Конечно, встречался я далеко не со всеми и не видел их всех за работой, но те, с которыми я погружался в воды Окинавы или Исигаки, не произвели на меня особого впечатления, и их имена память не сохранила. В этих регионах ныряльщики-итомены практикуют систему подводной рыбной ловли широкими сетями, которые подвешены на поверхности к буям и разворачиваются под водой наподобие шатра. Часть пловцов и ныряльщиков, таща за собой лини, к которым привязаны всевозможные шумящие предметы, располагается полукругом, спугивая косяки рыб, наблюдая за ними все через те же традиционные деревянные очки и загоняя их в направлении сети. Так выглядит эта прекрасно слаженная коллективная работа тридцати отдельных человек. Когда рыба поймана, сети складываются вручную водолазами и вместе с завернутой в них рыбой поднимаются на поверхность, В море или у себя дома ловец-итомен полновластный хозяин. Жители цивилизованных стран и особенно феминистки, вероятно, не испытают большой симпатии к этим “орлам моря”, которые презирают женщин до такой степени, что продают продукты рыбной ловли собственным женам.

Иные страны, иные нравы!

Баджао

Между морями Южно-Китайским, Сулу и Сулавеси, к юго-востоку от азиатского побережья, на юг от Тайваня и на север от Калимантана простираются “чётки” из 7100 островов, из которых 90 % необитаемы, а 60 % не имеют даже названия. Это фантастическое скопление маленьких тропических райских кущ, открытых мною несколько лет назад, в те времена, когда я возвращался из Японии, образует Филиппины: смешение культур, религий и языков (там насчитывается 80 различных диалектов), где такие современные города, как Манила или азиатский Майами, находятся на расстоянии ружейного выстрела от самых заброшенных и одиноких регионов на Земле, где обитают на деревьях и в гротах едва ли не самые первобытные из известных существ. Нужны годы, чтобы глубоко исследовать эту область земного шара, и я рассчитываю, что скоро вернусь туда.

Наиболее сильное воспоминание об этих местах связано с моими погружениями вместе с баджао — последними настоящими бродягами, “кочевниками моря”, людьми свободными, поэтами. Благодаря двум моим друзьям — Рикардо Палома, вице-президенту регионального отдела компании “Филиппин эйрлайнз”, и Майклу Джонсу, музыканту и поэту, директору большой организации ныряльщиков “Сэквесты” в Маниле, — я смог встретить несколько семей баджао, и в частности старого морского волка, чьи советы помогли мне достичь моих знаменитых 100 м. Мы находились на борту восхитительной яхты Майкла “М. И. Изабелла”, переделанной в отличную платформу для погружений, и плавали в широком коридоре на юг от большого острова Миндоро. Местом, выбранным нами для погружений, был еще девственный атолл Апо: кристально прозрачные воды, изобилие морской фауны — уголок действительно исключительный. Несколько лодок с живущими на них баджао отваживались плавать рядом, обычно они промышляли гораздо дальше к югу, в море и в архипелаге Сулу. Майкл много рассказывал мне об этом маленьком народе моряков и рыбаков, народе гордом, полном достоинства, до крайности сектантском, живущем веками как “над”, так и “под” водой, но всегда за бортом общества.

В большей части баджао — мусульмане. Говорят они на различных диалектах. Если они не погружаются, значит, находятся на борту своих лодок или в деревнях, расположенных в лагунах, в домах на сваях, словом, вся их жизнь проходит целиком на фоне моря. Большинство из них начинает плавать и нырять гораздо раньше, чем научится ходить, совершенно так же, как известные “дети воды” великой реки Меконг недалеко от Бангкока. В основном дети баджао, особенно мальчики, не имеют возможности ходить в школу. Их школа — Природа и Море, их учителя — их родители. У них врожденное чувство клана, и особенно семьи. Они действительно морские кочевники, но не передвигаются поодиночке: вся семья плывет одновременно, подчиняясь ветрам и течениям этой обширной и живописной области, которой являются моря Сулавеси и Сулу с бесчисленными гостеприимными островками. Одна из таких семей прибыла в прекрасный апрельский день, полный солнца и зеркального моря, к нашему кораблю, стоящему на якоре среди коралловых рифов, окаймляющих атолл Апо. Лодка, которая, должно быть, была длиной с десяток метров, имела двойной балансир. Несмотря на более чем скромное водоизмещение и крохотную жилую площадь, там царил такой беспорядок, что можно было подумать, что мы очутились в уголке местного рынка: большие камышовые корзины с провиантом; рыба, развешанная для сушки на шпагатах, натянутых на центральной мачте, парус которой был сложен здесь же; еще живые черепахи, перевернутые навзничь; клетки с курами, скрытые в тени импровизированной крыши из банановых листьев, и при этом еще оставался маленький пятачок, где свободно разгуливали петухи. Под крышей центральной кабины, напоминавшей скорее соломенный шалаш, среди дыма маленькой жаровни и приятных запахов приготовляемой пищи беспорядочно метались полуголые члены всех возрастов этой многочисленной фамилии. Именно там, на этой лодке, я встретил старого Педро Агинальдо. Педро был не только отцом клана и семьи, но также самым опытным ныряльщиком своей области. Чтобы достичь больших глубин, скажем 30 м, Педро пользовался, как и все баджао, плоским камнем, весящим около 8 кг, вырезанным в форме плавника с двумя большими дырами, чтобы иметь возможность просовывать в них пальцы и регулировать угол погружения, изменяя его наклон. Таким образом можно замедлять или ускорять погружение. Достигнув дна, ныряльщик приступает к работе, а затем его вместе с камнем вытягивает за веревку в лодку помощник. Эта элементарная схема нашла себе место на всех широтах, она же вызвала к жизни и мою систему тормозного балласта и шара для ускоренного подъема. Свое первое погружение Педро совершил в 7 лет и продолжает до сих пор, несмотря на свои 80. И хотя его кожа покрыта морщинами от солнца и морской соли, выглядит он отлично, я дал бы ему максимум 60. Секрет его хорошей формы, как он мне позже поведал после нашего совместного погружения на 20 м, был чеснок. Весь день он буквально пожирал его огромными порциями (у него были все зубы). С тех пор я последовал его совету и тоже начал есть много сырого чеснока, особенно по возвращении в Италию и на остров Эльба для тренировок к погружению на 100 м. К большому удивлению всех моих “суб” (подводников), в течение нескольких недель мое время нахождения в апноэ значительно улучшилось. Совпадение? Не думаю. Прямой эффект воздействия чеснока на бронхи и легкие известен с древности; чеснок рекомендуют астматикам и туберкулезникам — словом, чудо, а не средство. Он использовался даже для лечения некоторых кишечных заболеваний. На Востоке, когда во время знойного лета повышается влажность, несколько съеденных зубцов способны поддержать организм в хорошем состоянии. Египтяне при строительстве своих пирамид уничтожали его в огромном количестве по тем же причинам. А не считается разве, что секрет бархатистой, нежной, как фарфор, кожи прекраснейших китайских женщин кроется в разумном употреблении чеснока и растительного масла? Чеснок, по-видимому, эффективен и при переохлаждении тела, головных болях, катарах дыхательных путей. Логично предположить, что он может стимулировать, например, участие некоторых резервных легочных альвеол, которые обычно не функционируют полностью, что объяснило бы увеличение времени апноэ.

Полинезийские ныряльщики

Если какой фильм и отложил отпечаток не только на мою молодость, но и на мое взрослое подсознание, то это был точно “Табу”, исключительная немая лента Роберта Флаэрти. Снятый в 1927 г. в Бора-Бора, он в простом повествовательном стиле фильма-хроники наших дней рассказывал о жизни и приключениях ловца жемчуга. Я видел этот фильм в мрачные годы фашистской оккупации, и хотя мы с моим братом ныряли тогда на 10 и даже 15 м в небольших бухтах Самены и Моиэ-Па около Марселя в поисках дополнительного пропитания в тот жестокий период, я, конечно, не думал, что смогу сравниться однажды с этими мужчинами, которые в моих глазах символизировали предел погружения и отождествлялись с тем далеким подводным раем, каким представлялись Южные моря. Нужно было поехать туда самому, чтобы на месте в Тихом океане убедиться в том, что ловцы жемчуга в Полинезии и особенно на островах Туамоту отличаются от других ныряльщиков. И если кто-нибудь где-то индивидуально и преодолевает глубину в 35–40 м, никто, кроме маори (народ, коренные жители Новой Зеландии. Маорийцами также часто называют местное население о-вов Кука, не составляющее единого этноса), не может обеспечить стабильность таких погружений в течение всего сезона, длящегося несколько месяцев. Именно это является общим фактором для всех народов (К этническим группам в этом районе принадлежат кроме маори гавайцы, таитяне, туамотуанцы и др.), живущих на многочисленных островах.

Древние легенды о My, затонувшем земном рае в бездонных впадинах Тихого океана еще раньше Атлантиды, рассказывали о существовании народов, живших в прекрасном симбиозе с подводным миром. Полинезийцы с их радостью жить, инстинктивной деликатностью и прежде всего врожденной непринужденностью, свойственной в общении с водой мужчинам и женщинам, молодежи и старикам, не являются ли они далекими и, возможно, последними потомками тех народов? Было бы, безусловно, интересно проследить до конца эту гипотезу, но пока просто посмотрим, как может складываться один день ловца жемчуга.

Мы находимся в лагуне Хикуру одного из островов Туамоту. Сильно дуют пассаты, и температура не настолько приятна, как нам обещали. Семь часов утра, и ловцы жемчуга покидают деревню в балансирных пирогах, на которых роль подвесного мотора исполняют древние весла. В каждой пироге находятся только два человека: ныряльщик и его помощник — тэтэ. Меньше чем за час они уже на месте ловли и принимаются за работу. Молодежь и старики, все обладают одинаковой физической структурой маори: костяк и мускулатура чрезвычайно могучие, сильно развитый торс, рост выше среднего. В течение 5—10 минут, которые предшествуют первому погружению, или после долгого перерыва, ныряльщик выполняет гипервентиляцию, следуя очень характерной технике: длинный вдох, 2–3 секунды задержки дыхания и глубокий выдох, сопровождающийся долгим свистом сквозь губы, сложенные буквой “о”. Одновременно идут приготовления: надевается маска или очки (которые, несмотря на тенденцию к забвению, все же придуманы были под этими небесами), сделанные из бамбука или меди, имеющей преимущество в ковкости; на правую руку надевается жесткая рабочая перчатка — изначально просто отрезок прочного полотна, — которая служит для предохранения от порезов при отрывании жемчужниц от пустой породы. Когда ныряльщик готов, он опускается в воду рядом с пирогой, продолжая гипервентиляцию и, более того, усиливая ее вплоть до того момента, когда, сделав последний глубокий глоток воздуха, не исчезнет с поверхности ногами вниз. Спуск ускорен балластом, который он держит ногами и который соединен с лодкой канатом, скользящим но правой руке. Свободной рукой, если есть необходимость, ныряльщик корректирует давление, зажимая ноздри. Спуск длится от 30 до 45 секунд на глубину 30–40 м. Лишь на дне ловец приступает к сбору, кладя устриц в круглую корзину с двумя ручками, спущенную отдельно помощником. Ее он также может вытащить на канате в любую минуту. Ныряльщик начинает выдувать остаток воздуха чуть раньше, чем высунется на поверхность, и, достигнув се, немедленно делает быструю гипервентиляцию, продолжающуюся 2–3 минуты, после чего вновь скрывается под водой. Для глубокого погружения на 30 м общее время апноэ составляет 2–2,5 минуты. И так как это занятие продолжается в течение шести часов, нетрудно понять, что от частоты, с которой осуществляется апноэ, могут возникнуть многочисленные нарушения в организме — от простой глухоты до частичного и даже общего паралича. Полинезийские ловцы жемчуга больны манией преследования со стороны того, что они называют “таравана”, нечто похожее возникает и у аквалангистов, так называемая кессонная боязнь[32] — боязнь кессонной болезни. Причины везде одинаковы: слишком короткое время быстрого подъема на поверхность не дает возможности крови полностью избавиться от накопленного в ней азота. “Пузырь”, т. е. газовая эмболия (Эмболия — закупорка кровеносных сосудов инородными частицами, приносимыми с кровью.), может возникнуть и у опытного ныряльщика, который погружается с аквалангом и не делает остановок на различных уровнях подъема; но весьма опасна частая серия долгих погружений в апноэ, следующих через слишком короткие интервалы. Таким образом, замечено, что таравана не поражает ловцов, которые заполняют время между погружениями песнями, молитвами или делая длинные паузы и хорошо, но без напряжения вентилируя легкие. Это способ, к примеру, ловцов из Мангаревы, которые погружаются только каждые 15 минут после медленной и выдержанной гипервентиляции, предшествующей традиционным пениям, и практически не знают мучений тараваны. Напротив, их собратья из Туамоту, совершающие свои погружения каждые 4–8 минут, часто подвержены этому недугу. До последних лет незнание фундаментальных законов погружения вело к большому количеству болезней и смертей у многочисленной армии ловцов. Важно отметить, что у ама, которые очень редко переходят рубеж 25 м, инциденты такого рода — редчайшее явление. Однако и здесь, как и в других местах, использование автономного скафандра быстро вытесняет свободное погружение в апноэ, и ловцы жемчуга из свободных людей, какими они были, находясь в тесном и живом единстве с миром лагуны, становятся рабочими моря, анонимно и стереотипно скоблящими дно.

Краткие сведения об истории погружений в апноэ в Европе

Трудно точно сказать, когда этим стали заниматься в Европе. Однако ясно, что человеческие существа, умеющие плавать, на протяжении последних столетий европейской истории умели также и погружаться под воду в апноэ, но делали это в основном для развлечения. В 1918 г., сразу после первой мировой войны, возникло увлечение подводной деятельностью и во Франции. Случилось это во многом благодаря визиту труппы японских ловцов-ама и великолепному их представлению в бассейне Трокадеро в Париже. Тогда же в арсенале японских подводников впервые появились маленькие очки. То же самое произошло и в Италии в 1934 г., опять же “по вине” японцев, а точнее, трех “саканатиуки” — подводных ловцов с Окинавы. Мой коллега и друг Гаэтано Кафьеро из Рима (член CIRSS (Итальянский комитет подводных исследований и изучений), бывший свидетелем моего погружения 23 ноября 1976 г. на 100 м) рассказывает об этом занимательном периоде истории апноэ в своей книге “Жизнь под водой”. Эти трое саканатиуки (“сакана” по-японски означает рыба), два брата — Тукомори и Соги Агарайе — и их дядя Тацуо, были приглашены итальянским профессором Луиджи Миралья дать несколько открытых выступлений с демонстрацией системы подводной ловли в Неапольском аквариуме. Заключалось это в простом погружении без приспособлений под воду. Ловцы были снабжены маленькими деревянными очками и вооружены длинной палкой с гарпуном на конце. Впечатляющее количество рыбы, которое трио поймало до полудня на Шилле в Мессинском проливе, вызвало приступ ревности других ловцов рыбы. Последствия этой истории вы можете прочесть в книге Гаэтано. Мы лишь отметим, что событие это быстро облетело Италию и список последователей погружений, начиная, конечно, с Эджидио Кресси, Людовико Мареса и многих других, пополнился новыми именами.

Первые очки, подобные очкам японских ама, но из мягкой резины с маленькими линзами небьющегося стекла, были выброшены на рынок двумя французами — Ферне и Де Корльё. Впервые европейцы копировали японцев! Появлению же тех, японских, мы обязаны в свою очередь древним деревянным очкам, существовавшим на Соломоновых островах уже 3 тысячи лет, с линзами, как мы видели, сделанными из панцирных чешуек черепахи, подобная модель которых была превосходно описана великим арабским путешественником средневековья Ибн Баттутой. Фолко Квиличи подтверждает: “…во время посещения центра ловли жемчужниц в Персидском заливе Ибн Баттута писал: “Перед погружением ныряльщик накладывал на лицо маску и зажим для носа, сделанные из пластин панциря черепахи””. Европейцы быстро заменили в очках два маленьких стекла на одно большое. Нос спрятали под маску. Обзор, таким образом, увеличился, и появилась возможность вставлять носовой зажим, чтобы осуществлять компенсацию внутричерепного давления непосредственно под самой же маской. Сначала эти маски вырезались прямо из резиновых автомобильных камер. В 1930 г. мой отец, инженер и архитектор, никогда их не видевший, сконструировал подобную для меня: доказательство, что идеи носятся в воздухе и могут материализовываться на разных полюсах Земли в один и тот же момент! С течением лет европейские и интернациональные маски много раз совершенствовались, однако и в наши дни, поверьте мне, они далеки от идеала. Так проблема подводного видения разрешилась, и теперь возникла необходимость улучшения движущей силы. Видимо, напрасно пытаться узнать, кто придумал первые ласты. Коренные жители Маркизских островов, кажется, знали их с незапамятных времен. Конечно, это были примитивные конструкции из плетеных веток и листьев, однако они функционировали. Кто не знает рисунков Леонардо, изображающих пловца, на руках которого надеты настоящие ласты? Кое-кто утверждает, что именно Бенджамин Франклин ((1706–1790) — американский просветитель, государственный деятель, ученый) придумал перчатки, имеющие форму палитры художника, Первые же подводные ласты, поступившие в продажу, были изделием все того же Де Корльё. С тех пор они прошли изрядный путь. Немало промышленников обогатилось, и сегодня, должно быть, существует такое количество марок ласт, сколько на земле видов перепончатых птиц. Потом появилась эта гениальная трубочка, позволившая дышать без постоянного высовывания головы из воды, которую назвали “сопло”. С появлением этих трех базовых элементов, можно сказать, началась эра возвращения Человека в море. Внезапно и почти одновременно все побережье Средиземного моря заполонили странные люди, они проводили большую часть своего времени в поисках новых средств для более легкого и приятного перемещении в воде. Они шли под воду, снабженные копьями, луками, арбалетами, масками, ластами и трубками все более совершенными. Почти все стремились удовлетворить самый древний инстинкт, присущий всем животным, включая человека, — инстинкт охоты. Кто не помнит имя Джилпатрика, экстравагантного американца, известного по всему Лазурному берегу своими “чудесными” подводными охотами в начале 30-х годов! А подводная охота В. Чемоданова, утверждающего, что он первый использовал для этого самострел собственной конструкции, метающий стальные дротики, выпущенные резиновой тетивой? А Канадо, великолепный атлет и подводник, чернорабочий, каменщик и чемпион по копьеметанию, погружавшийся в воды как Средиземного моря у Марселя в разгар летнего сезона, так и под рождество у Новой Каледонии без трубки, ласт, лишь с маленькими деревянными очками? Повторяю, список пионеров-апноистов был бы слишком велик. Мы назовем лишь самых известных: команданте Ив Ле Приё — усовершенствовавший арсенал апноиста, как охотника, так и фотографа, и позже разработавший один из первых автономных скафандров; Ганс Гасс — снявший в апноэ первые фильмы об акулах Красного моря и самое известное трио мира подводных погружений: Кусто, Таййе и Дюма, они также были великими апноистами, прежде чем прийти в кинематограф, океанографию, подводную археологию, в литературу и экологию. В Италии апноистом, заставившим говорить о себе больше, чем о других, был, несомненно, команданте Раймондо Буше — пилот морской авиации, атлет, мыслитель, фотограф, писатель. В 1949 г. в Неаполитанском заливе молодой Буше поспорил, что погрузится без дыхательного аппарата так же глубоко, как и водолаз в скафандре, работавший на глубине 30 м. И выиграл спор. Этим начинанием Буше открыл двери в спорт нового вида: спорт рекордов глубоководного погружения в апноэ.

ГЛАВА 5. Спорт и наука

Хронология основных спортивных достижений

Через два года после начинания Буше в 1951 г. два других итальянских ныряльщика, доктор Альберто Новелли и Эннио Фалько (который расстался с жизнью 18 лет спустя при погружении с аквалангом на сжатом воздухе, несмотря на все свои знания в этом деле), подступили в свою очередь к морским безднам и достигли 35 м. В 1952 г. Буше возвращается к штурму рекорда и вновь становится рекордсменом — 39 м. Однако Фалько и Новелли через год возвращают себе рекорд, принося на поверхность отметку 41 м.

1953 год — прекрасное время погружений без каната. “Безмолвный мир” перестает быть таковым. Сорок один метр! В апноэ! Новость о рекорде двух итальянцев вмиг облетела землю. Лишь бравые ловцы жемчуга островов Туамоту и Торресова пролива слегка улыбались.

Прошли долгие шесть лет

Бразильцу Америго Сантарелли у себя на родине удастся коснуться 43 м. Это было в 1959 г., но через год он вынужден приехать в Европу и повторить погружение, чтобы развеять недоверие итальянцев.

1960 год памятен выдающимися глубоководными погружениями в апноэ. Четверо рекордсменов будут побиты двумя соперниками, начавшими самую оригинальную дуэль всех времен: Америго Сантарелли и Энцо Майорка. Майорка — последний, кто пришел на сцену погружений. Известный всем ловцам-подводникам Сицилии значительным временем пребывания в апноэ и большими глубинами, которых он достигал, чтобы помочь друзьям поднять плохо загарпуненную рыбу, этот сицилианский юноша, строгий, с ясными глазами и торсом гладиатора, задал немало задач своим противникам и, вызывая неизменное восхищение, стал абсолютным чемпионом в покорении морских пучин. Для начала он прибавил метр к рекорду Сантарелли. И снова Майорка — новый рекордсмен — 45 м. Сантарелли (я познакомился с ним в 1969 г. на Эольских островах) разозлился. Лето длинное, и он не собирался ждать следующего года, чтобы отобрать титул у Энцо. Он превосходит его снова на один метр. Он так и остановится на 46 м. Еще до конца лета Энцо опять обходит его, на этот раз на 3 м. 49 метров без акваланга! Чтобы завоевать теперь титул мирового рекордсмена глубоководного погружения в апноэ (в тот период за этой деятельностью пристально наблюдали национальная федерация FIPS и CMAS (Всемирная конфедерации подводной деятельности)), следующий претендент должен был преодолеть 50-метровый барьер. Физиологи много говорили тогда о смертельной угрозе, таящейся на этой глубине, так что понятно, почему никакой атлет не пытался покорить ее. Или, точнее, никакой другой, кроме все того же Энцо Майорки.

Остальное — легенда

Несмотря на предупреждения физиологов того времени, и прежде всего французского медика Кабарру, утверждавшего, что 50 м — абсолютный предел глубоководных погружений в апноэ, так как кроме всего прочего существует еще риск смерти от разрыва грудной клетки, Энцо Майорка осмелился на встречу с Неведомым. 15 августа 1961 г. в Оньина, в нескольких километрах от его родного юрода Сиракуз, он разрушил “кабарруанскую теорию” вместе со стеной в 50 м. Прибавляя по одному метру в год, Майорка пять лет не имел себе равных, считаясь “королем бездны”, вплоть до июня 1966 г. Его мировой рекорд достиг тогда 54 м. Однако теперь затевается иная дуэль, противник на сей раз другого рода и не разменивается на “метр больше”. И в разговоре об этом я должен перейти на повествование от первого лица, потому что противник этот — я.

Мое приобщение к большим глубинам, т. е. свыше 30 м, началось в 1958–1959 гг. с Эриберто Руисом, великолепным кубинским атлетом, который работал со мной в Майамском океанариуме. Из года в год я улучшал глубину и время апноэ. В 1960 г., когда были превзойдены “самые глубоководные” американцы, я находился вверху таблицы, контролируемой Джимом Кристенсеном, Полем Дамманом, Эрби Руисом и доном Дель Монико, с результатом в 35 м. Тремя годами позже на островах Кайкос к северу от Гаити мне удалось легко, без грузов и балласта, т. е. в самом чистом стиле, коснуться 40 м. Какое-то время я чувствовал себя удовлетворенным, пока в один прекрасный день Виктор де Сантис не заронил беспокойство в мою душу. Я познакомился с Виктором в 1961 г. в Лос-Анджелесе в компании двух других великих подводников: Густаво Далла Валле и Роберто Мерло, с которыми мы во время их долгого пребывания в Калифорнии собрали материал для итальянского телевидения и совершили прекрасные погружения. Я тогда не подозревал, что эта встреча обозначит точку отсчета нового направления в моей жизни и почти полного включения в подводную деятельность Италии, где я закончил тем, что стал почетным гражданином города Каполивери на острове Эльба. У де Сантиса был наметанный глаз, он знал и заснял большую часть пионеров глубоководного апноэ. В июле 1965 г. мы сотрудничали при съемках подводного фильма, и Виктор имел возможность заметить мое особенное отношение к апноэ. Он получил подтверждение своим догадкам, увидев, как я спускаюсь на 40 м с весом 10 кг. Оставалось сделать лить один “пустяк” — определить, до какой глубины я в состоянии спуститься… и подняться. При этом остаться здоровым и невредимым, чтобы впоследствии попытаться стать первым в мире.

Рекорд 60 метров

Я сразу же наладил контакт с друзьями из Ассоциации подводных исследователей во Фрипорте, с Клубом подводных исследователей и с президентом Элом Тиллмэном, которому представил длинный доклад, озаглавив его “Проект апноэ”. Проект был одобрен. Для поклонников великих погружений я опишу здесь мою систему, извлеченную из записной книжки. Груз 18 кг, который я держал в правой руке (так как всегда зажимал ноздри левой с первых сантиметров спуска и во время всего погружения, не ожидая, пока боль даст о себе знать), был связан с поверхностью нейлоновым шнуром, раскручивающимся с металлической катушки, приводимой в движение моим ассистентом. Одновременно груз соединялся при помощи двухметровой цепочки с широким кольцом около 20 см в диаметре и свободно скользил вдоль направляющего троса. Таким образом, мне удавалось принять наиболее вертикальное положение. Тренировка в море — наипростейшая. Оранжевый фосфоресцирующий флажок кренится одним из ныряльщиков команды безопасности — у меня их всегда было четверо — на максимальной глубине, которую в этот день я собираюсь достичь, Ныряльщики размещаются на разных глубинах. За несколько метров до финиша я отпускаю груз, он устремляется вниз, но шнур его продолжает скользить по руке, позволяя замедлить мое “падение” до желаемой скорости. В знаменательный, великий день рекорда — 60 м — флажок был размещен на глубине 54 м на направляющем тросе из нержавеющей стали, обернутом нейлоновой лакированной оболочкой желтого цвета на первых 54 м и оранжевой фосфоресцирующей — от 54 м и далее. Моя платформа находилась на поверхности пролива у Нью-Провиденс, входящего в Большие Багамские острова, в 70 милях на север от Майами.

Подо мной более чем в 1000 м лежало дно океана. После первого погружения на 53 м я почувствовал себя в отличной форме и заявил, что второе погружение будет хорошим. Я опустился в воду и спокойно провентилировал легкие, с каждым вдохом поглощая ту неопределенную жизненную энергию воздуха, которую мудрецы, приверженцы йоги, называют “прана”. Затем я исчез в бездне. Ускоряя и стабилизируя спуск легкими движениями ласт, я тащил за собой свое тело и ноги, как если бы они мне не принадлежали. Секунды неслись неумолимо, и, хотя я научился мысленно их считать, мозг уже освободился от какой-либо мысли, приближаясь к тому высочайшему состоянию сознания, в котором индивидуальный дух сливается со всеобщим. В течение нескольких мгновений я оставался буквально подвешенным во времени и в пространстве. Ничего не существовало для меня, кроме цели, которую я сам себе установил: преодолеть 54 м, отмеченных оранжевым флажком. На 58–60 м неожиданно появилось странное состояние эйфории (состояние приподнятого настроения, беспечности, довольства, несоответствующее объективным условиям), вызванное, без сомнения, быстрым усвоением кислорода под давлением[33]. Факт этот хорошо известен в физике погружений, он подобен наркозу, т. е. апноэ приписываются определенные химические явления, приводящие к еще мало изученным психопатологическим эффектам, например “веселящему”, который заставляет терять представление о времени, пространстве, расстоянии и даже, может быть, боли.

Реакция Энцо Майорки — это реакция настоящего спортсмена. Монолог последних пяти лет наконец трансформировался в диалог. Осенью того же 1966 г. Энцо превзошел самого себя, за короткие месяцы тренировок прибавив к своему прежнему рекорду 8 м, достигнув, таким образом, 62 м. Напомню, что ранее ему понадобились целых 6 лет (с 1960 по 1966), чтобы прибавить те же 8 м к первоначальным 45. В следующем 1967 г. эта цифра станет 64 м.

В течение того же года и впервые в истории глубоководных погружений в апноэ делает свой первый выход на сцену американец. Это гражданин Соединенных Штатов из Гротона (Коннектикут) Роберт Крофт, ему 33 года, он работает инструктором на подводной базе военно-морских сил США в Гротоне. Крофт, который при росте 1 м 70 см обладает грудной клеткой двухметрового гиганта, самый настоящий феномен, своего рода морское чудовище (общий объем легких — 10 л, остаточный воздух — менее 1 л). Физиологи хорошо его знают и используют как подопытное животное.

Доктор Карл Шеффер с группой медиков, сопровождаемые Робертом Крофтом и его подводниками, приезжает на несколько недель в Форт-Лодердейл во Флориду, где я обычно живу. Однако в этом году меня там нет, потому что я посещаю курсы кинематографии при университете в Калифорнии. Но мне сообщают о присутствии этой необычной группы, за деятельностью которой я внимательно слежу через печать и телевидение. Откуда и узнаю наконец, что мировой рекорд погружения в апноэ завоевал американец, достигший, как сообщают, глубины в 212,5 фута, т. е. около 65 м. Однако обстоятельства этой попытки недостаточно ясны. Никто не информировал о ней ни CMAS, ни также национальные американские федерации. Чтобы развеять сомнения спортсменов, в частности ныряльщиков, Крофт решает совершить новую серию погружений в конце этого же года и бросает мне вызов, который я охотно принимаю. В ноябре 1967 г. мы встречаемся в Форт-Лодердейле. Обе наши группы приглашены под одну крышу гостиницы “Марина Мотор”, но на этом сходство и кончается. Дело Крофта обставлено чисто по-американски, его организация безупречна. Это и униформа для всех членов команды, и грациозные секретарши, менеджер, печать, поддержка береговой охраны ВМС, различные телевизионные станции Флориды, впечатляющее снаряжение и т. д. и т. д. Моя группа состояла прежде всего из любителей, охваченных страстью к морю.

Мой новый рекорд — 70 метров

Местное телевидение, естественно, ставило на свою “лошадку”, потому что я в глазах широкой публики Соединенных Штатов был прежде всего чужеземец, французский эмигрант. К счастью, в Форт-Лодердейле проживал еще один француз (по происхождению — русский), ныряльщик и изобретатель с мировым именем, Дмитрий Ребиков. Его фабрика специализированных подводных товаров производила все — от фотоаппаратов высокой точности до торпед. Благодаря ему я получил необходимые знания по подводному кинематографу. Мои друзья помогают мне как могут, в том числе и материально. Точный регламент согласован между мной и Крофтом, измерение глубины будет осуществляться с помощью пневмофотометра, чувствительного прибора производства ВМС США, измеряющего точное давление в любой точке под водой с помощью длинной трубы, соединенной с поверхностью, где это давление пересчитывается в футы на большом экране. Впрочем, именно из-за этого аппарата CMAS отказывается утвердить рекорды Крофта и мой, потому что подобная система не была предусмотрена правилами свободного погружения в апноэ, существовавшими в то время.

В декабре Крофт готов к попытке, я — нет. Мы согласны, что вещи подобного рода невозможно делать в один и тот же день в один и тот же момент. Позже согласились и члены жюри. И вот я стою среди многих других свидетелей, читающих на экране пневмофотометра глубину, которой достигает Крофт: 217 футов, т. е. около 66 м.

Через три недели, 14 января 1968 г., перед теми же самыми свидетелями (кроме Крофта, который должен был вернуться в Гротон) я погружаюсь в те же воды Форт-Лодердейла; стрелка экрана “пневмо” указывает 231 фут, т. е. 70 м и 40 см.

Но Боб не признает поражения, он и его группа возвращаются в разгар лета 1968 г. в Форт-Лодердейл. Когда же я ему заявляю, что удовлетворен достигнутой глубиной, тем более что Энцо в этом году потерпел крах, пытаясь преодолеть 70 м, Боб Крофт полностью меняет свое отношение ко мне, и между нами рождается дружба, длящаяся и по сей день. Медики ВМС и Майамского университета отныне и впредь могут ставить на мне любые эксперименты, которые пожелают; я становлюсь почти что постоянным членом их группы. Это мне позволит пережить незабываемые мгновения: видеть, например, как мой друг Крофт, голый, как червь (потому что во Флориде в августе вода теплая даже на глубине 240 футов — 73 м!), спускается ко мне сверху. Я никогда не забуду, как выглядят ступни его ног, похожие на стиральную доску (потому что он никогда не надевал ласт и поднимался вдоль каната только силой рук), как стиснутые чудовищным давлением выпирают его ребра, а живот вдавлен до такой степени, что все тело напоминает скелет, на который в разных местах просто нацепили лохмотья кожи и бесформенные куски мяса. Ужас картины довершали огромные контактные линзы, мешающие опускать веки и придававшие ему вид страшного подводного чудища. И наконец, еще одно неизгладимое переживание. Закончив спуск, он оставляет балласт на 73 м и едва разжимает руки, как течение, сильное в этот день, отклоняет его в сторону от каната. Он делает два судорожных гребка “по-лягушечьи”, что на этой глубине выглядит гротескно и смешно, и ему удается ухватиться за канат. Остальное — дело техники и его мощных рук, подтягиваясь, он начинает медленно подниматься вверх, пока не исчезает из моего поля зрения.

Лето 1969 года: погружение с Майоркой

Я снова в Италии (прошло три года, как я здесь не был, после моего багамского рекорда на 60 м) и принимаю сердечное приглашение Энцо Майорки навестить его в Сицилии. Рассказываю Энцо, его команде, организаторам рекордов, господам из FIPS и CMAS о погружении Крофта на 73 м, свидетелем которого был. К середине августа надеваю двухбаллонный акваланг, изотермический комбинезон из самых теплых, потому что вода Сицилии на глубине значительно холоднее воды Флориды, и спускаюсь в компании с Клаудио Рипа и Руджеро Джаннуцци на 74 м в ожидании там Энцо. Втайне я хочу увидеть, как он превзойдет рекорд Крофта хотя бы на 1 м. Однако Энцо останавливается надо мной, быстрым, точным движением срывает сигнал 72 м и на полной скорости поднимается обратно. Но партия всего лишь отложена. Уже на следующий год, в августе 1970-го, там же, где и всегда, в зоне Оньина в Сицилии, Энцо Майорка вновь становится мировым чемпионом, принеся на поверхность сигнал 74 м. Новость о его успехе находит меня в Японии, в Футо, где я тренируюсь с июля, чтобы подойти к стене 80 м. Так как я был первым, кто перешагнул 60 и 70 м, естественно мое желание первым завоевать и 80 м, впрочем, делаю я это с большой легкостью 11 сентября того же года. К сожалению, балластом, который тащил меня на эту глубину, заклинило сигнальную отметку, и я был вынужден подняться на поверхность с сигналом 76 м, который я предусмотрительно захватил по возвращении. Японская федерация утвердила не 80 м, а только 76 м. С этого момента многое начало меняться для меня и для глубоководного апноэ вообще. Мое пребывание в Японии, контакт с ама, наблюдение за мной со стороны японских физиологов и врачей, новый метод тренировок, основанный на дзэн[34], моя переписка с медицинским комитетом при CMAS, в которой я искренне говорил, что мы переступили границы спорта и что сверх 80 м начинается совершенно иной этап глубоководных погружений, — все это, может быть, и натолкнуло членов исполнительного комитета CMAS принять решение 5 декабря 1970 г., отменяющее подобные рекорды как спортивные.

Разные точки зрения

По возвращении с Дальнего Востока спустя год я вновь нашел Энцо Майорку в Катании в августе 1971 г. Я рассказал ему подробности моего пoгружения на 80 м и объяснил, почему принял точку зрения CMAS. По моему мнению, мы занимались исследованием новых рубежей и делать это обязаны были вместе, исключив спортивный антагонизм и используя все средства современной техники. Наступил момент, говорил я, отделить глубоководные спортивные погружения с постоянным весом (во время которых атлет не пользуется балластом и должен подняться на поверхность с тем же снаряжением, что было у него при отплытии: в костюме, с ластами, в маске или без всего этого, неважно) от погружений с варьируемым весом, когда ныряльщик обременен тяжелым, в 25 кг и более, балластом и, достигая максимальной глубины, оставляет гам все лишнее, поднимаясь налегке. Энцо не соглашался со мной, и наши живейшие многочисленные дискуссии на эту тему не прекращались.

Итак, Энцо настаивал на своем и, несмотря на решение CMAS, продолжал собственную деятельность под знаменем спорта. К середине августа 1971 г. он достигнет 77 м, и рекорд этот будет стоить ему очень дорого, потому что один из его верных друзей, один из самых великих спортсменов-апноистов Европы, Руджеро Джаннуцци, будет поражен ужасной газовой эмболией — очевидный результат технической ошибки. Энцо прибывает в Сиракузы после происшедшего. Несмотря на напряженную атмосферу в команде, почти раздоры, он решает все же попытать счастья на 80 м. Через три дня я надеваю акваланг, и в момент нашего погружения Рипа, Ди Дадо и другие сообщают мне, что на дне я найду белый платок, на котором написано 78 м. Они просят меня привязать его к направляющему канату на этой глубине, как знамя, чтобы Энцо не мог ошибиться. Дело в том, что маска, которой он всегда пользовался в предыдущих случаях, была теперь отвергнута, но и до моих контактных линз он еще не дошел, поэтому нырял так, как я в 1966 г., т. е. без маски и с очень ограниченной способностью видеть. Прошло две или три минуты, и мы увидели, как Энцо, похожий на подвешенного на паутине наука, делает компенсационный кувырок на 60 м и поднимается на поверхность. Свой “метр больше” он завоюет в следующем 1972 г. (78 м), чтобы затем на просторе Порто-Венере в августе 1973 г. достичь 80 м. Тогда я решаю вмешаться снова. Я убежден, что Человек достигнет 100 м, и я сделаю это, приближаясь с наибольшей осторожностью к этой отметке, которая считается немыслимой.

Отметка — 86 метров

Для осуществления цели я должен придать больше значения физиологической и психологической подготовке и окружить себя целым экипажем исследователей, медиков, техников. Результат? В ноябре 1973 г. погружаюсь на 85 м без каких-либо проблем и через два дня достигаю глубины 86 м, отдав 20 секунд времени доктору Сандро Маррони для подсчета моего пульса, который он улавливает на сонной артерии. Спортивный рекорд или нет, не все ли равно? Важно было зафиксировать достигнутую глубину при помощи точной аппаратуры и свидетельства двух подводных “охранников”, доктора Сандро Маррони из Медицинской комиссии CMAS и Альфредо Гульельми. Эти четверо находились на финише, и кроме них меня сопровождали фотографы и кинооператоры, потому что речь шла о самом настоящем эксперименте в состоянии апноэ на большой глубине. Итак, первый этап нашей операции заканчивается в начале декабря 1973 г., а в октябре следующего начинается второй, полностью посвященный серии экспериментов, никогда ранее не проводившихся. Фортуна мне улыбается, и в Парети для нас все идет замечательно, мы принимаем гостей, таких, например, как доктор Жак Пикар, который живо интересуется моими поисками именно из-за их научного характера.

Для Энцо же, наоборот, дела в этом году не клеятся, хотя, казалось, все было готово к его триумфальному завоеванию 90 м. Возможно, они и впрямь слишком размечтались и совершили ошибку, пытаясь объять необъятное. От первоначальной идеи “чистого” погружения не осталось и следа. Тем не менее 20 сентября 1974 г. в водах Сорренто Энцо Майорка выигрывает свой метр, поднявшись с 87-метровой глубины. Но какой ценой! По-моему, игра не стоила свеч, потому что еще немного — и это стоило бы ему жизни.

