Нулевая долгота

Перекрестки судеб

Нулевая долгота

Мне грустно и легко; печаль моя светла…

А. Пушкин

Глава первая

Взоров

I

«Неужели я умираю?» — думал Взоров. Он никогда о себе  т а к  не думал. Правда, однажды, очень давно, в октябре сорок первого, теряя сознание от пронзительной боли, он удивленно спросил себя: «Неужели меня убило?»

Часто в последующей жизни Взоров вспоминал тот тусклый, промозглый день, а точнее рассветное утро — пасмурно-снежное, холодное, сырое, когда его должны были убить, как Митю Ситникова, но не убили. Однако всегда вспоминал именно день, вернее утро, но ни разу вопрос к себе — «Неужели?..». Оттого, видно, что, печалясь о гибели «Мити, друга ситного», втайне радовался: сам-то жив, и вон уже сколько… Только сейчас в Лондоне, в гостиничном номере, лежа на спине с острой болью под лопаткой, с сердцем, будто булыжник, отчего едва дышалось, Взоров впервые вновь сознавал тот далекий вопрос, который в его мыслях пугающе переменился, однако не по существу: «Неужели я умираю?»

Он все помнил, как и что случилось, в точной последовательности, удивляясь лишь той нелепости, что может умереть в Лондоне. Нет, он не боялся смерти — «когда-то  э т о  случится…» — но он был не вправе умереть именно сейчас, именно в эти два дня. Пусть сразу по возвращении, пусть по пути в Москву, в самолете, но только не сейчас — «только дозволь исполнить долг», а потом хоть сразу, хоть прямо после митинга… И он молил Того — забытого, неведомого, чтобы отпустил, чтобы не забирал раньше, чтобы все-таки  д о з в о л и л…

Взоров попытался поднять левую руку — узнать время, но малое усилие сдвинуло булыжник, и он испугался. Правая рука, однако, поднималась, как бы независимая, и тыльной стороной ладони он вытер со лба липкий, холодный пот. С удивлением обнаружил, что лежит в костюме, впрочем, он все помнил: как отказался от ужина, сославшись на недомогание, как был разочарован Алан Джайлс, региональный секретарь из Ковентри, будущий преемник Джона Дарлингтона, встретивший его в аэропорту, как, войдя в номер, тут же лег на кровать и наконец-то расслабился. Он чувствовал вселенскую усталость и огромную, как бы резиновую, тяжесть в груди. Но она, эта каучуковая тяжесть, с которой он жил все последние дни, не пугала его — случалось подобное и раньше. Пугала возникшая боль.

Надо отлежаться, хорошенько выспаться, и все пройдет, думал он и отчаянно ругал себя, что забыл прихватить лекарства. И сожалел, что нет с ним Лины, — «она бы не забыла…».

И вот тут память оборвалась…

Теперь же, вновь вернувшись в сознание и ощущая, как затвердела гуттаперчевая тяжесть в груди, превратившись в булыжник, и испугавшись того, как опасно шевельнуться, — «так-то можно и умереть, в полном одиночестве…», — и неотвязно думая об этом, Взоров старался понять, что же все-таки произошло? Нет, он не заснул, не впал в беспамятство, а, похоже, просто оборвалось время, нынешняя реальность. «Кстати, когда? сколько прошло времени?..» — в тот миг, как он только прикрыл веки, он уже был не нынешний Взоров, а очень далекий, старшекурсник Моторостроительного института, ополченец, окоченевший в боевом охранении у заброшенной церкви в километре от деревни Изварино вместе с Митей Ситниковым — «другом ситным…». Он именно почувствовал леденящий холод и чуткое забытье, то самое, какое было тогда, когда они не выдержали и, прижавшись друг к другу, прикорнули: усталость после марша сломила их, спать хотелось непреодолимо. Сначала они боролись со сном, прыгали, согреваясь, — и Взоров в своем недавнем забытьи тоже прыгал — «оттого-то, видно, и напрыгал булыжник?..»; и шептались о неоконченных студенческих делах, об оставленных девушках; с тревогой о том, когда вступят в бой; и прислушивались к всеобъемлющей, всемирной тишине — черной, первозданной; и война казалась неправдой, нереальностью, потому что вокруг тускнели припорошенный снежный простор с темными островами лесов, будто вросшими в небесную чернь, — безлюдно, беззвучно. Даже в Изварино, где спала рота, — омертвелая, бездыханная пустынность. И именно тогда они решили схорониться в церкви, в небольшой нише, где казалось им теплее и откуда в проемы выбитых окон угадывалась дорога в оба конца — от села Соковина, спускавшаяся в долину речки Соквы, и за деревянным мостком, круто поднимавшаяся к еловому лесу, за которым была деревушка Бабкино: оттуда, с запада, и могла возникнуть опасность. Эту опасность они и должны были стеречь. Завтра с утра их батальон начнет создавать Соквинский рубеж, очень близкий к Москве, но до линии фронта, они знали, еще далеко, а потому к возможной опасности относились без настороженности.

На рассвете, по-шальному пробудившись, с леденящей душу тревогой, ополченец Взоров не понял, где он. В пустых церковных окнах серел свет, а откуда-то сбоку, совсем близко, доносилось легкое ровное урчание со странным пофыркиванием, отчего у него, как говорится, душа ушла в пятки. Он торопливо растолкал невозмутимо спящего Митю, и тот тоже ошалело смотрел на мир, на него, ничего не понимая.

— Слышишь? — испуганно прошептал он.

— А кто это? — громко спросил Митя.

— Тише ты! — вскинулся Взоров и, согнувшись, на коленях приблизился к окну.

На противоположном крутом берегу, ближе к деревне Изварино, скрытый за изломом взгорка, стоял темно-серый, пугающе громоздкий немецкий танк с черно-белым крестом, а в открытом люке, с биноклем у глаз, в черном шлеме и черной куртке, прямился фашистский офицер. Их разделяло метров сто. Взоров видел жесткий профиль — прямой нос, острый подбородок, шрам во всю щеку, отчего чудилось, что фашист зловеще ухмыляется. Он глянул на дорогу, и сердце заметалось, как пойманная птаха: на спуске, прижавшись к ельнику, затаились на шести мотоциклах с колясками двенадцать автоматчиков в квадратных касках и серых шинелях. Они настороженно ждали, похоже, команды танкиста, чтобы спускаться к мосту.

Побледневший Митя прошептал: «Бежим!» — и не успел Взоров, старший в охранении, что-либо сообразить, как рядовой Ситников запрыгал по кучам битого кирпича, сиганул в окно, будто через легкоатлетический барьер, и, раздувая полы шинели, припустил по снежному полю к деревне. Страх перехлестнулся в панику, и Взоров, забыв обо всем, бросился за ним вдогонку.

Они уже были на середине поля, как бахнул пушечный гром. Взоров инстинктивно упал, уткнувшись в мягкий остудный снег. Осколки на разные голоса противно провизжали над ним. Наконец он приподнял голову: там, где только что бежал Митя, дымилась воронка, а пепельная белизна вокруг кропилась алыми пятнами. Взоров в ужасе пополз к воронке. Желтый песочный конус усеивали обрывки шинели и кровавой Митиной плоти. В самом низу лежала нога в растерзанном кирзовом сапоге…

Немыслимость, невероятность, жуткость этой картины подбросили недавнего студента, еще полуополченца, полусолдата Взорова, и, истошно крича от страха, ужаса, обезумелости, он несся к спасительным избам. Он не слышал воя второго снаряда, лишь осознал грохот взрыва, но на этот раз не упал, а только вильнул в сторону, и взрывная волна, вмиг настигнув его, подбросила, смерчем закрутила, что-то мелкое секануло по ногам и правому боку; и воздушным напором пружинисто, по косой, куда-то понесло, и он летел подобно тому, как когда-то, прыгая в воду с крутого берега Оки. Тяжело, ушибисто плюхнулся оземь, однако помнил себя, а потому вскочил, но резкая боль от пятки к затылку пронзила его, и, теряя сознание, только и успел подумать: «Неужели меня убило?»

В его воспоминании, вернее в забытьи, когда он вновь себя ощутил тем, давнишним, возникло еще одно, ни разу не виденное: Митина голова, именно голова, с бледно-лиловым лицом, в странном серебряном свечении («…вроде в седине», — подумалось ему), с темными глазницами, где не угадывались его синие глаза, хотя эти круглые тени (он чувствовал!) смотрели жутко-пристально, хотя рот оставался неподвижно сжатой чертой, с п р о с и л а  настойчиво и обиженно: «Почему ты не приходишь?» Он растерялся: «Да вот так уж…» — «Приходи, — строго приказал Митя, — я тебя жду». Взоров именно после этих слов вздрогнул, и открыл глаза, и сразу же ощутил неподвижную тяжесть в груди, и подумал, что умирает, неотвязно завопрошав: «Неужели?.. не-у-же…»

II

Взоров размышлял: Митя привиделся потому, что в последние дни он постоянно о нем думал, д у м а я  о  в о й н е. А их с Митей война заключалась лишь в одном эпизоде: тот погиб, а он был искалечен, с тех пор хромает… Он вставил в свою речь абзац — обо всем этом: сам полночи над ним промучался. Абзац безжалостно вычеркнули…

Вообще отношение к этой поездке было неблагожелательным. Зачем, мол, лететь всего на два дня? Это, мол, чисто внутрипрофсоюзное дело — антивоенный митинг. Зачем ему, советскому представителю, на нем выступать? Правящие круги могут расценить как вмешательство во внутренние дела, а подобное в нынешней международной обстановке совершенно недопустимо.

Он доказывал, что именно потому, что серьезно обострилась конфронтация, надо непосредственно самим доводить до сведения простых англичан нашу непреклонную волю к миру. Между прочим, именно в этом великое начинание Джона Дарлингтона, которому верит трудовая Англия, — переломить сознание масс, чтобы каждый, абсолютно каждый, по крайней мере, каждый член профсоюзов считал борьбу за мир своим долгом. А это значит — миллионы организованных англичан! В конечном итоге такое начинание приведет к новому политическому мышлению, прежде всего в лейбористской партии, если захотят профсоюзы…

Ему возражали: ну уж, от одного-то митинга? Он доказывал: во всем есть начало. Но не убеждал. Его упрямо не понимали: зачем все-таки ему-то лететь? Пусть, мол, проведут свой митинг, призовут созвать, допустим, европейскую конференцию, привлекут как можно больше участников, и там во всем объеме, например, он изложит многочисленные и последовательные инициативы Советского государства. Он отвечал: все правильно, но ведь конференции уже годами проводятся, а профсоюзные массы пассивны. Необходимо взорвать эту пассивность и переломить сознание — «именно каждого…».

Новизна этого профсоюзного — поймите, профсоюзного! — причем общенационального, митинга в том, доказывал он, чтобы достучаться до ума и сердца простого человека, внушить ему, что ныне от него, и только от него зависит судьба мира, по крайней мере, судьба собственной страны. В этом усилия и цель Джона Дарлингтона. А ему поверят! И если он видит советского представителя участником митинга, значит, уверен в этой необходимости…

Нет, не убедил возразителей Взоров, но все же согласие дали: мол, ну пусть (пожатие плечами) поучаствует, пусть уж летит (на два-то дня!), в конце концов, приглашение частное. Значит, и поездка — ч а с т н а я, а ответственность за последствия только его, Взорова…

Это обидело, но он сдерживался: какая же, черт возьми, частная поездка — выступать на антивоенном митинге?! Но уж очень уютно-уверенные были возразители, привыкли мыслить по-директивному, сбрасывая с себя всякую ответственность… Но он все же преодолел их сопротивление… Преодолеть-то преодолел, да вот сердце, видно, надорвал… «А если не поднимусь? — пугался Взоров. — Нет, не имею права…»

Лежать неподвижно значит признать, что это не сердечный приступ, не результат волнений и переутомления, думал он, а нечто более серьезное, допустим, инфаркт. Если он долежит так до утра и Алан Джайлс обнаружит его в таком состоянии, когда придет звать на завтрак, то начнется паника, его непременно отправят в больницу — «здесь, в Англии…». Да и долежит ли до утра с этим кошмарным вопросом: «Неужели?..» Можно так распустить себя в мыслях, что с ума сойдешь или сотворишь непоправимое, как тогда, когда они побежали по чистому полю — «от танка-то!..».

«Нет, Митя, ты подожди, — сопротивлялся Взоров. — Я приду к тебе. Обязательно приду. Но чуть позже. Дай мне все же выполнить этот долг. Наш с тобой долг. Понимаешь?..»

Значит, не сдаваться, не думать о последствиях, а бороться, — приказывал себе Взоров. «Если я поднимусь, и булыжник сдвинется… Ну что ж, я упаду, и все будет мгновенно… А если выдержу, то тогда…» Ах, как же так случилось, что забыл нитроглицерин? Ведь уже второй год постоянно в кармане! Но надевал новый костюм, а в аэропорт — прямо с совещания. Лина спросила: «Ничего не забыл? — И добавила: — Очень меня беспокоит эта твоя поездка». А он беспечно отвечал: «Да ты что? Всего-то на два дня!» — «Не знаю, — призналась она, — места себе не нахожу».

Предчувствовала, женщины всегда предчувствуют несчастье, сказал себе. Ну, ладно… Так, значит, как? Подняться и позвонить Ветлугину — пусть быстренько привезет это самое… да, нитроглицерин. И, пожалуй, снотворное — «выспаться, обязательно выспаться надо…».

Взоров вспомнил, как кто-то рассказывал, будто глоток коньяка действует лучше нитроглицерина. Но не проглатывать, а держать во рту — «ага, уже выход!…». Подарочную коробку с двумя бутылками армянского коньяка он привез как сувенир Джону Дарлингтону. Тот всегда шутил: «Армянский коньяк, Федор, — единственное, что нас объединяет с мистером Черчиллем. В остальном, — говаривал Джон, — он враг, а я друг…»

В общем, выбора нет, решил Взоров. Глоток коньяка, и это он сделает сам. Как всегда, сам… Как мы все-таки одиноки, хотя сотни — да что там! — тысячи людей зависят от нас, постоянно вокруг, готовые исполнить… Ну да ладно… Итак, попробуй-ка сам себя поднять и взбодрить, а уж потом думать об остальном…

Взоров, упираясь правой рукой, осторожно напрягая ее, приподнялся, сел — булыжник не шевелился — и наконец встал: его правая, израненная сторона ощущалась чужой, онемелой. Но то, что он стоял, обрадовало его и утвердило в правильности решения. Теперь осторожно двигаться, нагнуться, открыть чемодан… Ему еще вспомнилось, как кто-то рассказывал, будто японцы утверждают, что при инфарктах нужно двигаться, а не лежать пластом… На всякий случай он опять попросил Того — неведомого, забытого — не торопить его и дозволить все-таки выполнить долг: ведь в  е г о  же духе, по  е г о  же заповеди… Эта просьба к Тому, всевышнему, сделала Взорова уверенней; ему показалось, что Тот как бы благословил его…

Обращение к богу только в себе самом или только перед самим собой было неприятно коммунисту Взорову, прожившему всю предыдущую жизнь в атеистических убеждениях, всегда остававшемуся твердым и в этих и во всех остальных своих убеждениях; ему даже стало стыдно — вроде бы изменял себе, своим убеждениям. Но во имя цели (сейчас, в полном одиночестве) он готов был пойти и на это — «нет, не ради собственной жизни, а ради жизни многих, вообще жизни…». Пусть обращение к Нему будет психотерапией, оправдывал себя, а если поможет… «Нет, лучше дальше не думай, а смелее нагнись, открой чемодан и достань подарочную коробку…»

Коньяк возымел то самое действие, о котором кто-то рассказывал. Боль притухла, б у л ы ж н и к  размягчился, как бы растворился, грудь разжало; он стал облегченнее, жадно дышать, почувствовал левую руку и даже приподнял ее, согнул в локте: было, оказывается, всего лишь одиннадцать часов двадцать минут, а прилетел он в девять, в гостиницу приехали в начале одиннадцатого, а забытье продолжалось около часа. Что ж, все понятно: надо срочно вызывать Ветлугина.

Он набрал номер.

— Алло, слушаю.

— Виктор, здравствуй.

— Федор Андреевич? Откуда вы?

— Из гостиницы. Недавно прилетел. Понимаешь, сердце прихватило.

— Вызвать нашего доктора?

— Какого еще «нашего»?

— Ну, из посольства.

— Не надо никаких докторов. Ты можешь подъехать?

— Конечно, Федор Андреевич.

— Тогда слушай меня. Я забыл нитроглицерин, а без него мне не обойтись.

— Здесь не пользуются нитроглицерином. У них — нитроконтин.

— Без разницы. У тебя есть?

— У меня нет. Но я съезжу в дежурную аптеку.

— А снотворное у тебя есть?

— Тоже нет, Федор Андреевич.

— Это хорошо. А мне, пожалуй, потребуется. Купи и снотворное.

— А вы надолго в Лондон?

— Всего на два дня. Гостиницу ты знаешь — профсоюзная, профсоюза Джона Дарлингтона. Номер триста двадцать шесть. Жду тебя.

— Я буду минут через сорок.

— Передай привет Валентине и извинись за меня.

— Она в Москве. Я один, Федор Андреевич.

Возникла пауза.

— Ну ладно, — сказал Взоров, — приедешь — поговорим.

III

Взоров осторожно опустился в кресло — очень удобное, в нем можно было полулежать, вытянув ноги. Главное — не сдаваться, приказал себе. Если держишься, то, значит, выкарабкаешься — «…и на этот раз». Но он понимал, что «на этот раз» с ним значительно серьезнее, чем бывало раньше. И явление Мити, и испуг с этим самым вопросом — о приближающейся смерти, и что-то еще, случившееся в недавние дни, когда он упрямо дрался за поездку, в общем-то, никак лично ему не нужную, однако исключительно важную для общего дела, для святого дела борьбы за мир, в котором профсоюзы могут сыграть не последнюю роль, в частности английские — одни из самых мощных и влиятельных в Европе: ну как же можно такое не понимать?

А все из-за бюрократических амбиций, устало возмущался он, из-за неповоротливости, из-за нежелания что-то быстро решать, брать на себя: разве так можно? Это-то и выбило его из привычного состояния: волнение, обида, недовольство. Только из-за таких-то взаимоотношений, непонимания, несвободы в поступках и ломаемся мы, и уходим раньше срока. Но разве для тебя это внове? — спросил себя.

Сколько же было в твоей жизни обид и несправедливостей? И каждый раз рубцом ложилось на сердце. Сколько раз ты доказывал очевидное? Однако очевидное становилось очевидным, когда удавалось доказать. Сколько людей не любят ничего решать? Заберутся наверх, устроятся уютно и от любой инициативы, как от комаров, отмахиваются. Смотрят только на самый верх и ждут указаний. А указания могут и годами не даваться. Сколько таких ожидателей? Тысячи тысяч. А под ними — не глаголь, не возникай, не шевелись.

Но разве ты сам не начальник? Всю жизнь, можно сказать, в начальниках…

Федор Андреевич стал вспоминать прожитую жизнь. Ну, и чем наполнил срок, отпущенный на земле? А что  т а м, в Его пределах, знать не дано… Странно, думал он, сколько миллиардов людей — самых разных и внешне, и по знаниям, и по убеждениям — прошло по этой планете, и никто (абсолютно никто!) никогда не знал: а что  т а м?

Ну да ладно… Чем же являлся ты сам? Впрочем, нужно ли отвечать? Только тебе самому и нужно. Выходит, покаяться? Исповедально покаяться? Значит, пришел  с р о к? Такого с тобой еще не бывало…

Он думал о прожитой жизни с того самого дня, когда, можно сказать, родился заново, очутившись в медсанбате и поняв, что его все-таки  н е  у б и л о. Потом был госпиталь в Москве — в 1-й Градской больнице на Калужском шоссе; несколько операций, но все осколки, особенно крошечные, так и не удалось извлечь, а они напоминали о себе, прежде всего в ноге, пронизывая нестерпимой болью. До весны сорок второго (из армии его комиссовали) он прыгал на костылях, а устроившись на завод, заставил себя ходить с палкой, но нередко случалось, если оступится, от боли терял сознание. Кроме того, стерегла опасность: могла начаться гангрена или что-то иное — страшное и непоправимое. И только в конце сорок третьего ему сделали ювелирную операцию — вскрыли и прямо-таки разобрали коленный сустав и наконец-то обнаружили два зловещих кусочка, малюсеньких, как неотшлифованные обломки иголки, и он возродился. Хотя нога плохо сгибалась, оказалась короче, приходилось прихрамывать, но началась полноценная жизнь.

Можно считать, что с тех пор, став начальником цеха, он из клана начальников не выбивался. А не успел и с месяц освоиться в парторгах завода, как его срочно, осенью сорок четвертого, отправили в Англию, в Ковентри, в составе приемочной комиссии по авиамоторам. Там за полгода он научился свободно изъясняться по-английски: после освобождения от болей, от навязчивых мыслей о возможном смертельном исходе — мрачных, гнетущих — он жил с такой верой в свои возможности, с такой жаждой наверстать упущенное, с такой бурной энергией, что все успевалось и во всем удавалось преуспеть. Жил в бешеном темпе, позволяя тратить на сон не больше четырех часов, особенно там, в Ковентри, где столько увиделось необычного. Между прочим, еще тогда впервые узнал о Джоне Дарлингтоне, популярном профсоюзном вожаке, который призывал на митингах… да, не допускать стачек, пока фашизм не разгромлен. А ему сама мысль о стачках тогда казалась кощунственной… Нет, познакомиться не довелось. А если бы знали, что спустя четверть века судьба накрепко свяжет их в общих делах и устремлениях, то наверняка нашли бы возможность — «да, еще тогда, в Ковентри…».

Взоров подумал о том, каким все-таки разным он был в разные периоды жизни. Конечно, по характеру всегда оставался тем же самым — Ф е д о р о м  В з о р о в ы м. Но таким, каким его запомнили в Англии в конце войны, уже никогда не бывал. Там он парил, жил жадно и восторженно, и с такой слитностью с порученным делом, как никогда. Он впервые после детства был всеобъемлюще счастлив: ничего ему не желалось больше, чем нового дня. И эта восторженность, это детское ощущение жизни, в чем стыдно было признаваться даже самому себе, продолжалось и после возвращения, когда неожиданно его направили в Высшую партийную школу. Окончив ее и женившись, он уехал парторгом ЦК на строительство крупнейшего обогатительного комбината за Уралом. Там, на ударной стройке, где выбивали план из принудительных колонн, он понял о своей стране такое, чего лучше бы не знать.

Из восторженного и общительного человека — да, до этой «ударной» стройки он все еще жил с комсомольским задором — Взоров превратился в сумрачного, замкнутого парторга. Больше всего старался ни при каких обстоятельствах не обмолвиться о своей заграничной командировке, чтобы не спровоцировать донос, не оказаться жалким «пэша» — подозреваемым в шпионаже. А это почти наверняка означало стремительное падение в бесправные колонны…

Его уважали: он сразу понял, где очутился и с кем, и не подпускал к себе на малую откровенность. Там говорили: тайга благоволит лишь к осторожным. Он был справедлив. По крайней мере, старался, в чем мог, утверждать справедливость. Научился неподкупно и без клановости пользоваться властью, данной ему как парторгу. Его боялись не безгласные зэки и не разношерстная наборная сила, а разнузданные начальники. И это было единственное, чего он мог достичь…

Н-да, думал Взоров, поставь меня военных и первых послевоенных лет рядом с тем, парторгом стройки в лесах за Уралом, — два разных, совершенно разных человека. И хорошо, сказал себе, что после победных реляций и щедрых наград не поддался соблазну «поработать на Звезду», а вернулся в центральную Россию. Слава богу, жена и дети, дочь и сын, не выдержали таежного климата, да и сам он мучался. Иначе — не вырвался бы…

Взоров встал, решив походить. Наверное, подумал он, японцы правы — лучше двигаться. В движении, как утверждают, жизнь… Он еще капнул в рот коньяка, резкий аромат которого уже поспособствовал его возрождению; почувствовал себя еще свободнее, еще увереннее; решил, что об истинном своем страхе ни словом не обмолвится Ветлугину: не надо ему знать, а то и в самом деле притащит «нашего» доктора, а у того, понятно, реакция профессиональная…

Прихрамывалось ему тяжело, однако уверенность, что выкарабкается, была важнее. И почему-то суеверно, до прихода Ветлугина, Взорову захотелось, так сказать, реставрировать отдельные картины жизни. Это, казалось, укрепит его, и это тоже дело, которое он должен сделать. Вся жизнь так и складывалась из дел, больших и малых, которые должен был делать. И пока этот долг существовал, на все остальное времени не оставалось.

Мы разные не только по обстоятельствам жизни, думалось ему, но и сами в себе. Любопытно, сколько же в нас присутствует человеков? И какой в тот или иной период, а вероятнее, в ту или иную эпоху главенствует? Вот, например, Гитлер и его свора одурманили почти всю нацию и выпятили в немцах  з в е р я. И получилась в немецкой истории эпоха зверств. Выходит, что сверхчеловек это прежде всего человек-зверь… Вот поэтому-то сказал себе, фашизм должен быть проклинаем, как говорится, до семьдесят седьмого колена.

Но ведь и сладенькое лицемерие христианства, добренькое сюсюканье не дают ответа — каким быть человеку в этом мире? И опять-таки жестокостью утверждается покорность господу Богу, смертью караются поиски истины — разве не так? А что с человеком? Покорный раб догмы?.. Бога можно заменить Идолом, но суть та же — рабская покорность… И кто же тогда  ч е л о в е к, какие у него права? Прежде всего право покорности? Раб Божий, раб во власти Идола?.. Раб выпячивается!

Или вот воцаряется и, как эпидемия, заражает всех госпожа Алчность. И начинается вселенское хапужничество, свинская всеядность, мерзость безудержного и бессмысленного накопительства. И опять забыты совесть, честь, сострадание… Властвует Хам!

Зверя, раба и хама, говорил себе Взоров, всегда подавлял. Не допускал наружу. А как рвались! И в других пресекал, если мог… Если удавалось. Сначала неосознанно, а потом осознал… Но в чем же высокая истина, человеческое предназначение? Неужели эти вопросы возникают только тогда, когда приближаешься к роковой черте? Когда хочется оправдаться, покаяться? Однако  п е р е д  к е м? Перед самим собой? И — почему не возникали раньше?

У тебя не возникали, сказал к себе без снисхождения. Только за себя и можешь отвечать, как это ни странно. Другие, наверно, задаются ими раньше. Ведь, если подумать, к этому следует призвать каждого. Как сразу очистится нравственный климат! Н-да…

Вот та свобода мысли, какую обретаешь, когда готовишься к уходу в вечность. Свобода от дел… От суеты земной. И хочется покаяться в неправедности прожитого. Впрочем, сказал себе, у тебя на душе спокойно, а значит, не так уж неправедно жил… И все-таки мог бы — лучше. Однако эпохи не выбирают, ты их получаешь по чьей-то воле. Опять?.. А смерть, оказывается, удивленно думал он, есть радость, потому что обретаешь облегчение от земной тяготы и бесконечную свободу. Но мне, упрямо сказал себе, надо еще побыть здесь…

И вновь ему вспомнился Митя, с кем он вдруг принялся разговаривать и даже отчитываться за все те долгие годы, как они расстались. Да, давно, очень давно… Но перед великой тайной вечности, думалось ему, этот срок — ничто, даже не миг. Похоже, т а м  отчет о здешней жизни не нужен. Там — что-то другое, никому  з д е с ь  не ведомое… И все же он должен очиститься душой, должен ясным и чистым прийти к концу. И в общем-то, счастлив, что то, н е в е д о м о е, чуть приоткрылось…

Взорову успокоенно думалось, что больше он не служит ни миражу, ни обману, ни очередному идолу… Как странно и как приятно такое сознавать! А ведь с приближением смерти человек обретает новое сознание… Поразительно!

А я грешен, Митя, и, похоже, много грешен. И даже не по женской линии, хотя и тут серьезно раздвоился… да, явилась Лина, Ангелина Назарова, — и слава богу! Но раздвоился задолго до этого — по всему своему присутствию в мире, в том, который оставался после тебя. И тщеславился, и корыстничал, и подавлял властью, и мирился с подлостью, привилегиями, лестью, и убеждениям изменял — да все было! В одном, может быть, оставался лучше других — не зарывался… Но разве это оправдание? Нет, Митя, нет!

Знаешь, когда я стал обретать себя? Жить чище и свободнее? Отринул все соблазнительное? Когда возглавил профсоюз. Почему? — спрашиваешь. Пожалуй, возраст был другой — человека разумного и немало испытавшего. До этого все на вторых ролях, все в подчинении и все по партийной линии, и вдруг бросили на профсоюзы — и целая отрасль под тобой. Понимаешь, наконец-то мог утвердить некоторые принципы, невесть какие, однако же достойных работников подобрал, молодых выдвинул, в общем, заработали как надо. Всего лишь — к а к  н а д о! Ну, а сам не кичился высотой положения, демократию не проповедовал, а утверждал. Получается, оказывается!

И все-таки: почему обрел себя? А потому, что по-настоящему мог защищать простого человека от ведомственного и иного произвола и утверждать социальные завоевания социализма — через профсоюз! Профсоюзы, между прочим, для этого и существуют — для защиты трудящегося человека, — каждого человека! Это надо понимать и обязательно за то бороться, обязательно!

Взоров опустился в кресло. Собственно, о чем он еще может доложить Мите? Оказывается, и продвижения, и борения, и вся деловая суета не очень-то помнятся — «в конце…». А похваляться достигнутым, пожалуй, глупо. Однако что-то сделано, хотя… Ну, скажем, добились в отрасли, чтобы законы о труде соблюдались, оживили деятельность профкомов. А ведь это должно быть само по себе. Но — не было! Сколько сил, сколько нервов, сколько лет жизни поистратили, чтобы осуществить элементарное. Э-э, да что говорить!

Ну вот упомянул — «оживили профкомы». А что это значит? А то, что они должны работать! Раньше в отчетной показухе такие дела проворачивали — восхитишься, а начали проверять — пусто! Только и занимались келейным распределением путевок да материальной помощи и, как правило, с корыстью. А рабочего защитить, так нет, — в лакейской позе перед начальством: чего, мол, изволите? Ломали жестко — без огляду на жалобы, анонимки, доносы, окрики, угрозы, обвинения. Представляешь, обвиняли в том, что мы, руководство профсоюза, но прежде всего я, конечно, не понимаем исторического момента и сложности международного положения. Демагоги и приспособленцы в этом всех обвиняют, черт возьми! Чуть ли не с семнадцатого года…

Я тогда для себя решил: или осуществлю задуманное, или пусть снимают. Не за себя ведь борюсь, за людей. Да, Митя, самая настоящая борьба, причем без правил. Ты даже не представляешь, до каких грязных методов и махинаций додумывались, да еще при поддержке министра. Прямо скажу, будто у американских гангстеров подучились…

Но мы не сдались, нам удалось всех их вывести на чистую воду: однако чего это стоило… Министра, в конце концов, сняли, хотя и был родственником очень высокого лица. О его некомпетентности в отрасли ходили анекдоты — прямо-таки сборник издавай, уж больно язвительные да смешные… Эх, Митя, у нас в последние годы, как в банановой республике, процветал непотизм. Ты, наверное, и слова такого не слышал, а мы вот дожили…

Мне тоже досталось: влепили строгача с занесением в учетную карточку — чтобы, так сказать, не зарывался. Видите ли, правдолюбец отыскался, так мы тебе… Э-эх, Митя! Спрашиваешь, что с министром? А ничего: послом отправили на лучший европейский курорт — на средиземноморские берега Африки. Вот так-то!

Понимаешь, Митя, не в лучшие времена живем. После войны уже больше трех десятилетий минуло, мы на пороге восьмидесятых, а все как-то не так. Нормально жить хочется! И даже не нам, пожившим, а прежде всего послевоенным поколениям. Ведь выросло уже по крайней мере три новых поколения — образованных, во все посвященных: у них перед глазами весь мир! Ты-то о телевидении даже не подозревал, а? — усмехнулся Взоров. Да мы все тогда и не мыслили о такой всемирной информированности — наглядной, непредсказуемой. Но никто до сих пор об этом не задумывается. Главное — трещать об успехах, излагать инициативы, соцобязательства, достижения. А их, между прочим, нет…

Вот я упомянул о профкомах. А что сделали? Всего лишь заставили отвечать за решения — публично, гласно, и не только за выполненные, но и за сорванные. Сразу и бюрократия сократилась, и дела пошли, и люди деловые выдвинулись. А всего лишь требовательность!

Это, конечно, хорошо, но отрасль-то на месте топчется, полный застой, планы срываем, а почему? А потому, что новую технику внедрять надо, новую технологию и, если хочешь, по-новому мыслить, по-новому работать. Беда в том, что экономикой все еще руководят люди с мышлением тридцатых годов, а по-другому, с культовой психологией. Все то же самое: давай! давай! А давать-то нечего. Понимаешь, в ту эпоху, в эпоху нашей молодости, на энтузиазме и жесткой дисциплине многого достигли, но времена изменились, а психология руководства осталась прежней. Ну и забуксовали, а реляции все победные — перевыполнили, сдали досрочно, сэкономили миллионы, да что там — миллиарды! А все — блеф…

И все та же гигантомания: если домну строим, то крупнейшую в мире. А она неэкономична и технически отстала, да и плохо работает, но зато японцев переплюнули. Или дамбу возводим — через весь Финский залив: как никто в мире! А о том не думаем — не желаем думать, — что вода начнет тухнуть, и гигантский город окажется в трагическом положении. Но какая, к черту, экология, когда надо увековечить себя! Когда на свадьбу собственной дочери берется императорский фарфор из Эрмитажа… Или уж совсем непостижимое — поворот северных и сибирских рек на юг. Проект века. Да что там нашего века — всех веков и народов. Впервые за всю историю человечества. Мол, сами заставим течь реки вспять. Чего там библия пугает — апокалипсис! армагеддон! Заставим плодоносить ковыльные степи да сыпучие пустыни. Рай в стране устроим… Э-э, да что говорить!

Или вот борьба за мир. Столько парадности и шумихи, а ведь важно сознание изменить — к а ж д о г о  человека. В атомный век люди всех континентов и стран должны осознать себя как единое целое. Как род людской, которому за всю историю — воистину впервые! — грозит гибель. Ядерного оружия накоплено столько, что тысячу раз можно уничтожить планету. Поэтому-то и необходимо срочно — пока не поздно! — ломать барьеры сознания. Но, как ни странно, современный человек в большинстве своем не допускает мысли о реальности всеобщей гибели. И необходимо преодолевать  б а р ь е р ы  в каждом, абсолютно в каждом…

Инициатива Дарлингтона, думал Взоров, замечательна: если организованные профсоюзы… Если профсоюзные массы на Западе поймут, что от них многое зависит, то это будет серьезнейший сдвиг в общественном сознании. А профсоюзы, между прочим, умеют бороться! Если мы все наконец поймем, что оказались на нулевой долготе, как я сейчас, между жизнью и смертью…

Да, удивился Взоров, на  н у л е в о й  д о л г о т е…

IV

Взорову пришлось встать, Ветлугин осторожно стучал в дверь, а она оказалась закрытой — английские-то замки захлопываются вовнутрь. Он отечески осмотрел его, пожал руку, похлопал по плечу. С удовлетворением сказал:

— Выглядишь молодцом.

— Стараюсь, Федор Андреевич. А вы что-то… — Ветлугин запнулся. — Переутомились, видно?

— Не без этого.

— О-о, балуетесь коньяком? — удивился он, зная взоровское равнодушие к спиртному.

— Если бы… А ты не стесняйся. Кстати, давай-ка закажем хорошего чаю и сэндвичей.

Ветлугин позвонил портеру и сделал заказ.

— Купил? — спросил Взоров.

— Ну а как же, Федор Андреевич?

— А я и не сомневался, — улыбнулся тот и опять похлопал его по плечу.

Он действительно относился к Ветлугину по-отечески. Суровый Взоров теплел душой, когда видел своего «крестника». Так он его представлял знакомым англичанам, особенно в самом начале ветлугинского пребывания на Британских островах. Это сразу сделало того как бы своим в верхних слоях английского профдвижения. И сам он частенько в разговорах с теми, с кем устанавливались доверительные отношения, именовал Взорова не иначе, как my Godfather[1]. В Англии никто уже не понимал — шутка ли это или правда, зато все твердо знали, что Ветлугин — «человек товарища Взорова», а потому все уважение к Федору Андреевичу распространялось на него. К тому же и сам Ветлугин привлекал к себе людей — и личным обаянием, и открытостью суждений.

Многие англичане, прежде всего в профсоюзах, были убеждены, что это главные качества русской души и часто с гордостью от собственной посвященности повторяли друг другу: «Настоящие русские — открытые люди и чертовски умеют нравиться». Конечно, они судили о русских по очень немногим представителям, но мнение (в профсоюзных кругах в те годы) было именно таковым.

В истинном смысле Взоров, понятно, не являлся крестным отцом Ветлугина, но в переносном это была истина: благодаря Федору Андреевичу Виктор Ветлугин оказался собственным корреспондентом газеты в Великобритании. Он не доводился ему ни родственником, даже самым дальним, не существовало и никаких других связей, даже эпизодического общения. Правда, однажды в Свердловске, где Взоров проводил зональное совещание, кто-то по какой-то причине в вестибюле гостиницы представил ему московского спецкора, и Взоров искренне обрадовался знакомству, сказав, что хорошо знает Ветлугина, потому что читает в газете его статьи и очерки. И потом, когда он встречал ветлугинские публикации, ему почему-то всегда казалось, что он очень хорошо знает  э т о г о  п а р н я.

…Было рутинное заседание общего президиума, затянувшееся, утверждали новые назначения, и в частности корреспондента в Англии; и перед утомленными взорами предстал невысокий чернявый человечек с затравленно-надменным выражением лица, какой-то отталкивающе-озлобленный, будто хищный зверек. Он не являлся журналистом, однако имел ученое звание, числился научным сотрудником в каком-то замысловатом НИИ по экономическому стимулированию, анализу и интеграции, публиковался в никому не известных изданиях… Все слушали равнодушно-устало, кто-то шепнул, что это сын такого-то… И тут Взоров взорвался. Он говорил гневно-убедительно и через пять минут всем стало ясно, что утвердить эту кандидатуру нельзя. «Ну и кого ты предлагаешь?» — спросил председатель. «Ветлугина!» — вырвалось у Взорова. И неожиданно для него оказалось, что Ветлугина не только знают, но и читают другие. И — решили попробовать… Так Виктор Ветлугин стал крестником Взорова, а в Англии очень быстро доказал, что случайный выбор был совсем не случайным, а вполне оправданным и закономерным.

Федор Андреевич по-отечески относился к Ветлугину, хотя и прятал свои чувства за неулыбчивой сдержанностью. Намного лучше, чем к родному сыну, который ни в чем не оправдал его надежд, а во взрослой жизни оказался таким же канареечно-безликим, как и его мать. Никакого взаимопонимания с ними у него давно уже, чуть ли не с самого начала, не получалось. К великому сожалению…

А вот назывной крестник всем ему нравился: и характером, и убеждениями, и щедростью — хоть душевной, хоть какой еще: не задумываясь, рубаху отдаст. И особенно желанием понимать все до конца — ну как он сам! И чем-то еще: очень знакомым и очень давним, чего за собой он не знал, но чем когда-то, даже чуть призавидывая, восхищался — в ком и когда? Вот это самое неуловимое восхищение, которое Взоров испытывал к Ветлугину, он долго не мог вспомнить, наверное, потому, что всякий раз не хватало времени глубинно разобраться, отыскать в себе то самое  н е ч т о. А теперь и отыскивать было не надо, теперь-то понял: похож его крестник на Митю Ситникова, и даже не внешне, не по характеру, не по поступкам, а по его, взоровскому, отношению к нему, точь-в-точь как когда-то к Мите. И это он уразумел лишь сейчас.

— Вы что-то плохо выглядите, Федор Андреевич, — беспокоился Виктор. — Может быть, все-таки вызвать нашего доктора? Он отличный специалист и человек хороший.

— Никого не нужно звать, забудь об этом, — твердо сказал Взоров.

— Что же вы меня не предупредили? — чуть обидчиво заметил Ветлугин. — Я бы вас встретил.

— А-а, Виктор, все не очень-то ладно складывалось.

— Разве они не понимают, что замыслил Дарлингтон? Между прочим, американец отказался выступить.

— Тем более мой приезд важен.

— Безусловно, Федор Андреевич.

Принесли чай и сэндвичи.

— Вы, надеюсь, закатите речь минут на сорок? — поиронизировал Ветлугин.

— Раз тебе этого хочется, то обязательно.

— Меня это устраивает: сдеру пять абзацев, и корреспонденция готова.

— А я вот без текста выступлю, что тогда?

— Хуже. Придется согласовывать.

— То-то. Не надейся на легкую жизнь.

— Куда уж нам!

Они посмеялись. Некоторое время молча пили чай, Ветлугин жевал сэндвич.

— Что не пьешь коньяк?

— Не хочется.

— Слушай, Виктор, дела у меня серьезные, — вздохнул Взоров. — Только не возражай, а внимательно слушай. Договорились? Ну вот и хорошо. Боюсь, что мой сердечный приступ… Ну, в общем, неважно. Понимаешь, все может случиться. Но это позволительно только после митинга. — Взоров несколько путался. Помолчал. Ветлугин понимал, что обязан выслушать, не перебивая. — Я верю, знаешь ли, чувствую, что это большой перелом. Как ты думаешь, удастся Джону?

— Думаю, что удастся. Ему верят, как никогда и никому. Да что там! Ему верит страна. Его уважают даже те, кто должен ненавидеть. Недавно, с месяц назад, институт Гэллапа провел опрос: кто ныне самый популярный лидер? Ну, королева для англичан вне конкуренции, если, конечно, они не придерживаются крайне левых взглядов, все-таки символ государственности, ну, что ли, самой незыблемости, стержня и так далее. — Ветлугин говорил возбужденно. Это было ему свойственно, когда он старался что-то важное объяснить и доказать. — Кто же оказался первым? Догадываетесь?

— Джон? — скуповато удивился Взоров.

— Да, Джон Дарлингтон. Впервые в истории нации профсоюзный деятель оказался самым популярным лидером. Представляете?

— Значит, вот почему он взялся двинуть это дело? — заволновался Взоров. — А я-то не знал!

— Между прочим, я об этом написал, но в газете не поняли: мол, что за сенсация? Мол, напиши о нем очерк и объясни. Я напишу, конечно. После митинга и напишу.

— Обязательно напиши, — твердо поддержал Взоров.

— Беда в том, и вы, наверное, об этом знаете, — продолжал Виктор, — что Дарлингтон меньше чем через полгода уходит в отставку. У них же как? Шестьдесят пять — и привет! Исключение лишь в чрезвычайных обстоятельствах, например, для Черчилля во время войны. А так — закон и традиция.

— Очень жаль, — посетовал Взоров.

— Я думаю, — убежденно говорил Виктор, — Дарлингтон сдвинет эту глыбу, а тогда борьба за мир станет не эпизодической резолюцией съезда БКТ[2], а общим профсоюзным требованием. Главное же — изменится политическая программа лейбористской партии. Движение за безъядерную Британию станет всеобщим. Вот увидите!

«Ну уж не знаю, увижу ли?» — подумал Взоров — спокойно, без печали.

— Простите, Федор Андреевич, вы что-то хотели мне сказать, а я увлекся.

— Очень важное ты мне сообщил, — произнес Взоров. — Нет, не рядовой это митинг, не рядовой. — Он долго молчал, потом прямо посмотрел Ветлугину в глаза. — Так вот слушай, Виктор, и не перебивай, условились? — Тот кивнул. — Со мной может случиться непоправимое. Врач, конечно, нужен, но тогда я попаду в больницу, а этого нельзя. Я постараюсь сам выпутаться. Но если вдруг… В общем, постараюсь все объяснить. Выпей коньяку, — улыбнулся он тепло, по-отечески, — а то сжался, как зайчишка перед гончей… Ну вот. Я тебе не рассказывал, что у меня с детства был неразлучный друг Митя Ситников, друг мой ситный. Мы с ним и в школе вместе учились, и в техникуме — в железнодорожном, в Коломне, а потом и в институте в Москве. Осенью сорок первого вместе в ополчение записались, хотя были на брони, но октябрь, враг у самой Москвы. Н-да… — Взоров вздохнул. — И погибнуть должны были вместе, но я выжил, а он, значит, там. — Взоров сумрачно помолчал. Продолжал глухо, устало: — После войны как-то не думали, все еще близко было, да и жить спешили… А потом забывать начали… Ну а теперь о войне вспомнили, как и помнить надо. В общем, там, где погиб Митя, недавно памятничек соорудил… Вернее, на кладбище у церкви, у деревни Изварино. Ангелина Николаевна знает… — Взоров провел ладонью по лицу, помассировал пальцами лоб. — Я напишу кое-что, очень коротко. В случае чего — передашь. Договорились?

Ветлугин кивнул. Он мял сигарету.

— Кури, не стесняйся, — сказал Взоров.

— Нет, я, пожалуй, покурю в холле, — подавленно произнес он.

— Ну, как хочешь.

Взоров достал из письменного стола гостиничную бумагу с именем отеля, адресом и номерами телефонов, уселся в деревянное кресло с подлокотниками, задумался…

Ветлугин же, сидя в низком мягком кресле в просторном притемненном холле, глядя непонимающе в приглушенный телевизор с дрыгающимися безголосыми певцами какой-то рок-группы, жадно куря сигарету за сигаретой, в подавленности думал, что действительно все может случиться. Взоров зря не станет предупреждать, а значит, если он, Виктор, не позовет врача, то, может быть, всю жизнь будет себя казнить. Но в то же время, понимал он, нельзя не подчиниться его воле — ведь это право каждого человека распорядиться собой так, как считает нужным. Более того, Взоров ему не простит, если он все-таки проявит, так сказать, инициативу… Ничего не решив, минут через десять Ветлугин вернулся в номер.

Взоров как раз перечитывал исписанный наполовину листок, сложил вчетверо, засунул в конверт, тоже с именем отеля, адресом и телефонами; послюнявил, заклеил, протянул Ветлугину.

— Это на самый крайний случай, — улыбнулся устало, задумчиво. — Надеюсь, что не понадобится, но одна просьба там очень существенная. Считай, это мое завещание.

— Федор Андреевич, — взмолился Ветлугин, — давайте я все-таки вызову доктора.

— Решили, — недовольно, с жесткостью в голосе произнес Взоров. — А теперь расстанемся. Предупреди, чтобы не тревожили утром. Объясни Дарлингтону и Джайлсу, не пугая, что чуть приболел и не смогу быть на заседании исполкома, но вечером обязательно хочу повидаться, прежде всего с Джоном и Эвелин. Тебя жду, ну, скажем, в два часа. Договорились?

— Хорошо, Федор Андреевич.

— Ну, а теперь давай свои таблетки.

— Я их положил на ночной столик.

— Вот и ладно. Ну, прощай и не печалься.

— До свиданья, Федор Андреевич.

Взоров пристально взглянул в глаза крестнику, опять устало улыбнулся и опять похлопал его по плечу — слегка, по-отечески.

— Все будет хорошо, Виктор, вот увидишь, — сказал уверенно, с той силой убеждения, какую умел внушать всем, кто его близко знал.

V

Взоров, оставшись в номере один, прочел краткую инструкцию к приему снотворного — она ничем не отличалась от той, которой поляки сопровождают свой «реладорм»: по настоянию Лины он именно им пользовался в последнее время. Таблетку рекомендуют принять за час, по крайней мере, за полчаса перед сном и гарантируется успокоение, а при пробуждении свежая голова. Он решил принять полторы таблетки.

Раздеваясь, Взоров думал о том, что правильно сделал, написав завещание — «на всякий случай…». Однако теперь он был уверен, что здесь, в Лондоне, оно не понадобится — «все будет хорошо…». Он чувствовал анемичную ватность в груди, но  э т о  не беспокоило его: на два дня он соберет в кулак всю свою волю и, что нужно, свершит. Он уже знал, что докажет свою правоту тем, кто в Москве сомневался в необходимости этой поездки. Здесь же найдет самые точные и доходчивые слова, чтобы, если не убедить, то хотя бы смутить тех, кто сомневается в миролюбии СССР. Он уже верил в успех, и эта вера лечила и успокаивала его, пожалуй, больше, чем лекарство.

Лежа в постели в полумраке, — в окне зыбко дрожал многоцветный отсвет названий отелей и баров (это была сплошь гостиничная улица), и постоянно пульсировали, как накатные волны, лучи автомобильных фар, — Взоров все-таки чуть тревожился, что непоправимое (мы всегда невольно ищем синоним смерти) может случиться, и он не проснется. Но эта малая тревога не возбуждала сердце к бешеному колотенью, наоборот, оно как бы отсутствовало в вязкой ватности груди. А потому он спокойно ждал, когда снотворное отключит сознание: в любом случае он сделал все, что следует, даже написал, чтобы его похоронили там, где он поставил пирамидку Мите, то есть на прицерковном кладбище под Изварином. Он никогда раньше об этом не думал, наверное, потому, что так крепко еще никогда не прихватывало. Но он был доволен, более того, рад, что теперь знал, где  у п о к о и т с я.

Жизнь его была при всем внешнем благополучии внутренне нескладной. Он жил, как и большинство его поколения, в скрытой раздвоенности между собой истинным, своими убеждениями, и тем, каким он должен был казаться другим, каким его хотели видеть, да что там! — каким требовали, чтобы он являл себя. А в последние годы раздвоенность эта углубилась, когда он оказался в подвешенном состоянии — между семьей, которую  д о л ж н о с т ь  запрещала ему оставить, и любимой женщиной. Цельным же он помнил себя только в те Митины годы, и теперь был тайно рад, что именно туда, к нему вернется. И потому Мите, лежа в гостиничной лондонской постели, он требовательно и наставительно, как всегда между ними было, говорил: «Подожди. Разве не понимаешь, что мне надо еще задержаться? Куда я денусь? Ясно же, что приду…»

Знаешь, о чем в таких случаях напоминают себе англичане, — «Should auld acquaintance be forgot, and auld lang syne?»

— «Разве забудется старая дружба и все, что с нами случалось?» Это из Роберта Бернса, а на его слова, брат, до сих пор простым людом поются песни — и в застольях, и на митингах, и на собраниях. Это он призывал: «We’ll tak a cup o’kindness!» — «Наполним чашу добротой!» Да, Митя. Подожди немного…

Но Митя, стоявший перед его глазами в заношенном студенческом костюме с распахнутым воротом рубахи, выложенным на пиджачный воротник, в обширной кепке и белых парусиновых туфлях, почему-то грустно молчал. И это его неодобрительное молчание, нежелание ждать возмутило Взорова. Он даже как бы отвернулся от него, вроде бы даже обидевшись, и принялся вспоминать тот теплый майский день, когда впервые за долгие годы — «за десятилетия…» — вернулся на  и х  печальное поле.

Вокруг церкви разрослась березовая роща — «что ж, с того холодного рассвета прошло более трех десятилетий…». Малые березки кривились и по толстым кирпичным стенам, а из провалившегося купола стройно тянулась одна, вся трепетная в своей малахитовой зелени и как бы торжествующая над скособоченным крестом. Меж белых стволов кладбищенской рощи темнели гранитные камни за черно-голубой вязью оград, редкие кресты и пирамидки с красными звездочками. Все было обновлено после пасхальной недели, и кладбище казалось живым, как трепетные кроны берез. Взорова поразило, что оно так стремительно разрослось, наступая на обветшалое Изварино, захватив чуть ли не половину  т о г о  снежного поля — заброшенного по нынешним временам, цветущего разнотравьем.

Он бродил вокруг кладбища, пересекал его по кривым дорожкам в надежде отыскать обелиск в память погибших здесь ополченцев, зная, что почти вся их дивизия, срочно сформированная в начале октября, была именно здесь, на Соквинском рубеже, смята немецкими танками, погибла от бомб и артобстрелов, от пулеметных и автоматных очередей — «потом, чуть позже, после них с Митей…».

Он отыскал в густом травостое, на самой границе подступившего кладбища, два округлых углубления и в печальном волнении определил, что именно в этих точках легли два снаряда — «в сорок первом…». Он опустился на корточки в Митиной воронке, и его голова сравнялась с многоцветьем; потом лег на спину по удобному мягкому наклону, заложил ладони под затылок и смотрел в голубое солнечное небо и, казалось, ни о чем не думал. Но он, конечно, думал и, конечно, о Мите, которого уже столько лет нет на земле и о котором он так редко вспоминал…

А тогда, именно в тот год, у него начался разлад в семье — с женой, взрослыми детьми; уже появилась Лина, любовь к ней, может быть, первая истинная любовь. Но в тот солнечный полдень он не думал и об этом, видно, потому, что ему ничего не помнилось потом, кроме неба, кроме сладостного покоя в травяных дебрях, в которых, к своему удивлению, он обнаружил энергичную суетливую жизнь, такую же, о чем ему подумалось и запомнилось, — «как у людей…». Осы и шмели пикировали на красновато-сиреневые шары клевера; самолетиками налетали стрекозы, с торопливой радостью присаживались на качкие площадки солнцеподобных ромашек и раскачивали, раскачивали тонкие стебли, рассыпая слюдянистыми плоскостями трепетное сверканье. Какой-то черный жучок деловито полз по мохнатому стеблю колокольчика и нырял в синеву раструба, копошась среди тычинок. Живыми цветками порхали бабочки — «откуда такое обилие красок? такая привередливость рисунка? такая нежность?..». Сияло, лучась, солнце в бездонном небе, и невозможно было смотреть ввысь. Лучи жарко грели лицо, и глаза сами собой закрывались, и он только помнил, что заснул так спокойно, будто растворился — в теплыни, воздухе, земле, травостое, солнце, букашках; будто сладостно и счастливо перевоплотился в вечное.

Глава вторая

Дарлингтон

I

Джон Дарлингтон намеревался позавтракать с Взоровым, после чего прогуляться по Гайд-парку, недалеко от которого располагался отель, и, может быть, в зависимости от настроения прокатиться в локомотиве Джорджа и Роберта Стефенсонов. Живой символ давнего британского величия был доставлен из его родного Ливерпуля в Лондон по случаю приближающегося 150-летия английских железных дорог. В Гайд-парке проложили стальную колею, и желающие могли вообразить то, что испытывали их далекие предки, бросившие вызов живой лошадиной силе, те фантазеры и реалисты, которые начинали создавать «мастерскую мира».

Бочка с трубой на колесах, любовно склепанная, притягивала Дарлингтона, как мальчишку, — впрочем, разве его одного? Он не сомневался, что они с Федором успели бы все — и побеседовать, и немного развлечься — до начала расширенного исполкома, где предстояло обсудить последние детали воскресного митинга и где хотелось бы, чтобы выступил Взоров. Он знал по многолетнему опыту, что Федор, как и все русские, привез объемистый текст речи и, если примется его читать на митинге, то никого ни в чем не убедит. Поэтому-то, предупреждая вероятный провал своего советского друга, Дарлигтон решил, что не только лучше, но по-настоящему полезным будет его выступление на исполкоме. Там, в свободной атмосфере товарищеского обсуждения, он, Взоров, сумеет доказать миролюбие своей державы, и главное, кому — региональным секретарям и фабрично-заводским шопстюардам, которые в силу разных причин, да и просто обстоятельств жизни, еще глубоко и серьезно об этом не задумывались.

Дарлингтон верил и в искреннюю силу убежденности Взорова, и в его умение доказывать. Значит, еще до митинга они достигнут основного результата — заставят поверить в миролюбие СССР основной слой профсоюзных лидеров, тех, кто непосредственно вращается в рабочей среде. Кроме того, прикидывал Дарлингтон, Федор сможет свободно и, безусловно, кратко выступить на Трафальгарской площади, чего и требует многотысячное собрание. А то, что он умеет говорить получше заштатных ораторов, воспитанных здесь, в британских традициях, Дарлингтон давно и хорошо усвоил.

Но все менялось: с Федором случилось что-то серьезное, и неясность ситуации его беспокоила. Даже не то, что срывался превосходный план, в конце концов, ко всяким непредвиденностям он давно привык, а вот… Нет, этого не произойдет, убеждал он себя, просто нелепо лететь в Англию, чтобы… И отталкивал от себя дурные предчувствия, повторял настойчиво, что все обойдется, Федор упрям, выдюжит… И все-таки он помнил, что в последнюю встречу в Москве Федор неожиданно признался: сердце постоянно шалит, а сдаваться не хочется…

Сознание, что ничем не может помочь Взорову, угнетало Джона Дарлингтона, и он корил себя, что не встретил Федора в аэропорту, хотя ничего, вероятно, не изменилось бы. А не встретил по той причине, что собирал  с в о и х  парламентариев, то есть тех лейбористских членов парламента, которых профсоюз выдвигал и поддерживал на выборах и которые, если не полностью, то в большой степени зависели от профсоюза. По крайней мере, были подотчетны и выполняли определенные поручения, важные для профсоюза. На этот раз он говорил с ними от имени исполкома о готовящемся антивоенном митинге и о перспективах профсоюзной борьбы за углубление разрядки, конвергенцию и безъядерную Британию. Этот курс, профсоюзный курс, должен в конечном счете стать политикой лейбористской партии, неотделимой от британского рабочего движения.