Мировые спортивные рекорды глубоководных погружений в апноэ не существуют на международном уровне с 5 декабря 1970 г. Их принадлежность к спорту признается Международным олимпийским комитетом настолько же, насколько он считает спортивными соревнования по бегу на роликовых коньках. Итальянская печать хотела убедить широкие слои населения в обратном и начала много говорить о мировом рекорде. Есть три или четыре страны, среди них Италия, члены CMAS (куда входят 60 стран), настаивающие на своем мнении, чтобы узаконить спортивную сторону вопроса. Федерации этих стран вольны решать то, что они хотят, но лишь до тех пор, пока их деятельность ограничена национальными границами. Короче, после 5 декабря 1970 г. ни одно из погружений Майорки или моих не может быть утверждено как мировой спортивный рекорд. Национальный? Возможно. Спортивный? Только в случае погружения с постоянным снаряжением. Рекорд глубины? Почему нет? Автономные подводники из СОМЕХ в Марселе совершили рекордные фиктивные погружения в кессоне[35] ((от фр. "caisson" — ящик) — конструкция в виде бетонной или железобетонной камеры для создания под водой рабочего пространства, свободного от воды) на 625 м. Доктор Пикар со своим батискафом достиг рекордной глубины 11 800 м в Марианской впадине в водах острова Гуам. Это не спортивный рекорд, несмотря на несомненный спортивный дух самого Жака Пикара. Так же обстоят дела и с моими рекордами на 86, 92 и 100 м, которых я достиг на острове Эльба в 1973, 1975 и 1976 гг. Из любви к точности я всегда заставлял контролировать достигнутую мною глубину членов Национального комитета подводных исследований (CNRS) и наблюдателя, уполномоченного Медицинского комитета CMAS доктора Джанкарло Риччи. Сразу же предупрежу спортсменов, что мои ближайшие деяния будут все менее спортивными и все более научными и техническими. То, что меня интересует, — это достижение максимальной глубины и пребывание там как можно более продолжительное время. Я убежден, что это наилучший способ разбудить так давно разыскиваемый “рефлекс погружения”. По крайней мере 100 м в апноэ позади, и завтра они станут реальными не только для меня.

Однако Человек, конечно, пойдет дальше!

По поводу этого первого погружения на 100 м уже исписано немало чернил. Еще и сегодня кое-кто оспаривает его спортивный аспект, ссылаясь на некоторые положения, установленные CMAS в 1972 г. Как бы там ни было, нужно признать, что глубина 100 м не может не поражать, особенно если знаешь, что подводники с аквалангами на сжатом воздухе редко отваживаются на нее погружаться и что их собственный рекорд равен 131 м.

Сегодня, когда дело сделано, думается, нормальным было бы дать объективную оценку всему прошедшему и оставить историю в покое, чтобы с этого момента попытаться представить себе картину будущих научных погружений в апноэ. Напротив, существуют еще и такие, как Энцо Майорка и его дочь Патриция с двумя своими последователями сицилийцами Марио и Нуччо Имбези, как молодой римлянин Стефано Макула, которые продолжают “спортивный” путь, т. е. погружаются в постоянном спортивном снаряжении.

Эта симпатичная компания, для которой погружение в апноэ с изменяемым снаряжением не имеет ничего общего со спортом, дала “задний ход” и вновь вернулась к начальной формуле первых глубоководных погружений: они, видимо, забыли, что именно использование грузов — и история доказывает это — позволило “голому” человеку рисковать на все большей глубине. Давайте вспомним, что никто, никогда и ничего не изобретал. Даже наш дорогой старик Раймондо Буше не делал ничего иного, кроме как подражал ама и первобытным ловцам жемчуга, когда у него возникла идея утяжелить свое подводное ружье и пользоваться им как балластом, возвращая его обратно с помощью веревки. Того же Майорку длительное время тащил вниз кусок римского якоря, прежде чем он изобрел свою “керосинку”, имитирующую систему торможения, которую я отладил на Багамах еще десять лет назад. Результат? В настоящее время только в Италии существуют новые правила глубоководных погружений, которые сильно отличаются от старых. Они запрещают касаться направляющего каната с отметками глубины во время спуска и подъема. Более того, не допускается даже малейшей слабости при возвращении на поверхность, и апноист должен лично передать в руки членов жюри сорванную под водой отметку. Никаких обмороков!

Описываю все это, чтобы разъяснить, почему Энцо Майорка достиг в 1974 г. 87 м (в варьируемом снаряжении и в обморочном состоянии), 60 м в 1976 г., скользя вдоль каната (согласно старым правилам), и лишь 52 м в 1978 г., не касаясь его. Конечно, спортивная сторона апноэ продолжает интересовать меня, я тоже много раз тащился вдоль каната сверх 60 м во время экспериментов на Эльбе, но я никогда не приносил груз обратно; однако, думаю, я пережил спортивный аспект, и сегодня прежде всего меня интересует чистое исследование, когда я называю себя “разведчиком”. Именно по этой причине я, не колеблясь, вошел в состав первой группы апноистов и исследователей, которые совершили ряд необычных погружений весной 1978 г. в Перуанских Андах на высоте свыше 5000 м над уровнем моря.

Спортивные рекорды и прикладные эксперименты

Спортивные рекорды — пoгружение в непроизвольном снаряжении

Имя / Глубина (м) / Местность / Дата / Утверждено CMAS

Раймондо Буше / 30 / Неаполь (Ит.) / 1949 / да

Эннио Фалько и Альберто Новелли / 35 / Неаполь (Ит.) / 1952 / да

Раймондо Буше / 38 / Капри (Ит.) / 1952 / да

Эннио Фалько и Альберто Новелли / 41 / Рапалло (Ит.) / 1956 / да

Америго Сантарелли / 44 / Чирчео (Ит.) / 1956 / да

Энцо Майорка / 45 / Сиракузы (Ит.) / сент. 1960 / да

Энцо Майорка / 49 / Сиракузы (Ит.) / окт. 1960 / да

Энцо Майорка / 50 / Сиракузы (Ит.) / авг. 1961 / да

Энцо Майорка / 51 / Устика (Ит.) / авг. 1962 / да

Энцо Майорка / 53 / Сиракузы (Ит.) / авг. 1964 / да

Энцо Майорка / 54 / Ачирсале (Ит.) / июль 1965 / да

Тетаке Уильяме / 59 / Раротонга (Полинезия) / сент. 1965 / нет

Жак Майоль / 60 / Фрипорт (Багамские острова) / июнь 1966 / нет

Энцо Майорка / 62 / Сиракузы (Ит.) / нояб. 1966 / да

Энцо Майорка / 64 / Куба / сент. 1967 / да

Роберт Крофт / 66 / Форт-Лодердейл (США) / дек. 1967 / нет

Жак Майоль / 70 / Форт-Лодердейл (США) / июнь 1968 / нет

Роберт Крофт / 73 / Форт-Лодердейл (США) / авг. 1968 / нет

Жак Майоль / 76 / Ито (Япония) / сент. 1970 / да

Прикладные эксперименты в непроизвольном снаряжении

Энцо Майорка / 77 / Оньина (Ит.) / авг. 1971 / нет

Энцо Майорка / 78 / Оньина (Ит.) / aвг. 1972 / да

Энцо Майорка / 80 / Генуя (Ит.) / авг. 1973 / да

Жак Майоль / 80 / Эльба (Ит.) / нояб. 1973 / да

Жак Майоль / 86 / Эльба (Ит.) / июль 1965 / нет

Энцо Майорка / 87 / Сорренто (Ит.) / июль 1965 / нет

Жак Майоль / 92 / Эльба (Ит.) / окт. 1975 / нет

Жак Майоль / 100 / Эльба (Ит.) / нояб. 1976 / да

Жак Майоль / 101 / Эльба (Ит.) / нояб. 1981 / да

Жак Майоль / 105 / Эльба (Ит.) / окт. 1983 / да

Спортивные рекорды — погружение в постоянном снаряжении

Энцо Майорка / 58 / Сиракузы (Ит.) / aвг. 1974 / да

Энцо Майорка / 60 / Сиракузы (Ит.) / сент. 1976 / да

Жак Майоль / 60 / Эльба (Ит.) / окт. 1976 / нет

Спортивные рекорды — погружение в постоянном снаряжении по новым правилам

Стефано Макула / 50 / О-в Джильо (Ит.) / сент. 1978

Марио Имбечи / 52 / Сиракузы (Ит.) / сент. 1978

Нуччо Имбези / 52 / Сиракузы (Ит.) / сент. 1978

Энцо Майорка / 55 / Сиракузы (Ит.) / сент. 1978

Стефано Макула / 55 / Италия / 1979

Энцо Лиистро / 56 / Италия / 1979

Нуччо Имбези / 57 / Италия / 1980

Стефано Макула / 58 / Италия / окт. 1981

Жак Майоль / 61 / Италия / нояб. 1981

Вы заметили, что в таблице четыре части. Сначала — с 1949 до сентября 1970 г. — показаны рекорды чисто спортивные, установленные в варьируемом снаряжении. Затем, с 1971 до октября 1983 г., — глубины, достигнутые во время прикладных экспериментов, также с варьируемым снаряжением. В третьей и четвертой частях — рекорды, полученные в постоянном снаряжении.

Рекорды погружения в апноэ были утверждены Всемирной конфедерацией подводной деятельности (CMAS), однако перед лицом опасности, которой подвергаются атлеты и их команды, CMAS решает прекратить подобную регистрацию следующим сообщением., которое остается в силе и по сей день: “По решению Исполнительного комитета от 5 декабря 1970 г. водные погружения в глубоком апноэ исключаются из разряда занятий спортом и рассматриваются в рамках экспериментов прикладного характера. Медицинские протоколы предупреждений и содействия, предусмотренные в соответствующих правилах, будут применены, учитывая особенности каждого эксперимента. Рекорды на приобретение спортивного титула не утверждаются, но достижение новых глубин, осуществленное вследствие эксперимента, признается”.

Таким образом, после этой даты я продолжаю направлять свои усилия только на настоящее исследование, а не на спорт.

Экспедиция “Горное озеро”

В конце марта 1978 г. ранним утром в Миланском аэропорту я встретился с моими двумя верными сотрудниками-фотографами Марио Бенна и Бруно Риццато и с профессором Пьером Джорджио Дата — начальником экспедиции “Горное озеро”, организованной Институтом физиологии человека г. Киста под покровительством Министерства народного образования и Министерства иностранных дел. В нее входили кроме нас врачи, физиологи, подводники-апноисты, кинооператоры и журналисты, всего семьдесят человек разных национальностей.

Нашим основным объектом было озеро Уакракочо на высоте 4650 м над уровнем моря, затерянное среди самых высоких пиков Перуанских Анд. Из 132 типов предусмотренных экспериментов (от изучения поведения человека и животных до наблюдения за ионизацией воздуха) меня интересовали больше всего те, которые проводились в озере. Речь шла о наблюдении за реакцией организма (с аквалангом сжатого воздуха или чистого кислорода или в апноэ в условиях сильной гипоксии, кислородного голодания вследствие пониженного содержания кислорода в организме или в отдельных органах и тканях), чтобы подучить, таким образом, не известные пока данные о подводной физиологии с точки зрения сердечно-сосудистой, дыхательной, гемодинамической и опорно-двигательной систем. Мои товарищи апноисты Габриэль Кови, Джильоли и Риццо, впрочем, как и я сам, горели нетерпением погрузиться на этой высоте. Прежде всего потому, конечно, что до нас никто ничего подобного не делал. А есть ли кто, кого не влечет Неизвестное? И потом было действительно любопытно узнать, правда ли все то, что теоретики рассказывают о частичном уменьшении кислорода на 5 тыс. м и его действии на человека. Они не ошиблись. Через восемь дней акклиматизации, включающей четырехдневное пребывание в чарующем центре отдыха Тарма, затерянном в глубине зеленой долины на высоте 3200 м, и другую четырехдневку в горном центре Морокоча (8 тыс. жителей), где находилась наша база в окружении ландшафта, напоминающего лунный, недалеко от Института биологии Анд, мы смогли спуститься под воду.

Но вы спросите, почему мы выбрали Перу? Очень просто. В Европе на меньшей высоте озера не являются достаточно глубокими, другие полностью покрыты льдом или недоступны. Здесь же, напротив, все условия лучше. Область обитаема и обслуживается самой “высокой” железной дорогой в мире (4843 м на горе Тильо-Липа) и вполне приемлемой автострадой, вдоль которой “пролетают” и даже “садятся отдыхать” летающие тарелки (НЛО), если верить многочисленным плакатам примерно следующего содержания: “Летающие тарелки существуют!” или: “Подготовим встречу НЛО, чтобы спасти человечество!” И НЛО, прилети они, не могли бы не проследовать в направлении, указанном огромным “канделябром”, высеченным на склоне песчаного холма вблизи Паракаса на берегу моря. Тайна, которая вместе с рисунками пустыни Наска заставляет задуматься.

Однако вернемся к нам. В Морокоче уже проводились важнейшие работы таких специалистов, например, как доктор Карлос Монже, но под водой — никогда. Профессор Дата и доктор Монже были, таким образом, особенно заинтересованы поведением и реакцией организма апноистов.

В первые дни мы не выдерживали в апноэ более 20 секунд в воде, температура которой была 8 °C на поверхности и 4 °C на глубине 22 м. Однако всего через две недели это время учетверилось, и я мог сделать апноэ на этой глубине в 1 минуту 57 секунд. Я убежден, что, останься мы дольше на этой высоте, мы достигли бы и большего. Было бы не к месту останавливаться здесь на результатах, которые медики и физиологи экспедиции уже опубликовали. Замечу только, что самым важным для специалистов-апноистов оказалось резкое увеличение у испытуемых количества красных кровяных телец с 4 млн. до 7 млн. и более в 1 мм^3. После периода акклиматизации и приспособления, продолжительность которого весьма субъективна и редко следует теоретической кривой, апноист очень скоро начинает чувствовать положительный эффект от этого увеличения. Иначе говоря, организм, особенно тренированный, приспосабливается к новым условиям, предписанным окружающей средой.

Каким образом?

Происходит это вследствие повышения работоспособности сердца, улучшения деятельности сердечной мышцы, расширения объема коронарной сети, гипертрофии правого желудочка и увеличения артериального легочного давления.

И как же все это можно проконтролировать?

При помощи аппаратуры. Настолько же сложной и необычной, насколько и дорогостоящей.

1) Подводный рентген.

Первая подводная машина лучей-Х, точный радиоскопический и радиологический прибор, позволяющий не только фотографировать легкие апноиста на различной глубине, но также и наблюдать их на телевизионном экране на поверхности. Таким образом, наконец стало возможным наблюдение таких явлений, как перемещение крови, легочное напряжение, контроль непосредственно под водой за самим сердцем и легкими. Значительно, не правда ли?

2) Зонды и катетер.

Г. Гобби проявил смелость, позволив ввести себе в легочную артерию тончайший зонд, который, пройдя через сердце, поднялся до точки с наибольшим легочным давлением. Затем Гобби нырнул в апноэ несколько раз до 15 м с этим введенным в руку зондом, который постепенно наполнялся кровью. Подобный эксперимент не имел прецедентов и дал богатый материал для будущего апноэ.

3) Автономный четырехканальный подводный регистратор.

Этот аппарат в состоянии контролировать сердечные, мышечные и сосудистые характеристики, фиксируя одновременно глубину и температуру воды. Таким образом, были получены высококачественные электрокардиограммы и данные об артериально-легочном давлении.

Чему служили все эти эксперименты в апноэ на озере Уакракочо? Научные результаты были опубликованы профессором Дата; мы об этом поговорим далее. Что же касается меня, то я на себе почувствовал, как функционирует система размножения красных кровяных телец. После всего лишь двухнедельного пребывания на высоте 4600 м, погружения, которые я совершил в Лиме, были весьма значительны. Я задержался в Лиме всего на два дня, так как должен был отправляться в Амазонию; однако беседы с другими апноистами экспедиции подтвердили мои наблюдения, они также заметили, как возросло их апноэ.

Несравненный Хаджи Статти

Значительно раньше наших современных чемпионов существовали люди, способные на невообразимые доблести в деле апноэ. Одним из них был Хаджи Статти. Скромный ловец губок из маленького порта Сими в Греции, он, говоря по правде, не производил впечатления чего-то особенного: рост около 1 м 75 см, вес 60 кг, телосложение худое и костлявое, нормальная мускулатура на обычном торсе. Все звали его Георгиос, и он даже не думал в то время, что его имя станет почти легендарным.

1913 год, Статти — 35 лет. Его вызывают на борт самого большого броненосца итальянского флота, “Королева Маргарита”, стоявшего на якоре в заливе Пикадья у острова Скарпанто в Эгейском море. Вызывают из-за того, что провалились многочисленные попытки вытащить цепь и один из огромных якорей военного корабля, упавших на дно на 80-метровой глубине (в катастрофе погибли несколько моряков и помощник старшего офицера). Хаджи обещает командиру корабля и главному врачу Джузеппе Музенго за определенное вознаграждение отыскать цепь и закрепить на ней необходимые крюки и канаты, чтобы поднять ее снова на борт. Никто из экипажа “Королевы Маргариты”, и в особенности медики, в это не верит. Во время предварительного осмотра выясняется, что Хаджи Статти не способен задержать дыхание больше чем на 45 секунд.

— О-о… под водой, — говорит Статти, — это совсем другое дело.

(Дальше мы увидим, насколько он был прав.) Врачи констатируют, что его жизненная способность вполне нормальная, грудная клетка 92 см в окружности, при вдохе — 98 см, при сильном выдохе — 80 см. Ничего необычного! Его пульс немного учащен: 80–90 в минуту. Количество вдохов в минуту от 20 до 22. Отмечают легочную эмфизему (расширение легких, вызванное гибелью эластичных элементов легочной ткани и заменой их неподатливой соединительной тканью) нижней части легких, сниженную слуховую функцию (эта особенность, как мы поймем дальше, и составляла главное преимущество Хаджи Статти). Врачи “Королевы Маргариты” (их отчет сохранился в Архивах исторического отдела итальянского военно-морского флота в Риме) не рискуют позволить этому человеку погружаться в подобном состоянии. Однако он хорошо знает свое ремесло, занимаясь им с 10-летнего возраста. Всему побережью известно, что ему случалось оставаться до 7 минут под водой и что он способен погружаться до 100 м без особых проблем. Когда его спрашивают, что он при этом испытывает, он отвечает:

— Чувствую всю тяжесть моря здесь, на плечах. (Впрочем, и я это испытал, это верно.)

— А необходимость дышать?

— Я не забочусь об этом. У меня узкое горло (говоря технически, гортанная щель — в известном смысле клапан, блокируемый под действием давления); я чувствую себя немного стесненно, но не думаю о том, что должен дышать.

(На самом деле вступает в действие явление “blood shift”[36] — перемещение крови, известное у всех морских млекопитающих, но только недавно открытое у человека, чему способствовали Боб Крофт и я сам.)

В течение нескольких дней Хаджи Статти, его брат и команда апноистов-греков, погружаясь на глубину от 60 до 80 м, находят цепь и якорь. Всеобщее изумление. После приблизительно трехминутного погружения Хаджи Статти весело поднимается на мостик корабля. У него совсем не утомленный вид. Как? Почему? Спрашивают все, но с ответом на бесчисленные вопросы придется подождать 60 лет.

Некоторые медики в то время робко предлагали теории, заставляющие задуматься. Говорят о каком-то “кожном дыхании” газами, растворенными в воде на этой глубине, изыскивают “наследственные факторы”, обсуждают (что более реалистично) прогрессивную тренировку, однако все признают, что в этом необычном эксперименте выносливость Хаджи Статти больше вызывает удивления, чем доверия, и, несмотря на свидетельства, серьезнейшие медицинские доклады, выполненные с абсолютнейшей достоверностью, предпочитают избегать этой темы и не слышать разговоров о Хаджи Статти.

По стопам Хаджи Статти

Лично я всегда верил в эту историю, потому что мои изучения предмета часто указывали на схожесть человека в определенных аспектах со своими собратьями — морскими млекопитающими и, следовательно, на потенциальную способность к неожиданным подводным деяниям. И потом я всегда любил то, что может будоражить мечту.

Наконец, наступил момент для тщательного изучения искусства Хаджи Статти, тем более что CMAS согласилась со мной в необходимости исследований глубоководных погружений с настоящего времени и в дальнейшем, вне рамок ее спортивной деятельности, исключительно ради прикладных экспериментов. Мои прошедшие опыты и спортивные попытки привели меня к пониманию того, что есть нечто гораздо более возбуждающее страсть, чем мания рекордов, славы или подводная охота (какая разница, чем больше — метром или рыбой), и это — изучение апноэ в глубоководном погружении. Хаджи Статти стал как бы лейтмотивом нового замысла; исследования “рефлекса погружения” в человеке и сравнительного поведения его возможных механизмов приспособления; его водного предрасположения; его близости к своим собратьям — морским млекопитающим. Таким образом, возникла необходимость изучения теоретического предела апноэ (терпимость к давлению, а также к прямому действию его на клетки, на объем крови, который организм может переносить во время явления blood shift, на окисление крови). Замысел действительно очень обширный и рассчитан на многие годы.

Проект апноэ на 100 мeтров

Первый период начался 7 октября 1973 г. на острове Эльба и закончился 9 ноября. За эти 22 дня я совершил 53 погружения. Среди них: 18 между 50 и 60 м; 9 — от 60 до 80 м; 3 — от 80 до 86 м; 12 из этих погружений продолжались свыше грех минут. Эксперименты, проведенные группой доктора Джанкарло Риччи из Ливорно и молодым доктором Сандро Маррони из Милана, состояли из серии подводных психомоторных тестов, снятия основных психологических параметров во время погружения и изучения сердечного режима работы. Новые правила CMAS. относящиеся именно к такого рода погружениям, были соблюдены. Предварительные медицинские протоколы предупреждения и помощи были приспособлены к нуждам каждого эксперимента. Таким образом, рекорды на присуждение спортивных титулов не устанавливались, но фиксировалось достижение максимальной экспериментальной морской глубины, в ходе чего доктор Маррони снял на моей сонной артерии сердечную пульсацию, состоящую всего лишь из 28 ударов в минуту при нормальном ритме 64.

Второй период продолжался с 7 октября по 24 ноября 1974 г. Ужасная пора. Плохая погода и различные неполадки каждый раз мешали нам, когда мы собирались подойти к рекордной глубине. В общей сложности 27 дней эффективных погружений из общей суммы в 46, более трех минутных — 15; 6 — на глубине от 50 до 60 м; 9 — от 60 до 80 м; 17 дней полностью посвящены новым научно-медицинским экспериментам, в которых принимали участие доктор Джанкарло Риччи, гематолог доктор Джанкарло Оджиони и его помощники. Впервые в истории погружений римской группе лектора Оджиони удалось взять подводные пробы крови у различных ныряльщиков в апноэ и с автономным скафандром. Еще и сегодня во всех медицинских кругах, связанных с подводными делами, говорят об эксперименте с пластиковым катетером, который мне ввели в вену правой руки до уровня верхней полой вены, недалеко от сердца. Этот опасный опыт позволил также измерить давление внутри грудной клетки во время погружения на 50 м и после него и устранить сомнения относительно явления blood shift у человека. А доктор Феррара испытал портативный электрокардиограф фирмы “Сименс”, с помощью которого была выполнена отличная электрокардиограмма до, во время и после погружения на глубину 62 м (пульсация на этой отметке составила 33 удара в минуту).

Третий период — с 15 сентября до 25 октября 1975 г. Все физиологи, работавшие с нами в предыдущие годы, находятся здесь. Новые наблюдения, сделанные гематологами, касаются изменения давления внутри грудной клетки и увеличения числа красных кровяных шариков и тромбоцитов у апноистов. Эксперименты проходят под бдительным оком CIRSS на максимальной отметке 92 м. Сравнивая результаты двух предшествующих лет. отмечается существенное увеличение времени апноэ и достигнутых глубин. Общее число погружений — 65; более 3 минут — 31; погружений на 70 м — 12; на 80 м и больше — 6; свыше 90 м — 4.

Четвертый период — с 15 сентября по 25 ноября 1976 г. К нашему обычному научно-медицинскому экипажу решила присоединиться новая группа исследователей. Это профессор Пьер Джорджио Дата, директор Института физиологии человека в Турине и Киета и его шесть сотрудников. Я посвятил им несколько дней повторяемых погружений до 70 м для следующих экспериментов: запись электрокардиограмм в двух отведениях, измерение венозного и артериально-легочного давления, уточнение предполагаемых параметров апноэ после гипервентиляции чистым воздухом, определение максимально возможной апноэ на отметках 10, 20, 30 и 40 м. На этих глубинах я должен был оставаться как можно дольше и в момент нарушения апноэ дышать сжатым воздухом, находящимся в распоряжении одного из ассистентов, предварительно выдохнув в специальный резервуар остававшийся в легких газ, чтобы на поверхности определить его газометрические параметры. Впервые был использован специальный аппарат — четырехканальный полиграф, способный противостоять давлению 13 кг на 1 см^2 (т. е. на глубине до 120 м). Этот аппарат может регистрировать два электрических биосигнала и дифференциальное (венозное или артериальное) или внешнее давление относительно достигнутой глубины. Мы смогли таким образом воспроизвести на бумаге схему погружения до отметки 70 м. Интересно подчеркнуть, что перед погружением частота сердцебиений составляла около 120 в минуту благодаря вентиляции легких. Через несколько секунд после погружения лица в воду срабатывал рефлекс брадикардии, и ритм сердца замедлялся наполовину. У меня через 8 секунд он падал до 50 ударов и достигал 34 на отметке 70 м. Этот ритм остаемся постоянным во время всего подъема, какой бы ни была достигнутая глубина. Сердце начинает восстанавливать свою работу только после того, как губы приходят в контакт с воздухом и возобновляется дыхание. Скачок может быть поразительным, часто вновь до 120 ударов в минуту, но затем ритм быстро принимает свой обычный вид (у меня — 60–64 удара). Четвертый период был, безусловно, самым длинным и самым тяжелым. Эффективных дней — 35, погружений — 75, свыше трех минут — 51, из которых два даже четырехминутные, а одно — 4 минуты 15 секунд. Все шло отлично. Я уже достиг 80 м и сделал апноэ в 4 минуты 20 секунд, Удовлетворенный, я решил уменьшать глубину, чтобы улучшить время апноэ. 23 октября я сделал апноэ в 4 минуты 15 секунд, поднявшись с 75 м. С этого момента 100 м стали буквально на расстоянии руки, И тут я стал жертвой происшествия, едва не стоившего мне жизни. Делая зауряднейший электрический ремонт у себя в комнате, сидя в позе лотоса на металлической кровати, убежденный, что ток отключен, я срезал ножом провод и получил удар в 220 вольт, усиленный окружающим меня железом. Как утверждал позже врач, еще двадцать секунд, и я бы погиб, как на электрическом стуле. Раны были серьезные: с четырьмя пальцами совсем худо, на левом указательном мясо разодрано до кости. О продолжении экспериментов с такими руками нечего было и думать. Никто мне этого и не советовал. Как бы специально испортилась и погода. Изо дня в день свирепствовал ветер, море неистовствовало. Мои раны начали медленно заживать, однако я не мог еще делать гимнастику, потому что она почти вся построена на использовании рук, и, естественно, стал терять форму. Вместе с этим также упало и моральное состояние. Первого ноября с забинтованными пальцами, не в состоянии согнуть указательный левый, я все же спустился под воду. Я не чувствовал себя в форме, хотя и вписал в этот день два погружения на 50 м с временем апноэ 3 минуты 10 секунд и 3 минуты 19 секунд. Погода не улучшалась, настроение оставалось подавленным. Однако я не оставлял работы и буду всегда благодарен моей команде за то, что она не покинула меня и продолжала верить мне до последней минуты.

Наконец через девять дней эффективных тренировок на отметках, достигающих максимально 50 м, я решил, что готов. Во вторник, 23 ноября, море успокоилось совсем, и вновь заблестело солнце. 25-го проект необходимо было завершить. Большая часть физиологов и подводников собирали вещи. Мы опаздывали уже на месяц. Таким образом, 25 ноября я назвал крайним сроком, моя интуиция подсказывала мне, что момент пришел и я не должен ждать больше ни дня. Так бывает в жизни, когда человек обязан, взвесив все “за” и “против”, принять какое-то одно решение и пойти на риск. Мне необходимо было понять, чувствую ли я себя достаточно в форме, чтобы сделать скачок сразу на 10 м. Решение было принято, и моя интуиция меня не подвела. Я стал первым человеком, который достиг 100 м в ходе погружений в апноэ. Но это было лишь частью программы.

ГЛАВА 6. Апноэ у немлекопитающих животных

Предпосылка

В главе, посвященной апноэ и его происхождению, мы попытались показать, откуда восходит прародительский атавизм долгого примитивного анаэробного человеческого рода. Сейчас, обращаясь к бесчисленным примерам существования каждого вида — от самых маленьких до самых больших представителей животного царства биосферы, частью которой является и Человек, мы еще определеннее увидим, что жизнь в апноэ — это явление, утверждающее себя с течением времени и что сам Человек для него совершенно не посторонний. Попытаемся также проанализировать уроки, которые Человек мог бы из этого извлечь.

Мы говорили о существовании у представителей живого мира различных видов дыхания. Нас интересует больше всего легочное, однако, прежде чем углубиться в подробное изучение наших собратьев, бесспорных чемпионов апноэ, каковыми являются морские млекопитающие, мы предлагаем немного отвлечься и, поощряя вашу любознательность, расскажем о других созданиях, иногда поразительных, чаще занимательных, но продолжающих и в наши дни, после четырех миллиардов лет истории Земли, проводить часть своей жизни в апноэ и под водой.

Мы хотим рассказать о моллюсках, членистоногих, ракообразных, насекомых (и, в частности, о морских насекомых), о некоторых рыбах-апноистах (?!), об амфибиях (лягушках и т. д.), о рептилиях, морских змеях, о птицах-ныряльщиках…

Моллюски

Эта ветвь животного царства включает, как известно, существа с нежным телом, которые передвигаются по земле или по дну водоемов при помогли мускулистой ноги и часто носят на спине известковую раковину. Существует бесчисленное множество моллюсков, и их дыхательная система меняется от одного класса к другому. Те, кто пользуются дыханием легочного типа, входят в подкласс “легочников” и принадлежат к классу брюхоногих. Один из представителей, лимнеа (прудовик), должен постоянно подниматься на поверхность, чтобы накопить воздух в своих дыхательных камерах. Это странное животное при погружении совершает самое настоящее апноэ. Различные лимнеи и планорбы (легочники, приспособившиеся к пресной воде) имеют “водяное легкое”, способное функционировать как жабры, т. е. наполняемое водой, которой дышат так, как если бы она была воздухом.

Вдохновляясь этим примером природы, человек уже не раз проводил подобные эксперименты в лабораториях на крысах и собаках, которых заставляли дышать жидкостями. Сверхнасыщенный кислородный физиологический раствор пропускали через легкие с помощью естественного дыхательного механизма животного, находящегося в камере высокого давления. Самые известные эксперименты — это эксперименты доктора Килстра из Дьюкского университета в Северной Каролине. Мы поговорим об этом далее.

У брюхоногих легочное дыхание осуществляется благодаря легочной полости, которая открывается наружу пневмоклапаном. Механизм действует следующим образом: в момент выхода на поверхность брюхоногий моллюск распахивает пневмоклапан и захватывает пузырь воздуха. Следует знать, что метаболизм (то же, что и обмен веществ; в более узком смысле (от греческого metabole — перемена, превращение) — промежуточный обмен, т. е. превращение определенных веществ внутри клеток с момента их поступления до образования конечных продуктов) этого животного регулируется, замедляя его, оно одновременно понижает свою температуру, экономя таким образом воздух и удлиняя апноэ. Важно отметить, что уже на уровне довольно примитивной жизни осуществляется принцип “экономии горючего” для увеличения апноэ (мы отметим его далее у морских млекопитающих и даже у человека).

Однако апноэ свойственно не только лимнеям и водяным легочникам. Самые заурядные брюхоногие, такие, например, как улитки, — хорошие апноисты. В доказательство чему они спокойно высиживают на дне ведра воды и вылезают на воздух, только когда испытывают желание или необходимость дышать.

Членистоногие, в частности пауки

Самый известный водяной паук, арджиронетта или серебрянка[37], длиной от 1 до 1,5 см практикует полуапноэ, потому что его способ дыхания странным образом уподобляется водолазному колоколу. Когда паук-серебрянка погружается в стоячие воды или почти лишенные течения водоемы, чтобы добыть себе пропитание, он несет с собой несколько пузырей воздуха, прицепленных к волоскам лап, грудки и брюшка, кроме того, передними лапами он удерживает один большой пузырь, прихваченный на поверхности. Весь этот воздух предназначается для его подводного домика, своего рода подводного колокола для погружений, построенного из веточек, листьев, водорослей, обтянутого паутиной и сбалансированного камешком таким образом, чтобы он не смог всплыть или быть унесенным течением. Серебрянка, таким образом, дышит внутри своего подводного домика, потом выходит охотиться в окрестностях, вновь забирается подышать воздухом и возвращается на охоту, не поднимаясь на поверхность после каждого апноэ. Налицо экономия времени и сил. Так, притаившись на дне, серебрянка спокойно подкарауливает свою жертву, двигаясь меньше, чем если бы это было на поверхности. Поймав добычу, как только представляется возможность, он утаскивает ее в колокол и пожирает. Надо отметить, что паук может оставаться значительное время в своем подводном домике; дни и даже недели. Дело в том, что через стенки жилища осуществляется регенерация воздуха, тонкая паутинка позволяет углекислому газу растворяться в воде и. наоборот, пропускает в дом находящийся в ней кислород. Эта особенность — важнейшая. Она подтверждает, что в природе в уменьшенном масштабе давно существует система OSMOSI, созданная в лаборатории. Система эта представляет собой аквариум с водой, куда погружены подопытные крысы в специальных сосудах, стенки которых являются искусственными мембранами и допускают диффузию газов, выделяемых крысами при дыхании, и минимальную адсорбцию растворенного в воде кислорода. Кое-кто усмотрел здесь чуть ли не искусственные жабры подводного будущего человечества. Похоже, однако, что эта мечту лопнула, как пузырь.

Итак, серебрянка — это модель, приспособленная к жизни в водной среде без внутренних изменений своих органов. Чтобы проникнуть в эту среду, она пользуется единственно тем, чем обладает лично, т. е. волосками и паутиной. Ее техника колокола была скопирована людьми, чтобы сделать свои первые шаги под водой.

Ракообразные

Водные членистоногие животные с жаберным дыханием, панцирь которых образован хитином, пропитанным известняком, — это ракообразные. Известно, что крабы живут так же хорошо на воздухе, на берегу моря, как и в воде. Краб, будучи амфибией, лишен тем не менее легочного дыхания и по этой причине, следовательно, не может осуществлять апноэ, задерживая дыхание так, как это делают человек и морские млекопитающие при погружении. Имейте в виду, что краб, так же как и большая часть ракообразных, дышит при помощи жабр или через мышечный покров, другими словами, газовый обмен между кровью и внешней средой, выброс углекислого газа и адсорбция кислорода происходят диффузионно через различные мембраны туловища. Краб вылезает из воды и не задыхается благодаря тому, что его жабры остаются влажными и продолжают адсорбировать содержащийся в воде кислород. Это характерно также для раков и омаров. Всем этим существам удалось превзойти теоретическое время выживания вне их естественной жидкой среды, и это наверняка потому, что они прибегают к одной из форм апноэ.

Насекомые

Можно посвятить целую жизнь изучению насекомых, многие так и поступали и всегда получали от этого практическую пользу. Большая часть великих изобретений технологической цивилизации была имитацией насекомых. Посмотрите вокруг себя: многие чудовищные машины, например строительные гигантские подъемные краны и бульдозеры или летающие средства передвижения, такие, как вертолеты, почти аналогичны своим меньшим братьям в мире насекомых. В сфере подводных погружений, и особенно погружений в апноэ, они могут ставить перед нами задачи. Многие, вспомним, жили в воде, прежде чем поселиться в воздушной среде. Немало также и таких видов, личинки и куколки у которых живут в воде и приспособлены к дыханию жабрами или мышечным покровом, но их дыхательный аппарат со временем трансформируется, потому что взрослое насекомое, живущее на поверхности, будет дышать воздухом. Однако, даже приобретя свой окончательный вид, насекомое, случается, должно возвратиться в воду, обычно для охоты или чтобы отложить яйца. Для этого они прибегают к различным способам:

а) настоящее апноэ: как, например, самец дитиско[38] (Ditiscus marginatus) или жук-плавунец, который дышит атмосферным воздухом на поверхности, поднимаясь время от времени со дна;

б) полуапноэ: насекомое несет с собой запас, состоящий из пузыря воздуха, зажатого лапками и прикрепленного к волоскам, который позволяет ему дышать, избегая частого появления на поверхности;

в) автономное погружение: в действительности в этом случае речь идет даже не об апноэ, так как насекомое снабжено двумя дыхательными системами: жаберной и легочной и дышит, погружаясь, жабрами, а вне воды — легкими. Обратимся на минутку к насекомым, практикующим апноэ в пресной воде. В дальнейшем мы обратим внимание и на морских.

Обычно на воздухе насекомые дышат с помощью трахей, которые открываются к внешней среде отверстиями, расположенными по бокам туловища. Через эти дыхательные отверстия и происходят газовые обмены. У личинок, чья жизнь почти исключительно проходит в воде, отверстия закрыты, в то время как развиты перистые жабры. Насекомые, родившиеся из этих личинок, призванные дышать атмосферным воздухом, накапливают его в своих трахейных резервуарах, кстати, достаточно объемных. Однако и они несут с собой также пузырь воздуха под надкрыльями, прицепленный к волоскам (да, да, именно как серебрянка). Структура этих волосков крайне интересна. Было бы утопией вообразить подобную систему со всеми ее составными частями, созданную или придуманную человеком. Хороший апноист смог бы в этом случае значительно увеличить свое время апноэ. Как же действуют эти таинственные волоски? Они изогнуты и крючковаты, не намокают и вообще водонепроницаемы, словом, полностью приспособлены к выполнению своих функций — удерживать пузыри воздуха после захвата их с поверхности. Установлено, что запас воздуха под надкрыльями у жука-плавунца (плотоядного жесткокрылого насекомого длиной до 5 см) меняется от 19,5 до 1 % O_2 примерно за четыре минуты. Феномен диффузии опирается на механизм апноэ насекомых, позволяя дольше оставаться в воде. Когда парциальное давление кислорода в резервах уменьшается, между ними и водной средой устанавливается равновесие; кислород, растворенный в воде, имеет тенденцию распространяться в резервы, внося, таким образом, дополнительные возможности для дыхания. Мы вновь встречаемся здесь с тем необычайным явлением, которое, будь оно нами полностью понято и использовано, открыло бы новые возможности в области погружения. Невозможно не вспомнить историю греческого ныряльщика Хаджи Статти. Медики с борта броненосца “Королева Маргарита” еще тогда, в 1913 г., подумали именно об этом явлении: об осмосе ((от греческого osmos — толчок, давление) — односторонняя диффузия через полупроницаемую перегородку) кислородной суспензии из морской воды на глубине 80 м через кожу и ткани этого несравненного ныряльщика. Сегодня мы знаем: явление такого рода невозможно на подобной глубине, потому что требует более высокого давления. Однако должен признать, что не могу отказать себе в удовольствии помечтать.

Замечено, что некоторые насекомые запасаются кислородом из полых стеблей водных растений. Делают они это с помощью пустотелого жала, позволяющего дырявить растения и вдыхать оттуда кислород. Водные насекомые перемещаются, как плавая, так и шагая по дну. Они располагают на случай непредвиденных обстоятельств (внезапное течение, например) различными чувствительными системами, брюшными присосками, крючками и шелковыми нитями, чтобы “швартоваться” у точно определенного “причала” на гальке, траве и т. д.

А еще есть насекомые, проникающие в водную среду, несмотря на свое воздушное дыхание. Такие очень редки, но существует по крайней мере один вид, от которого мы смогли бы получить небольшую информацию, — это алобатэ[39] — морская водомерка — из семейства Ферриди. Водомерка представляет собой морское насекомое, живущее в открытом море, а не на берегу, как это можно было бы ожидать, очень маленькое (меньше 1 см), обладающее, как и его пресноводные родственники, туловищем с плотным волосяным покровом, предназначенным для удержания мельчайших пузырьков воздуха, когда оно оставляет поверхность. Все тельце насекомого, покрытое в этот момент воздушной шубой, испускает особенное сияние и блеск и напоминает капельку света. Одетое таким образом, оно может спокойно оставаться на поверхности в ненастье и дождь и не тонет. Ныряет водомерка, чтобы охотиться и откладывать яйца.

Рыбы-апноисты

Может показаться странным утверждение, что некоторые рыбы имеют воздушное дыхание и вполне в состоянии “захлебнуться”. Однако это так, существуют рыбы-легочники, которые дышат атмосферным кислородом эпизодически или продолжительно. Как указывает их название — дипнои (двоякодышащие, от греческого “dis” — два или двойной и “pneusis” — дыхание) имеют кроме жабр легкое, образованное плавательным пузырем, стенки его, плиссируясь (собираясь в мелкие складки), образуют альвеолы, которые самостоятельно обеспечивают газообмен. Эти животные — самые настоящие современные ископаемые — обитают в Африке, Австралии и в Южной Америке. Африканский представитель двоякодышащих, достигающий 1,5 м в длину, живет в притоках и заболоченных местах Нила, Нигера, Заира, у него имеются четко разделенное на две части легкое и жаберные дуги. Погружаясь в воду, протоптер (так называют африканского представителя двоякодышащих) дышит благодаря жабрам, но, когда наступает засуха, русла рек и болота высыхают, протоптер, закрывшись в своего рода защитном “коконе”, сооруженном из слизи, которую он сам же и выделяет, зарывается в грязь и дышит при помощи легких, оставляя в этом “коконе” лишь несколько отверстий для обмена воздуха. Затем он впадает в каталепсию, что замедляет основной обмен и позволяет ему сохранить жизнь, используя собственные запасы жира до начала периода дождей. Общее замедление метаболизма и состояние каталепсии[40] — удивительное свойство животного царства. Человек получил бы огромное преимущество, если бы ему удалось познать его механизм, приложив эти знания в космических исследованиях и проникая в тайны моря. Некоторые йоги демонстрировали свои способности в этом направлении, ошеломив врачей и ученых, вооруженных высокоточными приборами.

Южноамериканский представитель двоякодышащих — американский чешуйчатник (Lepidosiren paradoxa) живет в Бразилии, Боливии, Парагвае, длиной около метра, обладает только остатками жабр и полностью зависит от атмосферного воздуха: задержись он слишком долго под водой, наверняка захлебнется. Следовательно, оставляя поверхность, он задерживает дыхание и делает апноэ.

Существуют и другие рыбы, которые отваживаются показаться из воды, однако в этих случаях речь идет не об апноэ. Назовем одну из них для любознательных: прыгун (Periophtalmus) выходит из воды, чтобы побродить по суше и даже случается полазить по деревьям, но дышит он не легкими, а жабрами. Прыгун может оставаться некоторое время на земле, потому что носит запас воды в жаберных мешках.

Казалось бы, существование апноэ у рыб является априорно анахроничным. Однако факты доказывают обратное.

Земноводные

Вот где царство апноэ. У всех лягушкообразных блокировка дыхания имеет силу закона, как только они попадают в воду. Существуют, конечно, исключения из этого правила, но их очень, очень мало. Можно было бы тем не менее заметить, что все личинки лягушкообразных — водные и их организм приспособлен для такой жизни. Головастики (раз уж речь зашла о лягушке) дышат внешними жабрами сразу же после рождения и внутренними в дальнейшем. Только когда появляются маленькие передние лапы, жабры постепенно отмирают и развиваются легкие, которые превращают лягушек в “воздушных” животных, способных квакать по вечерам, что они, собственно, и делают в нашей сельской местности. Отметим, что, однажды приспособившись к жизни на воздухе, лягушкообразные прекрасно чувствуют себя далеко от воды, их встречали даже в полупустынных областях. Они выходят наружу лишь ночами, когда выпадает роса, знойным же днем укрываются всюду, где позволяет рельеф местности, чтобы любым образом избежать жары и поддержать влажность, так необходимую их коже. Лягушкообразные обитают во всех частях земного шара, на всех широтах (на Тибете на высоте 4700 м), существовали во все времена: известно не менее десяти классов ископаемых лягушек.

Техника апноэ у бесхвостых земноводных (как лягушка и жаба) и у хвостатых (как саламандра) идентична технике водных млекопитающих и человека. Животное блокирует дыхание, мгновенно ныряет и передвигается в воде очень эффективным способом (имея перепончатые задние лапы, лягушки и жабы плавают превосходно). Стиль “брасс” виден в основном в движениях задних лап. Чаще всего причина погружения — охота на какого-нибудь ракообразного, весьма лакомого, но не исключено, что они испытывают удовольствие и просто от пребывания в воде. Быстрота, с которой они способны покидать земную среду, меняя ее на водную и наоборот, позволяет избежать опасностей, возникающих как с той, так и с другой стороны. Хищников предостаточно. И животное, использовав набранный воздух, возвращается на поверхность наполнить легкие вновь. Последние во многих аспектах схожи с легкими высших млекопитающих, они, например, имеют альвеолы, как у человека.

Земноводные обладают всеми необходимыми признаками, чтобы считаться в некотором роде прообразом водных млекопитающих.

Рептилии

Существуют и другие животные, которые во многих случаях ведут себя как земноводные и могут походить на лягушкообразных (например, формой, как нечто среднее между ящерицей и саламандрой), это — рептилии.

Класс рептилий, или пресмыкающихся, очень интересный класс, из которого большая часть отрядов и подотрядов, к сожалению, ископаемые виды, навсегда исчезнувшие. Мы расскажем о диплодоке и других доисторических пресмыкающихся, отдельные виды которых наверняка занимались апноэ, такие, например, как гидроптерозавр — морской плотоядный хищник мелового периода, найденный в Калифорнии. Он обладал длинной шеей и мог дышать воздухом на поверхности, оставаясь большей частью туловища в воде. Травоядный диплодок жил в пресных водах. Его предрасположенность к апноэ позволяла ему опускаться на дно озер и пастись на подводных пастбищах.

Оставшиеся немногие виды отрядов: черепахи, крокодилы, змеи, ящерицы — имеют многочисленных индивидуумов в воде и на суше. Эти животные живут в гипоаэробиозном состоянии рядом с видами, без сомнения, анаэробными. Как говорил доктор Гвиллерм, “они отлично реализуют независимую физиологическую триаду в гипоаэробной жизни: брадикардия (очень замедленный сердечный ритм); брадипноэ (сильно урезанные дыхательные движения, иногда с паузами в несколько минут), брадиметаболизм (наиболее низкий энергетический расход)”. Подобная структура, по-видимому, допускает долгое погружение в апноэ, от тридцати до шестидесяти минут у черепах и более двух часов у аллигаторов с Миссисипи.

В семействе черепах все виды могут практиковать апноэ как постоянно (морские), так и эпизодически (сухопутные), погружаясь в воду для охоты или за растениями. Прежде чем более подробно говорить о водных черепахах, т. е. обитающих в пресной или морской воде, а не на суше, рассмотрим механизм дыхания черепахи. Подобной системой не обладает ни одно другое четвероногое. Вдох и выдох воздуха происходит за счет движения шеи и передних лап при неподвижной грудной клетке. Таким образом, лапы и шея выполняют роль поршня, работа которого обеспечивает циркуляцию воздуха в легких. Лапы морских черепах своей плоской формой напоминают длинные ласты, они пользуются ими как веслами. Обычно черепахи плавают на поверхности, греясь на солнце, но, стоит к ним приблизиться, они тут же ныряют, раздвигая воду широкими гребками, напоминающими взмахи крыльев больших птиц. Дышать под водой они не могут, поэтому вынуждены всплывать, чтобы запастись воздухом. Их погружения неглубокие, но продолжительные. Подводное передвижение настолько мощное, что они легко могут тащить за собой подводника, если, конечно, захотят.

Пресноводные черепахи не обладают плоскими лапами-ластами своих морских сородичей, однако их лапы слегка перепончаты и позволяют плавать без затруднений. Погружаются они так же неглубоко, как и черепахи, живущие в море, и могут находиться под водой столь же долго. Есть и исключение — это Macrochelus temnickii, — полутораметровая черепаха, делающая апноэ в очень глубоких водах. Черепахи не единственные представители рептилий, погружающиеся в апноэ. Некоторые особи отряда крокодилов ведут почти полностью водную жизнь.

Крокодилы

Крокодилы живут по беретам рек и озер зоны тропиков и субтропиков. Эти исключительные пловцы передвигаются под водой при помощи хвоста, прижимая лапы к туловищу. Они могут заглатывать свою добычу, оставаясь полностью погруженными, потому что имеют в пасти своего рода клапан, образованный складкой неба, который препятствует проникновению воды в горло (ноздри также с клапанами). Дыхание происходит при помощи диафрагмы, частично мускулистой, которая разделяет туловище на брюшные области. Крокодилы не остаются долго в апноэ и не ныряют очень глубоко. Встречаются они и прибрежных морских водах. Гавиал (Семейство крокодилов. Рыло очень длинное, узкое. Гигантский гавиал длиной до 6,6 м обитает в реках Индии, Австралии, Африки.) из реки Конго, к примеру, заплывает иногда очень далеко от берега, впрочем, благодаря своим перепончатым лапам он не сильно устает. Вараны и игуаны, принадлежащие к подклассу чешуйчатых, также практикуют апноэ. Они обладают асимметричными легкими (в противоположность крокодилам, имеющим правое легкое больше левого, у них больше левое). Дыхание осуществляется через ноздри или рот, также связанный с легкими. У хамелеонов кроме этого есть еще карманы, присоединенные к легким, которые могут наполняться воздухом[41]. В комплексе дыхание обязано сжатию (вдох) и расслаблению (выдох) мускулов грудной клетки. Южноамериканская игуана часто бросается и воду, чтобы скрыться от хищников, плавает она очень быстро и хорошо и может долго оставаться в погружении, дожидаясь, когда враги уйдут. Ее “кузина” с Галапагосских островов, являясь морской, может оставаться под водой еще дольше. Впрочем, у нее есть причина заплывать далеко от берега — это морские водоросли — любимая еда этого исключительно травоядного животного. В противоположность другим игуанам она стала полностью водной, хотя и проводит значительное время на скалах вне воды. Она научилась при необходимости погружаться до пятнадцати минут. Как она это делает? Мне никто не смог этого объяснить так, чтобы было понятно. Чем она отличается от своих земных сестер? Говорят, что игуаны умеют блокировать гортанное отверстие: это правда. Впрочем, так делают все апноисты, так делал и Хаджи Статти. Однако этого недостаточно. А не попробовать ли поискать в морской игуане своего рода трансформацию теории водной обезьяны? Если правда, что функция в состоянии создать орган, как утверждают некоторые биологи, почему невозможно завершение эволюции какого-нибудь вида тем, что он становится амфибией благодаря постоянному погружению в апноэ?[42] — Интересный вопрос, не так ли?

Более или менее похоже на игуан ведут себя вараны. Африканский варан (Varanus nilolicus) — отличнейший пловец, обитает на песчаных островках и может оставаться под водой несколько минут. Его брат, южноазиатский варан (Varanus komodoensis), известный больше как дракон острова Комодо, живет таким же образом, практикуя погружения.

Змеи

Змеи принадлежат к подклассу змееподобных. Их жизненные функции выполняют в большинстве случаев те же органы и таким же образом, что и у рептилий, так что мы не будем вновь обращаться к дыханию этих животных. Здесь все особи приспособлены к апноэ, а отдельные виды определенно водные.

Водяные змеи, или акрокордиды, живут в реках и в море, их можно встретить на расстоянии до 80 км от берега; они, следовательно, прекрасные пловцы и могут оставаться в погружении до получаса. Их ноздри расположены таким образом, что им не надо вылезать из воды, чтобы подышать.

В семействе удавов (к которым принадлежит питон) пятиметровый сетчатый питон отлично плавает и в море, и в пресной воде.

Птицы

Мы коснемся сейчас, без сомнения, самой интересной части книги, касающейся птиц, которые пользуются апноэ.

Разве не удивительно, что существуют на свете животные, способные ходить, плавать, летать и нырять одновременно. Которые в состоянии жить и передвигаться по суше, по морю и по небу. Это, без сомнения, совершенные создания Природы.

Семья погружающихся птиц очень многочисленна. Назовем кулика-сороку, плавающую под водой со сложенными крыльями; низинную фулу, ныряющую на глубину до 30 м; хохлатого баклана, превосходного и терпеливого подводного охотника, ныряющего до 7 м глубины и совершающего почти двухминутное апноэ.

Но чемпионами погружения являются смерги, они в состоянии оставаться под водой две и даже три минуты и опускаться на 60 м и более. Смерги — единственные водные птицы, живущие в северном полушарии за арктическим полярным кругом.

Разумеется, очень активно пользуются апноэ пингвины, потому что это единственный способ обеспечить себя едой, состоящей исключительно из рыбы[43]. Они пользуются для передвижения под водой перепончатыми лапами и короткими крыльями, неподходящими для полета, но приспособленными для плавания. Малыш пингвин плавает свободно в 30 км от обычного места обитания в поисках корма.

Отметим, что утки, гуси и пеликаны засовывают голову под воду, чтобы достать водоросли или поймать рыбу, погружаясь, так сказать, наполовину. Тоже, следовательно, задерживают дыхание.

В заключение скажем, что природа должна бы быть для человека моделью мудрости, знаний и изобретательности, мы обязаны поклониться ей, обнаруживая, что даже самые маленькие представители ее проявляют эти качества, демонстрируя способности, из которых современная наука может извлечь еще немало уроков.

ГЛАВА 7. Пример млекопитающих

Обзор

Мы видели в главе о насекомых, пресмыкающихся, земноводных и морских птицах, что природа полна таких фактов, когда живые существа способны совершать длительные погружения под воду не дыша, т. е. в апноэ. Было интересно показать жизнь самых типичных из этих созданий, однако, согласитесь, вряд ли возможно вдохновиться их примером, настолько далеки они от нас анатомически и эмоционально. Но ведь вокруг нас немало “собратьев” с теплой кровью, их самки вскармливают своих малышей молоком. И хотя они сильно отличаются от нас и миллионы лет приспособления к водной среде позволяют им сегодня жить полуводной или целиком водной жизнью, стоит познакомиться с ними поближе.

Я хочу рассказать о морских млекопитающих. Читатель, не опасайся встретить в этой главе конспект учебника по морской зоологии, скорее это будет обзорная информация, содержащая определенные характеристики некоторых животных. Больше нас интересуют млекопитающие, способные погружаться: китообразные, отряд сирен и ластоногие. Первые, т. е. китообразные и сиреновые, среди которых кит, кашалот, дельфин и ламантин — потомки земных животных, вернувшиеся после миллионов лет эволюции в морс, где отлично приспособились к новой жизни. Их тело имеет рыбообразную форму, а передние ласты выполняют роль лап. Вторые, ластоногие, как, например, тюлени, моржи и ушастые тюлени, также потомки земных плотоядных млекопитающих, они тоже приспособились к водной среде, хотя и не настолько, насколько первые. Тело их веретенообразной формы, и конечности тоже трансформировались в ласты. Наиболее же часто мы будем вспоминать о дельфине, поскольку именно он вдохновил автора на этот труд из-за своего сходства с человеком, как видимого, так и скрытого. Однако было бы неправильно пренебречь любым другим млекопитающим, большим или маленьким, которое тоже по мере необходимости может стать достойным апноистом. Вспомним наиболее знакомых из них.

Крыса

В результате недавних исследований обнаружено, что сурмолоты, крысы водосточных канав, задерживая дыхание почти на восемь минут, ныряют на десятки метров, чтобы достать на дне ожидающую их приманку.

Полевая и мускусная мыши не только превосходные пловцы, они способны к длительнейшим погружениям (даже на 10–15 мин.) в озерах и прудах в поисках пищи.

Выдра

Это симпатичное хищное млекопитающее, живущее около проточной воды и в болотах Европы, Азии и Америки, — исключительный пловец и искуснейший подводник, совершающий многоминутные апноэ.

Бобр

Кроме того что бобры могут оставаться под водой от пятнадцати до двадцати минут, они лучше других снабжены всем необходимым для водной жизни; задние лапы у этих грызунов перепончатые, а хвост плоский. Удобно.

Другие маленькие апноисты

Вспомним и некоторых других животных, для которых характерно апноэ:

а) потамогале (выдровая землеройка) — насекомоядное Тропической Африки, похожее на выдру;

б) утконос, яйцекладущее млекопитающее с ушным клювом, которое вообще кажется собранным из частей различных животных;

в) водяной хорек, или норка (лутреола);

г) необычная собака ньюфаундленд, или водолаз, с самыми настоящими перепонками на лапах — свидетельство прошлого водного происхождения — плавает как на поверхности воды, так зачастую и под водой.

Конечно же такие клоачные, как утконос, такие сумчатые, как опоссум, насекомоядные, как выхухоль, грызуны, как водяная мышь, — все они также обладают перепончатыми лапами.

Полярный медведь

Великолепный пловец, он, как и морская игуана, пользуется для передвижения под водой только задними лапами. Таким образом ему удастся, задерживая дыхание, нырять до восьмиметровой глубины, подныривать под лед и укрываться там в течение нескольких минут.

Гиппопотам

Этот “речной конь” (как буквально он зовется по-гречески) может весить до 3200 кг и расхаживать по дну рек, не выходя на воздух в продолжение чуть ли не 20 минут. Две тысячи лет назад он жил также и в Европе.

Носорог

В противоположность гиппопотаму, который больше ассоциируется с водой, чем с сушей, носорог в нашем понимании существо вполне земное. И все-таки он тоже хороший пловец и может погружать голову под воду на несколько минут.

Слон

Это толстокожее млекопитающее всегда заставляло размышлять зоологов и физиологов. Все они едины в мнении, что в ходе эволюции у него имелись тесные связи с водной средой и что до сих пор он находится “между водой и сушей”. Как и все млекопитающие, слон вышел из моря и обучался жить на земле миллионы лет. Его предок был гораздо меньше его (максимум полметра высотой). Может быть, он, как и водная обезьяна, прошел морскую практику, прежде чем вновь поставить свои ноги на землю. Слоненок рождается с остатком шерсти, которая впоследствии исчезает, уступая место отдельным волоскам. Как у человека и их общего собрата ламантина, возвратившегося в море на постоянное жительство, у слона также имеется слой подкожного жира, присущий морским млекопитающим. У самки слона две фронтальные грудные молочные железы. У отдельных видов доисторических слонов были остроконечные, загнутые книзу бивни[44], точно такие, как у сегодняшних моржей, которые пользуются ими, чтобы вытащить свои тяжелые туши из воды на паковый лед.

А гигантизм слона в земной природе разве не то же, что гигантизм кита в водной? Фантастично, но факт, что слон может ходить по дну реки, держа хобот над водой, как ныряльщик трубку для дыхания. Впрочем, это не мешает ему быть прекрасным пловцом и, как утверждают некоторые, может быть даже одним из лучших пловцов среди земных животных. Элен Морган (“Потомки женщины”) идет еще дальше. Если это животное в самом деле прошло практику многих миллионов лет жизни в морской среде, у него должна была развиться определенная специфическая деятельность слезных желез для поддержания соляного равновесия в организме. Это свойственно также морским птицам, ну и, разумеется, человеку. Так что и слон не является исключением. Да, да, да! Слон тоже плачет. Об этом писал Дарвин, это проверено многочисленными исследованиями и наблюдениями. Слон проливает слезы, если чем-нибудь сильно расстроен[45]. Сэр Гаррисон Мэттью написал в своей книге “Жизнь млекопитающих”, что ступня слона напоминает “пять пальцев, объединенных перепонками”. Я тоже считал ноги и ступни слона самыми настоящими телеграфными столбами до того дня, пока не прочел Харди и Морган и не рассмотрел их вблизи. Действительно, я заметил, что только на первый взгляд ступня слона выглядит бесформенной, на самом же деле она очень похожа на пять соединенных перепонкой пальцев.

О памяти, которой обладают слоны, рассказывают легенды. Если бы мы могли использовать ее, чтобы подняться к истокам времен, сколько проблем, относящихся к нашему общему происхождению, было бы разрешено!

Морские млекопитающие

От некоторых ученых мужей и медиков, рассматривающих мои эксперименты скептически то ли потому, что не прониклись темой, то ли забыв о том, что познание безгранично, а может быть, и оттого, что считают мое дело гиблым, я часто слышал:

— Все это отлично, но нельзя сравнивать человека с морскими млекопитающими. Эти животные, пусть даже и бывшие когда-то сухопутными, сейчас прекрасно приспособились к морской среде. А мы нет!

До определенного момента я готов согласиться с этими рассуждениями и согласился бы совсем, если бы речь шла, к примеру, о сравнении человека с птицами. Тут, да. Дело бесполезное.

Встаньте на край обрыва, вообразите, что летаете, как птица, и бросьте себя в пустоту, размахивая руками. Ваш эфемерный полет будет обычным падением, без сомнения фатальным.

Войдите же в воду. Изобразите плавание лягушки или дельфина. Задержите, как это делает дельфин, дыхание, погрузитесь в воду, и вы почувствуете поддержку миллиардов дружеских рук, которые растворены в каждой частичке моря. Взмахните руками, и вы продвинетесь вперед, вниз, вверх, куда захотите. Немного практики, и вам уже удастся плавать под водой, охотиться, проводить исследования и становиться с течением времени, как сказал мой друг доктор Джанкарло Риччи, сопровождающий меня уже десять лет, “все меньше земным и все больше водным”. Совершенно очевидно, что ни я, ни вы никогда не станем водными млекопитающими, но вполне возможно, как увидим далее в этом исследовании, что будущие поколения людей-амфибий, специально обученных и перенесших определенные анатомо-физиологические изменения, естественно или искусственно, смогут до известной степени подражать своим собратьям из морского животного царства[46].

В чем различие между морскими млекопитающими и человеком?

Водные млекопитающие не обладают никакими дополнительными органами по сравнению с человеком[47]. Как и у нас, у них есть глаза, чтобы видеть; уши, чтобы слышать; есть чувство обоняния и осязания; половые органы и система воспроизведения подобны нашим. Самки вскармливают своих детенышей молоком, их период беременности относительно схож с этим периодом у женщин, и каждый раз рождается только один детеныш, двое и более — редко, лишь в случае близнецовых родов. Как и мы, водные млекопитающие имеют сердце и легкие и, как и мы, должны, погружаясь, задерживать дыхание. Эта особенность очень важна, но, к сожалению, большинство людей не отдает себе в этом отчета.

Верно ведь, что многие еще и сегодня считают китов рыбами? Так вот, не путайте морских млекопитающих (китообразных, ластоногих и сиренообразных) с рыбами! В прежние времена рыбами назывались все существа, живущие в воде, от морских звезд до гигантского спрута, впрочем, на некоторых островах Карибского архипелага слово “fish” — рыба и до сих пор распространяется на все морские существа. Сегодня мы знаем, что рыба — это водное позвоночное с туловищем, покрытым чешуей, с кровью переменной температуры, передвигается оно при помощи плавников, размножается, обычно откладывая яйца (икринки), и, что самое главное, не вдыхает воздух легкими, а извлекает посредством жабр растворенные в воде газы.

Млекопитающие же, наоборот, не могут дышать под водой, у них не жабры, как у рыб, а легкие, подобные нашим. Миллионы лет назад их земные предки дышали совершенно так же, как и мы. По причинам, которые зоологи не могут пока полностью объяснить (а если их и принять, то вполне годна и теория “водной обезьяны”), эти земные животные вновь стали водными, но не совсем, как рыбы. Однако наиболее морские из них, как, например, дельфины (китообразные), с веретенообразным туловищем, раньше других приспособившись к водной среде, понемногу обретают внешнее сходство с рыбами[48].

Сделаем краткий обзор морских млекопитающих.

Ластоногие

Ластоногие объединяют ушастых тюленей, моржей и обыкновенных тюленей. Встречаются они во всех морях мира, но главным образом в морях Арктики и Антарктики. Большую часть своей жизни они проводят на суше в противоположность китообразным, неспособным покидать воду. Превосходные подводники: их ноздри закрываются при погружении и открываются над водой. В отличие от китообразных, у которых дыхательный процесс не автоматический, а управляемый но желанию, ластоногие могут спать, сохраняя автоматизм дыхания. Они так же хорошо видят в воле, как и вне ее. Совокупляются на суше; передвигаются по ней с достаточной легкостью; они сохранили многие “земные” черты, такие, например, как шерстный покров. Ластоногие проливают слезы, однако, разумеется, не из-за сентиментальности, а по мотивам вполне физиологическим: ввиду отсутствия носослезного протока избыток соленой воды в организме удаляется через глаза. У нас слезы, как известно, также соленые.

Семейство сирен

Это морские травоядные млекопитающие, жизнь которых длительное время протекает на берегу. Они медлительны, миролюбивы, полностью лишены каких-либо средств защиты. Их мясо съедобно, а выделанная шкура представляет очень прочный материал. Из-за этого один из трех известных видов — стеллерова корова — был полностью истреблен в 1768 г. Эти животные жили стадами на побережьях Камчатки, Берингова пролива, Алеутских и Командорских островов и на острове Кадьяк[49]. Они достигали 7–8 м в длину и были настолько легкой добычей, что больше не существует ни одного экземпляра. Ламантины и дюгони также находятся на пути к исчезновению[50].

а. Ламантины

Ламантины обитают по берегам и в реках Северной Америки, особенно Флориды, Южной Америки, а также в лагунах и реках Африки. Взрослые особи достигают двух с половиной метров, их хвостовой плавник очень плоский и скругленный. Это они подарили нам миф о “водных людях”, о “сиренах”. Что касается меня, должен сказать, что меня они интересовали всегда. Больше с точки зрения зоологической, чем человеческой. Мои первые контакты с этими созданиями произошли во Флориде, где двадцать лет назад их можно было видеть довольно часто, пока они плавали в реке Минни, не полностью засоренной в те времена, или в неглубоких водах области Мэйзсон-Хэмморк к югу от Майами. Там под водой я несколько раз сталкивался нос к носу с ламантином. В своей родной стихии ни один из них ни разу не проявил даже намека на агрессивность. Я плавал и нырял среди них в проливе Мечты на севере Флориды, в Манати-Спрингс, недалеко от того места, где я живу и где снимал о них фильм с моим другом Дмитрием Ребиковым. Вода там была кристально прозрачная. Самки казались более грациозными, с нежным взглядом косули и неожиданно для их веса плавными движениями[51]. При взгляде на них легко всплывал образ мифической сирены.

б. Дюгони

Они вегетарианцы. Обитают от Красного моря до Австралии, они есть на Мадагаскаре, Коморских островах, на Филиппинах. Голова у них массивнее, чем у ламантинов, а форма хвоста, которым они двигают тоже сверху вниз, больше напоминает рыбью. Взрослый самец достигает 3 м, их кожа очень толстая (от 10 до 15 мм), покрыта редкими, тонкими и мягкими волосками. Их половые органы скрыты под кожей брюха; млечные железы самок находятся на груди почти под мышками. Поскольку в противоположность ламантинам они очень плохо переносят неволю, а в естественной среде их изучение сопряжено с немалыми трудностями, биология дюгоней еще во многом неизвестна. Для этих животных характерны длительные апноэ до двадцати минут. Их носовые отверстия, расположенные на конце морды, похожи на отдушины.

Китообразные

Китообразные делятся на два подотряда:

а) беззубые, или усатые, киты (гренландский кит, южный кит, горбач, финвал и др.)[52];

б) зубатые (кашалоты, дельфины, морские свиньи, косатки).

Современная наука допускает, что все они являются потомками земных животных, без сомнения, четвероногих, хотя промежуточные звенья еще не обнаружены. Известно, впрочем, что их предки были значительно мельче, не более 6 м. Места их обитания — почти все моря земного шара, приспособленность к водной среде отличная. Почти. Осталась ниточка, соединяющая их с поверхностью, — это необходимость дышать. Как мы уже отмечали, воздух у китов попадает в легкие через ноздри, представляющие собой отверстия, расположенные на макушке, иначе говоря, отдушины (у кашалота — на передней части морды). Открываются и закрываются они под строгим контролем со стороны животного, так как в противоположность земным морские млекопитающие не способны кашлять, и, если бы вода попала в отдушину, случай этот стал бы несчастным. Грудные ласты китообразных напоминают руки человека, в них различаются плечевая и лучевая кость; туловище не снабжено шубой, кожа гладкая и хорошо обтекаемая. Дыхательные пути и пищевод разделены — следовательно, животные не в состоянии выбросить через дыхало воду, которая может попасть им в рот.

а. Беззубые (усатые) киты

Гиганты моря беззубые киты питаются планктоном, мельчайшими ракообразными и рачками, которых китобои называют “криль”[53]. Усатые киты безобидны и неопасны.

б. Зубатые киты

Хищные морские млекопитающие; питаются прежде всего рыбой, моллюсками, ракообразными, некоторые не брезгуют и собратьями (косатки, не колеблясь, нападают на кашалотов и пожирают мелких тюленей[54]), обладают умственными способностями, более высокими, чем у других животных, и приближаются к уму человека[55]. Они также великолепные апноисты и ныряют глубже любого другого млекопитающего. Среди них особенно интересны дельфины, морская свинья, косатка и кашалот.

Морская свинья

Она очень похожа на дельфина, и их часто путают. Отметим же маленькие различия: морская свинья встречается вдоль берегов Северной Атлантики, на Балтике, в северной части Тихого океана, она может заходить в устья рек и подниматься по ним даже на 300 км. Морская свинья значительно меньше дельфина (около 1 м 80 см длины), с черной спиной и белым брюхом, со скругленной мордой, т. е. характерный дельфиний клюв отсутствует. Черная морская свинья лишена спинного плавника. Питается она рыбой (сельдь, камбала), а также ракообразными и головоногими (кальмары, каракатицы и т. д.). Она умна, как и дельфин[56].

Кашалот

Этот гигант зубатых китообразных может достигать 18 м. В отличие от других китов его нижняя челюсть не имеет китового уса, вместо него есть широкие конусовидные костяные зубы. Некоторые из этих зубов (на каждой стороне нижней челюсти их насчитывается от 20 до 30) весят целый килограмм, а то и больше.

Кашалот плавает на большой глубине (есть свидетельства, будто бы они обнаружены запутавшимися в телефонных подводных кабелях более чем на километровой глубине). Нижняя челюсть, которая скоблит дно[57], немедленно захлопывается, как только щупальце кальмара или другого головоногого подворачивается “под руку”. Иногда эти кальмары огромны, и тогда два гиганта сталкиваются в бездне в невообразимом сражении, исход которого бывает смертельным для одного из них. На телах мертвых кашалотов обнаруживали следы от крючьев и присосок размером с блюдце. Их оставили щупальца, которые есть только у гигантских кальмаров (десять конечностей вместо восьми, как у осьминога).

Кашалоты всегда преследовались человеком из-за их амбры и жира. Несмотря на все протесты экологов, охота продолжается, и эти чудесные животные также находятся на пути к полному исчезновению[58].

Косатка

Не надо путать косатку с китом и уж тем более с “китом-убийцей”. Это тот же дельфин, только очень большой (встречались экземпляры до 9 м), его спинной плавник возвышается над водой на 1 м 80 см. Морда у косатки скругленная, без клюва. Челюсти широкие с очень крепкими зубами. Спина черная, брюхо белое, грудные плавники очень широкие. Косатка — могучий пловец и первоклассный ныряльщик. Живут косатки группами и имеют самую высокую социальную организацию среди развитых млекопитающих[59]. Никогда не оставляют в беде своих собратьев и общаются между собой посредством самого настоящего языка, звуковые модуляции которого отличны от модуляций других дельфинов[60].

Плотоядная, атакующая в море других морских млекопитающих, включая китов, она опасна. В неволе, наоборот, эта “убийца” становится чрезвычайно послушной. Ее умственные способности ничуть не ниже дельфиньих[61].

Сравнительное исследование

Среди всех морских млекопитающих китообразные, и в частности зубатые, интересуют нас больше других не только по причине выдающихся умственных способностей, но также и из-за определенного физического сходства с человеком. Мы видели, что природа не снабдила их каким-либо дополнительным органом или системой, отличными от человеческих существ. Как и мы, чтобы погрузиться в море, они должны делать апноэ.

Сейчас мы узнаем, почему они в этом совершеннее нас.

Основные различия

а. Податливые ребра

Благодаря эластичности ребер у них происходит замедление дыхания. Установлено, что их “дыхательная амплитуда” в 5—10 раз больше, чем у человека, что улучшает обновление альвеолярного воздуха. По этой же причине значительно эластичнее нашей и грудная клетка морских млекопитающих, способная выдерживать гораздо большие давления и, следовательно, значительно изменять свой внутренний объем. Возможно, например, такое понижение кровяного давления в легких, при котором стенки альвеол будут соприкасаться, т. е. легочный объем сократится до размеров мертвого пространства[62]. Хотя легкие морских млекопитающих пропорционально меньше наших, используют они их эффективнее. При каждом вдохе нормальный человек обновляет только 15–20 % своего легочного объема воздуха; дельфин же в долю секунды вдыхает почти 90 % свежего воздуха, из которого извлекает половину содержащегося в нем кислорода[63], в то время как наши легкие не позволяют нам извлечь более 5–6 %. Короче говоря, дельфин, вдыхая в три раза больше нас воздуха, использует его в шесть раз лучше. Мало того, во время глубоководных погружений при сжатии легких воздух остаточного объема притекает в мертвое пространство бронхов и трахеи, которые препятствуют газовой диффузии через свои стенки, накапливая, следовательно, азот в тканях (доктор Ж. Р. Луильер).

б. Устойчивость к углекислому газу

Морские млекопитающие лучше противостоят повышенному содержанию CO_2 в крови, и из-за этого использование кислорода вдыхаемого воздуха обычно вдвое выше.

в. Шунты

Анатомические шунты[64] (ответвления от основного направления в обход какого-либо участка) замедляют попадание CO_2 в мозг.

г. Количество легочных альвеол

Это число у человека равно 150 млн. единиц. Будь дельфин таких же размеров, его легкие насчитывали бы до 450 млн. альвеол.

д. Резервы

Известно, что кислород воздуха фиксируется в красных кровяных шариках. У зубатых китов их содержание повышено. Фиксирующий пигмент — гемоглобин, которым так богата кровь этих животных, способствует насыщению кислородом кровяных шариков.

е. Миоглобин

Это особое соединение запасает кислород непосредственно в мышцах. Мышцы животных-ныряльщиков содержат двойной запас миоглобина по сравнению с мышцами человека. Нам пока неизвестно, каким образом им удается разлагать миоглобин, высвобождая из него кислород.

Объем крови морских млекопитающих в процентном отношении к весу тела вдвое больше, чем у земных[65]. Сама кровь лучше приспособлена к транспортировке кислорода, половина которого сосредоточена на уровне миоглобина.

Возникает существенный вопрос: каким образом китообразные во время погружения справляются с нехваткой кислорода — горючего своих мышц и мускулов? Попытаемся ответить. Подводник, долго вентилирующий легкие перед тем, как нырнуть, загружает кислородом гемоглобин крови (41 % используемого кислорода) и миоглобин мышц (13 %), в то время как остаток идет в легкие (34 %) и другие ткани (12 %). Китообразные же, наоборот, с практически пустыми легкими и ненаполненными миоглобином мышцами сосредоточивают тот же самый 41 % кислорода в крови и такое же высокое (по мнению профессора Слайпера из Амстердамского университета) количество его в миоглобине, т. е. тоже 41 %. Вот откуда берется дополнительный запас горючего для мышц, в три раза превышающий запас любого ловца жемчуга.

ж. Запас кислорода в начале апноэ выше, чем у человека

Покидая поверхность, прежде чем задержать дыхание, зубатые китообразные испытывают благотворное влияние от более удачного “вклада” кислорода. Но не только этим объясняется их способность опускаться на те глубины, которых они достигают. В организме животного обнаруживаются и другие явления, приводящие в действие целый комплекс механизмов и рефлексов регулирования и приспособления к новым условиям, предписанным животному в погружении.

з. Низкий уровень основного метаболизма

Доктор Гвиллерм определяет основной метаболизм как “максимальное потребление кислорода в состоянии покоя на единицу веса и поверхности тела”. Сейчас установлено, что метаболизм у млекопитающего-ныряльщика значительно ниже, чем у человека[66]. Мы уже заметили, что большие размеры слона облегчают этому животному сохранение тепла. Аналогично и ткани крупных морских млекопитающих нуждаются в меньшем потреблении кислорода, поскольку они эффективнее используют каждое пополнение легких воздухом. Метаболизм ламантина в 5—10 раз ниже, а кита — в 14 раз ниже, чем у нас.

и. Защита от холода

Мы говорили, рассказывая о водной обезьяне, что человек имеет слой подкожного жира, позволяющий ему некоторое время противостоять холодной воде. Такой изотермический слой есть у всех млекопитающих-ныряльщиков, животные же северных морей защищены от холода массивной жировой оболочкой, и их потери тепла значительно ниже[67].

к. Периферийное сужение сосудов

При погружении китообразных за счет сужения сосудов в периферийных областях тела, в конечностях кровь возвращается и концентрируется в районе грудной клетки и в наиболее “ценных” органах, которым она в данный момент особенно нужна.

л. “Чудесные сети” Кювье[68]

Кювье открыл у млекопитающих-ныряльщиков сеть капилляров, выполняющих роль настоящих теплообменников. Во время процесса периферийного сосудосужения эти “чудесные сети” выступают посредниками между насыщенными кровью областями тела животного и обескровленными, создавая некоторым образом преграду теплу и ограничивая его распространение необходимым минимумом. Такие капилляры сравнивают с губками, хранящими запасы свежей крови в грудной клетке и мозге[69].

Робер Стенюи в книге “Дельфин — кузен человека” описывает наблюдение ученых: “Артериальная система дельфинов и китов имеет многочисленные модификации. Это бесконечные извилины артерий, широкое сплетение сосудов, наполненных обогащенной кровью, в основном они сосредоточены под плеврой, между ребрами, с обеих сторон позвоночника. Ответвляясь от одних к другим, они могут вдруг развернуться, как если бы были образованы только одним сосудом, тысячу раз сложенным вокруг себя самого”. Самая важная артерия простирается вдоль позвоночного столба и между ребрами. Эта “чудесная сеть” грудной клетки образована двумя маленькими ветвями аорты и межреберными артериями. Такая же сеть окружает мозг, насыщаемый кислородом позвоночных артерий, которые тесно связаны с “чудесной сетью” грудной клетки.

м. Обращение к анаэробному дыханию

Мы видели в начале этого исследования, что “каждая живая клетка содержит цитоплазму, в которой зафиксировано прародительское анаэробное дыхание…” (д-р Гвиллерм). Иначе говоря, организм млекопитающих-ныряльщиков может обратиться за помощью к приспособленным функциям древнего анаэробного дыхания, когда запас кислорода у него на пределе, и выиграть несколько лишних минут.

н. Кислородный дефицит

Млекопитающее-ныряльщик может заставить ткани своего организма занять часть кислорода в долг, в ограниченнейший долг, который поспешит восполнить, как только вернется на поверхность[70].

о. Брадикардия при погружении

Доктор Поль Бер, французский исследователь, уже в 1870 г. изучал процесс замедления сердечного ритма утки. В 1899 г. было начато систематическое исследование этого явления у животных-ныряльщиков. Брадикардия уменьшает энергетический расход сердечной мышцы, замедляет перенос кислорода к тканям, и по этой же причине тормозятся метаболические процессы (д-р Гвиллерм). Этот механизм выживания срабатывает моментально, едва голова животного или человека погружается в воду, он похож на снижение числа оборотов мотора при сокращении подачи топлива (кислорода на нашем примере). У человека расположенные вокруг губ нервные окончания чувствительнейшей системы тройничного нерва сразу же реагируют на контакт с водой, и передаваемые мозгом сообщения приказывают сердцу приостановить свою деятельность.

Вот основные данные сердечного ритма, примерная таблица брадикардии у некоторых известных животных и человека.