Пожалуй, даже хорошо, думал Дарлингтон и с той логической жесткостью, с которой вынужден был думать как руководитель одного из крупнейших профсоюзов, что американец Джо Ви́гмор отказался прилететь. В этом — объективность политической ситуации. При известной демагогической ловкости он бы мог иметь успех, не отвечая за последствия своих заявлений. Все бы опять запуталось, а задача — сломать барьер недоверия и наметить пути к взаимопониманию.

Сам Джон Дарлингтон не допускал возможности ядерной катастрофы, вернее, не мог поверить в такое безумие, во всеобщее самоуничтожение, но это при общежитейском взгляде, как у большинства. Когда же он начинал размышлять, анализируя всемирное противостояние между Западом и Востоком, прежде всего между США и СССР, приходил к убеждению, что катастрофа не только возможна, а абсолютно реальна. Причем не в результате государственного решения, и даже не по причине политического злодейства верхов или того же генералитета, а просто из-за ошибки, из-за действий группы маньяков, в общем, из-за технического несовершенства или индивидуального психопатства. И он понимал, точнее, начинал понимать всем существом человека, облеченного властью, познавшего и возможности, и пределы власти, что не часто, но с постоянной вероятностью возникают неуправляемые процессы, которые уже никому не дано остановить. Если, однако, сознавая опасность, заранее не исключить ее возникновение, то есть саму причину. А причина — ядерное оружие…

Он хорошо помнил, вспоминал об этом болезненно и с печалью, что в тридцатые годы они не остановили фашизм, ясно сознавая, что идеология расового превосходства и политического шантажа ведет к всемирной бойне. Да, они проиграли первую — все решившую — войну против фашизма на прокаленных солнцем холмах Испании. А проиграв, освободили дорогу к неизбежности…

Джон Дарлингтон сидел в кресле у телефонного столика после разговора с Джайлсом, который сообщил ему о звонке Ветлугина, «крестника» Взорова, и думал, решая, как ему теперь поступить, когда у него неожиданно освободилось почти четыре часа. Прихотливый поток сознания завернул его к временам молодости, к Испании, и он невольно, по привычке принялся массировать левое плечо, локоть и кисть левой руки, искалеченные при взрыве в битве на Эбро в августе тысяча девятьсот тридцать восьмого. Немцу-хирургу удалось спасти руку интербригадовца из Ливерпуля, но воевать дальше он уже не смог.

Он подумал об Эвелин, своей жене, с которой познакомился там же, в Испании; увидел ее молодой, той, какой она была в госпитале, — деловой, все успевающей, а главное, умеющей понять чужую душу. Она была истинной наследницей Флоренс Найтингейл[3] и такой оставалась всю последующую жизнь. Джон Дарлингтон чувствовал себя счастливым, оттого что Эвелин всегда была рядом, и он, пожалуй, не достиг бы самых больших высот в профсоюзе и вообще не стал бы таким, каков есть, если бы она, Эвелин, не разделяла все его тяготы, успехи и поражения.

У них выросли хорошие дети, два сына и дочь, трое, как по традиции принято в Англии; они уже кое-чего достигли в своей взрослой жизни — сами, упорным трудом; и такие они у них благодаря прежде всего ей, Эвелин…

Джон Дарлингтон всегда тепло думал о жене, и всегда при этом лицо его светлело. Вот и сегодня, — подумал он, — с утра пораньше она поспешила за покупками, чтобы приготовить хороший обед: они решили Федора Взорова принять дома…

«Но — что же все-таки с ним?..»

Дарлингтон вновь вернулся к делам, к нынешнему важному событию и пожалел, что Джо Вигмор, его профсоюзный собрат из Детройта, все же не прилетел в Лондон. Его ссылку на занятость он не принял, ясно представляя истинные причины. Во-первых, по привычке американцы не хотят впутываться в политику, а во-вторых, они просто не готовы к новому подходу, к осознанию неизбежности этой борьбы. А ко всему прочему, они достаточно хорошо зарабатывают на военных заказах, и для них немыслимо отказаться от солидного куша: мол, на такое способны лишь дураки.

Он не заблуждался, приглашая Вигмора, сам Джо честен и умен, но как и все они, еще не скоро поймет, что опасность реальна. Им, как и их хозяевам вроде клана Шильдерсов, кажется, что времени предостаточно, чтобы  п о к а  делать деньги. Ошибаются!

Он с грустью подумал, что вот и к нему лучшие мысли, по крайней мере самые правильные, стали приходить тогда, когда жизнь, можно сказать, завершается. Ну, если говорить об активной жизни — еще полгода, меньше даже, и по традиции он удалится от дел. А Джайлс так или иначе повторит и его заблуждения, и погрязнет в навязчивой суете, а ведь как было бы мудро, если бы сохранялась не только та самая преемственность отстаивать, так сказать, насущные интересы, а и другая — вот если бы все свои мысли и убеждения последнего времени он смог бы передать, точнее, внушить ему, Джайлсу. Эх, как бы все мудрее и лучше делалось! Но разве такое удавалось кому?..

«Грустно, грустно…»

Джон Дарлингтон наконец решил, что неожиданно возникшие свободные часы он использует так, как привык: отправится пешком в офис, тем более захотелось поразмышлять, кое-что продумать, а главное взбодриться ходьбой, укрепить себя физически. Он натянул старую, в мелкую клетку кепочку — типично английскую; темно-синюю куртку — из полиэстера, с подкладкой из искусственного утеплителя, с капюшоном и поясом, такую, какие носит большинство обыкновенных англичан, то есть рабочих, а он как рабочий лидер никогда не выделял себя из их среды — не то чтобы по убеждению, а просто для него это было само собой разумеющимся, естественным, привычным; соответствовало его пуританской натуре. Взял свою скромную папочку из полиэтилена, в которой еще с вечера лежали важные бумаги — из министерства занятости и из Конфедерации британских промышленников, а также наброски его выступления на исполкоме; и в приятном ожидании освобождения, то есть исчезновения с орбиты дел и досягаемости, с легкой душой захлопнул дверь своей квартиры в одном из самых что ни на есть рабочих районов столицы, очень далеком от центра, от парламента, вблизи которого располагалась штаб-квартира профсоюза. И — на два часа растворился в лабиринте лондонских улиц.

Он любил эти прогулки-походы сквозь добрую половину Лондона, не ведомый никому, потому что мало кто из встречных в нынешнюю сверхавтомобильную эру мог предположить, что этот обыкновенный прохожий не кто иной, как  с а м  всесильный, всем и всюду известный Джон Дарлингтон. Однако те из немногих, кто знал эту его особенность или кто все-таки узнавал его, почти не веря себе, имели шанс запросто поприветствовать «самого популярного лидера» и даже остановить, чтобы перекинуться несколькими фразами. Он был открыт всем — и важным, и самым обычным людям, и для каждого, как у проповедника, у него находились внимание и искренность, а в целом это было его естественное присутствие в мире, в человеческом общежитии.

II

Джон Дарлингтон думал о недавней телевизионной программе «Мнения», в которой по прихоти известного интервьюера Де́река Гри́мшоу он столкнулся с Самуэлем Ши́льдерсом. Он не искал этой встречи, тем более на телеэкране перед миллионами зрителей, но приглашение Дерека оказалось как нельзя кстати. Бедный Дерек, наверное, сильно раскаивается, улыбнулся он, вероятно, не сумел оправдаться перед начальством — в конце передачи был в полной растерянности, не зная, как остановить его монолог. Что ж, должен предвидеть: у него с Шильдерсом джентльменская беседа исключена.

Все газеты на следующий день писали, опять усмехнулся он, что рассвирепевший Джон Дарлингтон послал в нокаут не только «хранителя мудрости» консервативной партии Самуэля Шильдерса, но и несчастного Дерека Гримшоу, у которого, похоже, произошло сотрясение мозга…

«Ничего, оправятся», — жестко утвердил Дарлингтон.

Он испытывал удовлетворение — все эти дни: ведь ему удалось обратиться ко всей стране! Правая «Мейл» ядовито назвала его монолог «завещанием красного Джона». К сожалению, она почти права: еще немного, и ему придется уйти, как и всем до него, если не умирали до срока. Шестьдесят пять, ничего не поделаешь… А Шильдерс останется. Для шильдерсов нет возрастного срока… Их можно только свергнуть, как в России…

Но когда их свергнут здесь, в Британии? Ему-то уж точно не увидеть социалистической Британии — без шильдерсов, под рабочим самоуправлением. А ведь мечталось, даже верилось — в молодости, в тридцатых…

«Но война все переломила, война…»

Он вновь ощутил сердитую гневность, такую же, как и в тот вечер в программе Гримшоу «Мнения». А ведь шел в студию в благодушном настроении: мол, что там еще надумал неугомонный Дерек? Он знал, конечно, тему дискуссии — «Власть профсоюзов и экономические тяготы Британии»; знал, что ему противостоять будет глава «мозгового треста» консерваторов барон и банкир Самуэль Шильдерс, который, как и весь его клан, давно уже был ему несимпатичен, его он считал зловещей фигурой на самом верху британского истэблишмента[4], но свирепеть он не собирался; он готовился лишь парировать обвинения и защищать истинные цели профсоюзов — как положено в благородных местах, в частности, перед телекамерой. Правда, его помощник подготовил довольно обширное досье на Шильдерсов, на всеохватность их владений, что больше, в общем-то, поразило его, но никак не рассердило, хотя однажды он уже гневался на барона, однако, по частному поводу… И лишь в студии, глядя на надменный профиль Шильдерса, чувствуя его невозмутимое превосходство, снисхождение — и к нему, и к Дереку, он понял, что не быть спокойному разговору: все в нем закипело, он едва сохранял внешнюю невозмутимость. И еще он понял, что конкретный противник разрядки — перед ним! барон Шильдерс! Непримиримый враг конвергенции, всякого, а не то чтобы ядерного разоружения… И еще он подумал о том — в какие-то минуты перед включением камеры, что сейчас его, лидера крупнейшего профсоюза, начнут обвинять во всех бедах Британии, в хронической нестабильности экономики, а один из истинных виновников — черт возьми! — как будто бы ни при чем. И мгновенно решил, как часто приходилось в таких обстоятельствах, не обороняться, не парировать, а наступать, обвинять — и без передышки, без пощады! Слава богу, его помощник собрал прекрасное досье…

Да, атаки его не ожидали ни Дерек Гримшоу, ни господин барон. Знай бы Гримшоу, как все произойдет, так сто раз перекрестился, только не допускать бы его на телеэкран. Но все мы сильны задним умом, усмехнулся он — и опять с полным удовлетворением.

Такие семейства, как Шильдерсы, больше всего боятся, когда кто-то публично и со знанием дела начинает разоблачать их истинные дела, доказывать присутствие их капиталов в разных странах почти на всех континентах. «Почти» — потому что «страна пингвинов», снежная Антарктида, пока еще не опутана деловой активностью Шильдерсов. Но, черт возьми, сказал зло, если там под толщей льда обнаружат уран или нефть, то братья Шильдерсы — Майкл, Джозеф и присутствующий Самуэль — поспешат быть первыми, хоть и наверняка отморозят там носы.

Он сравнил братьев Шильдерсов с Ротшильдами и заметил, что они ныне, пожалуй, помощнее. Он не заблуждался по поводу ограниченности знаний так называемого среднего англичанина, того же рабочего, который посвящен только в то, что вычитывает в газетах или слышит по радио и телевидению. В средствах же массовой информации не вычитает, не услышит и не увидит главного, того, что банкирский дом Шильдерсов в основном захватил добычу золота и урана в расистской Южной Африке, что братья в значительной мере прибрали к рукам электронику на Британских островах, а военную химию в США, что их транснациональная корпорация со штаб-квартирами в Лондоне, Нью-Йорке и Йоганнесбурге, как спрут, укоренилась в сорока семи странах. Шильдерсов не заботят, а тем более не пугают финансовые лихорадки, ни падения курса акций на фондовых биржах в западных странах, ни колебания валют. Да и с чего им пугаться! Межгосударственные противоречия для них не более, чем для обычного человека колебания погоды. И он пошел до конца — указал пальцем на Шильдерса и сказал: «Вот кто наживает миллиарды на войне!.. на ядерном оружии!»

Да, в телестудии он саркастически усмехался, можно сказать, добивая барона. Он говорил: мол, у нас в Британии думают, что Самуэль Шильдерс мудрый благодетель, пекущийся об оздоровлении национальной экономики, и совсем не думают и не знают, что он алчный монстр международного капитала. Большинству кажется, что Шильдерс всего лишь английский барон, владеющий, в частности, землей в Лондоне. И, как всякий барон, конечно, не без причуд: взял да и построил в центре столицы небоскреб, однако, больше десяти лет держит его пустым: мол, так хочу, моя собственность!

А за этим пустым небоскребом, напряженно, беспощадно говорил он, как за ширмой, прячется истинный барон Самуэль Шильдерс, как и его братья, как и весь их многочисленный клан. Только об этом пустом здании и скрипят газетные перья, а о главных и, в общем-то, страшных делах наднациональной корпорации Шильдерсов мало кто здесь, в Британии, подозревает. «Так вот запомните его!» — воскликнул он и как бы припечатал удар.

Тут-то и растерялся ловкий интервьюер Дерек Гримшоу: вроде бы после такого гневного монолога нелогично было переходить к теме о «власти профсоюзов», то есть обвинить профсоюзы во всех экономических бедах страны. Сам Самуэль Шильдерс, правда, нашелся, но это была, как говорится, хорошая мина при плохой игре. Кисло поморщившись, недовольно поджав губы, могущественный барон произнес: мол, много узнал интересного о себе, о чем даже и не подозревал. И попытался все обратить в шутку, от всех обвинений напрочь отречься: мол, мистер Дарлингтон обвиняет его в пособничестве южноафриканским расистам — чушь! Разве неизвестно, что Шильдерсы жертвовали миллионы для борьбы против расистской идеологии германского фашизма? Мол, мистер Дарлингтон обвиняет нас, Шильдерсов, в накоплении ядерных бомб — чушь! Разве это не государственная прерогатива? Мол, мистера Дарлингтона раздражает пустующий небоскреб — это здание и нам приносит убытки! Мы ошиблись, забыв, что Англия — совсем не Америка, и это очень хорошо! Но мы готовы договориться с мистером Дарлингтоном и за вполне умеренную плату сдать в наем небоскреб его миллионному профсоюзу: разве такому голиафу, опоре лейбористской партии, не под силу нанять небоскреб? Пожалуйста…

И, подытоживая свой монолог, барон Шильдерс заявил: мы традиционный в этой стране и достаточно скромный частный банк, который, конечно, в современном мире вкладывает капиталы в разных частях света, но — что здесь особенного? Я подозреваю, что просто лично не нравлюсь мистеру Дарлингтону, но тут уж ничего не поделаешь, раз родился некрасивым. И со всей скромной обворожительностью барон Шильдерс заулыбался — крупно, на весь экран. И пошутил: если бы мы все оказались привлекательными, то тогда некого было бы любить или ненавидеть.

Но он, Джон Дарлингтон, нашелся и парировал точно: что ж, сказал, все мы хотим выглядеть ангелами и вроде бы никакого злодейства по отношению к ближнему не совершаем — за словами легко спрятаться. Однако ему тоже очень хотелось бы узнать столько же интересного о зловещей роли британских профсоюзов, сколько, вероятно, ведает барон Самуэль. И замолчал. И Шильдерс понял, что тут ему лучше тоже молчать. А бедный Дерек, нервно смеясь, пытаясь погасить враждебность, плел несусветную чепуху, призывая вернуться к теме дискуссии — к экономическим тяготам Британии. Но они молчали. Так и закончилась полным фиаско для бедного Дерека блестящая задумка соединить в споре «самого популярного» профсоюзного лидера и «хранителя мудрости» консерваторов.

Возвращаясь все эти дни к программе «Мнения», Джон Дарлингтон сожалел, что не использовал полностью возможности для разоблачения клана Шильдерсов. Хотя он и чувствовал удовлетворение тем, что удалось сказать, но ведь мог отвоевать еще три минуты, чтобы уж до конца высветить истинную роль Шильдерсов в  м е х а н и з м е  власти здесь, в Британии.

Сам он всю жизнь уповал и работал на то, чтобы Британия не революционным, а реформаторским путем превратилась в социалистическую — пусть со смешанной экономикой, со смешанным землепользованием, но по сути — в социалистическую! Социализм он понимал по-лейбористски, по-британски, то есть верил, что эра социализма наступит  п о  р а з у м н о м у  с о г л а с и ю. Как и большинство в профсоюзах, считал, что если лейбористская партия, их «политическое крыло», сумеет надолго, а в перспективе и навсегда, закрепиться у власти, естественно, в результате выборов, то, проведя социальные реформы — национализацию крупной промышленности, банковских капиталов, транспорта и так далее, введя рабочее и общенародное самоуправление, — они утвердят социализм.

В последние годы он лично многое сделал, сдерживая стачечную борьбу, чтобы подтолкнуть очередной лейбористский кабинет на решительные реформы. Но не то психология масс изменилась, не то выродились сами идеи реформаторского социализма, по крайней мере, вера в них, но в любом случае и он как влиятельнейший профсоюзный лидер, и лейбористские министры, желавшие радикальных нововведений, ничего не сумели продвинуть, а в целом — потерпели фиаско.

Неужели всю жизнь он заблуждался? Неужели, пока существуют шильдерсы, ничего не достичь? Как ни грустно ему было это сознавать — откровение слишком поздно утвердилось в душе, но приходилось покаяться, прежде всего пред самим собой, что заблуждался.

«…к сожалению, заблуждался».

Вот почему механизм власти ему представлялся теперь более сложным, совсем иным, чем думалось. Что же такое власть — спрашивал себя Дарлингтон. Прежде всего, конечно, здесь, в Британии? Неужели марксистский анализ, а он не считал себя убежденным марксистом, более универсален и исторически справедлив? Вот, например, размышлял он, ш и л ь д е р с ы — экономическая власть, и их политические клевреты, то есть консерваторы, до сих пор живучи и деятельны… А так называемая власть профсоюзов — фикция, и уж кому, как не ему, знать это. А его личная власть в одном из крупнейших профсоюзов в историческом плане ничего не значит, как и власть лейбористских кабинетов, на которую они влияют, потому что экономика — в чужих руках.

«И кто же, выходит, прав?..»

Но самое странное, думал Дарлингтон, что на закате жизни он становится революционером и ищет не соглашения с капиталом, не частичных завоеваний («…шаг за шагом»), а непримиримой схватки. Но время-то ушло, и новое убеждение просто вот так не передашь идущему следом поколению, как передают эстафетную палочку.

«Жаль, очень жаль…»

III

Из лабиринта кривых улиц, путающих пешехода и отсутствием архитектурной перспективы, и одинаковостью краснокирпичных коттеджей; из компактного, но довольно обширного массива, именуемого Раскин Грин, где из поколения в поколение селились низшие, самые многочисленные слои «среднего класса»[5], по обеспеченности заметно уступающие квалифицированным рабочим («синие воротнички»[6], крепко спаянные больше века в тред-юнионы, все-таки немалого добились, и своей неразделенностью с ними Джон Дарлингтон гордился); из тихого и корректно-вежливого района мелких служащих и придавленных безденежьем тружеников умственного труда — «белых воротничков» — он выходил на магистральную Хай-стрит, устремленную к Темзе. Эта улица кипела всевозможной торговлей, вечно была переполнена людьми, особенно по субботам с утра, когда  в с я  Англия семейно отправлялась за покупками, запасаясь продуктами практически на неделю, справляя обновы. Ему, как и в детстве («…странно, мало что в нас с годами меняется…»), было радостно очутиться в базарной неразберихе, веселой и шумной, потому что боковые улочки в этой части Хай-стрит, особенно по субботам, превращались в красочное столпотворение — торговля велась с лотков, тележек, прилавков, в разборных палатках, просто на земле. Возвышались горы овощей, в основном выращенных на английской земле, и фруктов — больше заморских; серебрилась свежая рыба, поутру выловленная у ближайших морских побережий, — ах, да чего только не предлагалось! И все значительно дешевле по сравнению с аккуратным товаром в бесчисленных магазинах и магазинчиках, которые тоже в несколько раз расширяли ассортимент к субботнему людскому наплыву. Ярмарка! жизнь!..

Он любил незаметно, не торопясь, покружить по этим базарным скопищам, молодея душой, радуясь неизбывности человеческих привычек — кровных, наследственных, переходящих от родителей к детям, внукам и так — в бесконечность рода людского, пока он существует…

«…пока он существует», — повторил он себе, думая о том, что может наступить миг, когда все исчезнет. Именно  м и г, потому что уничтожение наступит сразу. Потому что взрыв в секунды переменит все сущее на земле. Неужели такое случится? Неужели нельзя остановить? Если все эти люди поймут, как  р е а л ь н а  опасность, то тогда и начнется быстрый отход от ядерной пропасти. Только в этом спасение, и он… нет, они все вместе, как миллионный профсоюз, могут уже сейчас начать это движение, увлекая за собой миллионы других. И он… ах, да что о себе! Просто уже сейчас надо сделать все необходимое.

Возвращаясь все время в мыслях к митингу, Джон Дарлингтон не то чтобы пытался утвердиться в правильности затеянной им общепрофсоюзной кампании — в этом он не сомневался ни на минуту, но в висках молоточками стучало, что это — п о с л е д н я я  кампания в отпущенном ему сроке пребывания у власти. И он невольно задумывался о том, какой же останется страна, когда на ее судьбу лично он уже не сможет столь активно влиять, как делал почти целое десятилетие. Недавно он обнаружил, что она совсем не такая, какой он себе ее представлял, вероятно, основываясь на идеях и мировосприятии тридцатых годов. А это значит, что они мало в чем преуспели в семидесятых, когда твердо освоились у власти. И так, выходит, всегда, во всех поколениях, думал он, кроме, пожалуй, революционных, когда новые идеи воплощает само поколение…

Перебирая все свои начинания, которые в большинстве почему-то не удавались, однако всегда находились оправдания этим «почему-то», мол, если бы то-то, и то-то, и тогда бы… Но «тогда бы» так и не случались, а потому, перебирая в последнее время все свои неудачи (были, конечно, и удачи, но, так сказать, текущего момента, а он мыслил об их реформаторских начинаниях), Дарлингтон с тягучей грустью сознавал, что начни он сызнова свой путь во главе профсоюза, то делал бы, может быть, то же самое, но по-другому, в другой последовательности, и главное — решительно осуществляя цели, не  ш а г  з а  ш а г о м, как повелось по традиции, а — сразу! То есть не убеждая массы постепенно, не уговаривая их, а встряхнув, заставив  с р а з у  переломить сознание, принять новый подход к осмыслению времени и собственной роли в делах общенациональных, чего, похоже, он добьется в осознании реальности ядерной катастрофы. Но — поздно! поздно… Всего лишь последнее его начинание на пирамидальной вершине власти…

«…а шильдерсы остаются!..»

Он вновь вспомнил о той телепрограмме и пожалел, что не нашел хотя бы минутку, чтобы сказать стране о том, как барон Самуэль Шильдерс пытался откупить часть земель, на которых расположено первое в мире доменное производство — «…гениальность Абрахама Дарби в том, что он употребил кокс для выплавки чугуна. И железо стало ковким, и заставили пар работать!». Эти открытия по своему смыслу не ниже, чем открытия новых земель, без них — немыслима индустриальная революция. С обилием чугуна и стали Британия возвысилась, воцарилась — почти на целый век! — как Мастерская мира. А Самуэль Шильдерс хотел обкорнать их металлургическую святыню…

Джон Дарлингтон вспомнил свою весеннюю поездку в родные места, в «Черную страну», как до сих пор зовут Западный Мидленд из-за индустриальной концентрации, из-за дымов, — с Эвелин, на их стареньком, но надежном «воксхолле», в пасхальную неделю. По пути его вдруг потянуло в Коулбрукдейл, в изначальное гнездо тяжелой индустрии, к корням британского промышленного величия, о котором теперь можно только вздыхать.

Они стояли на первом в мире железном мосту, вознесенном над тихими водами патриархального Севера. Смотреть на него как на восьмое чудо света в конце восемнадцатого века съезжались со всей Европы и даже из Америки. Он до сих пор красив своим ажурным полушарием, несущим чуть зауголенную плоскость. И до сих пор надежно служит — ничто с ним не случилось за два столетия, правда, мало кто теперь по нему проедет — дороги разбежались в новые дали.

Они долго стояли на самой середине, вознесенные над глянцевой гладью, над зеленой крутизной берегов, поближе к солнцу, нежась в теплом сиянии, и теплый ветерок, налетая, ласково обдувал лица; и они испытывали блаженную расслабленность, и в спокойном раздумье он говорил о том, как незаметно переменилась страна, возможно, ныне наступил такой же точно период, какой пережили их предки, когда научились в изобилии выплавлять чугун, производить ковкое железо, когда в азарте принялись строить железные мосты, дома и даже церкви, заставили работать пар, сотворили железного коня — паровоз, незаметно отстранив всю предыдущую историю.

Он увлекся, рассуждая, смеялся над тем, как Ричард Тревитик, изобретатель паровоза, показывал его, будто укрощенного дикого зверя, соорудив в Лондоне цирк, и по рельсовому кольцу катал смельчаков в обычной карете, правда, поставив ее на железные колеса. И опять смеялся — все над ним, Ричардом Тревитиком, который и думать не думал, что совершил революцию, а заботился лишь об одном, о чем все и во все времена, — как бы разбогатеть; и, накопив небольшой капиталец, отправился в Южную Америку, в серебряные рудники, где быстро прогорел и умер в нужде и отчаянии, даже не подозревая, что его  ж е л е з н ы й  з в е р ь  становился символом века — железного века!

Он говорил, а Эвелин, как обычно, внимательно слушала, вовремя и точно вставляя реплики, а при случае дополняя его рассуждения; и им там, на мосту в Коулбрукдейле, в весеннем сиянии, в теплыни, было, как всегда, понятливо и хорошо, да просто счастливо… А он уже говорил о тех едва видимых, но переломных, необратимых процессах, которые скоро, очень скоро сделают совершенно иным мир и их Британию… Но он не касался технической стороны  в т о р о й  Индустриальной революции (он не любил терминологию «научно-технический прогресс» и тому подобное, предпочитая выражаться вроде бы по старинке — преемственно, наследственно); не пытался определить современный «паровоз» и современных тревитиков, а говорил о революционных переменах в том, что знал досконально, как никто другой, — не вычитанно, а из собственной практики, из реальности в индустрии, а следовательно, и в индустриальных профсоюзах.

Он с грустью сказал Эвелин, как его поразила одна недавняя цифра: с начала семидесятых в индустрии резко сократилось число рабочих мест — более чем на миллион! Особенно пострадали традиционные отрасли, и тенденция такова, что потеря рабочих мест усилится. Прогнозисты, говорил он, твердят одно и то же — о надвигающемся «крахе занятости», и прежде всего среди «синих воротничков», его индустриальных рабочих; кое-кому уже мерещатся кошмары — безработными станут целые города…

А кто может это остановить? — спрашивал он. Конечно, ответ есть: не откладывая, добиваться сокращения рабочей недели до тридцати пяти, а то и тридцати часов, но автоматизация и электроника, роботы и компьютеры наступают столь стремительно, что до конца века на Британских островах, страшно подумать, каждый пятый может стать безработным.

— Но ведь это похоже на то, что случилось в начале тридцатых, — тревожно заметила Эвелин.

— Да, — подтвердил он. — И пострадают в первую очередь постаревшие отцы и повзрослевшие дети.

— Но, Джон, — тревожилась она, — если появится такая масса озлобленных людей, что же тогда?

— Ты хочешь напомнить, к чему это привело в тридцатые? К фашизму?

— Я боюсь даже об этом думать… Однако постой, — всполошилась Эвелин, — не означает ли все тобой сказанное, что скоро состоятся выборы?

— Ты разве соскучилась по консерваторам, моя милая? — иронично усмехнулся он.

— Значит, и это неизбежность? — поразилась она.

— Похоже, так, — посерьезнев, подтвердил он.

— Я подумала, Джон, — задумчиво произнесла она, — что Федор Взоров все же прав, когда называет игрой нашу двухпартийную демократию. — Она с горечью посмотрела ему в глаза. — То выигрываем, то проигрываем выборы, а в общем — игра.

— Милая моя Эвелин, — отвечал он спокойно, но несколько свысока, как старший, как знающий больше, — лейбористское правительство ни в чем не преуспело. Нужно было проводить серьезные реформы, а мы об этом в основном болтали. Нужно менять всю экономическую структуру. В этом суть. А пока этого не случилось, профсоюзам лучше напрямую бороться с классовым противником. Тори — это капитализм в чистом виде, и они наши прямые враги.

— И как долго? — Глаза ее сверкали насмешливостью и иронией. — Как долго, спрашиваю, будете играть? О-о, как я неправильно выражаюсь! Ну хорошо — сражаться! У вас же каждая стачка — фронт классового сражения, разве не так? С «социальным контрактом»[7] ничего не вышло, так пора вернуться назад — к прямой борьбе с капиталом, а потому пусть возвращаются тори. Я и спрашиваю, Джонни: как долго?

— Успокойся, моя милая, ты, похоже, устала, — мягко сказал он, не обижаясь на ее слова.

В политическом спектре она стояла левее его — в молодости была активной коммунисткой, и в республиканскую Испанию отправилась как коммунистка. Но выйдя за него замуж, воспитывая детей, отошла от активной деятельности, прежде всего по той причине, чтобы не мешать ему своей одиозной красностью. И хотя давно уже она считалась выбывшей из партии, своим коммунистическим убеждениям никогда не изменяла.

Эвелин, занимая левый фланг в политике, часто подталкивала мужа к более радикальным решениям. Об этой тонкости знали очень немногие, очень близкие люди. С Джоном она навсегда осталась красной сестрой милосердия, коммунисткой Эвелин Торнквилл, как в годы испанской войны писали о ней газеты, а для всех остальных, для всеохватывающего профсоюзного большинства являла собой сдержанную, внимательную и умную миссис Дарлингтон, такую же сдержанную, внимательную и умную, каким был и он сам — Джон Дарлингтон. И лишь избранные знали, как умеет влиять Эвелин на поступки мужа, сдерживая его или вдохновляя; о том, что в семейных дискуссиях о политике выстраивается и выковывается мудрость Дарлингтона. Эти немногие невольно завидовали тому счастливому соединению двух преданно любящих людей, их постоянному диалогу, в котором, между прочим, утверждались истины.

Сам Джон Дарлингтон часто подшучивал над женой — не «часто», а, можно сказать, всю жизнь, обвиняя в ее коммунистических убеждениях… город Манчестер, где она родилась, жила с родителями, работала в госпитале, вступила в компартию, а все потому, оказывается, что девчонкой возносила, как идеал, …немца Фридриха Энгельса. В узком кругу он иногда шутил, что нет никаких сил, устал ревновать жену к двум великим господам — Манчестеру и Энгельсу. Шутка понималась примерно так: Эвелин не нравится Лондон, она остается верна «второй промышленной столице», своему родному Манчестеру; ну а с Фридрихом Энгельсом, который свой гениальный вывод об исторической роли рабочего класса сделал именно в Манчестере, мол, куда уж нам тягаться? Но в шутке были и другие оттенки, понятные лишь им двоим.

В своей, по сей день удивляющей работе, «Положение рабочего класса в Англии», где сделан упомянутый вывод, молодой Энгельс, кроме того, вдохновенно предсказывал (кстати, эту свою первую книгу, по свидетельству современников, он любил всю жизнь первой любовью), так вот, двадцатичетырехлетний Фридрих Энгельс там еще и пророчествовал о грядущей пролетарской революции — «через не столь долгий срок — этот момент почти можно вычислить…». Между прочим, это был тысяча восемьсот сорок четвертый год, самый пик чартистского движения… Но события, к сожалению, развивались иначе…

Джон Дарлингтон от случая к случаю позволял себе поддразнивать Эвелин, напоминая утверждение о революции, которую, оказывается, «можно вычислить». Конечно и прежде всего он оправдывал себя и свою рутинную тред-юнионистскую деятельность: мол, раз уж гениям свойственно ошибаться, то чего уж взять с простых смертных, которым, как говорится, сам бог велел.

Во всех этих постоянных поминаниях города Манчестера и Фридриха Энгельса проглядывала «зависть» ливерпульца к манчестерцам: ведь в поколениях британцев утвердилось представление о Манчестере как первом фабричном городе мира, тогда как его родной Ливерпуль богател на колониальной торговле. Действительно, паровая машина Уатта и ткацкий станок Картрайта сделали мир индустриальным, и случилось это именно здесь, в Западном Мидленде, в графстве Ланкашир, а точнее — в Манчестере. И именно в Манчестере впервые в мире появился пролетариат как класс, пролилась первая пролетарская кровь, состоялась первая всеобщая стачка. И именно в нем, то есть в Манчестере, что, кстати, вполне естественно, родились индустриальные профсоюзы, и ныне без «братств», без союзов рабочих не представишь Британию, как и другие индустриальные страны. И именно в Манчестере возникло единение профессиональных «братств», возник Британский конгресс тред-юнионов.

Ну, как же ему, ливерпульцу, не завидовать жене-манчестерке? Как же не подтрунивать над ней, не задирать ее тем, что, оказывается, революцию «можно вычислить»? Отчего все-таки такая неточность? И еще — когда же наконец Британия станет социалистической? Не говоря уж о дальнейшем — коммунистической? Сбудется в конце концов пророчество?..

Всю ту пасхальную неделю они путешествовали по Черной стране, по Западному Мидленду, и им казалось, что они совершают ностальгическое возвращение в прошлое. Будто они только то и делают, что переезжают из одного индустриального музея в другой, впрочем, так оно и было: нигде не существует такого количества музеев, посвященных истокам Индустриальной революции, величию Мастерской мира, как в Серединной Англии, в Мидленде. Они даже сами не подозревали, и чувство горечи все больше обволакивало сознание. Но, кроме того, с неожиданной наглядностью они обнаружили процесс экономической модернизации — почти невидимый, но по сути революционный, похожий на тот, какой во второй половине восемнадцатого столетия незаметно создал новый индустриальный мир, идущий ныне к закату, к музейности…

Они вдруг почувствовали, что традиционные отрасли, основанные на железе и физическом труде, в каком-то уже предвидимом будущем, как паровоз, станут реликтами, а это значит, что неслучайно так стремительно сокращаются «синие воротнички», индустриальный мускул профсоюзов. Одновременно растут, хотя и не так многочисленно, но стремительно, «братства» научно-технических работников, «белых воротничков». И это, между прочим, уже заметно изменило ситуацию в профсоюзах. Вероятно, скоро начнет меняться и ситуация во всем обществе.

Они именно с горечью размышляли обо всем этом, и неожиданно, невольно приходили к крамольному убеждению, что после них, а может быть, и при них станет исчезать традиционный рабочий, тот самый пролетарий, человек физического, промышленного труда, как когда-то в массе своей исчез человек ручного труда, замененный человеком при станке и машине. И они сожалели, рассуждая с печалью, что им неизвестен современный Энгельс, который сумел бы проницательно разъяснить происходящий социальный процесс, в общем-то естественный, как естественно движение человечества к новым знаниям, к новой структуре.

В ту пасхальную неделю лишь одна оптимистическая цель утвердилась в их размышлениях, она касалась их еще не законченных жизней, его, пока еще неколебимого влияния на организованные массы — на индустриальных рабочих, столь необходимого ему, чтобы внедрить в их сознание как заповедь, как завещание, как непреложное политическое действие идею сохранения жизни, рода человеческого на новом, переломном, опасном этапе научно-технической революции. Как бы ни изменялся мир, каким бы ни становился — электронным, космическим, кнопочным, — неизбывно одно: в ы ж и в а н и е!

IV

В своих хождениях в офис с юго-западной окраины Джон Дарлингтон, приближаясь к Темзе, каждый раз колебался: какой дальнейший путь избрать — по северному или южному берегу, по лево- или правобережью?[8] На левобережье располагался центральный, исторический Лондон: респектабельные районы Челси, Вестминстера, и лучше всего было пересечь Темзу по частым здесь мостам.

Даже летучим взглядом прохожего удавалось многое подглядеть в зазнаисто-нервной жизни истэблишмента, а главное — ощутить высокомерное неприятие здесь человека из другого, низшего сословия, отрицание его как достойной личности. Тут достоинство мерилось прежде всего счетом в банке, и упрямо исповедовалось неравенство. Поэтому с болезненной щепетильностью здешние обыватели подчеркивали внешние атрибуты — в одежде, авто́, вплоть до породы и ободка домашней собаки. По «маркам» и «классности» припаркованных у домов автомашин можно было почти наверняка судить о достатке и вкусах владельца и даже о ею характере…

Он не любил плутать по этим надменным районам, но иногда заставлял себя идти именно туда, чтобы зажечься протестом, чтобы настроиться на боевой лад, потому что профсоюзная борьба и, в частности, его борьба были направлены на то, чтобы возвысить рабочего человека, т р у д я щ е г о с я, отстоять его достоинство и равноправие, против тех, кто привык жить за счет других, наследственного или иного богатства, кто считал, что только в этом смысл, первооснова, незыблемость жизни. Именно эту незыблемость он всегда хотел сокрушить, однако мало преуспел.

Чаще он предпочитал путь по правобережью Темзы. Этот путь отличался, ну, что ли, противоречивостью, как, скажем, сама жизнь, и состоял из нескольких частей, по крайней мере, трех, взаимно исключающих друг друга по сути или, лучше сказать, по назначению. Первая часть была приятной: иди себе, убавляя шаг, в спокойной созерцательности по песчаным аллеям тихого Баттерси-парка, а хочешь — тори дорожку наискось по зеленым лужайкам, где, если сезон и земля теплая, можно прилечь и отдохнуть под развесистым вязом или у голубой глади озерца, будто ты не в Лондоне, а в сельской идиллии.

Или, чуть удлинив путь, выйти к громоздкой, напористой мощи Father Thames[9], почувствовать свежее дыхание вод, такое родное истовому жителю Британских островов, и глубоко вздохнуть, приостановившись, чтобы сразу и жадно насытиться манящим запахом близкого моря и ласковым током прохлады. А потом не торопясь прогуляться по асфальту вдоль набережной и, может быть, постоять, облокотившись на парапет, раздумчиво созерцая красочное нагромождение солидно-горделивых домов викторианской эпохи на северном, левом берегу.

В противоположность реликтовому зеленому простору Баттерси-парка далее по правобережью, через дорогу, начиналась уныло-серая территория с дымными трубами, с грязноватыми коробчатыми строениями — типично фабричная. Там располагалась теплоэнергоцентраль, мастерские и склады. Между ними вилась узкая, запыленная улица, почти безлюдная, но с поэтическим названием — Линия девяти вязов. Джона Дарлингтона она не угнетала: вся его жизнь была связана с мастеровыми, похожими на тех, кто здесь работал. Однако непроизвольно он старался побыстрее ее пройти, потому что трубы, закопченный кирпич, бетон, грохот, гарь как бы выдавливали из души сентиментальную созерцательность. Он сосредоточивался, серьезнел, мрачнел ликом, и мысли уже были о предстоящих делах.

Сумрачно-сосредоточенный, скорым шагом он преодолевал и третью часть пути по правобережью, пожалуй, самую неприятную — по автомобильно-настырной, грохочущей, удушливой от выхлопной вони набережной принца Альберта. Темзу он пересекал по мосту Ламбет-бридж и практически сразу оказывался на небольшой площади, упрятанной за высокими домами, в центре которой игрушечно разместилась окруженная чугунной оградкой старинная церквушка, помнящая великого крестоносца Ричарда Львиное Сердце. В угловом шестиэтажном здании, непривлекательном в своей конструктивистской простоте, и размещалась штаб-квартира профсоюза.

…Все прилегающие улочки были переполнены автомашинами, припаркованными у тротуаров, а на площади вокруг церквушки толпились группами профактивисты, съехавшиеся со всей страны на расширенное заседание исполкома и для участия в воскресной демонстрации и митинге. Он почувствовал возбуждение, уверенность в себе — завтра, нет, уже сегодня, по его воле начнется мощная антивоенная кампания, которая в будущем непременно изменит умонастроение, по крайней мере, в профсоюзах. И он, как уже тысячу раз бывало, ощутил свою силу, свою власть над ними, всю ответственность и неизбежность предстоящей борьбы; и с твердостью, свойственной ему на протяжении многих лет, если не десятилетий, вновь по привычке впрягался в зародившееся движение — как глава, как лидер. Он не сомневался в правильности и важности своей роли, осознанной и им самим, и всеми другими; и уже знал, что и как будет говорить, с кем беседовать, где улыбаться, где хмуриться, когда возвышать голос, требовать, нагнетать страсти, а когда разряжать напряжение подвернувшейся шуткой.

Джон Дарлингтон, направляясь решительно в гущу толпы — до начала заседания еще оставалось больше часа, — уже не чувствовал себя отдельной личностью со своими мыслями и привычками, каким он был, скажем, в течение всего сегодняшнего долгого хождения, а испытывал слитность, неразделимость с ними всеми, как бы примагничивался к ним и как бы возносился в пирамидальности власти на самую вершину, но суть уже была не в нем, а в них всех вместе, как едином целом, — с едиными устремлениями и единой надеждой. И вот эти частые перевоплощения для него как лидера масс давно стали привычными и естественными, а потому существовало  д в а  Джона Дарлингтона: один — профсоюзный вождь, по-отечески добрый к единомышленникам и решительно-жесткий к противникам; и другой — известный лишь ему самому, Эвелин, чуточку детям и самым близким друзьям. Тот самый Джон Дарлингтон со своими личностными странностями, как, например, хождениями на работу пешком; и практически никому не известный из того миллиона рабочих, которых он возглавлял.

— Привет, Джон! — неслось со всех сторон.

— Привет! — отвечал он и крепко пожимал руки.

— Джон, ты, пожалуй, еще не знаешь, — задержал его известный весельчак, шопстюард из Дагенхэма Рон Эванс. — Не слышал, конечно, как наши братья из Шотландии буквальным образом восприняли твой призыв? Они, говорят, уже оккупировали Холи-лох, как когда-то судоверфи на Верхнем Клайде. Ждут только твоего указания: топить субмарины с «Поларисами» вместе с американцами или обойтись без жертв? Что ты им посоветуешь?

— Чтобы не вели себя так агрессивно, как на матчах «Рейнджерса» с «Селтиком», — отшутился он и вместе со всеми весело рассмеялся. Шутка была не злой, но точной в намеке на взрывной, задиристый характер шотландцев, а также на нередкую необдуманность их решений. Он знал о требовании некоторых горячих голов в Глазго блокировать американскую военную базу в Холи-лох и заставить янки убраться восвояси. Поэтому-то и высказался против горячности, напомнив о неизменных драках во время футбольных матчей «Селтика» с «Рейнджерсом»: за «Рейнджерс» болеет немало националистически настроенных шотландцев, а в «Селтике», как правило, большинство игроков ирландцы. Поэтому-то и носят частенько эти драки политическую окраску, особенно если «Рейнджерс» проигрывает.

— Послушай, Джон! — крикнул рыжеватый парень с одутловатым лицом, сплошь покрытым бледными веснушками, и с зеленоватыми, по-кошачьи округлыми глазами. По выговору он был с Восточного побережья, из Гулля или Ньюкасла, а вернее всего, из какого-нибудь городка неподалеку. — Так вот, Джон, наша местная газета написала, что ты пригласил русского генерала. Слышите? Вы даже не представляете, чего они написали! Вот! Вот слушайте. — Он раскрыл газету и принялся читать. — «…русский генерал у колонны Нельсона в Лондоне торжественно поклянется, что в следующий пятилетний план Советы обязательно оккупируют Британские острова, и Британия станет красной под властью профсоюзов во главе с мистером Джоном Дарлингтоном». Ну, каково?

— А ты напиши письмо редактору, — посоветовал он без улыбки, прищурясь. — Мол, получил разъяснение при свидетелях от самого Дарлингтона. Он, мол, официально заявил, что приглашал также американского генерала, но тот отказался. Почему? А потому, что считает Британию давно уже оккупированной. — И опять дружный хохот всколыхнул замкнутое пространство площади. А он в смехе добавил: — Успокой редактора: мол, русские опоздали.

— А если серьезно, Джон? — вмешался пожилой шопстюард Энди Вильсон, токарь моторного завода под Ковентри. Дарлингтон знал его со времен молодости. Однажды, сразу после войны, тот даже был одним из его главных соперников на выборах в региональные секретари, но с тех пор, с того поражения, больше ни на какие профсоюзные должности не претендовал. А ведь до сих пор красив, подумал о Вильсоне Дарлингтон, стараясь только не замечать какой-то постоянной обиженности в его серых глазах, болезненно нахмуренного лба, а, слушая того, с любопытством разглядывал его тщательную волнистую прическу с аккуратным косым пробором, теперь уже полиняло седую, с желтизной. — Скажи нам всем: сам-то ты веришь в то, что затеял? Или придумал, как красивый жест, перед собственной отставкой? Ты прямо отвечай: зачем это нам? Зачем нам впутываться в политику?

Все примолкли, насторожились. Что ж, он ожидал этот вопрос и именно от такого, как Вильсон, с замшелым, узколобым мышлением, неколебимым в своей самоуверенности. Но сомневались, конечно, не только такие, как он. На исполкоме Джон Дарлингтон как раз и собирался всем им отвечать, но вот приходилось раньше. А о Вильсоне ему подумалось — с сожалением и грустью: нет, не преодолел в себе то давнишнее поражение, завидует, до сих пор не смирился…

— Знаешь, Энди, — сказал задумчиво, — твой вопрос абсолютно справедлив, и я развернуто отвечу на исполкоме, а сейчас упомяну лишь об одном: сожалею, искренне сожалею, что не начали всего этого раньше. Вижу свою вину. — Он помолчал, а Энди Вильсон горделиво расправил плечи и скептически, снисходительно смотрел на него: мол, уел тебя, ну-ка выкрутись! Дарлингтон, вздохнув, продолжал: — Что касается красивого жеста, Энди, то разве до него, когда мы подошли к пропасти? Мы — это все человечество. Я лично осознал грозящую опасность, пусть, по-твоему, поздно, но хочу, чтобы и другие осознали. Вовремя, Энди! Почему должны выступить профсоюзы? Отвечаю: мы мощная организованная сила. Зачем, спрашиваешь, должны ввязываться в политику? Это уже не политика, Энди. Это — вопрос жизни. Жизни миллионов людей, всех нас. Я так думаю.

«Правильно, Джон!», «Мы согласны!», «Кому же как не нам!» — раздалось со всех сторон.

— Кто-то всегда должен начать. Если начнем мы, Энди, я уверен, нас поддержат многие, все профсоюзное движение, — твердо закончил Дарлингтон.

Глава третья

Нулевая долгота

I

Лишь только Взоров пробудился, как в тот же миг возликовал: жив! Открыл глаза: на сдвинутых шторах сливочным маслом просвечивали солнечные пятна. Пошевелился: булыжник исчез, руки свободно поднимались, в голове — ясность и пустота, которую следовало бы заполнить. Он сел; потом встал; потом прошелся — как-то воздушно, неуверенно: вроде бы долго болел, разучился двигаться по-обыкновенному, с тяжестью. Что-то смутно помнилось, не мог сосредоточиться, сообразить: как, почему? Осмотрелся. Ну да, Лондон, гостиница, снотворное… Ах, прекрасно жить!

Ходил, упорно ходил взад-вперед и чувствовал, как тяжелеет, как тверже, увереннее становятся шаги. Возвращались обрывками мысли, но что-то им мешало, рассеивало, не давало овладеть сознанием. Он вспомнил, что долго был  т а м, где сплошная чернота и никакого света. Он измучился беспредельно, пытаясь вернуться назад, вырваться, а когда совсем уж отчаялся, смирился с безнадежностью, вдруг пробудился, возликовав: жив!

Значит, думал он, побывал  т а м?.. И все-таки вырвался?.. И продолжаю жить?.. Ослепительная радость вновь вспыхнула в нем; запульсировало, заколотилось сердце; он по-новому ощутил себя прежним, тем, каким всегда был.

«Никогда не сдаваться, — сказал себе, — никогда!..»

Он распахнул шторы: нежное осеннее солнце краем высветило крыши домов напротив — как бы застенчиво, смущенно. Голубоватую сталь небес хмурили темные тучки, а в прорези улицы виднелся золотисто-оранжевый листопад сквозь голые ветви деревьев Гайд-парка. Внизу, на уличном пересечении, двигались маленькие люди, проносились машины… «Жив!.. Жив!..» — повторял себе.

Посмотрел на часы: начало второго. Вспомнилось: Ветлугин должен зайти в два. Умылся, оделся, решил позвонить ему. Виктор искренне обрадовался — его бодрому, уверенному голосу, тому, что все обошлось. Предложил вместе пообедать — есть ему хотелось, как новорожденному, но Виктор уже поел, к тому же выяснилось, что у того давно запланирована встреча, которую никак нельзя отменить.

— Знаешь что, — сказал Взоров, чуть расстроившись, — поступим, пожалуй, так: ты уж не посчитай за труд — свяжись с Дарлингтоном и получи подтверждение на сегодняшнюю вечернюю встречу. Мне, безусловно, надо с ним повидаться. Минут через сорок, через час позвони мне. Думаю, что успею пообедать, а?

— Я просто подъеду, Федор Андреевич. У меня до встречи уйма времени, да и по пути.

— Хорошо, — сказал он, — жду тебя.

С жадно-торопливым удовольствием, которого не помнил, может быть, с детства, но которое, оказывается, незабываемо, он съел овощной суп и пожалел, что неприлично заказать вторую порцию. Свежая дуврская камбала, выловленная, как сообщалось в меню, «вчера у меловых берегов Английского пролива», с нежно поджаренным картофелем и особым майонезом, смешанным с мелко порезанными огурцами, тоже была великолепна. Он съел еще йоркширский пудинг и к удивлению официанта заказал «чай по-русски» — с лимоном.

Подписав счет и проставив свой номер, он вышел на улицу глотнуть свежего воздуха. Было довольно тепло, хотя к концу приближалась осень. Он стоял у беломраморной колонны на небольшой площадке у входа в отель и улыбался.

Таким и увидел его Ветлугин, выходя из машины, и сразу почувствовал его рассеянное, счастливое состояние, какое бывает, скажем, у спортсменов, когда они неожиданно победили, причем сильнейших соперников.

Взоров обрадовался ему.

— Ну, как наши дела?

— Все хорошо, Федор Андреевич. Мистер и миссис Дарлингтон с нетерпением ждут вас в семь часов у себя дома. Джон очень беспокоится о вашем самочувствии.

— Знаешь, чего, оказывается, желает больше всего нормальный человек? — в тихой задумчивости улыбался Взоров. — Просто жить. Да, просто жить! Знаешь, мне очень хотелось бы сейчас покататься по Лондону. Просто проехаться, притормаживая там, где вздумается.

— Я очень сожалею, Федор Андреевич.

— Не беспокойся, я все понимаю.

— Честное слово, Федор Андреевич, не могу связаться с человеком, с которым условился о встрече. Он только утром приехал из Кардиффа, и разыскать его в Лондоне невозможно.

— Не беспокойся, я действительно все понимаю, — повторил Взоров. Он пребывал в блаженном, всепрощенческом настроении. — Понимаешь, ел свежую камбалу…

— Вы, может быть, в машине подождете? Наш разговор минут на пятнадцать, двадцать…

— …послушай: камбалу, выловленную у меловых берегов Английского пролива. Пролива, который отделяет Англию от континента и который мы привыкли называть Ла-Маншем, по-французски. Как все условно в мире! Знаешь, о чем мне подумалось? В Гринвиче — нулевой меридиан, он делит нашу планету на два полушария: Западное и Восточное. На Запад и на Восток. И опять условность! Понимаешь, придуманная самими людьми. А жизнь — одна! У всех — одна… Знаешь, за столько приездов в Лондон я ни разу не побывал в Гринвиче. Разве не странно? Вот туда и съезжу сегодня, раз выпадает свободное время, а ты подскажи, как лучше добраться.

— Есть отличная возможность, Федор Андреевич. На прогулочном катере от Вестминстерского моста прямо до Гринвича.

— Прекрасно! Вот и взгляну на Лондон с Темзы. Чего желать лучшего? — радовался Взоров. — Очень даже хорошо.

— А часов в пять я смогу подъехать в Гринвич. Давайте встретимся у главного входа в Военно-морской музей. Тогда я в полном вашем распоряжении — и на сегодня, и на завтра, и на все дни, сколько вы здесь пробудете, — оправдывался Ветлугин.

— Ну, не станем терять времени?

— Конечно, Федор Андреевич.

— А знаешь, Виктор, все-таки прекрасно, когда начинаешь смотреть на жизнь просто… — Взоров помедлил, — …как на то самое, что и есть жизнь! Как внушить и себе, и другим, что жизнь… Ах, запутался! Ну, пошли, поднимемся ко мне. — И уже в лифте нашел слова, чтобы выразить свою мысль и свое чувство: — Жизнь, Виктор, хороша только тогда, когда она нормальна — без отклонений, без боли, без унижений. В этом и счастье, и достоинство. Да, да, — убежденно подтвердил он.

II

Взоров поднимался на холм, где триста лет скромно возвышается королевская обсерватория. Он загребал ногами сухие листья, вроде что-то искал в них; слушал шуршание, и было странное ощущение, как будто идет к небу, причем по нулевому меридиану. Небо казалось близким, за стеклянным куполом обсерватории плыли плотные тучки, как небольшие дымные острова, и серой пеленой затягивало дальний горизонт. Небесная высота оставалась чистой, голубовато-стальной, блесткой от яркого солнца, уже по-зимнему холодного. Прозрачный воздух как бы застыл, и здесь, на холме, было морозно; золотистые листья разукрасило бело-игольчатыми кружевами, и они ломко похрустывали под ногами, а редкие лужицы, затянутые тонким ледком, зеркально сверкавшие, скрежетали, как битое стекло.

Взоров остановился у громадного пологого ствола дуба, пожалуй, в пять человеческих охватов. Железная табличка с потемневшим к осени текстом, слегка заржавевшая, сообщала, что этот исторический дуб, проживший пятьсот лет, погиб в конце прошлого века. Во времена же, когда Гринвич являлся королевской резиденцией, под его обширной кроной устраивались придворные танцы, и именно здесь «король-обжора» Генрих VIII познакомился с юной Анной Болейн, ставшей вскоре его очередной женой. А всего у этого сумасбродного, жестокого правителя их было шесть, и ко всем к ним он был безжалостен — Анне Болейн по его приказу отрубили голову. Однако их дочь унаследовала престол и стала знаменитой Елизаветой Первой, которая под этим дубом любила устраивать пышные чаепития…

«А ныне, спустя четыреста лет, — невольно подумалось ему, — на английском престоле Елизавета Вторая. При первой Елизавете началось возвышение Англии, а при второй?..»

Он наконец поднялся на вершину к медной полосе нулевого меридиана и, как все, ритуально постоял над ним, расставив ноги: одну — в Западное полушарие, другую — в Восточное. И смотрел на бесконечную панораму Лондона: отсюда город был виден весь, небрежно разбросанный вдоль извилистого полноводья Темзы — крошечные небоскребы, игрушечные портальные краны, спичечные заводские трубы… Гигантский агломерат уменьшенно, как на рельефном макете, распростерся внизу, у его ног…

«Потому-то, видно, и был веками во владении монархов Гринвичский холм, пока не обосновалась здесь обсерватория», — думалось ему.

Взорову не хотелось расставаться с панорамой города, и он, увидев в отдалении одинокую скамейку, поспешил к ней, подальше от бестолковой толкотни туристов, восторженных вскриков, дурацкого смеха на нулевом меридиане. Городская панорама примагничивала, и он, уже сидя в одиночестве, невольно думал о том, что, собственно, привело его сюда, в Лондон, на Гринвичский холм, к нулевому меридиану — о вероятности в  м г н о в е н и е  все это испепелить. Ядерный взрыв — и от Лондона, от всего этого гигантского человеческого муравейника ничего не останется.

Нет, воображение не рисовало ему искалеченные черные остовы, пепельно-кровавое зарево, обезжизненную пустыню — он не хотел представить все это, но думал именно об этом, потому что уничтожение реально, возможно; и где-то, скрытая а лесах, в его российских лесах, существует ракета-носитель…

Нет, он не хотел об этом думать, потому что это — абсурдно, но все равно думал, понимая, что завтра на митинге тысячи, десятки тысяч глаз будут смотреть на него как на представителя этой  р а к е т ы; и он, именно он, не самый главный ее представитель, должен убедить эти тысячи в том, как все советские люди не хотят, не желают, не мыслят ядерной катастрофы, а хотят, желают и мыслят, чтобы никогда, ни за что, ни при каких условиях не допустить применения ядерного оружия.