На поверхности, ударов в минуту / В погружении, ударов в минуту

Нормальный человек 70 / 50

Подводник 70 / 35

Хорошо тренированный подводник 60 / 28

Дельфин 110 / 45

Белуха 30 / 16

Бобр 140 / 20

Тюлень 120 / 10

Пингвин 240 / 20

Обратите внимание, что у некоторых животных это явление просто поражает. Профессор Дж. Г. Корриол говорит, что, как правило, “у млекопитающих брадикардия появляется с самого начала погружения, никогда не предшествует ему и исчезает при всплытии или немного раньше. Похоже, существует связь между скоростью, с которой устанавливается брадикардия, минимальной частотой ударов сердца и временем погружения”.

Напомню, что во время моего эксперимента в море у острова Эльба в 1973 г. доктор Сандро Маррони снял на моей сонной артерии сердечный ритм в 28 ударов в минуту при 15-секундном апноэ на глубине 86 м, в то время как мой нормальный ритм — 62–65, и сразу же после всплытия он подскакивает до 90. п. Приток крови к легким

Это явление, называемое американцами “blood shift” (сдвиг крови), установлено впервые Шоландером, оно состоит в важном изменении кровообращения, вызванном прямым воздействием давления воды на организм животного. С увеличением глубины и давления происходит отток крови от конечностей, концентрация ее в области грудной клетки и наиболее “ценных” органов, прежде всего сердца и мозга[71]. В результате этого сосуды и капилляры, окружающие легкие и легочные альвеолы, как бы затвердевают, и сопротивление организма давлению увеличивается[72]. Кроме того, эта дополнительная кровь обогащена запасными красными кровяными тельцами из резерва, предоставленного менее важными в этот момент органами (печенью, например), что удлиняет животному время апноэ.

ГЛАВА 8. Человек как дельфин

Наш водный собрат

Из всех китообразных, и особенно зубатых китообразных, больше всего нас интересует семья дельфинов.

Дельфины насчитывают 18 родов и 45 видов[73], в той или иной степени распространенных во всех морях мира, вдоль морских берегов, в лагунах больших рек. Кроме того, существуют полностью пресноводные дельфины, среди которых гангский и амазонский дельфины, их часто называют по имени рек, или, например, озерные дельфины (Lipotes vexilliffer), живущие, как мы уже видели, группами из 3—12 особей в озере Дунтинху в Китае (в тысяче километрах от устья Янцзы) и гигантские дельфины из семейства зифиид — клюворылов. В дальнейшем, говоря о дельфине, я буду подразумевать обыкновенного дельфина (Delphinus delphinus) и афалину (Tursiops truncatus) (белобочку и афалину), распространенных в Средиземноморье и в Атлантике и хорошо знакомых всем, кто видел их в море, в кино, по телевизору или в неволе в дельфинариях[74].

Обыкновенный дельфин достигает длины 1 метра 80 сантиметров, однако может превысить и 2 метра; афалина достигает 3,5 метра. Самец обычно крупнее самки. Все дельфины плотоядны; их зубы конической формы, они пользуются ими, чтобы держать рыбу между челюстями, прежде чем проглотить ее, а не для того, чтобы разделывать ее или жевать, как это могло бы показаться на первый взгляд. Удлиненная часть морды — клюв бывает разной длины в зависимости от вида животного и числа зубов. Основа клюва костная, поэтому он очень твердый. Когда дельфины объединяются для защиты или атаки на акулу, они бросаются на нее сломя голову; удары, наносимые ими по врагу, приводят к сильнейшим травмам внутренних органов акулы, что кончается нередко ее гибелью. Рыло дельфина усеяно четырьмя рядами конических и заостренных зубов. У некоторых моих “близких друзей” из Майамского океанариума я насчитывал их до 82. Это были классические представители атлантических афалин с “носом-бутылкой”. Я бы не назвал их самыми приятными или самыми умными, но практика показывает, что они лучше других приспосабливаются к неволе и одомашниваются. Дельфины океанариума ели в основном один вид рыбы, который американцы называют “голубой бегун”, они пожирали ее в огромном количестве, заглатывая в мгновение ока. Иногда дельфины позволяли себе поиграть с жертвой, подбрасывали ее в воздух и ловили на лету так, что она попадала им прямо в рот головой вперед. Обычная пища дельфинов в море — это прежде всего мелкая стайная рыба, моллюски, кальмары и ракообразные.

Как и мы, дельфины обладают чувством обоняния, слуха и зрения. Однако у них есть и нечто гораздо большее…

Мозг

Об умственных способностях дельфина написано немало, их сравнивают даже с умом человека. По-моему, это ошибка, и вещи эти несопоставимые. Мозг человека создан для функционирования в земном пространстве, а дельфина — в водной среде. Мозг дельфина, с точки зрения человека, очень объемен, но мы никогда не сможем полностью оценить его, потому что любая оценка, сделанная человеком, всегда связана с его субъективным мнением и данными приборов, которыми он располагает и которые в свою очередь тоже лишь проекция этой субъективности. Впрочем, человек всегда совершал ошибку в своих сравнениях, принимая за единственный критерий самого себя. Если вводить количественные оценки, то мозг дельфина сравним по весу и объему с мозгом человека. Его извилины даже более сложны, однако естествоиспытатели относят этот факт на счет системы эхолокации[75]. Пропорционально весу тела вес мозга дельфина значительно превосходит мозг всех других млекопитающих, и в частности мозг больших обезьян. Вот средние данные: мозг человека — 1500 г, взрослого дельфина— 1800 г, т. е. на 300 г больше (сравните: вес мозга шимпанзе — 340 г). Пропорционально массе тела мозг этих трех млекопитающих составил бы следующие процентные соотношения: 1,2 % у дельфина, 2 % у человека, 0,7 % у шимпанзе.

Обоняние

Обоняние у них не очень развито. Привычные нам органы обоняния отсутствуют, но, возможно, они воспринимают запахи другими способами[76]. Взамен этого дельфины располагают самым настоящим локатором, системой эхолокации, подобной системе летучих мышей, которая позволяет обнаруживать добычу или препятствие, не слыша и не видя их. Эксперименты, проводившиеся в бассейне или в лаборатории, подтвердили, что дельфины могут передвигаться вслепую; я сам участвовал в опытах такого рода, весьма убедительных. Один из них заключался в том, чтобы заставить дельфина с закрытыми глазами пройти через ряд металлических обручей, расположенных очень близко один от другого и не на одной линии. Дельфин удачно проплыл через каждый, не пропустив ни один, что продемонстрировало не только великолепную способность эхолота “чувствовать” присутствие обручей, но и, по-видимому, составлять его мысленный образ[77].

Зрение

У разных видов этих млекопитающих разное зрение. Афалина легко обучается корректировать свое зрение, находясь вне воды, это зависит от особой конфигурации роговицы. “U”-образная форма зрачковой щели, реагируя на интенсивность света, изменяется в зависимости от того, находится ли животное под водой или снаружи. Когда я обучал дельфинов океанариума высоким и точным прыжкам, чтобы выхватить у меня изо рта рыбешку размером не больше сигареты, уверяю вас, что я полностью доверялся остроте их зрения. Хотя те же самые дельфины несколькими неделями раньше промахивались, щелкая челюстями в 30 см от моих губ, и вынуждены были репетировать вновь и вновь. Напомню, что под водой, какой бы прозрачной она ни была, их зоркость ограничена 30 м.

50 или 60 млн. лет назад, вернувшись в море после сухопутной жизни, дельфин не смог трансформировать свою зрительную систему так быстро, как, к примеру, некоторые тюлени, которые во время погружений пользуются прозрачной пленкой, прикрывающей роговицу и дающей им возможность наслаждаться панорамой подводного мира[78].

Слух

Вместо привычных нам ушных раковин у дельфина лишь две едва заметные точки, но он “сумел” преодолеть этот серьезный недостаток красоты особенным развитием слуховых качеств. Хорошо развитая система слуха способна воспринимать звуки, которые человеческое ухо улавливать не в состоянии. Частотный диапазон ее действия до 150 кГц[79], у человека — 12 кГц. По мнению некоторых зоологов, кости уха дельфина соединены с черепом, а это значит, что вся черепная коробка действует в какой-то мере как “ухо”, т. е. одновременно и как передатчик, и как приемник[80].

Во время моего посещения одного из многочисленных исследовательских институтов Японии, где изучают дельфинов, мне довелось получить такую информацию. Чтобы воссоздать с достаточной точностью частотную гамму модуляций, шумов, клекота и закодированных сообщений, которые дельфин обычно воспроизводит и принимает, понадобилась бы комната объемом 12 м^3, целиком состоящая из сложнейших современных приборов. Спрашивается, как и где они находят для этого биоэлектрическую энергию? Различные шумы, свистки, щелчки, мяуканье, пронзительный визг, поскрипывание и потрескивание, которые дельфин способен издавать при помощи гортани и дыхала (так как у него отсутствуют голосовые связки), еще не расшифрованы учеными. Некоторые из этих звуков — какое-то подобие языка, способ общения. Другие испускаются системой эхолокации для ориентации, навигации, поиска добычи и обнаружения препятствий. Клекот с низкой частотой продолжительностью 25 мс позволяет им ориентироваться без помощи зрения, высокочастотный “клик” дает возможность распознавать предметы[81].

Гидратация

Дельфинам, как и всем морским млекопитающим, живущим в соленой водной среде, важно сохранять количественный и химический состав жидкости в своем организме. Но любопытная вещь: дельфины не пьют ни морскую воду, ни пресную. Они поддерживают свой водный баланс при помощи жидкости, содержащейся в пище.

Скорость движения

Как и все морские млекопитающие, дельфины плавают, перемещая хвостовой плавник сверху вниз. Огромная скорость, которую они развивают, кажется непропорциональной их мускульной способности. Порой она превышает 30 узлов[82]. Этим дельфины обязаны обтекаемой форме своего тела и свойству кожи гасить турбулентные завихрения, возникающие вокруг любого тела, перемещаемого в воде[83].

Возможность общения с человеком

Возможности восприятия звуковых импульсов у человека и дельфина очень различны: от 16 до 15 тыс. колебаний в секунду у первого и от 2 тыс. до 80 тыс. у второго. То есть наша речь очень близка к нижнему регистру дельфина, и для словесного общения с ним придется прибегнуть к помощи машины-переводчика, которая замедлила бы вчетверо скорость передачи дельфиньей информации[84]. Очень интересными в этом направлении можно считать эксперименты доктора Джона Лилли в его лаборатории на острове Вирджиния[85], в Объединении исследовательских институтов, в компании “Локхид”, во многих национальных центрах по изучению морских млекопитающих, а также в ВМФ и даже НАСА (Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства США). Идея, стоящая за этой обширной программой, заключается в том, что, если человек научится непосредственно с помощью речи (или другими способами, но в основе которых лежит слово) общаться с видом, отличным от него, но живущим с ним на одной планете, он, может быть, в дальнейшем найдет общий язык и с инопланетянами, еще более непохожими на него.

Мысль, может быть, и стоящая, но я ее, как будет видно далее, не разделяю.

Любовь, размножение, рождение

В главе, посвященной Клоуну, я много говорил о рождении маленького дельфина. Сейчас я хотел бы подчеркнуть, что, когда малыш рождается в воде, его сразу же выталкивают на поверхность мать или ее подруги, в противном случае новорожденный пошел бы ко дну, так как его легкие еще не наполнены воздухом.

Дельфины спариваются фронтально. У самок обыкновенного дельфина и афалины период беременности длится около 11–12 месяцев, продолжительность вскармливания молоком — от 12 до 16 месяцев, несмотря на то что малыш уже к шестимесячному возрасту, т. е. к образованию маленьких зубиков, может питаться рыбешкой. Интервал между родами — от одного до двух лет. Продолжительность жизни, вероятно, 20–25 лет. К примеру, Клоунесса была поймана уже взрослой в 1955 г. и умерла 15 мая 1972 г. За период неволи она произвела на свет троих детенышей[86].

Дружба дельфина и человека

Дельфин всегда занимал разум человека. Не перестаю думать, что характер дельфина, его веселый нрав, услужливое поведение с людьми были во все времена не чем иным, как поиском контакта с нами. От этого, наверное, его изображения в многочисленных и различных видах произведений искусства несут в себе мотив дружбы. Они декорируют монументы, здания, фонтаны, монеты, медали, античные фрески, бассейны. Похоже, что человек подсознательно идеализировал это морское создание.

Древние греки видели в нем нечто божественное. Серж Бертино пишет: “Греки называли дельфина “животное-лоно” и почитали его выше всех живущих в море существ, потому что приписывали ему свойство оплодотворять море. Это священное животное было близко Аполлону, и по этой причине его называют также “Аполлон-Дельфин”. Известна серия монет, на которых изображен дельфин с оседлавшим его молодым богом. Эти монеты рассказывают о рождении Аполлона на плавучем острове в открытом море. Все мифологические темы, свидетельствующие о дельфине как божественном животном, обладающим даром пророчества, способным одним прыжком выскочить из волн и достичь неба, чтобы занять свое место среди созвездий, — это лишь вариации на один и тот же мотив, который являет картину рождения молодого бога, вышедшего из моря. Приняв образ дельфина, Аполлон привел критян в город Дельфы, название которого происходит от имени этого божественного животного. Плиний Старший говорил: “Дельфины никогда не забывали того, что были когда-то сами людьми”[87]. Сама эта идея возродилась значительно позже, в начале 1960-х годов, в теории доктора Джона Лилли, описанной в авангардистской работе “Человек и дельфин”[88].

Теории происхождения Вселенной и человека рождаются в фантастическом темпе. Одна из самых недавних утверждает, что жизнь берет начало от абсолютного, безвременного, бесконечного и безмолвного Пространства, длится определенное время (миллионы лет не что иное, как пылинки) и потом ненадолго исчезает, чтобы возродиться в другой форме[89]. Таким образом, в этом спиралевидном урагане (соответствующем круговороту Галактики) жизнь постоянно изменяется, обновляясь и начинаясь вновь, двигаясь циклически, однако никогда не возвращаясь к исходной точке. Подобная теория могла бы объяснить целый ряд явлений; возникновение, расцвет, рост, гибель и исчезновение великих цивилизаций, тех, которые оставили нам свои следы, таких, как египетская, майя и другие, и таких, о существовании которых мы можем лишь догадываться, так как ни один вещественный признак пока не найден (я имею в виду Атлантиду и My).

Вспомним о многом общем, что есть в живой природе, разделенной миллионами лет эволюции (грудные ласты ламантина и кашалота, кисть руки человека, кисть выдры, маленькие ручки динозавра), об аналогиях характера, в которых человек с удивлением узнает себя через века…[90]

Оставим их в покое!

Лучшим способом выразить дельфинам нашу благодарность было бы оставить их в покое. Во многом они, бесспорно, превзошли нас хотя бы уже потому, что им от нас ничего не нужно.

Им не нужно ничего!

И главное, в чем они совершенно не нуждаются, это в той грязи и засоренности океана, за которую ответствен человек. Это человеку необходим дельфин, а не наоборот.

Чему мы можем научить дельфинов? Что было бы им полезно? Носить шляпу-котелок, как они это делают в комических спектаклях в больших океанариумах-зоопарках? Читать? Зачем им такая элементарная система общения, если они общаются телепатически? Слушать музыку? Самая красивая музыка в мире — это шум ветра, волн, крики птиц, звуки моря. Носить костюм? Их кожа служит им во все времена года. Что же тогда? Чего мы хотим добиться?

А я отвечу вам: нам надо избавиться от нашего эгоизма, от этого подлого чудовища, которое в конце концов обернется против человека и сотрет его с лица земли к большой пользе всех других живущих видов, и прежде всего дельфина. Мы же лицемерны. Человек обожает дельфинов! Да, для своего личного удовольствия, чтобы сделать из них вассалов, домашних слуг, рабов, роботов, несущих на спине бомбы. И он близок к этому. Какой фарс, какой цинизм называть своими “водными друзьями” существа, которых захватили, выдрессировали и натренировали, для “их же блага” анатомировали и принесли в жертву во имя “прогресса” Медицины и Науки! Это мрачная преамбула того, что скоро произойдет, очень скоро. Они будут посланы, как те собаки, что лижут сапоги пинающему их хозяину, охранять подводные склады. Их заставят работать, как безумных, на фермах подводного земледелия “Волшебного Будущего”. Наряженные клоунами, не томятся ли они уже сейчас в водных зоопарках по всем углам “цивилизованного общества”? Но наши ученые мечтают о том, как заставить их исполнять роли марионеток, манекенов, подводных слуг Homo Aquaticus, как превратить их в роботов псевдочеловеческого происхождения, дышащих любым газом, в физиологических уродцев, в венах которых течет искусственная кровь. Прежде же всего мы начнем эксплуатировать их послушание, их чистоту, их деликатность и благородство по отношению к нам, людям.

Затем их объединят в полки и пошлют воевать на подводную войну. Они будут взрывать подводные военные базы, сооружения, морские нефтяные вышки.

Мы достигнем своего — они будут убивать людей.

Мысли закоренелого пессимиста? Бред просвещенного? Утратьте иллюзии!

Что вы думаете о дельфинах, вооруженных штыками, закрепленными на морде, которых послали выпустить кишки вражеским ныряльщикам?

Хотим мы или нет, судьбы дельфина и человека неразделимы. Кто же из нас настолько слеп, чтобы не заметить этого?

Гибель водного брата Человека завтра станет началом его собственной гибели.

ГЛАВА 9. Сирены и тритоны

Сирены Кольмара

Я вспоминаю, как несколько лет назад, путешествуя по Эльзасу, в музее Кольмара я остановился перед искусно сделанной деревянной фигурой сиреноида, или водного человека, произведением XIV в. Странная вещь, этот сиреноид не был тритоном, морским созданием, похожим на сирену, у него была пара рук, оканчивающихся перепончатыми лапами, его приветливое бородатое лицо обрамляли длинные волосы, спадающие до плеч, живот покрывала не чешуя, а густая шерсть. Удивительным было и то, что он точно соответствовал водному человеку из легенд, рассказанных мне уроженцами Багам во время моих долгих пребываний на этих маленьких, затерянных островах.

Я прибыл прямо с Карибских островов после нескольких лет разлуки с доброй старой Европой, с Францией. И сразу почувствовал контраст между наводящими тоску первыми снегопадами зимы, которую я уже полностью забыл, и недавно оставленной, залитой сияющим солнцем лагуной. Я интересовался всем, что касалось подводного мира, и непременно записывал любые истории о получеловеках или полурыбах, если о них упоминалось в легендах или местном фольклоре. Однако исторические и географические условия (мрачная средневековая Европа и красочные Карибские острова) были непохожи, и отыскать сегодня в Старом Свете идентичный легендарный персонаж не так-то уж просто, что натолкнуло меня на тему, которая оказалась самой скрытой из всех, отражающих связи человека с морем. Есть какой-то вызов в том, что публикации о получеловеческих подводных существах появлялись в изобилии при наших предшественниках и очень редко появляются в наше время, эпоху завоевания того, что некоторые любят называть Шестым континентом. Реальность, миф или плохая интерпретация фактов — объяснение лежало в одной из этих трех категорий. Однако что меня всегда раздражало, так это весьма распространенное мнение о сомнительности наблюдений наших предков. Согласно Декарту (Рене Декарт (1596–1650), французский философ, математик, физик и физиолог), нахождение истины возможно лишь в результате рационального сближения с фактом. Любое утверждение, удаленное от этой материалистической и научной логики, будет неумолимо отторгнуто и осмеяно как подозрительное, невозможное, поверхностное и инфантильное. Но, несмотря на это, я рискну сойти с горной дороги и прибегну к концепциям менее доказательным, в основе которых лежит только добросовестность автора.

Но в расстоянье, в каком призывающий голос бывает

Внятен, сирены увидели мимо плывущий корабль наш,

С берегом он их поравнялся; они звонкогласно запели:

“К нам, Одиссей богоравный, великая сила ахеян,

К нам с корабля подойди; сладкопеньем сирен насладися.

Здесь ни один не проходит с своим кораблем мореходец,

Сердцеусладного пенья на нашем лугу не послушав…”

Гомер. Одиссея, книга XII

Перевод В. А. Жуковского.

Истории о сиренах

Парадоксально, что сирены, внешность которых не описана в поэмах, сперва представлялись древним грекам как полуженщины-полуптицы. Возможно, что впоследствии в мифологической литературе возникла некоторая путаница с Нереидами, дочерьми Нерея и Дориды, подругами Амфитриты, жены Нептуна. Уже во времена римлян сирены и тритоны описаны у разных авторов, от Плиния до Паузания, как создания получеловека и полурыбы — туловище мужчины или женщины с рыбьим хвостом. Фурнваль в своей книге “Галантные животные” (1250 г.) говорит о двух видах сирен: с телом рыбы и с телом птицы. И начиная со средневековья эти существа становятся главными в рассказах рыбаков и мореплавателей и во всем морском фольклоре. От северных берегов Норвегии и Исландии, Балтики, Голландии и Дании, Испании, Португалии, Сардинии, Сицилии, отовсюду хроники несут нам вплоть до середины XIX в. тысячу и одно свидетельство о встречах с этими странными созданиями моря. Мужчины или женщины, с хвостом или без него, маленькие или огромные, перепончатолапые или нет, покрытые шерстью или чешуей, сирены и тритоны были героями многих хорошо знакомых сюжетов. Таинственные, они, однако, считались реально существующими. Не духи, еще меньше демоны или феи, а живые существа во плоти.

Так, в 1430 г. в Голландии, в Эдаме, после катастрофического наводнения сирена, похоже, была поймана местными жителями. Окруженная заботой, она прожила достаточно долго и стала с тех пор предметом фантастических историй…

В начале XVII в. господин Ван Дер Стелл, губернатор Молуккских островов, страстно увлеченный зоологией, якобы захватил в плен сирену длиной 5 футов. Она прожила у него 4 дня в ванне, и описание, которое он позаботился сделать подлинным, соответствует классическим формам этого образа: “Голова девушки с длинными волосами, прекрасные руки и грудь, торс, оканчивающийся длинным рыбьим хвостом”.

В то же время в городе Висбю на острове Готланд на пляже будто бы жила молодая сирена, а после перемещения в бассейн для удовлетворения любопытства местных жителей она вдруг таинственно исчезла.

Абсолютно невозможно перечислить все случаи такого рода, но сообщения о тритонах и сиренах стали настолько обычными в те годы, что можно найти сведения даже об их пребывании в домах, где они выполняли функции слуг. Сам факт их существования преподносится хроникерами как вещь вполне обычная и не ставится под сомнение. Но если доверчивость со стороны суеверного средневекового человека может считаться оправданной, чуть ли не логически верной для периода, называемого “мрачным и темным”, то позиция высокообразованных авторов “просвещенной” эпохи Возрождения представляется странной и еще более смущающей. Они не только допускают существование подобных явлений, но анализируют, регистрируют многочисленные случаи, предлагаемые им, с рационализмом, типичным для здоровой научной любознательности.

Амбруаз Паре[91], огромная фигура эпохи Возрождения, отец современной хирургии, описывает морское существо, получеловека-полурыбу, покрытое чешуей, которое он называет “рыбой-епископом” (видимо, было сходство с духовным лицом). Другого тритона, названного им “солдатом морей”, он описывает вот такими недвусмысленными словами: “От желудка и ниже — это чешуйчатая рыба с единственным хвостом”.

Бернар де Мейе, считающийся одним из предвестников трансформизма (представление об изменении и превращении органических форм, происхождении одних организмов от других), потому что раньше Дарвина говорил о непрерывности эволюции живущих видов, начиная с их общего морского происхождения, не менее категоричен. Для него человек морей — это реальность, подтвержденная многочисленными свидетельствами, которые он сам собрал (Беседы о происхождении Человека, 1748).

Было бы излишним упоминать здесь всех, кто, как, например, Рудле — известный натуралист XVI в., — со всей серьезностью коллекционировал сообщения о встречах с получеловеком-полурыбой, приходящие со всего света. До середины XIX в. свидетельства очевидцев часто фигурировали в официальных докладах и судовых журналах.

Постепенно образ феминизировался. Бородатый тритон стал уступать место своей подруге, чьи обольстительные атрибуты соответствуют следующему перечню: длинные волнистые волосы, благородные груди и красивые белые руки, голос всегда волнующий и коварный.

Вскоре улетучатся и сирены, оставшись лишь в качестве украшения на носу какого-нибудь гордого двухмачтового парусника с мыса Горн, плывущего вдоль берегов Огненной Земли, где когда-то, как говорят, они изобиловали.

Печально. В начале века несчастная фальшивая сирена в прозрачном аквариуме объехала площади многих городов мира, гастролируя с цирком Барнума.

Миф или реальность?

Я полагаю, что секрет заключен в манере видеть. Наши предшественники смотрели глазами веры. Их наивность, чистота, невежество, которые мы с радостью приписываем им и с нашей болезненной гордостью называем “впасть в детство”, на самом деле — выражение прекрасной гармонии с Природой, именно с Природой, а не с тем, что мы сегодня именуем, в отсутствие более подходящего определения — “окружающей средой”.

Человек моря — моряк или рыбак, как и человек суши — крестьянин или охотник, был кроме всего прочего “погружен” во Вселенную. Он был ее продолжением, он еще не был изолирован от нее, как сегодня, доспехами, предоставленными ему плодовитым, но бездушным гением Индустриализации. Его глаза еще “видели” то, что мы уже не умеем больше видеть, отгороженные от остального космоса массой сведений, механизмов и приспособлений, научно и разумно придуманных для нашего иллюзорного благополучия…

Ни один из современников, даже если он посвятит всю свою жизнь погружениям, никогда уже не увидит, как у подножия какого-нибудь морского карниза появляется великолепная сирена в то время, пока он охотится за черной. Он “знает”, что полуженщина и полурыба не может существовать, что это невозможно. И если бы даже увидел ее, то был бы убежден, что стал жертвой галлюцинации, опьянения глубиной, ведь мысль о невероятности присутствия сирен в этом мире есть внутренняя и глубокая убежденность, основанная на всем том, чему он был научен и что выучил…

Но тогда, если они не выдуманы, значит, сирены и тритоны существуют или по крайней мере существовали?

Для более удобного ответа перенесемся во времени и поговорим о явлении, целиком современном. Речь идет о НЛО — о неопознанных летающих объектах. Чего только не писалось в последние годы об этих летающих дисках и их маленьких зеленых человечках! Лавина свидетельств, роскошь подробностей, одна исключительнее другой, беспорядочность изображений и прежде всего полная гамма представителей всех слоев нашего общества в качестве свидетелей: от интеллектуала до землекопа, от портье до полицейского агента в патруле, от припозднившегося ученого до коммерсанта в деловом вояже. Мимоходом замечу, что в эту компанию входят пилоты и астронавты, однако очень редко ссылаются на моряков или рыбаков. Массы вовлечены. Радио, телевидение, печать, затем армия, авиация, жандармерия, серьезные писатели, менее серьезные, серьезнейшие. Свидетельства прибывают десятками тысяч.

Но есть сегодня и такие, кто одинаково не верит ни сообщениям современников, ни хроникам далеких веков. Не странно ли?

Выдумка вчера, правда сегодня?

3 декабря 1967 г. Герберт Скирмер, агент американской дорожной полиции, доложил, что во время патрулирования национальной автострады номер 63, недалеко от Эшленда, в штате Небраска, он увидел НЛО. Позже он расскажет, как его привели на борт аппарата и допрашивали внеземные существа, рисунки которых он представит в подтверждение своих слов. Человек, не склонный, по мнению его начальства, ко лжи, он добровольно позволит исследовать себя под гипнозом, что только окрасит многочисленными подробностями общую картину его утверждений.

31 мая 1791 г. портовый капитан с французских Антильских островов Пьер Люс подтверждает перед нотариусом, что видел вместе со своим экипажем сиреноида, описание его полностью совпадает с той репродукцией, которую я наблюдал в музее Кольмара: человеческое лицо, обрамленное бородой, мускулистый торс, две руки и густая шерсть на животе.

В октябре 1973 г. два существа очень маленького роста, одетые в сверкающие, как из серебра, доспехи, были замечены с интервалом в несколько часов жителями деревни Блэкфорд в Соединенных Штатах. Члены семьи Донатан утверждают, что человечки подпрыгивали посреди дороги, а затем мгновенно исчезли в воздухе, как если бы обладали двигателями. Другой свидетель, господин Флаттер, добавил, что, когда они отрывались от земли, их скорость была километров 40 в час и никто не заметил ни дыма ни пыли.

31 мая 1869 г. Карибские острова. Рапорт командира Ревуаля в бортовом журнале гласит, что сам капитан и шесть членов команды очень близко наблюдали сирену. Описание ее классическое: длинные волосы, красота, рыбий хвост.

1 июля 1965 г. в Валансоле, во Французских Альпах, господин Морис Масс, осматривая свое лавандовое поле, заметил следы, указывающие на недавнее присутствие непонятных гостей. Вдруг он услышал звук, похожий на свист, и с большим удивлением увидел овальный аппарат, напоминающий по форме мяч для игры в регби, стоящий посреди поля на шести ногах. Оттуда спустились два маленьких человечка, которых из-за небольшого роста он принял сперва за детей. Подойдя ближе, он понял, что в них не было ничего человеческого: “…отверстие вместо рта, миндалевидные глаза с разрезом почти до ушей, голова в форме свеклы, заканчивающаяся заостренным подбородком…”

16 мая 1802 г. командир Л'Эрмит в бортовом журнале своей шхуны “Улыбающаяся” пишет, как на скале недалеко от Нидерландов им и его людьми были замечены две сирены, которые, казалось, отдыхали. При приближении корабля они испугались и нырнули в воду, однако моряки успели заметить, что обнаженные женские тела заканчиваются длинным хвостом.

Не вдаваясь в подробное сравнительное изучение всех случаев, обращу ваше внимание на то, что оба явления представляют собой в действительности проекцию собственных возможностей человеческого существа на то время, в котором он живет, причем тех возможностей, которые он не в силах реализовать…

Глауко

Древней Греции, чуду гармонии и равновесия, мы обязаны прообразу человека из глубин моря. В этом пантеоне богов и полубогов фигура Глауко кажется нам воплощением естественного стремления человека земного к морской среде. Глауко, простой смертный рыбак из Антедоны, заметил однажды, что к выловленным рыбам, после того как они полежат на траве, растущей на берегу, возвращается жизнь и они снова прыгают в воду. Когда же он сам попробовал этой травы и бросился в море. Океан превратил его в божество. Став богом голубой глубины (отсюда слово “глау-ко”), моря и тишины, Глауко должен был избегать островов и морских берегов, где его появление обычно предвещало бурю. Благодаря этой чудесной траве, растущей на острове Элетт и посаженной самим Нептуном, Глауко стал первым человеком, окончательно приспособившимся к подводному миру. Глауко заставил мечтать не одного поэта. Иоанн Пападиамантопулос Мореас писал так: “Лежа на горькой траве, вызываю из памяти образ Глауко, рыбака…” Однако что это за горькая трава, произраставшая в Древней Греции и нигде больше? Отлично представляется рыбак, тянущий сети и наблюдающий, как рыбы на песке умирают от удушья. Далее, как гласит легенда, те рыбы, которые съели горькую водоросль (почему-то все были уверены, что речь идет о морской траве), запутавшуюся в сетях, выживали и находили силы вновь вернуться в воду. Как и почему Глауко пришла идея стать похожим на этих рыб, съесть таинственную траву, чтобы потом погрузиться надолго в волны, — этого легенда не объясняет. Она, впрочем, утверждает, что Глауко так понравилось дно морское, что он больше не вернулся на землю. И из него сделали бога. Бога, которого греческие ловцы губок почитают до сих пор и устраивают ежегодные ритуальные праздники на скале Глауко в Греции.

В этой легенде, как и во всех других, должна быть определенная доля правды. И с точки зрения прогрессивной медицины идея пережевывания вещества, обладающего свойством снабжать организм кислородом или снижать его потребление, а может быть, воздействовать рефлективно на определенные нервные центры, вызывающие тот же эффект, удлиняя время апноэ, не такая уж фантастическая. В рамках космических исследований ученые СССР и США ищут именно в царстве морской флоры подобные вещества, которые могли бы быть квалифицированы как “экономисты кислорода”. В последней главе этой книги мы увидим, что завтрашняя таблетка для погружений, которая позволит человеку проводить долгое время под водой, не испытывая наркотического действия давления и не таская с собой сложных газовых смесей для дыхания, не утопия.

И когда однажды это случится, необходимо будет воздать должное несомненному богу апноистов — Глауко…

Люди-обезьяны с Гаити

Под действием гипноза граница между реальностью и вымыслом исчезает почти полностью. На Гаити, в уголке африканской земли, попавшем в Карибский бассейн, я часто был свидетелем многих обрядов и ритуалов, среди которых самый удивительный и странный называется “вуду”. Кульминацию его я наблюдал однажды в рождественскую ночь, когда две пары мужчин и женщин под влиянием “вуду” вскарабкались на гигантское дерево с ловкостью обезьян. Их акробатические танцы на ветвях бросали вызов всем законам равновесия и притяжения. Когда закончился их гипнотический сон, понадобились длинные лестницы, чтобы снять их с дерева, потому что сами они цеплялись за ветки и дрожали от страха, не понимая, как они там очутились.

Люди-выдры из Индонезии

Во время некоторых обрядов инициации в Индонезии посвящаемый, входя в экстаз под влиянием дукуна (нечто вроде местного шамана), идентифицирует себя с некоторыми видами животных; петухом, обезьяной, диким кабаном, выдрой. Нетрудно приписать совершенство имитации способностям к подражанию (кто не наблюдал вблизи за петухом или обезьяной?). Усиленное гипнозом, поведение передает настоящее, точное отражение психического состояния животного — походки, дыхания, жестов, гримас, издаваемых звуков. В жутковатом эпизоде документального фильма французской исследовательницы — китаистки Мэри Оттин люди буквально превращаются в выдр мощью гипнотического воздействия шамана. Они испускают пронзительные крики, похожие на свист, ползают, повторяя мягкие и быстрые движения, которые я неоднократно наблюдал у канадских выдр, ныряют, исчезая в илистой воде пруда, шарят там, работая руками, словно лапами, и затем появляются с живой рыбой, пойманной зубами, как это сделала бы выдра. На несколько минут, пол действием гипнотического сна конечно, они меняют свою природу, стихию и из двуногих животных становятся водными четвероногими, охотящимися за добычей в длительных апноэ. Этот подлинный случай, снятый несколько лет назад, не является исключительным. Практика шаманства уходит во мрак времен и встречается повсюду: как в Лапландии, так и на острове Бали, как в Тропической Африке, так и в Северной Америке. Наскальные рисунки свидетельствуют о его древности и живучести.

Сознание и отождествление

Как бы то ни было, остается фактом, что человек всегда умел использовать тот дар, которым обладает, чтобы отыскать в себе самом признаки мира, отличного от своего, встать на его уровень и отождествиться с ним. Цели при этом были различны. Он в состоянии делать это потому, что несет в себе потенциал всего мира…

Философ или ученый, поэт или мыслитель, шаман или йог, колдун или гуру, человек может продолжать исследование Сознания, лишь путешествуя внутри самого себя.

ГЛАВА 10. Океан в человеке

Фантастическое путешествие

Кто не видел по телевизору или в кино фильм “Фантастическое путешествие”? Сюжет его, правда, не представлял ничего особенного, но трюки иногда просто ошеломляли. Рассказывал он о путешествии внутри человеческого тела подводной лодки, миниатюрной, как и ее экипаж, состоящий из врачей и ученых. Лодку запустили в артерию крупного ученого, который нуждался в срочном медицинском вмешательстве в мозг, и это неортодоксальное средство передвижения было единственным способом, чтобы до него добраться. Некоторые сцены исследования внутреннего мира человеческого тела потрясали невероятнейшим реализмом с точки зрения медицины, конечно, а не кинематографа.

Этот фильм произвел на меня такое впечатление, что я его помню и сегодня, а вам в этой главе предлагаю совершить подобное воображаемое путешествие по вашему же собственному телу, чтобы вы открыли для себя настоящий океан, невозможный без аналогии с тем, который окружает нас.

Океан в нас

Эти слова не просто символ человеческой индивидуальности, они представляют также реальность физического порядка. Речь идет о воде, которая течет в каждом из нас. Чтобы убедиться в этом, можно обратиться за консультацией к старинным книгам о естественных науках: “Наше тело в основном состоит из воды. Так, содержание воды в теле взрослого человека составляет 60 % его общей массы. У грудного младенца — 80 %. Эмбрион же на 97 % создан водой. Человек средней комплекции весит около 70 кг. 60 % содержащейся в нем воды равны 42 л, а по весу — 42 кг. Эта вода находится в двух разных “морях”. Внутриклеточное море образует около 2/3 всей жидкости, то есть 28 кг, оно наполняет протоплазму клеток. Море внеклеточное (вода между клетками и вокруг них) — оставшуюся треть, то есть 14 кг, сюда входит плазма, моча, лимфа и т. д. Кровь, ее общий объем представляет около 8 % веса тела, состоит на 50 % из воды”.

Нетрудно представить себе, следовательно, что мы заключаем в себе самый настоящий океан.

Чем бы мы были, если бы не капля воды?

Неоспоримо, что существуют любопытные физические аналогии между морем, которое есть в нас, и тем, которое нас окружает, и в этой короткой главе мы сможем проанализировать некоторые из них. Эти аналогии могут отразиться и в более тонких плоскостях не только физического характера, скажем, не находит ли мысль о морских глубинах глубокий резонанс в нашем подсознании.

Два моря

Хлебните водички, купаясь во время отпуска в море! Вы убедитесь, что оно соленое. Однако не только море соленое. Жидкость внутри нас такая же на вкус. Любопытно, не правда ли? Но еще более любопытно то, что среди химических веществ, образующих оба моря, обнаруживается пропорционально равное содержание хлористого натрия, соединения всем известного потому, что речь идет просто о кухонной соли.

Как объяснить это совпадение, если это совпадение?

Вот другая аналогия между кровью — одной из главных жидкостей нашего океана и морем — вечной колыбелью жизни. Кровь питает органы и ткани всем необходимым для их выживания. Она несет кислород для дыхания клеток и для сжигания продуктов обмена веществ. Она поставляет им протеин, которым они питаются, и снабжает остальными солями помимо хлорида натрия внутренние и внеклеточные обмены. Море действует таким же образом, неся в лоне своем микроорганизмы — планктон — основное питание большей части морских животных. Как и кровь, море выполняет дыхательную функцию потому, что благодаря растворенному в нем кислороду почти все морские животные могут дышать. Впрочем, мы не ошибемся, если добавим, что море обладает, как и человек, собственным дыхательным ритмом. Движение поверхности — приливы, бури, волнение и зыбь, — ночные и дневные перемещения планктона насыщают море воздухом и растворяют в его водах кислород. Из-за постоянного и вечного перемешивания и обмена море можно считать “живой водой”, а не стоячей. Дыхание также позволяет ему оставаться живым и сохранять жизнь тем, кого оно приютило.

Море дышит также и для нас: людей, животных, растений. Если в результате какого-то бедствия, вызванного человеческой ошибкой (например, слой нефти толщиной меньше миллиметра на поверхности), эти обмены между морем и атмосферой будут блокированы, жизнь под водой и на земле исчезнет навсегда. Не впадая в поэтическую крайность, можно было бы сказать, что приливы и отливы, ритм их чередования, могучее дыхание моря обнаруживаются в уменьшенном масштабе и в человеке: движение грудной клетки, циркулирование крови, внутренние ритмы, выделения и т. д.

Как человек — микрокосм отражает в мельчайшем масштабе Вселенную — макрокосм, так можно сказать, что “море в нас” отражает море вокруг нас.

Сходство еще более изумляет, если оставить привычные нам человеческие масштабы и наблюдать наш внутренний микрокосм.

Путешествие на краю… клеток

Представим себя на мгновение на борту микроскопической подводной лодки из “Фантастического путешествия” и проникнем внутрь человеческого тела. Что случится? Доктор Элан Яворский, для которого Земля не твердое материальное тело, а живое существо, постоянно меняющееся и обновляющееся, отвечает нам: “Мы были бы ошеломлены, открыв там (внутри человека) не только камни и скалы, но и горы, озера, леса и… океаны. Мы нашли бы в человеке свой особый мир, ночной и дневной ритм которого действует постоянно и регулярно”.

Затем мы попадаем внутрь клетки, в протоплазму, где обнаруживается течение и интенсивная циркуляция. Ничего необычного: в сильно уменьшенном масштабе повторяются те же самые речные и морские течения, те же приливы и отливы, что есть на Земле. Клетка и вправду один из первичных “кирпичиков” жизни, как говорят сегодня биологи. Она хранит в себе “схему” живого существа. В ней заключены, правда лишь в зачаточной форме, органы и функции человеческого существа: питание, пищеварение, дыхание… Все это погружено в физиологическую внутриклеточную жидкость, ее сходство с морской водой мы уже видели раньше. Человеческая с ее содержимым клетка очень похожа под микроскопом на каплю морской воды с населяющими ее простейшими организмами и мельчайшими водорослями планктона. Откуда это сходство? Может быть, оно связано с системой дублирования, которая, по-видимому, существует между человеком и морем и о которой мы уже говорили? Биологи в рассуждениях на эту тему пошли дальше. Они утверждают, что клетки Eucaryotes, например, растительных организмов и высших животных могли бы иметь в качестве прародительницы голубую водоросль Суоnoficee, претерпевшую определенные изменения. Итак, нам кажется, что скорее всего происходит все именно так, как если бы человек вышел из моря, унося с собой частичку его. Выдающийся французский биолог Клод Бернар* написал более образно: “Человек вышел из моря, захватив с собой собственный аквариум”. Кто-то скажет, что все это только совпадение и удачная аналогия. Ладно, мы не будем здесь полемизировать, не это наша цель. Однако доктор Брукс, не колеблясь, подтверждает: “Жизнь, родившаяся в море, не могла начать свое шествие по земле до того момента, пока усилиями эволюции не удалось наконец создать организм, способный унести с собой клочок океана”[92].

Наше путешествие продолжается. Из иллюминаторов подводной лодки мы видим прежде всего клеточную мембрану, ограничивающую клетку и делающую из нее отдельный организм. Ее можно сравнить с нашей кожей. Через нее происходит обмен между клетками, проникают различные жидкие и твердые вещества и удаляются отходы. Здесь мы должны остановить подлодку и назвать одну из причин, по которым мы затеяли нашу экспедицию. Я имею в виду исследование “апноистических” возможностей человека. Именно здесь, в цитоплазме живой клетки, увековечилось прародительское анаэробное дыхание, о котором мы говорили еще в самом начале нашей главы о происхождении апноэ. В конечном счете через четыре миллиарда лет здесь ничего особенно не изменилось! Цитоплазма взяла на себя чисто анаэробную фазу дыхания клетки. Многоклеточное существо — человек — так и не приспособился к анаэробной жизни. Обмен воды между внутренней и внешней средой клетки происходит через цитоплазмо-клеточную мембрану, это немного похоже на то, как морская вода проникает в коралловую лагуну во время больших приливов, преодолевая барьер кораллов и вызывая там сильное течение. В клетке механизм почти идентичный. И в конечном счете приток жидкости вполне сравним с морским течением, рождающимся от встречи холодных и теплых вод.

Мы приближаемся к причудливым отросткам, похожим на большие американские орехи или на огурчики. Это митохондрии; некоторые биологи считают их своеобразными фабриками энергии, легкими клеток.

“Анаэробная часть дыхания, — пишет доктор Гвиллерм, — происходит внутри митохондрий, от чего зависит в конечном итоге дыхательное поведение клетки. Каждый многоклеточный организм, следовательно, состоит из веселой мозаики клеток “да — да” и “да — нет”. Вот почему мы не являемся анаэробными полностью”.

Наше путешествие продолжается

…Вот лизосомы — своего рода маленькие мешочки, как бы желудки клетки, потому что они наполнены переваривающими ферментами, совсем как наш желудок, и способны переварить все клеточное содержимое. Мы плывем, полностью слившись с внутриклеточным океаном, который нам кажется беспредельным. Но сейчас мы изменим размеры лодки и ее экипажа таким образом, чтобы войти в кровеносную систему и углубиться в нескончаемый лабиринт, который она образует. Мы станем величиной с маленькую пылинку, как та, что висит в воздухе и видна лишь в луче солнца, проникающем через ставни, или как в том же луче заметен мельчайший планктонный организм в море. С этой минуты, хотя мы и продолжаем плыть в жидкой среде, мысль об океане немного наскучила. Не потому, что вода потеряла свою соленость (это не изменилось), скорее мы стали отдавать себе отчет в изменении масштаба. Океан сменился сетью каналов, четко очерченных стенками артерий и вен. Теперь совершенно очевидно, что большая часть воды циркулирует в нас посредством разного рода каналов.

Доктор Элан Яворский справедливо сравнивает эти каналы с реками Земли. Его известная работа “Геон, или Живая Земля”, написанная в 1927 г., стала библиографической редкостью. Для Яворского Земля — это та же клетка, состоящая из ядра, ядерной мембраны и протоплазмы. Раскаленный центр — ядро, земная кора соответствует ядерной мембране. Атмосфера и океаны в их ежеминутном общении образуют протоплазму.

Для этого ученого, имевшего весьма прогрессивные взгляды, Земля, следовательно, представлялась как бы живой клеткой, разумеется, гигантской по сравнению с человеком, однако бесконечно маленькой, если говорить обо всем космосе. Для него как земля повторяет небо, так человек повторяет землю. Он был одним из первых ученых, установивших аналогию между человеком и землей, внутренним миром тела человека и океаном нашей планеты. Послушаем его еще: “Вода поверхности глобуса, реки, каналы и моря соответствуют лимфатической системе человеческого тела. В древности неправомерно считалось, что реки — это артерии Земли. Тогдашнее незнание лимфатических сосудов допускало подобное сравнение. По артериям земного шара, как я полагаю, текут потоки огненной лавы, вырывающиеся из ядра и коагулирующиеся при контакте с атмосферным воздухом…

Как два огромных Океана, два больших лимфатических канала собирают лимфу всего человеческого организма: это большая правая лимфатическая вена и канал грудной клетки с цистерной Пеке. Таким образом, мы находим в нашем теле целые озера, реки и ручьи лимфы, которая на планете представлена еще и в виде снега…

Реки в жизни Земли выполняют функцию лимфатических сосудов организма, возвращающих на исходные позиции воду из всех частей тела…

В организме вода содержится большей частью в крови. А мы уже знаем, что соли кровяной плазмы — это те же самые соли морской воды.

Вот мы и углубились в сеть каналов нашего собственного тела. Течение жидкости очень сильное. Теперь впору говорить о “человеке-реке”, а не о “человеке-океане”. В масштабе кровеносной системы образовывается гигантская дельта, в которой сходятся тысячи рек, пройдя через океаны нашего тела и наших органов. Никто, по-моему, не подсчитывал число километров кровеносной системы, но оно должно быть феноменальным по отношению к нашим размерам.

И вновь Яворский: “В нашем теле столько артерий, вен, сосудов и капилляров, сколько рек на Земле”.

Они орошают кровью наше тело. Как и реки, они несут плодородный ил, который используется органами для питания. Поэтому наиболее подходящее изображение кровеносной системы — это обширная дельта, в которой реки — наши артерии и вены — наводняют организм и вливаются в клеточный океан наших органов.

Внимание! Сейчас наша подводная лодка проникает в одно из больших “кровяных озер” (медицинский термин), оно представляет собой необъятный резервуар крови, существующий в таких органах, как печень и селезенка. Вот знакомые нам красные кровяные шарики, находившиеся в резерве, устремляются на помощь батальонам голодных кислородом клеток, потерявшим его во время долгих и глубоких погружений в апноэ. Озера кажутся огромными. Но кровь в них не застаивается, она предмет постоянного обновления.

Вот что писал об этом Стеварт Брукс: “Волна поднимается… Волна опускается… Вода постоянно в движении вдоль берегов моря или клеточных мембран, однако ее циркуляция — в равновесии. Мы и правда можем считать человеческое тело не только организованным ансамблем более тысячи миллиардов различных клеток, окруженных внеклеточной жидкостью, но также и как союз двух биологических морей в их обоюдной зависимости: межклеточное море (внеклеточная жидкость) и внутриклеточная жидкость (вода протоплазмы)”.

И в заключение первой части нашего путешествия:

“Все живые существа на Земле, идет ли речь о растениях или животных, могут отыскать своих далеких предков в море. Потому что, как учит нас Наука, все живые организмы имеют морское происхождение. И сегодня все они связаны с водой…”

Понадобилась бы целая книга, чтобы подробно рассказать о тех чудесных приключениях, которые сопровождают формирование эмбриона. Как возникают амнион (одна из оболочек зародышей высших позвоночных животных и человека; в ее полости скапливается так называемая амниотическая жидкость, в которой и находится зародыш, предохраняемый от высыхания и механических повреждений) и плацента, поддерживающие питательно-дыхательные обмены и развитие зародыша? Я напоминаю об этом только для того, чтобы заметить, что все происходит в водной среде, в океане, находящемся в нас.

Лучше один раз увидеть, чем тысячу раз услышать, говорят китайцы, поэтому проиллюстрирую данную главу редчайшей фотографией, сделанной с натуры благодаря использованию микрокамеры, позволяющей наблюдать внутренний мир организма, шведским фотографом Леннартом Нильссоном, чей необыкновенный труд, озаглавленный “Это — человек”, я настоятельно рекомендую моим читателям. Именно эта фотография меня особенно поразила. На ней виден человеческий зародыш, буквально парящий, как в невесомости, в материнских амниотических водах. Океан его маленького тела уже начал формироваться, черпая силы в океане матери и в море, окружающем его самого. Вселенная материнского лона, освещенная маленьким фонариком камеры, похожа на звездный свод неба или, еще лучше, на сумерки морских глубин, пронизанные лучом подводного факела.

Я долго думал об этой предрождественской жизни в тепле и комфорте материнской утробы, об этой почти водной жизни “дочеловека”, которую врачи именуют холодным термином “внутриматочная”.

“Маленький человек”, т. е. эмбрион, ведет в течение некоторого промежутка времени истинно водное существование, у него даже имеется подобие жабр — жаберные щели, которые исчезнут, так и не исполнив своей функции, потому что кислород добывается из крови матери, но через несколько недель вместо них начнут жизнь другие органы. Жабры человеческого эмбриона всегда заставляли меня задумываться, потому что, похоже, имеют прямое отношение к водному происхождению человека, собственно, цели написания этой книги.

А сейчас я попрошу вас терпеливо следовать за мной в течение некоторого времени по лабиринту рассуждений, имеющих самое прямое отношение к сути нашей темы.

Закон повторения филогенеза (процесс исторического развития мира организмов, их видов, родов, семейств, отрядов, классов, типов, царств. Рассматривается в единстве и взаимообусловленности с индивидуальным развитием организмов — онтогенезом, т. е. совокупностью преобразований, претерпеваемых организмом от зарождения до конца жизни) посредством онтогенеза

Этот известный закон, выведенный Геккелем, гласит: “В своем эмбриональном развитии каждый индивидуум последовательно повторяет различные формы, через которые прошел его вид до достижения настоящего состояния”. Или короче: “Онтогенез — это сокращенное изложение филогенеза”. Простыми словами, человеческий эмбрион в своем развитии сжато повторяет все этапы длинной эволюционной цепи, предшествующей ему. Так, мы видели в главе о дельфинах, что в определенный момент своей эволюции человеческий и дельфиний эмбрионы были неразличимы[93]. Но у дельфина нет жабр. Он — теплокровное млекопитающее и должен подниматься на поверхность за воздухом. Тогда почему и зачем эти жаберные щели у человеческого эмбриона? Ответ должен быть точен. Мы могли бы спросить себя: “Это рыба стала человеком, или человек первоначально “носил в себе” рыбу”? Нам известно, что как свое генетическое приданое человек несет в себе все потенциальные возможности видов, предшествующих ему как во времени, так и в форме. В глубине его подсознания дремлют все инстинкты, от биологических рефлексов живой клетки до первого бессвязного лепета человекообразных. Все происходит, как если бы человек был запрограммирован с самого начала, как если бы вся природа, органическая и неорганическая, представляла собой матрицу, где сформировалось человечество. Тут генетика, будучи чистейшим выразителем научного материалистического мышления, льет воду на мельницу традиционной мысли: “Человек — это уменьшенное отображение мира. Он содержит все его достоинства, все потенциальные возможности, выраженные или нет, проявленные или нет.

Мне не показалась бы утопической мысль, что человек мог бы вновь пробудить в себе некоторые из этих потенциальных возможностей, особенно те из них, которые происходят от его водного атавизма[94].

Зародыш продолжает расти в материнской утробе, питаемый и омываемый амниотическими и плацентарными жидкостями. Можно сказать, что он живет практически под водой. Его легкие быстро формируются, но он пока ими не пользуется. В самом деле, обеспечение кислородом происходит напрямую от пуповины, которая соединяет плаценту с матерью. Это чудо — плацента — служит посредником между матерью и зародышем. Через нее происходят все обмены. Легкие находятся в состоянии как после “короткого замыкания”, рефлекс функционирования включится лишь после рождения ребенка, едва будет перерезана пуповина. Тогда впервые малыш приведет в действие свой легочный насос и извлечет кислород из атмосферы. Впрочем, замечено, что уже в утробе матери у зародыша намечаются спазматические дыхательные движения. Его легкие, следовательно, вбирают амниотическую жидкость, и в том, что наши ученые пытаются заставить дышать животных растворами типа насыщенной кислородом физиологической сыворотки в кессонах высокого давления, нет ничего нового. И о том, что человек в период своей дородовой жизни ведет водное существование, он впоследствии полностью никогда не забудет.

Подводные дети

Вот причина, по которой психологи советуют учить детей плавать и погружаться с самого нежного возраста: новорожденный не испытывает никакого чувства отвращения, попадая в жидкую среду. В какой-то степени он снова ощущает себя в родной стихии, как будто он и не покидал материнского океана. Эта память тотального симбиоза, в котором он жил и от которого должен был оторваться при рождении, еще присутствует. Вот чем объясняется та непринужденность и свобода, с которой дети погружаются в воду в присутствии родителей, и особенно матери[95]. Совсем небольшое приключение по сравнению с тем, о чем они узнали в утробе матери.

Мы поговорим об этом более подробно в последней главе о будущем апноэ.

Мы знаем, что жизнь на Земле зародилась в воде. Согласно материалистическому взгляду современной биологии, первые аминокислоты, фундаменты живых клеток, должны были спонтанно образоваться при химической реакции, когда вода (H_2O) вошла в контакт с углекислым газом (CO_2) и одновременно, например, с аммиачным газом и под воздействием ультрафиолетовых лучей возник муравьиный крахмал, который в свою очередь в присутствии воды и формола превратился в гликокол (аминокислоту).

В том примитивном океане или дожизненном “супе” смесь аминокислот, глицинов (или сахаров), азотных щелочей и других простых молекул могла бы дать начало жизни. Нас не устраивает как раз выражение “могла бы”. Скажем так: все благоприятные элементы для создания жизни были собраны вместе. Но что стало искрой? Какова природа катализатора, вызвавшего искру?[96]

Затем длинный эволюционный марш, растянувшись на четыре миллиарда лет, как мы видели, пройдя через мутации и селекции, достиг того, что, похоже, замкнул цепь: появился Homo sapiens. С тех пор вода выполняет свою “вечную функцию”, зарождая, передавая и поддерживая жизнь. Ее живительное свойство используется сегодня в центрах морских купаний, процветающих на побережье, подобно источникам молодости, что черпают свой эликсир из питательных вод моря. Впрочем, ценя процесс “вечной функции”, надо понимать, что именно океан, находящийся в нас, позволяет, как это делает море, создавать жизнь.

Некоторые думающие люди задают себе необычные вопросы, которыми мы и заключим эту главу.

“Почему океан, находящийся в нас, не способен дать нам вечное существование или хотя бы продлить на некоторое время жизнь?”

Практически нам неизвестно, что определяет процесс старения клеток[97]. Некоторые ученые утверждают даже, что нет никакой причины, из-за которой мы так быстро стареем. С другой стороны, профессор Ральф Майн Фарли, физик, обратил внимание на утверждение биологов, что старение якобы обязано аккумуляции в организме “тяжелой воды”. Тяжелая вода состоит из дейтерия и кислорода (D_2O), она аналогична воде плотностью 1,1 и служит для замедления нейтронов в некоторых типах атомных устройств. Но ведь есть вещества, избирательно уничтожающие тяжелую воду в водяном паре. Следовательно, вполне вероятно существование естественных процессов, препятствующих старению…

ГЛАВА 11. Апноэ и йога

Погружение человека в апноэ

Мы заметили в главе о происхождении апноэ, что человек — многоклеточное существо, обладает врожденным атавизмом многих поколений анаэробных примитивных предков (Гвиллерм). Проще говоря, мы вполне можем прожить несколько мгновений не дыша. Эта блокировка дыхания, сознательная или непроизвольная, есть апноэ. Выражение “делать апноэ” попросту означает задерживать дыхание. На языке подводника делать апноэ — значит погружаться или нырять под воду без дыхательных аппаратов, задерживая дыхание так, как это делают млекопитающие. Мы знаем, что в животном царстве существуют различные типы дыхания (кожное, жаберное, трахейное и легочное) и что функция легочного дыхания человека в общем автоматическая, непроизвольная. В наши дни такое утверждение верно лишь отчасти, и мы увидим далее, как эта функция у хорошо тренированного человека может из пассивной и непроизвольной стать активной и сознательной. Очевидно, что способность человека контролировать дыхание позволит дольше его задерживать и увеличит время апноэ. Из многочисленных естественных способов достижения поставленной цели нас особенно интересуют следующие два:

а) гипервентиляция;

б) вентиляция йогов, рожденная Пранаямой, или наукой за контролем дыхания.

Дыхание

Прежде чем попытаться не дышать, необходимо понять, почему и как дышат.

Мы видели, что изначально кислорода на Земле не существовало и что “анаэробная жизнь была общим знаменателем всех живых видов” (Гвиллерм). На современном этапе развития нашей еще относительно молодой планеты (ей приписывают всего около 4 млрд. лет) кислород сделался совершенно необходимым для жизни, пусть даже некоторые организмы, микроорганизмы и клетки, находящиеся в таких многоклеточных существах, как, например, человек, могут и обойтись без него. Итак, все живое от амебы до кита нуждается в кислороде. Миллиардам клеток, образующим их тела, требуются эти 20,94 % кислорода, содержащиеся в воздухе так же, как и его остальные физико-химические компоненты, т. е. 79,02 % азота, 0,03 % углекислого газа и ничтожный процент редких газов, как аргон и др. Можно было бы бесконечно продолжать этот разговор, но я отсылаю особенно любознательных читателей к хорошей энциклопедии, потому что сам не смогу сказать ничего нового о физиологическом аспекте дыхания, кроме как повторить выученное когда-то за школьной партой.

Но подчеркнем сразу одну особенность, а именно: процесс дыхания проходит на клеточном уровне. Следовательно, чтобы натренироваться лишать себя на время кислорода, необходимо научиться влиять на эти миллиарды маленьких клеток, научить или переучить их вновь узнавать подобие прежней анаэробной жизни в короткие промежутки апноэ. В конце концов вся проблема апноэ и заключена в этом: как вновь приучить миллиарды клеток, образующих человеческий организм, кратковременно обходиться без воздуха. Я повторяю, именно кратковременно, потому что не питаю иллюзий и не воображаю, что человек способен однажды начать дышать газом, растворенным в воде, как рыба. Но я твердо верю, что со временем, действуя по программе, идущей в разных направлениях, человек мог бы при необходимости удвоить или учетверить свою сегодняшнюю способность апноэ. Когда приходит понимание того, что жизнь сначала возникла на клеточном уровне и не изменила этой схеме на протяжении миллиардов лет, что организм человека состоит из единого комплекса клеток, каждая из которых ведет независимую жизнь, будучи взаимозависимой от всего остального организма, а в действительности от внутреннего мира, легче принимаешь употребляемую йогами метафору “маленьких жизней”, когда они объясняют суть клетки. Да, каждая клетка ведет свою жизнь и дышит индивидуально. Она нуждается в драгоценном кислороде для сжигания своих отходов. Для внутриклеточного дыхания включается и выключается легочная и диафрагмовая помпа, осуществляя, как мехи, вход и выход воздуха, обогатившего кислородом человеческое тело. Этот “насос” приводится в действие сокращением самого мощного, но, несомненно, наименее известного из мускулов — диафрагмой. Система “помпа — мехи” всасывает воздух со всеми его физико-химическими и биоэлектрическими компонентами, а также и со всеми разнозаряженными ионами, на важность которых современная наука обратила свое внимание только в начале века, тогда как йоги знали об этом уже тысячи лет, определяя их функцию как “прана”. Затем воздух сосредоточивается в миллионах маленьких мешочков, называемых легочными альвеолами, которые все вместе напоминают две губки. Отсюда кислород и другие энергетические ресурсы воздуха направляются по кровеносной системе к клеткам, которые “сжигают” их, а отходы возвращают (CO_2 и др.) в ходе обратного процесса через дыхательные пути при выходе. Жизнь каждой клетки нашего организма и, следовательно, всего организма в целом обеспечивается этим постоянным обменом — посредством дыхания — энергии любого вида, которая поступает (вдох) и извергается (выдох). Нужно выйти за рамки наук, таких, как анатомия, физиология, биология и т. д., чтобы понять, что этот процесс постоянного обмена между внутренней и внешней средой есть необходимое условие, показывающее, что организм, каким бы он ни был, в облике крысы или человека, не только не отделим от мира, в котором он движется, но, напротив, полностью в нем интегрирован и составляет его часть. Аллен Ватте писал: “Суждение, которое обычно мы имеем о нас самих, мнение собственного я, закрытого в мешке из кожи, — это заблуждение”.

Различные виды энергии, проникающие в наше тело с дыханием, покидают его, приобретая другие формы. Устанавливается постоянный цикл. Здоровье зависит от того, что поступает, и того, что выходит. Данное замечание справедливо не только для обмена газов, но также и для всех других явлений и областей: духовной, психической и т. д. Впрочем, мы видели в главе “Океан в человеке”, каким было первоначальное равновесие жидкостных обменов между внешним миром и внутренней средой. Легкие, дыхательные пути, ноздри, поры языка и кожи — это “окна”, обеспечивающие связь между внешней средой (которая должна быть богата кислородом, но зачастую таковой не является) и нашим внутренним миром. Не могу не повторить сказанное одним индийским мудрецом: “Зародыш со своей Матерью-Вселенной связан тонкой пуповиной дыхания”.

В том, что касается дыхания, например, с научной точки зрения — это простой физиологический процесс, позволяющий посредством сокращения мускулов, нервов, клапанов и насосов вдыхать и выдыхать газовое вещество, называемое воздухом. Сопровождающие дыхание явления измеримы и поддаются количественной оценке. Как я уже говорил, по-моему, приверженцы современной медицины и техники чересчур увлекаются цифрами. Они полагают, что если какое-то явление не может быть определено или выражено цифрами, это означает просто несовершенство техники.

Далее мы увидим, насколько это умозаключение фальшиво и насколько жизнь и человеческий организм способны, как прекрасно говорит Ицуо Цуда (“Отдых — школа дыхания”), опровергнуть любое определение. “Можно определить жизнь, но жизнь отвергает любое определение. Современный высокоразвитый человек со времен древних греков пытается зондировать тайны природы, отыскивая “главную” правду, формулирует “универсальные” уравнения и солиднейшие системы. Ему это удается… почти! В последний момент, когда он готов приветствовать шумными рукоплесканиями триумф своего разума, все, кажется, выскальзывает у него между пальцами”.

Мы вновь возвращаемся к вечному спору между количеством и качеством.

Некоторые цифры

Любопытно узнать, что объем легких большинства нормальных индивидуумов варьирует от 4 до 8 л, а количество дыхательных движений (вдохов и выдохов) равно приблизительно 18 в минуту. Однако гораздо важнее установить, в отличном ли здравии пребывает данный индивидуум и хорошо ли ему дышится. Так как мы говорим о цифрах, отделаемся от них прежде, чем перейти к другой стороне нашего разговора. Возьмем, к примеру, человека — подводника (случай несколько выше усредненного). Его легочный объем составляет, допустим, 6 л. Нормально дыша, он использует лишь четверть его, т. е. 1,5 л. Вторая четверть образует “дополнительный воздух”, третья — “резервный воздух” и последняя составляет “остаточный воздух”, о котором мы уже говорили. За каждый дыхательный акт происходит циркуляция только вентиляционного воздуха в объеме 1,5 л; при усиленном дыхании можно заставить циркулировать двойное его количество, добавив 1,5 л “дополнительного” воздуха. Наш подводник сумеет даже, выдохнув глубоко, выпустить 4,5 л или больше (эти цифры приблизительные и средние), т. е. три четверти общего объема. По причинам, о которых я уже упоминал, ему абсолютно не удастся выдохнуть “остаточный” воздух. Совершая в минуту 14–18 полных дыхательных циклов, он израсходует около 20 л кислорода и выдохнет около 17 л углекислого газа[98].

Что же говорит по этому поводу доктор Салманов (“Тайна и мудрость тела”): “Каждую минуту у здорового субъекта число дыханий должно колебаться от 16 до 20 и сердце сокращаться от 72 до 80 раз. Отправление кислорода в путешествие от легких к крови, миоглобину, молочной кислоте, мускульным волокнам четко ритмированно: триста раз в минуту. С изумлением замечена заданная пропорциональность между ритмом сердца и дыханием. От 18 до 22 дыхательных циклов, 72 сокращения сердца; 300 — цифра ритма разложения миоглобина в минуту. Итак, число дыханий в минуту 18 (R), умноженное на четыре, дает число сердечных систол: 72 (с) в минуту. Число систол: от 72 до 75, умноженное на четыре, дает число распределений кислорода к мускулам скелета (м): 75 х 4 = 300. Эту пропорцию можно представить в виде алгебраической формулы синхронного ритма: Rx4 = C; Cx4 = M.

Нужен один вдох, чтобы доставить количество кислорода, необходимого для четырех сокращений сердечной мышцы. Необходимо одно сокращение сердечной мышцы, чтобы доставить объем кислорода для четырех сокращений мышечных волокон поперечно-полосатых и гладких мышц. Синхронизированный ритм между числом дыханий, систол и поступлениями кислорода к мышечным волокнам очевиден. Красные кровяные тельца — это векторы, транспортеры кислорода. Если бы кислород был просто растворен в крови и не связан с эритроцитами, сердце, чтобы обеспечить дыхание тканей, должно было бы биться в 40 раз быстрее, чем оно это делает.

За 24 часа нормальный индивидуум вдыхает и выдыхает 13 тыс. л воздуха[99]. Это означает приблизительно 5 млн. л воздуха в год, если взять за основу поверхностное дыхание 500 см^3 при одном вдохе. Из 21 % кислорода только 6 % адсорбируются тканями тела. Известно, что в выдыхаемом из легких воздухе содержится еще от 14 до 15 % кислорода, доказательством чему служит метод искусственного дыхания “рот в рот”, который в противном случае был бы неэффективен.

Обычно сердце делает около 72 ударов в минуту. Это позволяет 5 л крови совершать полный круг в организме приблизительно за полминуты. Вспомним, что кровь транспортирует кислород к клеткам и тканям тела по артериям и выводит оттуда углекислый газ через вены.

Мы могли бы продолжать общение с цифрами до бесконечности. И перелистав большинство учебников по погружению, вы заметите, что авторы любят их. Конечно, и в апноэ почти все процессы и явления могли бы быть переданы и объяснены частично цифрами: здесь уравнение… там кривая…. неоспоримые математические доказательства в поддержку того… и этого… Это очень впечатляет в количественном отношении. Но в качественном?..

Самый типичный пример человеческой ошибки вследствие затуманивания цифрами, во всяком случае в области глубоководных погружений, был преподан нам впервые приблизительно 15 лет назад, когда Энцо Майорка преодолел рубеж того, что официально считалось абсолютным пределом выносливости человека к действию давления. Он составлял 50 м и был определен теми теоретиками, которые слишком доверялись расчетам и цифрам и, конечно, не читали Ицуо Цуда. Чтобы понять значение этой ошибки, необходимо иметь некоторые основные знания физики апноэ.

Качественные аспекты

Рассмотрим теперь “качественную” точку зрения на воздух и дыхание. Возьмем, к примеру, случай последователя йоги, хорошо усвоившего науку Пранаямы, контроля за дыханием. Несмотря на то что он принимает к сведению все эти цифры и соглашается с ними, такой индивидуум не представляет, что ему делать с этими цифрами. Он слишком хорошо усвоил представление о жизни как о явлении качественном, а не количественном. Другими словами, приверженца йоги не удовлетворяет одно лишь объяснение дыхательного акта. Его интересует сам процесс, и он захочет совершить его как можно лучше, чтобы понять его изнутри, а не снаружи. Захочет овладеть им, превратиться в него и, поступая таким образом, извлечет из него сущность, возьмет все его достоинства, все наслаждения, все ощущения, в которых эта функция дыхания — ключ — позволяет посвященному человеку открыть в себе путь познания во всех областях: физической, психической, умственной, духовной.

Важно, чтобы читатель хорошо понимал, о чем идет сейчас речь, иначе он не сможет овладеть тем, о чем далее узнает.

Моя точка зрения на апноэ близка концепции йоговской Праны и науки контроля Праны (контроль за дыханием: Пранаяма). Если бы великий французский поэт Жан де Лафонтен был знаком с понятием подводного погружения, он, без сомнения, сочинил бы басню про апноистов. Черпая из его обширного наследия, я бы выбрал две очень известные басни для иллюстрации основных методов вентилирования легких перед погружением в апноэ. Первая из них была бы “О жабе, которая хотела стать быком”. Маленькое животное кончило тем, что разорвалось от воздуха, пытаясь раздуть себя до размеров быка. Эта басня подводит нас вплотную к вопросам гипервентиляции. Другая басня, “О дубе и тростинке”, символизирует систему дыхания йогов, или Пранаяму: тростинка, гнущаяся при буре, выживает, тогда как крепкий дуб, противопоставив свою силу, ломается. Духовное и материальное в нас действует вместе, в полном согласии, склоняясь перед любыми испытаниями, приспосабливаясь к любым условиям, вызываемым окружающей средой.

Гипервентиляция

Можно было бы написать целую главу об этом способе легочной вентиляции, позволяющем значительно и быстро увеличить время апноэ. Но книга не предназначена специалистам погружения, она скорее для массового читателя, немного разбирающегося в вопросе.

Гипервентиляция представляет собой серию довольно форсированных вдохов и выдохов, предшествующих остановке дыхания. Количество этих глубоких и быстрых движений не должно превышать двадцати и никогда не должно приводить к ощущению мурашек в конечностях и головокружению. Происходит самая настоящая “чистка” альвеолярного воздуха от углекислого газа, падение его парциального давления (через две минуты в артериальной крови содержание CO_2 может уменьшиться на 50 %), и возрастает, правда незначительно, парциальное давление O_2 (на 30 % через две минуты). В действительности насыщенность крови кислородом не увеличивается.

Говоря о гипервентиляции, проще всего сослаться на многочисленные учебники, описывающие и воспроизводящие ее в цифрах, кривых, химических формулах и различных сопровождающих ее схемах и явлениях. Я попытаюсь дать здесь еще одно о ней представление, наиболее простое и яркое. Когда подводник-апноист совершает гипервентиляцию, т. е. вентиляцию сверхусиленную (не путать с “суперокислением” — неподходящим термином, который относится к серии дыхательных актов с чистым кислородом), он очищает свои легкие от углекислого газа и слегка повышает процентное содержание кислорода.

Задача CO_2 — вызвать дыхательный рефлекс. Когда его давление повышается, сеть тонких нервных окончаний (рецепторы) немедленно посылает сообщение в луковицы спинного и головного мозга, дыхательные центры, откуда и следует команда начать дыхательный акт. Следовательно, углекислый газ можно считать сторожевым псом, сигнализирующим об опасности. При гипервентиляции пес временно выставляется за дверь. Проходит время, и организм использует кислород, накопленный во время гипервентиляции, его парциальное давление начинает быстро уменьшаться, и, следовательно, содержание CO_2 в крови растет, но вследствие предварительной промывки не так быстро достигнет той величины, при которой необходимый рефлекторный сигнал заставит сработать по команде головного мозга пусковой механизм дыхания. Опасность заключается в том, чтобы сторожевой пес не вернулся в дом слишком поздно и успел сослужить свою службу. В противном случае нарушение пропорции в системе “кислород — углекислый газ” в сторону увеличения последнего приводит к обмороку вследствие аноксии (отсутствие кислорода в организме или отдельных органах, тканях, крови. При полной аноксии наступает смерть).

Такая неожиданность подстерегает ныряльщика во время подъема после погружения в апноэ на участке последних 10 м до поверхности, в зоне, где разница давлений и их воздействие на организм наиболее чувствительны. Доктор Раймонт Скирли назвал ее зоной “обморочного свидания”. Здесь парциальное давление кислорода может упасть до нуля прежде, чем CO_2 (бедный сторожевой пес опаздывает не по своей воле) успеет выполнить свою функцию: вызвать сигнал тревоги и послужить стимулом дыханию. Результат: потеря сознания[100]. Можно было бы сказать, что истинная, настоящая опасность классической гипервентиляции заключается в нечестной игре с организмом. Она создает анормальную ситуацию иллюзорного благополучия, которая очень быстро переходит в свою противоположность.

Как задерживать дыхание

Первая ошибка, которую нужно избегать, — не бороться с идущими минутами. Раз есть борьба, значит, есть конфликт, есть физическое и психическое противодействие, вызывающее эффекты, противоположные тем, которых ждут, погружаясь в море, мечтая о полном расслаблении. Как это ни кажется парадоксальным, чтобы хорошо задерживать дыхание, нужно не думать о том, что его надо задерживать. Надо делать это, не думая об этом: надо стать самим действием. Когда я посещал Храм реки в Яватано префектуры Ито, мой учитель Иосидцуми Ацака, которого я дружески называл О Шо Сан, чувствовал во мне какую-то озабоченность. Это было действительно так, меня волновали некоторые технические и материальные проблемы, относящиеся к организации моих рекордов 1970 г., что, несомненно, отражалось на моем лице. Он успокаивал меня на своем небесном сильно японизированном английском языке, говоря, улыбаясь: “No tinkin… no tinkin” (He думай). Часто во время наших бесед он довольно просто отгонял поток моих мыслей и вопросов, относящихся к какой-нибудь мучившей меня философской проблеме и находившихся в моем подсознании, давая мне хороший удар палкой по спине. Послание было прямое, исчерпывающее, лишенное бесполезных слов, и я не думал больше о проблеме. Я не хочу сказать, что достаточно перестать думать о проблеме, как она перестанет существовать, однако это в значительной степени так. Во всяком случае по отношению к апноэ метод действует.

Много лет я храню две страницы очень любопытной книги, содержащей речи и доклады бывшего профессора американского университета, ставшего впоследствии одним из новых апостолов восточной мысли в Соединенных Штатах, Рама Даса (название книги: “Этот единственный танец”). Я всегда надеялся, что эти тексты однажды помогут мне проиллюстрировать тему. Более удобного случая может и не быть. Я хочу уточнить, что Рам Дас говорит о технике, обладать которой способны лишь посвященные. Вот этот текст почти дословно: “Вы знаете, погружаясь под воду или делая нечто похожее, что, задержав дыхание, через некоторое время не сможете больше его сдерживать и будете полностью озабочены идеей вдохнуть воздух. Представьте теперь, что вместо того, чтобы думать о своих легких и находиться под впечатлением происходящей мелодрамы, вы переключаете все ваше внимание на основание вашего позвоночного столба. Допустим, что вы достаточно внутренне дисциплинированы для такого переключения. Тогда произойдет поразительная вещь: вам удастся устранить свое внимание от того факта, что вы сдерживаете дыхание. Вы перейдете в такое состояние, когда вы одновременно и не дышите, и не сдерживаете дыхание. Естественно, что осознание этого факта вас сразу же вернет к действительности, и вы воскликнете: “Мой бог, я не дышу!” — и тут же потеряете контроль.

Однако через мгновение, прекратив нервничать из-за того, что происходит, вы можете вновь вернуться в то другое состояние и спокойно в нем остаться. Вы не дышите. Ваш дух полностью фиксирован на основании вашего позвоночного столба. Вы чувствуете себя спокойно и прекрасно, но дыхания нет. И в этот момент вы начинаете ощущать, как какая-то неведомая энергия поднимается по позвоночнику до головы мощно и в то же время крайне деликатно.

Это необычайный процесс. Это ваш личный вызов всем тем преградам, которые вы же сами и построили на пути к управлению дыханием”.

В двух словах Рам Дас советует нам, делая апноэ, “забывать” о дыхании. Физиологически дело, конечно, невозможное, но с точки зрения психики это единственно возможный способ. Впрочем, это же вам скажут все великие чемпионы-подводники. Что же касается йогов, исследования “состояния высшего просветления” — Самадхи, проведенные в Институте Лонавла в Индии, продемонстрировали, что практически они могут забыть о своем сердце и дыхании более чем на 20 минут.

Их техникой не овладеть в несколько дней, и это, несомненно, причина, почему почти все наши апноисты ограничиваются классической гипервентиляцией, дающей результаты скорые, но все же ограниченные. Человек, как существо довольно ленивое, всегда следует закону наименьшего усилия. Необходимы годы чтения, наблюдений, медитаций и жертв, чтобы только приблизиться к этой другой системе познания мира: это путь единого слияния духа и тела. Йог — значит единение, а в случае, нас особо интересующем, объединение человека с морским миром. И прежде чем говорить о какой-либо технике упражнений, необходимо попытаться понять изнутри дух, в котором она была бы мыслима. Свою собственную философию по этому поводу я всегда стараюсь представить образно. Ну, допустим, в такой фразе: “Когда эскимос идет в чужое селение, он берет с собой свое сердце и своих женщин, но не свое оружие и свои законы”.

Вот что я подразумеваю в действительности, говоря о сближении моря и человека. Ошибка, которую делают наши специалисты погружений, заключена в образе мыслей земного создания, идущего под воду с алчностью и агрессивностью колонизатора. Я не вижу море как новый рубеж для завоеваний, территорию для эксплуатации, населенную “народом”, который нужно обуздать. Я воспринимаю его, как я уже сказал в главе “Океан в человеке”, стихией, подобной той, что есть во мне, проекцией которой являюсь я сам. В море я существую. Море — это я… Не столько “я” лично как человек, индивидуум, сколько частица, затонувшая в великом целом, иногда ничего не значащая, а иногда так необходимая ему.

Поиск такого “состояния души” напоминает детскую игру. Мы чувствуем, что достигли его, лишь полностью погрузившись в морскую среду. Прежде всего это физическое ощущение, полное расслабление мускулатуры, невесомость тела, буквально растворенного в окружающей воде. Затем мысленное и психологическое слияние собственного сознания с универсальным сознанием. Это, конечно, намного сложнее и возможно только при огромном желании и концентрации всего внимания на “проекции туда”. Новое слово “водность” вошло сейчас в язык всех подводников и означает как раз рефлекс общего приспособления к воде. Совершенно то же самое происходит и с морскими млекопитающими, их биорегулятор, презренно называемый “инстинктом”, никогда не предает их, за исключением случаев человеческого вмешательства. Задушенный разумом, интеллектом, воспитанием, обязанностями перед обществом, в котором живет, инстинкт человека не может свободно направить его на путь слияния с природой или в нашем случае с морем.

Йога в конце концов, несмотря на все фантастические атрибуты, которые ей приписывают некоторые псевдоинтеллектуалы, не больше чем наука, склонная смотреть в направлении идентификации человеческого существа со стихиями, окружающими его (воздух, вода, огонь и т. д.).

Основная проблема, которую необходимо понять (и дикие животные здесь также показывают нам пример), — это качество газовой среды (хрупкой газовой среды), окружающей все сущее на земле. Первую же и главную ошибку человек совершает именно в общении с этой первородной стихией, когда забывает о том, что не считаться с ней он может всего лишь несколько минут: эта стихия — воздух.

Что такое воздух?

Большая часть людей дышит, естественно не задумываясь и не удивляясь этому и мало беспокоясь, что собой представляет воздух. В школе нам объясняли состав воздуха, показывали в общих чертах механизм дыхания и других жизненных функций. Нам столько говорили о важности кислорода, что позже мы стали путать эти два понятия и говорить “воздух” вместо “кислород” и наоборот, а в случае подводных погружений особенно.