Он понимал, что на митинге, на английском митинге, ему лучше всего произнести краткую и емкую речь, обращенную к уму и сердцу всех и каждого из присутствующих. Он чувствовал, что может и хочет сказать такую речь, найти слова — английские слова! — доходчивые и точные, а потому уже испытывал нетерпение взяться за их поиск — неслучайно ведь выбрался он сюда, на  н у л е в у ю  д о л г о т у…[10]

Взоров опять смотрел на панораму Лондона, и то, что город лежал во всей своей обнаженности, в небесной незащищенности, тоже казалось ему неслучайным — он должен был очутиться на Гринвичском холме, и именно сейчас, чтобы понять больше, глубже, трагичнее: все в человеке и все от него…

Взгляд его скользил вдоль Темзы, задерживаясь то на мощных металлоконструкциях фордовских заводов в Дагенхэме, то на высотных домах бывших королевских доков в Докленде, то на скученности Сити, то на шпилях Вестминстера — и все по восточному побережью, а возвращался, не задерживаясь, по пестрой неорганизованности западных берегов. Рождавшаяся мысль торопила его: вот с этого вида, с этой панорамы, с нулевого меридиана надо и начинать, говорил, волнуясь, себе, потому что все-таки неслучайно ему открылась нулевая долгота нынешнего человеческого существования. И его поймут, должны понять… Это касается всех!..

Взоров спускался с холма в спокойной убежденности, думая о том, что придется попросить Дарлингтона заказать ксерокопии привезенного им текста, экземпляров сто, чтобы распространить среди участников митинга. Сам же он просто упомянет о последовательности советских мирных инициатив, изложенных в этом тексте, о чем никто не прочтет в английских газетах…

Ветлугин уже ждал его на просторных ступенях Военно-морского музея.

— Как вы себя чувствуете, Федор Андреевич? — отчего-то сразу спросил он.

— Хорошо, Виктор, очень хорошо, — твердо отвечал Взоров.

III

Джон и Эвелин Дарлингтон с искренней радостью встретили Взорова.

— Что с тобой случилось, Федор? — сразу же обеспокоенно спросила Эвелин.

— Немного прихватило сердце, но все уже прошло, — небрежно махнул он рукой.

— Выглядишь ты усталым, — не согласилась она, зорко и по-медицински профессионально всматриваясь в него. — Может быть, пригласить нашего доктора? Он живет совсем рядом.

— Ни в коем случае! — сразу, даже резко отринул он ее заботу. И смягчился: — Пожалуйста, Эвелин, не беспокойся. Я терпеть не могу докторов.

— Ты как Джон, — несколько вынужденно улыбнулась она, но глаза оставались беспокойными. — Тоже не может их терпеть. Будто они только для того и существуют, чтобы доставлять неприятности.

— Вот именно! — воскликнул весело Дарлингтон и поднял вверх указующий палец. — Смотри, какой он молодец! Не то что я, твой старый петух.

— Действительно петух! Тебе бы только прокукарекать, — с нежной ворчливостью заметила она. — Ну ладно, решайте мировые проблемы, а меня ждет кухня.

Они прошли в уютный небольшой кабинет, глухую стену которого занимали книжные полки. Боком к окну стоял письменный стол, так, чтобы свет падал слева, а в противоположной стороне размещался газетный столик под оранжевым торшером и два мягких удобных кресла. Стену украшала копия знаменитой картины Лоуренса Лаури «Индустриальный пейзаж в Мидленде» — скопище краснокирпичных фабричных корпусов, дымящих труб, крошечных человеческих фигурок, а снежный день, холодяще-сырой и тусклый, создавал настроение тяжести и подавленности. И все же картина притягивала какой-то грустной раздумчивостью об индустриальной правде века.

Остальное же пространство и этой стены и дверной занимали разных размеров медные пластины в простых деревянных рамках с изображением первого магистрального паровоза Стефенсонов, первого железного моста в Коулбрукдейле, автомобиля фирмы «Ролсс-Ройс», самолета братьев Райт; несколько индустриальных пейзажей, в частности, угольной копи с огромным шахтным колесом, а также гербы различных британских тред-юнионов.

Газетный столик заполняли металлические банки с разносортным пивом, стаканы, бутылочки с тоником, содовой водой и солидно возвышались бутылки шотландского виски «Бэллз» («Колокола») и джина «Бифитер», на этикетке которого был изображен стражник в красном камзоле у ворот Тауэровского замка. На трехъярусной хрустальной вазе аккуратно и аппетитно разместились соленые печеньица, сухарики, соломка, орехи.

— Ну, что будем пить? — спросил хозяин.

— Кстати, — всполошился Взоров, — по традиции я прихватил для «профсоюзного Черчилля» бутылку армянского коньяка.

Он открыл атташе-кейс и протянул подарок.

— Что ж, — сказал Дарлингтон, улыбаясь, — русские, как всегда, не дают права выбора. Сначала определяют тебя в черчилли, а потом начинают спаивать армянским бренди. Спасибо, Федор, но я предпочту рюмочку после ужина, а пока на аперитив выпью красного английского пива. Так, что вам?

Взоров тоже предпочел стакан пива, а Ветлугин выбрал джин с тоником. Он отошел к окну и принялся разглядывать книги, чтобы не мешать их разговору.

Взоров с Дарлингтоном опустились в кресла.

— Ну, Федор, первым делом сообщи мне, на сколько миллионов увеличились советские профсоюзы? — подшучивая, спросил хозяин. — От имени какой великой армии ты теперь выступаешь?

— За время, которое мы с тобой не виделись, — принимая шутку, отвечал Взоров, — армия советских профсоюзов, пожалуй, увеличилась миллиона на два.

— Что ж, похвально: за полгода — на два миллиона. У нас идет сокращение профсоюзных рядов, а у вас — рост. Между прочим, — с хитрецой заметил он, — легко все же работать нашим пинкертонам из Интеллидженс сервис: вы сами о себе рассказываете. Даже не надо анализировать, так как ясно, что вступило в жизнь два миллиона новых рабочих и служащих, а также студентов. Разве я ошибаюсь?

— Не знаю, Джон, — чуть нахмурился Взоров: ему не хотелось продолжать этот диалог. Но Дарлингтон не отступал.

— Слушай, Федор, — иронизировал он, — все забываю тебя спросить: а можно у вас не быть членом профсоюза?

— Можно, Джон, можно, — твердо сказал Взоров.

— Ты не сердись, я же от зависти, — принялся оправдываться тот. — Мы только и заняты тем, чтобы защитить рабочего человека, и во снах не видим такой монолитности. — Вроде бы иронизируя, он мечтал: — Представить даже не можем, чего бы достигли, если бы у нас было поголовное профсоюзное членство. Скажем, на заводе или фабрике. Тогда бы мои «синие воротнички» наверняка смогли утвердить рабочий контроль над технократами, тем более если и они члены профсоюза. А уж об отрасли и думать сказочно!

Дарлингтон заговорил серьезно:

— Ныне только и разговоров о «власти профсоюзов». Чуть посильнее прижали монополии, и какие сразу вопли в капиталистической прессе! Будто профсоюзы стремятся к захвату власти в стране. Будто скоро Британия станет профсоюзной республикой. Представляешь, недавно даже роман опубликовали некоего Энтони Берджеса — о том, как бесправно и тяжко будет житься при власти профсоюзов. А власти-то никакой и нет, — грустно заключил Дарлингтон. — Типичное запугивание, обыкновенная провокация, шантаж. Вот так-то у нас, дорогой Федор. — И опять пошутил: — Ну, а у вас как с властью профсоюзов? С рабочим контролем на предприятиях? Как всегда, все в порядке?

Взоров устало улыбнулся:

— Джон, давай решим главный вопрос, ради чего я сюда прилетел.

— Ради бога, Федор, — вскинул тот руки и подался к нему, чуть склоняя голову, готовый слушать.

— Ты, наверное, догадываешься, что я подготовил и привез письменный текст?

— Да, да, не сомневался. Мы уже решили на исполкоме отксерокопировать его и распространить на митинге. Но ты, я надеюсь, выступишь?

— Непременно, Джон, — облегченно улыбнулся Взоров. — Именно выступлю. Меня удивляет наше полное с тобой взаимопонимание.

— Что ж здесь удивительного, Федор? Мы всегда помним, что у вас была рабоче-крестьянская революция. Правда, мы не все понимаем в вашем строительстве социализма, но британские рабочие всегда с вами. Ах, да что мне тебе объяснять! Лучше расскажи-ка…

Ветлугин, увлеченный изучением корешков книг, уже не вслушивался в их разговор. Он взял книгу британского полковника Альберта Ситона «Сталин как полководец» и принялся с интересом листать — первую, как утверждалось в предисловии, истинно серьезную работу на Западе о роли Сталина в Гражданской войне и во Второй мировой. Ему не терпелось полистать и ряд других книг, довольно многочисленных, посвященных различным сторонам советской действительности, и его удивило, с какой определенной последовательностью Дарлингтон накапливал книги о СССР. Вообще, в его библиотеке перемешивались солидные тома и пестрые брошюры, но с четким тематическим подбором — по рабочему и профсоюзному движению, по экономике и промышленности; биографии и мемуары выдающихся деятелей, в основном политических, разных эпох и разных стран. Было много энциклопедических словарей и справочников и совершенно отсутствовала художественная литература.

Книгой о Сталине Ветлугин зачитался. Его поколение, как говорится, детей войны, довольно противоречиво относилось к «вождю всех народов», пережив в юности потрясение при разоблачении его культа. Святая вера рушилась, как горы при землетрясении, огнедышащая лава фактов выжигала всю незыблемость мировосприятия. Возник один удушающий вопрос: зачем  т а к-т о  было?.. Шли годы, потрясение врачевалось, а пустота, возникшая в душах, росла. Вернее, не пустота, а то отсечение души, которое никак не восстанавливалось. Но все-таки потихоньку утверждалась объективность восприятия исторической правды: мол, таково было  т о  время,  т а  эпоха, и не судить им надо, а знать, чтобы худшее не повторилось. А потому упрямее возникало желание понять и постичь, не забывая ничего, — ни собственных слез, когда не мыслилось будущее  б е з  н е г о; ни мучительных состраданий к тем, кто безвинно погибал на Соловках и Колыме; ни истовой святости в битве с фашизмом под  е г о  верховной рукой. И потому нетерпение  з н а т ь  о нем, о той эпохе, о тех людях, по крайней мере, в его поколении становилось по мере взросления и возмужания неудержимее.

Полковник Ситон, отмечал Ветлугин, с удивительной военной прямотой и ясностью, не игнорируя никаких фактов и факторов, излагал начальные дни гитлеровского вторжения в СССР без каких-либо нюансов, тем более догадок, а с редкой способностью к холодной исторической объективности. Каждая фраза будила воображение, выстраивая зрительный ряд, как в кинохронике. Ему очень захотелось прочесть всю книгу. Он взглянул на Взорова и Дарлингтона, те уютно утопали в креслах, улыбчиво-довольные друг другом. Джон продолжал шутить:

— Хороший, Федор, вопрос о Григиншоу. С весны он ведь у нас в лордах! Чему ты удивлен? А-а, понимаю тебя. Еще бы! Бывший котельщик, так и не избавившийся от своего кокни[11], теперь заседает с фамильными пэрами. — Дарлингтон весело смеялся. — А ведь он клялся, что не примет королевское выдвижение. Но слаб человек перед соблазнами, Федор, слаб… Я как-то встретил Григиншоу и спрашиваю: ваше достоинство, как, мол, дела? Какие законы утверждаете? Мол, слышал, что чуть ли не самый примерный лорд — на все заседания являетесь? А он мне шепчет: брось ты, Джон, вечно подшучивать. Я, говорит, сюда, знаешь, зачем хожу? Чтобы гонорар за присутствие получать! — Дарлингтон хохотал, смеялись и Взоров с Ветлугиным. — Я, говорит, приду сюда, в книге у клерка свою закорючку поставлю, двенадцать фунтов в карман — и домой. Тут, говорит, все так делают. А что, оправдывался, чем на неудобной скамье дремать, лучше у себя в кресле прикорну.

— Значит, только за двенадцатью фунтами является лорд Григиншоу? — уточнил, смеясь, Взоров.

— Думаю, что говорит правду, — подтвердил Дарлингтон. И продолжал: — Ну я расспрашиваю дальше: мол, ваше достоинство, это ведь все же законодательная палата, разве так можно? А-а, отвечает, брось ты, Джон, умничать, лучше сам не отказывайся от лордства, когда королева предложит. Тут, шепчет, лучшее в Англии пиво, вместе и попьем. И, говорит, дешевле, чем в пивных. Так-то вот, дорогой Федор, подкупают и приспосабливают наших бывших боевых лидеров, — закончил, вздохнув, Дарлингтон.

— Ты же любишь хорошее пиво, Джон, — наконец-то поддел и Взоров.

— Да, конечно, — согласился тот и, помрачнев, добавил: — Нет, Федор, перерождаться не намерен. Не рассчитывай, такого не случится.

— Ну-у, видно, заждались! — воскликнула вошедшая Эвелин. — Джон, налей-ка мне стакан пива. — Она сделала два больших глотка. — Федор, забыла тебя спросить: почему не взял с собой Лину?

— Так получилось, — потупился тот.

— Жаль, я по ней соскучилась. Ты можешь ей от нас позвонить. Помнишь код Москвы?

— Не обязательно, Эвелин.

— Ну, как хочешь. — Она допила пиво и как бы освободилась для вопросов: — Скажи мне, Москву все строите, строите и все коробки, коробки? Неужели у ваших архитекторов нет фантазии? Разве так можно?

— Они хотят досрочно решить жилищную проблему. Так ведь, Федор? — перебил Джон с едва уловимой иронией, но с безусловной мужской солидарностью.

— Я не об этом, Джон! — Эвелин загорелась страстью. — Это все правильно! Надо строить. Но вопрос всегда — как? Социализм, ты же знаешь, все может! Так зачем же брать худшие образцы Запада? — И к Взорову: — Ответь мне, Федор, почему вы так жестоки к своему прошлому? — Взоров не успел даже сообразить, что отвечать, — Эвелин не останавливалась: — Я впервые увидела Москву в тридцать шестом, когда приехала с делегацией молодых коммунистов. Какой это был прекрасный город! Что от него осталось? Но каждый раз, как я приезжаю с Джоном в последние годы, ко мне обязательно обращаются с вопросом: подтвердите, мол, что Москва хорошеет. Да нет же!

— Ну вот, Эвелин, ты ругаешь город, в котором живут наши друзья, — нарочито осуждающе заметил Дарлингтон. И засмеявшись, шутливо предложил: — Давай лучше все вместе поругаем твой Манчестер, а?

Но она не обратила на его слова никакого внимания.

— Послушай, Федор, можешь ты мне объяснить такой факт? Меня три раза возили по вашей Профсоюзной улице: ах, какое грандиозное строительство! Но вот факт: стоит между этих громадных невыразительных коробок маленькая церквушка. Совсем разрушенная! И никого это не волнует. Почему? Я девять лет уже это вижу.

— Придется подавать депутатский запрос, — виновато улыбнулся Взоров. В общем, ему было стыдно, хотя никакого отношения к этому он не имел и никак не мог повлиять на деятельность Моссовета.

— И начни его так, — шутливо подсказал Дарлингтон: — английская домохозяйка возмущена…

— Ах! — воскликнула Эвелин. — Домохозяйка совсем и забыла о своих обязанностях. Идемте-ка быстрее к столу. Я заранее извиняюсь, — заговорила она, — мы с Джоном привыкли к простой пище. Никаких изысканностей.

— Так и должно быть у настоящих англичан, — поддержал Взоров, зная, что Эвелин, как всякая хозяйка, волнуется, приглашая к столу.

После ужина, который они запивали пивом, хотя на столе чернела, как бомба, бутыль бургундского вина, Эвелин увлекла всех в свой «зимний сад» — так она называла стеклянный домик, построенный перед окнами на лужайке. Привязанность англичан к клочку живой природы удивительна. Перед каждым домом обязательно существует пространство с деревьями, цветами или ровным травяным газоном, даже перед многоэтажными жилыми корпусами, не говоря уж о небольших коттеджах, из которых больше чем на три четверти состоят английские города. И эти фасадные лужайки в многоэтажных домах являются принадлежностью тех, кто живет на первых этажах, точнее, как бы частью первоэтажных квартир, которые по английским понятиям и по этой причине считаются лучшими и, естественно, более дорогими.

В осенней теми стеклянный домик сказочно сиял дневным светом, и они прямо из гостиной — среднее «окно» оказалось дверью — спустились по железным ступенькам на землю, и по чугунным плитам, составляющим маленькую дорожку, вошли в крошечное горделивое царство цветущих роз. Розы были слабостью Эвелин. Вчетвером они только и помещались в этом жарком и слепящем домике, и Эвелин, сияя глазами и, пожалуй, каждой морщинкой, восторженно объясняла Взорову, бывшему рядом, как она решилась сделать «зимний сад», как все это не просто и как много надо знать, но она счастлива.

— Можно сказать, — призналась она, стеснительно улыбаясь, — только в старости осуществила свою девичью мечту…

Они быстро покинули красочное разноцветье «зимнего сада» — очень уж там оказалось душно, но не сразу возвратились в квартиру, а постояли на свежем холодном воздухе, глядя с удивлением в близкое звездное небо. Чернь была так близка и прозрачна, а потому, будто сквозь увеличительное стекло, приблизился льдистый купол с созвездиями, более того, мерцающе угадывалась бледная, частая, как бы молекулярная, звездная пыль немыслимо далеких пределов. Каждый из них при этом долгом молчаливом взгляде в запредельные дали почему-то подумал об одном и том же, о глубоко запрятанном, что редко произносится вслух, — о неизбежности смерти, даже сравнительно молодой Ветлугин.

IV

Взоров боялся очередной ночи. Он долго не отпускал Ветлугина, расспрашивал об изменившейся политической ситуации в стране, что почувствовал в разговоре с Дарлингтоном. Умница Эвелин отвлекла Ветлугина рассказом о многообразии и прихотливости роз, а также о птицах, которых тоже очень любила, и они с Джоном получили возможность вновь удалиться в кабинет для откровенного обмена мнениями.

Тема казалась обширной — о меняющемся мире, о том, что экономическая конъюнктура резко ухудшается, хотя пока заметны довольно неясные признаки; о том, что грядет массовая безработица, пожалуй, непредсказуемых размеров, хотя об этом мало кто всерьез думает; и еще о том, что, по всей вероятности, скоро состоятся выборы и к власти вернутся консерваторы.

Взоров ничего не скрывал от своего «крестника», наоборот, был убежден, что ему не только следует знать мнение Дарлингтона, но и размышлять в предполагаемых направлениях. Особенно Ветлугина поразило последнее утверждение — о вероятности выборов и вероятном же поражении на них лейбористов. Подобные догадки закрадывались и ему в голову при анализе политической ситуации, смутные намеки он вычитывал в отдельных статьях, а теперь вот впрямую узнал о мнении самого Дарлингтона. К сожалению, заметил он Взорову, посольство и в мыслях не допускает смену власти, а все потому, что посол из тех самодовольных персон, кто желаемое выдает за действительное или действительное «переделывает» в желаемое.

Взорова, в общем-то, не очень заинтересовала внутрипосольская обстановка; ему важно было понять, как будет развиваться профсоюзная кампания по повороту масс к активной борьбе за судьбы мира. Он сказал Ветлугину, что для Дарлингтона реальной и конкретной целью является битва за безъядерную Британию. Джон верит, что только эта цель может быть достигнута, несмотря ни на какие экономические конъюнктуры и политические перемены. Взоров, кстати, заметил, что англичане — реальные политики, для них объективность выше любых красивых идей, потому что они предпочитают мыслить категориями настоящего, конкретных исторических обстоятельств.

А потом Ветлугин уехал, пообещав позвонить утром в одиннадцать, и Взоров опять остался в одиночестве. И тут же явился Митя с немым вопросом, с недоумением на смутно-лиловом лице: мол, ну когда же? Это Митино навязчивое появление рассердило и напугало Взорова. «Неужели непонятно, — сдержанно возмутился он, — неужели не можешь потерпеть? Ведь тебе же все равно, а я обязан, понимаешь, обязан, обязан, обязан завтра выступить! Да и вообще, я еще не хочу к тебе. Пойми же наконец!..»

Но Митя не понимал, а обиженно, погасшим силуэтом бледно маячил в черной пустоте, и Взорову стоило больших усилий избавиться от наваждения. Он принялся подыскивать точные английские слова и ключевые выражения, которые употребит завтра в своем выступлении на митинге — «без бумажки!». Кроме того, нужно было выстроить сюжетную логику, найти смысловой стержень. Работа увлекла его; он расхаживал по номеру, обдумывая фразу за фразой, присаживался к столу, записывал. Но Митя не исчезал, как бы призраком оставался в углу, поджидая, когда же он кончит, ляжет в постель, и уж тогда… Взоров чувствовал его навязчивое присутствие, злился.

Он подумал о Лине: вот если бы она была рядом, то быстро бы все нужное отыскали. Он удивился тому, что почти не думал о ней в Лондоне, а это показалось странным. И потому, что это действительно было странным, она приблизилась к нему и уверенно отстранила Митю, и тот покорно, хоть и обиженно, удалился в какую-то немыслимую даль, как бы растворился в космической пустоте. Взоров обрадовался: вот, оказывается, как просто можно избавляться от наваждений.

Теперь наконец он был с той, кого ему так не хватало эти дни, без которой не мыслил дальнейшую жизнь. И сразу «сочинение» речи двинулось легко, будто она ему подсказывала, наводила на нужные мысли и слова. Он нашел ключ к речи, то главное, на чем он ее построит, как на фундаменте, глагол challenge — бросить вызов. Великий английский глагол, который, можно сказать, является чертой национального характера. Пожалуй, нет англичанина, не бросающего постоянно — всю жизнь! — кому-то вызов или не принимающего чей-то. Эту-то их особенность он и использует: бросит им вызов! Пусть возразят ему, что Советский Союз, советские люди не желают мира самым искренним образом, причем последовательно, с самого зарождения Советской власти. И обратится к ним, думал Взоров, с наивысшим почтением, как к His Majesty the Working Class — Его Величеству Рабочему Классу. Он не сомневался, что им, англичанам, это придется по вкусу. Он еще покажет назад, на Букингемский дворец, мол, не там «Величество», а именно они — британский трудовой народ. Он помнил, какой неожиданный эффект однажды это произвело на аудиторию в Глазго.

И теперь, когда был найден ключ, текст «безбумажной» речи записывался легко и свободно, да к тому же Лина оставалась рядом, чуть ли не шептала правильные слова и обороты. Да, именно рядом: он ощущал ее дыхание, ее тепло, будто она его излучала. Она была для него близким, родным человеком, в самом деле — р о д н о й, как никто и никогда. Его лишь смущало то, что их отношения оставались неузаконенными, не освященными среди людей, не одобренными ими, более того, осуждаемыми. Уже три года это тяготило его; в их ситуации он знал только свою вину, только себя винил за нерешительность, за те мучения, которые угнетали его, но больше, безусловно, ее. И вот сейчас он вдруг со всей ясностью понял, что дальше так не будет: вернувшись, он обязательно разрубит гордиев узел, что бы это ни значило для его служебного положения.

Нет, это не «служебный роман», кто и как бы ни думал. Он не искал этой встречи, просто всю жизнь — да, всю! — ее ждал. Он узнал ту, которая — годами, десятилетиями — туманно грезилась, узнал сразу, в тот же миг, как их свело общее дело. С ним происходило невероятное, он чувствовал себя мальчишкой, да, влюбленным мальчишкой, тем, который в тоске шепчет восторженные строки, который готов плакать вдали от той, с кем рядом ему всегда счастливо. Ничего подобного он никогда не испытывал и в безнадежности понимал, что с ним происходит то, что, оказывается, просто называется — любовью! То, отчего сходят с ума, стреляются, идут на преступления. И он, Взоров, все-таки, наверное, справился бы с собою, подавил бы в себе эту непреодолимую тягу к Ней — к любимой, к единственной, если бы не догадывался, не видел, что с Ней происходит то же самое, что Она, как и он, мучается, не в силах преодолеть тягу к нему. Да, т о  с а м о е, что и с ним. При чем тут «служебный роман»?! Как просто все бы было, если бы случился именно такой вот «роман».

Ах, кому и зачем он пытается доказать?! Кто не способен понять, никогда не поймет. Или потому, что никогда ничего подобного не испытывал, или не способен испытать. Хотя, пожалуй, дано  э т о  всем, как говорится, от судьбы и от сумы не зарекайся. Только не все, похоже, готовы пойти до конца, начать все сначала.

Боже мой, как же радуется душа, лишь только вспомню о ней — об ангеле Лине! Как становится тепло и спокойно, как бесконечно хочется быть с ней, защитить ее… И как преданно, да, как преданно, оказывается, можно любить! И он счастлив, да, он счастлив… Что бы ни случилось, чем бы ни кончилось — умрет ли он, или она опомнится, уйдет от него — молодая, красивая… А он — никогда! Пусть лучше он умрет, освободит и себя, и ее… Нет! Ведь она упрямо хочет быть с ним… А это значит: незамедлительно освобождаться, да, для новой жизни… Пусть его осуждают, клеймят — он ко всему готов!.. Да, ко всему!

Ясность накатившегося решения взбудоражила Взорова, даже окрылила, и он почувствовал себя вновь крепким и совсем еще не старым, готовым к любым испытаниям и ударам судьбы — ради жизни с ней, с Линой! Пусть ей только тридцать шесть… пусть он значительно старше… Но ведь он еще способен возродиться… Он возродится!

Взоров решительно дописал то, что собирался завтра «выкрикнуть» на митинге; перечитал и остался доволен. В тексте уместилось все: и Гринвичский меридиан, и понятие нулевой долготы, и вызов, и главный смысл их борьбы, во имя чего они объединяются, — во имя жизни! Во имя их единой жизни! Потому что только жизнь есть радость…

Он испытывал волнение, нетерпеливость, а также непреодолимое желание сейчас же видеть Лину, обнять ее, поцеловать — он любил ее, любил сильно, нераздельно. Он уже не осторожничал, а крутил диск телефона — код Москвы помнился наизусть; и его не беспокоило, что этот телефон прослушивается. Он не мог, не хотел отринуть возможность поговорить с ней прямо сейчас, ночью, и пусть те, кто подслушивает, кто стремится знать о нем больше, знают и это… Да, и  э т о: он, Взоров, любит, очень любит Ангелину Николаевну Назарову.

— Я знала, что ты позвонишь, и не ложилась спать, хотя в Москве третий час ночи. Скажи, как твои дела? Как ты себя чувствуешь?

— Мне очень тебя не хватает, Лина. Завтра я возвращаюсь. Может быть, встретишь?

— Обязательно. Мы вдвоем тебя встретим.

— С кем? — удивился он.

— Пока это секрет.

Он увидел, как она тихо, счастливо улыбается.

— Хорошо, Линочка, до завтра.

— До завтра, мой родной.

Она сказала это так открыто и откровенно, как не позволяла себе говорить никогда раньше.

Взоров положил трубку и растерянно, ошарашенно думал: неужели и в самом деле мысли передаются на расстоянии? Ведь это он первым подумал о ней как о  р о д н о й, а она, что ж, почувствовала там, в Москве, и произнесла это вслух? Ведь именно это слово они еще никогда не употребляли в разговорах между собой, оно как бы оставалось нетронутым, запретным до того момента, когда созреет его решение, и они наконец-то перестанут разъединяться и вот тогда произнесут вслух. Значит, этот момент наступил? Так неожиданно? И так просто? Маленькая разлука — и все решено?..

Прекрасно!.. Прекрасно! — радовался он и, вспомнив о Мите, который так навязчиво донимал его в Лондоне, особенно вчера, когда показалось, что и смерть не такая уж далекая перспектива, бросил ему победно: «Ну вот видишь, зря ты торопишь, зря! Пойми наконец, жить хочется, жить!»

Глава четвертая

Гайд-парк

I

Взоров спал провально, беспамятно, а под утро, когда в слабом пробуждении ощутил, как сладостно, отдохновенно, он распластался на в меру мягкой и упругой кровати, как еще и еще ему хочется спать, начались приятные сновидения, а вернее, пожалуй, воспоминания в полусне.

Виделось ему родное село Святые Колодези, переименованное в двадцатые годы, в первый наскок на религию, в  Ч и с т ы е  Колодези, но в полусне он упрямо называл именно  С в я т ы е, будто с кем-то непримиримо спорил. И перед тем же самым «кем-то» защищал правильность своей редкой фамилии Взоров, потому что этот непонятный, невидимый оппонент (этот невидимка!) доказывал, будто истинная его фамилия Невзоров; Невзоровых, мол, множество на Руси.

А он возмущался: мол, что ты, невидимка, понимаешь? Откуда, мол, тебе знать, что село их Святые Колодези состояло из нескольких деревень, или «концов», и их «конец» именовался Взоровкой. Почему? А-а, то-то! Знать надо, прежде чем спорить. А потому, что по высоте косогора вдоль Оки пролегает тракт на Коломну, и там, напротив именно их конца, прямо у дороги — века уже! — существует один из «святых» колодезей, где всегда останавливались путники и путешественники водицы испить да передохнуть. А оттуда, от колодца, такая красота, такой простор открываются… А посредине этой красоты, этого простора течет величественная Ока… А Оку чудо-островок на два потока делит… Эх, хоть с утра до вечера гляди от колодца — не налюбуешься! Восторгом наполняются сердца, восторгом! Жить хочется!

От деда к внуку, от отца к сыну, объяснял Взоров с ревностью, передавалось, как императрица Екатерина с Потемкиным тут останавливались — святой водицы пригубить, да взором — взором! — сии места окинуть. Очень все понравилось. С тех пор  В з о р о в к о й  их край села прозвали, а когда на фамилии принялись записывать, то всех Взоровыми и поименовали.

Эх ты! — возмущался Федор Андреевич, — заглянул бы в Святые Колодези, там и поныне эту притчу помнят. Живет наше село пока, живут Святые Колодези! А то Невзоровым обозвал! Нет уж, мы все — Взоровы! А Ситниковы, между прочим, с другого конца, за оврагом, где амбары купцы держали. Так и звался тот конец — Амбары…

Ну надо же, взялся спорить со мной! — удивлялся Федор Андреевич, успокаиваясь и не тая зла на невидимого оппонента, на досужего невидимку. А самому уже виделся (с противоположной, с заречной стороны) белокаменный крутой берег — свой; и свое родное село — тысячелетнее, старинное, которое, утверждали, постарше Государства московского… И в полусне, как в кино, смотрел и смотрел во все дали, на все четыре стороны, то приближаясь, то удаляясь, — и радовался, радовался…

И вот от колодца, что у тракта, что над Взоровкой, увиделось ему, как напором могуче-неукротимой Оки к зеленому чудо-островку сносит утлую лодчонку, а правят ей два мальца. Да это же они! — они с Митей отправились в первое в жизни путешествие на таинственный островок, где, слышали, можно купаться до одури на песчаной отмели, не замерзая; рассказывали, вода там в затишье теплая, как парное молоко. Но удивлялся Взоров: как же так? — его неразлучный дружок в серой и мокрой холстине совсем и не Митя Ситников, а другой, хотя и очень знакомый, хотя и приятный ему, но не Митя, а Виктор Ветлугин. Что ж, говорил, пусть Витька, но все равно хорошо валяться на горячем песке под жарящим солнцем, вытягиваться с закрытыми от слепящего света глазами, чтобы снова кинуться в теплую, ласковую заводь.

Но откуда появилась девчонка? — удивлялся. Однако разве это девчонка? Ведь это молодая женщина. А они нагишом! Но нет, нагишом только Витька, весь в песочной чешуе, и стоит, совсем не смущаясь, перед ними, одетыми; а он уже седой, в темном костюме, при галстуке, каков теперь, в Лондоне, а женщина — это Лина (ангел Лина!) — в прелестном платье, которое он запомнил, когда вдруг осознал неотвратимость судьбы… Но почему они с ней там, на необитаемом острове, на горячем песке, перед сияющей водой?.. И откуда песочно-чешуйчатый мальчишка в облике маленького Ветлугина?..

Ему вспомнилось и увиделось, когда они так стояли с Линой, когда она была так прелестна в своем воздушном платье, так сиятельна, так близка, как родные Святые Колодези. Тогда тоже был Лондон, отель «Чаринг-кросс», выходящий фасадом на Трафальгарскую площадь, — громоздкий, привокзальный; и громадный зал ресторана — высоченный, тусклый, неуютный, который подавлял размерами, но в нем было прохладно в то жаркое лето, такое жаркое, что от бездождья лопнули почти все фирмы, производящие зонты. В тот раз их тоже принимали Дарлингтоны и специально выбрали тот прохладный зал, и им, четверым, было тогда весело и даже счастливо; и особенно она, ангел Лина (Ангелина!), восхищала и радовала их своей молодостью и непосредственностью. В тот вечер они много смеялись и шутили, и именно тогда между ними четверыми возникло то единение, та привязанность, которые существуют и поныне… А потом они вышли на Трафальгарскую площадь к фонтанам, где толпилось много народу, и какие-то молодые люди купались прямо в одежде…

Взоров пробудился, как-то сразу, и ему было очень жаль, что столь сладостные видения так резко оборвались. Он не торопился вставать, желая продлить душевное удовольствие, и, прикрыв глаза, блаженно думал об «ангеле Лине» и о Дарлингтонах — Джоне и Эвелин, и о Ветлугине, удивляясь, отчего все-таки тот привиделся ему мальчонкой, причем вместо Мити Ситникова, друга ситного… Он с грустью вспомнил, чем закончилось их первое путешествие: лодку, которую они едва втащили на берег, унесло быстрым течением, и они в полном ужасе провели черную ночь в нелюдимых дебрях таинственного острова. Лишь на рассвете дед Касим, выплывший порыбалить, вызволил их из неволи, и им пришлось во всем признаться отчаявшимся матерям, за что и получили гневные оплеухи. Но в юности, часто проплывая мимо этого островка — после семилетки они с Митей учились в железнодорожном техникуме в Коломне, кто-нибудь каждый раз обязательно произносил вслух: «Н а ш  о с т р о в».

Взоров подумал — с удивлением и грустью, что после Мити Ситникова, как ни странно, настоящий друг у него возник в поздней зрелости, в возрасте довольно высоком, и друг этот — Джон Дарлингтон, хотя, и это тоже странно, в силу обстоятельств они не могут быть ни неразлучными, ни до конца откровенными, ни даже встречаться, как говорится, не по службе, а по душе.

II

Гайд-парк во все времена года, даже в непогоду, притягивает множество людей, особенно по субботам и воскресеньям. И «уголком ораторов», и зелеными лугами с вековыми дубами и ясенями, и пешеходными аллеями вдоль искусственной системы озер, и многим другим. В уединении и в многолюдье там незаметно пролетают часы.

На «ораторской площадке» можно послушать — кого только там не услышишь! — и унылого проповедника, призывающего к моральному возрождению; и чернокожего неофита, бранящего английскую демократию; и ольстерских боевиков в маско-шлемах; и горластых троцкистов, все еще грезящих мировой революцией; слезливых защитниц домашних животных; сердитых, никак не унимающихся, эмансипанток; развязных анархистов под черными флагами с портретами Кропоткина и Бакунина; печальных самаритян, пытающихся спасать самоубийц; мусульман, сионистов, «зеленых», бродяг, безработных, визгливых лесбиянок или вертлявого субъекта, требующего парламентского акта, чтобы узаконить браки между мужчинами…

А в другом конце парка у Кенсингтонского дворца можно наблюдать, как любители — и старые, и малые — запускают воздушных змеев самых причудливых конструкций. Можно заглянуть и в картинную галерею во дворце, но лучше с толпой туристов и наезжающих провинциалов прогуляться, не спеша, вдоль чугунной ограды по Бейзвотер-роуд, где с утра пораньше сотни художников и ремесленников вывешивают и выставляют свои поделки. Чего здесь не встретишь — из меди, керамики, стекла, бронзы, тканей, самоцветов, серебра и даже золота!

На полотнах живописи, в акварели, графике, финифти — разнообразие сюжетов, манер, школ: от абстракций и сюрреализма до изначального, детского примитива. Но все же преобладает незыблемый реализм, а сюжетно — видовой пейзаж, прежде всего Лондона. Это и понятно: заезжие покупатели, особенно иностранцы, предпочитают покупать запомнившиеся городские символы.

Часами можно бродить по Гайд-парку в душевной успокоенности, в примирении с собой и всем остальным миром, который вроде бы и рядом, возле тебя, но и вне, в отдалении от твоей автономной, независимой личности. Так, по крайней мере, воспринимают воскресные прогулки в Гайд-парке лондонцы.

Взоров и Ветлугин прогуливались по асфальтовой набережной вдоль самого большого из озер. До обеда у Взорова было два свободных часа, после чего с Джайлсом они отправлялись на сборный пункт демонстрации — сюда же в Гайд-парк, на луг около «уголка ораторов». Это считалось традиционным и даже освященным местом для начала массовых манифестаций по центральному Лондону к Трафальгарской площади, ведь свободу публично высказываться и совместно демонстрировать англичане завоевали только благодаря боевой активности британских тред-юнионов.

— Незаменимых, говорят, нет, — вел неторопливую беседу Взоров. — Вроде бы так… Но! Заменить можно, а вот повторить нельзя! Все мы неповторимые. Как считаешь?

— Так и считаю, — согласился, пожимая плечами Ветлугин, не догадываясь еще, к чему клонит Взоров.

— Н-да… Джайлс заменит Дарлингтона, но, по-моему, снизит уровень руководства. Джон — умница, а потому удачлив и популярен. Его вершину Джайлсу не удержать. Как думаешь?

— Так и думаю, — опять согласился Ветлугин: не спорить же!

— Скажи, что ты знаешь о степени родства? — неожиданно спросил Взоров.

— Не вполне понимаю, Федор Андреевич.

— Ладно, поясню. Заметил, наверное, как много сейчас пишут о так называемой малой родине. Не знаю, как здесь, а у нас только и занимаются, что ищут собственные корни. Видать, надоело бесконечно шататься по стране туда-сюда. Кто за запахом тайги, кто за туманами — так, что ли, в песенке?

Взоров в своей прямоте иногда бывал груб и резок.

— Ну ладно, — продолжал он, — раз уж ищут, то пусть находят. Наверное, поэтому и мне сегодня приснилось родное село Святые Колодези, в которое не наведывался лет двадцать, с тех пор, как умерла мать. Странно, знаешь ли, — расслабился он, — именно Святые, хотя более полувека именуются Чистыми. Плохо запоминаю сны, но тут с каким-то упорством кому-то доказывал, что именно святые. Так вот, босоногое детство привиделось…

Взоров хотел признаться, что напарником в том далеком путешествии на загадочный окский островок был не дружок Митя, а он, Ветлугин, который еще тогда, как говорится, и в проекте не значился, мог бы и вообще не родиться. Но не согласился с собой. Нет, не так, доказывал себе, раз жила его мать, то и он, Виктор Ветлугин, жил, кто бы ей ни встретился… Хотя, конечно, не вполне такой бы был, однако, все равно был!.. Дальше Взоров не стал развивать эту мысль, а тем более высказываться вслух. Он продолжал о том, о чем начал:

— Тут недавно прочел любопытные рассуждения о степени родства. Понимаешь, в Европе, в Западной конечно, народы, как единое целое, а точнее, индивидуумы в них, находятся друг к другу в достаточно близкой степени родства. Ну скажем, как мы когда-то в своих Святых Колодезях, или в Коломенском уезде, или в той же Московской губернии. Когда-то! До передвижений… И в той же Тульской, Воронежской, Вологодской. Когда-то! В общем, допустим, степень родства в Западной Европе, ну скажем, один к сорока. Отсюда, пишет автор статьи, возникает и большее национальное взаимопонимание.

— Любопытно, — сказал Ветлугин.

— А у нас, у русских, — продолжал Взоров, — степень родства всегда была значительно дальше, скажем, один к двустам. Поэтому-то и крайности нашего характера, поступков, поведения и так далее. Конечно, этому есть объяснение — просторы, история. А что нынче — и не представляю… Впрочем, к чему я об этом?

— Я вас понял, — быстро произнес Ветлугин. — Например, здесь, на Британских островах, три народных характера — английский, валлийский и шотландский. Если в премьерах шотландец, то любой другой шотландец, кем бы он ни был, чуть ли не чувствует себя его родственником и при случае или при необходимости, не задумываясь, потребует с ним встречи, чтобы чего-то добиться или что-то высказать. Я понял вас! Чем выше степень родства, тем сильнее национальное притяжение, как бы родственное…

— Нет, Виктор, — перебил Взоров, — в общем-то, я не об этом. Как раз наоборот. Это — теория о степени родства по крови, а я вот все утро думал о том, что главное все-таки родство по убеждениям. Как у нас, например, с Джоном Дарлингтоном.

— Простите, Федор Андреевич, — не согласился Ветлугин, — но это — очень любопытная тема, которую по разным причинам стараются не трогать. Вот самый простой вопрос: что такое кровь? Нет, не в биологическом смысле, а, если хотите, в духовном. Остыла кровь и — исчезла, улетучилась жизнь. Почему?

Взоров рассмеялся, покачал головой.

— Ну уж ты полез в такие дебри! Скажи лучше, что это посвистывает?

— Не знаю, — отмахнулся Ветлугин. — И все же, я понял вас! Вы сводите тему к родству душ, не так ли? Но что такое тогда душа?

— Этак мы с тобой до божественного происхождения жизни договоримся, — отвечал с улыбкой Взоров. — Душа, как учат классики марксизма-ленинизма, — чуть снисходительно и чуть нравоучительно объяснил он, — есть комплекс идей и чувств. Разве непонятно?

— Знакомо, конечно, — чуть обиделся Ветлугин. Он давно заметил как во Взорове, так и в других думающих представителях военного поколения эту странную особенность: заострить какую-то тему до предела и вдруг, опомнившись, отступать. Обидчиво произнес: — Сами же заговорили о степени родства — о родной крови, родной душе, о том, что именно это является тем внутренним магнитом, который притягивает людей…

— Ладно, Виктор, — нахмурился Взоров, — давай о другом. Скажи лучше, что это посвистывает? Знаешь ли, напоминает свист «Овечки». Помнишь такой паровозик? Перед войной их еще много бегало. У нас, например, в Коломне.

Ветлугин взглянул на него — все-таки обиженно, и понял: нет, не вернется он к этому разговору. А как бы хотелось! Он любил и со всей искренностью уважал Взорова — как человека, как личность, более того, как старшего брата. Уважение к Взорову, как к начальнику, стояло на самом последнем месте, потому что это было не главным в отношении Ветлугина к нему. Если бы он оставался для него только начальником, причем хорошим начальником, Ветлугин проявлял бы себя корректно, с присущим всем русским чинопочитанием, которое, между прочим, очень зыбко — от угодничества до злой мстительности. Но вот ничего этого-то и не было в ветлугинском отношении к Взорову.

Федор Андреевич в самом деле являл для него пример  ч е л о в е к а,  б ы л  л и ч н о с т ь ю, воспринимался  с т а р ш и м  б р а т о м. Нет, не «крестным отцом», что, в общем-то, возникло ради красного словца, полушутливо. Он действительно был примером — не идеальным, конечно, не героическим и уж совсем не литературно-положительным, а чело-ве-чес-ким! Умным, уверенным в себе, решительным, а потому уважаемым и любимым, кому хотелось подражать. Кому приятно и радостно было подражать! Кто почти всегда оказывался прав, а если даже и неправ, то можно, считал Ветлугин, смирясь, подчиниться, отринув гордыню.

Поэтому-то Виктору очень хотелось продолжить начатый разговор и сказать Взорову, что если бы у всех русских были бы такие же отношения, как, например, у них, то так называемая степень родства поднялась бы значительно выше и, пожалуй, перекрыла европейский уровень. Но не желал Федор Андреевич рассуждать дальше на эту тему, и Ветлугин расстроился. А так все же хотелось поговорить о родной крови, о родстве душ, даже поисповедоваться, потому что за долгие недели одиночества после того, как жена с сыном уехали в Москву, столько накопилось горечи и боли в сердце, что не раз подкатывало отчаяние, и хорошо бы было избавиться от него, освободиться, очиститься душою. Но Федор Андреевич, к сожалению, не догадывался об этом…

Взоров настойчиво спрашивал:

— Ну что же это свистит? Не посмотреть ли?

И Ветлугин наконец ответил, вздохнув:

— Паровоз Стефенсонов.

— Что-ооо? — поразился Взоров.

— Да. Знаменитый паровоз на первой магистральной дороге между Ливерпулем и Манчестером. Чему скоро исполнится полтора века.

— И ты скрывал? — в шутливой грозности возмутился Взоров.

— Да разве от вас скроешь! — грустно улыбнулся Ветлугин.

— Ну пошли же быстрее, а то и времени мало, — заволновался Взоров.

III

Самым первым паровозам давали имена, и потому отец и сын Стефенсоны назвали свою самую удачливую модель «Ро́кет» — «Ракета». В Гайд-парке напротив мемориала принцу Альберту, мужу знаменитой английской королевы Виктории, проложили рельсы, огородили их барьером, на который удобно опираться всем любопытствующим, и поставили точную копию «Рокета» — с прицепной открытой платформой, оборудованной лавками. Этот удивительный паровозик, очень неприглядный — железная печка с высокой трубой на одном большом колесе, вернее на двух, то есть с двух сторон, которые крутили рычаги, идущие от поршней, крепленных сбоку, с тележкой-тендером на малых колесах — вот и весь  м а г и с т р а л ь н ы й  паровоз тысяча восемьсот двадцать девятого года, созданный Джорджем и Робертом Стефенсонами. Но  т я г а л  он по тем временам необыкновенные тяжести — и без всякой устали! На расстояние в тридцать миль от перевалочного порта в Ливерпуле до индустриального Манчестера; конечно же, и пассажирские составы, причем со скоростью до сорока миль в час, что считалось тогда невиданным.

Взоров жадно взирал на паровозного прадеда и восклицал:

— Ну надо же! Никогда не мечтал увидеть создание Стефенсонов! Но смотри — все уже есть! Все идеи! Дальше шло лишь совершенствование, обреталась форма. Как эмбрион, в котором все уже есть! Удивительно!..

А Ветлугин думал о том, что они с Федором Андреевичем совсем не касаются борьбы за мир, предстоящего митинга; и постигал какую-то иную мудрость, присущую Взорову, — вроде бы отвлечься от цели, от главного, будто в боязни перегореть, рассредоточиться, однако в сущности готовясь к этому самому важному делу, которое непременно настанет; а следовательно, нужно создать настроение, вдохновиться, чтобы в решающий момент чувствовать себя свободно и оптимистично. Ветлугин понимал, что во Взорове это вырабатывалось годами, опытом жизни, а ныне стало привычкой. Эта способность, это умение поражали Ветлугина, и он думал, что такое следовало бы воспринять и самому быть таким.

А Взоров впился в огромный щит, на котором готически-красивым шрифтом расписывалась история прихода в мир «железного коня». И восклицал:

— Нет, ты взгляни! Как же непросто все было, оказывается! Как умно написано!..

Написано же было о том, что в результате победоносных наполеоновских войн Англия оказалась под угрозой вторжения, в стране возникли разные трудности, в частности, транспортная — не хватало лошадей, особенно для промышленных перевозок, прежде всего угля. На угольных разработках в графстве Норткамберленд рядовой механик Джордж Стефенсон в тысяча восемьсот тринадцатом году создал самодвижущуюся паровую машину, названную им «Блюхер», в честь прусского маршала, спасшего английскую армию Веллингтона от разгрома при Ватерлоо. Но после победы над Наполеоном с лошадиным поголовьем опять все стало в порядке, и о паровозах начали забывать.

К двадцатым годам прошлого века, пожалуй, Джордж Стефенсон, писалось на щите, был единственным человеком в мире, кто продолжал совершенствовать паровой двигатель. В те годы всеобщего благополучия и спокойствия только железные рельсы не вызывали сомнения. Спорили в основном о том, должны ли лошади таскать составы по рельсам или следует двигать составы по рельсам с помощью канатов, то есть настаивали на распространении канатных дорог. К паровым локомотивам относились скептически.

Однако в графстве Норткамберленд нашелся человек, богатый, естественно, который сумел заглянуть в будущее, — Эдвард Пи́эс. Он нанял Джорджа Стефенсона и его повзрослевшего сына Роберта и поручил им построить железную дорогу с паровой тягой протяженностью в пятнадцать миль. Так, в тысяча восемьсот двадцать пятом году появилась первая в мире железная дорога.

Опомнились, писалось далее на щите, богатые купцы Ливерпуля и фабриканты Манчестера. Водный канал, главная грузовая артерия между этими двумя центрами, в результате резкого роста товарооборота стал настолько медленным, что сырье из-за океана, из Америки, доставлялось в Ливерпуль быстрее, чем из Ливерпуля в Манчестер… Вот поэтому-то и назвали Стефенсоны свой паровоз «Ракетой»!..

Взоров говорил:

— Смотри, а ведь опять же впереди экономические проблемы. Экономика и политика всегда двигали прогресс. От них, от основных областей человеческой деятельности, зависит техническое развитие. Разве не так? Вот же наглядный пример!..

Из полосатой будки вышел человек, одетый по моде двадцатых годов прошлого века, — в жилетке, фраке, белых панталонах и высоком цилиндре на голове.

— Как денди лондонский одет! — воскликнул Взоров. — Ай да Пушкин! Смотри!..

Денди громко, галантно пригласил всех желающих прокатиться на стефенсоновской «Ракете». Взоров, как мальчишка, мгновенно увлек за собой Ветлугина. Они уселись на первой лавке. Машинист-«денди» несколько раз свистнул, поднял давление в котле — паровоз дыхнул несколькими кольцами дыма, прошипел спускаемыми парами и медленно двинулся — чух, чух… На лице Взорова сияла счастливейшая улыбка.

— Чему вы радуетесь, Федор Андреевич?

— Хорошо, Виктор. Хорошо! Как хорошо бывает! — только и ответил тот.

Когда они возвращались в отель, Взоров вслух размышлял:

— Странно, однако, получается: они назвали этот паровозик ракетой. А какие ныне ракеты?.. Удивителен человек… Правда ведь?

— А мне хотелось бы вернуться к теме о степени родства, — упрямо заметил Ветлугин.

— Эко тебя зацепило! Ну так и что?

— А то, Федор Андреевич, что мы прикоснулись к правремени. К эпохе, когда жил Пушкин, декабристы. Но даже не об этом моя мысль. Родство-то должно быть еще и историческим. Я вот вдруг ощутил единение с той эпохой. Будто бы время исчезло…

— Я понял тебя, — перебил Взоров. — Мысль интересная. Знаешь ли, я тоже это ощутил. А подумал вот о чем: ты упоминал о шотландцах. Здесь, на Британских островах, можно считать, живут три народа — собственно англичане, валлийцы и шотландцы. И хотя они давным-давно пребывают в неразделенности, однако национальные особенности сохраняются, даже можно утверждать — незыблемы, несмотря на классовые и политические различия и расслоения. Любопытно, не правда ли?

— Безусловно, — подтвердил Ветлугин.

— А что же мы об этом не помним? — вопрошал Взоров. — Понимаешь ли, мне ведь много приходится ездить по стране. Что порой удивляет? Да что там — поражает! Рязанцы остаются рязанцами, пензяки — пензяками, а тульские — тульскими, несмотря на все мощные перемещения. Более того, возьми Московскую область: коломенские отличаются от серпуховских, и уж совсем от можайских или дмитровских. А мы упорно не хотим об этом знать. Ну, в общем, это ныне не главное, — как всегда, Взоров отступил, можно сказать, зачеркнул тему.

Но Ветлугин не намеревался отступать.

— Значит, все мы называем себя русскими, — сказал он, — а в этом понятии столько внутреннего противоречия, столько разъединенности. Вспомним псковских, новгородских, архангельских. Это — север. Или юг — казаки, малороссы. Госпожа Провинция настолько сильна и настолько неистребима…

— Она и спасительна, — вставил Взоров.

— Согласен. Но вот здесь провинциальности в нашем понимании не обнаружишь. А тем более землячеств. Это уже пройденный для них этап. Причем давно.

— Ты хочешь сказать, что в генах у них не обнаружишь удельных распрей, идущих из давних времен?

— Вероятно. Но я хочу подчеркнуть другое — сказать о городах. Скажем, в Лондоне все помнят, из какого они города родом. Города, как вы знаете, здесь очень отличаются. В той же Шотландии, в Уэльсе, не говоря о самой Англии. Но какими бы ни были города, как бы они не различались, обязательно, непременно, безусловно, в первую очередь они — шотландские, английские, уэльские. То есть: национальное вроде бы исчезло, вроде бы эфемерно, по крайней мере, для государства — все подданные королевы являются просто британскими гражданами, как бы даже безнациональными. Но вот именно это и совершенно не так! Все они шотландцы, валлийцы, англичане или ирландцы, если и о них вспомнить.

— Если я тебя правильно понял, — задумчиво произнес Взоров, — национальное все равно сохраняется, несмотря на экономические и социальные изменения. Даже если человечество придет к единению, допустим, в следующем веке? Или в двадцать втором?

— Мне так думается.

— Как здесь, в Британии?

— Возможно.

— Ладно, Виктор, хватит об этом, — твердо сказал Взоров, с той твердостью, которая требует подчинения.

Но Ветлугин не успокаивался:

— Потому что в национальном — многовековая история…

— Ладно, Виктор. Скажи лучше, за что они нас не любят?

— Скажу, — быстро отвечал он. — За огромность.

— Правильно. — Взоров вдруг спохватился, торопливо снял шляпу. — А ну-ка дай свою кепочку.

— Пожалуйста. — Ветлугин недоуменно пожал плечами.

— Подходит, — сказал Взоров. — Не в шляпе же мне шагать среди рабочего класса. — Он улыбнулся: — А вам, борзописцам, лучше носить шляпы, чтобы не так больно было, когда хлопнут по голове за вашу писанину, — грубо пошутил он.

Ветлугин промолчал. Он нес взоровскую шляпу в руке. Вскоре они расстались, договорившись встретиться после митинга.

Глава пятая

Митинг

I

По Оксфорд-стрит лилась лавина под знаменами и транспарантами. Дюжие полицейские невозмутимо вышагивали по бокам. Последние колонны еще выходили из Гайд-парка, а первые уже повернули на Риджент-стрит, пройдя половину пути к Трафальгарской площади. Движение ощущалось неудержимым.

Взоров шел в самом первом ряду между Дарлингтоном и Джайлсом. Он испытывал сильное волнение, тяжесть незнакомой ответственности, отчего прихрамывал больше, чем обычно. Дарлингтон был молчаливо сосредоточен, углублен в себя, что-то упорно домысливая, а Джайлс выглядел бесстрастно-спокойным. И Взоров подумал, что на смену яростному и доступному Дарлингтону придет скучный, кабинетный деятель.

Самому ему казалось, что вечность уже не испытывал такого душевного напряжения, когда формальный подход исключен, когда необходимо добиться предельно возможного результата. Надо, убеждал он себя, так говорить, чтобы проникнуть в души и сознание, чтобы вложить свою убежденность и в сердца, и в умы. Не выступить, а заставить признать, заставить поверить — иное бессмысленно. Такой задачи ему, пожалуй, еще не приходилось ставить себе, но выбора, считал, быть не должно. И теперь он жалел, ругая себя, что целое утро провел в созерцательном расслаблении, катался на паровозике и болтал на никчемные темы, на такие, которые и краем не касаются того главного, ради чего он сюда прилетел. Ради чего со всей страны собрались сюда десятки тысяч людей, которых надо убеждать, потому что мы действительно приблизились к краю, мы, то есть все человечество, действительно на  н у л е в о й  д о л г о т е…

— Федор, — обратился к нему Дарлингтон, — мне кажется, ты должен выступить первым. Я открою митинг, поговорю, пошучу, а потом сразу, неожиданно для всех, дам слово тебе. Я чувствую, так будет правильно.

— Хорошо, Джон. Я готов, — сурово согласился Взоров.

— Мы сегодня все утро размышляли, как поставить кампанию на практические рельсы, — принялся объяснять Дарлингтон. — Сам понимаешь, слова, самые красивые, как цветы, скоро завянут, а вот практическое дело, оно и есть тот самый железный рельс, по которому надо двигать идею разрядки.

— Совершенно справедливо, Джон, — поддержал Взоров. — И что же вы наметили?

— Знаешь, как часто бывает, самое незначительное с первого взгляда, даже вроде бы ничтожное, оказалось самым правильным, потому что осуществимым.

— И что же это?

— Мы решили создавать безъядерные зоны в городах, где профсоюзы сильны и где существуют лейбористские муниципалитеты. Скажем, в Манчестере. Возможно, в Шеффилде. Для начала.

— Пропагандистски это важно, — сказал Взоров.

— Не только пропагандистски, — не согласился Дарлингтон, — но и практически: люди ощутят безопасность.

— Идея привлекательна, потому что осуществима, — вставил Джайлс. Он, оказывается, внимательно слушал разговор.

— И заразительна, — подчеркнул Дарлингтон.

— Шаг за шагом мы пойдем к общей цели — безъядерной Британии, — уверенно заявил Джайлс.

Нет, подумал о нем Взоров, спокойствие его обманчиво, он из тех деятелей, кто говорит только тогда, когда необходимо.

— Будем добиваться, чтобы это стало программой лейбористской партии, — продолжал Дарлингтон.

— Мы этого добьемся, — убежденно подтвердил, скупо улыбнувшись, Джайлс.

II

Взоров стоял на высоком постаменте колонны адмиралу Нельсону. Всю Трафальгарскую площадь заливало шумное людское море. Он чувствовал, что напряжение в нем достигло предела. Его пугало, что он перезабыл все английские слова. Но здесь, в центре Лондона, страшно было бы выступать и по-русски. Однако выбора нет, говорил себе, отступать некуда, только вперед…

«Это не я буду говорить, — убеждал себя, — а все советские люди, все они — через меня. Сорваться нельзя. Нельзя!» — заклинал себя.

Внизу Взоров увидел группу телевизионщиков с камерами и юпитерами, а чуть в стороне в свободном пространстве за металлическим барьером — журналистов с блокнотами и диктофонами; и удивленно узнал свою шляпу: Ветлугин натянул ее, не приминая тульи, на самые глаза. Он выглядел чудаком: все остальные журналисты, за исключением двух-трех в кепочках, были с непокрытыми лохматыми головами. Денек оставался теплым, солнце мирно сияло, небо по-стальному голубело, а небольшие островки застывших облаков не предвещали и мелкого дождя.

«Нет, однако, не чудак он, — радостно подумал Взоров. — Специально напялил, чтобы я его заметил, чтобы не испытывал одиночества, чтобы… Ах, да молодец же!»

Он почувствовал себя раскрепощенно, напряжение как бы спало, он даже непроизвольно потоптался, повертелся, даже задрал голову, взглядывая по колонне вверх, в высоту, где только и торчал краешек… адмиральской шляпы! И мысль опять замкнулась на шляпе, он усмехнулся, мотнул головой: «Надо же, все дело-то в шляпе!» И вновь вернулся взглядом к группе журналистов, к  с в о е й  шляпе, надетой совсем по-другому, полушарием, не так, как сам носил. Ветлугин заметил, что он именно на него смотрит, помахал блокнотом, а потом, улыбнувшись, приподнял за поля шляпу. Взоров рассмеялся, приветствуя его поднятой рукой.

«Дело, оказывается, в шляпе! — освобождение подумал он. — Ну, молодец ты, дорогой мой борзописец…»

Дарлингтон заметил, что Взоров ведет себя непринужденно перед лицом людской массы, более того, позволяет себе фривольности. Он пошутил:

— Федор, ты чувствуешь себя как дома.

— Среди друзей, Джон, мы всегда дома, — отвечал он и легко, и весело.

Наконец все колонны влились в Трафальгарскую площадь. Дарлингтон сразу заговорил:

— Приветствую вас, братья и сестры! Сегодня здесь собрались тысячи, но представляем мы миллионы. Миллионы тех, кто серьезно задумался: жить или погибнуть? Думаю, ответ один: жить! Человек труда всегда хочет работать и радоваться жизни. Разве не так?

— Хей! Хей! Правильно! — раздались возгласы.

— Кто из вас желает, чтобы разразилась третья мировая война? — Он сделал паузу. Людское море замерло. Было необыкновенно, когда затихают тысячи людей. Издалека донеслись случайные автомобильные сигналы. В этой тишине Джон Дарлингтон совсем негромко произнес, но так проникновенно, что дошло до каждого: — Неужели найдется кто-то, кого не пугает ядерная война? — И опять тишина, ожидание. — Если кто-то все же есть, то уйдите. — И страстно, с выбрасыванием вперед кулака, буквально припечатывая слова: — Мы собрались, чтобы начать активно бороться против вероятности ядерной катастрофы! А вероятность огромна!

«Крепко же он взял вожжи», — восторженно подумал Взоров.

Дарлингтон продолжал:

— Чего мы должны добиться? Запрещения ядерного оружия! Все ядерные державы, включая и нашу, должны отказаться от политики ядерного устрашения. Долой ядерные бомбы!

— Хей! Хей! Хей! — ревел митинг.

— Сразу такого не достигнешь. Но — шаг за шагом!.. Шаг за шагом! И первый шаг — учиться доверию. Да, научиться доверять друг другу. На всех уровнях! Мы, исполком, пригласили на этот митинг лидеров родственных профсоюзов из Америки и Советского Союза. Джо Вигмор из Детройта не пожелал приехать. Видно, считает, что американцев здесь и без него предостаточно, — пошутил он и сделал паузу. Легкий смешок, как ветерок, пробежал по морю лиц. Он добавил: — Впрочем, все мы хорошо знаем американцев и что они думают.

— Хей! Хей! — раздались выкрики.

— А вот перед вами Федор Взоров — из Москвы! — Дарлингтон повернулся к нему и протянул руку. Он крепко сжал и долго тряс взоровскую, чтобы видели все, а кроме того, чтобы и телевизионщики успели заснять. Митинг шумел, обмениваясь репликами. Наконец он отпустил руку Взорова. — Между прочим, — продолжал он, усмехнувшись, — мне вчера парни с Восточного побережья рассказывали, что одна испуганная газетка, как сенсацию, сообщила, будто к нам на митинг прибыл русский генерал. Вот он, Федор Взоров!

Дарлингтон усмехался и медлил. Заговорил с юмором:

— Я его знаю давно и хорошо. Он действительно имеет самое непосредственное отношение к русской армии. — И опять замолчал, обводя взглядом все разливанное людское море, которое застыло в недоумении. — Да, самое непосредственное отношение к русской армии, — повторил он. И, повысив голос, серьезно: — Федор Взоров воевал против фашизма! Он участвовал в битве за Москву, где был тяжело ранен. С тех пор хромает, как, наверное, многие заметили. Так вот, Федор, признайся нам, ты в самом деле генерал? — И Дарлингтон неулыбчиво, откинув голову в прокурорской строгости, повернулся к Взорову.

— Младший сержант, — смущенно ответил тот.

— Всего лишь младший сержант? — крикнул Джон, изображая недоумение. — Ах, какое разочарование! — И засмеялся. Смеялся и митинг. Наконец он поднял руку, призывая к спокойствию. — Братья и сестры! Я от своего имени, как и от имени русского Федора Взорова, заявляю: тот, кто видел смерть на войне, никогда никому не пожелает такого страшного повторения. Тем более в нашу ядерную эпоху. Разрешите пригласить к микрофону нашего профсоюзного друга из Москвы.

— Йес! Йес! Гоу! — раздались приветственные выкрики.

Взоров сделал два шага и, взглянув на бесконечность человеческих лиц, почувствовал страх, слабость во всем теле. «Вперед!» — приказал себе.

— Я приветствую Его Величество Английский Рабочий Класс! — крикнул он. — Да, я приветствую Его Величество Рабочий Класс! — И заметил некоторые улыбки, легкое движение, но митинг оставался настороженным. Он понял, что лучше смотреть вдаль, за дома, где на стальной синеве застыло белое облачко. Так разговаривать с массами, как умеет Джон, ему не дано и лучше быстрее сказать то, что надумал. — Первым декретом Советской власти, власти рабочих и крестьян, был Декрет о мире. Я бросаю вызов любому здесь! Кто скажет, было ли такое, чтобы Советский Союз призывал к войне? Никогда! Мы торжественно заявили, что никогда первыми не применим ядерного оружия.

Митинг молчал. Его слушали.

— Мы — государство трудящихся, — спешил говорить Взоров. — Плохо или хорошо, но мы строим социализм — общество всеобщего благоденствия. Все… ну, хорошо, подавляющее большинство!.. считают себя неразрывными с государством. Это — наше государство! Рабочих, крестьян, трудовой интеллигенции. Кто из вас бросит мне вызов и скажет, что у нас есть капиталисты и земельные собственники? Ротшильды или герцог Монмаутский, который владеет землей даже здесь, в центре Лондона? Мы с этим давно покончили.

Человеческая масса застыла: его слушали внимательно.

— Да, мы строим социализм, — продолжал напряженно Взоров. — У нас немало проблем — экономических, социальных, если хотите, внутриполитических. Например, мы все больше думаем о совершенствовании механизма демократии. Но и вы не забывайте: нам выпала трудная историческая миссия — быть первыми. Да, мы первопроходцы. И мы — созидаем! Кто нам мешает? Ответьте вы! Я опять же бросаю вызов!

И он ткнул палец — за микрофон, вперед, в массу, но как бы в каждого. И люди шевельнулись. Наконец-то  в ы з о в  стал восприниматься. Взоров обрадовался, почувствовал себя свободнее.

— Да, у нас сильная армия. Почему? Кому не ясен ответ? — Он сделал паузу, осматривая ближние лица, в первых рядах. Он уже общался с митингом, как сам Джон Дарлингтон. — А если бы наша армия была слабая? Что сталось бы с нами? — И уже без паузы, напористо: — Я был ополченцем в самом страшном, в сорок первом, под Москвой. Если бы мы не устояли тогда? Если бы мы не выдержали? Сейчас, возможно, была бы черная ночь фашизма, хотя не могу такое представить.

Он перевел дыхание. Тут нужно было помолчать: пусть постигнут, прочувствуют, у каждого есть свое представление и о той войне, и о фашизме. Пусть достают из дальних кладовых памяти.

— Вам больше памятен сороковой, — продолжал он вполне спокойно, — когда вы остались один на один против Гитлера. Нам — сорок первый, когда почти вся Европа двинулась завоевывать Россию. По крайней мере, вся работала на германскую армию. В сорок первом мы с вами поняли друг друга. Лучше было бы, если бы мы раньше поняли и раньше нашли друг друга!

— Хей! Хей! Правильно! — раздались возгласы согласия.

Его слушали, его понимали, отметило сознание, а сам он как бы уже не выступал, не говорил речь, а озвучивал то сокровенное, что всегда волновало самого.

— Вспомните! Вспомните, что было в сорок первом! Вся континентальная Европа — ну почти вся! — он резко махнул рукой, — включая и большую часть нашей страны, Советского Союза, оказалась под пятой германского фашизма. — Он опять перевел дыхание. — Мы разгромили фашизм! В совместных битвах. Советский народ понес самые тяжелые потери… Невосполнимые потери… Мы, пожалуй, как никто, помним уроки той войны. Прежде всего урок сорок первого года, когда оказались недостаточно готовы к отражению агрессии. — Он помолчал. — Да, у нас сильная армия. Но наша цель — с первых часов Советской власти — видеть мир без войн и оружия.

Митинг пребывал в задумчивости: все ждали продолжения.

— Я мог бы, — твердо произнес Взоров, — все это вам, английским трудящимся, собравшимся здесь, и не говорить. Потому что убежден, что за последние годы мы, как никогда, научились понимать и доверять друг другу. Мы — это плоть от плоти Его Величества Рабочего Класса. И я говорю это, стоя спиной к Букингемскому дворцу, и повторяю: Его Величество Рабочего Класса! Потому что твердо верю: только трудящиеся, сплоченные единой волей и единой целью, способны в наше переломное, непредсказуемое время добиться главного — победить в битве за ядерное разоружение и всеобщий мир!

Его бурно одобряли возгласами, хлопаньем в ладоши, многие подняли руки вверх с двумя пальцами в знаке «V» — victory![12] А он не отходил от микрофона, ждал, когда возбуждение пройдет, и тысячи наконец догадались, что он еще не кончил. Это вызвало новую волну возбуждения, но любопытство начало преобладать — люди зашикали друг на друга, требуя тишины: что же еще хочет сказать этот русский?

А  э т о т  русский сам себе — потом, особенно в Москве — никак не мог объяснить, как же решился, как только в голову стукнуло, совершить абсолютно непредвиденное. Никем! Ни Дарлингтоном, ни Джайлсом, ни одним из тех десятков тысяч тред-юнионистов, собравшихся на Трафальгарской площади, ни даже всеведущими журналистами. Совершить то, что врезалось в память всем присутствующим на митинге более всего и, пожалуй, навсегда, — Взоров вдруг запел гимн профсоюзной Англии:

Should auld acquaintance be forgot,

And never brought to mind?

Should auld acquaintance be forgot,

And auld lang syne?[13]

Эта песня на слова Роберта Бернса поется уже не одним поколением британских трудящихся. Ею завершаются съезды Британского конгресса тред-юнионов.

…Сначала был шок, но уже со второй строчки бернсовскую «Старую дружбу» подхватили и, по обычаю взявшись за руки, раскачиваясь, восторженно принялись петь — вся Трафальгарская площадь!

And for auld lang syne, my jo,

For auld lang syne,

We’ll tak a cup o’kindness yet,

For auld lang syne[14].

III

Дарлингтон и Джайлс сразу после митинга не могли сопровождать Взорова в аэропорт — они проводили пресс-конференцию, а потом отправлялись на телевидение для участия в передаче «Актуальное интервью». Им очень хотелось, чтобы Взоров отложил отлет хотя бы до утра и принял участие и в пресс-конференции, и в телеинтервью, но он отказался. И даже не потому, что это не было запланировано в Москве — он бы рискнул, но интуитивно чувствовал: разговоры с журналистами, особенно на телеэкране, смажут то яркое впечатление, которое произвело на митинге его выступление, заснятое, как сказали ему, целиком на пленку. Кроме всего прочего, на этот раз, как никогда, его тянуло домой, в Москву — очень хотелось побыстрее увидеть Лину.

В аэропорт Взорова повез Ветлугин. Он, как и Дарлингтон, как и Джайлс, как и незнакомые тред-юнионисты, подходившие после митинга к Взорову, восхищался его речью, но особенно тем, как тот взял да и запел бернсовскую «Старую дружбу», покорив, безусловно, всех присутствующих на площади. Даже, говорил Ветлугин, недружественных, скептичных журналистов. Но Взоров не терпел лестной похвалы, тем более в собственный адрес, и потому грубовато оборвал Виктора:

— Ну что ты заладил! Что я тебе, театральная примадонна?

Ветлугин не обиделся, замолчал. Он понял, что Взорову самому хочется прокрутить все бывшее с ним здесь, в Лондоне, да и настроиться на Москву.

Взоров же, отодвинув переднее кресло предельно назад, чтобы вытянуть ноги, расслабленно отдыхал. Он все же сильно устал — и от долгих хождений по Гайд-парку, по лондонским улицам в марше мира, и от изнурительного стояния на постаменте монумента адмиралу Нельсону, но прежде всего, конечно, от перенапряжения: нервного, эмоционального, в общем, физического и душевного. И в самом деле думал обо всем бывшем с ним, удивляясь тому, как много случилось всего лишь за два дня.

Ведь завтра, в понедельник, думал он, большинство из сослуживцев просто не поверит, что он провел выходные в Лондоне. И правы будут, говорил себе, потому что пока еще всем нам трудно привыкнуть к таким стремительным перемещениям…

Он принялся перебирать случившееся с ним и сразу (и вновь!) уткнулся в Митю, который звал его в далекое прошлое — «да, в сорок первый…». Вспомнилось и о булыжнике в груди, о том, что, кажется, он побывал  т а м, в запредельной дали, откуда едва вырвался и лишь благодаря неимоверным усилиям воли, железной решимости все же исполнить святой долг, ради чего и летел в Лондон.

Он вспоминал об этом теперь без испуга, без страха за будущее, в котором все пережитое им с пятницы на субботу вновь может повториться. Теперь уже  э т о  его не пугало, потому что он просил у Того лишь об отсрочке. Теперь же он был готов и к самому худшему. Но чувствовал, знал, что Тот не станет предъявлять векселя, так как он, Взоров, сполна исполнил долг во имя жизни — «нет, не собственной, а вообще жизни…».

Такое понимание бывшего с ним успокаивало Взорова. Он вдруг вспомнил и подосадовал на себя, что в речи начисто запамятовал о  н у л е в о й  д о л г о т е. Ведь специально побывал на Гринвичском меридиане, смотрел с холма Лондон, представил непоправимое — черную пустыню после взрыва, всеобщую смерть…

Ну как же так? — возмущался он. Взял да забыл? Однако, думалось, может быть, и к лучшему? Ничего ведь не бывает случайного? Наверняка, запутался бы в сравнении, затянул бы речь, а люди, когда их тысячи, требуют краткости и ясности. Значит, все так и должно было быть!..

А какие у Эвелин розы! — подумалось и об этом. Как она хотела, чтобы захватил букет в Москву! Для Лины…

«Жаль, Линочка, — принялся разговаривать с ней, — не сообразил сразу. Уж прости глупого! Не поверишь, сколько пришлось пережить за этот уик-энд. И увидеть, и почувствовать. Ну, можешь ли ты представить?.. Да мог ли я и сам представить! В общем, Линочка, прокатился на паровозе Стефенсонов! А, каково? Да, да, да. На самой настоящей «чудо-печке». Как в сказке, поверишь ли? И ощущение, будто перенесся в прошлый век. Истинно! Вот те крест!.. как клялись в детстве. Ладно, креститься не буду, хотя меня тут так прихватило, что невольно вспомнил о Нем. Куда уж деваться, когда безысходное положение? Помог бы только… Вот так всегда: вспоминаем о сверхъестественном, когда впадаем в бессилие. Ну да ладно! Что уж об этом?..»

Взоров прервал свой мысленный монолог, вспомнив о том разговоре с Ветлугиным, когда они коснулись  с т е п е н и  р о д с т в а. Отчего-то к этой теме в последнее время он постоянно возвращался. Случайно прочитанное не давало покоя. Он сопротивлялся прямому смыслу — о родстве по крови. Ему казалось, что понятие крови — метафизическое, устаревшее. Но Ветлугин его смутил, употребив выражения народной мудрости, утверждавшиеся веками, из поколения в поколение, — родная кровь, родная душа, историческое родство. А в этом обязательно должна присутствовать степень — «математическая ли, метафизическая ли, а вернее всего — духовная…».

Но он все равно сопротивлялся, настаивая и перед самим собой, что главное — родство  п о  у б е ж д е н и я м. И доказывал — и себе, и Ветлугину, и кому угодно, что вот тот же митинг: если убеждены в одном и том же — значит, родство! Или: Дарлингтон (в нынешние годы) ему так же близок, как и Митя Ситников (в детстве, юности, на войне), хотя один родился в соседнем доме на берегу Оки и был дальним родственником, а другой — в Ливерпуле, на берегах Ирландского моря… Или вот Лина… Или вот Лина… Мысль вдруг запнулась.

— Слушай, Виктор, — спросил Взоров, — этот рейс токийский?

— Да, — подтвердил тот.

— Как думаешь, в Москву прилетит вовремя?

— Если вовремя улетит.

Взорову хотелось объяснить Ветлугину, что в Москве его будет встречать Лина, но решил: лучше не посвящать «крестника» в личные обстоятельства.

Значит, Лина… Лина, Лина, Линочка… И вдруг мысль вспыхнула, затревожила: с кем же  в д в о е м  она будет встречать его в столь поздний час? Не с помощником же? Не с Пережигиным же, Георгием Семеновичем? Хоть он предан ему, и всегда готов, но они не договаривались… Неужели она беременна?!

Волнение перехватило горло, сердце застучало, как метроном, — слышно, ощутимо, беспокойно. Вот почему, сказал себе, привязалась эта самая степень родства — родная кровь, родная душа… Надо решать! — строго потребовал от себя. Решать обязательно! Хватит сокрытий, затаенности. Зачем же так-то жить? Жить надо открыто. Радуясь!

Прояснившееся решение успокоило Взорова. Он стал с нежностью думать о Лине и о  н е м, уже возрастающем, о ребеночке. Он чувствовал, как его заполняет сила, могучесть — «и могу, и честь!». И радость, и готовность взрастить нового человечка, таким, каким — теперь-то он знает! — должен быть вообще человек. А назовем его, мечтал Взоров, тем редким именем, тем редким славянским именем, которое однажды встретил, очень давно, а помнится всю жизнь: если мальчик — Радомиром, если девочка — Радомирой. То есть: радующийся миру, радующий мир!

И опять, но уже в душевном просветлении, в ладу с собой и со всем человечеством, Взоров подумал об этом навязчивом родстве, однако, с неожиданной стороны — как о  л ю б в и. И чем ближе эта самая степень, тем больше, выходит, любви, понимания, терпимости. А чем дальше, тем чаще — непонимание, нетерпимость, н е н а в и с т ь. А ненависть, сказал себе, это разъединение, разрушительность.

«Как все упрощается, сводится к самому простому — к любви и ненависти», — с удивлением подумал он, постигая эту вечную истину.

— О чем вы все шепчете, Федор Андреевич?

Взоров смутился:

— Разве?

— Невнятно, конечно, — вежливо заметил Ветлугин.

— Ах, да так, размечтался, — сказал он с извинительной покорностью.

— Вам говорили, что весной проводится марш мира? — поинтересовался Ветлугин. — Через всю страну — от Абердина до Брайтона. А потом — международная конференция в Манчестере.

— Нет, не говорили.

— Ну считайте, что получили достоверную информацию.

— Спасибо, Виктор. Кстати, у тебя с собой конверт, который я тебе вручил в пятницу?

— Ой, Федор Андреевич, забыл на столе. Ведь специально приготовил! — посетовал Ветлугин.

— Ничего. Порви его. Думаю, что теперь не пригодится. — И засмеялся — довольно, уверенно: — Надо же, до чего наполненными оказались эти два дня — даже завещание успел написать! Порви его. — И опять с беспокойством: — Как думаешь, вылет не задержат?

— Не должны. Все-таки рейс токийский, лететь далеко.

— Я тоже так думаю, — сказал с твердостью, убежденно.

В аэропорту «Хитроу» Взоров быстро прошел таможенный контроль и сразу направился на паспортный: на токийский рейс Аэрофлота уже объявили посадку. Прощаясь, приказал «крестнику» стоять твердо, держаться крепко; обнял и поцеловал: он любил Ветлугина.

IV

Виктор вернулся на свой одинокий корпункт в грусти и задумчивости. После проводов соотечественников у него всегда появлялось чувство опустошенности и горечи. Особенно пронзительным оно было теперь — после прощания с Взоровым. Ведь Федор Андреевич был для него больше, чем пример для подражания, больше, чем родня. Ветлугин видел в нем олицетворение того, каким сам хотел бы стать, — смелым, настойчивым, неколебимым, бесконечно преданным долгу и щедро добрым к тем и тогда, когда и кому нужно. Да, он хотел, чтобы его, Ветлугина, и друзья, и враги воспринимали так же, как Взорова, — с всеобъемлющим уважением: кто любя, кто ненавидя, а кто и боясь. Он налил рюмку армянского коньяка из бутылки, початой еще в пятницу, выпил, пожелав Федору Андреевичу счастливого приземления. Потом взял конверт и хотел порвать его, как приказал Взоров, но что-то вдруг щелкнуло в сознании и пальцы окаменели. Поколебавшись, он вскрыл конверт.

Завещание

В случае моей смерти прошу похоронить в ограде могилы Дмитрия Матвеевича Ситникова на кладбище деревни Изварино, расположенной в Московской области на реке Соква. Местонахождение могилы известно Ангелине Николаевне Назаровой.

Это моя последняя и единственная воля.

Ф. А. Взоров.

г. Лондон, 19 ноября…

Глава шестая

«Внезапно…»

I

В ночь на двадцать второе марта на Южную Англию, включая Лондон, упал густой туман: чернота превратилась в тусклую серость — вязкую, физически ощутимую, настолько плотную, что ближайший неоновый фонарь едва различался повислым бледным пятном. К утру со светом плотность ничуть не ослабла, лишь исчезла темная подкладка ночи, а туман превратился в непроницаемую белесую холстину. Ватная серость давила, как давят только стены тюрьмы: ничего не виделось, не желалось, и Джон Дарлингтон с тоской думал, что жизнь, в общем-то, прожита.

Этот мартовский день был последним в его почти девятилетнем руководстве профсоюзом; уже завтра и кабинет, и кресло, и, естественно, власть будут полностью принадлежать Алану Джайлсу. Конечно, думалось ему, преемственность сохранится по существу обстоятельств и дел, но стиль изменится, подходы станут другими, а вскоре и все другим. Что бы там ни говорили, а верховная личность накладывает свой отпечаток — и темпераментом, и взглядами, и, конечно, пристрастиями. История профсоюза, признаем мы или нет, говорил он себе, делится на периоды, обозначаемые верховными личностями. Есть и его период, а может быть, и эпоха, которая сегодня завершится.

«Эпоха Джона Дарлингтона, — сказал себе. И добавил: — Что ж, не самое плохое время…»

Он сидел в кабинете за столом и уныло смотрел на белесую стену тумана, вжавшуюся в окно. Эвелин еще спала, приняв с вечера снотворное, — она неважно себя чувствовала всю последнюю неделю: поднялось давление, разламывало голову. Ее страдания угнетали его, и он старался, чем мог, помочь ей, но безуспешно: разве он в силах повлиять на магнитные бури и погодные колебания?

Он продолжал думать — все о том же, о своем уходе: наверное, именно на нем завершится многоступенчатая эпоха, эпоха, когда руководство профсоюзом возглавляли, ну что ли, трибуны. Да, те, кто умел влиять на людей словом, увлечь и повести, и защищаться… Да, слово, публично произнесенное, предопределяло поступки, а не заранее обмысленные решения. Тактика была важнее стратегии, потому что стратегия в общем понимании оставалась неизменной — отстаивание профсоюзных интересов. Он, правда, стремился к стратегическим целям, и много над этим трудился, но мало в чем преуспел…

Джайлс другой, говорил себе, — технократ. Он может возглавить не то что профсоюз, а крупнейшую фирму, министерство… Другая биография, другой опыт, а кроме того — университетское образование…

«Такой и нужен по новым временам, — убеждал себя. — А я, выходит, последний трибун? Ну что ж, таким и оставайся…»

Джон Дарлингтон стал представлять, чем он займется уже завтра — «на полной свободе». Нет, предстоящая свобода не радовала его. Он понимал, что выбора нет, что переход из одного состояния в другое болезнен и труден, а потому нужно с юмором и оптимизмом воспринимать подступившую неизбежность… «Ах, да сколько не понимай, — сказал себе, — а на душе такая же скучная серость, как вот этот туман…» Странно, удивился, скука, оказывается, серого цвета и к тому же безнадежно непроницаема. Однако жить без надежды нельзя, заметил себе, просто не стоит, потому что бессмысленно.

Впереди у него были серьезные дела, уже завтра, с началом его  п о л н о й  свободы, надо включаться в подготовку общенационального марша — апрель не за горами, а там и пасхальная неделя. Сегодня на торжественном ритуале передачи власти Джайлс вручит ему чек на десять тысяч фунтов, как благодарность за службу и как подарок рядовых членов профсоюза — собрали по подписке… Но он их всех удивит, произведет, так сказать, очередную сенсацию: этот чек он также торжественно вручит представителю Движения за ядерное разоружение. «Все-таки нравятся тебе эффекты, — усмехнулся. — Привык к паблисити…» Впрочем, не согласился с собой, в этом акте прежде всего призыв к другим — жертвовать, а не болтать: любая борьба нуждается в материальном обеспечении.

«И это будет мой последний поступок во главе профсоюза, — сказал себе, — а уже завтра я стану совсем другим…»

Сколько же раз за свою жизнь человек становится другим? Конечно, не по сути своей. Он лично всегда и неизменно оставался  Д ж о н о м  Д а р л и н г т о н о м. Но все же в разные периоды, а пожалуй, эпохи, время наполняло жизнь новым содержанием и новым смыслом.

Эпохи!.. В тридцатые годы, в молодости, он отправился в Испанию драться с винтовкой в руках за революцию, за социализм. И — против фашизма, а значит, против войны. Но война разразилась… Фашизм — это война… Он вздохнул. Он всегда тяжко вздыхал, когда думал о фашистской победе над республиканской Испанией…

А после разгрома фашизма, уже в сороковые, его прежде всего влекло честолюбие. Он добивался вершин в профсоюзной иерархии и добился самой высокой, в конце шестидесятых… Шестидесятые, кстати, были самыми благополучными в послевоенной истории — по состоянию умов и души. По крайней мере, ему они так помнятся. Казалось, что все наслаждаются настоящим, не очень заботясь о прошлом, не очень пугаясь будущего. Именно тогда здесь, на Британских островах, зародилось Движение за ядерное разоружение…

Потом он не знал покоя, добившись верховной власти в профсоюзе, — «власть не дает покоя…». А теперь у него — бесконечный покой на пороге тревожных восьмидесятых… Тревожных!.. Ядерная катастрофа, как никогда, обернулась реальностью, пугает неотвратимостью — «если не опомниться, если не опомниться…».

Что же было главным в жизни? Что же остается главным? И все же  г л а в н о е  уже прожито, твердо сказал себе.

Он встал, прошелся по кабинету, остановился у бара. Туман давил, белесая стена за окном угнетала. Неловко, с шумом открыл створки бара, взгляд сразу уткнулся во взоровскую бутылку армянского коньяка, подаренную почти полгода назад, еще в ноябре. К новогодней открытке Федор присоединил письмецо — печально-ироническое: писал, что, вероятно, и ему придется оставить пост; пусть новые лидеры и лучше, чем они, строят новый лучший мир. Сообщал, что разводится и какая это гнетущая процедура…

— Неужели, Джон, ты с утра решил пьянствовать? — удивленно спросила Эвелин, появившись в кабинете. — Что-то на тебя не похоже. Так-то ты готовишься к новой жизни?

Она выглядела плохо: бледная, с тусклыми, измученными головной болью глазами.

— Как ты себя чувствуешь? — нежно спросил он.

— Получше… Кажется, получше, — неуверенно добавила она. — Какой ужасный туман! И это в твой последний день?

Он усмехнулся:

— Напоминает, дорогая Эвелин, что будущее всегда непроницаемо.

— Я опять видела дурной сон. И опять Федора. Меня очень беспокоит: что с ним?

— Мы пока не получили от него ответа, подтверждающего их участие в манчестерской конференции. В твоем Манчестере, — подчеркнул он, чтобы как-то отвлечь ее от ночных переживаний. — В первом в мире городе, объявившем себя безъядерной зоной. И опять Манчестер, и опять первый!

Но Эвелин никак не отреагировала и продолжала о том, с чего начала:

— Ты позвони ему, Джон. Меня очень беспокоит: что же с ним?

— Хорошо, сегодня же позвоню. Значит, опять дурной сон? Кстати, как толкует его твоя книга снов? — чуть иронично спрашивал он. — Ты заглянула в нее?

— Нет, я боюсь.

— Это так серьезно? — удивился он и почувствовал внутренний озноб.

— Ты же знаешь, Джон, я верю в сны.

Он больше ни о чем не спрашивал, приблизился к ней, обнял, стал гладить волосы, а она как бы вжалась в него, так, как умела только она, когда, казалось бы, их тела перестают существовать в отдельности, превращаясь в нечто единое, однозначное. Они постояли в этом единстве с минуту, убеждаясь в тысячу, если не в миллион первый раз в своей нерасторжимости. На душе сразу стало спокойней; она поцеловала его, прошептав:

— Ну ладно, Джонни, приготовлю завтрак.

Он подошел к окну. Собственно, зачем подходить к окну, если за ним белесая мгла?.. Еще с вечера затянуло небо, моросил серый дождь, и все затихло, а он ждал новолуния, серебряного серпика, потому что все предыдущие ночи была предельная ясность, и холодная луна, сначала круглая, а потом яйцевидная, настойчиво близко висела в глянцевой черноте, навязчиво тревожа воображение, и ее мертвенный свет бледно наполнял комнаты, мастясь на полу, охватывая стены, и даже он, не говоря об Эвелин, часами мучался от бессонницы. Они одевались, выходили в палисад и смотрели звездное небо, серебряные водопады в созвездии Большого Пса, которые предупредительно рекламировали по телевидению. И испытывали тревожное беспокойство, идущее из ниоткуда, из ничего — из вечности!.. И душевную подавленность, нервную обнаженность, безволие и тоску — непонятные, незнакомые, необъяснимые и, видно, такие же непознаваемые, как бог или смерть. Мучительными оказались все эти ночи, особенно для Эвелин. Ночи его  п о с л е д н е й  недели во главе профсоюза. А теперь вот — туман…

…После завтрака — в последний раз — Джон Дарлингтон отправился в офис. Он хотел было сесть за руль их семейного «воксхолла», привычного, как все давнишние вещи в их жизни, но Эвелин посчитала это безумием — по такому-то туману, когда в двух шагах ничто неразличимо! — и взяла с него слово, что он воспользуется надежностью метрополитена. Ближайшая станция располагалась минутах в пятнадцати ходьбы, и он с удивлением скользил мутной тенью по пустынным улицам.

Весь путь с нежной грустью он думал о ней, вечно за него обеспокоенной, и, пожалуй, впервые понимал, что душевно она тратила себя все их долгие совместные годы значительно больше, чем он, казалось бы, до бесконечности занятый делами. Ему открывалось, и он с беспокойством сознавал, что волнения отнимают душевной энергии больше, чем самые трудные дела, а переживания за других, особенно за любимого человека, быстрее истощают запас жизненных сил.

Может быть, потому, что все-таки была весна, но, наверное, по другой — изначальной — причине он чувствовал необозримый, как туман, прилив нежности к Эвелин. Он давно не помнил в себе такого всеохватного чувства, и был счастлив, что оно вновь проявилось. Но на этот раз с тревогой, с тем необъяснимым беспокойством, испытанным в полнолуния, когда безволие и тоска рождали испуг перед вечностью — перед богом и смертью. Он нервно, с лихорадочным сердцебиением гнал от себя мысль, что она может  у й т и  раньше, и тогда его жизнь станет бессмысленной.

А ему еще многое хотелось свершить: он задумал написать книгу об азбуке профсоюзной деятельности, такую, какую никто до него из бывших профдеятелей не создавал.

«Да, бывших», — спокойно подтвердил себе.

Может быть, он напишет воспоминания, но потом, после «Азбуки». Он видел дальнейшую жизнь вполне наполненной, деятельной — по мере сил, но обязательно рядом, как всегда, должна быть Эвелин. Без ее присутствия он не мыслил  н и ч е г о: он не мыслил будущего. Но она сдала, очень сдала в последнее время, вынужденно признавал он, и нужно что-то предпринять, обязательно что-то…

И уже сидя в полупустом вагоне метропоезда, он думал, что впереди и не видится  с в о б о д ы — по инерции он вовлечен во множество дел, прежде всего по организации пасхального марша, а затем международной конференции в Манчестере. А это, пожалуй, твердо заметил себе, следует передать молодым, тому же Алану Джайлсу.

«Все инерция, инерция, — упрекнул себя. — Пойми же, бывший!..»

Он, не вникая, скользил взглядом по рекламным плакатам на противоположной стене вагона, задерживаясь невнимательно на самом свежем, и вдруг потрясенно замер: в руке смазливой девы развертывались, как ветер, миниатюрные калькуляторы, а на их электронных экранах, как бы символизируя непогрешимую точность, чернела во множестве одна и та же цифра — «1998».

«Как же быстро эти рекламные дельцы во всем успевают! — пораженно подумал Дарлингтон. — Ведь эта черная цифра совсем недавно обошла все газеты!..»

Перед его внутренним взором возникла старуха в собольих мехах, со зловещим горбоносым лицом, чем-то очень напоминающая барона Шильдерса, будто тот был ее братом. Эта богатая ведьма, назвавшая себя прорицательницей, недели две назад со страниц почти всех газет кликушествовала:

«…война будет всеобщей, всего три месяца, с октября тысяча девятьсот девяносто восьмого по январь тысяча девятьсот девяносто девятого, а потом — Страшный суд…»

Сколько было этих черных пророчеств? — мрачно думал Дарлингтон. — Сколько выползало на свет божий разных темных прорицателей с их сатанинской злобой? С их черными, как угли, или белесыми, как муть, закатывающимися глазами? С их бешеной мечтой о погибели всех, всего рода людского? Выявить бы да выловить, сердился он, да посадить в железные клетки, чтобы тысячи тысяч, миллионы миллионов во все времена в обозримом будущем от мала и до велика могли узреть сатанинское племя, пугающее кабалистикой цифр…

Не злись, приказал себе. Зло стоглаво, а ненависть ослепляет. Шильдерса в клетку не посадишь, а старуху и незачем: она такой же наемный агент, как и этот рекламный, купленный калькуляторной фирмой.

Жаль, конечно, с грустью думалось ему, что уже не придется схватиться с Шильдерсом на телеэкране. Шильдерс есть Шильдерс, а кто теперь он? Обыкновенный гражданин. Просто частное лицо. Теперь дай бог Алану Джайлсу быть достойным в схватках с магнатом…

Лишь одно неизменно, твердо сказал себе: в наше тревожное время, на пороге третьего тысячелетия, человечество должно осознать себя единым.

«Как род людской, как род людской», — несколько раз повторил он.

…Первое, что узнал Джон Дарлингтон в свой последний приход в оффис, поднявшись в приемную, — о внезапной, скоропостижной смерти Взорова.

II

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

III

В Лондоне о смерти Взорова первым узнал Ветлугин: позвонил из редакции и попросил сообщить в профсоюз Дарлингтона. Возможно, читала записку стенографистка, исполком пришлет телеграмму соболезнования. Записка была подписана помощником Взорова Г. С. Пережигиным. О причинах «внезапной, скоропостижной…» стенографистка ничего не знала.

Странность заключалась в том, что Ветлугина не потрясло сообщение. Будто он давно его ждал. Было не потрясение, а пустота и печаль. Огромная печаль и бездонная пустота, вроде бы он оказался на скалистом краю горной пропасти. Горы и небо, и еще пропасть, да полное одиночество. И еще — беспросветная тоска, как туман за окном. Кстати, таких всеохватных туманов он никогда не видел. Вероятно, был тот самый, который когда-то дал имя стране — Туманный Альбион…

Ветлугин почему-то сразу решил, что причина печального исхода — сердце. Он ведь сам в ноябре покупал нитроконтин. Тогда он не верил, да, не верил, что Федор Андреевич сможет вернуть себя в обычное состояние. Но сила воли Взорова поразила его, и он еще долго удивлялся, как умеют такие, как Взоров, справляться с невероятным. Тогда он еще больше его зауважал, еще преданнее привязался. Да, он учил его быть сильным, с и л ь н е е  с е б я. Но, оказывается, ничто не проходит бесследно…

Виктор достал тот не порванный им листок, на котором Взоров написал завещание. Он помнил его малое содержание, но, перечитав, заволновался. А знают ли в Москве «последнюю и единственную волю» Взорова? Если «внезапно, скоропостижно…», то, значит, Федор Андреевич ничего не оставил? Значит, только вот этот гостиничный листок и есть его «последняя воля». Более того, местонахождение могилы Ситникова «на кладбище деревни Изварино» известно только Ангелине Назаровой. Выходит, только ей…

«Та-а-к, что же делать?..»

Ветлугин, естественно, догадывался об обстоятельствах жизни Взорова, но в точности ничего не знал и никогда не любопытствовал. Интимное потому и интимное, считал он, что принадлежит только тем, кому принадлежит.

«Только мы сами властны посвящать других в свои обстоятельства», — сказал вслух, думая о своем. Взоров его не посвящал. Он даже не знал, подобно Джону Дарлингтону, что тот разводится, что намерен оставить свой пост, что Ангелина Назарова… что…

Впрочем, многие «что» оставались для Ветлугина неизвестными, но главное он все-таки знал: Федор Андреевич и Лина — нераздельны, по крайней мере для него. Он хорошо понимал — через себя — и чувство Лины к Взорову и ответное чувство Федора Андреевича. Как следовало это назвать? Любовью? Ветлугин боялся этого слова, опять же по собственным причинам. Но он наблюдал, как молодеет, как сияет Федор Андреевич, когда Лина рядом, сколько появляется в нем теплоты, заботливости и даже нежности! И как хорошеет, как расцветает рядом с ним Ангелина Николаевна, в общем-то, совсем не красавица…

Что ж, два человека, думал Ветлугин, нашли друг друга, и можно было бы только радоваться… Это ведь редкость, когда два человека… да, нераздельны! — мужчина и женщина… Только досужие сплетники и заведомо подлые люди могли углядеть в их отношениях… да, в их светлых отношениях нечто предосудительное, любовную интрижку или того хуже — «служебный роман». Нет, ничего подобного не было.

Такой встречи, думал он, все мы ждем… мы ее ищем, надеемся, и если она, т а к а я  встреча, случается, то — счастливы! И можем быть счастливы всю жизнь… Да, всю жизнь, как, например, Джон и Эвелин Дарлингтоны. Похоже, именно  т а к  встретились Федор Взоров и Ангелина Назарова, несмотря на разницу лет, довольно заметную. Но что значит разница лет в зрелом возрасте? Вот именно — в  з р е л о м! Да ничто! Дал бы только бог срок для совместной жизни. А им — не дал. Печально, как это печально… И как трагично, особенно для Лины… Неужели классическая формула: любовь есть трагедия? Как все это грустно… как грустно все это!

Ветлугин понимал, что ничем уже не поможешь. Однако чувствовал, что обязан, просто должен довести до сведения в Москве завещание Взорова. Но вот вопрос — кому? Звонить Лине? Или верному помощнику Федора Андреевича Пережигину? Пожалуй, Пережигину, решил он.

От Георгия Семеновича Пережигина, много лет преданного Взорову человека, он узнал подробности «внезапной, скоропостижной…», которые его поразили. Подавленный Георгий Семенович чуть ли не через фразу повторял: «Война настигла… Ах, проклятая, настигла…»

Случилось непредвиденное — был гололед. Целыми днями сияло солнце, снега таяли, сверкали ручьи. К утру все затягивало ледком, а мокрый асфальт превращался в скользкую гладь. Мальчишка-школьник ринулся было через дорогу, но одумался. Резкое торможение, «Волгу» закрутило и грозно стукнуло о бордюр дороги. Так получилось, что Взоров спиной ударился о дверь. И в том самом месте, где торчала железная ручка оконного стекла. Ушиб, и только… Но к полудню почувствовал слабость, легкую лихорадку — не придал значения. Вечером поднялась температура — не хотел вызывать «скорую».

«Сепсис! — зло крикнул Пережигин. — Спасти не удалось».

Ручка пришлась на шрамы вдоль спины. На мелкие шрамики, как цепь островков в океане, о которых он не вспоминал с сорок первого. С ранения: нога беспокоила, спина — никогда. А там, под этими розовыми «островками», почти четыре десятилетия в тканевых капсулах «хранились» кусочки шинели, сгнившие уже, отравительные, и заражение крови началось стремительно. В ночь врачи ничего не поняли, к утру Взоров умер.

«Ах, проклятая, настигла… Война настигла…»

Ветлугин знал, когда был ранен Взоров; знал, что именно тогда погиб «Митя, друг ситный»… Знал, что Федор Андреевич чуть ли не на том самом месте соорудил ограду, холмик с пирамидкой из мрамора. Все это знал точно.

«Ах, горе, ты горе, — вздыхал Георгий Семенович, выслушав «последнюю волю». — Ты сегодня же пришли, обязательно сегодня, — требовал. — Как угодно, а сегодня же. Сложности есть: семья тут, в общем… А Назарову не трожь, никак не трожь! Ее саму спасать нужно…»

…Ребенок родился в мае, сразу после праздников; и мать назвала его Федором.

1987

Печаль и радость

Мелодией одной звучат печаль и радость…

А. Блок

Глава I

Мистер Стивенс в роли спасителя

I

Ветлугин был взволнован и возмущен. Как, каким образом и почему некто Д. Маркус в Лондоне, в газетке «Кей энд Эйч глоб», так трогательно печется о «трагической» судьбе «талантливого» русского художника Алексея Купреева?!

Вот эта статейка:

«Имя русского художника Алексея Купреева почти никому не известно в Советском Союзе. Только друзья художника высоко ценили его талант. Ему не давали выставляться в Советском Союзе. Его оригинальные полотна, наполненные симфоническим содержанием и глубокими мыслями, не укладывались в прокрустово ложе дозволенного в СССР. Не найдя в себе сил бороться, художник покончил с собой.

Трагическая судьба талантливого русского художника Алексея Купреева бросает мрачный свет на его первую персональную выставку, которая откроется в четверг, 22 июня, на Корнфилд-клоус, 8 (северо-запад, 3), в галерее Стивенса. Особый интерес представляют картины «Озеро Неро», «Закат», «Андроников монастырь». Портрет В. Веньяминовой, который является, пожалуй, единственной работой художника, известной в Советской России, по веским причинам не выставляется.

Всего будет показано 25 работ художника, что позволяют сделать размеры галереи Стивенса. Выставка продлится две недели, после чего часть картин будет продана.

Нас восхищает благородное мужество мистера и миссис Стивенс, которым удалось спасти от забвения талантливые полотна художника после его смерти.

Как я понял из беседы с мистером Стивенсом, известным коллекционером русских икон, Алексей Купреев в последние годы вел подробные записи, объясняющие причины его решения уйти из жизни. С разрешения мистера Стивенса мы намерены опубликовать особенно волнительные страницы печальной исповеди из-за железного занавеса.

Д. Маркус».

Ветлугин знал Купреева. Не очень хорошо и не очень близко, но был наслышан о нем от Кости Баркова, графика, который часто приносил в газету карикатуры. С Барковым они были в давних приятельских отношениях. Ветлугин и сейчас, вспоминая, как бы отчетливо слышал, как большой красивый Барков, возбужденный шампанским, в кафе «Снежинка» громко, никого не смущаясь, во весь свой баритон внушал Купрееву: «Лешка, тебя должны показывать! Ты же настоящий талант!»

День, когда Ветлугин познакомился с Купреевым, был ему памятен: именно в этот день ему сказали, что он направляется на работу в Англию. Костя как раз принес в редакцию новые карикатуры и, узнав о такой новости, потребовал ее отметить бокалом шампанского. Отказывать Баркову было бесполезно. Он тут же отправился бы в магазин сам и вернулся с шампанским, вызвав, понятно, ненужные нарекания начальства. Поэтому Ветлугин решил, что лучше на полчаса отлучиться в кафе и действительно выпить бокал шампанского. Новость того заслуживала.

Костя потащил в «Снежинку», где обычно собирались его приятели-художники. Там был и Купреев. Он одиноко сидел за угловым столиком. Его локти упирались в желтую поверхность, а сцепленные пальцы прикрывала курчавая бородка с редкой сединой. Он отрешенно смотрел в окно на прохожих.

— Лешка! Душа моя! — радостно крикнул Костя и распростер руки.

Купреев смущенно улыбнулся, встал. Он был высокий и худой. Его худобу особенно подчеркивал обтягивающий тонкий свитер.

Барков заказал шампанского. Купреев рассказывал, что утром у него был разговор с одним из маститых, с Грудастовым, в общем по-доброму к нему относящимся. Но этот разговор радости не принес. Грудастов утешал и обнадеживал, однако триптих «Курская битва» все равно — и в который раз! — был отвергнут выставочной комиссией. Костя, конечно, тут же стал ругать всех маститых, скопом все руководство Союза художников. Они углубились в свои профессиональные проблемы, и Ветлугин незаметно их покинул.

Купреев ему тогда понравился. Самоуглубленный, серьезный. Выслушивая возмущенное кипение Баркова, отвечал спокойно, немногословно. Однако в его серых глазах светилось нечто отстраненное от темы разговора, угадывались мысли о чем-то далеком от приземленных, суетных проблем, амбиций и склок. И когда Костя в какой-то момент поймал этот отрешенный взгляд, он остолбенел, осекся на полуслове, спросил только:

— Лешка, ты что, святой?!

Ветлугин запомнил ответ Купреева:

— Ну зачем же тратить себя на эту изнуряющую борьбу? Разве я в силах их переубедить? Конечно, все это очень грустно. Но я могу работать — писать картины. Это — радость. Это — главное. Зачем тратить драгоценное время на суетные доказательства, объяснения, убеждения? Я давно уже решил, что буду просто работать. Если суждено прийти признанию, оно обязательно придет.

Это непротивленчество, даже фатализм удивили Ветлугина. Поколение, к которому они все трое принадлежали, было приучено к иному. Купреев заставил задуматься, а не оспаривать. Костя и задумался, помрачнев. Но понял все по-своему. Воскликнул:

— Лешка! Тебе надо помочь. Мы должны тебе помочь.

После той встречи Барков раза два звал Ветлугина заехать к Купрееву посмотреть картины. Но Ветлугин, ссылаясь на занятость, отказывался. Он действительно перед отъездом в Англию был перегружен делами. К тому же он понимал, что Костя ищет действенной помощи художнику, в частности от него. Однако Ветлугин, даже будь он свободнее, вряд ли мог бы чем помочь. Поэтому он вежливо отстранился тогда от участия в купреевской судьбе.

Ветлугин запомнил характеристику полотен, прежде всего «Курской битвы», данную Барковым, — «симфоническое содержание и глубокая мысль». Именно эти слова употребил Д. Маркус, и это, конечно, являлось крайне странным совпадением.

Вообще почти все утверждения Д. Маркуса вызывали в Ветлугине разного рода сомнения. Откуда взялись мистер и миссис Стивенс, которые «мужественно» спасают «от забвения» картины художника, «почти никому не известного в Советском Союзе»? Каким образом им, английским подданным, удалось завладеть картинами? Как могли оказаться у них дневники Купреева? Значит, Купреев им сам передал и картины, и дневники? Но тогда зачем ему было совершать самоубийство? Это уже нелогично, да и вообще не мог поверить Ветлугин, что Купреев решился на столь отчаянный поступок… Тут все было неладно, очень неладно.

Взбудораженный нелепой статьей Д. Маркуса, чувствуя и свою долю вины в происшедшем — уклонился ведь тогда, не стал помогать симпатичному и явно талантливому человеку, — Ветлугин принялся машинально одеваться. Кружить по улицам, пока возбуждение не уляжется и не появится спокойная рассудочность, стало его устоявшейся привычкой в Лондоне. Он накинул легкую нейлоновую куртку — был прохладный английский июнь: солнце и изредка внезапный несильный дождь, — вышел из дома.

Ветлугин быстро шагал по «хэмстедским садам». В Хэмстеде, лондонском районе, где он жил, большинство улиц именуется «гарденс» — «сады». Эта северная лесисто-садовая окраина Лондона начала застраиваться кирпичными двух- и трехэтажными домами только в конце прошлого века. Но название «сады» до сих пор не потеряло смысла: с типично английской рациональной бережливостью деревья, где возможно, сохраняются и потому стоят огромные, часто повыше домов. По вековой традиции перед домами маленькие палисадники с кустами роз, жасмина, сирени. И все это особенно пышно и ярко в июне, когда много и влаги, и солнца.

Дома же стоят прижатые друг к другу. Кирпичные, одинаковые, они создают длинные кривые ряды, по-английски террасы. Кривизна характерна для всех английских улиц. Бродя по «хэмстедским садам», человек, даже хорошо знающий район, должен не раз задуматься, чтобы выбрать правильный путь. Поэтому Ветлугин свои прогулки называл «кружением» и, кружа по «садам», сначала сосредоточивался на своих мыслях, а потом уже переключался на поиск обратного пути домой, всегда замысловатого.

Утро было изменчивым, но приятным: солнечно, чуть ветрено. Голубой небесный простор прикрывали плывущие тучки. Сверху, освещенные солнцем, они снежно белели, а снизу провисали, дымные и темные, наполненные влагой. Неожиданно они проливались крупным прямым дождем, и небесная материя казалась простроченной нитками. Но через две-три минуты тучка истощалась, плыла дальше, утягивая за собой мокрый мрак, и вновь сияло солнце, а голубые небесные дали становились чище и беспредельнее.

Омытый одной из тучек, поеживаясь от холодной мокроты, Ветлугин вдруг ясно понял, что от купреевской судьбы ему теперь уже никуда не деться и что он должен открыть истину во что бы то ни стало. Это его долг и перед художником, и перед Костей. Тоже — увы! — покойным. Дождливым ноябрьским утром Барков разбился на своем стареньком «Москвиче» на шоссе Ростов — Москва. Прокололась левая передняя покрышка, «Москвич» повело влево, Костя тормознул, на мокром асфальте машину крутануло, и она оказалась на пути мчавшегося навстречу самосвала…

На многих в редакции эта ужасная смерть произвела тяжелое впечатление. Баркова любили. За все! За то, что он — весельчак, независимый, щедрый, гордый: никогда не попросит, чтобы «тиснули» именно его карикатуру. А их печатали, причем с одобрением, потому что были оригинальны, по-настоящему талантливы.

Ветлугин вспоминал, что появление Баркова в редакции всегда радовало: входил огромный, уже достаточно толстый — живота не стеснялся, — кудрявая шевелюра до плеч; и улыбка — обворожительная, добрая, и хитроватые, смеющиеся, умнейшие глаза. «Ну что, мужички, слышали, как академика грабили?!» И гоготал! Сколько веселых историй порассказал! Его появление вносило разрядку, было освежающим перерывом в нудной газетной читке-правке.

Поэтому-то так искренне и лично восприняли многие ту нелепую дорожную катастрофу. А Ветлугин, работавший в Англии, никак не мог себе представить: вернется в Москву, а Кости уже нет; и нет «бокала шампанского» по любому поводу; и комнаты-мастерской на Бульварном кольце, где, бывало, они засиживались до ночи; и его самого: вольного, барственно щедрого, даровитого во всем — и в творчестве, и в жизни.

Ветлугин вновь вернулся мыслями к статейке Д. Маркуса: что из написанного им правда? Костя погиб почти пять лет назад, а когда «покончил с собой» Алексей Купреев? Когда его картины и дневники попали в Англию? Мистер и миссис Стивенс, безусловно, знают ответ. Но расскажут ли они правду — как художественное наследство и душевная исповедь Купреева оказались в их руках? Вряд ли. Да и обратись он к ним, Стивенсы в той же «Кей энд Эйч глоб» пером того же Д. Маркуса распишут «повышенный интерес» советского представителя — и появится очередная главка в бесконечной антисоветской пропаганде. И его, Ветлугина, ославят, ошельмуют и даже опозорят. Нужно ли это? Конечно, нет. Но как же тогда быть? Как узнать истину? И главное — быстро, до того, как откроется выставка, как начнется распродажа картин Купреева? Писать в Москву? Долгая история…

Вспомнив про Москву, он подумал о жене. Подумал с неприязнью. Да, не сердито, не раздраженно, не гневно, а именно с неприязнью. Жена уехала в Москву в двадцатых числах мая, сразу, как сын закончил четвертую четверть в школе. Уехала на все лето, бросив на прощанье слова, которые, как яд, не смертельный, но действующий постоянно, отравляли каждый новый день. Действие их, видно, не прекратится до самого конца его заграничного пребывания. И вообще прекратится ли? Ведь бывает, что несколько слов, брошенных в пылу ссоры, оказываются непреодолимым препятствием для дальнейшей совместной жизни. Слова эти были не слишком оригинальными: «В своей загранице ты лишил меня работы и личной жизни». Особенно в той последней — крупной и неожиданной — ссоре она истерично подчеркивала: «Да! да! Личной жизни!» А он тогда подумал с обидой и злостью: «Проще было сказать: «Я тебя больше не люблю». А любила ли?»

В вечер накануне отъезда к ним зашли его коллеги с женами, принесли посылочки и письма. Их позвала Валентина. Она не скрывала ссору, была подчеркнуто язвительна. Валентина первой открывала сезон отпусков, а остальные грустили, что им-то еще не скоро добраться до Москвы. Ее тост был навязчиво непримирим, вызывающе оскорбителен для Ветлугина: «За семейную и личную жизнь!» Вот так, Виктор.

Ветлугин заставлял себя не думать о жене. Но думы все равно настигали, и отрава оказалась горькой. Но теперь купреевская тайна вытеснила их и тем даже принесла какое-то еще не до конца осознанное облегчение.

Но что же делать? Как быть? Ветлугин вспомнил о своем английском приятеле Рэе Грейхаузе. Он тут же позвонил ему из телефонной будки. У Рэя оказался свободный вечер. Они договорились встретиться в шесть часов.

До вечера Ветлугин по утвердившейся привычке — и по обязанности — просмотрел газеты, кое-что внимательно прочитав, а кое-что просто вырезав и отложив в досье до подходящего случая. Он написал корреспонденцию об активности фашистов из Национального фронта, передал ее по телефону в редакцию, после чего побывал в посольстве. Там он рассказал купреевскую историю, поделился своими намерениями. История была абсолютно неясной, и ему посоветовали выяснить подробности, используя свои английские связи. Что бы Ветлугин ни делал в этот день, мысли его все время возвращались к предстоящей выставке, к посмертному, а оттого еще более загадочному явлению Купреева в Лондон.