Кислород представляется своего рода ценным элементом, он как бы источник любой жизни, и кое-кто даже сравнивает его с известной праной йогов. Нет более неправильного мнения. На самом деле кислород — это регенерирующий элемент, служащий для очистки клетки от всех ее отходов и некоторым образом для их сжигания. Отбросы клетки должны постоянно очищаться, иначе возникает повышенная интоксикация или смерть. Наиболее чувствительны к интоксикации клетки мозга, они погибают без кислорода (в случае апноэ) спустя четыре минуты. Такая нехватка кислорода может быть полной (аноксия) или частичной (гипоксия), когда клетки сопротивляются дольше (до 20 минут в случае некоторых утоплений или удлиненных йоговских апноэ).

…Отлично! Однако не забыть бы нам научиться одной вещи: как дышать! Большая часть людей, и прежде всего городские жители, проживают в перенаселенных, переполненных агломератах, в тесноте, ослабленные, лишенные чистого воздуха. Нет, этого мало, они еще курят, отравляя свои легкие, и к концу жизни задыхаются, изъеденные болезнями и неестественным образом жизни, так и не научившись радоваться и наслаждаться самым естественным ее актом — актом дыхания. Если вы, мой читатель, принадлежите к той же категории людей, не разочаровывайтесь слишком оттого, что я не дам вам здесь надежды обрести карманный справочник искусства дыхания. Попытаюсь лишь объяснить, почему мой личный выбор дыхательной науки ориентирован на йоговскую систему за контролем дыхания, известную как пранаяма.

Прана

Человек черпает первые необходимые “материалы” для жизни в воздухе. Кроме газовых компонентов, о которых мы уже говорили, чистый и натуральный воздух содержит различные виды радиации и электромагнитных энергий. В начале этого века, но главным образом после освоения космоса наука стала понимать важность функции отрицательных и положительных ионов воздуха. Сейчас нам известно, что эти электромагнитные частицы необходимы для равновесия человеческой клетки. Первые астронавты, путешествовавшие в самых настоящих камерах Фарадея (электрически изолированные от среды), какими были первые космические корабли, испытывали большие неудобства из-за отсутствия ионов в искусственно созданной там атмосфере. Только после дополнения ее при помощи специальных генераторов недостающими электронами здоровье космонавтов было восстановлено. Впрочем, подобные аппараты уже есть в продаже, и скоро они станут привычным атрибутом бытовых хозяйственных электроприборов. Те, кто любит кондиционированный воздух, будут, конечно, разочарованы, узнав, что он самый безжизненный из всех пригодных для дыхания. Ни положительных, ни отрицательных ионов. Отсюда постоянные мигрени и т. д. Остается добавить к кондиционеру генератор ионов, и адская круговерть шума и машин никогда не кончится!

Во все времена йоги ощущали присутствие в чистом естественном воздухе слабых, едва уловимых проявлений энергий, объединенных ими в понятие “прана”.

Переписываю из Жана Герберта:

“Прана может считаться энергией и общей суммой всех энергий Вселенной. Формой ее проявления, в которой она легче доступна для понимания и в которой поэтому на нее легче оказывать воздействие, является дыхание, “вдох”. Стало быть, хатха-йог рассчитывает на свое дыхание прежде всего для господства над всеми энергиями, потенциально находящимися в нем, и для установления гармонии со Вселенной, в которой живет”.

(Выдержка из книги “Пранаяма, динамика дыхания”).

Некоторые сравнивают прану с “витамином” воздуха, однако образ слабоват. Другие говорят о биоэлектрической энергии и действии отрицательных и положительных ионов, и это уже лучше. Ицуо Цуда предлагает японское слово “ки”, что означает “неуловимое, неясное, являясь непосредственным и точным. Все вместе оно есть: дыхание, интуиция, ощущение, спонтанность, движение, действие, предупреждение”. Прана и есть именно это, но также гораздо больше: прана — слабая энергия, сущность самой жизни.

Вот почему так важно правильно дышать и, конечно, дышать чистым воздухом. Вот почему курить не только нелепо для того, кто это делает, это настоящий бич для тех, кто не курит и вынужден дышать отравленным воздухом. Вот почему добросовестные апноисты не смогут придумать ничего другого, кроме как еще пристальнее исследовать огромные возможности для улучшения дыхательного акта, которые предлагает им пранаяма.

Пранаяма

Это искусство и наука, учение о дыхании, о контроле за дыханием, но и о дыхании жизни в виде космических энергий, солнечных и других радиации, электричества: это — контроль праны.

Великие йоги способны впитывать эту энергию (прану) с такой интенсивностью, что практически сводят на нет свой режим питания. Они умеют по желанию ориентировать ее в организме и таким образом ускорять некоторые процессы, например заживление ран, замедлять другие, например общий метаболизм, и прямо-таки приостанавливать некоторые жизненные функции, такие, как сердечные сокращения и дыхание.

Вся пранаяма состоит из серии дыхательных упражнений, и энергия поступает в организм в основном через нос, не исключаются, конечно, и другие формы гипервентиляции — через рот, а также адсорбция энергии легочными альвеолами, языком и кожей. Напрасно было бы пытаться в двух словах объяснить суть техники этих упражнений, я не хочу давать о них неполное представление. Йога создана таким образом, что в ней не существует непреодолимых барьеров между составляющими ее разделами. Так, практика пранаямы, существующая отдельно от поз (или асан), не соответствовала бы духу йоги. Разговор о технике дыхания йогов, пренебрегающий причиной и основанием поз, был бы непонятен. Об этом нельзя говорить поверхностно. Нет учебника пранаямы, как нет и не может быть учебника или сокращенного способа изучения классического искусства или классической музыки. Как сказал Андрэ Мальро: “Нельзя быть гуру один час в месяц”.

Можно сказать, что в целом “пранаямное” дыхание улучшает ионизацию вдыхаемого воздуха и повышает фиксацию кислорода, что для апноэ представляет первостепенную важность. Психофизиологические эффекты йоговского дыхания лежат в той же плоскости, что и ошеломляющие результаты, которых может достичь хорошо тренированный апноист. Но как это сделать? Каким методом? Читателю надлежит выбрать свой путь самому.

Существует множество интересных работ по этому вопросу, во многих городах мира действуют институты йоги, рекомендации которых могут служить отправной точкой. По-моему, бесполезно учиться не дышать раньше, чем научишься хорошо дышать. Так как я не претендую на звание профессора йоги, единственный совет, который я могу дать, такой: если ваше желание знать об этом достаточно серьезно, смелее беритесь за проблему и сразу принимайтесь за работу.

Есть, конечно, и другие методы, например психосоматическое расслабление Шульца[101] — несомненно, более практичное в определенных случаях, однако не охватывающее все аспекты. Йога же исследует человека в целом и утверждает гармонию со всеобщим равновесием. Она позволяет человеку вновь пробудить некоторые скрытые способности, атрофированные от неупотребления. Современная наука не всегда понимает, о чем идет речь, и определяет их как “паранормальные”. Каждый индивидуум смог бы разбудить при помощи йоги эти способности, если он чувствует в себе предрасположение к ним. Одной из них и мог бы быть как раз дремлющий “рефлекс погружения”, который обнаруживается у всех земноводных животных, и особенно у всех морских млекопитающих. Как мы уже видели, именно они, теплокровные, как и человек, способны на подводные доблестные деяния, значительно превосходящие наши скромные усилия, потому что их организм приспособился к водной жизни много миллионов лет назад. Не забудем, однако, что эти животные — или скорее их предки — были, как и мы, сухопутными, прежде чем вернулись в водную стихию, в которой первоначально возникли. Человек, следовательно, вполне может обладать этим потенциальным рефлексом погружения.

Йог, достигший определенных ступеней сознания, достаточно высоких, способен добровольно вызывать в своем организме, в своем внутреннем мире серьезные физиологические изменения порядка тех, которые проявляются у морских млекопитающих во время погружения[102]. Вот некоторые примеры этой аналогии:

а) йог, как и морское млекопитающее, использует наилучший вариант дыхания;

б) оба способны сдерживать дыхание долго: некоторые йоги до 20 минут, а кит, например, 1 час 20 минут;

в) оба могут замедлить работу сердца; йог до такой степени, что электрокардиограф регистрирует едва уловимые колебания, а у некоторых китообразных биение сердца падает с 200 ударов в минуту до десяти. Я уже говорил. что на глубине 80–86 м мое сердце делало 28 ударов, тогда как перед погружением — 80;

г) вследствие периферийного сосудосужения возникает преимущественно такое кровообращение, при котором кровь отступает от конечностей и некоторых других частей тела и притекает к более ценным органам — печени, сердцу, мозгу, больше нуждающимся в ней. Это явление, названное американскими медиками Шоландером и Шайффером как “кровяной сдвиг” (изменение в циркуляции крови), было замечено ранее у морских млекопитающих, а затем его обнаружили у Роберта Крофта и у меня во время экспериментов в Форт-Лодердейле (Флорида). Интересная подробность: “кровяной сдвиг” возникает только при изменении гидростатического давления, и лишь йоги способны воспроизвести его на земле при нормальном атмосферном давлении. При помощи определенных поз, оказывающих на необходимые органы нужное давление, йог может вызвать “кровяной сдвиг” и создать преимущественное кровообращение по направлению к мозгу.

Как подводник-апноист, чья кровь обогащена красными кровяными тельцами, депонированными (отложенными про запас) селезенкой, сжатой высоким гидростатическим давлением, и как морское млекопитающее йог может по желанию высвободить эти тельца, которые селезенка держит в резерве, с помощью специальных поз, оказывающих на нее давление, и произвольных сокращений определенных мускулов. Пробуждая притупленные бездействием скрытые в каждом человеческом существе способности, йог произвольно и сознательно делает то, что происходит инстинктивно у животных, а у некоторых индивидуумов — под действием гипноза (вспомните людей-выдр). Я думаю, что “рефлекс погружения” — одна из этих способностей. Мы знаем, что можно возвратить к жизни людей, захлебнувшихся морской водой, спустя 20 минут после случившегося. Это значит, что мозговые клетки этих людей продолжали получать какое-то количество кислорода непосредственно из органов, тканей и кровеносной системы. Все извлеченные из воды субъекты обладали признаками “мнимой смерти”. Напомним, что некоторые неводные животные способны добровольно приводить себя в это состояние (зимняя спячка у медведей). Было бы интересно увидеть, до какой степени йог в состоянии вызывать свои способности под водой.

Но может быть, все гораздо проще. Может быть, человек — жертва психологического барьера. Может быть, морские млекопитающие просто забывают дышать[103], и Рам Дас прав, когда говорит о том, что и человеку когда-нибудь удастся заблокировать действие рефлексного механизма и забыть о дыхании по крайней мере на несколько минут.

Медицинские аспекты моих ощущений

Только в мае 1966 г. я понял, что мое занятие (апноэ на глубине) выходит за рамки чистого спорта. Я только что впервые испытал редкое чувство “кровяного сдвига”. В то время еще никто не знал о существовании этой способности у человека. Все серьезные исследователи проводили эти опыты только на морских млекопитающих {Поль Берг во Франции, Элснер и Шоландер в Соединенных Штатах и т. д.) и были очень далеки от мысли, что то же самое явление может обнаружиться и у человека.

Я тренировался несколько месяцев во Фрипорте на Больших Багамских островах. В тот день мною было принято великое решение — отказаться от маски и таким образом сэкономить воздух, который я теряю, компенсируя давление: маска буквально расплющивается на глубине, и необходимо выдохнуть в нее через ноздри немного воздуха, чтобы стекло не разлетелось на куски. Я решил также использовать носовой зажим и освободить обе руки для рукояток балласта (в то время я еще не придумал систему торможения). Результат сказался немедленно, мои погружения улучшились по крайней мере на 8 м. Я легко преодолел сорокапятиметровый рубеж.

И тогда я попытался проанализировать то странное чувство эйфории, которое наступало после глубинного давления на все тело, и особенно на диафрагму. Иногда оно сопровождалось ощущением мурашек в ногах и руках, потом наступало абсолютное впечатление, что я насытился кислородом. Это немного напоминало “второе дыхание” моего детства, когда я с моими товарищами совершал многокилометровые забеги. В какой-то момент мы все оставались без дыхания… и вдруг что-то распрямлялось внутри нас, и открывалось это второе дыхание, позволяющее продолжать бег. Секрет, о котором я узнал гораздо позже, заключался в резерве кислорода, содержащемся в тканях и некоторых органах (в селезенке в особенности). Когда нужда в нем становится настоятельной, срабатывает механизм, открывающий доступ в систему. Этот кислородный “долг” позже возвращается в самые отдаленные участки организма, который заряжается воздухом (биоэлектрическая энергия) буквально как автомобильный аккумулятор. И наши клетки похожи на маленькие динамо-машины, постоянно нуждающиеся в подзарядке, но держащие в запасе некоторое количество кислорода. В общих чертах наш организм — это одновременно и энергия, и материя, как и сама Вселенная. Ему необходим постоянный обмен; что-то поступает, что-то выходит наружу (меняя форму, в другом виде, но обязательно так: внутрь и обратно, иначе — застой, болезнь). Равновесие и отличное здоровье, физическое и психическое, можно сравнить с чудным горным озером, питаемым кристально чистой водой, которая покидает его так же ритмично, как и поступает в него, и затем через ручей попадает в море. Цикл завершится, когда вода, испарившись с поверхности, станет паром, облаком и, трансформировавшись в жидкость, вновь вернется в озеро.

Все это очень просто. Великие истины всегда просты. Важно понять их, вжиться в них, в эти истины. Но вернемся к нашей теме.

Да, я испытал “кровяной сдвиг” и чувствовал, что можно погружаться глубже. Но конечно, не вслепую. И я принялся изучать физиологические аспекты и задавать вопросы знатокам предмета — “теоретикам в белых рубашках и с длинными бородами”. Они относились ко мне с недоверием до того дня, когда я нашел доктора Карла Шайффера в США, доктора Джанкарло Риччи в Италии и доктора Эмиля Гвиллерма во Франции, — тройку, действительно оказавшуюся в данной ситуации на высоте. “Кровяной сдвиг” (Шайффер), грудной приток крови (Риччи), легочная эрекция (Гвиллерм) — речь всегда идет об одном и том же явлении, которое у людей могло бы резюмироваться так: когда теоретический объем легких и других полостей (все пустые пространства человеческого организма) уменьшены глубинным давлением до теоретического объема остаточного воздуха (воздух, остающийся в легких после сильного выдоха и не могущий быть исключенным, потому что должен противостоять атмосферному давлению: килограмм на квадратный сантиметр), капиллярные сети грудных областей наполняются кровью. Эта кровь приходит с периферии и притекает к наиболее ценным органам (к сердцу и мозгу в особенности). Циркуляция устанавливается преимущественно в грудной клетке, которая подвергается самой настоящей легочной эрекции. Кровь, являясь жидкостью, почти несжимаема и оказывает сопротивление давлению окружающей среды. Кроме того, она богата красными кровяными тельцами, высвобожденными из некоторых органов, и особенно из селезенки, что улучшает процесс окисления и, следовательно, увеличивает время апноэ.

Первые эксперименты по обнаружению этого явления у человека были проведены группой Шайффера на мне и Бобе Крофте во Флориде, затем на мне в Японии профессором X. Масудой из Токийского университета, и, наконец, я отдался в руки гематолога Джанкарло Оджиони, которому помогал своими советами Риччи. Впервые в истории погружения человека в апноэ были проведены непосредственные исследования приборами до глубины 70 м при помощи пластиковой трубки (катетера), вводимой мне в вену левой руки почти до самого сердца. Я не знал, что все, что я вынес во время этих минут, ничто по сравнению с теми болями, которые ожидали меня в последующие восемь месяцев. С середины декабря 1974 до середины августа 1975 г., и в особенности в марте и апреле, я почувствовал сильнейшие боли ревматического характера (так мне сказали, потому что я никогда ничем подобным не мучился). Они были настолько сильными, что я с трудом поднимал руку и не мог делать гимнастику. Медики из Флориды не знали, что делать, и я позвонил из Соединенных Штатов в Рим доктору Оджиони, чтобы спросить его, нет ли здесь связи с операцией “катетер” в ноябре 1973 г. Когда же он исключил эту причину, я покорился судьбе, уговаривая себя тем, что в сорок восемь лет какие-то боли не сегодня-завтра должны появиться. Благодаря хатха-йоге и плаванию мне удалось все же избавиться от них к середине августа. В том же году в октябре я приехал вместе с моей группой физиологов на остров Эльба, и мы вновь заговорили о катетере. Поскольку я не отношусь к тем, кто плачет о пролитом молоке, а также потому, что мои боли исчезли и мне подтвердили отсутствие всякой связи их с операцией 1973 г., я согласился стать еще раз добровольцем эксперимента, однако на категорическом условии: катетер не будет введен в руку больше чем на 10 см.

Во время операции я открыл глаза и не почувствовал никаких мурашек по спине. На глубине 60 м анализ крови и измерение внутривенного давления при помощи нового аппарата показали: с 12 на поверхности давление поднялось до 27, т. е. более чем на 120 %. Это, без всякого сомнения, говорило о существовании “кровяного сдвига”,

Во Фрипорте я также установил, что под водой мои пульс всегда замедлялся. Доктор Джон Клементе часто измерял мне его на разных глубинах, но мы не задумывались над этим вопросом. Замедление сердечных сокращений не новое открытие. Поль Берт уже фиксировал его у утки и других животных-ныряльщиков, а также у человека. Мы же пытались изучить это явление вдоль и поперек, и прежде всего на глубине. Именно молодому доктору Сандро Маррони принадлежит честь быть первым, кто возобновил практические исследования. На глубине 86 м, куда он лично спускался в автономном скафандре, была зафиксирована такая брадикардия: мой пульс составил всего 28 ударов в минуту. В следующем году доктор Тино Феррара усовершенствовал исследования с помощью электрокардиограмм, полученных на глубине 62 м.

В 1976 г. группа профессора Пьера Джорджио Дата, директора Института физиологии человека в Киети, продолжила эксперименты с еще более миниатюрными приборами. Необходимо было установить предел выносливости сердца. Вопрос, который мы ставили, звучал так: если частота сокращений сердца продолжает замедляться с увеличением глубины, нет ли риска полной его остановки?

Итак, изучение и химическая проверка “кровяного сдвига”, электрокардиограммы, установление допустимого сжатия и предельно допустимого приспособления сердца и сосудов, контроль параметров апноэ (гипоксия, гиперапноэ, кислотность крови), прямые анализы крови на различных глубинах, подтверждение роста числа тромбоцитов и красных кровяных телец, исследование адекватных систем вентиляции, психосоматического расслабления, совершенствование техники, позволяющей улучшить наблюдения и контроль наших экспериментов… Вот основные из проблем, стоявших перед нами на первых порах исследований, в глубоководном апноэ каждую осень с 1973 по 1976 г.

Результаты говорят сами за себя. В ноябре 1976 г. стена 100 м была разрушена.

Здесь я должен специально остановиться на операции “катетер”, относящейся к самым тончайшим, которые обычно делаются с максимальной предосторожностью и тщательной подготовкой, предпочтительно в операционной. Наша группа физиологов под руководством доктора Оджиони провела ее в условиях противоположных: на лодке и в плохую погоду. Я отдался этим ребятам потому, что верил в будущее наших экспериментов, в то, что я делаю это ради тех, кто последует за мной; однако убедить меня было нелегко. Дело в том, что я испытываю проклятый страх перед иглами и прививками, короче, перед любым хирургическим вмешательством в мой организм. И чтобы уговорить меня, они вынуждены были пойти на “маленький” большой обман! Мне сказали, что катетер будет введен в вену не больше чем на 10 см от локтя. Я присутствовал на подобных операциях, которые делались другим подводникам, и понимал, что в конце концов речь не идет о том, чтобы выпить море. Достаточно было немного смелости. Как бы то ни было, я предпочитал не смотреть и отвел взгляд, делая дыхательные упражнения пранаямы, пока врачи мне вводили трубочку. В какой-то момент я почувствовал мурашки по спине, но меня успокоили, сказав, что это нормальный нервный рефлекс. Операция показалась немного длинной, но я не обратил на это внимание.

Через четверть часа я был на глубине 50 м, впервые в истории кровь брали у апноиста. Признаюсь, что я был очень горд собой, поднявшись на лодку. И когда врачи сообщили мне, что длина внутривенного катетера гораздо больше, чем 10 см, и что они ввели его почти до самого сердца, я отнес эту выходку к шуткам дурного вкуса и не придал ей значения. Хныкать было поздно. Если бы меня предупредили заранее, я бы никогда не согласился подвергнуть себя такого рода операции. Итак, я очень гордился собой. Но это чувство быстро уступило место некоторой горечи, когда в тот же вечер мне свело руку и заболело плечо. На следующий день боль напоминала ту, что испортила мне зиму и весну во Флориде. Несмотря на отдых, во время которого боль немного утихла, я все же мучился и в субботу 25 октября 1975 г., в единственный день, когда достигнутая глубина могла быть измерена и подтверждена официальными лицами. У меня не было выбора. Или я погружаюсь, не обращая внимания на боль в руке (о чем я старался напомнить каждому), или в некоторых кругах вновь начнут говорить, что мы занимаемся любительщиной и стараемся, чтобы все было “шито-крыто”. Короче, решительно и без колебаний я укрепил диск на 92 м, хотя знал, что могу опуститься глубже.

Вот чего мне стоила моя “преданность науке”

Урок, который я вынес из операции “катетер”, таков: я всегда считал себя исследователем и выражение “подопытное животное” мне сильно не нравилось. Первоначально эксперименты шли в духе настоящего сотрудничества, но постепенно из меня сделали подопытную морскую свинку (о чем не раз писалось), и я этим возмущен. По той же самой причине Энцо Майорка предпочел ограничиться спортивной стороной дела. Может быть, он прав. Что же касается меня, то случилось как раз противоположное. После того как “медицина” и “наука” попользовались мной, мои собственные цели находятся теперь очень далеко от спорта, медицины и науки.

ГЛАВА 12. Будущее апноэ

Технологический человек

Частично опустошив и отравив землю и небо собственной планеты, Технологический человек приготовился покорять и разрушать море. И он сделает это, потому что, к сожалению, ничто его не остановит, разве только радикальное изменение собственного поведения, которое могло бы прийти из глубины его сознания. В сумасшедшей гонке за Прогрессом, Продукцией, Качеством (и хотя экономисты уже начинают всерьез говорить о “качестве жизни”, это всего лишь новое выражение, рассчитанное на глупцов, которое не может не очаровывать наивных) этот Человек не отступит ни перед чем. чтобы достичь своих целей.

Какие же это цели? Поиск счастья? Все, на что осмеливается претендовать новый, может быть наиболее прямодушный класс, называемый экологами, заключается в создании гармоничного “общества”, живущего параллельно с природой. Лично я полагаю, что наш тип цивилизации не имеет точных целей. Цивилизация без идеалов, она просто захвачена безудержным ураганом, вовлекающим вес, что есть на пути, в порочный круг, который становится все больше и больше.

Технологического человека пожирают, таким образом, не только окружающие его предметы, которые он должен постоянно создавать, чтобы “идти вперед”, но прежде всего его гложет ненасытное честолюбие, чьим болезненным спутником является самоуничтожение.

Это нечто похожее на рак…

Результат: этот тип цивилизации должен производить больше, чтобы потреблять больше, и так далее безостановочно. Все определено в этих словах: “Больше. Еще. Еще больше”. Хороши любые превосходные степени, чтобы оправдать преследуемые цели. Делать больше денег, иметь более современную машину, лучший дом, фантастическую яхту — значит дольше жить, обладать лучшим здоровьем и т. д.

Технологическое заболевание бездны

Чтобы собирать чудесные россыпи[104] на дне морском, и так много сулящие будущему нашей промышленности, чтобы разместить в открытом море искусственные острова нефтяных платформ, чтобы ремонтировать их на большой глубине, Технологическому человеку нужны будут новые средства, новые машины, неограниченные капиталы. Как сказал мой друг доктор Шарли с присущим ему юмором, “эксплуатация больших глубин — это прежде всего проблема больших капиталов”.

Философия Технологического человека в вопросе завоевания океанов отчасти могла бы выразиться так: “Для эксплуатации богатств океана необходимы новое снаряжение и техника. Чтобы обзавестись этим, нужны капиталы… огромные капиталы. Откуда их взять? Из моря, естественно!” И так далее, адская круговерть не имеет конца. Сначала это всего лишь вопрос глубины. Когда ограблено все, что возможно, на глубине “X”, ничего другого не остается, как опуститься немного ниже.

Вы мне не верите? Вспомните героическую эпоху нефтяной эксплуатации. Она началась с очень богатых подземных пластов в благоприятных для эксплуатации областях нашей планеты. Затем техника улучшилась, и это позволило понемногу качать нефть повсюду на земле, в самых неожиданных регионах. Сейчас, когда запасы нефти иссякают, ничего не придумано лучше, как черпать ее прямо с морского дна. Начиналось скромно и робко в не очень глубоких водах, не слишком далеко от берега. Всего за двадцать лет техника добычи сделала головокружительный скачок, впрочем, как и глубина. Искусственные островки растут в открытом море со скоростью грибов. Скоро действующие разработки будут расположены на 2000 м, и способность Технологического человека работать на такой глубине, дыша все более сложными газовыми смесями, перестанет быть утопией.

В будущем все более глубокий спуск будет стоить все дороже. Техника усложнится, водолазные работы подорожают, а список жертв “несчастных случаев на производстве” станет длиннее. Всего несколько лет назад сжатый воздух, используемый в аквалангах для дыхания, вызывал на 60-метровой глубине различного вида расстройства — наркозы, обязанные преимущественно растворению азота в крови и токсичности кислорода под давлением. В наши дни подводники привыкли к этому и могут, пренебрегая некоторыми основными правилами техники безопасности, погружаться гораздо ниже. Для достижения больших глубин сжатый воздух заменили смесью кислорода и гелия. Стали удивляться возможности ныряльщиков опускаться на 300 и 450 м в кессоне (в ложном погружении[105]). Но появились новые нарушения в организме из-за использования этих смесей в среде, подвергнутой высоким давлениям. Ниже уровня 300 м и проявлялся “синдром высокого давления”.

Но исследователи не признали себя побежденными. Американцы и прежде всего французы, в особенности команда СОМЕХ из Марселя, под руководством доктора Ксавьера Фрукту продолжали свои эксперименты погружений, как ложных, так и в открытом морс. Так, в одном из гипербарокессонов во время операции “Физалия-VI” был побит невероятнейший рекорд в 610 м, когда 10 мая 1972 г. два молодых француза, Роберт Горэ и Патрик Шемин, оставались на этой глубине в течение часа. Их декомпрессия продолжалась потом десять дней. Затем, также в СОМЕХ, в ходе операции “Стрелец-IV” состоялось 50-часовое пребывание на той же глубине Клода Бурдье и Алена Журде.

Американцы отправили работать людей на глубину 350 м, а два французских акванавта (Жак Верно и Жерар Виаль) совершили двадцатиминутное “пике” на глубину 501 м, выполняя операцию “Никогда”, которая проходила в открытом море у Кавальер, во Франции, в октябре 1977 г. и состояла из серии работ акванавтов на глубине 460 м.

Пятьсот метров под поверхностью воды без брони, без стального панциря, как к примеру, на подлодке, чтобы защитить этот нежный часовой механизм, каким является человеческий организм, — как вы думаете, легко ли это? Некомпетентный читатель задаст себе, конечно, пару вопросов. Отвечу коротко. На глубине 500 м любой предмет или организм испытывает давление на каждый квадратный сантиметр в 51 кг. В подводной лодке стального панциря часто бывает достаточно, чтобы не быть раздавленным: люди внутри ее дышат воздухом под нормальным давлением (1 кг на 1 см^2). Чтобы ныряльщик мог спуститься на глубину 500 м. нужно, чтобы его легкие и все воздушные полости организма, от самых крупных, как грудная клетка, до самых малых, как зубы, были постепенно заполнены смесью сжатых газов до тех пор, пока давление внутри не станет равно оказываемому водой снаружи. В нашем конкретном случае, следовательно, необходимы 51 кг давления на каждый квадратный сантиметр внутренних органов подводника, чтобы уравновесить 51 кг на 1 см^2 гидростатического давления глубины. Требуется много часов, чтобы сдавить человека до такой степени, и много дней, чтобы вывести его из этого состояния. Делается это в специальных кессонах, в гипербароцентрах или на борту кораблей, оснащенных соответствующей аппаратурой. Затем, избегая любого неожиданного понижения давления, подводников “переливают” из одного кессона в другой (так, как делают астронавты в космосе) и помещают в башенку, которая погружается на желаемую глубину. Я умышленно избегаю использовать здесь техническую лексику специалистов, которые, я надеюсь, простят меня, если я таким образом упрощаю вещи.

Башенка постоянно связана с кораблем на поверхности, по трубам в нее текут горячая вода для обогрева комбинезонов подводников и различные смеси газов для дыхания. Чем-то эти трубы напоминают пуповину. Когда давление внутри башенки, а следовательно, и внутри тела водолазов становится равным гидростатическому давлению, можно открыть форточку. Вода не войдет внутрь, а подводники могут свободно выйти, продолжая, конечно, быть связанными с башенкой своими “пуповинами” — трубами, несущими тепло и газ для дыхания. Представьте себе этих ныряльщиков на глубине 500 м. Их хрупкое тело содержит газа в 51 раз больше нормального. Точнее, в том же самом теоретическом легочном объеме (а также в других воздушных полостях организма, называемых мертвым пространством) сжались, сплющились 51 единица вместо одной-единственной. Этот сжатый газ, который может взорваться при малейшем непредвиденном уменьшении давления, просачивается повсюду в организме водолаза и растворяется в жидкостях: крови, лимфе и т. д. Если, к несчастью, подводник поднялся бы быстрее предусмотренного или была бы допущена ошибка в расчетах времени декомпрессии, возникла бы опасность кессонной болезни, являющейся причиной паралича и часто смерти.

На глубине 500 м под поверхностью моря царит кромешный мрак. Очень холодно. Если бы трубопроводы горячей воды испортились, подводник не выдержал бы и нескольких минут. Работает он при свете мощных прожекторов. Его движения продуманы и рассчитаны до автоматизма. Он трезв, однако это та трезвость, что является частью искусственного и поэтому мрачного состояния, — я готов назвать ее трезвостью человека-робота. Его пребывание под водой, где властвуют нервное напряжение и тревога, регулируется математическими законами; безмятежной радости, интимной близости с морской стихией очень, очень мало. Прежде всего он чувствует холод металла и кислый вкус газовой смеси, этого яда, который дьявольская изобретательность человека смогла приспособить для дыхания, в большей степени он испытывает глубокое желание покончить скорее с этой работой, чтобы вновь обрести свежий воздух земли, семью, товарищей и компенсацию в звонкой монете… очень звонкой! Но имеет ли все это смысл на самом деле (ни жизнь, ни здоровье в действительности не определяются никакой ценой)? И водолазы, привлеченные высоким заработком, романтикой (зачастую преувеличенной) профессии, знают об опасности и вредных последствиях, проявляющихся в организме спустя длительное время и сначала едва уловимых. Это костный некроз (омертвение и распад ткани под влиянием нарушения кровообращения, химического или термического воздействия, травм и др), патология на фиброзном и клеточном уровне, микропузыри, которые никогда полностью не исчезают и играют скверные шутки в самые непредвиденные моменты и т. д.

Кроме того, производительность и эффективность в эти несколько минут работы на подводных строительных площадках в сравнении с днями и неделями декомпресии совершенно не соответствуют тем огромным капиталам, которые эти дни и недели поглощают.

“Конечно, будет продолжен поиск смешанных газов, к старым проблемам больших глубин добавятся новые, которые со временем состарятся, и появятся опять новые, еще более сложные, и так без конца”, — говорил мне в 1969 г. пионер и поэт моря командор Филипп Таййе.

Следовательно, надо будет искать новые пути…

Новые пути

Вот уже около двадцати лет некоторые ученые и исследователи проводят опыты по созданию растворов, которые исключили бы использование любых газов, поскольку газы и прямой эффект самого давления на клетки — это два главных препятствия к проникновению человека в море с помощью дыхательных аппаратов.

Среди этих новых путей мы отметим прежде всего:

а) эксперименты американского врача Дж. А. Килстра, которому удалось заставить мышей, собак и других подопытных животных дышать растворами типа физиологической сыворотки;

б) эксперименты двух других американских врачей, Кларка и Голлана, в которых их подопытные животные смогли дышать специальной жидкостью, состоящей из насыщенного кислородом фтороуглерода;

в) искусственные мембраны доктора У. Л. Робба для почек, которые он пытался приспособить к подводному дыханию.

И наконец, два проекта будущего двух по-своему гениальных людей:

г) homo aquaticus командора Жака Кусто;

д) батинавт доктора Эмиля Гвиллерма.

Водные мыши Килстра

Лейденский университет, Соединенные Штаты Америки, 1961. В своей лаборатории молодой доктор Джон А. Килстра поместил белую мышь в герметически закрытую ванночку наподобие маленького гипербарокессона, частично заполненную водой. Затем под давлением стал закачивать туда кислород.

При нормальном атмосферном давлении (1 кг на 1 см^2) морская вода содержит 7 мл кислорода в 1 л: рыбы, снабженные жабрами, отлично им дышат. Для дыхания млекопитающего в жидкой среде необходимо, чтобы это соотношение составило 200 мл на 1 л. Сделать это возможно, только значительно повысив давление, вот для чего необходим гипербарокессон. И еще существует масса технических проблем, о них мы говорить не будем. А что же мышь? Помещенная в новую среду, она сначала отчаянно пытается подняться на поверхность, но затем успокаивается, начинает дышать раствором и в конце концов становится настоящим водным животным. По различным причинам, которые надо было бы слишком долго здесь анализировать, мышь не живет обычно больше восемнадцати часов. А это уже огромный успех. Одна из основных причин смерти — высокая вязкость воды, которая в 36 раз больше вязкости воздуха, что вынуждает мышь расходовать в 36 раз больше энергии, чтобы освободиться от воды во время выдоха. Кроме того, от нее требуется вдохнуть и выдохнуть двойное по сравнению с воздухом количество воды для удаления избытка углекислого газа, хотя он и был частично кондиционирован в жидкости благодаря фармацевтической добавке, о которой еще услышат будущие экспериментаторы и которая может продлить время апноэ, снижая действие CO_2 на организм. Речь идет о ТНАМ (тринитрокси-метил аминометан, продукт-пробка органического происхождения). Все эти усилия требуют от мышей огромных затрат энергии, в 60 раз больших, чем на воздухе.

Затем проблема осмоса. Мы говорили в главе “Океан в человеке” об определенном сходстве между кровью и морской водой. Однако кровь богаче хлором, натрием, различными ионами, органическими кислотами, протеином и т. д. Необходимо, следовательно, сделать этот раствор для дыхания изотоническим (имеющий одинаково осмотическое давление) по отношению к крови, т. е. обогатить его хлористым натрием до концентрации 9 на 1000.

Для простоты дела доктор Килстра снизил температуру воды до 20° (температура мыши — 40°), что привело к замедлению у животного основного метаболизма и уменьшению его потребности в кислороде.

Но ни одна мышь не прожила больше восемнадцати часов.

Подводные собачки

Через несколько лет Килстра предпринял в лаборатории Университета Дархема в Северной Каролине новые эксперименты подобного рода, но на этот раз на собаках. Особая система позволяла животному, помещенному в гипербарический кессон под давлением 5 атмосфер (6 кг на 1 см^2), дышать с минимальным усилием, чего не могла сделать мышь. Физиологический раствор с помощью резиновой трубки проникал непосредственно в легкие и так же выводился из них. Температура собаки снижалась с 40 до 32°. Точность химического состава жидкости, которой она дышала, легко контролировалась. В конце эксперимента легкие освобождались от раствора с помощью вводимого под давлением кислорода. Обычно выживала одна собака из каждых четырех. Но в любом случае, мышь это или собака, животное умирает, если эксперимент продолжается слишком долго, потому что легкие — это не жабры и при дыхании жидкостью не удается с достаточной быстротой удалять избыток CO_2 — Увеличение его требует новых порций O_2, процесс адсорбции которого ускоряется, повышая, следовательно, опять содержание CO_2, и так далее до достижения в конце концов критической концентрации, приводящей к отравлению организма. Порочный этот круг неумолимо ведет к смерти.

Так ли уж необходимо продолжать убивать бедных животных?

Жидкое дыхание у человека

В главе “Океан в человеке” мы уже видели, как человеческий зародыш вчерне, в виде спазм, делает дыхательные движения, пока его легкие находятся в “коротком замыкании”, говоря языком ученого Боталло. Зародыш получает кислород из крови, поступающей через пуповину, связывающую его с материнской плацентой. Конечно же он “дышит” этой амниотической жидкостью, в которую полностью погружен. И в случае некоторых сложных родов, когда младенец не может быть извлечен немедленно, он в конце концов начнет “по-настоящему” дышать амниотической жидкостью в утробе матери, не умирая (при этом “дыхание” будет набирать силу постепенно, иначе легочные альвеолы могут взорваться).

Вот такие соображения и заставили думать Килстру, что дыхание жидкостями для млекопитающих и, может быть, для человека — процесс не такой уж невозможный.

Доктора Ч. В. Паганелли, X. Рейтон и тот же Килстра попытались сконструировать что-то наподобие комбинации жабр и легких. Было выведено большое число уравнений, формул, сделано много выводов, чтобы прийти к заключению, что структура жабр гораздо сложнее структуры легочных альвеол в том, что касается газового обмена в воде. Все-таки некоторые ученые, убежденные, что предком человека была не обезьяна, а рыба, будут продолжать поиски методов, которые позволят человеку по его собственному усмотрению переключаться с легочного дыхания на водное. Один американский ныряльщик даже предоставил и распоряжение ученых одно свое легкое для экспериментов, подобных тем, что были сделаны на собаках. Физиологический раствор вводился в легкое и выходил из него таким же образом. Все прошло наиотличнейше, и легкое затем было высушено струей чистого кислорода: через восемь часов оно уже функционировало нормально.

Я никогда больше не слышал об этом эксперименте. Если бы он был реализован успешно сразу на двух человеческих легких, мы бы об этом узнали.

Эксперименты Кларка и Голлана

По различным мотивам, приведенным ранее, делающим непрактичными эксперименты с физиологической сывороткой, два других американца, Кларк и Голлан, выполнили к 1965 г. те же самые опыты с мышами, но погружали их на этот раз в жидкость, хорошо известную в химической промышленности как фтороуглерод. В солевом растворе это вещество выпадает в осадок в виде миллионов хлопьев, частичек, напоминающих красные кровяные тельца. Содержание кислорода в них становится в 20 раз больше, чем в морской воде, и в 2–3 раза больше, чем в крови. Работая с собаками, Кларк заменил 1,8 % их крови селекционированным фтороуглеродом (FC 43), растворенным на 40 % в адекватном соляном растворе, и подверг животных все более продолжительным аноксиям. Кларк и Голлан достигли некоторого заметного успеха на разных животных, но и их система не показала себя достаточно надежной. Необходимо было сделать еще больший шаг, чтобы перейти от физиологических растворов и растворов фторуглерода, сверхнасыщенных кислородом в лаборатории, непосредственно к морской среде.

Тогда вновь стали думать об искусственных мембранах, применяемых в медицине.

Дыхательные мембраны

Рыбы и млекопитающие, имеющие жабры или легочные альвеолы, дышат через тончайшие мембраны, способные отделять кислород от морской среды или воздуха. Зная о наличии кислорода в воде, человек, естественно, начал думать о системе искусственных мембран, которые пропустили бы через свои тонкие структуры диффузию газов морской среды в полупроницаемый кессон, где находится подопытное животное или человек. Подобные проницаемые мембраны, сделанные из синтетических материалов силикона или тефлона, уже применяются в медицине, например, для искусственных почек.

Обратимся вновь к замечательной Энциклопедии Кусто: “Если поместить в непроницаемую “клетку”, сделанную из этого материала, маленькое животное, например, обыкновенного хомяка, он сможет нормально дышать кислородом, проникающим через стенки, взамен удаляющегося тем же способом углекислого газа. Погруженная в аквариум, такая “клетка” будет нормально функционировать. Так как ее стенки непроницаемы, вода не просачивается, а газовые обмены с атмосферой поддерживаются, потому что внешние газы распространены в воде аквариума”.