«Дневник бы почитать! Дневник! — твердил себе Ветлугин. — Вот что послужит ключом к разгадке этой истории!»

II

Рэй Грейхауз приехал с приличным пятиминутным опозданием на своем крошечном «мини-остине». Ветлугин с улыбкой наблюдал, как высоченный и неуклюжий Рэй, сложившись вдвое, чуть ли не на корточках вылезал из почти игрушечной машины. Когда он распрямился, крыша «мини-остина» оказалась в половину его роста, и можно было удивляться, как он помещается внутри. Но Рэй всем объяснял, что любит свою «машинку» за юркость, столь необходимую на узких лондонских улицах.

Ветлугин, однако, знал, что Рэй любит также маленьких женщин, которые всегда удивительно уютно чувствуют себя рядом с ним. Правда, последнее его увлечение — учительница Джоан О’Брэйн была заметно выше его плеча даже без каблуков. Внешне они хорошо гармонировали друг с другом.

Рэя Грейхауза многие считали экстравагантным, человеком крайностей и необдуманных страстей. Вероятно, из-за «мини-остина» и долгого увлечения маленькими женщинами. Но именно это мнение было дальше всего от истины. И, пожалуй, только те, кто был с ним по-настоящему дружен, знали его умеренность, болезненную стеснительность, которую он действительно прикрывал некоторой внешней экстравагантностью, и редкую душевную отзывчивость. Ко всему прочему Рэй был очень ясен в своих леволейбористских убеждениях, симпатиях и антипатиях. Любил поспорить, подискутировать, отстаивал свои взгляды со страстностью. И ему совершенно были чужды изворотливость, лицемерие, двуличие.

В свои тридцать девять лет Рэй Грейхауз оставался холостяком. Однажды Ветлугину показалось, что Джоан О’Брэйн, застенчиво-нежно в него влюбленная, такая же, как и Рэй, активная лейбористка, искренне разделяющая его взгляды, станет наконец-то ему женой. Но прошел год, а Рэй даже не обмолвился, что Джоан его невеста. Нет, Ветлугин не стал бы делать ставку на то, что свадьба состоится.

А жениться Грейхаузу, пожалуй, следовало бы. Лысина его уже стала гладкой и блестящей, как полированный мрамор. Обширная борода, которую он носил с самой юности, была уже наполовину седой. Но лицо его с несколько мелкими чертами — аккуратным носиком, алыми сочными губами, прямо как у красной девицы, с маленькими серыми глазами, полными любопытства и удивления, — лицо его оставалось совершенно юным. И действительно было необычным это сочетание — глянцевой лысины, седеющей бороды и юного, почти без морщин, лица.

Грейхауз не был удачливым журналистом, его карьера на Флит-стрит не состоялась. Расставшись с Флит-стрит, он взялся редактировать ежемесячную газету одного из многочисленных английских тред-юнионов, которую если не всю писал, то, по крайней мере, всю переписывал, то бишь редактировал. Редактирование профсоюзного издания давало твердый заработок и оставляло достаточно времени для собственного творчества. Рэй любил писать нравоучительные, разоблачающие или укоряющие статьи — весьма темпераментные! — во многие левые издания, а также рецензии на книги о социализме. В догму леволейбористского социализма он истово верил.

С Ветлугиным Грейхауз познакомился еще в Москве. Рэй уже четыре раза бывал в Советском Союзе и убежденно считал себя знатоком «русских дел». Какие бы ни были в Рэе Грейхаузе особенности и недостатки, его главное достоинство заключалось в том, что он был надежным товарищем. Поэтому-то Ветлугин к нему и обратился за помощью.

— Что будем пить?

— Стакан пива, — сказал Рэй, опускаясь в кресло.

— Рюмку водки?

— Если можно, потом. Я чувствую сегодня за твоим приглашением что-то серьезное.

— Мне всегда тебя приятно видеть.

— Ах, давай без комплиментов, Виктор.

— Нет, я говорю искренне.

— Мне тоже приятно тебя видеть. Но мы это знаем. Так что же случилось?

— Хочешь сразу?

— Дела лучше делать сразу, да и на чистую голову, — убежденно произнес Грейхауз.

Ветлугин стал рассказывать все, что знал, что его волновало и что хотел узнать. Заключил он так:

— Вот, понимаешь, странно все-таки получается в жизни: однажды я не захотел коснуться купреевской судьбы, но она меня настигла. Что же это — случайность или предначертанность? Заметь, что встреча с ним произошла перед самым моим отъездом в Англию. И не отстранись я тогда, то знал бы значительно больше о нем, и это помогло бы найти ключ ко всей истории.

— Пожалуй, правильно, лучше не сопротивляться предначертаниям судьбы, — задумчиво согласился Грейхауз. — Вот сейчас, пожалуй, налей рюмку водки, — попросил он, потирая руки.

Они не спеша, с удовольствием приготовили ужин. Рэй колдовал над мясом. Поджарить по-настоящему бифштексы — предмет гордости англичанина, тут он никогда не уступает другим своего приоритета.

С удовольствием и опять же не спеша ели, запивая еду пивом. Потом под кофе решили сыграть в шахматы. Играли они равно и потому любили играть друг с другом. На этот раз Рэй был более целеустремлен, удачлив и выиграл две партии.

— Я знаю, что мы сделаем, — сказал Рэй, довольный своими победами. — Я встречусь с этим Маркусом. Представлюсь как агент какого-нибудь издательства, которое заинтересовала «исповедь из-за железного занавеса». Если Маркус готовит публикацию выдержек из дневника, то, значит, они у него. Значит, их можно получить для прочтения. Ты ведь этого хочешь прежде всего, правильно?

— Да, прежде всего, — подтвердил Ветлугин.

— Между прочим, я скажу, что у нашего издательства есть большой специалист по русским делам, — улыбнулся Грейхауз, кивнув в сторону Ветлугина. — Не так ли, Виктор?

— Конечно, так, — согласился тот, тоже улыбнувшись.

Грейхауз посерьезнел:

— Вопрос в другом — знает ли сам Маркус русский язык? Если нет, то и дневники ему ни к чему. Тогда все замыкается на мистере и миссис Стивенс. Однако завтра утром я переговорю, а может быть, и встречусь с Маркусом.

На этом они порешили. Прощаясь, уже на улице, Ветлугин спросил:

— Как Джоан?

— Джоан? — переспросил Грейхауз, покосившись на Ветлугина. — Ах, Джоан! Она увлечена работой.

— Все кончено? Новая женщина? — улыбаясь, поинтересовался Ветлугин.

— Признаюсь, никого нет, — чуть растерявшись, отвечал Грейхауз. — Знаешь, было много неотложных дел. Пожалуй, хорошо, что ты мне напомнил о Джоан. Мне пора ей позвонить. — На его лице засияла детская радостная улыбка. — Сегодня же позвоню! — И, уже согнувшись пополам и присев на корточки, чтобы втиснуться в свой «мини-остин», он крикнул: — Спасибо, что напомнил о Джоан! А то дела, знаешь, много неотложных дел. Всего хорошего, Виктор!

III

Утро следующего дня было пасмурным. В плотной серости смутно проглядывали дома напротив. Влажность была так велика, что дышалось трудно. Просто не хватало дыхания. Ветлугину хотелось лечь и дремать, ничего не делая. Но опять газеты, досье. Наконец звонок из Москвы — отдиктовал очередную корреспонденцию. Новое задание: «Сделай, старик, репортаж об одной из стачек». — «Ладно. А как с моей командировкой в Москву?» — «Вот решим, тогда сразу узнаешь». — «Примерно когда?» — «Совещание начнется четвертого июля». «Прекрасно», — подумал Ветлугин.

На улице моросил дождь. Небо еще сильнее придавило; потемнело; пространство вокруг еще больше сузилось. Мрачно в природе — мрачно на душе. Скучно листал газеты, но не смотрелось, не читалось.

Окно его кабинета выходило во внутренние дворы. Дворы были небольшие, в зелени травы и в цветах. И в каждом обязательно дерево — дуб, липа, акация. Пышные кроны почти закрывали противоположную террасу краснокирпичных домов. Мрачно, пусто, ни малейшего шевеления. Но вот шелохнулись, прошумели кроны от порыва ветра.

«Все-таки ветер — это бодрость, — подумал Ветлугин. — Дышит атмосфера, и легко дышится человеку. А безветрие — придавленность, удушье. Да! — сказал себе. — Человеку нужны просторное небо, голубые солнечные дали и бодрящий ветер. Однако надо спешить с выяснением купреевской судьбы». Он уже ощущал в себе нетерпение.

Раздался телефонный звонок. Звонил Грейхауз. Он разговаривал с Дэвидом Маркусом. Договорились встретиться в кафе «Уайт Свон» — «Белый лебедь» — на Голдерхерст-роуд. В четыре часа. Очень заинтересовался. У него действительно есть тетрадка с записями Купреева.

Рэй предложил Ветлугину тоже прийти в кафе и сесть за соседний столик. Ветлугин, поколебавшись, согласился. Он чувствовал, что Рэя увлекает эта история.

— Ну как, интересно играть в заговорщиков? — мрачно спросил Ветлугин.

— Любопытно, — весело отвечал Рэй. На него погода, видно, не действовала. — Между прочим, Джоан передает тебе привет.

— Спасибо, — скучно поблагодарил Ветлугин.

Ветлугин сидел в машине и наблюдал за кафе. Завсегдатаями его были аккуратные старушки — худые, напудренные, накрашенные, в дорогих платьях и шляпках — и тяжелые, малоподвижные старики. Старушки щебетали без умолку, как птички, а старики в основном молчали.

«Пенсионное кафе, — сделал вывод Ветлугин. — Отставной средний класс, а по-нашему — мелкая буржуазия. Значит, Маркус человек старый». Ветлугин понял, что именно Маркус предложил это кафе, где он, видимо, был завсегдатаем, и потому появление среди «отставного братства» Рэя Грейхауза, а тем более еще и его, будет странным и, естественно, на них обратят внимание. И первым — Дэвид Маркус. А это совсем нежелательно. Поэтому он остался в машине.

Вот наконец подкатил на своем «мини-остине» Рэй Грейхауз и сразу торопливо прошел внутрь «Белого лебедя». И как только Рэй вошел в кафе, из соседнего магазинчика, торгующего всякими разностями — газетами, журналами, табаком, конфетами, вышел толстенький пожилой человек очень маленького роста с большим портфелем.

Как у всех людей толстых и низких, костюм на нем сидел мешковато, а пиджак был длиннее, чем следовало. На голове возвышалась шляпа — старомодная привычка, мало кем ныне соблюдаемая, — которая не делала его выше, все равно он оставался круглым человечком, вызывавшим невольную улыбку. Он энергично — прямо карикатурно — размахивал свободной рукой, отбрасывая ее далеко назад, и быстренько семенил ножками. Он не вошел, а влетел в кафе. Несомненно, это был Дэвид Маркус.

Но легкое, веселое настроение, созданное круглым человечком, сменилось у Ветлугина тревожной подозрительностью. Вслед за ним из «магазинчика всякостей» вышел подтянутый высокий джентльмен с рыжеватыми усами и ледяными голубовато-серыми глазами. Он быстро и цепко огляделся по сторонам, а затем подошел к меню кафе, вывешенному у стеклянных дверей, и вроде бы внимательно стал его изучать. Но Ветлугин видел, что он смотрит внутрь кафе и изучает, по-видимому, Рэя Грейхауза.

Наконец джентльмен отошел к темно-серому «роверу» и, когда открывал дверцу, успел опять же быстро оглядеться по сторонам. Он сел на водительское место и, положив на руль вечернюю газету «Ивнинг стэндард», как бы стал читать ее, но сам все время поглядывал поверх газетного края на кафе.

Появление этого джентльмена было неожиданностью для Ветлугина. Однако профессия журналиста в какой-то мере готовит к неожиданностям. Вот и на этот раз он все-таки не сплоховал. Ну что бы ему сразу не войти в кафе? Но он прежде осмотрелся, понаблюдал, установил, что кафе «пенсионное», увидел Маркуса. Но кто этот рыжеватый? Неужели Стивенс?!

Наконец из «Белого лебедя» вышли Грейхауз и Маркус. У Рэя в руках была пачка фотобумаги «рэнк-ксерокс». Они еще минут десять стояли, разговаривая. На них смешно было смотреть. Маленький Маркус привставал на носочки и быстро жестикулировал рукой, в которой была шляпа. Его гладкая лысинка, переходящая в морщинистую, покрытую белым пушком шею, сияла на солнце. Рэй согнулся вдвое, встав в виде скобы, и его большая глянцевая лысина, зеркально сверкая на солнце, похоже, слепила Маркуса, потому что он то и дело взбрасывал вверх шляпу, закрывая от солнца глянец головы Грейхауза. Но вот наконец они пожали руки. Рэй мастерски втиснулся в свой «мини-остин» и сразу укатил.

Маркус долго смотрел ему вслед, лоснясь довольной улыбочкой, и, весь сияющий, подбежал к «роверу», юрко залез на переднее сиденье, рядом с подозрительным джентльменом, и, жестикулируя двумя руками, стал бойко что-то рассказывать.

«Неужели Стивенс?» — снова тревожно подумал Ветлугин. Не замеченный ими, он поспешил уехать в свои «хэмстедские сады».

Рэй нервно расхаживал у его дома.

— Что случилось, Виктор? Почему ты не пришел? — довольно резко спросил он.

— Там был… похоже, сам мистер Стивенс, — спокойно ответил Ветлугин.

— Не может быть! — воскликнул Грейхауз.

— Холеный джентльмен лет шестидесяти. Подтянутый, седой, с рыжеватыми армейскими усами. Разве ты не заметил его? — говорил Ветлугин с язвительной усмешкой. — А он изучал тебя. Правда, с улицы.

— Вот как! — удивился Грейхауз. — Маркус устраивает мне встречу со Стивенсом в понедельник. В понедельник у нас не будет сомнений, кто сегодня сопровождал Маркуса, не правда ли? Да, кстати, Маркус принес копию только одной тетради. — Рэй протянул Ветлугину фотолисты. — Оригинал давать не хотят — вдруг затеряется! Как и все тетради сразу, а их три. — Рэй улыбнулся. — Представляешь, этот занимательный старикашка в двадцатые годы работал в Москве, в Профинтерне. Он свободно говорит по-русски. Но так болтлив — фу! — слова не вставишь.

— А что Стивенс?

— Стивенс хочет обсудить со мной возможную книгу. Маркус намекнул, что у них есть человек, который хорошо знал Купреева и может написать о нем и вообще о советских художниках…

— Кто же это?

— Не знаю, Виктор. Маркус уклонился от ответа. — Рэй внимательно и задумчиво смотрел на Ветлугина. — Слушай, Виктор, тебе не кажется, что мы втягиваемся в серьезную историю?

— Кажется, — твердо ответил Ветлугин. — Тебя это пугает?

— Пожалуй, нет. Но что-то здесь не просто. Что-то мне не нравится. А тебе?

— Поэтому я и хочу узнать правду.

— Теперь, пожалуй, я тоже хочу, — сказал Грейхауз. Он взглянул на часы и принялся извиняться, говоря, что должен торопиться, потому что уже опаздывает на заседание антинацистской лиги в своем районе. — Понимаешь, — объяснял он, — я ведь очень втянут в местную политику, а у нас сейчас зашевелился Национальный фронт. Я должен обязательно там быть.

— Конечно, Рэй, — согласился Ветлугин.

— Ты мне позвони, когда прочтешь, — попросил тот.

— Спасибо тебе, Рэй.

— Я тебе сам позвоню, — пообещал Грейхауз.

Глава II

Освобождаясь от одиночества

(Записи Купреева, тетрадь первая)

Мне тридцать четыре года. Бывает, я чувствую себя глубоким стариком, который устал жить. Но бывает и обратное: я беззаботный мальчишка — то трех, то десяти лет. Или тринадцатилетний подросток, или семнадцатилетний юноша, впервые влюбленный, — конечно, глупо и по-смешному. Я, бывает, смеюсь, а бывает, и плачу. И все — от одиночества. Оно свалилось на меня после смерти мамы. Сначала — как бесконтрольная свобода, а теперь — как проклятие. Тому уже больше пяти лет.

Когда умерла мама, я уволился из конструкторского бюро и весь отдался живописи. Меня вдохновляли возможности неподотчетного труда. Собственно, все, что у меня есть стоящего, я создал за эти одинокие, отшельнические годы. Но всему приходит конец, и нам не дано знать, когда это случается.

Сейчас я сижу перед зеркалом — бородатый и грустный — и пытаюсь работать над автопортретом. Я хочу его сделать так, как делали иконописцы. В центре я сам, а по окружности — картинки моей жизни. Почему возникла эта идея — не знаю. Но при исполнении замысел стал меняться. Это понятно: моя жизнь еще не закончена, а картинки моего «жития» малоинтересны, и потому все начало переосмысливаться, и я уже очень далек от первоначальной идеи. Нет, суть не ушла, наоборот, она предельно прояснилась. Я уже вижу свою картину наяву, и от этого видения — оно в тусклой глубине зеркала — мне жутко…

Я взял тетрадку и вот пишу, защищаясь от видения, освобождаясь от него, возвращая себя в реальность. О эти галлюцинации одиночества, которые все чаще меня преследуют! Я никогда не любил писать, но теперь чувствую в этом спасительную потребность. Мне надо разговаривать хотя бы на листе бумаги, хотя бы с самим собой. Как я понимаю узников одиночек! Иначе сойдешь с ума!

Страшно мне от моего видения, бегут мурашки по спине и шевелятся волосы. В церкви в свете свечей — гроб с мамой. У нее успокоенное белое лицо, на ней голубой узорчатый покров. Так было на самом деле в ту последнюю ночь в чуткой тишине церкви Воздвижения. А я — на сумеречной далекой стене во весь рост вместо одного из апостолов. А откуда-то из черной выси невесомо нисходит отец в новенькой военной шинели, с нимбом над головой. Нет, не смогу я этого исполнить: не хватит моих душевных сил.

Страшно прикасаться к таинственности смерти.

Я редко вспоминаю ту последнюю ночь с мамой. Но с недавнего времени она стала неотвязно меня преследовать. Необъяснимое тогда случилось со мной: мне казалось, что всю ночь я с ней говорил и она в последний раз наставляла меня, как жить. Когда я к ней пришел, у нее было беспокойное лицо со складками тревоги, горечи и обиды. Смерть ее настигла неожиданно, хотя она долго болела. Она умерла сразу — сердце! Я был в Челябинске, в командировке, тогда еще работал в конструкторском бюро, и пока прилетел — зима, пурга, нелетная погода, — моя тетка из Ростова, мамина старшая сестра, глубоко верующая после войны, определила ее в церковь Воздвижения. Когда я увидел маму в гробу, мне показалось, будто она горько заплакала, но я и сам в тот момент рыдал. Потом тетка Настя с сыном нас покинули, и я мог разговаривать с мамой.

Я не знаю, говорят ли мертвые? Но тогда я слышал мамин голос, очень усталый и спокойный. Сначала были слова упрека и обиды, потому что я долго не прилетал и она вся измучилась, страшась, что я не успею к похоронам и она не выскажет свои заветы. Мама очень беспокоилась, что я остаюсь совсем один, и хотела бы, чтобы я женился, но печалилась, потому что знала, что любовь ко мне придет слишком поздно. (До сих пор не пришла!) Она покаялась в том, что настойчиво добивалась, чтобы я стал строителем. (Шесть лет проработал в стройтресте!) Но знает теперь, что я должен быть художником. Она сказала, что была очень не права, мешая мне развивать талант, и просила простить ее. (Бог ты мой, как серьезно! Но разве это так важно после смерти?!) И она, и отец были строителями — в этом объяснение и оправдание ее прижизненной настойчивости. Отец, понятно, ничего не успел построить, уйдя на фронт с институтской скамьи. (Значит, должен сын! — считала мама.) Он погиб на Курской дуге в 1943 году, когда мне было четыре года.

Мама долго каялась и оправдывалась, но поразительно было другое: она знала, что я буду упорно работать и все наверстаю и даже стану известным. (Пока ни одной выставки!) Но самое поразительное! — мама сказала, что мое увлечение сюрреализмом пройдет и я приду к простоте и ясности. Именно так: к простоте и ясности. Нынче это стало моим убеждением. Но тогда я не мог этого знать. Поразительно и то, что она назвала имя Грудастова, который меня «пригреет». (Пока, правда, не пригрел!)

Не знаю, действительно ли был такой разговор, или все это естественным образом родилось в моем сознании. В любом случае в памяти осталось именно все это и именно как разговор. И еще я помню, что после этого «разговора» у меня стало легко и свободно на душе, а лицо мертвой мамы мне показалось спокойным и просветленным, и я должен добавить еще одно прилагательное — радостным!

* * *

Как странно — теперь я могу приступить к картине, видение которой в тусклой глубине зеркала вчера меня ужаснуло.

Почему мы боимся смерти? Не потому ли, что тщеславны, себялюбивы, жадны в жизни? Боимся не успеть все познать, исчерпать все удовольствия, не успеть запечатлеть в памяти других свое неповторимое «я»?

…Я наблюдал за оводом, которого так прихлопнул, когда он тянул из меня кровь, что буквально сплющил его. Но в нем еще задержалась жизнь: он шевельнул одной ножкой, потом другой. Он уже мог надеяться, а значит, мог бороться за жизнь. Минут через двадцать овод, срываясь, полз по стебельку травы к солнцу. Я думаю, он выжил.

…А между прочим, как умиротворенно умирает то, что исчерпало жизнь. Глубокая старость просто переходит в смерть…

Зачем я все это пишу? Кому это нужно? Неужели мы все в жизни делаем только во имя себя и лишь в смерти во имя всех? — странная мысль.

* * *

Большинство людей живет с тайнами.

Люди ежедневно и ежечасно носят тайны в себе. Когда тайны большие или их много, они давят человека, вырываются наружу, искажая лица, а глаза тревожно мечутся. И это заметно, особенно художнику.

А когда тайн нет, лицо человеческое просветленно, а глаза радостные — такими изображают святых.

А вот сейчас мне видятся розовощекие молодые монашки со сверкающими блудливыми глазками. Но у них не тайны! Тайн у них еще нет! У них — тайномыслие!

А так называемая тайна греха! Может ли кто не сокрыть свой грех? Даже при нынешнем отсутствии наказания?! Не может! Вглядитесь: как измучены лица современных людей, которые чем угодно оправдывают свою греховность! В этих лицах и тайны, и тайномыслие!..

Я рассуждаю на бумаге, чтобы понять, что в задуманной «Троице» — пожалуй, неподходящее название, но однако же мы троица: отец, мать и я! — да, лица у нас должны быть просветленными, высвеченными из темноты, из мрака. Так, как нередко на иконных досках или как у Рембрандта. Если бы обладать рембрандтовским проникновением в натуру! Однако надо пойти к иконам Спасо-Андроникова монастыря — вглядеться в лица на досках.

Зачем я пишу свою «Троицу»? По правде говоря, не знаю. Ведь «Курская битва» та же троица — отцы, матери, дети. С детства мы познакомились с войной — смертями, потерями, разрухой, бедностью…

А вообще-то я просто не могу не писать красками: с этим родился…

* * *

Какой был снег — голубоватый! Лучше свежевысохших белил. И лежал в удивительном наклоне, просветляясь к Яузе, по склону холма, на котором Андроников монастырь. Солнце било из-за строений, и снежная голубоватость возникла из тени, просвеченной белизной. Эх, как я пожалел, что не захватил свой «сундук»!

Вообще это был странный день, со многими неожиданностями, которые повернули меня как-то не туда. Да уж что там! Самое главное я понял: что моя «Троица» — плод мрачных фантазий затворничества. Я пока не отверг ее, но засомневался: зачем соперничать с прекрасным прошлым? Даже кощунственно.

Я стоял перед квадратной иконой «Усекновение главы Иоанна Предтечи» — из Вологды, семнадцатый век. Отсеченная голова Иоанна с закрытыми глазами, младенец на руках, животные… Мне виделись иконописные истоки сюрреализма, но думалось не о живописи, а о писательстве. Дело в том, что писательство более чем любое другое искусство проникает в объем и суть вещей, в последовательность «жития и действия». Это не плоские картинки, пусть даже сделанные мастерской рукой. Если имеешь немного воображения — и пожалуйста, ты — Иоанн Предтеча! живой, действующий, верящий…

Меня поразила такая возможность. Ведь писатель может «прожить» королем и даже королевой, диктатором, миллионером, мусорщиком, сыщиком, балериной, а захочет — и проституткой (вспомнилась купринская «Яма»!).

Житие человеческое — вечная писательская тема, его ум, его страсть. И вершины его творчества — вне пространства и времени, хотя всегда и во времени, и в пространстве.

Конечно, то же можно сказать и о художнике. Но разве можно запечатлеть мысль на полотне с той же силой и убедительностью, что в слове? А ведь именно в мысли на полотне — суть нынешнего изобразительного творчества. Отсюда и сюрреализм, и все другие усложнения.

Творчество — это поиск неизвестного. Искать должны все, хотя мало кто находит. Но в этом принцип!..

В залах Андроникова монастыря мысли плескались, как волны, — все о том же, о творчестве! — а сам я механически зарисовывал в блокнот вологодского Иоанна Предтечу.

— Скажите, зачем вы это делаете?

Около меня стояла девушка, очень тонкая, с прозрачным лицом и большими синими глазами. Голубая пушистая кофточка подчеркивала прозрачную бледность ее лица. Я опешил.

— Простите, я вам помешала, — смущенно улыбнулась она. — Но вы так мастерски срисовываете, я просто залюбовалась.

Она хотела отойти. Тогда я опомнился.

— Я художник, — глупо сказал я. Не объяснять же ей, отчего я здесь и какие корни пытаюсь углядеть в вологодской иконе. Однако забормотал: — Вот захотелось повторить руку Предтечи. Не Иоанна, понятно, а безымянного богомаза. Полезно иногда.

И чего понес околесицу? А сам будто примагнитился к ней — и с предложением: давайте проведу по залам! Откуда настырность такая? Несвойственно вроде мне. А в самом — волнение. Что-то непонятное происходило со мной. Но у нас с ней все очень мило получалось: она искренне расспрашивала, а я вовсю старался объяснять. Меня обрадовало, что ее заворожила любимая мной икона — псковская Богоматерь Одигитрия тринадцатого века.

— Какая удивительная простота и ясность, — сказала она.

Действительно, поразительная живопись! В ней все величественно — и размер, и рисунок, и цвет. Полная гармония! А вспомнить — от крещения-то Руси лишь два века прошло. Уже клубились татарские орды, мрак надвигался, — а тут спокойная вера! Я бы плакал, если бы так мог: ведь семьсот лет! Так потом уже не делали: духа не хватало! Мастерства-то, конечно, прибавилось: и Андрей Рублев был, и друг его Даниил Черный, — здесь, кстати, в Андроникове, похороненные. Но перед этой древней двухметровой доской истинно на колени пасть хочется, и особенно мне, художнику: она не расписана, но сотворена! И это, по-моему, все ощущают. Она тоже ощутила!..

Зовут ее Варя: какое редкое, простое и прекрасное имя! Ленинградка. В Москве проездом. Едет в Крым, в Алупку, в санаторий «Горное солнце». Догадываюсь, что прозрачность ее лица от больных легких.

Пытался проводить, но она отказалась. Твердила о какой-то Зинаиде Павловне, враче, которая здесь была на совещании и с которой она вечером уезжает. Села в троллейбус, благодарно улыбалась, помахала ручкой. Вот и все.

Но почему она не выходит у меня из головы?

Странно: во мне что-то переменилось. Во-первых, забыл про семейную «Троицу». Во-вторых, вернулся к акварели, которой не касался уже года три. А в-третьих, — и это самое странное! — не умом, а просто рукой, которая сама движется, создаю новую картину. А на ней — она! На фоне того понравившегося мне голубоватого снега. Над ней — белый солнечный монастырь…

Почему я так легко с ней расстался? Хотя бы пару сеансов попросил, чтобы вглядеться! Смешно даже: еле дождался солнечного дня, чтобы бежать с этюдником к монастырю. Но поймал и голубоватость, и солнечность — получается! А она вот не получается. Ну хоть покупай билет и лети в Крым. Мучаюсь уже долго, но по памяти все не то, не так.

А теперь февральская оттепель — густая, давящая серость. На душе скверно. Ничего не делаю. Днями валяюсь на диване, читаю.

Чудеса! — вернулся к стихам, шепчу Ахматову: «А над смуглым золотом престола разгорался божий сад лучей: «Здесь она, здесь свет веселый серых звезд — ее очей». Это то, что мне для картины нужно, — свет веселый ее глаз!

Да что все картина! О ней постоянно думаю. И перечитываю, и уже наизусть повторяю: «Прости, что я жила скорбя и солнцу радовалась мало. Прости, прости, что за тебя я слишком многих принимала». Или вот: «Все тебе: и молитва дневная, и бессонницы млеющий жар, и стихов моих белая стая, и очей моих синий пожар».

Как прекрасно: синий пожар!

Вот и название картины!

А стихи Ахматовой неподвластны времени!

Как хочется простоты и ясности! Такого, что само по себе прекрасно. Что радует, умиляет, очищает скверну с души.

О, как хочется синего пожара!

Странно, но во мне действительно что-то переменилось…

* * *

Чудеса! радость! — ко мне явился нежданно Саша Потолицын. Года два не виделись — заметно потолстел. Такой же сияющий, безумолчный, руки летают, как у фокусника. Шумит: «Я, старик, в выставочную комиссию выбран. Что тут у тебя — показывай!» Да не один явился — с Грудастовым (мама предсказывала!). Николай Иванович сдержан, присматривается: «Ну и берлога у вас, Купреев».

А я сидел в сиреневых сумерках, безучастный, бездумный, с кислятиной на душе. Дня три не выползал на свет божий. Звонят — кто бы это? Увидел — и испугался, и несказанно обрадовался. Бормотал извинения. В доме, кроме яиц и хлеба, ничего. Что Сашина бутылка коньяку? Побежал в магазин. Терпеливо стоял в очередях.

А к чему мне спешить? Пусть без меня изучают «шедевры». Боязливо было — надоело выслушивать поучения и пожелания (дружеские, конечно). Как умею, как понимаю, а главное — как хочу! — так и делаю. И не буду больше предлагать всяким выставочным комиссиям ни «Неро», ни «Закат», ни «Курскую битву». Не буду. Пойду дальше. Может быть, что-то и получится подходящим, как говорится, для нынешнего расклада.

В очередях, среди людской сутолоки, мне до странности легко думается. Стоял и перебирал «аргументы». «Аргументы» прежде всего против. Так уж повелось.

«Неро» еще при жизни мамы начал. Тогда было поголовное увлечение церквями. Их всюду, особенно в Москве, реставрировали, делали этакими веселенькими: ах-ох! — старинное зодчество! Их вписывали в архитектурные ансамбли одинаковых высотных коробок, — мол, преемственность! Говорили, поток иностранных туристов, нужно зарубежный глаз радовать. Как бы там ни было, меня захватила соборная тема.

Поехал в Ростов Великий. В кремле толпы туристов и художников: ах-ох! — прозрели наконец! Пошел в тишину, к Яковлевскому монастырю, забытому тогда. Стоит он на самом берегу озера. По давней белой покраске красный кирпич выступил как запекшаяся кровь. Тогда увлечен был своей теорией — «мысли на полотне». Казалось, Америку открываю. Но, понятно, велосипед изобретал. Однако в моем становлении это было исключительно важным: художник, как любой творец, не может не философствовать.

Поселился у одинокого старика. Три осенних недели провел, почти весь свой отпуск. Наслушался историй — тома пиши. С удивительной злостью работал!

А привиделось мне такое: монастырь наискось по темно-синей ветреной воде, отчего его кроваво-золотистый силуэт сгибают волны, как размякшую бумагу. По прибрежной ржавой траве лихая молодежь тащит колокол. Его тяжелый язык отвалился в сторону, как бывает у повешенных. Беспокойное серое небо со стаей воронья. А на островке в походном кресле сидит толстенный человек, сзади два солдата навытяжку. Генерал, хотя и в охотничьей куртке, но в сапогах, с заметными лампасами, стреляет из ружья по стае.

Старик рассказывал, как один их местный «выходец», дослужившийся до генерала, любил наезжать по осени «на уток». Но ради забавы стрелял и по воронью. А был очень толстый и потому сидя стрелял.

Сердитая получилась картина. И понятно, что и колокол, и генерал раздражали. От меня требовали — убери, мол, и так прекрасен тонущий монастырь. В этом, мол, исторический смысл. Но смысл-то не весь…

А «Закат» попроще, но опять же оказался неприемлемым. Почему? Не знаю. Просто из-за общего ко мне отношения: непокорных ведь надо наказывать!

Закатами над Москвой я постоянно любуюсь. Похоже, маме специально дали подкрышный этаж дома-башни в Черемушках. Для меня, для моей квартиры-мастерской. Закаты — мое сокровище.

Картина простая. Малиновое остывшее солнце, очень огромное, на четверть срезанное. Тревожное красноватое небо с нежнейшими белесыми проемами. И стеной примитивная геометрия городского района с обугленными скелетами домов на фоне солнца. Внизу по прямой спешащий человеческий муравейник. Ощущение тревожности.

Что это — война? — спрашивали одни. Атомная бомба? — интересовались другие. Те, кто поспокойнее, утверждали, что это не картина, а плакат. Пожалуй, только Костя Барков искренне восхищался.

«Курская битва» — триптих, хотя и на одном полотне. Для меня эта картина принципиальная. Над ней я работал больше года. После нее наступила опустошенность: что-то во мне завершилось. Я изобразил то, что чувствовал, что должен был изобразить. К ней у всех уважение, по крайней мере за вложенный труд, но центральная часть у многих вызывает сомнение.

На огромном полотне три символические картины, взятые в тонкие черные рамки. Верх полотна — голубое солнечное небо, но без солнца. Низ — рыжая, выгоревшая земля с обезображенной техникой — орудия, танки, самолет, вернее, торчащий самолетный хвост, почти как крест.

Такой я видел курскую землю в сентябре 1943 года, когда мы ехали с мамой в Ростов, к тете Насте. Эта страшная картина врезалась на всю жизнь. Писал ее по памяти: закрываю глаза и представляю все детали, цвет.

Мама рассказывала, что меня невозможно было оторвать от вагонного окна: я все твердил, что хочу увидеть папу. Но ничего живого не было: выгоревшая черно-желтая земля и ржавая, искореженная техника. «Где же солдаты? — беспокойно спрашивал я. — Где папа?» Мама плакала, очень долго и горько плакала, и все ее утешали. У тетки, которая уже тогда ходила в церковь, я все допытывался: может ли папа воскреснуть? В то лето я истово и веряще колдовал, желая оживить отца, пусть даже без руки или хотя бы на одной ноге. Потом мы с мамой смирились и ко всему привыкли.

Это мое полотно очень личное: в нем не только впечатления и переживания детства, в нем боль и горечь всей послевоенной безотцовщины. Мы не можем обойтись без войны: все наши корни там.

Центральная перпендикулярная рамка: фашистский офицер, но без головы! Блондинистая арийская голова валяется у сапог. С жуткой мертвой улыбкой. В луже темной, почти черной крови. И все это на дымном фоне с прорывающимися языками пламени. И под всем этим два ледяных серых глаза. В сумерки мне самому бывает жутко, когда вглядываюсь в эту фантазию.

Справа — яркая солнечная желтизна, переходящая в глянцевую белизну. Молодая плачущая женщина в профиль. Вся в черном. Воздела руки к небу. Слезу сделал по-лактионовски, живой и прозрачной, даже с тенью от ресниц. Это моя мать. Печальный и молчаливый анфас — это я. Похоже, моя детская печаль удивительно удалась. Впрочем, помогла фотография тех лет.

Слева — таинственный полумрак лунной ночи. Далеко — бледные мерцающие звезды. Отец — вдоль земли, на спине. Белый свет фонаря бьет в пол-лица. Оно бледное, синеватое, под цвет далеких звезд. Глаз закрыт. Спокойствие, отрешенность. Раздражающе сверкает погон с двумя маленькими звездочками. Над ним в глубокой задумчивости девушка-санитарка. Крест на ее сумке в темноте не красный, а черный.

По правде говоря, полотно у всех вызывает уважение. Меня очень беспокоило, что скажет Николай Иванович. Все же маститый, с полномочиями. Они сидели на диване, молчали. Саша нетерпеливо перебирал пальцы, ожидая слов Грудастова. Николай Иванович курил. Наконец он спросил:

— Почему вы, Купреев, живете затворником?

Почему? Как я отвечу на этот вопрос? Но он не стал ждать ответа, продолжал:

— Вижу, что работаете серьезно. Не предполагал, признаюсь. Не все мне нравится. Но вот убитый лейтенант в «Курской битве» — замечательно! Просто прекрасно.

— Это мой отец, — тихо пояснил я.

Он встал, подошел ко мне, смотрел сурово, изучающе. Он жесткий, неулыбчивый человек и немногословный. Если Грудастов хвалит, значит, ему нравится, значит, он везде скажет о своем мнении. У него по впалым щекам две глубокие морщины; нахмуренный, сверлящий взгляд; худая фигура аскета; и прекрасные большие кисти рук с нервными длинными пальцами. Война — его тема. Его похвала по-настоящему ценна.

— Проникновенно, Алексей, прекрасно, — повторил он, похлопав меня по плечу. — Не хотите разъединить картину, выделить лейтенанта?

— Нет, — сразу ответил я.

— Раз нет сомнения, то, значит, так и должно быть. Сомнения — в процессе творчества, в завершенное надо верить. — Он взглянул на часы. — Уже опаздываю на совещание. Сможете зайти ко мне в понедельник утром, к одиннадцати?

— Смогу.

— Приходите обязательно, поговорим.

Рукопожатие у него было мягкое, совсем не соответствующее суровой, жилистой внешности. Еле уловимая улыбка чуть разжала его тонкие губы. Вот эта улыбка и кисти рук — главное для портрета Грудастова. А я такой портрет мог бы сделать.

— А тебе, Саша, — сказал Потолицыну, — спасибо, что вытащил. До свидания, друзья.

Как только Грудастов ушел, Саша бросился ко мне, заговорил без умолку:

— Молодец, старик! Огромный шаг вперед. Грудастову понравилось. Это очень важно. Ты извини, что я его привел. Но старый друг борозды не испортит. Я тоже теперь что-то значу. Меня избрали в секретариат Ленинградского отделения. Можешь поздравить.

— Поздравляю.

— Сейчас мы за это выпьем коньячку. Армянский, пять звездочек. Но, старик, есть сложности. У нас не любят, когда кто-то выделяется: ах, какой необыкновенный! Все совсем по-другому. У нас должны выделить и утвердить. Понимаешь разницу?

— Понимаю.

— Вот почему Грудастов и сказал, что у тебя нет известности, чтобы выставляться с «Курской битвой». Ах, какой метеор! Нет, дружок, сначала пройди апробацию, получи похвалу на собраниях и в прессе, а потом уж мы тебя двинем дальше, начнем поднимать. Элементарная механика, согласен?

— Нет, не согласен.

— Ну, ты всегда не соглашаешься, в этом твоя особенность. Без компромиссов, дружок, нельзя. В жизни нельзя. А в творчестве — подчеркиваю, в истинном творчестве! — с ними далеко не уедешь. Это правда. За что и люблю тебя, Алеша. Но ты все-таки иногда не упрямься. Друзья не есть враги. Ну ладно, я наливаю, ага?

Удивительный он человек, Саша Потолицын! В своей безостановочной речи сам себя поправляет, отрицает, убеждает, отвечает на вопросы и бросает сентенции. С ним практически невозможен диалог. Его надо слушать. Уметь слушать. Это порой полезно.

Он всегда был такой: небольшой, коренастый и очень деловой. Мы с ним подружились в кружке рисования Дома пионеров. Вечность назад! Его сразу избрали старостой. Быстр был в делах и поступках. Он успевал все и вечно куда-то спешил. Рисунки заканчивал первым. Они, к сожалению, никогда не были лучшими. Лучше всех рисовал Костя Барков. Правда, и Сашу Потолицына бог одарил художественными способностями, но в общем-то подражательными. Я не знаю за ним озарений, как и черных провалов, когда ненавидишь кисть, и считаешь себя абсолютной бездарью, и жить не хочется. Он работает ровно, как заведенная машина. И подвигается вперед подобно локомотиву, который никогда не сходит с рельсов. Его пейзажи и портреты похожи на оригинальные. Он не делает пока крупных полотен, считая, что для них время еще не пришло. А когда оно приходит?

Спросили бы меня, кем ему лучше быть, я ответил бы убежденно: быть бы ему лучше комсомольским вожаком или общественным деятелем. Но он упрямо хочет быть известным художником. И будет! Упорство в нем редкое.

Но жизнь удивительно логична: и в искусстве его все же больше тянет к деятельности, чем к творчеству. Творчество для него также и путь к руководящему месту в художественной иерархии. И если он станет отрицать это, я ему не поверю.

Но самое странное — не изменился Сашка Потолицын с тех пионерских лет: такой же энергичный, жизнерадостный, убежденный в правильности указаний тех, кто старше, а главное — выше его. Сомнения Сашу редко посещают, он ими не мучается. Его суть — движение; в этом его радость и, наверное, счастье. Он мне всегда видится тем ясным пионером, знающим, куда и зачем спешить.

В детстве мы с ним года два дружили, пока его мать не вышла замуж за корабельного инженера и они не переселились в Ленинград. Наша дружба вызывала ревность Кости Баркова, с которым мы жили в одной квартире. Костя возненавидел Потолицына и ни в какую не соглашался на тройственную дружбу. Мне очень хотелось, чтобы мы дружили втроем. Костя был на год старше, но учился в нашем классе. Он был самостоятельный, очень гордый и любил верховодить. Я с легкостью подчинялся ему, но Сашка никогда этого не делал. Костя водился с уличной шпаной, и это сильно беспокоило маму. Она обрадовалась, когда мы подружились с Сашей. А было это в пятом классе, в пятьдесят первом году.

Взрослые звали Сашу Потолицына Шуриком. Костя дал ему кличку Шарик. Это оказалось очень точным: маленький, упитанный и быстрый Саша катил по жизни шариком. А потому, что это было точным, это было для Сашки очень обидным. Но он стойко терпел, пока однажды Костька не нарисовал на него карикатуру. Карикатура была злая и называлась «Шарик-болтун».

Саша не придумал ничего другого, как срисовать из «Крокодила» холеного буржуя в котелке, который падал, получив удар мускулистой рабочей руки (вспоминается, там речь шла о какой-то забастовке). Рисунок он назвал «Бей барона!». Костю Баркова во дворе звали Бароном. Я тогда еще не знал происхождения этой клички. Но смертельную обиду Косте Саша нанес не названием и не рисунком, а подписью: «Константин фон Барк — наш классовый враг».

Когда Костя увидел этот рисунок, приколотый к классной доске, он побледнел и тут же бросился с кулаками на Потолицына. Нам показалось, что он его убьет. Но Сашка был готов к драке. Он умело и безостановочно стал колотить Костю в грудь и живот, потому что был на голову ниже его. Один сильный удар попал Косте в поддых, он согнулся, и тут Сашка мгновенно расквасил ему нос, подбил глаз, и сумел так ударить в скулу, что Костя повалился на бок. Он пытался подняться, но Сашка нанес ему еще несколько ударов в лицо, и Костька опять повалился. И больше не пытался подняться, уткнувшись лицом в пол. Пол был в крови. Прибежали учителя, завуч, врачиха. Костька сам поднялся, взял свой портфель и ушел из школы. Больше он в наш класс не вернулся.

С Костькой творилось невероятное. Он целыми днями лежал в постели и плакал. Никого из нас он не хотел видеть. Его бабка тоже почему-то плакала и никого к нему не подпускала. Тогда я узнал их историю.

Их родовая фамилия действительно была фон Барк, и происходили они из безземельной ветви остзейских баронов. Дед Кости Вольфганг фон Барк был известным железнодорожным инженером. Он умер от сыпного тифа в тысяча девятьсот двадцать первом году, оставив Клару Леонардовну, Костину бабку, — ее за глаза звали баронессой, — с одиннадцатилетним сыном, Костиным отцом. Пятикомнатную квартиру на Бульварном кольце сразу сделали коммунальной, вселив туда еще четыре семьи. «Баронесса» выбрала себе самую большую комнату — гостиную, которую они перегородили пополам огромным шкафом.

Отец Кости стал корабельным инженером и переехал жить и работать в Ленинград, где и родился Костя. Отец русифицировал фамилию Барк, добавив «ов». В тысяча девятьсот тридцать восьмом году Костины родители были арестованы и погибли в лагерях. Годовалый Костик остался на руках бабки…

Такова история с «фон Барком — классовым врагом». Сашка Потолицын узнал истинную фамилию Кости от корабельного инженера, который стал мужем его матери, а ему отчимом.

Костя не смог смириться со своим позором и разоблачением. Он оказался непримиримо гордым. Бабка вынуждена была отправить его в Ригу, к родственникам. Костя часто приезжал в Москву, и мы продолжали с ним дружить. Он не переставая мечтал отомстить Шарику, которого считал сволочью и бездарью. Я с ним не соглашался, убеждая его забыть о прошлом. Но обида в нем сидела глубоко.

Клара Леонардовна молча презирала всех соседей, общаясь только с мамой. Со всеми она разговаривала резко и высокомерно. Все ее считали несносной старухой.

Костя окончил художественное училище и вернулся в Москву, но мы уже жили в Черемушках. Вскоре умерла его бабка, и он похоронил ее на Немецком кладбище, где была могила Вольфганга фон Барка…

Я всегда был между Барковым и Потолицыным. Оба, ненавидя друг друга, прекрасно относились ко мне. Сначала меня мучило мое странное положение, но потом я к нему привык. Как они ни унижают и ни отрицают друг друга, я в обоих вижу достоинства, и с каждым из них мне хорошо. Однако все же странно…

— Старик, послушай! — вдруг вскрикнул Потолицын. Он встал из-за стола, пробежал по комнате и уже стоял передо мной в позе древнеримского оратора, с вздернутой вверх рукой, готовый к обличительной филиппике. — Послушай, Алеша, а ведь правда, что Барков… того? Какие-то валютные махинации? Даже до нас дошли слухи. Тоже, непризнанный гений! Сейчас все полезли в гении — упрашивайте, умоляйте, давайте загранпоездочки и побольше денежек! Любая бездарь объявляет себя гением.

— Саша, ты знаешь, что Костя не бездарь. И давай не будем об этом, — потребовал я.

— Ладно, старик, не будем. А почему ты не женишься? Помню, помню — был неудачный опыт, но кто не обжигался? А семья — здоровая основа. Уют, ухоженность, два сорванца под ногами. Знаю, знаю, что скажешь: творчество требует одиночества. Не соглашусь! Надо быть в гуще жизни, с людьми. И нести ответственность не только за себя, но и за других. А семья — это тихая гавань, где отдыхают корабли. Вот неделю в Москве, а уже как соскучился! Что это у тебя за синие глазки?

Он стоял перед мольбертом, где была моя последняя акварель. Почему-то я ему рассказал об Андрониковом монастыре, о случайной встрече.

— Прекрасно, старик! — шумел Саша. — Почему тебе не поехать в Крым? Весна, цветение, море, солнце… А вдруг любовь?! Да просто развеешься! Старик, я тебе помогу. Хочешь, устрою в пансионат «Мисхор»? Модерн, прелесть! Поедешь? Да езжай, не пожалеешь. Я бы сам поехал, если бы не дела… Эх, старина, вырывайся ты из своей берлоги, из своего болотного одиночества. К жизни ближе, к людям!

Невозможный он все же, Саша Потолицын. Какой-то бурный поток: не захочешь, а увлечет тебя. По крайней мере мне действительно захотелось вырваться из своей берлоги, из одиночества, куда-то устремиться. Впрочем, как куда-то? В Крым, в Мисхор или Алупку, но туда, где эта синеглазая Варя!

Кафе «Снежинка»

Мы все-таки всегда надеемся на чудо. Когда перестаешь верить, жизнь становится бессмысленной. Работаешь с верой, значит, истово, и ждешь с надеждой того чудного дня, когда тебя оценят и признают. Однако сколько же мы переживаем разочарований! Даже себе не хотелось сознаваться, что с трепетом жду встречи с Грудастовым. Несмотря на все рассуждения Саши Потолицына о механизме отбора картин, я почему-то верил в чудо. В то, что Грудастов скажет: будем бороться! Но он этого не сказал, хотя наговорил много лестных слов.

Я не умею скрывать свои печали, свое подавленное состояние. Обычно я с ними прячусь в своей черемушкинской берлоге, подальше от чужих глаз. Но на этот раз у меня на душе было так пусто и неопределенно и так мне было одиноко, что захотелось пообщаться с кем-нибудь. Конечно, хорошо бы с оптимистичным Сашей, но он уже улетел в Ленинград. Но, пожалуй, лучше с Костей Барковым. Я уже решил идти к нему, в наш старый дом на Бульварном кольце, но, позвонив по телефону, узнал, что его нет дома.

Я зашел в кафе «Снежинка», крошечное питейное заведение с несколькими столиками. В эти часы там еще было пристойно и тихо. Я попросил стакан крымского портвейна и чашечку кофе. Огромная толстая буфетчица в грязноватом халате, который распирали телеса, лениво и молча бросила мне еще три конфеты, потому что у нее не было мелочи. Я сел за столик у окна и с редким удовольствием выпил густого сладкого портвейна. Вино теплом разлилось по телу, слегка затуманило голову, я забыл о своих печалях и с интересом стал следить за бесконечным потоком прохожих — как все же разнолики, разнообразны люди!

И вдруг вижу Костю! Идет громадный, размашисто, без шапки, пальто нараспашку, шарф торчит из кармана, смеется, что-то оживленно рассказывает своему приятелю, приятному подтянутому парню, и будто нет вокруг него спешащей, суетливой массы, и будто ныне теплынь, а не промозглая февральская оттепель. Костя меня сразу увидел.

— Лешка! Душа моя! — кричит радостно. — Ты-то как здесь?! — Облапил, чмокает в бороду, знакомит с приятелем — Виктором, кажется, его звали — и громогласно, барски требует, обращаясь к буфетчице: — Сонюшка, шампанского, да холодненького!

Сонная Сонюшка заулыбалась, ожила, суетится под своим прилавком и вот уже плывет к нам с цветастым подносом, на котором шампанское и бокалы с золотой каймой. В помолодевшем ее лице радость, усердие. Вот так Костя!

А Сонюшка смущенно еще и извиняется:

— Вы уж, Константин Владимирович, не обессудьте, нету полусухого, вашего любимого, не завезли.

— А это что, полусладкое?

— Полусладкое. Оно тоже многим нравится. Вот, может, вашим приятелям.

— Ну, ты этим-то, на базе, все же скажи, — чуть-чуть недовольничает Костя.

— Да каждый раз говорю, — искренне оправдывается буфетчица.

— Ну, а где твой-то бокал?

— Да ну что вы, Константин Владимирович, мне до ночи работать.

— Сонюшка! — Костя артистически раскидывает руки в недоумении. — Сонюшка! Историческое событие в твоем заведении: человек в Англию уезжает! — и Костя тычет пальцем в Виктора, смутив его.

— Неужто в Англию? — с недоверием переспрашивает Сонюшка. Шутит: — Может, чуть поближе?

— В Англию, Соня, в Англию, — по-серьезному подтверждает Костя. — Нас с тобой туда не пошлют, а вот человек едет.

— Ну что ж, поздравляю вас, — говорит она. — Счастливой вам дорожки и благополучного пребывания…

Виктор, приятель Кости, с нами недолго пробыл. Выпив бокал шампанского, он ушел, сославшись на дела. Мы пили шампанское, и я чуть ли не дословно изложил ему разговор с Грудастовым. Костя возмущался и все соображал: как же протолкнуть картины на выставку? Он убежден, что невозможного нет. Одна из его идей — создать шумок в прессе. Мы даже развеселились, фантазируя, как это будет и что с кем будет. Конечно, Костя не преминул позлословить по адресу Саши Потолицына. Нет, Костя не может жить без фантазий, без сатирического взгляда на окружающий мир, да и просто без юмора. И легко, весело у него это получается.

— Сонюшка, где ты, душа моя? — позвал Костя, направляясь к стеклянному прилавку расплачиваться.

Буфетчица выплыла из-за занавески. Губы ее намазаны ярким суриком, и даже от окна я видел меловой цвет свеженапудренных щек. Костя что-то шептал ей на ухо, отчего она изобразила на лице томную стыдливость. Потом она расхохоталась, и все ее тело начало колыхаться. «Настоящая слониха», — подумал я.

Мы вышли на улицу «прозаика Пешкова», как Костя в шутку называл московскую главную улицу; под ногами зачавкала грязная снежная жижа; мелкая морось мокрила лицо — омерзительная погодка! Но нам было радостно вдвоем.

— Чем ты обворожил эту слониху? — спросил я.

— Что?! — вскрикнул Костя, остановившись. — Слониху?! Как это тебе пришло в голову?

— Что это? То, что Сонюшка похожа на слониху? — Я передразнил его, баритоня нараспев: — Со-о-онюшка.

— Ты тоже этим занимаешься? — удивился он.

— Чем этим?

— Ну, этим, — растерялся он. — Ну почему ты ее слонихой назвал, а не коровой?

— Ну, объемы соответствуют, — пожал плечами я. Стал объяснять: — Ну что еще? Ленивый, но твердый взгляд маленьких глаз. Причем узковато поставленных, отчего нос кажется и длиннее, и тоньше, хочешь, рисуй как хобот.

Я говорил об этом небрежно так, вскользь, разъясняя, а Костя смотрел на меня ошеломленно. И стояли мы, два дурака, на пути людского потока, и каждый из текущих мимо стремился покрепче задеть нас плечом.

— Слушай, Лешка, у меня же целая теория на этот счет, — пояснил он. — Все люди без исключения несут печать какого-нибудь представителя животного мира. В облике многих людей это очень открыто выражено, в других надо угадывать. Но когда угадаешь, то можешь определить и характер, и способности человека. Я увлечен этим, Лешка. Я тебе сейчас же докажу! Пошли в баню!

— Давай отойдем в сторонку.

— Пошли в баню, Лешка! — кричит Костя. — Грандиозная идея! Выпарим из себя к черту винный дух и поработаем с настоящей обнаженной натурой! С самой что ни есть плотью! А, Лешка?!

Я знаю, что Костю, когда он зажегся, останавливать бесполезно. Но меня не тянет в баню, я голоден, и мне очень хотелось бы съесть кусок мяса, и потому я отговариваю Костю, но он упрямится, крича, что творческая личность должна работать на голодный желудок, а жрать уже потом. В общем, мы все же направились в ближайшие Пушечные бани, тоже, как и «Снежинка», входящие в его вотчину.

Пушечные бани

Мы поднимались на второй этаж, где расположен первый разряд, не замечая очереди вдоль стены.

— Как много народу, — удивился я.

— Да ты что, Лешка, не знаешь, что бани ныне превратились в клубы?

— В какие клубы?

— В мужские, естественно, где обсуждают мировые проблемы, а заодно парятся да пивко попивают.

Не раздеваясь мы вошли в жаркую духоту предбанника. Там противно пахло мылом и кислой капустой. Предбанник был переполнен голыми homo sapiens. Тут же около нас появился маленький лысый пространщик, которому Костя небрежно сунул руку для пожатия.

— Нефедыч, — повелительно сказал Костя, — веди нас к Кузьме в угол, будем рисовать.

— Пальты скидывайте, — засуетился Нефедыч.

Потом он провел нас в самый дальний угол, где на деревянных скамьях с высокими прямыми спинками лежало горкой мочало, стопа простынь, веники, в шайке большие куски простого мыла. Нефедыч быстро куда-то это рассовал, что-то унес, а на скамейки постелил чистые простыни.

— Это уж только по особому расположению к клиенту, у-ва-жа-я! — шепнул Костя.

— Костюмчики гладить будем? — поинтересовался Нефедыч.

— Будем, — сказал Костя. — И принеси нам бутербродов и чаю.

— Может быть, пивка?

— Нет, Нефедыч. Не пива, а чаю. И скажи Кузьме, что его будет рисовать Купреев.

— Ктой-та?

— Знаменитый художник, Нефедыч.

— Понятно. Однако-ть, Константин Владимирович, у Кузьмы очередь большая, — сомнительно покачал головой Нефедыч.

— А ты скажи ему, пусть сам решает. И дай-ка нам пару веничков — березовый и дубовый.

— Я париться не могу, Костя, — сказал я, когда Нефедыч отошел. — Сам знаешь, сердце.

— Знаю, Лешка. Но Кузьма обязательно тебя помоет. О, это блаженство! — И мягко спросил: — Не сердишься, что приволок тебя сюда?

— Да как-то неловко я себя здесь чувствую.

— Ничего, Лешка. Увидишь Кузьму, захочется поработать. У меня он не получился. Что-то есть в нем ускользающее. Да ко всему прочему, понимаешь, привык человеков обезображивать. А может быть, просто не получилось. Попробуй ты. А я, пока ты будешь делать портрет, проведу эксперимент. За этим-то я и привел тебя сюда.

Нефедыч принес бутерброды с копченой колбасой и чай с лимоном. Съели их в удовольствие.

В своем углу мы были как бы отгорожены от всех остальных. Сидя на скамье, придвинутой к стене, мы видели весь зал. Я был поражен уродством многих мужских тел. Одежда это скрывает. Но обнаженная натура беспощадна. Особенно когда тела уже стареют или старые. Я с удивлением сообразил, что никогда раньше не бывал в банях.

— Что такое человек? — задумчиво задался вопросом Костя. — Раньше просто объясняли: плоть и душа. Нынче посложнее: физическое и духовное начала. Начала чего? Физическое — понятно: природа, а духовное? Я до сих пор, правда уже сам себе, задаю детские вопросы, начинающиеся с «почему?». Почему обезьяна не становится человеком? И почему есть человеки, похожие на обезьян, волков, зайцев или, скажем, птиц — орлов, ворон, воробьев? Почему говорят: муравьиная душа, заячья душа, волчья душа? И есть ли признаки этих определений в лицах, в глазах человеческих? В последнее время я стал искать такое соответствие и, бывает, нахожу. Тебе интересно?

— Интересно, — сказал я.

— Индусы верят, что душа есть во всем живом, но для нас животный мир бессловесен, а значит, бездушен. Помнишь, в «Братьях Карамазовых» у Достоевского: «Животных любите! Им даны — начало мысли и радость безмятежная!» Хорошо, правда? И там же: «Человек, не возносись над животными: они безгрешны!» Как, а? Значит, и бездушны?

— А индусы? — напомнил я.

— Ага, схватываешь. А вот вдумайся. Мы говорим: бездушные люди. Но может ли быть бездушным человек, то есть без души? Мы говорим это потому, что есть люди беспощадно жестокие, дьявольски греховные. Или мы говорим: пустая душа. Но это значит — опустошенная, черствая, вытряхнутая обстоятельствами или чем-то еще. Но почему мы не можем сказать: человек без души? Потому, что человек сначала — душа, а потом все остальное. Вслушайся, как радостно звучит: душа-человек! Не надоело?

— Нет, Костя, интересно.

А он расфилософствовался:

— Думал ли ты когда-нибудь о том, что душа появляется не одновременно с рождением человека? И почему человек сначала должен выжить в окружающей среде и лишь потом в нем проявляется душа? Ведь правда же, когда в ребенке появляется душа, он начинает понимать взрослых, осмысливать мир — язык ему дается! Почему так?

— Не знаю, — сказал я. Я действительно не думал об этом и не знаю.

— А почему сначала гибнет плоть, а потом душа отлетает? — вопрошал Костя.

— Это я знаю, — вздрогнул я, вспомнив маму.

— А почему папа римский запретил выращивать человека в колбе?

— Откуда же мне знать? — удивился я.

— Бездушным вырастет! — торжествующе заявил Костя.

Вдруг он подскочил.

— Кузьма Михайлович, привет тебе, дорогой! — крикнул он, пожимая руку невысокому поджарому человеку, на котором был повязан лишь клеенчатый передник. Костя похлопал его по мокрой спине. — Устал, поди, надо бы отдохнуть, Михайлович, а?

— Ну, маленько можно и отдохнуть, — солидно согласился Кузьма Михайлович, присев на лавку. Ожидая, что будет дальше.

А Костя его к нашему разговору подключает:

— Скажи ты нам, Михайлович, что такое плоть? Ты каждый день эту плоть пальцами тискаешь, массажируешь, отмываешь. А что ты об этом думаешь?

— А чивой-то ты, Костя, по-церковному выражаешься? — возразил Кузьма Михайлович. Он держал себя спокойно и солидно. — Помню, поп у нас в деревне только и твердил: «Не о плоти заботьтесь, а о душах». А сам больше по водочке ударял. Церковь когда закрыли, не знаю, куда и делся!

— Ну, не плоть, так тело. Что ты думаешь о нем? — настаивал Костя.

— Да чего ж о нем думать? Тело да тело, разные тела. У одного — сухое, костлявое, у другого — жир в палец, брюхастое, рыхлое: кто как живет. А зачем мне о них думать? Мое дело — вымыть человека, чтобы доволен был, а что же еще?

— Ну, ты думаешь хоть: что перед тобой — человек или тело? — допытывался Костя.

— А как же: всегда человек, — убежденно отвечал мойщик, не раздражаясь на Костину настырность. — А вот ежели я ему случаем яблочко придавлю и он, не дай бог, задохнется, тогда уже тело будет.

— А куда же человек денется? — страстно вопрошал Костя. — Дух ты ему перехватишь, и уже тело! Значит, в дыхании жизнь?

— А как же? В дыхании и есть, — спокойно согласился Кузьма Михайлович, но разговор его не заинтересовал: — Ты чего меня вызвал? Поболтать?

— Да нет, Кузьма, пришли твой портрет сделать. Не больше часа, Михайлович. Отвлекись, а?

— Да ты же сделал уже! — удивился мойщик.

— Не получился, понимаешь.

— Очередь у меня, Костя, — недовольно сказал Кузьма Михайлович. — Люди не любят ждать.

— Ну на полчаса оторвись, Михайлович! Подождут! Тебя подождут! Вот ведь привел знаменитого портретиста. Специально в баню явился тебя рисовать. Я, конечно, попросил: мой друг. А у него, между прочим, сердце больное, духоты и вони вашей не выносит.

— Здрасте, — вежливо поклонился мне Кузьма Михайлович.

— Здравствуйте, — ответил я, а сам злился на Костю.

— Ну ладно-ть, пойду договорюсь, — согласился Кузьма Михайлович. Но Костю упрекнул: — В следующий раз предупреждай меня. Я-ть на работе, понимать надо.

А я был смущен и зол: зачем вранье?

— И что ты, Костька, возносишь меня? — прошипел я. — Какой я тебе знаменитый?!

— Лешка, не соврешь — не проживешь, — с невинной улыбкой оправдывался Костя. — Не сердись на меня. Ну чего ты? — И уже о другом, что его занимало: — Ну как он тебе? Министр, а? Видел бы ты, как он подъезжает утром на белой «Волге». Модное пальто, ондатровая шапка — министр! А здесь в желтой клееночке, с голым задом. Во, трансформация! Но Михайлыч полон достоинства. «Больше министра, говорит, зарабатываю». Как тебе-то он понравился?

Я не знаю: понравился ли он мне? Глаза у него большие, серые, спокойные; взгляд умный, вникающий; лицо продолговатое, худое; высокий лоб с любопытными, глубокими бороздами; лысоватый, лет пятидесяти пяти. Да, с достоинством человек. Подбородок тяжел, как бы отвисает, чуть оттягивая нижнюю губу, и получается прямая щель рта и прямой нос над ней. Уши тонкие, большие, и крепкая шея с кольцом морщин. Но главное — очень длинные руки, не пропорциональные ни туловищу, ни ногам, с корявыми сильными пальцами, будто обнаженными корнями дерева. Без этих корней-пальцев сути Кузьмы Михайловича нет. Я вспомнил руки Грудастова и осознал, что в обличье их обоих есть что-то общее. И тогда во мне появилось нетерпение — я ведь хотел рисовать Грудастова! — ну вот попробую на Кузьме Михайловиче.

Мне принесли кусок фанеры, на которую я наколол два листа ватмана, чтобы увеличить размер портрета. Без второго листа, без узловатых рук, портрет получился бы плоским, скучным, простым сходством. Сути бы не было.

Я уже весь внутренне горел, забыв об окружающих. Кузьму Михайловича посадил в угол скамьи. Корни-узлы его рук были дальше колен. Он сидел, покорно замерши, предоставив себя искусству. Я работал быстро. Я боялся, что полчаса пролетят, а я не успею схватить главного. Но я успел все, и даже положить тени. Правда, работал я больше часа, но Кузьма Михайлович не двинулся. Может, от торопливости, но все его тело я наметил тонкими линиями, а по-настоящему, со всеми деталями, изобразил только голову, шею и пучки корней-пальцев.

Костя не следил за моей работой, чтобы не смущать. У меня за спиной была толпа голых мужчин; по-моему, все перестали париться и мыться и с любопытством следили, как получается на бумаге мойщик Кузьма Михайлович. А Костя в это время, сидя напротив меня, рисовал толпу, прежде всего тех, которые взгромоздились в ряд на соседнюю скамью.

— Все, Костя, — устало сказал я.

Он глянул как-то тревожно и очень серьезно и сразу переменился в лице, посумрачнев. Я даже испугался: мол, опозорил его бездарностью. Но он взял у меня из рук фанеру и повернул ее к толпе. И сурово молчал. Кто-то сказал: «Здорово, что и говорить». А Костя вдруг мрачно и зло гаркнул:

— Где аплодисменты?!

И голые мужики с покорным подчинением захлопали. А он кричал:

— Шедевр! Вашего Кузьму обессмертили!

Он поставил фанеру и театрально трижды меня расцеловал. Я не знал, куда себя деть: выдумает же, черт!

А Кузьма Михайлович с удивлением разглядывал себя.

— Извините, — обратился он ко мне, — не знаю, как вас по имени-отчеству, купить бы мне этот рисуночек, а?

— Да берите так, — сказал я.

— Нет, за так я не могу, — отказался Кузьма Михайлович.

— Э, не договаривайтесь, — вмешался властно Костя. — Этот портрет надо в цвете сделать, на выставку представить. А потом уж рисунок тебе, Михайлович. А портрет твой, маслом написанный, — в галерею. Будешь там красоваться, — фантазировал, завирал Костя, скалывая листы с фанеры и укладывая в папку.

— Зачем же голого-то в галерею? — возмутился Кузьма Михайлович.

— А в одежде в ателье мод показывают, — неудачно пошутил Костя. — Нынче голая плоть нужна!

— Ах ты, елки-моталки! — в сердцах выругался Кузьма Михайлович. — Свяжешься с тобой, Костя, — одна беда! Грех с тобой связываться! — И ушел, раздосадованный, сердитый.

— Ну зачем ты так, Костя? — упрекнул я.

— Пожалуй, надо смываться, — шепнул он.

Наша старая квартира

Мы шли молча по грязной снежной жиже уже в сумерках. В наш старый дом. От Пушкинской площади стали спускаться вниз по Тверскому бульвару. У Никитских ворот завернули в продмаг и купили бутылку водки, колбасу, сыр и два батона.

И вот наш дом, второй этаж, наша квартира. Когда-то она была многолюдной и шумной, а теперь каждый раз удивляюсь пустынности и тишине. Две комнаты (одна из них — бывшая наша с мамой) занимает отставной полковник Пантюхов, занудливый и скучный человек. Когда-то, возвращаясь с работы подвыпивши, он любил устраивать шумные разносы на кухне, но не своей жене, а жене ткача «Трехгорки» Капустина за нестерпимый луковый дух, которым та, оказывается, отравляла квартиру. Лукового духа Пантюхов почему-то не выносил.

В комнате Капустиных, где их после войны постоянно проживало человек по десять — двоюродные сестры, дядья, их дети, знакомые, — осталась теперь младшая дочь Люська, Люси́на, родившаяся в пятидесятом году. Она живет с мужем Анатолием (Толиком) Гущиным, слесарем автобазы, и трехлетней дочкой Светочкой, оживляющей квартиру щебетаньем и плачем. Гущины, по примеру Пантюховых, мечтают завладеть угловой комнатой престарелой корректорши «Известий» Карташевой.

Карташевой уже за семьдесят, она больше лежит или сидит в кресле и редко выходит на улицу. Месяцами она находится в больницах и санаториях, куда ее устраивает единственная дочь Вероника. Вероника была красавицей. Когда-то за ней ухаживала толпа поклонников. Они приходили с букетами роз и коробками шоколадных конфет. Вероника вышла замуж за дипломата и теперь больше живет за границей. Она просит Люсину присматривать за ее одинокой мамашей, уже слегка выжившей из ума, а за это привозит ей заграничные подарки. Когда Карташиха в больницах или санаториях, рассказывает Костя, Толик залезает к ней в комнату (смастерил ключи!) и часами роется в ее вещах и драгоценностях — все знает наперечет. Костя убежден, что как только старуха умрет, Толик тут же все самое ценное перетащит к себе. Люси́на его ругает, скандалит с ним, но он злой и упрямый, да еще драчливый, и унять его невозможно. Совести он вроде бы с рождения лишен. Толик убежден, что если не он стащит, то это сделают другие. А «буржуйке», так он обзывает Веронику, и своего хватает, в суд не подаст, мараться не захочет.

Вообще-то Толик неприятный тип. Вечно угрюмый, часто чем-то недовольный, мрачный. Полная противоположность жизнерадостной, веселой, всегда готовой помочь, поделиться своим Люсе Капустиной. Люська и девчонкой была общительной и доброй, все ее любили. Как она с ним живет — непонятно. Костя говорит: потому что дура, пожалела солдатика, привела однажды в дом, ну и забеременела. А теперь куда же денешься? Вот и живут. Она его стыдится — завистливый он, но и боится — уж очень злобный. Костя его презирает, зовет «сундучником»: он из своей рязанской деревни пустой сундук приволок в Москву — дубовый, обитый железом. Крохобор, говорит, страшный. Костя с ним не разговаривает, в упор не замечает. Тот его люто ненавидит.

А Пантюховы побаиваются Толика. Петр Афанасьевич даже третий замок вставил в дверь своих комнат. Очень замысловатый. Он убежден, что Толик к двум другим уже подобрал ключи. Пантюховы, уезжая на дачу, где они живут больше чем по полгода, просят Костю поглядывать, не залез ли Толик в их комнаты. «Я тогда ему покажу! — грозит Пантюхов. — Я ему не Карташева! Быстро у меня получит по заслугам!»

Странная теперь жизнь в нашей квартире. Как все изменилось! И не к лучшему, а к худшему. Одна Люси́на цветет, да и ту счастливой не назовешь. Грустно мне являться в нашу квартиру. И даже не из-за Толика. Я его, как и Костя, не замечаю. Угнетает меня какое-то человеческое запустение, какая-то затаенность, какое-то смирение — угас живой дух «коммуналки», такой памятный и такой родной! Вспоминается тот же Пантюхов тогда, в мои детские годы. Только произведен в майоры, грудь в орденах, сверкают новые погоны. Уверенный, покрикивающий. Не считая тихого и худющего Капустина, совсем незаметного, — единственный настоящий мужчина в квартире. Тогда он верил, что станет генералом. И все верили. И все говорили, что скоро Пантюховым дадут отдельную квартиру — он важную должность занял. Но до пенсии он не двинулся с этой важной должности, не желая покидать Москву, и едва дослужился до полковника. А не покидал он Москву из-за двух своих дочек — Тани и Наташи, кареглазых и смешливых, в которых я по очереди был влюблен.

А Карташева? К Надежде Ильиничне тогда захаживали журналисты и писатели, и она очень важничала… А величественная Клара Леонардовна, бабка Костьки!.. И мама тогда была молодая и красивая. Я особенно любил, когда она надевала синее платье в белый горошек, еще довоенное, — такая красивая!.. До слез грустно все это вспоминать. То была совершенно другая эпоха — бедная, печальная, но и счастливая! Счастливая эпоха нашего детства…

(Зачем я все это пишу? Но как сладко мне все это писать! Этого ведь не изобразишь на полотне! Это можно только изобразить на бумаге, словами!)

Комната Кости — и его жилье, и его мастерская. В ней ничего не изменилось после смерти Клары Леонардовны. Первая жена Кости — звали ее Лина — пыталась все переделать; они разругались и разошлись. Вторая, Галя, не пыталась ничего переделывать, она оказалась деловой и прижимистой. Галя построила кооперативную квартиру, родила дочь, заставила Костю заняться плакатами — хороший заработок! — и вступить в Союз художников. Она купила ему автомашину «Москвич», а кроме того, взяла садовый участок по Курской железной дороге и чуть ли не сама построила там дом…

Костя, конечно, ей изменял направо и налево, оставаясь вольным, без присмотра, в своей мастерской, то есть в своей родовой комнате. Но однажды, а было это года два назад, Галя неожиданно появилась в мастерской и, конечно, застала его с очередной любовницей. Она быстро, по-деловому, с ним развелась, забрав себе все, кроме «Москвича». Галя — фурия! Не знаю, изменяла ли она ему, но как только их развели, Галя вышла замуж за какого-то инженера. Костя иногда тоскует по дочери, а о Гале не вспоминает. Собственно, тогда, два года назад, мы с ним вновь и сблизились. Нас связывало одиночество и, пожалуй, неистребимая память детства…

Костя достает два стакана, я прошу налить мне чуточку. Себе он наливает полный. Колбасу и сыр мы даже не перекладываем на тарелки, а просто развернули толстую грубую бумагу, батон порезали прямо на испачканной тушью и цветными чернилами клеенке стола.

Костя выглянул в коридор, закричал:

— Люси́на! Сделай чайку!

Но ответа не последовало.

— Видно, еще не пришла из детского сада, — пробормотал он.

— А разве она в детском саду работает?

— Да, устроилась туда бухгалтершей. Будем! — Костя поднял свой стакан, выпил, поморщился, понюхал кусочек хлеба.

— Костя, а что ты изобразил в бане? — спросил я.

— Погоди, Лешка. — Он рылся в стопке ватманских листов и наконец достал нужный. На нем стоял обезьяноподобный Кузьма Михайлович. Его руки тянулись чуть ли не до пят, а уши были похожи на раструбы граммофона. — А ведь хотел сделать психологический портрет, — зло сказал Костя. — Но видишь, по привычке потянуло на карикатуру.

Костя безжалостно разорвал лист и бросил его на пол.

— Зачем ты так?

— Надоело все, Лешка, — мрачно выдавил он.

Костя часто впадает в тяжелую меланхолию. Он становится гневным и безжалостным и в это время может уничтожить все, что попадет ему в руки. Вывести его из состояния разрушительной подавленности очень трудно. Вот и сейчас он впал в такое состояние. Костя сидел, опустив голову на руки, и смотрел в пустой стакан.

Я вытащил из папки его рисунок. Он с удивительным сарказмом изобразил, любопытствующую толпу — настоящий человеческий зоопарк: человек-заяц, человек-бык, человек-волк, человек-баран, человек-воробышек… В людях легкими штрихами были намечены прототипы животного мира. Мне стало смешно. Я смеялся. Костя скучно на меня глянул, скосив глаза, но не двинулся.

— Слушай, это удивительно! — восторгался я. — Это смешно! Это по-настоящему смешно!

— Так думаешь? — спросил он.

— Да что тут думать? Я смеюсь! Слушай, это удивительно! А кто же я?

— Ты ирландский сеттер, — сразу ответил он.

Видно, давно уже определил мое сходство. Но я удивляюсь:

— Почему сеттер? Почему ирландский?

Он молча встает, подходит к старинному книжному шкафу, красиво отделанному замысловатой резьбой, и достает «Энциклопедию животного мира». Полистал и открыл картинку рыжего грустного пса, довольно симпатичного. Возможно, во мне есть какое-то с ним сходство. Я нисколько не возражаю. Мне весело. «Гав-гав!» — смеясь, лаю я и спрашиваю:

— А душа у меня собачья?

— Может быть, и собачья.

— Ну в каком хоть смысле? В смысле преданности? — смеюсь, не могу успокоиться я.

— Не знаю, — бормочет Костя и вдруг зажигается: — Вот прихожу в бухгалтерию. В большой комнате только женщины, человек десять. Одна — корова, другая — крыска, третья — квочка, а главная бухгалтерша — волчица. Для меня картина ясна. Корову можно убедить лаской, комплиментом — не взбрыкнет. Крыску? Даже когда у тебя абсолютная правота, все равно зубки покажет: лучше обойти. Квочку? Та настолько озабочена деловым навозом, что и не поймет, о чем просишь. Только и будет кудахтать: «Не могу! Потом!» А волчица? Ей надо что-то в пасть, самую безделицу, но обязательно, и хвалебно-признательные словеса — смилостивится, и сразу решишь свою проблему. — У Кости в глазах мучительное страдание. — Лешка, часто не могу смотреть на человека. Рука тянется изобразить его суть, непривлекательную суть, понимаешь?

Костя встает, снимает со шкафа огромную, тяжелую папку, кладет на стол.

— Смотри!

— Что это?

— Иллюстрации к рассказам Зощенко.

Это удивительная графика. Удивительно смешная! Как рисунок любопытствующей толпы в бане. Ну что за талант в человеке! Я в восторге.

— Меня давно тянуло проиллюстрировать Зощенко, — поясняет Костя, вновь наливая себе в стакан водки. — Стал вчитываться в него, и вот это пришло.

— Костя, почему раньше ты мне этого не показывал?

— А кому, Лешка, это нужно? — сумрачно спрашивает он. — Ведь ругать начнут: пошлое зубоскальство! противоречит Зощенко!

— Наоборот, прекрасное дополнение, — возражаю я.

— О, брось, Лешка! — не соглашается он.

Властная женщина

В дверь кто-то стучит, и она открывается: в комнату входит модно одетая женщина. Костя сердито-испуганно глядит на нее, вскакивает, хватает папку и судорожно завязывает тесемки. Он торопливо кладет ее на шкаф.

Во взгляде женщины спокойная властность. Она снимает темно-зеленое кожаное пальто и небрежно бросает на диван. Ведет она себя уверенно, даже с вызовом, будто хозяйка здесь. Смущенными выглядим мы. Она протягивает мне руку:

— Антонина…

— Алексей, — бурчу я.

— Вы тоже художник?

— Да.

— Посмотри, как он рисует, — вдруг заискивающе говорит Костя, суетливо схватив ватманский лист с Кузьмой Михайловичем.

Я не узнаю его. В нем торопливая оправдательность провинившегося мальчишки.

— Опять банная серия? — со снисходительным сарказмом замечает Антонина. — Однако недурно.

— Простите, что недурно? — недружелюбно спрашиваю я.

Она мне не нравится. Раздражает своей самоуверенностью, снисходительностью. Я в принципе очень терпим к людям, к их недостаткам, но едва переношу заносчивость и высокомерие. А эта даже подчеркивает свое непонятное превосходство над нами. Я мрачнею. Она мгновенно улавливает это и тут же меняет тон, манеру держаться. С улыбкой говорит мне:

— Разве вас что-то обидело?

— Может, и обидело, — бурчу я.

— Тогда простите. А рисунок мне нравится — убедительный. Особенно хороши эти руки. Как корни дерева.

Она говорит медленно, произнося каждое слово четко, как произносят их, читая стихи. Прищурившись, не моргая, она смотрит мне в лицо, именно в лицо. В ее взгляде холодная проницательность.

Меня поражает то, что она сказала: «руки, как корни дерева». Это именно то, что я думал, когда рисовал Кузьму Михайловича. Но об этом никто не мог знать, кроме меня! И мне начинает казаться, что она читает мои мысли.

Ощущение настороженности и неприязни крепнет во мне. Я просто чувствую, как она подчиняет. И в то же время не нахожу в себе желания и умения сопротивляться. «Что за дьявольщина!» — думаю удивленно.

Антонина привлекательна — и лицом и фигурой. Лицо, правда, скуластое. Вообще красота ее какая-то холодная, какая-то сделанная. Замечаю, что она умело пользуется косметикой, причем на западный манер. Она действительно какая-то другая, как бы оттуда. У нас таких не часто встретишь. В общем, как говорят, шикарная женщина. И я понимаю, что Костя не мог пройти мимо, раз она соблаговолила выделить его среди других.

— Костик, а ваша квартирная Люська, — говорит она с презрением, — ко всем тебя ревнует или только ко мне?

— С чего ты взяла, что она ревнует? — выражает недоумение Костя.

— Вижу и чувствую. Это трудно скрыть, — расставляя слова, четко произносит Антонина. — Но ты, пожалуйста, скажи ей, что не обязательно это мне показывать. Вы уж, как-нибудь сами разберитесь в своих отношениях.

— В каких отношениях? — спрашивает Костя, и я замечаю, что он прячет глаза.

— В ваших личных, Костик, — твердо настаивает Антонина. — Я думаю, что ясно выражаюсь.

Костя насупленно молчит. Нет, не нравится она мне. Не узнаю Костю. Почему он ей подчиняется?

Антонина достает из сумки золотисто-красную пачку заграничных сигарет. Такой я еще не видел — «Dunhill». Умело прикуривает от пламени миниатюрной зажигалки. Я пристально за ней слежу, как прилип к ней. Мне противно это сознавать. Но она притягивает. Властная женщина.

Костя сумрачно спрашивает:

— Опять твой англичанин приехал?

— Да, приехал, — с вызовом отвечает Антонина.

— Опять за иконами?

— Нет, почему же? Он интересуется не только ими, но и современной живописью. — У нее на лице презрительная усмешка. — А чего же ты мне не предлагаешь шампанского?

— Не ждал я тебя.

— Но мог бы держать про запас, не так ли?

— Давайте я схожу в магазин, — предлагаю я. Мне кажется, у них назревает скандал. И вообще я чувствую себя лишним. Решаю, что схожу, а потом сразу уйду.

Они не возражают.

Когда я возвращаюсь, Антонина с повышенным интересом вглядывается в меня. Мне это не нравится.

— А вы, оказывается, непризнанный талант, — говорит мне сочувственно.

— Когда-нибудь признают, — бурчу я.

— Но вы же не хотите, чтобы это случилось после вашей смерти? Правда ведь, этого никто не может хотеть? Покажите мне ваши картины.

— Не хочу, — по-мальчишески просто и с вызовом говорю я.

— Но почему же? — удивляется она. — Я ведь искусствовед. Мне хотелось бы вам помочь.

— Спасибо. Когда-нибудь потом.

— Ну зачем же откладывать на «потом»? Покажите завтра.

Костя саркастически замечает:

— Не хочешь ли, Лешка, в Лондоне выставиться?

— В каком еще Лондоне? — не понимаю я.

— В самом что ни на есть настоящем, — мрачно поясняет он.

— А я ведь серьезно, — настаивает Антонина. — Покажите завтра.

— Не хочу, — твердо говорю я.

— А зря, Купреев, — как бы угрожает она. — Потом пожалеете.

— Может быть, — говорю я.

Я встал, распрощался и ушел.

В коридоре меня перехватила Люси́на.

— Алексей, одну минуточку, — шепчет она. — А правда, что Костя любит эту фуфру?

— Кого? — не понимаю я.

— Ну, эту мадамочку, которая к нему вязнет.

— Не знаю, Люся, — пожимаю плечами.

— Ты-то по-дружески скажи ему, — просит Люсина, — не даст она счастья! Эти фуфры только несчастье приносят. А Костя просто дурак! — Она воскликнула с такой искренней болью, что я невольно подумал: не влюблена ли? И действительно — о каких это отношениях выговаривала Антонина?

Ах, да что мне до всего этого! Пусть жизнь движется по своим таинственным законам, а мне уже ничего не надо — ни помощи, ни участия, ни признания. Может быть, еще немножко любви? И немного творчества — его радостей и завершающего удовлетворения. А потом пусть сердце останавливается: мне все равно!

Глава III

Маленькие открытия Рея Грейхауза

I

Итак, что стало известно Ветлугину после прочтения первой тетради дневниковых записей Купреева?

Он заглянул в душевную жизнь Купреева, узнал о его окружении в феврале семьдесят третьего года, о его разномышлениях, надеждах, сомнениях, неудачах… Около него тогда были Потолицын, Грудастов, Барков. Он познакомился с синеглазой Варей и властной Антониной, которая поддерживала связь с англичанином.

«Англичанином, наверное, был мистер Стивенс, приехавший в Москву скупать непризнанную современную живопись, — подумал он. — Почему непризнанную? Отличная реклама: с политической подоплекой…»

Ветлугин встал из-за письменного стола, стал расхаживать по кабинету.

Если Купреев продал свои картины Стивенсу, то зачем тогда затеян этот сыр-бор? — думал он. Однако почему пять лет — даже больше пяти лет! — Стивенс не устраивал выставку-распродажу? По логике бизнеса лучший момент был после «самоубийства» Купреева. Ветлугин вспомнил последнюю фразу первой тетради: «А потом пусть сердце останавливается: мне все равно!» Из нее следовало, что у Купреева было больное сердце. Между прочим, и Баркову в бане он говорил, что париться не может («Сам знаешь, сердце»). В самоубийство трудно поверить, решает Ветлугин.

Однако когда умер Купреев? — продолжал размышлять он. Если недавно, то почему в коллекции Стивенса его старые картины? За пять лет Купреев должен был сделать много новых работ. Из его дневника видно, что он не мыслил жизни без творчества. Логично предположить, что он умер вскоре после того, как картины попали к Стивенсу. Но почему столько лет они пролежали втуне?

Вопросы возникали один за другим. Ветлугину опять захотелось вырваться на простор, где ему думалось и связаннее, и яснее.

Он вышел на улицу. Поднебесье было солнечным, но вдали бежали тревожные темные тучки. Бродить по кривым улочкам района ему не хотелось, и он решил поехать в Риджент-парк, где был громадный зеленый простор. На этом просторе могло разместиться до двадцати футбольных полей. Одиноко стоявшие там вековые деревья казались маленькими. А небо с низкими тучками и обманчиво низко летящими самолетами было совсем близким. Он любил ходить по асфальтированным дорожкам этого заповедного простора, одинокий, ни от кого не зависимый, причастный к небу.

Итак, о точной дате смерти Купреева должны знать Потолицын и Грудастов. Они могут знать и о продаже купреевских картин, и об Антонине, и об английском коллекционере Хью Стивенсе. Об этом, может быть, написано и самим Купреевым в оставшихся двух тетрадях, которые должен завтра получить Рэй Грейхауз. А если не получит? Не случайно же подозрительный джентльмен, может быть и сам мистер Стивенс, прибыл на место первой встречи Грейхауза и Маркуса. Что-то тревожное есть во всей этой истории, думал Ветлугин.

В любом случае, решил он, нужно позвонить в Москву и Ленинград и узнать, что возможно, у Грудастова и Потолицына. И надо выяснить заодно их отношение к открывающейся выставке Купреева.

Ветлугин вернулся на корпункт. С Москвой года два действовала автоматическая телефонная связь, и потому уже через полчаса Ветлугин набирал рабочий номер Грудастова. Николай Иванович оказался на месте. Он очень удивился звонку из Лондона, но еще больше тому, что в Лондоне устраивается персональная выставка Купреева.

— Очень странная история, — взволнованно говорил Грудастов. — Никакого самоубийства Алексей Купреев не совершал! Какая чушь! Он умер неожиданно, это точно. Да, это действительно было осенью семьдесят третьего года. Правда, обстоятельства его смерти выглядели загадочными. Нет, умер он естественной смертью — сердечный приступ. Но из его квартиры исчезли почти все картины…

Николай Иванович рассказал, что было возбуждено уголовное дело, но следствие никаких результатов не дало. Ни о какой Антонине, а тем более англичанине он ничего не слышал. Он пообещал обязательно, не откладывая, связаться с Потолицыным, который в это время был в Крыму, и узнать дополнительные сведения, связанные со всей этой странной историей.

Ветлугин настойчиво спрашивал:

— А может быть, Купреев все-таки продал свои картины?

— Исключено! — убежденно ответил Грудастов. — Вы говорите, портрет девушки тоже в Лондоне? Но это же подтверждение того, что не продавал. Купреев очень им дорожил. Он, кажется, был в нее влюблен. Да постойте: он же с этим портретом выставлялся! Мы в последний момент допустили его на выставку. Нет, никак не мог он его продать! Однако как картины попали в Лондон — это действительно вопрос!

— Это очень серьезный вопрос, Николай Иванович.

— Я хорошо понимаю вас! Но дайте мне посоветоваться, дайте мне связаться с Потолицыным. Ваш звонок настолько неожидан, что я не могу собраться с мыслями. В общем, дайте мне несколько дней, чтобы навести справки. — Он помолчал, продолжал, тяжело вздохнув: — А Купреев был талантливым художником, хотя и ненужно усложнял… кое-что. Но как бы там ни было, мне было очень горько узнать о его неожиданной смерти. Да-а… А тут — выставка в Лондоне. Странно! Странно все это! Я с вами обязательно свяжусь, Виктор Андреевич…

«Вот так история! — взволнованно думал Ветлугин, расхаживая по комнате. — А ты было засомневался», — сказал себе.

Итак, почему мистер Стивенс выжидал пять лет? Неужели он скупил похищенные картины? Похоже, так! Но где доказательства? Если не будет доказательств, рассуждал Ветлугин, то выставка состоится, а картины Купреева, судя по всему, будут раскуплены, и тогда вся эта история завершится ничем. Но если даже удастся доказать, что картины краденые, однако после закрытия выставки, то все равно делу не поможешь. Но разве в оставшийся короткий срок возможно доказать кражу пятилетней давности? Что же тогда делать? Но все равно что-то надо делать, убеждал себя.

Ветлугин продолжал размышлять: почему Стивенс решил сообщить (статейка Маркуса) о том, что существуют дневниковые записи Купреева? После прочтения даже первой тетради можно прийти к выводу, что картины были Стивенсом приобретены при посредничестве Баркова и его приятельницы Антонины. Ветлугин вспомнил язвительную реплику Баркова: «Не хочешь ли, Лешка, в Лондоне выставиться?» Он порадовался, что сообразил позвонить Грудастову. По крайней мере, выяснилось, что Купреев не продавал картин, а следовательно, не собирался выставляться в Лондоне. Если так, то становится понятным, почему мистер Стивенс проявил осмотрительность, узнав, что Рэй Грейхауз интересуется исповедальными тетрадями Купреева. Возможно, он подумал, что ими интересуется «советский агент». Судя по всему, Рэй хорошо сыграл свою роль и рассеял подозрения, если Стивенс лично решил продолжить с ним дело. Конечно, ему выгодна публикация: ложный след получит печатное подтверждение.

Значит, в оставшихся двух тетрадях, делал логическое заключение Ветлугин, ничего компрометирующего нет, и, следовательно, Стивенс готов их предоставить, соблюдая осторожность (на первой встрече — первая тетрадь, на второй…?), книжной фирме «Экшн Букс лимитед», которую представляет… нет, не Рэй Грейхауз, а Джон Мэтьюз. Рэй молодец! Он даже не поленился отпечатать в типографии визитные карточки. Если ему придется выйти из игры, то исчезнет несуществующий Джон Мэтьюз.

Но что же все-таки делать?

Ветлугин подошел к окну, закурил. Небо затянуло низкой хмарью. Безветренно, деревья не шелохнутся, затаились. Все обещает затяжной дождь. Но погода в Лондоне меняется на дню по нескольку раз. Кончается дождь — возвращается солнце, голубеет небо. С погодой в Лондоне всегда можно быть оптимистом.

Итак, какие предпринять действия? — спрашивает себя Ветлугин. Конечно, следует подождать звонка Грудастова: может быть, появятся новые важные факты. Однако уже сейчас в затеянной игре со Стивенсом надо что-то предпринять…

Ветлугина осеняет: на предстоящей встрече Рэй Грейхауз должен разыграть разочарование записями Купреева! Мол, ничего этакого в них нет — этакой антисоветской клубнички, преследований, страха и т. д. Мол, видимо, и в других тетрадях то же самое, а хотелось бы разоблачений, кошмаров, короче говоря, крика души из-за «железного занавеса». Тогда бы книге можно создать хорошую рекламу, она бы «пошла»… И тут сделать ход! Предложить Стивенсу описать, как он спасал и спасает от забвения страдальца художника, какие у него были злоключения в Советском Союзе, как ему удалось вывезти картины Купреева!

Ветлугин чувствовал, что это именно то, что они должны предпринять с Рэем Грейхаузом, то бишь Джоном Мэтьюзом, членом правления книжной фирмы «Экшн Букс лимитед». По крайней мере, на данном этапе. Он позвонил ему, готовый немедленно с ним встретиться. Но Рэй, как обычно, был перегружен неотложными делами: срочно переделывал материалы для очередного номера газеты, а вечером участвовал в очередной дискуссии по социальным аспектам безработицы среди молодежи. Они договорились наскоро встретиться в шесть часов в пивной «Си дэвилс таверн» — «Таверне морского дьявола», расположенной недалеко от школы, в зале которой проводилась дискуссия.

II

Был час пик, и потому Ветлугин выехал пораньше, зная, что обязательно попадет в автомобильные пробки на Юстон-роуд, в районе Сити, и непременно у Тауэра. В этот вечерний час, впрочем, как и утром, создается такое впечатление, что все лондонцы покидают дома, садятся в машины и устремляются в одном и том же направлении. Однако все проще: узкие улицы едва вмещают обилие автотранспорта. Машины ползут с черепашьей скоростью, а загазованность в эти часы бывает ужасной. И так повторяется дважды, а то и трижды в день, исключая, правда, уик-энды.

Ветлугин проскочил в самом начале пикового авточаса и подъехал к пивной значительно раньше ее вечернего открытия, а именно шести часов, что и было назначенным временем их встречи. Путь Рэя хоть и был намного короче, к тому же годами наезженный, — он родился и жил в этом лондонском районе королевских доков, — но ожидать его раньше шести было бессмысленно. Рэй всегда аккуратно опаздывал.

Ветлугин бродил по узким улочкам, вокруг веками знаменитых, а теперь заброшенных доков; лондонский порт переместился к самому устью Темзы, в Тилбури. Запустение, пустыри, тишина, застойная темно-зеленая вода доков и мертвые «воф-хаузы» — многоэтажные кирпичные склады, но уже вдоль Темзы… Печально видеть развалины имперского, колониального могущества.

Однако развалины хоть и печальны, но поэтичны. А мы обычно идеализируем прошлое. Ветлугин представил себе, какое многолюдье, какое оживление, какая суета еще бывали здесь даже в первой половине нашего века, — и вот все ушло. Вспомнил, о чем не раз читал в книгах, — о зрелищах-казнях в этих местах в шестнадцатом — семнадцатом веках: преступникам по королевскому указу разрешалось по дороге на эшафот пить неограниченно и бесплатно во всех встречных пивных, а потому многие из них с легкостью клали свои пьяные головы на плаху под восторженное улюлюканье толпы…

А о «Таверне морского дьявола», которой почти полтысячи лет, можно написать десятки увлекательных историй. Одна из ее стен — причал, когда-то к ней пришвартовывались парусники, случалось, и пиратские, и одичалые мореходы устраивали здесь попойки и побоища, которые нередко кончались поблизости — на эшафоте…

Ветлугин оказался первым посетителем в этот вечерний час и, взяв кружку красного английского пива, вышел на террасу, к Темзе. Был высокий прилив. Мутная, грязная вода билась о самый край кирпичного барьера, готовая перелиться через него и затопить «Таверну морского дьявола» и все заброшенное, покорное судьбе прибрежье. Ветлугин завороженно смотрел на плещущуюся воду, ожидая подъема. Но Темза вдруг подернулась рябью, будто пронесся по ее поверхности буянистый, капризный ветерок; вода, булькнув, заволновалась и начала заметно убывать. Удивительные это мгновения — начало отливов!

Рэй, как за ним водилось, опоздал на приличествующие десять минут. Он выскочил на террасу, зная, что Ветлугин любит сидеть здесь в задумчивом одиночестве, наблюдать дыхание Темзы. Еще от двери Рэй принялся твердить «sorry», бесконечные английские «сожаления», смягчающие любую ситуацию, и объяснять, как он прорывался сквозь автопробки.

Ветлугина порадовало, что Рэй договорился с организаторами дискуссии, коммунистами районной ячейки, что опоздает к ее началу, а значит, они толком смогут поговорить. «Ведь у меня исключительно важная встреча, не правда ли?» — спросил он Ветлугина с едва уловимой английской иронией — об очень серьезном нельзя говорить сумрачно и трагично, а лучше с легкостью и оптимизмом. «Конечно, судьба человечества решается», — в тон ему ответил Ветлугин. «По крайней мере, одного человека», — парировал Грейхауз.

На правах пригласившего Ветлугин пошел к стойке бара и купил (именно глагол «купить» часто употребляют англичане, спрашивая: «Какой напиток вам купить — виски, пиво, джин?») — и, значит, купил большую пинтовую кружку черного ирландского пива, которое пожелал выпить Грейхауз.

Они были одни на открытой террасе «Таверны морского дьявола», где под старой ивой стоял длинный дощатый стол, все еще мокрый после дневного дождя. Они сидели в грубых деревянных креслах средневекового стиля. От Темзы, тяжело спадавшей в отливе, веяло свежестью, и было приятно смотреть на широкий водный разлив, позолоченный вечерним солнцем. Полуденная хмарь давно рассеялась, и небо было светло-голубое, умиротворенное. Желтый круг солнца скатывался к западу, готовый скрыться где-то в Ист-Энде.

Ветлугин рассказал Грейхаузу о записях Купреева, о разговоре с Грудастовым, о своих размышлениях и предполагаемом плане действий. Рэй слушал внимательно, удивлялся, уточнял, возмущался, горел желанием разоблачить Стивенса, восстановить истину и справедливость. Он сказал, что у него есть знакомый юрист, его хороший приятель, человек левых убеждений, которому можно довериться и который разъяснит юридическую сторону этой истории и непременно им поможет. Они решили также, что Рэй постарается узнать прошлое мистера Стивенса и то, откуда у него такая привязанность к «русским делам».

Теперь Рэй уже спешил на дискуссию. Он без конца повторял «sorry», объясняя, как ужасна безработица с моральной точки зрения, — «представь, Виктор, себя без дела!». Необходимо создать комитет активных действий, говорил Рэй, наметить проведение марша, возможно, составить петицию правительству — «ты же понимаешь!». Они договорились, что Рэй заедет к Ветлугину сразу после встречи с Маркусом и Стивенсом, и он умчался на своем юрком «мини-остине».

III

На следующий день Ветлугин, конечно, тоже подъехал к кафе «Белый лебедь» в условленные четыре часа, к чаепитию. Дэвид Маркус и уже знакомый Ветлугину подтянутый джентльмен с рыжеватыми усами и ледяными голубовато-серыми глазами — да, это был Хью Стивенс! — пришли без десяти четыре и заняли угловой столик у фронтального окна. Стивенс сел в угол, откуда у него был хороший обзор улицы и, естественно, всех посетителей кафе. Взгляд Стивенса скользнул и по синему «форду», и Виктор понял, что ему надо отъезжать и выбрать для парковки такое место, которое не просматривалось бы Стивенсом, но сам бы он мог видеть Маркуса и Рэя Грейхауза.

После нескольких повторных кружений по путаным, кривым улочкам он такое место нашел. В витрине «Белого лебедя» уже сидел большой неуклюжий Рэй Грейхауз. Выражение лица у него было задумчиво-серьезное, голова чуть склонена влево: он достаточно скучно, но вежливо слушал Стивенса, не притрагиваясь к своей чашке чая. Всем своим видом он показывал пропавший интерес к дневникам Купреева, один раз даже взглянул на часы, как бы дав понять, что торопится. Дэвид Маркус беспокойно крутил лысенькой головкой, улыбался Рэю, что-то убеждающе ему говорил, размахивая ручками, но Рэй едва на него посматривал, не меняя на лице скучно-серьезной мины.

«Не переиграл бы», — беспокойно подумал Ветлугин, решив, что теперь ему лучше уехать со своего наблюдательного пункта, чтобы второй раз Стивенс его не заметил, к ждать Рэя на квартире, являющейся и корпунктом.

Не успел Ветлугин вскипятить чайник, чтобы выпить полуденную чашку чая с молоком, к которой он привык за годы жизни в Англии, как приехал Рэй.

— У нас есть очень хорошо, — сказал он по-русски. Среди своих бесконечных хлопот он еще успевал изучать и русский язык!

— Мистер Грейхауз, я готов подумать, что вы проявляете самоуверенность, — с улыбкой отвечал Ветлугин, пожимая протянутую руку.

— Нет, мы есть выиграл, — самодовольно сказал Рэй.

— И что же вы есть выиграл? — рассмеялся Ветлугин.

Рэй перешел на английский. Он возбужденно рассказывал, что их план в точности осуществлен. Стивенс очень заинтересован в публикации дневников Купреева — «сам понимаешь!». К Грейхаузу Хью Стивенс как будто проникся доверием. Рэй довольно рассмеялся.

— Сегодня утром он лично звонил в фирму «Экшн Букс лимитед» и разговаривал со мной. Моя секретарша умная девочка, — похвастался он. Продолжал задумчиво: — Однако, дорогой Виктор, мистер Стивенс серьезный противник. Знаешь, что он мне открыл при встрече? Я поражен, что он этого не скрывает…

Грейхауз сделал паузу, желая, чтобы Ветлугин стал торопить его вопросом об «открытии», но тот сдержанно ждал.

— Я удивлен его откровенностью, — тянул Грейхауз. — Думаю, это его большой просчет. Что же ты меня не спрашиваешь?

— Я жду, Рэй.

— Ах, так ты умеешь ждать! Ну, слушай: Хью Стивенс в годы войны служил в британской разведке! Как тебе это нравится?

— Это интересно, — сдержанно ответил Ветлугин.

— Хью Стивенс служил в морской разведке. Он участвовал в конвоях и бывал в Мурманске и Архангельске. Немного говорит по-русски.

— Интересно, — сказал Ветлугин.

Рэй перешел на русский язык:

— Они были очень рад, что я знай на русский язык. Мистер Стивенс сказать, что это есть симпатично.

Ветлугин улыбнулся, но не стал поправлять Грейхауза. Они сидели на кухне и пили чай. Виктор выложил на стол всю закуску, которая была в холодильнике. Грейхауз очень любил сидения в кухне — по-простому и, как он считал, по-русски. Конечно, это резко отличалось и от английской чинности «иметь пищу» в гостиной, и от расчетливости «английского стола». Ветлугин знал, что и Рэй, и другие его знакомые англичане любят русское хлебосольство: что есть — все на стол, всегда его ждут. Разочаровывать их в этом никогда не следует.

— Мистер Стивенс мне признался, — самодовольно говорил Грейхауз, — что он ждал появления советских агентов.

— Так и сказал? — удивился Ветлугин.

— Так и сказал, — подтвердил Рэй. — Ты же понимаешь, насколько испорчены мозги англичан антисоветской пропагандой.

— Разве он до сих пор связан с разведкой? — спросил Ветлугин.

— О нет! Он ушел из армии сразу после войны.

— Но, может быть, связан?

— Тогда не стал бы он об этом говорить, — убежденно ответил Рэй.

— Да, конечно, не стал бы, — согласился Ветлугин.

Грейхауз рассказал, что дядя Стивенса занимался антикварным бизнесом и просил племянника скупать в Архангельске и Мурманске старинные вещи и иконы. Потом этот бизнес перешел к самому мистеру Стивенсу, и он сделал на русских иконах, когда они вошли в моду, большие деньги. А теперь он хочет нажиться на «преследуемой русской живописи».

— Дорогой Виктор, — говорил Рэй Грейхауз, — все это бизнес. Понимаешь, деньги! А политика дает хорошую рекламу.

— Однако, Рэй, будет ли Стивенс писать воспоминания? О том, когда и где он скупал иконы и картины и как вывозил их?

— Нет, Виктор, не будет, — твердо сказал Грейхауз.

— А тебе удалось что-нибудь узнать о человеке, который знал Купреева?

— Неудобно было, Виктор, — покачал головой Рэй. И пояснил: — Я ведь разыгрывал потерянный интерес.

— Да, конечно, — согласился Ветлугин.

— Но я приглашен на открытие выставки в четверг, — продолжал Грейхауз. — Мистер Стивенс обещал меня познакомить с этим таинственным человеком. Кстати говоря, и третью тетрадь он вручит только в четверг.

— Кто же это может быть? — задумчиво размышлял вслух Ветлугин.

— Ясно, дорогой Виктор, что этот человек не может быть хорошим, — философски заметил Грейхауз.

— Может быть, он появится во второй тетради? — спрашивал себя Ветлугин.

— Возможно, Виктор, — подтвердил Рэй.

Глава IV

О тебе радуется

(Записи Купреева, тетрадь вторая)

Уже неделю живу в Мисхоре и удивляюсь морю. Какое непостоянство цвета! Глазами жадно схватываешь, а рука не торопится, в опаске. А какое восторженное отдохновение души! Брожу по парку — и все смотрю, смотрю море! Иду к причалу, где людей погуще, с непонятным пристрастием вглядываюсь в лица, будто ищу какое-то откровение (видно, влияние Кости). Много, с удовольствием ем, попиваю винцо; читаю — в который раз! — «Княжну Мэри». И сплю — сразу, с легкостью, без сновидений. И ощущение странного освобождения, будто готовлюсь к какому-то особому деянию. А делать — ну ничего не хочется. И знакомиться ни с кем не хочется. И встречу с Варенькой откладываю на потом, когда стану сильным в убеждении и решимости, окрепну духом.

Почему в своих мыслях я теперь называю ее Варенькой? Разве мы всегда творим идеальный женский образ? В одиночестве — очаровываемся, влюбляемся, в общении — разочаровываемся, рвем; так ли это? Но вопросы вечно от ума, а в сердце иной свет, иное тепло. Умом любить невозможно, да и незачем. Любят сердцем, душой. А без любви жить нельзя, иначе засохнешь, состаришься. И я уже люблю Вареньку, но боюсь ее придуманности, встречи с ней. И вот тяну — наблюдаю море, лица; сплю, читаю. Ах, забыл упомянуть Ай-Петри, удивительную гору Ай-Петри, с вершиной, похожей на рыцарский замок, с каменной осыпью цвета золы, нависшую над Алупкой…

Печорин, думая о Вере, с редкой для него душевностью признается: «…и я ее не обману: она единственная женщина в мире, которую я не в силах был бы обмануть».

Что такое любовь? Сколько раз в жизни мы спрашиваем себя об этом. Что это — томление или просто вдохновенная близость, так сказать, сумасшедшая страсть? Наверно, и то, и другое. Любовь — это жизнь в вечном стремлении к единству. И к телесному соединению, и к слиянию душ! Любовь всегда духовна!

* * *

Любят ли животные? Как странен сам по себе вопрос! Но ведь они-то не могут любить — даже при всей похожести! Это дано только человеку как одухотворенному началу жизни.

Мне думается, что без любви жить невозможно. Жить-то живешь, но это уже не жизнь. Без любви — совсем одиноко. Вот почему мы наполняем наши сердца даже придуманной любовью! Как я к Вареньке? Разве?

Чему удивляюсь и чем восхищаюсь? Ведь это дар абсолютно каждому человеку! Когда любишь, живешь по правде. Любовь исключает ложь. Печорин признается: «Я не в силах был бы обмануть». И это Печорин!

* * *

О, как славно мне живется в Мисхоре, на десятом этаже модерного пансионата! Какой молодец Саша Потолицын! Он просто меня возродил. А может быть, Варенька? Ах, да что рассуждать! Выхожу на балкон — море! А небо? Какое здесь небо! Море и небо! Да есть ли что прелестнее в мире?! Вот только бы еще начать работать. Но успеется.

Как я нуждался в этой смене обстановки, столько лет отшельничая! А к тому же мне надо было просто скрыться из Москвы после визита настойчивого англичанина. Мне все это непонятно. Я очень далек от этого. Ну, действительно: выставка Купреева в Лондоне! А кто такой Купреев? Кто я? Художник, никому не известный в собственной стране. «Вот ты сразу и прославишься», — настойчиво внушала Антонина.

Мне очень не нравилось ее фамильярное «ты» — мы с ней виделись второй раз. На Костю я обиделся: зачем же без моего ведома давать кому-то адрес?

Англичанин был вежлив и молчалив. Он оставил приятное впечатление. Но какие они все деловые: за эту картину столько-то; за этот этюд «готов заплатить в фунтах», «мы составим официальный документ о покупке» и т. д.

В эти дни пришла телеграмма от Потолицына. «Договорился Мисхор. Обязательно поезжай. Желаю влюбиться. Александр». Вот я и поехал. И как правильно сделал!

* * *

Настроение у меня испортилось, и погода испортилась. Серо, дождит. Море лежит свинцовой массой — недвижимое, холодное, отчужденное. Ай-Петри в дымке, клубящихся тучах; по утрам по склону сползает молочный туман. Все бы ничего, если бы моя поездка в Алупку не обернулась позором. Толстая тетка в больничном халате, регистраторша, что ли, которая показалась доброжелательной, оказалась злой. Накричала даже: «Как не стыдно слоняться по санаторию! Договаривался бы с этой Варей поточнее! А без фамилии ничего тебе не скажу!» И опять на «ты» — что за нравы! В общем, тоскливо мне, и смешной кажется вся эта затея; в Москву захотелось, пёхом бы двинул. Как-то я сразу пасую перед хамством, не умею настаивать, а должен бы!

Мисхор наскучил, стал катать на автобусе в Ялту, отбывая теперь подневольно свои пансионатские дни. Все-таки сильно действует на психику погода. Думается о московской весне, мартовской. Особенно вспоминается солнечный ручеек в ледяном русле. А ведь так и не удосужился изобразить!

Ялта мне понравилась — город! Брожу по широкой набережной, заглядываю в магазины, смотрю по два кинофильма в день. Но главное — пью ароматные портвейны и ем шашлыки. О, это прекрасно! Открытый малолюдный ресторан на крыше; перед глазами — порт, громадные пассажирские лайнеры и, конечно, море! Толстый усатый грузин с выражением лица, безразличным ко всему на свете, не спеша, умело нанизывает свежие кусочки молодой баранины на деревянные строганые палочки и тут же жарит на небольшой жаровне. Мясо источает удивительный запах, съедаю до десяти палочек, выпиваю бутылку «кокура». О, что за блаженство!

А грузин, которого зовут Гоги, у меня в друзьях. Для себя в карманный блокнот запечатлел его карандашом, а он заметил, подошел, грозно потребовал показать и бурно завосторгался. Пришлось отдать. Теперь он делает мне вне очереди шашлыки и еще прибавляет к заказанным две палочки. Просит сделать большой портрет, но пока отнекиваюсь.

Леня Лис и компания

Еще в первый приезд в Ялту недалеко от морского вокзала я открыл бильярдную и вот решил заглянуть туда. Было около трех часов дня, толпа отдыхающих схлынула на послеобеденный сон. Это время мне показалось самым подходящим, чтобы спокойно поиграть в бильярд.

Бильярдная расположена на втором этаже старого дома. В зале, где стоят зеленые столы, сумрачно. У одного из окон бездельно столпились пять парней. Они скучающе курили и скучающе переговаривались. Троим из них было лет по двадцать пять, двоим — за тридцать. Старик дореволюционного образца, являющийся кассиром и администратором, зажег свет над одним из столов, и я под любопытствующие взгляды прошел к нему. От кучки отделился невысокий рыжеватый парень и с обольстительной улыбкой предложился в партнеры. Я согласился, сказав, что в бильярд давно не играл и вообще играю плохо. Он еще обворожительнее улыбнулся и ответил, что сам редко сюда заглядывает, а сегодня у него выдался свободный денек. «Лис, — крикнул ему один из двадцатипятилетних, — мы пошли в павильон!» Он кивнул головой. «Смотри, Борода тебе покажет класс», — подзадорил тридцатилетний.

С лица Лиса не сбегала улыбочка. А я подумал о том, какой это точный типаж для Кости Баркова — настоящий Лис, и кличка у него не случайная! Но я никак не переводил его лисью внешность — острое маленькое лицо со сверлящими глазками и мелкозубым ртом — на будущие поступки, то есть никак не беспокоился о своих с ним отношениях. Думал: поиграем и разойдемся.

Лис предложил сыграть пирамидку. Я отказался, и мы начали простую партию. Он проявлял старательность, но особого умения не показывал. Мы шли шар в шар. Я удивлялся себе: я так хлестко забивал шары, правда, достаточно несложные. И все же первую партию выиграл он, опередив меня на два шара. И вторую партию выиграл он, но с перевесом только в шар, и то потому, что я смазал вернейший удар. Тут меня обуял азарт. Я почувствовал в себе уверенность, как говорят бильярдисты, «ощутил руку». Я стал забивать довольно сложные шары, но и Лис забивал подобные же, и мы шли шар в шар, и все же в конце я вырвал победу. Это меня по-настоящему обрадовало. Победа в достойном соперничестве всегда радость. Но тут пришел старик администратор и заявил, что оплаченное время кончилось. Лис сунул ему рубль, и старик, удовлетворенный, удалился.

Леня Лис рассказал, что работает матросом на спасательном катере. «Сейчас скука, дел никаких, а вот летом — без выходных». Он расспросил и о моих занятиях. Узнав, что я художник, стал на меня посматривать с повышенным интересом, чуть ли не влюбленно. Льстивая улыбочка не сходила с его лица.