Однако если правда, что такая система может функционировать в малом масштабе, скажем в аквариуме, то проблема становится совершенно непреодолимой, повтори мы эксперимент на глубине. Здесь такие давления, что невозможно подобрать подходящий материал для аналогичной конструкции. А ведь поверхности мембран должны быть очень большими, чтобы функционировать на глубинах. Даже если этого удастся достичь, то каким образом приладить такую громоздкую систему к телу ныряльщика?

Homo aquaticus Кусто

После всех своих революционных изобретений человек, всегда неудовлетворенный и ненасытный, мечтает о следующем шаге. Уже заговорили об искусственных жабрах, которые, будучи пересаженными в легкие человека, сделали бы его таким образом амфибией. Этот подводник вел бы себя как дипной. Вспомним, что эти необычные создания (глава “Апноэ у немлекопитающих животных”) могут дышать как в воде при помощи жабр, так и вне ее благодаря рудиментарным легким. Мы знаем, что человек не может извлекать кислород прямо из водной среды. С другой стороны, даже если бы нашлось решение этой проблемы, возникает другая — кратковременность такого существования по причинам биофизического и биохимического порядка. Так, например, в море человек должен был бы пропускать через свои легкие 630 л воды в минуту, чтобы извлечь из нее необходимый объем кислорода, т. е. 21 л. Кроме того, активность этого кислорода в 6 тыс. раз ниже под водой, чем на поверхности, следовательно, распространение его в организме во столько же раз будет медленнее. Мы также видели, что вследствие небольшого различия в содержании соли в организме и морской воде в легких из-за явления осмоса создалась бы утечка воды с последующим всеобщим обезвоживанием. Вспомним еще об огромных потерях энергии в организме в случае падения температуры окружающей среды ниже 37°. Итак, человек-амфибия с пересаженными жабрами остается пока в царстве грез.

Однако Кусто уже заговорил о другом типе человека-амфибии:

“Я представляю вам Homo aquaticus. Это человеческое существо, хирургически модифицированное для той адаптации, которую он просил у природы миллионы лет. Он перенес операцию, заменившую его легкие элементом, содержащим специальную жидкость, поставляющую кислород в кровеносную систему. Он больше не дышит газами, не должен тащить на спине “привычное” оборудование, не соединен с судном трубами и шлангами, его не заботит больше кессонная болезнь, азотный наркоз или декомпрессионная травма. Он может спускаться в море очень глубоко и оставаться там сколько пожелает, совершать быстрые погружения и подъемы без каких-либо неприятных последствий, за исключением некоторых периодических посещений базы, назовем ее “Арджиронета” (база — это субмарина будущего, которая позволит человеку работать на больших глубинах и куда он будет возвращаться по выполнении своей миссии. Водолазы смогут свободно перемещаться от одной базы к другой и работать много часов в день на глубине до 600 м), где он сможет восстановить свой запас окисляющей жидкости и фиксатора углекислого газа. Homo aquaticus абсолютно свободен в море: играет, мечтает, выращивает кита, пасет рыб, чинит подводные машины, руководит исследованиями. Есть только одно ограничение: когда Homo aquaticus (мужчина) женится на Homo aquaticus (женщине) и она будет готова родить Homunculus aquaticus, нужно будет, чтобы семья поднялась на поверхность”.

Батинавт Гвиллерма

Мы добрались наконец до человека-амфибии, который, хотя и очень похож на Homo aquaticus, должен больше отвечать требованиям современной технологии; итак, мы говорим о батинавте доктора Гвиллерма. Здесь я выражаю благодарность наследникам доктора Гвиллерма, любезное сотрудничество с которыми позволило мне разобраться в некоторых его бумагах, относящихся к этому вопросу. Давайте прочитаем, что написал Гвиллерм в 1968 г.: “Исходя из нынешних наших знаний и нашей техники батинавт “почти невозможен”, мы можем лишь нарисовать его контуры с помощью фоторобота. Вполне правдоподобно, что батинавт будет выносливым ныряльщиком в апноэ, которого на любой глубине сможет оставить многокамерная подводная лодка, состоящая из различных отсеков с контролируемым давлением, позволяющих вход и выход водолазов на разной глубине. По его венам потечет кровь, обогащенная гемоглобином и состоящая на 1,8 % из заменителя, сверхнасыщенного кислородом. Гипоаэробное кондиционирование снизит его потребность в кислороде, обеспечив им главным образом основные органы[106]. Батинавт будет погружаться с полными легкими, чтобы избежать “сжатия”, и заполняющая их жидкость вытеснит остатки вдыхаемых и выдыхаемых газов в морскую среду через обменник, имеющий жаберную структуру. Пока видится лишь один серьезный барьер: прямой эффект давления на клеточные структуры[107], внушающий неизъяснимый страх, о котором хотя и предполагают ученые, однако никто не знает его истинного лица”.

Если водолаз в скафандре нагружает себе на плечи тяжелый и сложный аппарат, ныряльщик-батинавт в апноэ пользуется не менее ужасным изобретением, включенным непосредственно в клеточную механику. Иными словами, глубоководный водолаз Гвиллерма, возможно, и был бы апноистом, но, конечно, не “чистым апноистом”. Гвиллерм говорил о портрете батинавта, сделанном фотороботом. Я думаю, что правильнее было бы говорить о “выносливом ныряльщике-роботе”.

Размышления

В заключение давайте посмотрим, не станут ли Homo aquaticus и батинавт ныряльщиками-амфибиями, повторяющими модели, которые уже есть в Природе и которые мы изучили в разных главах этой книги. Оба, по-видимому, будут ныряльщиками-апноистами в том смысле, что их легкие не смогут функционировать, находясь во время погружений в коротком замыкании. Кислород достигнет клеток жидким путем прямо из кровеносной системы, которая пройдет через фильтры из биохимических продуктов, подобных тем, что применяются для искусственных почек. Чисто технически это отклонение кровеносной системы представляет собой трубопровод между веной и артерией, проходящий через резервуар с фильтрами на спине водолаза. Все воздушные полости будут заблаговременно затоплены, что даст возможность водолазу погружаться на любую глубину, т. е. легкие его наполнены жидкостью и не функционируют. Таким образом, пагубные эффекты давления и газовых обменов будут устранены, исчезнут проблемы кессонной болезни и декомпрессии.

Теоретически разработанные подобные системы конечно же предоставят большие преимущества по сравнению с теми, которыми обладают нынешние аквалангисты, проникающие в морские глубины, унося с собой частичку Земли и множество проблем, связанных с тем, что они продолжают дышать подобием воздуха, искусственным и денатурированным. Однако сама природа человеческих существ подвергнется изменению, потому что возникнет ощущение безнаказанности. А как сказал Алексис Каррел, “нельзя безнаказанно мошенничать с фундаментальными законами жизни”.

Может быть, следует поискать еще дальше… или ближе? Может быть, нужно подняться до истоков реки, которая есть жизнь? Может быть, у самого родника человеческой жизни, на ее зародышевом и эмбриональном уровне, на заре водного, внутриутробного существования человека, мы найдем ключ к раскрытию этой тайны?

Во всяком случае игра стоит свеч, а удивительный пример детей, способных к подводному плаванию, несет в себе достаточно тем и размышлений.

"Подводные дети"

В главе “Океан в человеке” мы видели, как процесс формирования будущего ребенка от яйца до зародыша за девять месяцев вкратце повторяет историю эволюции. Сначала клетка, затем протозоо и позвоночное животное. Но особенно любопытен пример эволюции сердца человеческого зародыша: от двухкамерного, как у рыб, оно становится трехполостным, как у рептилий, и наконец четырехкамерным, как у всех млекопитающих.

Мы также видели, что жизнь, выплывая из моря, индивидуализировалась, унося с собой его “лоскуток”. На самом дне генетической памяти человек хранит “след” своего водного прошлого. Что же говорить о новорожденном, который только что расстался с водной средой, проведя там целых девять месяцев! Именно это кажется мне наглядной иллюстрацией формулы “фундаментальной биогенетики” Эрнста Геккеля, о которой мы уже говорили: “Онтогенез повторяет филогенез” (развитие индивидуума повторяет в миниатюре развитие вида). Новорожденный никогда не был знаком с Геккелем, однако помнит в пределах отпущенной ему маленькой вселенной свой собственный водный атавизм. Доказательством чему служит “суббамбино”. Я использую кавычки для этого выражения, потому что оно не отражает истинного представления о концепции “новорожденный — вода”, хотя и передает довольно убедительно ее идею.

Тридцать лет назад в Соединенных Штатах детей начиная с восьми месяцев учили плавать раньше, чем ходить. В наши дни детям рекомендуется плавать уже в два месяца. Да, в два! Я видел и сам снимал в Кёльне трехмесячных детей, весело барахтавшихся по нескольку секунд под водой в теплом бассейне. Инстинктивно они совершали апноэ и блокировали гортанное отверстие совсем как игуаны Галапагосов или известный греческий ныряльщик Хаджи Статти. Я разговаривал с врачами-специалистами, и они утверждали, что начинать надо было гораздо раньше. Через 100 дней гемоглобин новорожденного[108], имеющий большее сходство с кислородом, чем гемоглобин взрослого человека, начинает терять это важное качество (которое обнаруживается, впрочем, у морских млекопитающих). С другой стороны, во время своей внутриутробной жизни зародыш являет собой самое настоящее гипоаэробное животное, его легкие не функционируют, но оно потребляет уменьшенное количество кислорода[109]. Кровеносная система погруженного в материнское лоно новорожденного полностью обеспечивает его артериовенозной смесью со слабым парциальным давлением кислорода (60 % нормального давления). Впрочем, вследствие стойкости овального отверстия (в соответствии с учением Боталло), о котором мы еще поговорим, зародыш довольствуется кровью, содержащей 50–60 % кислорода. В амниотической жидкости материнской утробы, состоящей на 98 % из воды, человеческий зародыш — сначала существо почти целиком водное (97 % воды от общего веса). Так что очень легко понять глубокую связь новорожденного с водой.

Если и есть кто-нибудь, кто воспринял все это до конца и кто вот уже много лет проповедует исключительный метод естественной интеграции ребенка в воду, то это мой друг Дэнис Брусе из Монпелье. Вода, считает он, не должна быть для нас чем-то “чужеродным”, она скорее “проекция” нас самих. Нет необходимости учить ребенка “обуздывать”, “завоевывать” воду, нужно, наоборот, помочь ему найти себя в ней. И больше ничего. Дэнису (впрочем, как и мне) не нравится, что этих малюток определяют как “пловцов” и “ныряльщиков”, не нравится потому, что вызываемая этим сенсация вовсе не соответствует тому духу, который должен бы воодушевлять родителей, возвращающих сыновей и дочерей в их исконную стихию. Благодаря своему методу Дэнис сделал поразительные наблюдения на детях, едва ли достигших месячного возраста.

Многие врачи начинают понимать наличие могущественных связей, объединяющих новорожденного с водной стихией. Они выступают не только за естественные роды, но также за ненасильственные роды, т. е. исключающие травмы от резкого перехода новорожденного из знакомой ему жидкой вселенной материнского лона к сухому и полностью неизвестному миру земли. Это тем более правомерно, что в первые месяцы своего роста ребенок усваивает только жидкое питание. Идя дальше доктора Лебуайе, автора книги “За рождение без насилия”, группа физиологов, которая уже много лет интересуется моими экспериментами глубоководного погружения в апноэ на острове Эльба, намеревается предпринять при моем сотрудничестве исследования отношений и связей, возникающих у новорожденного с водой. Мы собираемся сделать это таким же образом, как британские исследователи, досконально изучившие архаичный рефлекс ходьбы у новорожденных. Этот проект, который мы назовем “Исследование архаичного рефлекса погружения человеческого существа” (никак не иначе), станет частью моей будущей деятельности. Этот рефлекс апноэ особенно заметен у новорожденных до трехмесячного возраста, потому что еще заложен в их памяти. Достаточно, например, уронить несколько капель воды на лицо грудного ребенка, чтобы увидеть, как у него автоматически задерживается дыхание[110].

Спрашивается, что все это значит и какие таит надежды? Я думаю об этом уже много лет. И, пожалуй, могу сказать, что убежден в том, что именно здесь, на перекрестке дорог, на этом переходе от внутриутробной жизни к жизни атмосферной, найдутся решения проблемы завтрашнего человека-амфибии.

Искусственная плацента

Прослушав множество докладов и лекций, неоднократно беседуя с экспертами и знатоками обо всем, что было сделано в данной области, я начал мечтать.

И пришел к заключению, что смогу подсказать самому себе два возможных пути. Первый, не отвечающий моим глубоким устремлениям, но благосклонно принятый нашей технологической эрой, которая требует практического и немедленного приложения идеи, я бы назвал путем “искусственной плаценты”. Второй, вы это уже понимаете, тот, что соответствует моей природе и не может по-настоящему процветать, кроме как только в моем воображении: путь человека-дельфина.

Идея искусственной плаценты пришла благодаря длительному обдумыванию вопроса в моей маленькой голове апноиста и изучению теорий и работ Килстра, Гвиллерма и других исследователей, о которых я вкратце упоминал. Я часто обсуждал ее со своими друзьями, врачами, физиологами, со многими, кто следовал за мной в моих экспериментах. Большинство из них не находит ее такой уж химерной, и поэтому я позволю себе говорить о ней с вами.

Сделаем для начала некоторое отступление, проанализируем еще раз зародышевую стадию (решительно, скажут психоаналитики, это стало навязчивой идеей!). Итак, вообразим себе, как человеческий зародыш (и здесь я абстрагируюсь от пола) удобно свернулся клубочком в материнском лоне. Его пуповина проходит через тонкую пленку, которая его окружает, похожую на мешочек или гибкую яичную скорлупу, и достигает плаценты. Плацента, как определил ее Яворский, “это губчатая масса, которая во время беременности служит посредником между зародышем и матерью. Это основная часть зародышевых аннексий, исключаемых после родов. В этот момент она измеряется от 15 до 20 см ширины и от 3 до 4 см толщины. Плацента состоит из двух частей: одна образована эмбрионом, другая — матерью. Кровеносная система зародышевой плаценты полностью изолирована, кровь эмбриона нигде не смешивается с кровью матери, но, так как их разделяет только клеточная мембрана толщиной в несколько тысячных миллиметра, между двумя кровеносными системами осуществляются питательные обмены. Плацента позволяет зародышу черпать из материнской крови питание и кислород для поддержания жизни и удаления продуктов диссимиляции (распад сложных органических веществ в организмах, сопровождающийся выделением энергии), она выполняет, таким образом, функции пищеварительной системы, легких и почек”.

В этом своего рода почти герметичном пузыре в жидкой защитной оболочке зародыш “парит” в амниотической жидкости, как астронавт в космическом корабле. Можно сказать, что он находится в “особом” мире, почти полностью оторванном от действия земных сил, с которыми столкнется только после рождения. Он живет во вселенной полностью жидкой и теплой, где нет ни верха, ни низа, ни времени, ни расстояния, как мы их понимаем. С точки зрения действия гравитации или давления эта вселенная настолько независима от мира, находящегося вне ее, что на зародыше никак не отражаются испытания, с которыми сталкивается мать в повседневной жизни: ушибы, удары, падения и т. д. Амниотическая жидкость находится не только вокруг него, но (что особенно важно для нашей теории) и в мельчайших полостях или тайниках его организма: ушах, груди, горле, бронхах, дыхательных путях. Используя терминологию погружений, все его “мертвые пространства” заполнены жидкостью. Это доказано фактом открытия медиками дыхательных спазм у зародыша, характеризующихся поднятием и опусканием диафрагмы (вдох и выдох) и, следовательно, циркуляцией амниотической жидкости в грудной клетке. Сейчас всем известно, что зародыш не использует легкие для удовлетворения потребности в кислороде, нужном для сжигания клеточных шлаков. Для этого служит кровеносная система, питаемая плацентой при помощи пуповины. Плацента, этот чудесный орган, эта “вторая мама”, безвестная и молчаливая, служит в цепочке “зародыш — пуповина — плацента” посредником между плодом и матерью. Кровь зародыша не циркулирует в легких. Он “дышит”, или, вернее, его организм получает кислород, растворенный в крови, через два отверстия — Боталлов проток и артериальный канал. Легкие, следовательно, не функционируют и включаются только после рождения.

Я не медик, но, как мне кажется, эти отверстия могли бы сыграть существенную роль в поисках земноводных возможностей человеческого существа. Впрочем, я не первый, кто говорит об этом. Бюффон (Сочинения) и Бенуа де Майер (Беседы о Происхождении Человека, 1748) уже писали на эту же тему, но их исследования не принимались всерьез.

Когда новорожденный полностью вышел из утробы, когда его пуповина перерезана и он больше не связан с плацентой, срабатывает рефлекс, включающий дыхательную систему “воздушного” типа, и следует первый вдох. По артериальному каналу кровь начинает циркулировать в легких. Другое отверстие — Боталлов проток — автоматически закрывается, и навсегда. Это нормально.

В этом месте, как и Бюффон, я задал себе вопрос: что случилось бы, если бы можно было вмешаться в момент закрытия Боталлова протока таким образом, чтобы при желании вновь открыть его? Вы начинаете понимать, к чему я клоню?

Со временем исследователи могли бы разработать самую настоящую лабораторию в миниатюре, отталкиваясь от биохимических веществ с лучшей фиксацией молекул кислорода (я уже говорил о фторуглероде, например, и, конечно, они найдут другие виды “горьких водорослей Глауко”!). Может быть, ее образует комплекс фильтров из химических продуктов, как в случае водного человека Кусто, или заменитель сверхнасыщенного кислорода по типу “горючего” батинавта Гвиллерма, или биохимическое вещество (его состав будет приближаться насколько возможно к составу сверхнасыщенной кислородом крови и других жидкостей, текущих в пуповине и проникающих в организм зародыша). В некотором роде эта мини-лаборатория была бы не чем иным, как искусственной плацентой. Как и плацента, она должна будет иметь трубу или пуповину для соединения с артерией или веной подводника. Я согласен, что нарисованная картинка обладает некоторыми неприглядными чертами, но что тогда прикажете думать о хирургических операциях, которым подвергаются сегодня некоторые больные? Искусственные почки, мочевые и желчные пузыри, искусственные анальные отверстия, электрические батареи для стимуляции работы сердца и т. д.

Итак, постараемся освободиться на некоторое время от всяких эмоций и трезво проанализировать преимущества нашей гипотетической плаценты:

а) подводник будущего остается здоровым и земным. Он в отличном состоянии живет, если таков его выбор, вдали от морских глубин. С эстетической стороны он не слишком отличается от других людей: хирургическое вмешательство на уровне Боталлова протока совсем незаметно;

б) когда это человеческое существо хочет погрузиться под воду, оно должно войти сначала в кессон или гидросферу, где его буквально погружают в раствор типа биологической сыворотки или амниотической жидкости. После того как его заполняются легкие и “мертвые пространства”, приходит в действие искусственная плацента, несомая на спине или на животе, как делал первый человек-амфибия, погружавшийся с аквалангом. Боталлов проток снова открыт (при помощи соответствующей системы), легкие поставлены вне круга кровеносной системы и добровольного апноэ субъекта; подводник использует новый тип дыхания, который в действительности свойствен ему, поскольку лишь воспроизводит знакомую ситуацию зародыша;

в) проблемы газовых обменов не существует, как не существует проблемы пузырей и микропузырей. Продолжительность апноэ пропорциональна биохимическому составу искусственной плаценты и совершаемым усилиям подводника.

И к черту таблицы декомпрессии!

г) теоретически такой ныряльщик мог бы опускаться на любую глубину. Будучи сам наполнен жидкостью, эффектами гидростатического давления можно пренебречь. Если только не возникнет фатальных последствий на уровне клеточной структуры, как предполагают многие исследователи. Эксперименты такого рода на угрях и рыбах в Бресте под руководством профессора Барзелеме в разгаре, но результаты пока неизвестны;

д) остаются, как и для Homo aquaticus и батинавта, большие проблемы возвращения к воздушному дыханию. Очевидно, что этот переход будет одним из сложнейших. До сих пор еще не найдена система, с помощью которой можно быстро осушить легочные альвеолы. И будет, конечно, множество других проблем, которые нужно решать, и, даже если они когда-то и будут решены, в облике этого гипотетического существа навсегда сохранится нечто нечеловеческое и уродливое.

Я развлекался, набрасывая портрет-робот лишь для того, чтобы он остался в анналах неправдоподобных фантасмагорий. Возникший, таким образом, мираж искусственной плаценты, остроумный и дьявольский одновременно, не устраивает и меня, но в нем, к сожалению, проглядываются практические черты. Я же предпочитаю ему значительно более здоровое и аллегорическое видение.

Человек-дельфин

Homo delphinus — это просто человек-дельфин, обычный, естественный человек, подражающий, чтобы стать амфибией, различным живым моделям, предлагаемым ему природой, и практически одному из ближайших своих собратьев — дельфину. Ему не требуются ни хирургические вмешательства, ни прививки искусственных механизмов, никакие другие безделушки, которыми нагружается Homo industrialis, ни наркотики неисчерпаемой современной фармакологии, ни богатства, ни подводные рубежи для завоевания других, ни войны, в которых нужно побеждать. Homo delphinus будет думающим и уравновешенным человеком, прежде всего земным, но обладающим возможностью на ограниченное время по своему желанию частично становиться амфибией.

Такую возможность он найдет в счастливом единении врожденного с приобретенным, не имеющем ничего общего с дрессурой, которую его приучили терпеть как на примитивном, так и на университетском уровне. Эта возможность будет вытекать из долгой психосоматической подготовки, из общего понимания и глубокого уважения своих генетических наследий и требований той среды, с которой наконец он заживет в истинной гармонии. Homo delphinus будет, конечно, обычным человеком, прекрасным атлетом и апноистом, обладающим, как мы увидим, суперлегкими, великолепно контролирующим собственное дыхание и другие функции организма, до сегодняшнего дня считающиеся вегетативными. Его фантастическая “водность” станет частью его поведения, естественным продолжением врожденного и приобретенного. Не будет больше резкого перехода от водной дородовой жизни человека в утробе матери к его новой жизни, частично водной. Стихия “вода”, и прежде всего “вода моря”, станет для него настолько важной и близкой, насколько сегодня для некоторых посвященных стала стихия “воздух”.

А сейчас держитесь крепче: Homo delphinus будет рождаться под водой! Да, под водой!

Это самый логичный и самый естественный вывод, который нужно сделать, если мы собираемся создать существо амфибию. В моих многочисленных дискуссиях с врачами я убедился, что она вполне клинически реализуема. Впрочем, печать всего мира недавно рассказала о родах, происшедших в ванне: мать — молодая англичанка Сэнди Браун. Роды, на которых присутствовали многочисленные друзья роженицы, удались превосходно: новорожденный начал дышать, только оказавшись на поверхности. Его тут же уложили на живот матери, находящейся частично в воде. Таким образом, не было обычных обливаний, и ребенок принял свою первую ванну прямо на месте, хотя пуповиной он был еще присоединен к плаценте.

Ребенок-дельфин будет рождаться в растворе физиологической сыворотки или в воде при температуре человеческого тела в неглубоком бассейне, сконструированном таким образом, чтобы голова матери находилась над водой, а тело в положении, благоприятном для ослабления родовых болей и способствующем рождению. Постепенно время нахождения новорожденного под водой до подъема на поверхность будет увеличиваться по желанию родителей так же, как и продолжительность первого купания в контакте с матерью сразу же после начала воздушного дыхания. Смысл — как можно чаще напоминать новорожденному о его инстинктивном рефлексе апноиста.

Мы не заблуждаемся: этот тип родов никогда не станет единственно законным. Всегда будут существовать “земляне”, полностью лишенные всякого желания входить в воду или посылать туда своих детей. Родители же, принявшие для своего потомства путь Homo delphinus, начнут его водное образование и тренировки с первых мгновений жизни. Во время ежедневных купаний ребенка нежно поддержат под водой отец или мать. Периоды апноэ будут возрастать от недели к неделе до того дня, когда он сможет обойтись без их помощи под водой и на поверхности, в принципе это случится уже в два месяца. Вот что сулит наша система!

Наряду с купанием соответствующие движения и упражнения, предложенные ребенку, дадут возможность как можно быстрее увеличить его дыхательную амплитуду. Результаты могут быть потрясающими. К примеру, мой американский соперник 60-х годов Роберт Крофт, который с детства страдал болезнью костей грудной клетки и вынужден был годами заниматься суровой дыхательной гимнастикой, в двадцать лет мог набрать в легкие десять литров воздуха!

В конце роста молодой Homo delphinus будет обладать общим легочным объемом и жизненной способностью, трудно оцениваемой в литрах; чувствительностью дыхательного центра к накоплению углекислого газа почти на уровне рептилий; сердечно-сосудистой адаптацией, близкой к его сородичам — морским млекопитающим; водностью, достойной дельфина[111]. Конечно, дельфином он никогда не станет, и раз Природа захотела, чтобы на Земле существовали дельфины и люди, значит, так было нужно.

Основываясь на поразительных результатах, достигнутых апноистами моего поколения за двадцать лет, я не боюсь впасть в утопию, предвидя, что Homo delphinus сможет за два или три поколения (или даже раньше) удвоить сегодняшние глубины и учетверить время апноэ. В цифрах это выглядело бы так: 200 м и 16 минут. Более чем достаточно, чтобы помечтать под водой и поиграть с китами. Почему он должен этим заниматься? Потому что человек, как первобытный, так и цивилизованный, — а эти два вида и сегодня существуют на нашей планете — нуждается в оздоровлении и украшении своей жизни, и так будет всегда. Все некоммерческие виды спорта без всякого налета корысти служат тем же целям. Homo delphinus будет погружаться в морские глубины с той же самой радостью жизни, с какой это делают дельфины и тюлени — ни больше, ни меньше. Конечно, Технологический человек скажет, что это ему ни к чему, раз не доходно. А чтобы занятие стало доходным, добавит он, хорошо бы, чтобы подводник погружался глубже и оставался там подольше. Вот тут-то, повторяю, и ошибка нашей технологической цивилизации: хотеть все время слишком, желать всегда больше, не останавливаясь ни перед чем, нарушая равновесие Земли и Океанов. Дикие животные живут в полной гармонии со своей средой: зависят от нее, и она в свою очередь зависит от них. Они не пытаются есть больше, чем могут, бить рекорды или завоевывать что-то или кого-то. В том же духе полного слияния с морской средой Homo delphinus соединится с ней, чтобы радоваться. Потому что желание радоваться, как и мечтать, не только составляет часть феномена под названием “жизнь”, но и является ее важнейшей необходимостью.

Я очень сомневаюсь, что Homo delphinus согласится добывать что-нибудь другое под водой, что бы не было его повседневной пищей. Он слишком благороден и полон достоинства, чтобы продавать собственную душу и превратиться в раба-робота на службе его Величества Денег. Он будет считать море не только сокровищницей неисчерпаемых богатств, но и бесконечным источником радости, мечты, через, которые он, быть может, однажды узнает самого себя.

Возвращение к началу не означает регрессии. Возврат к самому себе не что иное, как прогресс. Мудрец сказал, что порой надо уметь отступить, чтобы затем прыгнуть лучше. В сумасшедшем беге за прогрессом нашему типу цивилизации не хватает именно мудрости, а не знаний. Мудрость же обретается в “возвращении к себе”, к началу, т. е. к первоначальному состоянию, восстановление которого, как говорит Рене Генон, является необходимым условием последовательного возвышения Человека.

Погружаясь в море в апноэ, т. е. сдерживая дыхание, Человек не только временно возвращается к самому себе — он совершает мгновенное возвращение к началу Земли. В тесном контакте с морем и природой, отлично владея дыханием, этой функцией-ключом, Homo delphinus научится вновь управлять своим телом и пробуждать в себе другие способности, уснувшие миллионы лет назад на самом дне его генетического багажа. Homo delphinus будет человеком, который постигнет истину, что нельзя быть чужим Природе, Океану, что он должен уважать их, как свою мать, что нельзя быть чужим для Вселенной, в которой он отражается, как Микрокосм в Макрокосме.

Он узнает, что от атома до Галактики, от микроба до голубого кита не существует ни низших, ни высших. Что все связано. Что нет непроницаемых перегородок между телом и психикой, между ним и бесконечной Вселенной, безмерной и непреходящей.

Оставаясь прежде всего земным, Homo delphinus будет совершать все более продолжительные путешествия в глубины моря, как пигмеи бассейна реки Конго, живущие в симбиозе с великим Лесом. Они уважают и понимают его, этот лес, одновременно устрашающий и великолепный, где есть все необходимое для жизни, они не дают его разрушать, эксплуатировать или продавать, потому что, сделав это, они уничтожили бы самих себя. Как и мудрые пигмеи великих лесов Экваториальной Африки, которым каждый день угрожают разинутые пасти бульдозеров и подъемных кранов, Homo delphinus останется здоровым только в уголке земли или моря, не оскверненном технологической эрой. Захваченный адским водоворотом цивилизации, он будет временно ускользать от нее, погружаясь бок о бок с дельфинами в подводные глубины в открытом море.

Живя рядом с ним на одной планете, человек-робот, дышащий все более сложными газами, трансформировавшийся в физиологическое чудовище, будет продолжать эксплуатировать, завоевывать морские глубины до тех пор, пока там больше ничего не останется. Только тогда и наступит новый период, и Homo delphinus действительно обретет покой.

Человек не умрет, пока мечтает. И мечта о Homo delphinus будет жить, пока человек не уничтожит море полностью.

Феномен дельфина

(вместо послесловия)

В. М. Белькович

Об этой книге трудно писать. Жак Майоль широко известен в мире как выдающийся спортсмен. Он первым перешагнул рубеж стометровой глубины погружения на одном вдохе (в апноэ). Это человек большого мужества и упорства. О том, что Жак Майоль настойчивый и активный исследователь физиологии человека в экстремальных условиях гипоксии при повышенном давлении, известно гораздо меньшему кругу людей. Книга с успехом заполняет этот пробел. Круг вопросов, охваченных ею, невероятно широк — именно это обстоятельство осложняет задачу Послесловия. Расставить акценты, представить современную точку зрения науки — для этого потребовалось бы написать отдельную, другую книгу. Поэтому придется ограничиться лишь одной темой, вынесенной автором в заглавие книги, тем более что она по сути центральная — “человек-дельфин”.

Вы помните роман Александра Беляева “Человек-амфибия”? Ихтиандра и доктора Сальватора? Философские, физиологические, социальные повороты сюжета? Если нет — перечитайте!

В 1928 г. Александр Романович Беляев написал великолепный, совершенно современный, сегодняшний научно-фантастический роман. Человеку-амфибии Ихтиандру не позволили радоваться, наслаждаться красотой моря, его захотели использовать для добывания подводных сокровищ или убить как “морского дьявола”. Однако Жак Майоль уверен, что, во-первых, возможно будущее поколение людей-амфибий, “специально обученных и перенесших определенные анатомо-физиологические изменения”, и, во-вторых, они будут радоваться жизни, радоваться полному слиянию с морской стихией, возможности легко и непринужденно нырять надолго и глубоко.

Реально ли это, современна ли идея, развиваемая автором?

Китообразные, ластоногие и сирены — морские млекопитающие, великолепно приспособленные к своим условиям обитания. Одни виды — к беспредельным просторам открытого моря, другие — к его прибрежной зоне, третьи — к эстуариям рек, четвертые — к самим рекам и озерам. Общим для всех является обитание в воде, целый ряд свойств которой резко отличается от среды воздушной. Вот некоторые из них.

Плотность воды в 800 раз выше, а потому приспособиться быстро плавать и при этом экономно расходовать энергию смогли лишь виды, у которых эволюционный процесс оттачивал форму тела, рули поворота и глубины, наконец сам движитель. Это ласты, плавники, хвостовые отделы туловища. Взгляните, например, на красавцев дельфинов — само совершенство линий и форм! Именно это, а также кожный покров вследствие своего свойства ламинаризовать поток обтекания обеспечивают морским млекопитающим уникальные скоростные возможности — в эксперименте до 16 м/с — и способность к маневру. Но даже быстроходные дельфины, если надо развить высокие скорости, должны выпрыгивать из воды, чтобы лететь по воздуху, — это экономичнее. Вряд ли когда-нибудь люди, пусть даже “амфибии” или “дельфины”, научатся, точнее, смогут плавать со скоростями китов или тюленей без механического или иного движителя. Правда, лет двадцать назад группой специалистов на ЭВМ была смоделирована эволюция конфигурации тела человека, если его поместить в поток воды, движущийся с определенной скоростью. При шаге отсчета в 1000 или 10 тыс. лет выяснилось, что сначала будут удлиняться челюсти, а лоб “поедет” назад, становясь все более покатым, затем исчезнет нос, а ноздри переместятся на темя. В итоге через 20–30 млн. лет получилось бы нечто очень похожее на голову дельфина. Этот шуточный расчет показывает, что надеяться на изменение гидродинамики человека в ближайшее время благодаря тому, что он с рождения будет в воде, все же не приходится, а значит, плавать со скоростью 2 м/с — предел мечтаний! Или обтекатели, моноласты и прочая технология!

Вода невероятно теплоемка, она в 20–27 раз более “жадно”, чем воздух, отбирает тепло. Для млекопитающего, и тем более для человека, эти потери могут привести к переохлаждению, а следовательно, к частичному или полному расстройству большинства функций и смерти. Постоянство температуры своего тела морские млекопитающие обеспечивают совершенной системой терморегуляции и термоизоляции. Отдача избытка тепла происходит с плавников и ластов, а тело покрыто надежным слоем теплоизоляции. У всех полуводных (бобров, нутрий, ондатр, норок), а также у морских млекопитающих (котиков и каланов) развит необычайно густой мех, в подпушии которого и при нахождении в воде сохраняется воздух. Снаружи эти пуховые волосы с прослойкой воздуха между ними прикрыты, как черепицей, плотно прилегающими друг к другу плоскими остевыми волосами. У остальных ластоногих волосяной покров выполняет лишь механическую функцию, защищая кожный покров от воздействий льда, камней, а термоизоляция осуществляется жировым слоем. У китов и сирен волосяной покров исчезает, и только жировой слой спасает их от переохлаждения. У человека жировой слой обычно не так развит, как у китов (у афалины — 4—10 см, у белухи, обитающей в Арктике, до 15–25 см), а кроме того, не имеет “поэтажного” кровоснабжения (на разных уровнях от поверхности), что позволяет киту, перераспределяя кровоток, уменьшать или увеличивать отдачу тепла в жировую ткань, температура которой увеличивается от периферии к мышцам. Отсутствие этой особенности делает пловца беззащитным перед охлаждением, и даже в воде с температурой 20° через час-полтора он замерзает. Если же рассматривать ныряние человека и какую-то его деятельность на глубине, то надо помнить, что даже в теплых морях температура воды значительно снижается с глубиной. Это заставляет человека надевать гидрокостюмы, мокрые или сухие, из губчатой резины или заполненные твердыми шариками с воздухом, так как давление обжимает пористую резину и она не греет после определенной глубины. Наконец, если приходится работать на глубине 300–500 м, то теплозащита гидронавта может быть осуществлена лишь подачей в костюм горячей воды. Таким образом, если ставится задача длительного пребывания под водой, этот барьер холода человеком преодолевается только с помощью технических ухищрений.

Нельзя забывать и об ограничениях мировосприятия человека в воде. На воздухе большую часть информации мы получаем с помощью зрения, а в воде, даже идеально чистой, дальность видения ограничивается примерно 30 м, а кроме того, по мере удаления от поверхности падает освещенность. Взвешенность в водной среде плюс гидростатическое давление выключают проприорецепцию, не замечаемую нами на Земле, — информацию “низ — верх” и “слева — справа”, поступающую постоянно от контакта с полом, стулом, столом. Уже на глубине 60–70 м гидронавты испытывали значительные неудобства от этой постоянной опасности потерять ориентировку — “верх — низ”.

К этому надо добавить, что главный подводный информационный канал — акустический, теряет для ныряльщика чуть ли не половину ценности, поскольку строение органа слуха человека исключает или затрудняет определение направления на источник звука. Дельфины обладают эхолокационным аппаратом, с помощью которого они великолепно ориентируются при любой освещенности и прозрачности воды. Опять “человеку-дельфину” без техники и электроники придется туго.

Это проблемы, о которых в книге практически ничего не говорится, но, к сожалению, они стоят на пути освоения человеком водной стихии, делая ее враждебной, не прощающей промахов, не допускающей “панибратства”. Даже ласковое, теплое южное море с каждым десятком метров в глубину становится все более неприветливым и враждебным. Напряженность, страх, неодолимое желание поскорее вынырнуть на поверхность, где настоящий воздух и свет солнца, — вот те чувства, которые зачастую становятся преобладающими у гидронавта.

Все млекопитающие дышат воздухом атмосферы. Морским млекопитающим приходится для этого систематически выныривать на поверхность. Делать выдох-вдох. Один, два, а после длительного пребывания под водой иногда и пятнадцать. Потом снова скрываться под поверхностью воды на полминуты, минуту. Кашалоты, например, могут быть под водой и сто минут, кстати, точно так же, как и тюлени, например, байкальский. Поверхностные воды океана, глубины в десятки и сотни метров, наконец, чудовищные глубины в один-два километра освоены разными видами морских млекопитающих. Это не рекордные погружения, а повседневный образ жизни. Да и узнали мы об этом в общем недавно. Сначала по находкам животных, запутавшихся в орудиях лова или кабелях, установленных на определенной глубине, а затем с помощью современной измерительной аппаратуры.

Человек на одном вдохе может погрузиться под воду на минуту, полторы; профессиональные ныряльщики за жемчугом — на 2–2,5 минуты, редко на 4 минуты. Лишь отдельные уникальные личности типа Боба Крофта или автора книги могут перешагивать этот рубеж ценой огромной, напряженной, многолетней тренировки. Пока еще не раскрыт “секрет волшебной травы Глауко” и не созданы кислородные таблетки, а потому человек, отправляясь под воду, берет с собой запас кислорода в баллонах акваланга или присоединяется к длинному резиновому шлангу со сжатым воздухом. Что же позволяет морским млекопитающим обходиться под водой без акваланга или шланга так долго, как нам и не снилось?

Позвоночные вышли на сушу примерно 300 млн. лет назад, а спустя еще 240 млн. лет в ископаемых остатках мы обнаруживаем современных китообразных. Даже по историческим масштабам это порядочный отрезок времени, который позволил эволюционным механизмам изменчивости и отбора создать млекопитающих, прекрасно приспособленных к существованию в воде. Принципиально сохранился план строения предковой формы, но практически все системы и органы значительно изменились, стали идеально приспособленными к жизнедеятельности в новых условиях обитания. Добавим немного к сказанному в книге.

Строение дыхательной системы китообразных — дыхательное отверстие на “макушке” верхней теменной части головы, короткая широкая трахея, удлиненные легкие, мощная косая диафрагма и межреберная мускулатура — все приспособлено к короткому, взрывоподобному выдоху-вдоху за 0,7–1,0 секунды. Выдох для экономии времени может начинаться еще под водой, скорость потока воздуха у афалины — 10 л/с, а у маленькой морской свиньи весом 40 кг — около 5 л/с. Неспадающиеся жесткие или эластичные бронхи ветвятся и заканчиваются 457 млн. альвеол. Это подсчитано у той же морской свиньи, а у вдвое большего по весу человека имеется всего 150 млн. Альвеолы китов густо оплетены капиллярами, предназначенными для максимально быстрого обмена газов в системе “воздух — кровь”. Нет в альвеолах человека такой густой капиллярной сети.

Ранее полагали, что способность к длительному апноэ определяется большим количеством крови (до 15 % веса), поскольку в ней содержится и больший запас кислорода. Однако на поверку оказалось, что у китообразных, да и других морских (а также наземных) млекопитающих увеличение объема крови связано главным образом с увеличением скорости плавания или бегания. Количество гемоглобина, носителя кислорода, также обычно 14–17 % и опять-таки увеличивается до 21 % у скоростных видов дельфинов. Но зато мышцы буквально нашпигованы миоглобином, его в 3–5 раз больше, и потому они темно-красного, чуть ли не черного цвета. Миоглобин не только создает свой автономный запас кислорода в мышцах, но и обладает свойством втрое ускорять кислородный обмен. У новорожденного дельфина миоглобина мало, его количество увеличивается лишь с возрастом, но это генетически запрограммировано, и никакими тренировками этого не добиться. Вряд ли “человеку-дельфину” удастся обзавестись таким мощным запасом кислорода для автономной работы мышц при погружении в апноэ.