Он вновь предложил сыграть в пирамидку. «Давайте по копейке, все-таки какой-то интерес», — уговаривал он. Я понимал, что он хочет слегка на мне нажиться. Но что в том страшного, если я проиграю пятерку или десятку? — подумал я и согласился.

В первой партии пирамидки я проиграл сорок копеек, во второй — рубля два, а после пяти партий, которые он заканчивал очень быстро, был уже должен ему около шестнадцати рублей. И тут появились его дружки. Они молча окружили стол. «Мне просто везло, — мило улыбался Леня Лис. — Везение не бывает постоянным. Давайте по гривеннику, и вы сразу отыграетесь». Мне захотелось испытать свое счастье. Я просто забыл, что мы не равные партнеры, тут уж везение ни при чем! Но я довольно равнодушно отношусь к деньгам. Мне и еще шестнадцать рублей было не жалко проиграть. Я согласился.

— Лис, остановись! Смотри, все проиграешь, — предупредил один из приятелей.

— Игра есть игра, — притворно вздохнул Леня Лис.

Но это уже была не игра. С самого начала они все проделали со мной классически. В партии, где ставкой за очко был гривенник, я даже и трех ударов не успел сделать, как Лис загнал все шары в лузы. Довольная улыбочка лоснилась на его лице. Вдруг я заметил, что у него не лицо, а улыбчивая маска. Мне стало не по себе. Между прочим, мой проигрыш подскочил до пятидесяти трех рублей! Беда была в том, что у меня в бумажнике оказалось всего двадцать четыре рубля.

— У меня всего двадцать четыре рубля, — растерянно сказал я.

— Так шо же лез играть! — угрожающе крикнул самый здоровый из них, с мордой уголовника, тупой и жестокой.

— У нас бородой не расплачиваются, — злобненько хихикнул паренек с круглым, кошачьим личиком. Он подскочил к вешалке и проворно схватил мою нейлоновую куртку. — Лис, в придачу пойдет?

«Да, попал в ловушку», — подумал я.

А Лис все улыбался и так тихо, ласково прошептал:

— Толик, ты хочешь помочь художнику одеться?

Толик опешил, недоуменно раскрыл большие, навыкате глаза.

— Толик, — с металлом в голосе, но все улыбаясь, продолжал Лис, — ты, кажется, меня не понял?

Толик мгновенно подлетел ко мне с распахнутой курткой.

— До свидания, мальчики, — культурно вымолвил Леня и сделал им ручкой.

Мы вышли на улицу.

— Бутылочку вина? — вежливо поинтересовался Леня.

Мы зашли в павильон «Пиво — воды» и выпили по стакану бочкового портвейна.

— У меня есть мечта, — все с улыбочкой, ласково говорил Леня Лис. — Нарисуйте меня. Будьте, снисходительны к простому матросу. А о долге мы забудем.

Мне пришлось согласиться. Мы договорились встретиться на следующий день в полдень на ялтинской набережной, напротив шашлычной. Я решил сделать его портрет цветными карандашами. Ночью я проснулся, потому что никак не мог отделаться от этой скверной истории. Была светлая, лунная ночь. Я опять почувствовал себя очень одиноким. Я долго злился на себя, пока вдруг не понял, что суть Лиса — улыбчивая маска, и когда это понял, сразу крепко заснул. На следующий день рисовал его с легкостью, хотя чувствовал, что рука затвердела, потеряла точность. Но портрет в общем-то получился.

— О, как прекрасно, маэстро! — удивленно нараспев произнес матрос Леня. На его лице погасла улыбочка, и передо мной был совершенно другой человек — скуластый, с жестким провалом щек и недобрыми глазками. Встреть я его без «улыбчивой маски», не узнал бы! — Прекрасно, прекрасно, маэстро, — твердил он, не решаясь что-то сказать. Наконец решил, его глазки жестко меня сверлили. — Слушай, есть к тебе предложение.

Неожиданный переход на «ты» резанул меня: опять это хамское тыканье! Но я молчал, ожидая продолжения. Он тянул. Я смотрел на море. Было солнце, яркое весеннее солнце, и у берега лежал удивительный синий пласт. Захотелось пойти к морю, помечтать одиноко.

— Ну, что за предложение? — нетерпеливо спросил я.

— Деловое предложение, маэстро.

— Ну, какое? Говорите.

— Займемся бизнесом.

— Что? — удивился я.

— Бизнесом займемся, — твердо сказал он. — Создаем фирму: ты рисуешь портреты, мы их продаем.

— Пожалуйста, мне не тыкайте.

— Извините, Алексей. Но я думал, что мы стали друзьями. — Он опять был в лисьей, «улыбчивой» маске.

— Ну, продолжайте.

— За такой портрет пять червонцев можно брать! — заявил он. — А времени-то заняло всего час! Три-четыре портрета в день, двадцать пять в неделю, сто в месяц — пять тысяч рублей! Рамки мы сами сделаем, а цену мои ребятки выколотят, будь спок! Две тысячи вам, Алексей, остальное — наше, — мечтал вслух Леня Лис. — Будем путешествовать по югу — из города в город, а? Фирма, а? Летний сезон, Алексей, а?

Я выслушал молча, возмущаться не стал. Собрал этюдник, спрятал туда портрет. Достал пятьдесят пять рублей и протянул Лису. Он нахмурился, помрачнел, злился: я убивал мечту. Он даже не шевельнул рукой, чтобы взять деньги. Я тоже разозлился, с вызовом бросил их на землю.

— Пожалеешь, падло, — процедил он сквозь зубы.

На аллее появились тупорылый Уголовник и развязный Котенок.

Я был взбешен, схватил этюдник и замахнулся на Лиса. Он ловко увернулся и даже успел подцепить с земли деньги. Те двое бросились ко мне. И вот того, тупорылого Уголовника, я со всей силы саданул этюдником. Он свалился, взбрыкнув ногами, и ошалело пополз в кусты. Котенок сбоку, но не сильно, ударил меня в лицо и тут же трусливо побежал вслед за Лисом. Откуда-то появились люди, возмущались. Я быстро выбрался из толпы и уехал в Мисхор.

Ночь я провел в кошмаре. Мне все казалось, что Лис и его дружки крадутся по лестницам на мой десятый этаж, проникают с крыши на балкон. Я готовился с ними драться, но они не появлялись. Я извелся в ожидании. К рассвету я проснулся. В окне была светлая синева. И было тихо-тихо. Еще даже птицы не щебетали. Утро лишь приблизилось. И вдруг я с ясностью понял, что ко мне вернулось радостное нетерпение — работать! Я постоял на балконе, забыв о Лене Лисе и компании, дожидаясь пронзительного света из-за горы — начала дня. Но было очень прохладно, и я дождался лишь дружного птичьего щебета, но птички еще не вспорхнули, не полетели. Неожиданно я ощутил себя парящим над кипарисами, над густой чернотой моря, туда, в облет горы, чтоб увидеть восходящее солнце. И это было до странности реально. А когда я вновь залез под одеяло и тут же заснул, то уже во сне абсолютно свободно, как птица, полетел. И летал повсюду, куда хотел, и наяву видел, как течет, извергаясь, свет пред тем, как взойти светилу. Говорят: если взрослые летают во сне, то, значит, влюбились. Похоже, что так.

* * *

Я переселился в Алупку и снял большую стеклянную веранду с маленькой комнаткой в совершенно пустом доме на склоне Ай-Петри. С веранды — изумительный вид: Алупка крышами домов, как ступенями, спускается к морю. В зелени парка каменный красавец дворец графа Воронцова. Берег моря в глыбах горного обвала. Прелестно! Хочется разбежаться по крышам домов, взмахнуть руками, будто крыльями, и лететь в морские дали!

Брожу с этюдником по Воронцовскому парку и верю в непременность встречи с Варенькой. Не может она не гулять по аллеям парка, не может того быть, чтобы мы не встретились. Но дни проходят, а ее все нет. Пишу зелень и море, совершенствуюсь в полутонах.

В то солнечное утро я очень рано отправился вниз, к морю у Воронцовского парка. У меня там есть облюбованный плоский камень, на котором делаю бесхитростную зарядку и с которого удобно умыться и обтереться морской водой. Но в это утро мне сразу, до завтрака, захотелось приступить к работе.

Вокруг горных глыб, возвышающихся из воды, по мелководью разрослись густые водоросли. Вырванные и выброшенные в шторм на прибрежную гальку, они коричневой бахромой очертили предел натиска волн. Мне захотелось пописать в коричневом цвете — синева и зелень уже поднадоели — и поупражняться в изображении хрупкой причудливости высушенных солнцем водорослей: почувствуется ли эта сухая хрупкость в красках на холсте? Этюд «После шторма» меня увлек, и что-то мне удалось: особенно, по-моему, всепроникающее торжество солнечных лучей. Коричневая бахрома получилась невпечатляющей, даже скучно-заурядной, но необходимой частью этюда.

Поднимался я в кафе по крутым, узким улочкам старой Алупки. На асфальте уже попадались густые кровавые плевки туберкулезных больных: будто лежали выплюнутые кусочки легких. Эти плевки меня убивают — становится грустно, появляется какая-то виноватость, а радость творчества улетучивается: в общем, печалишься. Я думал писать после завтрака прозрачную прибрежную воду. Море было удивительно тихим. Вода просвечивала насквозь, и видно даже было, как в ней слоится соль. Так в кипятке слоится тающий сахар. Но я понял, что должен сделать уходящую вниз, к виднеющемуся морю, улочку с низкими татарскими домами и серый асфальт с кровавым плевком, и со спины — кашляющую тонкую фигуру. Удастся ли мне передать то, что испытываю я, видя эти выкашлянные живые легкие? Но я должен это сделать! И как-то со стороны (Грудастова, Потолицына) подумал о себе: ну вот зачем именно это? Ну, пройди мимо, не замечай! Ведь это по-разному можно истолковать, разное можно увидеть, разве не так? Но для меня это трагедия, печальная человеческая трагедия — и это Алупка в радостное солнечное утро! И ничего я не истолковываю, а просто изображаю! Да, чаще всего то, что тревожит душу, и то, о чем она болит.

Сосредоточенный уже на «Старой Алупке», задумчивый, сидел я в кафе, никого не замечая, и жевал вторую порцию сосисок. После работы, надышавшись легким йодистым бризом, я хотел есть, как троглодит. И вдруг я почувствовал на себе осуждающий взгляд. Именно почувствовал, но мне не хотелось поднимать глаза, чтобы даже взглядом с кем-то общаться, и все же поднял. На меня смотрела… Варенька!

Я растерялся.

Она сидела в стеклянном углу, спиной к старому кипарису и далекому волнистому морю, покрытому дымкой, как помятой серебряной фольгой. Перед ней были чашечка кофе и тарелка с бисквитным пирожным, которое она нехотя ковыряла ложечкой. Яркое солнце наискось пронизывало угол кафе, и ворсинки на ее пальто сверкали хрустальными иголками. Солнце, казалось, пронизывает и ее, отчего ее личико было прозрачным, голубоватым, — возможно, отражалась, разбрызгивалась синева глаз. Она капризно поджала блекло-сиреневые губки и упорно теперь не желала на меня взглянуть.

Я подошел к ней.

— Вы меня помните?

— Конечно, помню, — очень просто, но печально ответила она.

— Я уже несколько дней вас ищу.

Она грустно смотрела на меня, вздохнула, пояснила:

— Меня уложила в постель Зинаида Павловна. На целую неделю, представляете? А у меня никакого воспаления легких не было. Ведь правда же, ужасно страдать, не зная, за что?

Она говорила так доверительно, будто мы были давние добрые знакомые, а я знал о ней все и, конечно, осуждал эту деспотичную Зинаиду Павловну.

— Можно, я подсяду к вам за столик? — спросил я.

— Нет, ни за что! Вы так неприлично много едите! — возмутилась она. — А я вот шестьдесят седьмое пирожное не могу съесть. И все равно ни на грамм не поправилась, а даже похудела — и добавила: — Ну, вы, конечно, подсаживайтесь, я же пошутила.

Я перенес свои тарелки с едой и стаканы со сметаной и чаем. Она с искренним недоумением смотрела на все это.

— Неужели вы все съедите?

— Еще и не наемся, — улыбнулся я.

— Как вам не стыдно столько есть! — опять шутливо упрекнула Варенька.

Удивительно: мы увиделись с ней второй раз, а как будто бы знаем друг друга всю жизнь. И в то же время следующий ее вопрос касался знакомства:

— А я забыла, как вас зовут.

— Алексей, — сказал я.

— А по отчеству?

— Неужели я старик?

— Конечно, дедушка, — весело рассмеялась она. — Вон какую бороду отпустили! Мой Володька тоже однажды захотел отпускать бороду, и я его едва отговорила от этого.

При упоминании Володьки она опечалилась. Я спросил:

— Варенька, вы, наверное, студентка?

— Ой, когда же я стану взрослой?! — с искренним возмущением воскликнула она. — Ну до каких же пор меня будут принимать за десятиклассницу?! Я уже институт окончила, уже четыре года работаю на заводе, моему маленькому Володьке уже скоро пять лет!

— Это он собирался бороду отпускать? — глупо спросил я. Но мне хотелось как можно больше узнать о ней.

— Нет, это мой муж, — сухо ответила она.

Я поспешил заговорить о другом:

— Варенька, я приехал специально, чтобы писать ваш портрет.

— Вот и зря. — Ее тон изменился, стал серьезно-недовольным.

— Почему же?

— Потому что ничего выдающегося я в жизни не совершила.

— А я и не пишу портреты кого-то выдающегося.

— Нет, что вы, не надо!

— Я не буду вас утомлять.

Она доела пирожное. Вдруг весело сверкнула на меня глазами:

— А вы рисуйте меня, когда я ем пирожные, и портрет назовите «Девушка с пирожным» или «Сластена из Алупки». Ой, даже интересно будет… Но нет, лучше не надо.

Я не стал дальше настаивать. Мы пошли гулять по Воронцовскому парку. Варя рассказывала о заводе, где она работает в конструкторском бюро. Как и я когда-то! О своем начальнике Вите Смирнове, замечательно умном парне, о замечательных своих подругах по работе. Замечательная женщина и врач Зинаида Павловна, и ее старый друг — «еще с военных лет» — Эдуард Александрович, подполковник в отставке. Ее муж, Володька-большой, тоже замечательный человек, но ему не везет с диссертацией, отчего он злится и психует и даже не хочет, чтобы она помогала ему в расчетах. Когда она говорила о нем, грусть и горечь появились в ее голосе. Вообще все люди, окружающие Варю в Ленинграде и здесь, в Алупке, замечательные! Возможно, и я когда-нибудь стану для нее замечательным. Удивительно светло смотрит она на мир, на людей. Всех она любит, и, видно, невозможно не любить ее.

Она заметно устала, гуляя со мной по парку. Бледность лица стала прозрачной, голубоватой. На щеках зардел нездоровый румянец. Губы совсем обескровили, дыхание стало частым — ей не хватало воздуха. Мы распрощались, договорившись встретиться в кафе-«стекляшке» за ее очередным, шестьдесят восьмым, пирожным. Завтра я начну ее портрет. Нет, уже сегодня!

Сейчас глубокая ночь, но спать не могу. Все время выхожу на веранду. Там легко мечтается. Прекрасна звездная ночь: в каждой оконной рамке по яркой звезде! Луна откуда-то сбоку прочертила по морю серебряную дорожку. Красиво!

На душе беспокойно и радостно. Что со мной происходит? Я готов сейчас же бежать вниз, в кафе, и на ступеньках бессонно ждать ее прихода. Ничего подобного со мной не случалось. Неужели я влюбился? Я чувствую, что готов умереть ради нее, ради ее выздоровления. И мне совсем не страшна мысль о смерти…

* * *

В то утро я был подавленным: стыдился своих ночных мечтаний. И Варенька была грустна, молчалива. Мы почти не разговаривали. А день был сереньким, неприятным: ветер нагнал туч, срывался дождь. У меня ничего не получалось.

— У вас есть жена? — спросила она, когда я провожал ее в санаторий.

— Была, но мы быстро разошлись.

Я почти не вспоминаю о своей неудачной женитьбе: мы оказались безнадежно неподходящими друг другу, и наш развод был естествен.

— А почему? — спросила Варя.

Я что-то объяснил.

— А как разводятся? — поинтересовалась она.

— Очень просто, — ответил я. — Если нет любви, то и совместной жизни быть не может.

— А если один из двух все же любит?

— Вообще-то развод ужасно неприятная процедура, — сказал я.

— Да, конечно, любить должны двое. — Она отвечала на свои мысли.

— Вас что-то расстроило?

— Да, папа прислал плохое письмо. Он никогда не любил Володьку-большого.

Я слушал, но она замолчала. Вдруг я признался:

— Знаете, Варенька, я всю ночь не спал и думал о вас. Как бы мне хотелось вам помочь побыстрее выздороветь.

— Это правда? — искренне удивилась она и продолжала со всей откровенностью: — А я тоже не могла заснуть и тоже думала о вас. Неужели вы приехали сюда из-за этого портрета?

— Да. Теперь я точно знаю, что да!

— До свиданья, Алексей, — быстро проговорила она, не подняв на меня глаз, и побежала к воротам санатория.

* * *

На следующий день она не пришла. Я узнал, что Зинаида Павловна опять уложила ее в постель. Я не находил себе места. Ничего не хотелось делать. Часами сидел в кафе. И смотрел в стеклянный угол, где не было Вари.

Девушка-судомойка мне сочувствовала. У нее, видно, доброе сердце, и, похоже, она понимает, что́ со мной происходит. Каждый раз она спрашивала: «Опять не пришла? — И добавляла: — Очень хорошая девушка, но очень больная».

Наконец выдалось радостное солнечное утро, и Варенька появилась.

— А я к вам уже привыкла, — просто сказала она.

В то утро мне хорошо работалось. После сеанса мы немного погуляли по парку. Дни стоят великолепные — солнечно, тепло и тихо. Наконец-то наступила бурная весна: все цветет!

Я живу от сеанса к сеансу. Портрет, кажется, получается. Я стремлюсь сделать Вареньку воздушной, солнечной. Я хочу, чтобы она вся светилась, излучала свет. Я удивляюсь, как у меня все легко получается.

Часто не могу понять, почему то или это я делаю именно так, беру именно этот — единственный! — цвет. Будто на меня снизошло вдохновение и кто-то свыше ведет мою руку. Когда я в процессе, я не помню себя, не замечаю времени, и только доеденное пирожное подсказывает, что сеанс окончен.

Потом мы гуляем по цветущему парку и больше молчим. Я настолько внутренне истощен, что мне тяжело произносить слова, и Варенька это чувствует. Она удивительно тонко чувствует мое состояние и потому всегда тактична. Что за чудо Варенька!

А мне все думается, что это мое самое последнее дело, самое последнее настоящее дело, после которого — хоть умереть…

Я как-то лучше осознал себя. Я, например, осознал, что мне дан талант, и теперь ни капли не сомневаюсь в этом. Но чтобы это до конца проявилось, мне нужно было встретить Вареньку. Да! Вот и сейчас я ведь не делаю ее портрет, он движется по наитию, сам по себе. Я только участвую в процессе, наношу нужные краски и линии. Удивительно радостное состояние — непонятное! — таинственное, если задуматься. Раньше я больше «делал» картины, хотя наитие тоже присутствовало, но я никогда не ощущал себя настолько несуществующим, будто не я, а кто-то другой — выше, умнее, тоньше! — все это создает, а я… да, я сам начинаю восторженно радоваться тому, что получается, той истинной красоте, тому простому величию…

* * *

Еще два-три сеанса, и портрет будет закончен. Только бы солнце не ушло, не захмурило бы. Остановиться — можно все растерять. Я измучен бессонницей, не могу спать — и все! Пока коротаю время между сеансами, стараюсь читать. В книжном магазине мне попался завалявшийся том о сокровищах могильных курганов на Алтае. О степных кочевых племенах, живших за четыреста — пятьсот лет до новой эры. Я до странности люблю такое чтиво: сколько разных удивительных мыслей оно рождает. От той жизни прежде всего осталось искусство. А ведь те люди тоже любили и мучились, спорили и сражались, утверждая свое «я», свою силу, свое понимание мира. У них не было письменности, и вся их история исчезла, о ней можно только догадываться по вещам, сохранившимся в могильных курганах. И они хотели победить смерть, создавая курганы, хотели рассказать о себе новым поколениям. Но жизнь наша имеет смысл только в том времени, которое отведено нам. Как и наши чувства, наши привязанности, наши убеждения. Но что поразительно: любили-то они так же, как и мы, и так же страдали! И в этом смысле ничего не изменилось. И ничего не изменится, хотя еще пройдет две с половиной тысячи лет! Примитивные ли племена, кочевые или утонченные цивилизации — Греция, Рим, нынешняя, — отношения между людьми, между адамами и евами, остаются неизменными — соперничество, любовь, страдание… И это всегда понятно, независимо от эпох и языков. Жизнь и смерть — две главные сути человечества и каждого отдельного человека! А между ними — любовь! Жизнь — любовь — смерть: вот вечный круг!

* * *

То было семьдесят восьмое пирожное.

День выдался изумительный. Солнце, по-детски радостное, пронизывало стеклянный угол. Лучи, казалось, можно было щупать. От солнечного обилия все сверкало; люди улыбались, и Варенька тоже. Ослепительный поток пронизывал насквозь ее свободную белую кофточку и как бы поглощал Вареньку, отчего она воспринималась совсем бестелесной. Один из лучиков запутался в ее пепельных волосах, и они светились изнутри. И вся она как-то сияла внутренним светом. И особенно прелестна была синева ее чистых больших глаз, излучавших в мир доброту и радость…

Я не помню, сколько работал. Варенька утверждает, что больше трех часов: она даже пропустила обед. Я был настолько одержим, поглощен собой, что не слышал ее вопросов, не замечал толпившихся сзади людей, которые тоже о чем-то говорили. Похоже, так и было, потому что когда я понял, что все, положен последний мазок, я испытывал обморочное состояние, невидяще, беспонятливо побрел вон из кафе, меня кто-то догнал, усадил на ступени, отпаивал водой. Сердце мое упало, я едва дышал, силы оставили, и только сознание, что все кончено, запечатлелось в памяти. И еще неверие, что это сделал я. Неужели я?!

Потом сознание и силы стали возвращаться. Варенька сидела около меня, прижавшись плечиком, держала за руку и преданно, жалостливо заглядывала в глаза.

— Ты видела? — пугаясь вопроса, спросил я.

— По-моему, замечательно, — прошептала она. — Вы замечательный художник.

— Зови меня на «ты», Варенька.

— Хорошо, Алексей. Алеша, — добавила она нежно.

Мне стало восторженно радостно. «Алеша! Алеша!» — стучало в висках. Я был уже такой сильный, что мог бы перевернуть весь мир.

Мы поднялись. Люди почтительно толпились у мольберта, перешептывались. Как-то неловко было нарушить их созерцание. Мы постояли тоже. Варенька держала меня под руку, прижавшись ко мне. А мне все еще было странно сознавать, что это сотворил я. Все же что-то высшее водило кистью. Я знаю: любовь!

— Варенька, подари мне еще часок. Идем ко мне на веранду?

— Хорошо, — сразу согласилась она.

Подъем в гору сильно утомил ее. Она мучительно часто дышала. Синеватая бледность погасила счастливое сияние ее личика. На высоком лбу мириадами зеркальных осколков сверкала испарина. Малиновыми пятнами болезненно рдели щеки.

На веранде, сияющей, горячей от солнца, они в изнеможении упала в соломенное кресло.

— Боже мой, какая прелесть! — воскликнула она, изумленная панорамой синего моря.

Я подвинул небольшой круглый столик к креслу, принес тарелки, вилки, стаканы. Варя не замечала моих приготовлений, в задумчивости покачиваясь в кресле. Я налил в стаканы вина. Это был золотистый «кокур».

— Выпьем вина, Варенька, — предложил я.

— За тебя, Алеша, — сказала она, благодарно взглянув на меня.

— За твое выздоровление, — сказал я.

— Боже, как мне хорошо, — прошептала она.

Это было блаженство. Мы молча жевали бутерброды с сыром. Я еще выпил вина.

— Когда кончается одно, начинается другое, правда? — спросила она.

— Правда, — согласился я.

— Мне кажется, что я влюблена, — прошептала она. — Как славно! — И она тихо, удивленно засмеялась.

— Варенька, ты чудо, — прошептал я.

— Ой, как приятно такое слышать!

— Ты чудо, — повторил я.

Мне хотелось упасть на колени и целовать ей руки. Я едва сдержался. Я пошел варить кофе. Когда я вернулся, Варенька спала. Она была прекрасна во сне. Ее головка откинулась на спинку кресла, чуть склонившись набок, и изумительно открылась белая лебединая шея. А выражение лица было блаженно-счастливым, совсем детским! Я готов был плакать от умиления. Я принес одеяло и укутал ей ноги. И вдруг в восторге припал к ее маленькой тонкой руке, осыпая ее поцелуями. Я боялся, что она проснется и мне будет очень стыдно, но она блаженно спала. И тогда я сел на пол у кресла и — еще! и еще! и еще! — целовал ее теплую ладошку.

А вокруг затаилась, застыла солнечная тишина. Ничто не шумело, не шелестело, не вскрикивало. И вовсю изливался щедрый лучистый свет.

Я поставил Варин портрет в угол напротив себя. Я смотрел на портрет и на спящую Вареньку и целовал бесконечно ее ладошку. И думал о своей жизни. И мне казалось, что вся предыдущая жизнь была лишь подготовкой к встрече с Варенькой, к тому счастью, которое я теперь испытывал.

На моей пустынной улице, круто взбирающейся в гору, я увидел мужчину и женщину. Я сразу узнал Зинаиду Павловну, хотя ни разу ее не видел. Это была невысокая полная блондинка лет пятидесяти. По-спортивному подтянутый, холеный мужчина, вероятно, был Эдуардом Александровичем. Я вышел к калитке.

— Варя спит, — предупредил я.

— Нехорошо вы поступаете, — с напускным недовольством упрекнула Зинаида Павловна. — Придется отменить сеансы.

— Я уже закончил, — сказал я.

— Ну, тогда показывайте, — повелительно потребовала она.

После подъема в гору Зинаида Павловна дышала тяжело, и ее вдохи-выдохи заканчивались характерным присвистом туберкулезного больного, из тех, кому когда-то резали легкие, освобождая их от каверн. Но Зинаида Павловна не обращала на свой присвист никакого внимания. И эта ее незабота о впечатлении, которое она произведет на меня, вся ее прямолинейная открытость, повелительность в голосе заставляли уважать эту женщину и даже подчиняться ей. Эдуард Александрович явно был при ней, а совсем не наоборот.

Я провел их на веранду. Они на цыпочках прошли мимо спящей Вареньки и молча остановились у портрета. Я остался в дверях. Зинаида Павловна поманила меня рукой к себе.

— Замечательно, Алексей Сергеевич. Просто замечательно, — прошептала она.

— Великолепно, — подтвердил Эдуард Александрович.

— Вы, наверно, известный художник? — поинтересовалась Зинаида Павловна.

— Нет, — сказал я.

— Значит, будете, — безапелляционно заявил Эдуард Александрович. — Достаточно одной выдающейся вещи, чтобы потом все шло само собой. Не так ли?

— Не знаю, — возразил я. — Я не думаю о славе. Я только хотел, чтобы Варенька на полотне была такой же прекрасной, как и в жизни.

— О, это очаровательный человечек, — вздохнула Зинаида Павловна. — В ней все прекрасно, кроме болезни.

— Красота спасет мир, — заявил Эдуард Александрович как-то ни с того ни с сего.

Зинаида Павловна недоуменно на него посмотрела.

— Это утверждение Достоевского, — надменно пояснил он.

— Ну и что? К чему показывать эрудицию, Эдя? — иронично и недовольно спросила она. — Красота мир не спасет.

— Я не спорю с классиками, — с достоинством ответил Эдуард Александрович.

Ему, видно, очень хотелось быть эрудитом, изрекать истины. Но делал он это с прямолинейностью отставного военного. Лет ему около шестидесяти или чуть больше. Похоже, такими высказываниями он подчеркивал свою, хотя и мнимую, независимость от Зинаиды Павловны.

— Эдя у нас тоже художник, — иронично продолжала Зинаида Павловна. — Он, правда, рисует в основном теннисистов.

— Теннис — моя любимая игра, — отчеканил Эдуард Александрович. Обращение «Эдя» нисколько его не смущало.

— Ой, вы здесь?! — услышали мы испуганный вскрик Вареньки.

— Что будем делать, проказница? — ласково спросила Зинаида Павловна.

— Казнить нельзя помиловать. Запятую поставьте сами, — весело, как ребенок, защебетала Варенька. Она бросилась к Зинаиде Павловне и обняла ее.

— Чудесно, Варюха, чудесно, — ласково говорила та и гладила ее пепельные волосы.

* * *

Я побывал в гостях у Зинаиды Павловны в ее уютной однокомнатной квартире. Мы долго сидели за обильным столом и за хорошим разговором. Варенька много смеялась и была непосредственна, как ребенок.

…Опять звездная ночь. На веранде в каждой рамке по яркой звезде. Мне так жаль Вареньку. Я плачу от отчаяния, от невозможности ей помочь. Я очень ее люблю.

* * *

Боже мой, что за счастливые дни?! Все время я провожу с ней! Нам так радостно быть друг с другом. А как славно, как много мы говорим об Эрмитаже, о Третьяковке, о древнерусском зодчестве, иконописи…

О, как сладостно говорить, когда тебя не только понимают, не только разделяют твои убеждения, но дополняют, наводят на новые размышления. Это как совместное творчество, как единое дыхание, как игра на фортепьяно в четыре руки! Но нет, не только! Это взаимопроникновение — соединение — слияние родственных душ! Какое редкое счастье!

* * *

Вареньке нравятся моя веранда, соломенное кресло, каменная близость Ай-Петри, синие дали моря, безлюдность, солнечная тишина, вечерние звезды…

Мы говорим с ней обо всем на свете и с потрясающей откровенностью. Мы удивляемся, что никогда раньше не умели этого делать ни с кем другим. Нам постоянно не хватает времени.

О, как естественно, как свободно, как необыкновенно наше общение! Как нам радостно вдвоем!!!

* * *

Счастье редко бывает долгим.

Варенька получила тревожную телеграмму: воспалением легких заболел ее сынишка.

Ничто не может удержать ее в Алупке. Зинаида Павловна скрепя сердце согласилась ее отпустить, хотя ленинградская весна для нее губительна.

Она обещает вернуться дней через десять.

* * *

Я провожал Вареньку в Симферопольский аэропорт…

Из Ялты мы ехали на троллейбусе. Горы в сочной зелени. Всюду бело-розовое цветение. Прекрасна весна, но на душе было сумрачно, щемяще тоскливо.

По аэродромной пустоте гулял теплый ветерок. Вы никогда не замечали, как пустынны, безжизненны аэродромы, когда улетают самолеты? Улетел твой самолет, превратился в точку, потом в ничто, и все вокруг вместе с безразличным небом стало чужим и далеким. И совсем тебе, лично тебе, ненужным. Это всегда случается, когда самолеты уносят в себе существа, без которых для тебя, лично для тебя, жизнь теряет смысл.

Меня охватывает ужас, что я ее больше не увижу.

…На веранде — космическая чернота: ни звезд, ни луны. Как жить дальше?

* * *

Я часами сижу перед портретом. Я шепчу Вареньке, как я ее люблю. Она отвечает мне, что тоже меня любит. Я слышу, как она шепчет. Закрываю глаза и слышу. Портрет для меня будто икона. Я назвал его: «О тебе радуется».

* * *

Эдуард Александрович замучил меня настойчивой просьбой раскрыть ему тайны живописного мастерства. Я не хочу его обидеть, но ведь тайн не существует: или тебе дано, или не дано. В этом-то и есть тайна творчества, которую человек не может постичь.

Мы бродим с этюдниками по Воронцовскому парку, сидим у моря, и я ему что-то рассказываю. Я показываю ему какие-то из своих приемов, но у него все получается мертво.

* * *

Эдуард Александрович все в жизни делает в свое удовольствие. Он не привык к изнурительному, самоотреченному труду. Успех в любом творчестве без этого невозможен. Но в этом адском преодолении и есть творческое удовольствие, вернее — удовлетворение, то есть удовольствие от творения.

Мне кажется, что ему этого не понять. Ему просто хочется, чтобы кто-то — лучше всего женщина — умиленно воскликнул: «Ах, Эдя настоящий художник!»

Эдуард Александрович и Зинаида Павловна

Мне очень скучно с Эдуардом Александровичем, но мы много времени проводим вместе, и мне не так одиноко.

У него поразительные отношения с женщинами: он никогда не узаконивал ни одной связи, а было их множество. В его записной книжке десятка два приятельниц — нет, не любовниц, не жен, а именно приятельниц, которые живут в разных городах страны. Особенность их — они одиноки, того же поколения, что и он. Эдя, перекочевывая от одной к другой, скрашивает их одиночество. Зимой он обычно живет в Алупке, у Зинаиды Павловны; весной — «когда расцветут каштаны» — он отправится в Киев; летом — «на виноград и дыни» — в Ташкент, «хотя там и жарко»; или в Сухуми — «чтобы еще и покупаться»; осенью обязательно в Москву — «на театральные премьеры».

У него большой порядок в жизни. Его увлечения — теннис («для здоровья»), живопись («приобщение к прекрасному»), театр («ах, эта, знаете, театральная атмосфера!») и толстые журналы («чтобы быть в курсе литературных новинок»). Газеты он не читает, радио не слушает, а вот телевизор любит — «вечерок скоротать».

Военная пенсия у него большая, но он практически ее не тратит, разве лишь на переезды «по разным дамам» да на скромные личные нужды. Он очень бережлив.

Странные бывают совпадения. Как-то Эдуард Александрович расспрашивал меня о выставках — кто их устраивает, как на них попадают. Обо всем этом мне всегда неприятно говорить, и, чтобы отвлечь его от этой темы, я упомянул о визите англичанина. Это был мой просчет.

Во время войны Эдуард Александрович служил в морском штабе в Мурманске и подружился с одним англичанином — Хью Стивенсом, морским офицером, который еще тогда собирал русские иконы. По его описаниям, это был мой визитер, теперь каждый день Эдуард Александрович мучает меня «английской темой». Он заявил, что обязательно прибудет в Москву, когда там появится «английский друг огненных лет» (Э. А. очень любит возвышенный «штиль»), а потому будет сообщать мне о своих передвижениях и даже навязывает деньги (5 р.!) «на отстукивание телеграммы».

— Алексей Сергеевич, — постоянно восклицает он, — вы представьте себе трогательность встречи двух друзей-союзников после стольких лет!

Мы теперь много говорим о войне. Эдуард Александрович рассказал печальную историю из военной биографии Зинаиды Павловны. Собственно, о том, как для нее закончилась война, как она заболела туберкулезом.

Это случилось в апреле 1945 года в Германии, при подготовке Берлинской операции. Зинаида Павловна, а тогда просто Зиночка, служила медсестрой в разведывательном батальоне. При ночной переправе через Одер батальон попал под страшный огонь — артиллерийский и пулеметный. Зиночка выжила чудом. Взрывной волной ее выбросило в ледяную воду. Она не помнит, как ей удалось сорвать с себя шинель, сапоги, гимнастерку — все. В ужасе, отчаянно работая руками и ногами, она плыла, но не к берегу, а по течению, подальше от жутких взрывов и огненного смерча, метавшегося в ночи.

Она бы утонула, рассказывал Эдуард Александрович. Силы уже покидали ее, холод пронизывал насквозь. К счастью, она наткнулась на срезанное где-то снарядом дерево. Она вцепилась в его ствол. За изгибом реки, после крутоверти, дерево потянуло в тихую заводь. Окоченевшая, она даже не поняла, что это спасение. Но почувствовала, что ее одеревенелые ноги волочатся по мягкому дну. Желание жить во что бы то ни стало — ведь впереди была Победа! — вернуло ей кое-какие силы, и она сумела выползти на берег. Она долго лежала в полубеспамятстве, лишь ощущая и сознавая, что здесь не так холодно, как в ледяной воде. Перед рассветом новый импульс жизни пробудил ее мозг, и нашлись силы, чтобы встать и идти. Она едва брела по ровному прибрежному пространству и в предрассветной густой синеве казалась белым привидением. Силы совсем оставили ее, и она упала в беспамятстве как раз в тот момент, когда поднималась на бугор, за которым располагался батальон капитана Веньяминова, будущего отца Вареньки…

Эдуард Александрович рассказывал, что Веньяминов прямо-таки остолбенел, потерял дар речи, когда в середине пятидесятых годов в детском противотуберкулезном санатории встретил лечащего врача Вареньки — Зинаиду Павловну. А Зинаида Павловна даже не подозревала, что отец девочки, к которой она привязалась всей душой, когда-то, в апреле 1945-го, растирал ее, обнаженную, спиртом, закутывал в одеяла, а потом с тревогой звонил в медсанбат, интересуясь, пришла ли в сознание их русалка. Тогда он этого так и не узнал: его батальон срочно перебросили на новый участок, а вскоре началось последнее победоносное наступление. След безымянной русалки оборвался…

Все-таки удивительна жизнь! По каким-то неведомым нам законам она все равно соединяет людей, которым предначертаны встречи…

Славная женщина Зинаида Павловна! Мне хочется ее писать. Но не теперешнюю, поблекшую, усталую. А ту юную смелую Зиночку и в тот весенний рассвет, в тот страшный рассвет, когда желание жить было в ней сильнее всего на свете, сильнее смерти.

Картина мне видится такой: сизый, черно-сиреневый фон; мрачное серое небо с ярким проемом, и в центре, выдвинутая вперед, на нас, — обнаженная Зиночка. Она воздевает к небу руки, запрокинула голову, и в чашах ее голубых глаз слезы. Не то печали, не то радости. Молитвенные слезы спасения… А в углу картины — да, обязательно! — взрывы, огонь, кровавая плоть — война! Но на полотне я вижу прежде всего удивительную красоту незащищенного женского тела — белого, синевато-прозрачного, нежного…

Боже мой, неужели, представляя даже этот сюжет, я думаю только о ней, о Вареньке? Да, только о ней!

* * *

Читаю и перечитываю Варенькино письмецо. Что же делать? Она не приедет.

Зинаида Павловна была печальна, когда вручила мне конверт:

— Нам надо откровенно поговорить.

Мы сидели на скамейке на парадном спуске к морю от Воронцовского дворца. Античные фигуры, львы, фонтан, розарий. За деревьями синело море. Был вечер. Серая дымка затягивала небесный купол. Раскаленным шаром закатывалось солнце, бросив золотистый ковер на синеву. Далекий горизонт обозначили красные небесные полосы.

— Необыкновенно красивы закаты, — вздохнула Зинаида Павловна и заговорила о том, что считала главным: — Варя пишет, что влюблена в вас, а вы?

— Я ее очень люблю, — сразу ответил я.

— У меня не было своих детей, да и замужем я не была. Варя для меня больше, чем дочь. Вы знаете, что ее мать умерла от чахотки?

— Нет, я очень мало о ней знаю.

— Варя очень больна, — тяжело вздохнула Зинаида Павловна. — Мачеха, это бывшая секретарша Веньяминова, — с неприязнью пояснила она, — ее едва терпит… Варя разводится. Я боюсь, что она не выдержит.

Я печально молчал.

— Вы, конечно, не знаете ее мужа? — с горечью продолжала она. — Здесь они и познакомились. Но он вылечился. Он оказался плохим человеком. Вернее, он просто карьерист. Вы знаете, кто такой Веньяминов?

— Я почти ничего не знаю о Вариной семье, о Варином прошлом, — отвечал я.

— Николай Веньяминов, — пояснила она, — директор одного из крупнейших заводов в стране. Он, конечно, очень занятой человек, но вы бы знали, как он мучительно переживает болезнь дочери. — Она продолжала с горечью: — Володя Хазин и ему, и мне не нравился. Веньяминов перед ее замужеством приезжал сюда, в Алупку. Мы боялись, случится то, что случилось. А Варюхе так хотелось стать… — она запнулась, — ну, понимаете, как все — иметь семью, ребенка, работать. Она почти вылечилась тогда. Вы понимаете, что значит психологический фактор? Но он никогда ее не любил.

— А она?

— Она искренне к нему привязалась. — Зинаида Павловна задумалась. Молчала, опустив голову. — Понимаете, — наконец сказала она, — любовь — это вроде таланта, не всем дается, хотя вроде бы дано всем. Знаете, это когда невозможно жить дальше, если отнимается. Нам, военному поколению, это очень хорошо знакомо. — С горькой суровостью заметила: — Однако живем, зачем-то живем, оправдываем себя делами. Впрочем… — И продолжала: — Да, такой любви у Варюхи не было. Было беспокойство, заботливость. Ну, понимаете, как у всех. И она этим гордилась, считала себя счастливой. А потом пошло на разлад, и болезнь вернулась.

Мы долго сидели молча, в глубокой печали, и, я уверен, думали о Вареньке — как же быть? Как помочь ей?

Неожиданно Зинаида Павловна спросила:

— Скажите, вы любили раньше?

— Нет, никогда. Первый раз в жизни.

В глазах Зинаиды Павловны блеснули слезы. Она их не стеснялась, одна скатилась по щеке. Она пристально смотрела вдаль, потом на меня, пытаясь поглубже проникнуть мне в душу, чтобы отбросить сомнения и, наверное, чтобы уверовать в истинность нашей с Варенькой встречи. Она прерывисто, трудно дышала и наконец сорвавшимся голосом, совсем тихо, почти шепотом, произнесла:

— Любите ее. Со всей силой души. Она вам ответит бо́льшим. Вы даже не представляете, что это за существо! У нее редкое сердце. Возвышенное и преданное. И верьте ей. Всегда! Ничего подобного никогда больше не случится.

Как хочется жить!

Глава V

Загадочная миссис Стивенс

I

В тот день было открытие выставки, и Ветлугину очень хотелось отправиться в галерею Стивенса. Но лучше было не обозначать себя там, особенно в первый день. К тому же в одиннадцать часов в правительственном особняке на Пэлэс-гарденс проводилась пресс-конференция высокой советской делегации по экономическому и научно-техническому сотрудничеству, после которой необходимо было поприсутствовать на коктейле. Однако посмотреть картины Купреева, которого он уже так хорошо знал, не терпелось.

Ветлугин хоть и не признавался себе, но сильно нервничал. Время диктовало активные действия. Если до конца выставки не предпринять решительных шагов, то затеянная схватка со Стивенсом будет проиграна. Но чтобы атаковать, надо знать как можно больше о противнике и всех обстоятельствах, связанных с делом. А многое все еще оставалось невыясненным.

Грудастов не звонил, и Ветлугин решил, что день открытия выставки подходящий момент, чтобы позвонить самому. Николая Ивановича на месте не оказалось. Но секретарша сообщила, что он и Александр Александрович Потолицын ожидали звонка Ветлугина и просили передать, что в посольство на его имя посланы важные бумаги.

Ветлугина обрадовало то, что Потолицын прервал свой крымский отдых и прилетел в Москву. Но будут ли достаточными доказательства в посланных бумагах? Если нет, то что тогда еще предпринять? — думал Ветлугин уже по пути на пресс-конференцию.

II

Пэлэс-гарденс — частная улица, принадлежащая королевской семье. Она по прямой соединяет две оживленные центральные улицы английской столицы. Но лондонцы, отпугиваемые непреодолимой для них табличкой «Private» и высокомерным видом привратника в ливрее и котелке у белокаменной арки с чугунными воротами, редко ею пользуются.

На частной улице расположились фешенебельные особняки и изысканные современные дома. Вдоль проезжей части вековые дубы и платаны стоят во фрунт, как солдаты на параде. В июне их буйные кроны смыкаются в поднебесье, образуя темную, прохладную аллею. По этой аллее Ветлугин проехал к серому трехэтажному особняку с крепостными башнями. Около него уже скапливались журналистские машины.

В мраморном зале особняка собралось много английских и иностранных журналистов. Некоторых из них Ветлугин хорошо знал. Он был обрадован, что на пресс-конференцию пришел и Джеффри Робинсон, известный журналист, который в последний год стал «фриланс», то есть «самонанимателем»: Джеффри позволил себе жить на гонорары от статей и очерков, охотно публикуемых рядом крупных газет и журналов. Но сделал он это потому, что получил небольшое наследство и мог наконец-то взяться за книгу, которую давно задумал, и еще за киносценарий.

Глава делегации был усталым, пожилым человеком лет семидесяти, прославленным ученым, который уже лет пятнадцать занимал высокую государственную должность. Когда он прилетел в Англию, почувствовал себя так неважно, что слег. Но, пролежав с полдня, отверг все настоятельные предостережения врачей, отправился на переговоры. О нем говорили, что всю жизнь он не щадит себя, отдаваясь до конца делу, и вообще не мыслит праздного или больничного безделья. Можно было удивляться его силе воли, непреклонной убежденности в необходимости постоянной деятельности.

Журналистов, прежде всего английских, интересовали результаты переговоров, их оценка советской стороной. Конечно, кто-то из них подготовил каверзный вопрос, за этим его и послала редакция, скажем, «Дейли мейл», но большинство хотело узнать о перспективах советско-английских экономических и научно-технических связей.

Когда пресс-конференция закончилась, сразу возникло оживление, все поспешили за напитками, к расставленным столам с закусками.

К Ветлугину подошел Джеффри Робинсон.

— У меня было такое впечатление, что перед нами выступает гранитный монумент, — пошутил он, но тут же смягчился, поинтересовавшись: — Надеюсь, это не звучит оскорбительно?

— Я лично узнал много интересного, — дипломатично заметил Ветлугин.

— О, для меня тоже было много откровений, — не то иронично, не то искренне согласился Робинсон.

Но все было правильно: если англичанин в житейской ситуации видит смешное, он шутит, иронизирует, поддевает, невзирая на лица. Относиться к жизни с юмором — английская особенность. А Джеффри Робинсон был не только настоящим англичанином, но и настоящим журналистом — наблюдательным, вдумчивым, анализирующим. Множество людей, с которыми его сталкивала профессия, с их достоинствами и недостатками, идеалами и заблуждениями, наивностью и лицемерием, давно уже сделали его, хотел он того или нет, циником. Но он не стал откровенным, бравирующим циником. Груз наблюдений заставлял Робинсона быть снисходительным, терпимым к людским недостаткам, все понимающим и все принимающим. В этом состояла и одна из причин, почему он оставил хорошо оплачиваемую должность в солидной газете и занялся менее обеспеченным и менее гарантированным свободным творчеством. Он не хотел больше следовать партийным или правительственным доктринам, примитивной конъюнктуре печатного бизнеса, узким интересам групповщины. В нем был ярок индивидуализм, и он убежденно придерживался профессиональной нравственности, один из главных принципов которой: объективность — незыблемая истина.

Внешне Джеффри Робинсон выглядел старше своих сорока двух лет. Пожалуй, из-за обильной седины в густой шевелюре, глубоких морщин на лице и усталой синевы под глазами. Но глаза у него были веселые, молодые. Он был высок и, как положено англичанину, сух и подтянут.

— О чем намерен писать, Джеффри? — поинтересовался Ветлугин.

— Бирмингемская газета попросила очерк на советскую тему — о перспективах торговли.

— Почему бирмингемская?

— В Бирмингеме заводы. Местным промышленникам не дают покоя размеры вашего рынка, — улыбнулся скучновато Робинсон и продолжал шутливо: — А лондонская «вечерка» печется о ваших свободах, считает, что у вас нарушаются права человека. Вот просит побывать на выставке непризнанного советского художника и написать о несвободе творчества в Советском Союзе.

— Как фамилия художника? — едва скрывая волнение, спросил Ветлугин.

Робинсон достал бумажник и вынул из него письмо от редакции.

— Кюприв, — неуверенно произнес он.

— Купреев, — поправил Ветлугин.

— Купрев, — поправляясь, но опять неправильно произнес Робинсон.

— Могу я прочитать письмо? — спросил Ветлугин.

— Конечно, Виктор. — Робинсон протянул ему листок.

В письме говорилось:

«Дорогой Джеффри.

В четверг, 22 июня, на Корнфилд-клоус, 8 (северо-запад, 3), в галерее Хью Стивенса открывается персональная выставка русского художника Купреева. У мистера Купреева трагическая судьба. Власти запрещали выставлять его нетрадиционные картины, и художник в отчаянии покончил с собой.

Газета желает опубликовать в субботу, 24 июня, размышления о судьбе художника и его творчестве, а также о подавлении свободы творчества в Советском Союзе. Мистер Дэвид Маркус, обративший наше внимание на эту выставку, готов сообщить подробности биографии и жизни художника (тел. 01-624-6465). Мистер Хью Стивенс, владелец галереи, как мы поняли из письма Д. Маркуса, готов дать подробное интервью.

Зная Ваш интерес к вопросам культуры и свободы творчества как в нашей стране, так и в странах за «железным занавесом», мы надеемся, что Вы выполните для нас эту работу. Размер статьи до 1 тысячи слов, как обычно, на страницу. Снимок одной из картин художника выполнит наш фотограф.

С добрыми пожеланиями,

искренне Ваш

…(Н. Гривс)».

Робинсон удивленно и обеспокоенно смотрел на изменившегося в лице, помрачневшего Ветлугина.

— Что-нибудь случилось, Виктор?

— Когда ты будешь это делать?

— Сегодня, сразу после коктейля.

— Все это ложь!

— Что, Виктор, ложь? — еще больше удивился Робинсон.

— Купреев не совершал самоубийства.

— Посольство занимается этой выставкой? — с вспыхнувшим любопытством поинтересовался газетчик.

— Насколько я знаю, не занимается, — резко ответил Ветлугин. — Я занимаюсь. Я знал Алексея Купреева. У него не было никаких противоречий с властью.

— Но его не допускали на выставки, не так ли? — заметил Робинсон достаточно холодно: мол, не все ложь.

Ветлугин понимал, что горячность в споре вредит. Но он понимал и то, что если Джеффри Робинсону откроется вся правда и он ее примет, то он, Джеффри Робинсон, может оказать неоценимую услугу. Ветлугин спокойно и грустно сказал:

— Я сержусь потому, что не знаю, как остановить несправедливость. Купреев начал выставляться, но серьезно заболел и вскоре умер. — И не сдержался, резко сказал: — А Хью Стивенс большой негодяй. Он устроил выставку краденых картин.

— Ты можешь это доказать? — недоверчиво спросил Робинсон.

— Я стараюсь это доказать. Что бы ты ни написал, Джеффри, я хочу тебя познакомить с дневниками Купреева.

— А как они оказались у тебя?

— Это пока тайна.

— Очень интересно, — сказал Робинсон задумчиво.

— Стивенс хочет сделать на всем этом хорошие деньги, — продолжал Ветлугин и вдруг предложил: — Поедем ко мне, Джеффри, я тебе все расскажу по порядку. Но главное — я хочу, чтобы ты узнал Купреева как человека.

— Пожалуй, я готов, — несколько поколебавшись, согласился Робинсон.

— У меня единственная просьба: пожалуйста, при встрече со Стивенсом и Маркусом никак не покажи, что ты знаешь больше того, что они захотят тебе рассказать.

— Хорошо, Виктор, джентльменское соглашение. Ну, а водкой и икрой угостишь?

— Конечно, Джеффри.

Робинсон похлопал Ветлугина по плечу, улыбнулся, подмаргивая:

— Мы напоминаем с тобой заговорщиков, не правда ли?

— А мы и есть заговорщики, — мучительно улыбнулся Ветлугин.

III

В тот день с самого пробуждения у Рэя Грейхауза было прекрасное настроение. Накануне он выпустил очередной номер газеты, который получился интересным и боевым. Он успел раздать свежую двадцатистраничную газету членам профсоюзного исполкома как раз перед их ежемесячным заседанием. Все сразу принялись ее читать, хвалили публикации, спорили, и из-за этого работа исполкома началась с опозданием. Рэй был доволен, потому что все, что связано с газетой, принимал близко к сердцу. Он и газета были неразделимы.

Утром Рэй неторопливо брился, неторопливо поджарил яйцо с бэконом, долго пил кофе, с удовольствием просматривая газеты, а «Дейли миррор» прочел почти без пропусков все тридцать страниц. Особенно внимательно вчитался, вникая в каждое слово, в предсказания на сегодняшний день своему знаку Зодиака (Стрельцу) в гороскопе «непревзойденной» Джун Пенн. Миссис Пенн писала:

«По неожиданной причине с новой силой вспыхнет старое пламя. Нет причин гасить его. Вы в созидательном настроении, и у вас все будет получаться. Ваши звезды хорошо расположены также на будущее. Однако будьте осторожны в делах, хотя удача вам сопутствует».

Предстоящая неделя для Рэя как редактора была спокойной: особых забот с газетой не было — впереди целый месяц. Сегодня он с нетерпением ожидал намеченных встреч, дел и разговоров. Его, пожалуй, могла бы беспокоить встреча с мистером и миссис Стивенс, могло бы пугать знакомство с картинами Купреева, точнее сказать, боязнь разочароваться в них, но ничего этого не было. А была уверенность, утвердившаяся в нем со вчерашнего дня, с его редакторского успеха, и спокойная вера в правоту затеянного дела, желание разоблачить Стивенса и восстановить доброе имя Купреева. И, возможно, не допустить распродажи его картин. Правда, его знакомый юрист очень сомневался в последней возможности.

Рэй уже глубоко втянулся в купреевскую историю. Ему нравилась роль, которую он играл, и ему хотелось сыграть ее еще лучше. Он верил, что ему это удастся, потому что это была борьба за истину и справедливость, к чему он всегда стремился как левый лейборист.

Купреев Грейхаузу нравился, и он постоянно о нем думал, особенно после того, как Виктор Ветлугин перевел для него тетрадь крымских записей художника. Пламя любви просто обожгло Грейхауза. Ему захотелось, чтобы и его сердце запылало таким же пожаром. Он вдруг понял, что ему очень нужна и очень близка Джоан. Рэй позвонил Джоан, она обрадовалась его звонку, и они договорились, что вечером он к ней придет. В подсознании Грейхауз уже знал, что он стал другим, каким-то новым, и он подумал, что это влияние Купреева. Он как-то еще не мог облечь свою внутреннюю перемену в слова, чтобы выразить, объяснить ее и себе, и Джоан, и даже Ветлугину, но эти слова уже зрели, поднимались из душевных глубин, и просто нужен был какой-то толчок, чтобы они вырвались наружу. Их рождение уже стало неизбежностью.

Веря в безошибочность «непревзойденной» Джун Пенн, Рэй с убеждением, что «все получится», принялся за книгу Уильяма Клауда «Власть тред-юнионов», которую торопливо прочел неделю назад. Теперь он решил поразмышлять над помеченными страницами и абзацами и написать рецензию, заказанную ему леволейбористским еженедельником. С редким вдохновением он быстро написал даже не рецензию, а страстную статью, в которой изложил свои размышления над положением дел в профсоюзном движении, над тем, как лучше тред-юнионам отстаивать экономические и социальные права.

На это ушло часа три. Но и закончив статью, он продолжал размышлять над своими аргументами и утверждениями, а также над тем, все ли он сумел сказать, не забыл ли чего. А одновременно и как-то незаметно приготовил свой нехитрый холостяцкий обед; подогрел луковый суп из консервной банки, поджарил бифбургер (что-то вроде рубленого бифштекса), открыл для гарнира банку зеленого горошка. Пообедав, пил кофе и опять читал газеты. И вдруг с тревогой сообразил, что едва успевает к четырем часам в галерею Стивенса.

IV

Корнфилд-клоус — старинная узкая улочка, мощенная булыжником. В прошлом веке, да и предыдущие века здесь был каретный ряд, и живописные двухэтажные домики, прижатые один к другому, состояли из нижнего каретного пространства и небольшой квартирки над ним. В двадцатом веке, когда кареты исчезли, первые этажи, превратились в антикварные лавки, или в книжные, преимущественно букинистические магазинчики, или в небольшие художественные салоны.

Галерея Стивенса находилась в самом центре этой старинной улочки и занимала спаренное пространство двух домов тюдоровского стиля — белый верх пересекали крестами черные бревна. Вход находился между домами, а в двух огромных стеклянных витринах были выставлены две картины Купреева — «Озеро Неро» и «Андроников монастырь». Сквозь стекло Грейхауз увидел, что внутри никого из посетителей нет. Лишь за столиком в дальнем углу одного из залов сидела молодая женщина и читала книгу.

Рэй не торопился входить внутрь. Его прямо-таки остановили, притянули к себе выставленные в витринах картины. Он вглядывался в них, задумчиво постигал.

Его поразил упавший на воду монастырь, искаженный движением волн. Он удовлетворенно отметил мастерство Купреева и удивился, что чувствует, насколько картина печальна. Такой пронзительной, безысходной, бесконечной печали, изображенной на полотне, ему не приходилось еще видеть.

«Андроников монастырь» был тоже мастерской работой, но совершенно иной по жизнеощущению — радостной! Едва намеченный воздушный образ («Да, конечно, это Варенька!» — обрадованно узнал Грейхауз) делал картину лирической, но и таинственной, будто бы причастной к инобытию.