Интересны адаптации и сердечно-сосудистой системы. При погружении под воду отключается кровоснабжение мышц и большей части периферических органов. Они функционируют на собственных запасах кислорода, затем в них развивается и становится преобладающей анаэробная фаза с накоплением молочной кислоты, вынос которой в общее кровяное русло задерживается резким ослаблением или прекращением кровотока, что в свою очередь предотвращает резкий сдвиг рН крови и т. д. Эта схема обмена “аэробный — анаэробный” сохраняется и у человека-ныряльщика, но в гораздо менее специализированном виде.

Экономный расход запасов кислорода (50–56 %), накопленного в крови морских млекопитающих, осуществляется под водой рядом приспособительных функций. Уменьшается частота сердечных сокращений, появляется брадикардия. Кровоснабжение сохраняется лишь в органах, крайне чувствительных к дефициту кислорода, — центральной нервной системе и в органах чувств. Действуют “чудесные сети” — ветвления артериальных сосудов вплоть до образования мелкососудистых, губкоподобных сплетений. У китообразных их впервые описал Тисон еще в 1680 г. Эти интереснейшие образования известны не только у китообразных. Их назначение — сгладить редкий пульс, стабилизировать кровяное давление и замедлить скорость кровотока, чтобы максимально полно происходил газовый обмен: в ткани поступал кислород, а в кровь переходил углекислый газ. Разумеется, “человеку-дельфину” присоединить к имеющейся брадикардии систему “чудесных сетей” было бы весьма и весьма полезно, но от тренировки она у него не возникнет.

И это еще не все. Имеются специальные венозные расширения, лакуны, где скапливается отработанная венозная кровь, клапаны, сфинктеры на сосудах, бронхах, альвеолах, с помощью которых регулируется кровоток и многое другое, что обеспечивает китообразным нормальные условия для нахождения в апноэ до 90 % времени.

Эти особенности китообразных, равно как и ластоногих и сирен, обеспечивают им специфические по ритмике, но нормальные или даже комфортные условия обмена. Кислородная задолженность у них возникает лишь во время больших физических нагрузок — быстрого стремительного плавания или длительного пребывания на глубине, что связано, может быть, либо с поисково-охотничьим, либо оборонительным, а то и с социально-половым поведением. По этому признаку у них нет отличий от наземных существ.

Указанные морфологические и функциональные особенности дыхательной и сердечно-сосудистой системы морских млекопитающих поразительно эффективны. При каждом выдохе-вдохе они обменивают 90 % воздуха в легких, а человек — лишь 20 %. Мы все вдыхаем воздух, в котором около 21 % кислорода, но в выдыхаемом воздухе у морских млекопитающих его остается только 2–6 %, а у человека— 12–17 %. В целом дыхание морских млекопитающих в 3–5 раз более эффективное, чем у человека. Да, конечно, человеку, мечтающему нырять, как дельфин, надо учиться дышать, но при этом нельзя научиться за один дыхательный цикл сменить 90 % воздуха в легких — мешает хотя бы анатомия.

Гидростатическое давление — враг и помощник ныряльщика. Помощник в одном — наиболее полно использовать запас кислорода. На каждые 10 м погружения давление увеличивается на 1 атм. Поэтому вполне естественна первая реакция непосвященного человека: “Кит не может нырять на глубину двух километров! Это же с ума сойти — двести атмосфер! Его расплющит в лепешку!” Однако он ныряет и плавает на этой глубине, охотится, обменивается щелчками с сородичами, иногда его удается обмануть, и кашалот начинает “разговаривать” с судовым эхолотом, который тоже щелкает, чтобы измерить глубину океана.

В чем же дело? В несжимаемости жидкости, а как известно, мы состоим в основном из воды. Именно поэтому, воздействуя на покровы, гидростатическое давление передается на все системы и органы, оно всепроникающее, исключая некоторые костные полости. Китообразные и другие животные-ныряльщики обладают способностью автоматически поднимать давление изнутри этих несжимаемых костных образований за счет сосудистых сплетений, абсолютно точно передающих динамику изменения внешнего гидростатического давления на стенки костной полости, как и ткани снаружи. Но бывают и у китов баротравмы, это удалось установить при исследовании большой серии черепов дельфинов, собранных в Британском музее. Для “человека-дельфина” тут особых сложностей не предвидится, по крайней мере до глубины 100 м, — выровнять давление в среднем ухе, лобных и других пазухах черепа можно воздухом из легких. Пока во всех случаях погружений и пребывания человека в барокамерах или реальном океане на глубинах до 600 м давление в полостях компенсировалось газом через кровеносную систему и обычное дыхание. Несжимаемые нейтральные жидкости — пока фантазия. Некий предел глубине погружения человека в апноэ дает малая подвижность ребер его грудной клетки, концы которых у китов, как известно, не прикреплены к грудине, кроме нескольких первых. Однако это может стать критичным лишь для глубин более 150–200 м.

Вот примерно круг тех вопросов, которые неизбежны при обсуждении темы “водности” человека. Дело не в скептицизме или отсутствии широты подхода, а в сущности проблемы. Жаль, что автор сводит вопрос к памяти клеток, генов человека о его водном происхождении. Да, действительно жизнь зародилась в океане, да, действительно у современных морских млекопитающих были предки, которые вели наземный или полуназемный-полуводный образ жизни, да, человека и дельфина роднит то, что мы млекопитающие. Все остальное — это поэтическое, образное, метафоричное восприятие автора и ничего больше!

Можно ли, родившись в воде, постоянно плавая в ней, играя, питаясь, обучаясь, стать в одну шеренгу с дельфинами по скорости плавания, глубине и продолжительности ныряния? Увы, нет. В природе человеческого организма заложены довольно широкие функциональные возможности. Их можно развивать, упражняя постоянно, и стать рекордсменом! Это бесспорно, как и то, что меняются методы и приемы тренировок, попадаются выдающиеся личности — все это может обеспечивать рост результата, но только в пределах конструкции или структуры. Один может научиться нырять на 50, а другой на 100 м, но ни тот, ни другой не будут нырять и плавать, как дельфин. Точно так же дельфин не сможет ходить по земле, хотя во время представления они охотно вылетают из воды на пластиковый бортик бассейна. Оттого, что они это делают день за днем, ничего не изменится и у них “не проснется” генетическая память о том, что когда-то у их далекого предка были задние конечности, от которых сейчас в области таза сохранились лишь две маленькие косточки.

Люди плавают и ныряют для удовольствия, для добывания пропитания, однако за двадцать лет количество “людей-дельфинов” типа Жака Майоля вряд ли сильно увеличилось. Как ныряли раньше, кто на 2, кто на 30 м, кто на 30 секунд, кто на 2 минуты, так ныряют и сейчас. Профессиональные ныряльщики тоже не стали более “водными” оттого, что изо дня в день ныряют, ныряют, ныряют!

Оперативное вмешательство для создания “человека-дельфина”? Пока это околонаучная фантастика, гипотезы, реальной возможности сделать жабры или плаценту и сконструировать Ихтиандра нет. Мне кажется, что на данном витке развития идеи подводных “домов”, “деревень” опробованы, дали пищу для размышлений, показали трудности такого освоения океана, и эти вопросы сняты. Автор справедливо замечает, что “большие глубины требуют больших денег”. По-видимому, большие деньги появятся, только когда появятся большие задачи. Кто будет решать большую задачу — человек или робот, покажет будущее. Мне кажется, что как-то спокойнее поручить эту задачу роботу.

Интересная книга, полемическая, спорная, очень авторская! Человек все ближе подходит к критической черте в своих примитивно-хватательных взаимоотношениях с природой, в том числе и с Океаном! Боль за природу Земли, призыв опомниться и начать учиться жить в гармонии с Природой, поскольку человек всего лишь ее часть, — важная сторона книги Жака Майоля!

Пожелаем же “Человеку-дельфину” счастливого плавания!

В. М. Белькович

Примечания

1

Апноэ — От греческого apnoia — отсутствие дыхания. Временная остановка дыхания. Как мы увидим дальше, Жак Майоль вкладывает в это слово больший смысл, понимая под ним не только физическое, но и духовное состояние человека.

2

Таблица декомпрессии — график подъема водолаза или аквалангиста с глубины, где на основании расчетов и экспериментов определены скорость подъема, длительность остановок на разных глубинах для предупреждения развития кессонной болезни вследствие выделения в плазме крови пузырьков газов и закупорки ими сосудов.

3

Синусное давление — имеются в виду полости черепа — лобные пазухи, гайморовы пазухи и другие, заполненные воздухом, которые при погружении на глубину, по мере увеличения гидростатического давления либо непроизвольно, либо специальными усилиями пловца-ныряльщика “продуваются” для выравнивания в них давления в соответствии с окружающим.

4

Прозвище “Рыба” объясняется датой рождения автора: 1 апреля приходится на созвездие Рыб по звездному календарю.

5

Черна — одна из крупных тропических рыб — групперов, достигающих веса до 200 и более килограммов.

6

Дыхательный аппарат, называемый автором “замкнутая цепь”, — обычно кислородный дыхательный аппарат, где выдыхаемый воздух после освобождения от углекислоты и избытка водяных паров пополняется новыми порциями кислорода и снова поступает для дыхания подводника. К преимуществам относится прежде всего малошумность: воздух не выделяется наружу, а значит, отсутствует гирлянда воздушных пузырей, что важно для работы с морскими животными.

7

“Жившее миллионы лет на земле” — здесь и во всех случаях далее автор излишне прямолинейно трактует наземное происхождение дельфинов, поскольку они сами никогда не были сухопутными, а их гипотетические, неизвестные науке, лишь предполагаемые предки могли быть с равным успехом как наземными, так и прибрежными, полуводными существами. Вульгарная трактовка происхождения китообразных, в частности дельфинов, является оригинальной и не опирается на имеющиеся факты.

8

Наружный носовой проход дельфинов имеет специальную систему мышечных и воздушных клапанов, которые в норме в самых сложных условиях исключают попадание воды в легкие этих животных. Однако во время отлова, когда животные крайне возбуждены и напуганы, бывают случаи, когда они захлебываются, чаще всего запутавшись в сетях, при этом в их легкие попадает уже не капля воды, а большие ее количества.

9

Сфинктеры — мышцы в основании млечных желез китообразных, предназначенные для произвольного впрыскивания молока в рот детенышу, когда он тычется мордочкой в сосок матери.

10

Советскими исследователями открыто явление однополушарного сна у дельфинов, что, по-видимому, необходимо для координации плавательных движений, дыхания и контроля за обстановкой. Полный сон, характерный для других млекопитающих, когда спят одновременно оба полушария головного мозга, бывает очень кратковременным у дельфинов.

11

Возможность задержки дыхания рассматривается современной наукой в ряду многих других адаптации млекопитающих к меняющимся условиям внешней среды, и в особенности в связи с их образом жизни. Функционально гипоксия возможна в различных временных пределах для разных тканей и органов в связи с различной их чувствительностью к повреждающему действию всего комплекса явлений, связанных с отсутствием или нехваткой кислорода. Сведение возможностей функционирования клеток, тканей, органов, организма человека к какой-то клеточной памяти, как это делает автор, может быть отнесено лишь к категории поэзии и метафоры.

12

Каланы (морские выдры) используют обычно небольшие плоские камни для того, чтобы, лежа на спине на поверхности воды, разбивать раковины моллюсков, брать же эти камни, как и раковины, им приходится чаще всего на дне.

13

Здесь и далее автор произвольно трактует одни факты и неточно другие. Действительно, в эволюционном плане длительное пребывание в воде приводит к редукции (исчезновению) волосяного покрова у млекопитающих из-за потребности организма в создании оптимальных условий для терморегуляции, что в воде наилучшим образом обеспечивается не воздушной прослойкой в волосяном покрове, а жировым слоем. По этой причине китообразные лишились волосяного покрова, а все ластоногие (в том числе и моржи) имеют волосяной покров и жировой слой, причем волосяной покров выполняет у них прежде всего функцию защиты кожи от механических повреждений о скалы, лед. Высказывания автора о потере волосяного покрова “водной обезьяной” можно рассматривать лишь как гипотетические.

14

Сохранение волосяного покрова на голове играет важную роль для защиты головного мозга от ультрафиолетового облучения и поддержания оптимальной температуры.

15

Развитие жирового слоя — это адаптация к условиям сурового климата. Например, в Подмосковье у обезьян развивается нормальный слой жира, при этом и волосяной покров становится более густым и длинным, чем в тропиках.

16

Отличия волосяного покрова сводятся к структуре самих волос, их плотности и размерам. Характер расположения волос на отдельных участках тела может объясняться типом их эмбриональной закладки, тем более что постоянное пребывание в воде ведет не к тому или иному упорядочиванию расположения волос, а к их редукции, см. прим. 13.

17

Известны случаи, когда в результате потери рук люди обучались использовать ноги, чтобы столярничать, вышивать, т. е., несмотря на внешне ярко выраженную адаптивность к передвижению, ноги человека сохранили свою полифункциональность вплоть до отведения большого пальца в сторону для захвата инструмента и т. п.

18

Фрагменты межпальцевых перепонок, так же как “лишние” пальцы, сросшиеся пальцы и прочие дефекты, рассматриваются обычно как отклонения от нормы, вызванные генетическими причинами современного, а не эволюционного процесса типа “фамильных” особенностей строения тех или иных частей тела, или как результат повреждения генетических механизмов (мутация) химическим, физическим воздействием.

19

Примеры конвергентного сходства, вызванного наилучшим приспособлением к данным условиям именно такой формы тела или конечности, автор здесь и в ряде других мест неправомерно использует для подтверждения своих позиций, на самом деле это сходство не доказывает родственности происхождения.

20

Тактильная чувствительность обеспечивается одним из древнейших сенсорных каналов, играющих исключительно важную роль не только в условиях отсутствия зрительного восприятия, но и для его дополнения в целях создания полноценного образа (разнокачественного) предмета, и никак не связана с водностью.

21

В этом отражается лишь единство происхождения млекопитающих, но никак не влияние на строение кисти человека его гипотетического водного происхождения.

22

Млечные, или молочные, железы млекопитающих в принципе образования парные, располагаются на брюшной стороне тела — на груди (антропоиды, летучие мыши, сирены) или животе (хищные, копытные, китообразные, хоботные и др.). Продукт секреции — молоко выводится через истинные соски (с многими каналами-порами) у антропоидов или ложные соски (с одним каналом) — у хищных, копытных, китообразных, сирен. Метод использования похожести для доказательства, применяемый автором, рассчитан на неискушенного читателя. Ведь нет ничего удивительного в том, что у самки ламантина в период выкармливания детеныша млечные железы увеличиваются в размерах и набухают — это происходит у всех млекопитающих, иначе они не могли бы выполнять свою функцию — питать детенышей молоком.

23

Никакого инстинктивного воспоминания земного периода у сиреновых быть не может хотя бы потому, что они не вели наземного образа жизни.

24

Ламантины не обнаруживают никаких, даже гипотетических, родственных связей с приматами.

25

Степень приспособленности к среде определяется конкретными условиями обитания, к ним, этим собственным условиям существования, сиреновые приспособлены лучше, чем киты, и приспособленность нельзя рассматривать вообще, как это делает автор. Она конкретна.

26

Сирены не являются ближайшими родственниками китов, считается, что они происходят от общих предков с хоботными.

27

Объяснение состоит в том, что шаровая форма обладает наибольшим объемом при данных размерах, и это объяснение не свидетельствует в пользу теории автора.

28

Купаются и другие виды обезьян.

29

Здесь проявляется некоторая вольность автора в обращении с терминами “лапы” — “ласты” — “руки”. Кроме того, морские млекопитающие никогда не имели рук, точнее, лап, а для предотвращения попадания воды в дыхательную систему у них имеются специальные клапаны и воздушные мешки, замыкающие наружный носовой проход при погружении.

30

Раковины моллюсков и водоросли древние люди добывали не ныряя. Этот промысел сохранился и сейчас у прибрежного населения, например Африки и Мадагаскара. Сборщики ходят по мелководью, ощупывают дно ногами и подбирают раковины. Нырять на мелководье из-за волнения очень трудно, да и увидеть что-либо в мутной воде нельзя.

31

Автор идеализирует старину, умалчивая о профессиональных заболеваниях ныряльщиков — отитах, ревматизме, астме и др. В то же время изотермические костюмы, маски, ласты и акваланги позволяют облегчить этот труд и увеличивают возможности человека в добывании морепродуктов, однако эта новая техника может способствовать истощению природных ресурсов.

32

Кессонная болезнь развивается вследствие быстрого изменения газового или гидростатического давления, от чего из крови начинают выделяться пузырьки ранее растворенного в ней воздуха или газовой дыхательной смеси. Эти пузырьки (эмболы) закупоривают капилляры и вызывают резкие боли в мышцах, нарушение жизнедеятельности органов, параличи и прочие явления, связанные с нарушением кровообращения. Лечение осуществляется только путем быстрого “спуска” на глубину после помещения гидронавта в барокамеру на борту судна либо настоящим нырянием в апноэ или с аквалангом для перевода пузырьков газов снова в растворенное состояние.

33

Автор описывает здесь симптоматику так называемого “азотного наркоза”, хорошо известного по глубоководным погружениям с аквалангом, наполненным воздухом.

34

Течение восточного буддизма, оказавшего огромное влияние на китайскую и японскую поэзию, живопись, культуру. Буквально означает — медитация, самоуглубление, а практически — проповедь того, что истина невыразима словами и постигается через внутренний скачок сознания, освободившись от знания, от мысли. Для дзэн характерен интуитивизм, парадоксальность, неприятие установленных норм, что трансформировалось на Западе в вульгарную форму отказа от цивилизации и декларировалось, в частности, битниками.

35

Имитация глубоководных погружений, равно как и подъема на большие высоты в воздухе, осуществляется в специально оборудованных барокамерах, позволяющих за счет произвольного изменения давления воздуха или газовой смеси имитировать “сухой” и “мокрый” спуск на глубину или “подъем” в горы в целях изучения физиологии человека в экстремальных условиях.

36

Гидростатическое давление, возрастающее с глубиной погружения, вызывает некоторое перераспределение крови в теле, концентрацию ее в области внутренних органов — печени, легких и мозга, а также увеличение числа красных кровяных клеток — эритроцитов, что расширяет возможности использования запасенного в крови кислорода.

37

Арджиронетта — жук-серебрянка — получил название за серебристость, создаваемую отражением света от мельчайших воздушных пузырьков, покрывающих тело.

38

Дитиско — жук-плавунец.

39

Алобатэ — морская водомерка.

40

В классическом понимании каталепсия (греч. — застывание) — явление “застывания” мышц тела в определенной позе. У людей происходит в результате нервного расстройства или гипнотического внушения. Сходная по внешним проявлениям реакция многих видов животных на неблагоприятные условия существования называется обычно анабиозом или спячкой.

41

Воздушные мешки хамелеонов располагаются под кожей. В случае испуга (как оборонительная реакция) хамелеон их мгновенно наполняет воздухом, раздувается и принимает угрожающий вид.

42

Упражнение позволяет лишь развить уже заложенные возможности и получить результат выше среднего. Для создания нового органа обычно необходим длительный эволюционный процесс с его механизмами изменчивости и отбора признаков.

43

Пингвины питаются массовым кормом; пищей им кроме рыб служат креветки (криль), кальмары и пр.

44

Типичный пример способа доказательства автора — бивни ископаемых слонов были загнуты вниз и даже закручены, как, например, у мамонтов, но это совершенно не значит, что они ими пользовались, как моржи, тем более для вылезания из воды на лед или на скалы. Так что это фантастические домыслы автора.

45

Соляное равновесие в организме наземных млекопитающих поддерживается, как и у человека, за счет регуляции потребления соли и воды и выведения их из организма с помощью почек и потоотделения. Назначение слезных желез в первую очередь связано с обеспечением нормального функционирования органа зрения, и связывать “слезы” и способность “плакать” как у человека, так и у слона с их водным происхождением затруднительно.

46

Будущее поколение “людей-амфибий” — генеральная идея автора. Нам представляется, что это идея без будущего как по ограниченности мест применения, так и по ряду этических, моральных и философских соображений, известных советскому читателю по роману А. Беляева “Человек-амфибия”.

47

Автор заблуждается хотя бы даже потому, что органы движения дельфинов сильно видоизменены, имеются принципиальные отличия в системе кровообращения, например “чудесная сеть” — сосудистые образования, обеспечивающие максимальное использование кислорода крови за счет замедления кровотока, наконец, органы чувств приспособлены к восприятию недоступной нам информации, такой, как ультразвуки, кроме того, у дельфинов развился совершенно новый орган чувств — эхолокационный аппарат.

48

Сходство чисто внешнее, разумеется: форма тела, плавники, хвост — это лишь форма, оптимальная для функционирования в одинаковых условиях водной среды. См. также примеч. 19.

49

Автор сильно расширил область, где некогда обитала стеллерова корова. Какие-либо сведения о встречах с ней в Беринговом проливе неизвестны. По-видимому, даже гипотетически это невозможно предположить, так как это были медлительные оседлые прибрежные животные. Они могли обитать лишь на тех участках побережья, где зимой сохранялись пространства чистой воды и не было ледяного припая, поэтому побережье Чукотки мало пригодно для их обитания зимой.

50

В ряде мест обитания сиреновых — Западной Африке и Америке — созданы заказники и заповедники как мера для сохранения и увеличения численности дюгоней и ламантинов.

51

Ламантины достигают в длину 4–5 м при весе 400–600 кг, питаются водной растительностью на мелководьях. Различают три вида: американский, обитающий от Флориды на севере до Бразилии на юге, амазонский — в районе этой великой реки, реки Ориноко и их притоков, африканский — в Экваториальной Африке; ныряют обычно на 1–2 минуты, максимально — 16–20 минут.

52

К отряду китообразных относится более 80 видов, из которых к подотряду усатых китов — 8 видов. Размеры китообразных — от 1 до 33 м, и обитают они практически во всех морях и океанах, а также во многих реках и озерах. В водах нашей страны водится 32 вида китообразных.

53

Питаются они также стайной рыбой, что нашло отражение в названии некоторых из них — сайдяной, сельдяной, ивасевый кит.

54

Поведение косаток гораздо более сложное, и случаев их нападения известно не так уж и много, причем жертвами обычно становятся больные, ослабленные или раненные человеком во время промысла особи.

55

Необходимо отметить, что “каждый вид умен по-своему”, а потому сравнивать умственные способности дельфинов и человека не только трудно, но и не корректно.

56

Обыкновенная морская свинья наиболее “автоматизированный” вид дельфинов и дрессируется медленнее других.

57

Кашалоты не питаются бентосом, а потому и “скоблить” дно челюстью им не приходится.

58

Численность кашалотов подорвана их промыслом, который в настоящее время запрещен.

59

Действительно, социальная организация в стаде косаток развита хорошо: имеются семейные группы различной численности с постоянной территорией обитания и “транзитные” группы животных без постоянной территории; высока социальная привязанность.

60

Акустические сигналы косаток более низкочастотны, чем у многих видов дельфинов, имеются отличия и в сигналах косаток из разных популяций, что же касается “самого настоящего языка”, то пока не удалось расшифровать систему кодировки информации в сигналах дельфинов, так же как не удалось поставить корректного эксперимента, который бы подтвердил, что они передают друг другу произвольно меняемую информацию. И хотя по ряду формальных параметров сигналы дельфинов пригодны для передачи информации, пока нет доказательств, что они этим пользуются в смысле “самого настоящего языка”.

61

Все специалисты единодушно считают косатку “самой умной” среди тех 40 видов китообразных, что побывали в неволе.

62

Стенки бронхов человека, как и ряда неглубоко ныряющих видов, образованы сплошными хрящевыми кольцами, они довольно жесткие и образуют “мертвое пространство” в том смысле, что не используется для дыхания заключенный в них воздух. У многих видов китов и тюленей (обычно это глубоко ныряющие виды) стенки бронхов эластичны и могут “обжиматься” гидростатическим давлением по мере погружения, что в основном ликвидирует “мертвое пространство”, исключает баротравму, а также способствует наиполнейшему использованию кислорода воздуха.

63

В составе вдыхаемого воздуха содержится около 21 % кислорода, в выдыхаемом (в норме) воздухе у человека остается 14–16 %, а у дельфина и тюленей — 2–8 % кислорода. Остальные расчеты читатель может сделать сам.

64

В частности, за счет образования расширений венозных сосудов — лакун, в которых при нырянии скапливается “отработанная” венозная кровь.

65

Довольно долго считалось, что у дельфинов объем крови чуть ли не вдвое больше (15 %), чем у наземных млекопитающих (6-11 %), что якобы позволяет им долго находиться под водой, не дыша. Однако выяснилось, что на самом деле объем крови у них примерно такой же (6–9 %), как и у наземных животных, а увеличение ее объема как у некоторых видов китов, так и у некоторых наземных видов связано с увеличением скорости их передвижения, т. е. это все “скоростные” виды.

66

Необходимо иметь в виду, что у ныряющих животных, в том числе у дельфинов, потребление кислорода, а следовательно, и обмен веществ на время пребывания под водой снижаются в 2–5 раз по сравнению с обменом у животного на поверхности. Метаболизм ныряющих млекопитающих характеризуется систематической резкой сменой уровня потребления О_2 на поверхности и при нырянии, поскольку на поверхности происходит интенсивная гипервентиляция для ликвидации кислородного долга, окисления продуктов обмена, в особенности молочной кислоты, насыщения кислородом миоглобина мышц и гемоглобина крови.

67

Имеется и другой механизм теплоизоляции: плотный и густой мех. Он надежно предохраняет таких животных, как бобр, калан, котик от переохлаждения в воде.

68

Жорж Кювье (1769–1832) — французский ученый, внесший огромный вклад в развитие биологии — зоологии, палеонтологии, сравнительной анатомии, систематики, истории науки. Собранные им данные послужили для обоснования теории эволюции живой природы, хотя сам он ее не признавал и объяснял смену флоры и фауны в разные геологические эпохи теорией катастроф.

69

Артериальным “чудесным сетям” приписывали много разных функций, большинство из которых несостоятельны и необоснованны. В настоящее время главнейшей считается сглаживание скачков кровяного давления при работе сердца в режиме брадикардии для обеспечения постоянного кровоснабжения только центральной нервной системы и органов чувств при нырянии, а также замедления кровотока для наиболее полного газообмена в системе “кровь — ткани”. Описаны были впервые Галеном (130–200 гг.), классиком античной медицины, который обнаружил их на внутренней сонной артерии.

70

Кислородная задолженность развивается не только при нырянии, а практически при любых больших физических нагрузках на малых временных отрезках, например у человека при беге на 100 м.

71

Кроме сердечной мышцы и мозга к дефициту О_2 очень чувствительны центральная нервная система и органы чувств, куда и направляется при апноэ обогащенная О_2 кровь.

72

При погружении кровь в сосудах находится под гидростатическим давлением, соответствующим глубине погружения (на 50 м увеличивается на 5 атм, на 100 м — на 10 атм), т. е. приток крови с периферии увеличивает наполнение сосудов, поэтому ни о каком “сопротивлении” давлению воды не может быть и речи; “проникающее” гидростатическое давление обеспечивает работоспособность системы.

73

В подсемействе дельфинов насчитывают 20 родов с 48 видами, из которых в наших водах обитает 12 родов и 15 видов.

74

Эти два вида имеются у нас в Черном море, как и морская свинья. В Батумском дельфинарии и на биостанции в пос. Б. Утриш близ Новороссийска демонстрируются дрессированные афалины.

75

Размеры, особенности строения и конфигурация мозга дельфина были предметом оживленных дискуссий. В последнее время среди ученых преобладает мнение, что мозг дельфина прошел самостоятельный эволюционный путь, и, сохранив общее строение, типичное для млекопитающих имеет много специфических особенностей, обеспечивающих ему не только эхолокацию, но и координацию движений в воде, чередование сна и бодрствования и т. д.

76

Дельфины представляют собой классический пример анасматиков — они лишены органов обоняния — обонятельных луковиц, обонятельных трактов, что легко объяснимо малой или даже нулевой информацией, которую они могут получить при коротком, взрывоподобном вдохе (его длительность — 0,5–0,7 с) морского воздуха. Этот воздух если и содержит запахи, то это сигналы воздушного мира, где дельфины не живут. Недавно было установлено, что дельфины различают вкус морской воды, т. е. обладают вкусовой чувствительностью (хеморецепцией). При этом используется часть прежнего обонятельного анализатора (тригеминальное чувство).

77

Акустическая ориентация дельфинов сводится к тому, что животные используют как пассивную шумопеленгацию, определяя направление на источник сигнала и расстояние до него, так и активную эхолокацию, когда дельфин излучает сигналы (серию сигналов) и по вернувшемуся эху различает объект, направление на него и расстояние до него. Так что во всех случаях дельфин “слышит” объект, а по степени детальности эхолокационного восприятия можно говорить, что дельфин “видит ушами”.Этот опыт демонстрирует великолепную кожную чувствительность дельфина и его способность ориентироваться по потокам воды и ее завихрениям от обручей, однако возможности локационного аппарата дельфина он не раскрывает.

78

Орган зрения дельфинов приспособлен к видению в воде и в воздухе за счет ряда адаптации и по остроте восприятия не уступает органу зрения ластоногих. Так, за счет щелевидного зрачка (“U”-образного) дельфин видит при ярком солнечном свете и в темноте глубин (последнему способствует “ночной” тип строения самой сетчатки глаза и “зеркальный слой” — тапетум — у дельфина глаза светятся в темноте). Кроме того, оптическая система глаза дельфина согласована как с водой, так и с воздухом (эффект “маски”). Этому служит прозрачная и очень густая слизь, выделяемая глазными гардеровыми железами. Слой этой слизи защищает глаз от механических и химических воздействий воды, а при высовывании головы на воздух работает как линза — “кусочек воды” и согласует оптическую систему глаза дельфина с воздухом. Человек для этой же цели, ныряя под воду, “берет кусочек воздуха”, надевая маску или очки.

79

Килогерц (кГц) — акустическая единица измерения частоты (высоты тона) звука, равная 1000 колебаний в секунду.

80

Каменистая кость, в которой находится внутреннее ухо (кортиев орган), и барабанная — с косточками среднего уха создают у дельфинов единое массивное образование, акустически изолированное от костей черепа, что обеспечивает независимое функционирование правого и левого органа слуха — важнейшего условия для подводной ориентации по звукам (например, определение направления и пр.), чего лишен человек, а потому подводник не может определить, откуда исходит звук, что сильно затрудняет ориентацию.

81

Дельфины используют для локации импульсные сигналы, напоминающие резкий щелчок с максимумом акустической энергии в диапазоне от 10 до 120 кГц, меняющемся как от вида к виду, так и по длительности самого щелчка, которая может быть меньше 25 милисекунд (мс) и больше. Частота следования излучаемых дельфином эхолокационных импульсов меняется в зависимости от расстояния до обследуемого им объекта, поэтому они могут восприниматься человеком или по отдельности (5 — 20 ими/с), как “сыплющийся горох”, или сливаться в “скрип ржавых петель” (более 180 имп/с).

82

Специальными исследованиями было доказано, что максимальные скорости плавания дельфинов афалин — 11–14 м/с, распространенное мнение о способности отдельных видов плавать со скоростью более 30 миль/час (узлов) является ошибочным даже для самых скоростных видов.

83

Наблюдения в океанариуме показали, что при плавании на коже дельфина появляются поперечные “скоростные складки”, способствующие ламинаризации потока обтекания, улучшению гидродинамических характеристик тела дельфина.

84

Диапазон слухового восприятия дельфинов несколько шире, но одна из трудностей общения человека с дельфинами заключается в потерях энергии звука на границе вода — воздух, что требует использования электронной системы, а в воде человек ограничен в возможности издавать звуки. О других проблемах контактов см. Послесловие.

85

Институт связи д-ра Джона Лилли на о. Вирджиния существовал до 1967 г.

86

Афалины могут жить до 44 лет, это максимально известный нам возраст для афалин из Черного моря, а максимальное число родов — 16.

87

По-видимому, имеется в виду один из древнегреческих мифов, в котором пираты были превращены в дельфинов.

88

Эта книга переведена у нас и издана в 1965 г. Ее основная идея — язык дельфинов, поиски контактов в системе “человек — дельфин”, интеллектуальные способности дельфинов.

89

На Западе имеют хождение и другие умозрительные теории.

90

Первые недели развития также протекают весьма сходно у всех млекопитающих, эмбрионы которых различаются только размерами и соответственно темпом роста.

91

Амбруаз Паре (1517–1590) — хирург эпохи Возрождения, впервые применил ряд новых методов и приемов в лечении огнестрельных и колотых ран, переломов, трепанаций черепа, предложил сложные ортопедические приборы (искусственные конечности, суставы) и т. д., что послужило основой для последующего превращения хирургии из ремесла в научную дисциплину.

92

Это утверждение относится не только к человеку, но и ко всем сухопутным млекопитающим, а также птицам.

93

У дельфина на определенном этапе эмбрионального развития, как и у всех млекопитающих, имеются жаберные щели.

94

Автор пытается выдавать желаемое за действительное, но примеров обратной эволюции неизвестно, и она считается невозможной.

95

Восприятие окружающего мира у новорожденного и грудного ребенка ограниченно, а потому терминология автора “непринужденность и свобода” ничего не объясняет.

96

В числе физических факторов, обусловивших возникновение, зарождение жизни, считают высокие разности электрических потенциалов, приводящие к разряду, температуру, давление, космическое излучение.

97

Существует несколько гипотез старения. В том числе одна из них — это накопление с возрастом ошибок в считывании генетической информации при каждом клеточном делении; другая — заранее запрограммированное конечное число самих клеточных делений.

98

Эти расчеты справедливы только в том случае, если считать, что примерно лишь 2 % кислорода вдыхаемого воздуха было использовано, тогда как обычно расходуется около 6 %.

99

При этих расчетах автор учитывает только так называемое поверхностное дыхание с объемом вдыхаемого воздуха 0,5 л, но поскольку даже этот воздух надо выдохнуть снова, то приведенная цифра должна быть увеличена вдвое.

100

Потеря сознания может произойти вследствие аноксии из-за превышения допустимого времени апноэ, если же на глубине под водой сработает “сторожевой пес” и ныряльщик сделает вдох, то он захлебнется, что обычно и происходит, когда человек тонет.

101

Один из способов аутотренинга.

102

Аналогия чисто внешняя, поскольку механизмы реализации задержки дыхания различны.

103

В основе дыхательной ритмики морских млекопитающих лежат нормальные физиологические механизмы, адаптированные к водному образу жизни, — снижение чувствительности дыхательного центра к содержанию в крови углекислоты, снабжение кислородом крови в основном центральной нервной системы и органов чувств за счет перераспределения кровотока, высокий уровень содержания миоглобина в мышцах и др.

104

Чудесные россыпи — имеются в виду конкреции с высоким содержанием марганца, железа и др., найденные на дне многих районов Мирового океана.

105

Ложное погружение — “погружение” в барокамере с воздушной средой с имитацией всех режимов “глубины” только изменением давления атмосферы камеры.

106

Речь идет о центральной нервной системе и органах чувств.

107

Обмен веществ, действие ферментов, механизмы клеточного деления под высоким давлением изучены недостаточно.

108

Эмбриональный гемоглобин.

109

Это объясняется отсутствием двигательной активности — “обмен покоя”.

110

Безусловно, рефлекторная задержка дыхания происходит в этом случае не только у новорожденного, но и у взрослого человека.

111

Автор несколько идеализирует и приукрашивает гипотетическую картину “возврата” человека к водному образу жизни. Так, к примеру, длительность пребывания человека в воде ограничена прежде всего ее температурой (вода в 20–27 раз более теплоемка, чем воздух, поэтому все подобные эксперименты пригодны в пределах температурной черты 30°), человек плохо ориентируется под водой, поскольку его органы чувств не приспособлены к этой среде, развивается ряд заболеваний и т. д.

Content

Жак Майоль
Человек-дельфин

Предисловие к русскому изданию. И. Л. Андреев

ГЛАВА 1. Зов моря

Парети-Каполивери. Остров Эльба, 23 ноября 1976 г.

Альфредо был прав

Значит, вперед

Отметка -100 метров

Первые дельфины

1937 г., Карацу, остров Кюсю, Япония

Флорида — 1955 г.

ГЛАВА 2. Клоун-примадонна

Озарение

У черны Джо “свинцовое” брюхо

Клоунесса-“цыганочка”

Пансионеры большого бассейна

Клоун приглашает меня в свой мир

Взгляд на тигровую акулу

Подводный беспроволочный телеграф

Клоунесса становится матерью

Новая семья

Мы встречаемся вновь

Клоун нас оставляет

ГЛАВА 3. Происхождение апноэ

Апноэ

Апноэ сознательное и непроизвольное

Водная обезьяна

Проконсул и его кузены

Рай миоцена

Потеря волосяного покрова и появление слоя подкожного жира

Водная обезьяна и человек; различия и общие точки

Волосяной покров

Ноги

Руки

Грудные железы

Ноздри

Современная обстановка

ГЛАВА 4. Апноэ во времени и в мире

Человек-море

Голые под снегом

"Кйоккенмодингеры"

Немного истории

Ловцы омаров с островов Кайкос

Японские ама

Ловцы-итомены

Баджао

Полинезийские ныряльщики

Краткие сведения об истории погружений в апноэ в Европе

ГЛАВА 5. Спорт и наука

Хронология основных спортивных достижений

Прошли долгие шесть лет

Остальное — легенда

Рекорд 60 метров

Мой новый рекорд — 70 метров

Лето 1969 года: погружение с Майоркой

Разные точки зрения

Отметка — 86 метров

Однако Человек, конечно, пойдет дальше!

Спортивные рекорды и прикладные эксперименты

Экспедиция “Горное озеро”

Каким образом?

Несравненный Хаджи Статти

По стопам Хаджи Статти

Проект апноэ на 100 мeтров

ГЛАВА 6. Апноэ у немлекопитающих животных

Предпосылка

Моллюски

Членистоногие, в частности пауки

Ракообразные

Насекомые

Рыбы-апноисты

Земноводные

Рептилии

Крокодилы

Змеи

Птицы

ГЛАВА 7. Пример млекопитающих

Обзор

Крыса

Выдра

Бобр

Другие маленькие апноисты

Полярный медведь

Гиппопотам

Носорог

Слон

Морские млекопитающие

В чем различие между морскими млекопитающими и человеком?

ГЛАВА 8. Человек как дельфин

Наш водный собрат

Мозг

Обоняние

Зрение

Слух

Гидратация

Скорость движения

Возможность общения с человеком

Любовь, размножение, рождение

Дружба дельфина и человека

Оставим их в покое!

ГЛАВА 9. Сирены и тритоны

Сирены Кольмара

Истории о сиренах

Миф или реальность?

Выдумка вчера, правда сегодня?

Глауко

Люди-обезьяны с Гаити

Люди-выдры из Индонезии

Сознание и отождествление

ГЛАВА 10. Океан в человеке

Фантастическое путешествие

Океан в нас

Два моря

Путешествие на краю… клеток

Наше путешествие продолжается

Подводные дети

ГЛАВА 11. Апноэ и йога

Погружение человека в апноэ

Дыхание

Некоторые цифры

Качественные аспекты

Гипервентиляция

Как задерживать дыхание

Что такое воздух?

Прана

Пранаяма

Медицинские аспекты моих ощущений

Вот чего мне стоила моя “преданность науке”

ГЛАВА 12. Будущее апноэ

Технологический человек

Технологическое заболевание бездны

Новые пути

Водные мыши Килстра

Подводные собачки

Жидкое дыхание у человека

Эксперименты Кларка и Голлана

Дыхательные мембраны

Homo aquaticus Кусто

Батинавт Гвиллерма

Размышления

"Подводные дети"

Искусственная плацента

Человек-дельфин

Феномен дельфина (вместо послесловия) В. М. Белькович

Реально ли это, современна ли идея, развиваемая автором?

Примечания