«Да, он настоящий мастер», — обрадованно подумал Грейхауз.

— Я вижу, вам нравятся картины, мистер Мэтьюз? — услышал Рэй и даже вздрогнул. Ведь здесь он был Джоном Мэтьюзом из книжной фирмы «Экшн букс лимитед», а не Рэем Грейхаузом.

Около него стояла та женщина, которая сидела внутри галереи Стивенса и читала книгу. Она оказалась высокой брюнеткой с прекрасной фигурой. Длина ее ног подчеркивалась черными бархатными брюками, а легкая открытая кофточка — очень открытая! — демонстрировала высокую грудь. Женщина, конечно, знала свои достоинства, и потому в темно-карих глазах поблескивала снисходительная усмешка. Она протянула ему руку, представилась:

— Миссис Стивенс. Эн Стивенс. Просто Эн.

— Очень приятно.

— Идемте, я вас проведу по галерее. — Она говорила спокойно и уверенно, четко произнося слова, но с акцентом. — Хью просил извиниться, — продолжала она. — Если у вас есть время, то мы можем попозже заехать к нам. Хью дает интервью журналисту Джеффри Робинсону. Вы знаете такого?

— Кажется, припоминаю, — ответил Грейхауз.

— Он будет писать о выставке для вечерней газеты.

— Вы, похоже, иностранка? — осторожно спросил Грейхауз.

— Выдает акцент? — засмеялась она.

— Нет, вы прекрасно говорите по-английски, — Рэй поспешил сказать комплимент.

— Да, я иностранка.

Эн Стивенс вопросительно смотрела на Грейхауза, ожидая дальнейших расспросов, но он решил промолчать, а спросил о другом:

— И много было посетителей сегодня?

— О нет, — отвечала она откровенно. — Несколько эмигрантов и мистер Робинсон. Нам не удалось добиться хорошей рекламы. Но я думаю, что после статьи Джеффри Робинсона публики заметно прибавится.

Рэй чувствовал себя скованно с Эн Стивенс. Он не знал, о чем ее расспрашивать, что с ней обсуждать. Он не был подготовлен к встрече с ней наедине. С Хью Стивенсом и Дэвидом Маркусом у него уже выработалась форма отношений, а тут он интуитивно понимал, что должен проявить осторожность. Он чувствовал, что Эн Стивенс его изучает, а ее спокойная приветливость, похоже, ловушка, попытка вытащить его на откровенность, на неосторожные расспросы. Но нет, решил Рэй, он будет ей подыгрывать, не больше.

Зазвонил телефон. Эн Стивенс протянула ему трубку. Это был ее муж Хью Стивенс. Он извинился, что отсутствует, предлагал подъехать к нему. Грейхауз отказался, сославшись на занятость. Он, конечно, мог побывать у Стивенсов, но счел, что лучше будет, если перед их встречей Ветлугин прочтет и третью тетрадь Купреева. Копия третьей тетради была в галерее. Рэй и Хью Стивенс условились встретиться в субботу, в два часа тридцать минут. Стивенс настаивал, чтобы с ним пришел и его консультант-переводчик: необходимо всем вместе обсудить возможную книгу. Именно возможную, потому что Грейхауз не скрывал своих сомнений.

— Почему вы все же сомневаетесь в такой книге? — спросила Эн Стивенс, когда Рэй положил трубку. Она смотрела на него с холодным вниманием.

— Коммерческий риск, — коротко ответил Рэй.

— Тетради Купреева можно сократить, не так ли? — с усмешкой спросила Эн Стивенс. — Вам нужно самоубийство? Подведите к этому, — цинично посоветовала она.

— Каким образом? — удивился Грейхауз.

— Вам очень дорога истина? — иронично спросила Эн Стивенс. — Или коммерческий успех?

— И все же?

— Допишите пару абзацев. Об этом никто, кроме вас и нас, знать не будет.

— Я так понимаю, что мистер Стивенс готов описать свои приключения по приобретению картин Купреева? — отвел разговор в сторону Рэй.

— Я не думаю, что он это сделает, — твердо сказала Эн Стивенс.

— А кто же? Эдуард Александрович?

— Какой Эдуард Александрович? — насторожилась она. — Ах, Эдя! Однако вы хорошо вчитались в дневники Купреева, мистер Мэтьюз. Нет, Эдуард Александрович не имеет никакого отношения.

— А кто же тогда?

— У нас есть человек, хорошо осведомленный о художественной жизни Москвы, — загадочно сообщила Эн Стивенс.

— Кто же это?

— О, мистер Мэтьюз, не пытайте. Мы лучше обсудим все это в субботу.

— Хорошо, миссис Стивенс, — скучно согласился Грейхауз.

Она протянула ему фотокопию страниц третьей тетради Купреева и каталог картин художника, изданный к открытию выставки.

— Такого издания Купреев никогда бы не дождался на родине, не правда ли? — сказала она с ехидством.

— Сколько вы собираетесь заработать на продаже его картин? — вопросом на вопрос ответил Грейхауз.

— Спросите Хью, — холодно посоветовала она.

Они расстались вежливо, с улыбками, но с неприязнью и недоверием друг к другу. Должно было быть наоборот: все-таки у них затевалось партнерство. Но Рэй Грейхауз не понравился миссис Стивенс, и в конце встречи она не особенно это скрывала. Он же ушел озадаченный и сердитый, с чувством, что прикоснулся к чему-то опасному. И он вдруг понял, что эта женщина готова пойти на все во имя поставленной цели. Ему вспомнилось: «Вам очень дорога истина? Или коммерческий успех?» И он подумал, что она более коварный противник, чем сам мистер Стивенс, а тем более Дэвид Маркус.

Ветлугина дома не было. Рэй написал ему записку:

«Дорогой Виктор,

побывал в галерее Стивенса, познакомился с загадочной леди, возможно, русской, — Эн Стивенс. Оставила неприятное впечатление. Последнюю тетрадь и каталог выставки получил. Надеюсь, ознакомление с ними доставит тебе удовольствие.

Купреев как художник произвел на меня сильное впечатление. Но все же не большее, чем Купреев-человек, умевший сильно и нежно любить. Такому старому холостяку, как я, тоже захотелось раздуть старое пламя. Еду к Джоан. Жду звонка.

Твой Грейхауз».

Глава VI

Угасание

(Записи Купреева, тетрадь третья)

Мне привиделся дьявол. Я закрыл глаза, и из-за далекого горизонта он вдруг быстро стал ко мне приближаться. А за моей спиной — высокая кирпичная стена. И никакого спасения! И все сумрачно, тревожно вокруг.

Дьявол был волосатый и громадный, как горилла. И лицо горилье — плоское, с вздернутыми ноздрями, а жуткие огненные глаза сверкали молниями. Я был совершенно беспомощен перед ним, совсем маленький, распятый на стене. Я в страхе ждал, когда он начнет меня раздирать. Из него прямо-таки перла злобная ненависть. О пощаде невозможно было даже помышлять.

Я не мог разжать веки. А когда я их разжал, или мне это подумалось, потому что я с ужасом осознал, что ослеп, ничего не вижу, я понял, что мне пришел конец. Но именно тогда вспыхнул яркий свет, очень далеко, за горизонтом, будто где-то там взорвалась, раскололась звезда и свет заструился в мою сторону, и вдруг я увидел Вареньку в ярко-белом платье, летящую мне на спасение. И я забыл о дьяволе, а она уже невесомо шагала по кирпичной стене, надо мной, и становилось светло. Вокруг открылись зеленые холмистые дали. И, испуганный светом, гориллоподобный дьявол (или кто там еще?) задрожал, застонал и вскачь с топотом понесся прочь, превращаясь в точку, в ничто.

Мне было так радостно, я встал на колени, моля Вареньку спуститься вниз, но она отрицательно мотнула головкой. «Но как же, — спрашивал я, — как же я заберусь на такую высокую стену?» — «Очень просто», — сказала она и начала уходить. «Но как же, как же?!» — в отчаянии кричал я. «Просто умри», — спокойно сказала она, и на лице ее была необыкновенная улыбка. О боже, она вся светилась, и свет вокруг шел именно от нее. Как я сразу не сообразил? И она добавила: «Только торопись, Алеша. Я скоро уйду насовсем, и мы уже не встретимся». — «Варенька! Варенька!» — кричал я отчаянно, но она уже улетела, прощально махнув рукой, и все быстро меркло, сгущаясь в темь.

* * *

Отчаяние! Какое отчаяние! — уже ничего нет в жизни. Когда любишь, то светла душа твоя. Угас свет — Варенька… Угас свет жизни…

* * *

Все существует в трех периодах: рождение (становление) — расцвет — угасание. И никто никогда не знает, как долго протянется тот или иной период.

Пророк третьего тысячелетия

Ко мне приковылял патологоанатом Тамил Хосородков.

Тамил — человек без плоти. С детства его пожирают страшные болезни. Сначала это были костный и легочный туберкулез, а теперь — неизвестные. Он как сухая травинка. На него невозможно смотреть: кажется, на глазах сломается. Но, несмотря на болезненную хрупкость, кисти рук у него большие, с сильными, нервными пальцами. Кисти как клешни. Передвигается Тамил неуверенно, с трудом и очень медленно, опираясь на легкую алюминиевую палку.

Голова с плоским болезненно-желтым лицом прямо вдавлена в криво поставленные плечи, торчащие остриями костей. Похоже, у него сзади горб, но спадающая чернь волос прикрывает изгиб. Глаза коричневатые, очень печальные. Когда в них заглядываешь, а они сразу примагничивают, то исчезают все уродства Хосородкова. А если его тяжелый, пронизывающий и недобрый взгляд застывает на мне, я испытываю скованность, подчиненность. Я чувствую, будто мою душу распахивают настежь. Я начинаю что-то лепетать и смотрю на себя со стороны, будто раздваиваюсь на два существа — одно в подчинении, а другое осуждающее, все видящее, но бессильное остановить первое. Я все думаю, как мне избавиться от этой придавленности. Пожалуй, единственное — не смотреть в его гипнотические глаза.

От общения с ним порой мне становится страшно. И все равно меня к нему тянет. Не столько потому, что он эрудит и как-то по-особому, со свободной проницательностью, рассуждает обо всем — и в этом мире, и даже за его пределами, а потому, что нас соединила Варенька. Не знаю, как случилось, но я ему во всем исповедался. А он без улыбки — у него нет улыбки — скрипуче мне сказал, что любит ее всю жизнь.

Хосородков повел меня в свое жилище — комнату в бывшем княжеском особняке, где живет персонал загородного санатория для инфарктников (у меня, правда, не инфаркт, но с сердцем совсем плохо — невроз плюс ревмокардит), и надо было видеть, как мы плелись: я — задыхаясь, а он — живым трупом. Нас встретила крошечная собачонка — японский шпиц, черненькая, тоненькая, как и он, и с ужасно печальными выпуклыми глазками. Тамил достал фотографию — да, семнадцатилетней давности, четвертый класс в детском алупкинском санатории. На ней слева от строгой, сидящей закаменело учительницы светленькая, радостная Варенька и мрачный, такой же, как и теперь, Тамил. Тогда им было по десять лет. С тех пор он ее любит.

…Тамил внушает мне, что он — пророк третьего тысячелетия. Я знаю, что от одиночества можно свихнуться.

* * *

Я мало вставал с постели последние три месяца, но теперь мне лучше, и я стал чаще прогуливаться.

Старинный княжеский парк прекрасен, хотя зарос, забурьянел: кому за ним следить? А как чуден пруд! Его называют пруд Юной Княжны.

Рассказывают трогательную любовную историю «еще времен Очакова и покоренья Крыма». Погиб юный гусар, а юная княжна не мыслила жизни без него. Кто говорит, была гроза, и она просила небо послать на нее молнию, и небо сжалилось, кто говорит, она купалась в грозу и молния ударила в пруд, а кто просто утверждает, что утопилась княжна от невозможности жить дальше. Мне третье ближе, понятнее.

Рассказывают еще, что вот уже двести лет в лунные ночи юная дева сидит в восьмиугольной беседке, которую поставил опечаленный князь посреди пруда на насыпном островке. Я слышал легенду: князь до сих пор в августе поднимается из могилы и с церковного погоста идет скелетом по лесу навестить свою несчастную дочь.

Хосородков утверждает, что немалую часть жизни люди проводят в нереальности, в своем воображении и снах, а у него почти вся жизнь так проходит. Что-то тут все-таки есть от правды, чего просто так не отринешь. И мистическая княжна — это как тоска по чистой и преданной любви.

А я вижу в беседке Вареньку! Она всегда появляется, когда я прихожу к пруду.

Сколько часов провожу я в беседке? Но мне там так хорошо! Сижу, а передо мной темная водная гладь, на которой золотистые кроны осенних деревьев, серые тучки и голубые небесные дали. А вечерами — сплошная чернота, в которой гаснет белое отражение беседки. Я обычно закрываю глаза и вижу, как Варенька бежит по мостку. На ней всегда длинное белое платье в талию и голубая шляпка с розовой лентой. И она такая всегда веселая: счастливая!

«Варенька, — шепчу я, — зачем ты умерла? Зачем ты умерла? Зачем ты умерла? Зачем?! Зачем?! Зачем?!» — твержу я и плачу.

* * *

Костя Барков как-то меня спросил: «Что такое любовь?» И сам ответил: «Чаще всего — невыносимость». Как правильно!

* * *

Неужели вся наша жизнь — поиск любви? Поиск истинной любви! Да, да! Что бы мы ни делали, чем бы мы ни занимались!

* * *

Варенька умерла весной. Она простудилась, началось воспаление легких, и никто уже не мог ее спасти.

Мне сообщила о ее смерти Зинаида Павловна.

Я не находил себе места, но странно — не плакал. Я не верил, что все, ее больше нет. Я поехал к Косте.

Костя исполнял гуашью большой портрет Люси́ны. Она была в какой-то легкой накидке индийского типа. Они были очень смущены.

Я рассказал Косте о смерти Вареньки. Я был совершенно растерян. Я не знал, что делать. Он меня утешал.

Мы пили водку, а потом я безутешно рыдал. Он меня обнимал за плечи и все говорил: «Держись, Лешка. И это пройдет».

Я несколько дней жил у него.

Я узнал, что у него с Люсей роман. Они мучились, не зная, что делать.

Костя говорил, что он впервые по-настоящему любит. Он говорил, что у Люси доброе сердце и она его понимает и что она хочет знать о нем все и все с ним делить. Но как открыться, все переменить, быть вместе? — спрашивал он меня. Я не знал.

Костя говорил мне, что порвал все случайные связи, что настоящая любовь делает их ненужными. Ему наконец-то захотелось стать нравственным, жить по совести, без лжи. Он понял, что может так жить. Он говорил, что у него легко и радостно на душе, как никогда не бывало. Будто ярким светом наполнилось сердце.

Костя верит, что когда они преодолеют все трудности — суд людской, злобу и месть, он будет самым счастливым человеком, потому что Люся — его часть, истинная жена. Я очень хорошо его понимаю.

Пожив у Кости, я восстановил себя. Ну что ж, говорил я себе, просто такая у меня горькая судьбина. Вспомнились мама, отец. Ну что ж, буду вечно любить Вареньку…

* * *

Любовь всегда в нас, и никто и ничто не в силах запретить, погасить, уничтожить ее. Любовь никому не подвластна и ни от чего не зависит. Она — это мы; в ней — человеческое бессмертие.

* * *

Картина «Андроников монастырь», которую я задумал еще в феврале, писалась сама собой. Получалось славно, особенно краски, кажущиеся какими-то нездешними, совсем не теми, что должны быть по натуре.

Две непрерывные недели после возвращения от Кости пролетели одним днем. Я забывал и есть, и спать. По-моему, я не спал совсем. Монастырь получался ослепительно белым, с золотистыми бликами куполов. А Варенька, грустная Варенька, как тающее облачко, возникала на небесно-снежной лазури. Как бы едва проступающим видением. Во всем была какая-то светлая печаль, но и радость…

Я, пожалуй, назову картину «Счастье»! Да, это было начало счастья, когда я встретил Вареньку в Андрониковом монастыре. А когда я писал картину, я ощущал всю беспредельность счастья. Будто вселенная вселилась в меня. Или, наоборот, я с ней слился. Да: без времени, без пространства. Без смертей, без жизней…

Когда человек любит, в нем исчезает раздвоенность.

* * *

…А ведь счастливы были и под властью фараонов, и в эпоху инквизиции, и во времена кровавых войн. Те, кто любил…

Кошкин: «Сила — в незнании»

Хосородков подвигался из мертвецкой. Умер один из тех, кто родился еще в прошлом веке. Его фамилия Кошкин. Он со всеми знакомился и всем говорил: «Кошкин». Будто бы все должны знать, кто он такой, Кошкин. Я встречал одного критика-искусствоведа с фамилией Собакин. Как бы они знакомились?

Кошкина звали Николай Ефремович. Он был начальником министерского управления кадров тридцать восемь лет. На его толстом лице всегда лоснилась улыбочка, и на все случаи жизни он, похихикивая, заявлял: «А что, быть может».

Но Кошкин твердо знал, что все, что может быть, не обязательно быть должно.

Ему почему-то не давала покоя моя борода. Будь я его «кадром», он, наверное, приказал бы ее незамедлительно сбрить.

Он был очень прилипчив, ко всем приставал. Со своей лоснящейся улыбочкой пытался всем влезть в душу. Меня его привязчивость не только раздражала, но и пугала.

У Кошкина любимая поговорка: «Вся сила — в незнании». Он ее сам придумал, видно переиначив выражение: «Знание — сила».

— Почему в незнании? — однажды спросил его я.

— Потому что те, кто не знает, — сила! — Он погрозил мне толстым пальцем, похихикивая. — Это проверено!

Хосородков рассказывал, что умирал Кошкин с возмущением. Он хрипел: «Требую подключить реанимацию». С этим и умер. Ему было семьдесят шесть лет.

Как патологоанатом, Тамил привык к мертвецам. Мне даже кажется, что он испытывает дьявольское наслаждение, когда их полосует.

Тамил устал после работы в мертвецкой над телом Кошкина. Мне жутко представить, что подобный Хосородков полосовал Вареньку…

Хосородков присел на скамейку рядом со мной. В его глазах желтая муть. Он говорит, проникая в мои мысли, отчего еще страшнее:

— Я знаю, о чем ты думал. Да, и ее полосовал бы. И делал бы это с наслаждением. Ее суть не в плоти, а в душе.

— И в том, и в другом, — не согласился я.

— Ты должен привыкнуть к моему уродству, — вдруг потребовал он. И принялся объяснять: — Когда люди уйдут в космос, они все будут такие, как я. Я предтеча третьего тысячелетия. Надо жить воображением и фантазиями, на сто и на тысячу лет вперед и на столько же назад. Наш духовный разум это позволяет.

— Но это сумасшествие! — вскрикнул я.

— Потом это не будет сумасшествием, — устало, но зловеще продолжал он. — А знаешь, где в человеческом теле покоится душа? В солнечном сплетении. Я самый великий знаток ристалищ человеческих душ. Я пишу об этом трактат. У Кошкина, например, было очень маленькое ристалище, но лошадиная энергия сердца. Оно просто износилось. Я дам тебе почитать свой трактат.

Боюсь Хосородкова.

* * *

Вчера Хосородков рассуждал об Атлантиде. В ядерную эпоху, говорил он, наша цивилизация подобна обреченной Атлантиде. После взрывов выживут примитивы забытых уголков земли. Они начнут творить историю, не зная великого прошлого. И все повторится сначала. До новой Атлантиды.

Хосородков, между прочим, оптимист. Он утверждает, что не все погибнут. Мы уйдем в космос. К новым звездам. «Атлантида не погибла, — говорит он, — она переселилась в галактику. Мы еще с ними, атлантами, встретимся».

* * *

Хосородков утверждает, что человек всегда стремился вырваться из отведенного ему пространства и времени. «Теперь мы у порога вселенной…»

Но почему человек не стремится совершенствоваться в отведенном ему пространстве и времени? Почему он рвется переступить пределы, а не блаженствовать на земле? Почему?!

Мне подумалось, что любовь — это постоянное совершенствование. А когда ее нет, — то это — ненависть! К себе, к другим, к окружающей среде, обстоятельствам — к времени и пространству! В ненависти невозможно совершенствоваться!

* * *

Еще в мае в Москву приезжал Саша Потолицын. Он приезжал на открытие выставки, куда благодаря усилиям Николая Ивановича попал Варенькин портрет. Но я тогда не думал об этом и не помнил о выставке, и потому приход ко мне Саши был неожиданностью. Но очень вовремя: я как раз закончил картину «Андроников монастырь».

Саша восхищался, и очень искренне, но что-то его печалило, что-то волновало, и он все время прятал глаза и больше обычного суетился, не находил себе места. Он был непривычно молчалив, очень сдержан, в общем, вел себя странно. Мы выпили рюмки по две коньяку, который он принес. И вдруг он сказал:

— Старик, я все знаю. Мне так больно. Я был у нее на могиле.

Мне стало плохо.

— Что с тобой? — засуетился он.

— Сердце, — едва выдавил я.

Так все началось. Потом врачи серьезно утверждали, что если бы я не выпил коньяку, то приступ мог бы кончиться смертельно. Боже мой, а ведь лучше бы, чтобы так и кончилось: сразу и навсегда.

А тогда я полежал, принял нитроглицерин, и меня отпустило. Отпустило, видимо, для того, чтобы Саша отдал мне ее записочку. Оказывается, ее отец разыскивал меня через Ленинградский союз художников, и Саша с ним встречался. Эта страничка в клетку, видно, жгла его раскаленным угольком. Он, конечно, ее прочитал.

«Алешенька! — писала она. — Спасибо тебе, что ты пришел в мою жизнь. Ты подарил мне необыкновенный, удивительный месяц — самый светлый и самый счастливый. Твоя любовь меня сделала чище и лучше и совершенно свободной. Мне столько открылось простого и радостного, и я так поверила в счастье. Но боюсь…

Я ухожу спокойно. Я должна, я непременно должна сказать тебе: я очень и очень тебя люблю и уже не мыслила жизнь без тебя. Целую, целую, целую —

навсегда твоя».

Я разыскал мамин медальон. Я запрятал в него этот листочек, и теперь он всегда около моего сердца.

А потом была долгая больница, теперь санаторий. Ни карандаш, ни кисть в руки не беру. Мне кажется, что я разучился рисовать, писать красками. Но жить без самовыражения мне, видно, не дано, и вот я делаю записи. Нужные, конечно, только мне. Только мне! Но если я не буду исчерпывать свои впечатления и размышления, то они начнут разрывать меня.

Большинство людей сжигает свои впечатления и размышления устно. Но я одинок, очень одинок, всегда таким был, и только Варенька могла бы освободить меня от одиночества. Но она ушла, оставив меня одного, совсем одного…

Вот напишу, объяснюсь, поговорю сам с собой — и становится легче, успокаиваюсь. Странное ощущение обнаруживаю в себе: будто жизнь во мне угасает, как угасает огонь; или иссякает, как иссякает, уходит в землю родниковый источник — в никуда, в неизвестность.

Мне все абсолютно безразлично. Вернусь ли когда-нибудь к прошлому — к забытым страстям и принципам? Нет. Это просто не нужно! Из этого никогда! ни в чем! ничего! не получается. Да и по сути это ведь невозможно. Живущему дано движение только вперед, а возвраты — иллюзия, великая насмешка. К чему я вдруг об этом? Не знаю.

Варенька! Варенька! Как мне жить дальше?

Костина беда

Неожиданно на своем стареньком «Москвиче» — с царапинами, ржавчиной, вмятиной на боку — в санаторий приехал Костя Барков. А сам неузнаваемый, осунувшийся и очень печальный. Хуже «Москвича» своего или под стать ему. Под глазом желто-синий кровоподтек, на лице порезы с бугорками засохшей крови, передний зуб выбит — ужасно выглядит.

— Костя, что с тобой?

— Все открылось, Лешка.

Он рассказал, что Толику Гущину кто-то стукнул, нашептал. Тот взбеленился, подстерег, разоблачил. Привел приятелей с автобазы, пьяных, один из них боксер. Ворвались в Костину комнату, началась драка, вернее, избиение. А Толик все рушил, рвал рисунки и в тупой ярости орал: «Чужого добра захотел?!» Со двора, услышав крики, прибежала Люся, бросилась на защиту Кости. Тогда озверевший Толик, не помня себя, стал избивать ее, она упала, а он ее ногами, да все в живот. А она беременна: знал же!

Первыми опомнились, протрезвели приятели: стали его оттаскивать, а он брыкается, лицо страшное, перекошено злобой, невменяем. Пантюхов вызвал милицию, в квартиру стучат соседи. Приятели с трудом уволокли матерящегося Толика. А тут милицейский наряд. С Люсей плохо. Вызвали «скорую помощь». Она без сознания: выкидыш, кровотечение; едва ее спасли. Толик с приятелями смылись, Костю же в милицию, составили протокол: мол, бытовой эпизод на почве ревности. Костя подписал. Ничего себе, эпизод!

— Лешка, почему так жестоки люди? — спрашивает Костя в отчаянии. — Почему нельзя по-другому? О жене, о человеке, как о вещи: на чужое добро позарился? Что за психология? Что за нравы? Убить ведь мог!

Костя угнетен, унижен, потрясен. Глаза вдруг гаснут, отрешенно молчит, потом едва шепчет:

— Ничего не хочу больше. Ничего не хочу в жизни. Достал из багажника четвертинку, откупорил, глотнул, протянул мне, я отказался.

Вынул из кармана записку от Люси, бросил:

— Прочти, Лешка. Обязательно!

«Костенька, любимый мой, прости меня. Я не знала, что так случится. Прости! Он грозится тебя убить. Ты же знаешь, какой он жестокий. Умоляю: уезжай куда-нибудь. Пусть пожар отполыхает. Я готова нести свой крест. Я не боюсь. Я боюсь за тебя. Костенька, злоба не бывает вечной. Прости меня, я не чувствую никакой вины: я не изменяла! Я люблю тебя. Очень, Костенька. Я еще больше люблю тебя.

Л.»

Я вернул записку. Она обжигала руки. Костя стал сам ее читать и заплакал. Я никогда не видел Костю плачущим. Пожалуй, только раз, в детстве, после драки с Потолицыным.

Костя вытер пораненным кулаком глаза, замер, справляясь с нахлынувшими чувствами, опять глотнул водки. Тихо заговорил:

— Эх, Лешка, что же с нами бывает в жизни! Как же так получается? Было у меня до черта случайных связей. Так сказать, не отказывал себе в удовольствиях. А душа опустошалась. Сам же ожесточался. И тут вроде бы так начиналось, по инерции. Хотя не совсем так. — Он поднял на меня просветленные глаза. — Понимаешь, вдруг я заметил, что Люська взрослая. Ко мне относится как-то по-особому, какая-то ласковая, понятливая: заботится, интересуется делами, расспрашивает, готова всегда помочь. Ну, я к ней, понятно, свысока, небрежно. Честно признаюсь, и в мыслях не держал: не скотина же я. — Он закурил, закашлялся. — Полгода тому пришел домой пьяный, настроение забубенное, веселый, все нипочем. А она на пути в коридоре — и вдруг упрекает: «Сколько же можно ум пропивать? Так же загубишь себя!» — «Ай да заботница! — смеюсь и облапил ее. — Ты мне что, жена?» А она вздрогнула, вся прижалась — и так пронзительно: «Люблю я тебя!» И заплакала. Я растерялся, хмеля как не бывало.

И, весь просветленный, продолжал исповедоваться:

— Лешка, вот тут и началось. Дам — и шикарных, и потаскушек — всех забросил. Во сне летал, а днем все ум ею занят. Что за чертовщина? — думаю. Да и что меня останавливает? И все же долго я себя сдерживал: скотиной никогда не был! Но, Лешка, не представишь даже, как само собой все случилось. А как случилось, сразу понял, что это вот та, единственная. Как же, дурак, раньше не заметил? Ведь, кроме нее, никого больше не надо. Понимаешь, Лешка? — тяжело вздохнул он.

— Понимаю, — сказал, я, подумав о Вареньке.

— А теперь видишь что, — и он показал рукой на свое лицо. — Отмщение. Но разве это справедливо? По правде-то?

— Ревность всегда жестока, — пробормотал я.

— Да я не о себе, — вздохнул он. — Мне за нее больно.

— Поживи у меня, — предложил я.

— Спасибо, Лешка, — обрадовался он. — Я, собственно говоря, об этом просить и приехал. Понимаешь, мне бы, конечно, лучше уехать в Ригу, к тетке, но с такой физиономией стыдно. Как только приведу себя в порядок, сразу уеду. Пусть, действительно, пожар утихнет. А что мне ей сказать?

— Чтобы тоже приезжала в Ригу.

— Ты так думаешь? — обрадованно спросил он.

— Мне так кажется, — ответил я.

— Конечно, мы должны быть вместе. После всего этого и не вместе, а?

— Конечно, должны, — почему-то убежденно подтвердил я.

Мы с ним попрощались, обнялись. И долго стояли, обнявшись, задумавшиеся о своем. Я был рад, что его потрясенная душа вновь обрела точку опоры, что к нему вернулся оптимизм, чем он всегда ободрял меня. Как все же важно поддерживать друг друга, знать, что есть рядом надежная, понимающая душа.

* * *

Вслед за Костей с изысканными «подношениями» — икра, шоколад, шампанское — в санатории появилась Антонина. Она заявила, что в Москве опять англичанин, который очень хочет купить некоторые мои картины. Антонина, оказывается, наведывалась ко мне, встретила в квартире Костю. От него она и узнала, что я здесь.

Как только она ушла, подлетел на инвалидном кресле Хосородков. Бедняга совсем уже не может ходить. Впялился в меня страшными, безумными глазами и молчит.

— Что с тобой, Тамил? — спрашиваю как можно ласковее.

А он крутанул кресло и умчался. Надо же! Совсем обезумел. Очень жалко его. Какой он все же несчастный…

* * *

У меня так спокойно на душе, и чувствую себя совсем здоровым. Врачи обещают через неделю отпустить из этой богадельни. Бесконечно беседую с Варенькой. Вечерами прихожу в беседку, сажусь, закрываю глаза, и Варенька уже рядом, со мной.

— Опять появился англичанин, — рассказываю я. — Приезжала Антонина. Что им все-таки от меня надо? Ну зачем мне известность там, в Англии, когда она мне и здесь не нужна?

— Нет, нужна, — говорит Варенька. — Как ты не поймешь? Люди всегда ждут откровений в искусстве. Чтобы лучше понять свою жизнь, весь мир. Надо, Алешенька, с новой верой работать.

Резко дохнул холодный ветерок, пробежал мелкой рябью по глади пруда. Появился бледный месяц. Я встаю, чтобы уходить. И вновь закрываю глаза. Варенька улетает, махнув мне рукой. Туда, в поднебесье, к звездам.

— Прощай, Алеша. До встречи.

— До встречи, — шепчу я.

Глава VII

Ветлугин выбирает прямую

I

Ветлугину мучительно не спалось перед визитом к мистеру и миссис Стивенс. До двух часов ночи он читал и перечитывал бумаги, присланные в посольство Грудастовым и Потолицыным, а также записи Купреева, и все размышлял над тем, что же нужно сделать, чтобы вернуть картины художника на Родину.

«Да, за них надо бороться, — твердил он себе. — Во что бы то ни стало и до конца! Талант должен принадлежать Родине. Да, Родине!»

Он забылся коротким тревожным сном и пробудился в начале пятого. Уже совсем рассвело. Небо было чистое, нежно-голубое, ярко-солнечное. Субботний день начинался безмятежно и тихо. Ветлугин прошел в кухню, закурил, поставил чайник. Он пребывал в мрачнейшем состоянии. Чашка крепкого душистого чая несколько взбодрила его.

Ветлугин вспомнил, как вчера обрадовался, когда раздался звонок из посольства: «Приезжайте, тут срочные бумаги для вас». Он помчался, уверенный, что там есть ответы на главные вопросы. Ведь недаром он все затеял на свой страх и риск! Там действительно были ответы, однако не было неопровержимых доказательств.

Он размышлял.

Итак, все ясно. Злой фурией, погубившей Купреева и похитившей его картины, была нынешняя миссис Стивенс, а тогда, пять лет назад, Антонина Наметкина, приятельница Баркова, которую тот, между прочим, боялся. Через него она разыскала Купреева, явилась к нему в санаторий.

Но нет никаких доказательств! Нет доказательств, что кража совершена ею, или с ее участием, или с участием Стивенса. И доказать это теперь почти невозможно!

Как же все было?

Судя по всему, почуяв неладное, Купреев помчался в Москву. Кража уже была совершена, потому что он умер от потрясения, от разрыва сердца.

Как раз в этот день к вечеру явился беззаботный и веселый Эдуард Александрович. Он получил телеграмму Купреева и прилетел в Москву, на встречу с «другом огненных лет» Хью Стивенсом. Прямо из аэропорта он явился к Купрееву, но на бесконечные звонки никто не ответил. Эдуард Александрович сидел на чемодане на лестничной площадке, размышляя, что ему делать. Он надеялся, что Купреев, как записано в его милицейских показаниях, вскоре вернется. Потом он начал беспокоиться. Он позвонил в квартиру напротив. Милая пожилая соседка удивилась: оказывается, она видела из окна кухни, как Купреев входил в подъезд. Она удивлялась тому, что Купреев до сих пор не зашел к ней за ключами, которые ей оставил высокий мужчина лет тридцати пяти, живший в купреевской квартире дней десять. Соседка видела, как три дня назад он уехал на «Москвиче», который все время стоял у подъезда.

Соседка — ее звали Ольга Кирилловна — и Эдуард Александрович опять долго звонили в купреевскую квартиру, стучали, думая, что он спит. Но никто не открывал. Тогда они решили, что он куда-то вышел, возможно, в магазин, за продуктами, и надо ждать.

Ольга Кирилловна, как записано в ее милицейских показаниях, и не подумала открыть квартиру Купреева и не дала ключи незнакомому человеку — Эдуарду Александровичу. Она предложила ему оставить в ее прихожей чемодан, а самому погулять, пока Купреев вернется. Но через час он не вернулся. Тогда Ольга Кирилловна и вернувшийся с работы ее муж Владимир Матвеевич пригласили симпатичного Эдуарда Александровича, который дожидался Купреева на подоконнике лестничной площадки, в свою квартиру; они пили чай на кухне, а потом, около одиннадцати часов, решили все-таки открыть квартиру Купреева. «О ужас! — пишет Ольга Кирилловна. — Он лежал на полу около дивана и был уже мертвый…»

Эдуард Александрович оказался главным распорядителем на похоронах.

Прилетела Зинаида Павловна. Из Ростова приехала тетка Купреева с сыном. Она оказалась единственной наследницей.

Похоронили Алексея Купреева в могиле с матерью.

«Почему около смерти всегда много случайных людей?» — подумал Ветлугин.

Он расхаживал по кухне.

«Как все запутано! Как все бестолково запуталось! Как трагически все запуталось! — сокрушался он. — Каков рок! Как все помогало преступнице!»

Ни Грудастова, ни Потолицына, ни Баркова не было на похоронах. Они еще долго не знали о смерти Купреева. Грудастов путешествовал на теплоходе «Абхазия» вокруг Европы. Потолицын был в Ленинграде, Барков — в Риге. Из тех, кто хоронил Алешу Купреева, никто и не подумал о краже. Полотно «Курская битва» стояло во всю стену. В мастерской, во второй комнате, много оставалось незаконченных картин, этюдов, рисунков. Правда, Эдуард Александрович и Зинаида Павловна искали портрет Вареньки, но не нашли — были лишь акварельные пробы. Они решили, что он на выставке или в одной из галерей.

Эдуард Александрович ходил в Союз художников прежде всего для того, чтобы сообщить о смерти Купреева, но натолкнулся на вежливое равнодушие: Алексей не был членом Союза. Это озадачило, возмутило и опечалило его и Зинаиду Павловну, но они тогда были заняты устройством похорон. Однако после визита Эдуарда Александровича в Союз художников в квартиру наведалась молодая женщина-искусствовед. Она подробно расспрашивала об обстоятельствах смерти художника, о похоронах, искренне сокрушалась о его безвременной кончине. Она расхваливала творческую манеру Купреева, его мастерство, фантазии, мистицизм. Эдуард Александрович поддакивал, рассуждал, соглашался, что у нас еще не могут по-настоящему оценить талант. Они с Зинаидой Павловной решили, что справедливость в оценке творчества Купреева будет восстановлена, и со спокойной совестью уехали в Алупку. Они, правда, взяли слово с «женщины-искусствоведа», которую звали Татьяна Васильевна, что она им сообщит, где находится портрет Вареньки. Все это они вспомнили потом, через полгода, когда их разыскали для милицейских показаний.

Эдуард Александрович еще вспомнил, что Татьяна Васильевна тогда захватила с собой дневники Купреева. Она сказала, что будет писать о нем большую статью и ей «исключительно важно заглянуть во внутренний мир художника». «Но она нам ничего не сообщила», — сокрушался Эдуард Александрович. Данный им и Зинаидой Павловной словесный портрет «женщины-искусствоведа» не совпадал с внешним обликом Наметкиной.

«Видно, она серьезно позаботилась о том, чтобы ее потом не опознали», — сердито подумал Ветлугин.

Следствие, начатое постфактум, велось вяло, незаинтересованно. Оперативные дела отвлекали, отнимали энергию и время. Следствие сразу пошло по ложному пути и на этом пути зачахло. Получилось так, что подозрения пали на Костю Баркова. Он тогда много пил, и решили, что он «пропил картины друга». Бесследно исчезнувшую «женщину-искусствоведа» записали в соучастницы. По причине его гибели следствие официально прекратили.

Барков вернулся в Москву в конце ноября. Он приехал из Риги на своем стареньком «Москвиче», с которым стал неразлучен. Бесприютный и одинокий, он сразу поехал к Алеше Купрееву проситься на ночлег и на жительство. В квартире тишина, на звонок никто не вышел. Костя — к соседке Ольге Кирилловне. А она — похоронили! Нет, не может быть! «Схватился за стену, ноги не держат, сел прямо на грязный пол, спиной к стене, и плачет, как ребенок». Ольга Кирилловна объяснила ему, что квартира пустая, тетка все погрузила в контейнер и увезла в Ростов. «Как, а картины?!» Взял теткин адрес и сказал, что прямо на «Москвиче» к ней поедет…» (Из показаний Ольги Кирилловны.)

Тетка рассказывала следователю: «Приехал художник из Москвы на своем «Москвиче». Сразу — где Алешкины картины? А мы контейнер только получили. Вот, говорю. А он возмущается: остальные-то где? Так вот все, говорю, а он не верит. Стал допытываться: кто забрал остальные? А откуда я знаю, что Алешка-то рисовал? После смерти Клавдии, его матери, ведь и с праздником не поздравит. А вот художник хотел Алешкину большую картину забрать, на которой смерть отца, Клавдия молодая в войну и сам Алешка, маленький, и еще фашист безголовый, вернее, голова оторвана и на земле, у сапог, лежит. Впечатлительная картина. Ну, вот, этот художник, Костей его звали, хотел все картины забрать. Но мы люди простые, в искусстве не шибко понимаем — сын-то у меня на заводе работает. Но мы ни в какую не соглашаемся. Однако согласились снести картины в музейное хранилище, чтобы не портились. С тем он и уехал. Правда, плакал в последний день, уж больно горько плакал и все себя винил. Они с сыном тогда крепко выпили, и он ему всю свою нескладную жизнь рассказал. А теперь я вот от вас узнала, что по дороге в Москву разбился. Надо же такому случиться. Жаль их, дружков-то, как же нелепо поумирали…»

Ветлугину все понятно: Барков не сомневался, что кражу совершила Намёткина. Она приходила на квартиру Купреева, когда там жил Барков. Возможно, предлагала ему сделку: Стивенс тогда был в Москве. Чем закончилась та встреча, знают теперь только Стивенсы. Ясно, что кража была совершена в те три дня между отъездом Баркова и приездом Купреева. Когда Купреев приехал, он сразу увидел, что портрет Вареньки исчез, как исчезли и другие картины, исключая лишь огромную «Курскую битву». Это было потрясение, и сердце его не выдержало.

Потолицын горько сетует: он узнал о смерти Купреева только под Новый год, и то случайно: кто-то из графиков в кулуарах какого-то заседания упомянул о гибели Баркова под Ростовом, а кто-то добавил о странной смерти Купреева. Потолицын не поверил: этого не может быть! Почему? — удивились говорившие. Но он не знал почему. Он пришел домой, не зная, что ему делать: ехать ли в Москву? Но зачем? Теперь-то зачем? Побывать на могиле? Жена подсказала позвонить Николаю Ивановичу Грудастову.

Николай Иванович знал о гибели Баркова, слышал, что комиссия по его художественному наследию обнаружила какие-то смелые иллюстрации к рассказам Зощенко. А о смерти Купреева он не знал; поразился, закашлялся, не поверил. Конечно, никакой комиссии никто не создавал: Купреев не был членом Союза. «Как же так? Как же так?» — повторял Николай Иванович. «Но где, где картины?» — кричал в трубку Потолицын. «Надо разобраться», — подавленно отвечал Николай Иванович.

После Нового года Потолицын полетел в Москву. В купреевской квартире уже жила семья молодоженов с грудным ребенком. Они ничего не знали. Ольга Кирилловна с мужем уехали в подмосковный санаторий. В домоуправлении тоже почти ничего не знали: о смерти-то знали — от разрыва сердца, об одиночестве — совсем оказался один, о картинах — ничего. В Москве абсолютно никто ничего не знал о судьбе картин Алексея Купреева. После больших хлопот удалось постфактум открыть следственное дело. Прошел год, а результатов никаких, большинство картин художника исчезло бесследно.

Но нет ничего тайного, что бы не стало явным.

Потолицын воспрянул, обрадовался, когда услышал о лондонской выставке. Все-таки открылись! Все-таки не погибли, существуют! Он примчался в Москву, развил неугомонную деятельность: всех тормошил, торопил, призывал, стыдил. И не безрезультатно: кое-что важное вскрылось.

Прежде всего то, что через таможню прошли семь холстов Купреева. Правда, они были документированы по всем правилам. Каждый холст имел стоимость, установленную бюро по вывозу художественных ценностей. Стоимость была небольшая по причине неизвестности художника. Более того — Купреева определили как непрофессионального, самодеятельного живописца. Были справки о налоге, о таможенном сборе и даже о смерти художника? И кто их вывозил? Антонина Иосифовна Намёткина, гражданка СССР, вышедшая замуж за подданного Великобритании Хью Стивенса.

Потолицын наивно считал, что это достаточные основания, чтобы требовать возврата картин на Родину, так как Намёткина завладела ими «путем кражи».

Но где доказательства кражи?!

Ветлугин ходил по кабинету, бесконечно курил, размышляя. Уже было позднее утро, яркое, солнечное. «Надо бы поесть», — подумал он. Пошел в кухню. Без аппетита съел яичницу, выпил кофе. И сверлила мозг противная мыслишка: «Все ясно, а доказательств никаких».

Рэй Грейхауз по его просьбе звонил Дэвиду Маркусу, интересовался миссис Стивенс.

«О, это такая романтическая история! Это такой любовный роман! Столько приключений! — захлебываясь в говорливой радости, сообщал Дэвид Маркус. Можно было представить, как летит слюна в трубку, как непоседливо бегает вокруг телефона этот маленький круглый человечек с постоянной фальшивой улыбочкой на толстом лице, довольный, что он нужен, что без него не обойтись. — Она вырвалась из России! О, это настоящий роман! Ее долго не пускали. Мистер Стивенс в нее влюбился. Вы знаете, что его жена умерла? Но он намного старше Эн… Вы спрашиваете, почему ее зовут «Эн»? Так хочет она… Почему все же «Эн»? Я думаю, что сокращение от Эн-тонина. Вам таки понятно теперь? Вы знаете, что мистеру Стивенсу уже шестьдесят два года? А сколько Эн? Ей теперь тридцать четыре. Вы понимаете эту разницу? Сын министра Стивенса старше Эн. Но они счастливы. Эн так благодарна мистеру Стивенсу. Он спас ее от тоски и одиночества. От вечного страха. Вы знаете, как это в Советском Союзе?»

Рэй Грейхауз передавал прямую речь Дэвида Маркуса в его манере и интонациях, посмеиваясь: все-таки был этот неугомонный старикашка весьма непосредственным.

«Вы знаете, она так хотела уехать! — не уставая говорил он. — Почему они все-таки хотят уехать? Кстати, вам понравился этот художник?.. Вы еще не видели портрет этой девушки? Ах, увидите!.. Вы спрашиваете, почему он не в галерее? А вы знаете ответ? Ах, мистер Мэтьюз, у этих русских все им принадлежит. Государство — это они, а все, что у них, значит, тоже государственное. Говорите, что не понимаете? Я тоже не понимаю. Поэтому я уехал из Советского Союза значительно раньше Эн. Я хочу, чтобы мне принадлежало то, что я приобрел в этой жизни. Вы меня разве не понимаете? А, да: почему не в галерее? Они его могут потребовать обратно. Он у них показывался на выставке. Ну конечно, они этого боятся. Кто они? Конечно, мистер и миссис Стивенс. Ах, зачем вы меня о таком спрашиваете? Откуда я могу знать, как он к ним попал? Вы читали дневники Купреева? Вы, конечно, их читали. Эн была его приятельницей. А что я еще могу знать? Меня попросили сделать рекламу. Этот Купреев никому не известен, вы же понимаете?..»

Ветлугин сделал запись этого разговора и теперь в волнении наткнулся на фразу, которая хоть слегка, но обнадеживала: «Они его могут потребовать обратно». Значит, за портрет Вари нужно бороться. Одна из последующих фраз: «Ну конечно, они этого боятся». Они — это Стивенсы. Потому-то и держат его дома.

Разговор с Джеффри Робинсоном после его встречи с Хью Стивенсом Ветлугина разочаровал. Джеффри ему сказал, что сожалеет о том, что художник не стал известным на Родине, хотя находит простое объяснение в его скромности. Возможно, сказал он, существуют и другие причины, на которые нажимают Стивенсы. Он же готов с чистой совестью рекламировать его творчество, тем более что картины произвели на него приятное впечатление.

«Буду ли писать о самоубийстве? — переспросил задумчиво Робинсон и надолго замолчал. — Пожалуй, само слово не употреблю. Но в целом у меня грустные размышления. И между прочим, Виктор, какая ему теперь разница, где и как придет признание? Нет, бросать тень на Хью Стивенса я не намерен. Кстати говоря, твои утверждения остались недоказанными…»

Этот разговор злил Ветлугина. Не верит! Не хочет верить! И не нужно! Но сердило, разочаровывало: зачем связался с ним? Однако в порядочности Робинсона, в том, что он Хью Стивенсу и намеком не обмолвился о разговоре с ним, Ветлугин не сомневался. А ведь помочь мог решающе. Но он над схваткой, он выше. «Какая ему (Купрееву) теперь разница, где и как придет признание?»

Но ведь ложь же, ложь! Взял вырезку статейки Д. Маркуса в «Кей энд Эйч глоб». Подчеркнул красным: «…не укладывались в прокрустово ложе дозволенного в СССР». Ложь! «Не найдя в себе сил бороться, художник покончил с собой». Ложь! «Нас восхищает благородное мужество мистера и миссис Стивенс…» Ложь! Не благородное мужество, а преступный бизнес!

И это простить?..

Ветлугину вдруг становится предельно ясно, как он должен поступать. Его долг — бросить им в лицо правду. Всю правду! Обвинить их в убийстве Купреева. В заговоре с целью завладеть его картинами. В грязном, преступном бизнесе. Во лжи! В великой лжи! Он должен их разоблачить. Он должен не допустить распродажу! И он постарается это сделать!

Он позвонил Рэю Грейхаузу.

— Рэй, книжная фирма закрывается. К Стивенсам поеду я один.

— Что случилось, Виктор?

— Я скажу всю правду. Нет, не о книжной фирме. О смерти Купреева. О том, как они украли его картины.

— Но ведь это не доказано.

— Они знают правду. И они должны ее бояться.

— Я к тебе сейчас подъеду.

— Нет, приезжай позже. А сейчас позвони Стивенсу и скажи, что интерес к изданию книги пропал, что отношения прерываются.

— Ты уверен в том, что задумал?

— Да, уверен.

— Может быть, все же я сейчас приеду?

— Нет, не надо. Я чувствую, что это единственно правильный путь.

Ветлугин сел за письменный стол и стал писать. Ему было необходимо письменно изложить логику обвинений. Он всегда делал записи, продумывал на бумаге то, что должен был высказать. После такой работы он никогда не нуждался в записях. Все уже было твердо уложено в голове.

Он писал долго, часа два. Это уже была основа статьи. А статью он завтра же напишет! Только надо действовать! — говорил он себе. Только правдой можно изменить положение вещей. Только правда всесильна! В этом истина.

Ветлугин выпил кофе, сжевал бутерброд, надел строгий темный костюм, голубую рубашку, красивый шелковый галстук. Он должен быть достойным представителем — да, и страны, и светлой памяти художника, который не хотел быть признанным на чужбине, а тем более и в мыслях не держал коммерческого успеха своих картин. Да, если они спасители, то пусть передадут картины в любую галерею — даже здесь, в Англии. Но не наживаются на них!

Ветлугин был весь сосредоточен на разговоре со Стивенсами и решил, что лучше ему отвлечься, а то перегорит вся сердитость. Лучше послушать классику в оставшиеся полчаса.

Он поставил Третий концерт Рахманинова для фортепиано с оркестром. Напряженно поплыла приглушенная мелодия, и сразу беспокойно, чудно взлетели фортепьянные звуки и устремились ввысь, в поднебесье. И напряжение нарастало, это уже был оркестровый поток, и поверх него, едва касаясь, с легкостью и стремительностью полевых кузнечиков прыгали-летели звуки. Какая сила утверждения! И лилось беспокойство, нежность, целеустремленность. И тайна сущего, и что-то еще: простор земли, человек и небо над ним — и любовь! А дальше — изломанность, неуверенность, тревоги, сомнения и что-то очень трагическое, печальное, то, что связано со смертью. И вновь преодоление, надежда, порыв, улыбка. И уже просто жизнь, человеческая жизнь, полет, мечтательный полет. И вот тут — глубина всего сущего, беспредельность земли и неба, жизнеутверждение, стремительность, легкая стремительность фортепьянных «кузнечиков». Нет, нет и нет ничего проникновеннее музыки!

Прослушав первую часть концерта, Ветлугин встал, прошелся по гостиной. Он чувствовал, как сквозь него промчался очистительный ветер. И в душе, и в сердце утвердились еще большая решимость, еще большая убежденность в необходимости и правильности его поступков.

II

Особняк Стивенсов стоял на развилке: улица Голд-херст-роуд упиралась в него и разветвлялась на Абер-гарденс и Дэйр-террэс. Это был большой двухэтажный дом белого цвета. В углу палисадника росла старая акация, закрывшая своей зеленью треть дома. Два фронтальных окна в гостиной, задернутые шторами, были огромными, от пола. Перед ними лепились аляповатые балкончики. Одно из окон было приоткрыто, и солнце, пронизывающее гостиную сбоку, высвечивало кресло, низкий столик, винтовую лестницу. Ветлугин увидел, как солнечную полосу пересек Хью Стивенс. «Надо идти», — решил он.

Ветлугин, конечно, волновался, как волнуются перед ответственным экзаменом. Но внешне он выглядел спокойным, более того — любопытствующе-небрежным. Он не спеша открыл железную калитку, не спеша оглядел дом, задержав внимание на окнах. Он чувствовал, что его заметили, и остановился, чтобы его лучше рассмотрели, достал блокнот, вроде бы проверяя адрес, и только после этого взошел на крыльцо и нажал кнопку звонка. Ему долго не открывали, но вот наконец вышел мистер Стивенс. Он не скрывал недоумения.

— Мистер Стивенс? — вопросительно спросил Ветлугин, внимательно, с легкой иронией смотря ему в глаза.

Этот изучающий взгляд озадачил Стивенса.

— Да, это я, — холодно ответил Стивенс.

— Добрый день, мистер Стивенс. Я Ветлугин. Виктор Ветлугин, советский журналист.

— Неужели? — удивился Стивенс. Он не сумел скрыть беспокойства.

— Я пришел к вам и вашей жене Антонине Намёткиной, — ее имя и фамилию Ветлугин произнес по-русски медленно и четко, — для разговора о художнике Купрееве.

— Что вы хотите знать? — спросил Стивенс, и голос его дрогнул.

— Вы не хотели бы меня впустить в дом? — с вызовом поинтересовался Ветлугин. Намекнуть англичанину на невежливость, а тем более «бросить вызов», — это значит быть почти уверенным, что вызов будет принят.

Но Хью Стивенс был растерян. Разглядывая Ветлугина из окна, он даже не заподозрил, что это «советский».

— Простите, но мы вас не приглашали, — холодно сказал он.

— Я тоже не думал, что судьба сведет меня с вами, — не менее холодно ответил Ветлугин.

— Хорошо, проходите, — уже с высокомерием произнес Стивенс.

Гостиная была огромная, высокая, уставленная старинной мебелью викторианского стиля. По стенам висели картины, тоже старинные, в тяжелых позолоченных рамах. И только повернувшись, Ветлугин увидел портрет Вари. Его повесили временно, у самой двери.

Варенька поразила Ветлугина. Столько в ней было солнечной радости, доброты, любви. Ветлугин подошел ближе — поразительный портрет! И так нелепо-странно было ее присутствие здесь. Казалось, она сама удивляется и тревожится: попала-то сюда случайно, а вот — в заточении.

«Как это могло случиться, как?!» — подумал Ветлугин. Все ей здесь чуждо. И будто она смотрит на него с легкой укоризной и светлой надеждой. Будто верит, что он совершит добро, что он явился, чтобы спасти ее, вырвать из заточения. И столько в ее глазах спокойной уверенности в том, что не может, не должно восторжествовать зло.

— Садитесь, — услышал Ветлугин жесткое приглашение. Стивенс указывал ему на кресло. — Тонья, где ты? Тут пришел советский журналист! — крикнул он.

Сначала на винтовой лестнице показалась длинная юбка, заметающая скрип ступеней, а затем в просветах ее цветастая кофточка, ее длинные черные волосы.

Она смотрела на Ветлугина враждебно и презрительно, и видно было, что едва скрывает негодование. Конечно, она слышала их разговор.

— А откуда это известно, что он журналист? — Она осталась в отдалении, облокотившись на инкрустированный секретер.

Ветлугин молча достал бумажник, вытащил журналистскую карточку с фотографией и показал Стивенсу. Тому было неприятно: это не в английских манерах. Он мельком взглянул и торопливым движением руки отстранил удостоверение.

Но «Тонья» держалась агрессивно.

— Дайте, — сказала она, направляясь к Ветлугину.

— Не обязательно, — ответил он твердо и положил удостоверение в бумажник.

— А, видно, не с добром явился?

— А разве к добрым людям?

— Отчего же так? — Она обратилась к мужу: — Зачем ты его впустил? Я же тебе говорила, что они явятся.

— Успокойся, Тонья. Он может подумать, что мы боимся.

— Я знаю, что вам есть чего бояться, — вставил Ветлугин.

— Это чего же? — взвилась Антонина. Ветлугин молчал, тяжело и мрачно смотрел на нее. — Вы что, пришли нас запугивать? Не выйдет, товарищ! — кипела она. К Ветлугину она обращалась только по-русски. — Здесь вам не Советский Союз!

— Тонья! — укоризненно произнес Стивенс.

— А почему вы действительно меня боитесь? — спросил Ветлугин.

— Мы вас не боимся, — поспешно сказал Хью Стивенс.

— Мы вас презираем, — зло добавила Антонина.

«Нет, не буду я с ней вступать в перепалку, — решил Ветлугин. — Я пришел не ругаться, а обвинять! А ведь боятся, да как боятся! Вернее, она боится! Значит, я прав! Значит, так и было!»

— Я могу объяснить цель своего прихода?

— Пожалуйста, — холодно предложил Стивенс.

— Вы являетесь обладателями большинства картин Купреева, — спокойно начал Ветлугин. — Я думаю, лучших его картин. Не правда ли, странно, что вы оказались собственниками, можно сказать, всего творчества художника? Как это могло случиться?

Ветлугин сделал паузу и задумчиво посмотрел на Хью Стивенса. Тот потупился.

— Зачем вы явились, Ветлугин? — крикнула Антонина. Продолжала с сарказмом: — Может быть, потребовать возврата картин на горячо любимую Родину? Они же после смерти Купреева принадлежат народу, вашему народному государству. Не удастся! — Самоуверенно добавила: — Безнадежна ваша миссия, Ветлугин.

— Моя миссия не безнадежна, — твердо сказал Ветлугин. — Если бы она была безнадежна, я бы к вам не пришел. Мы располагаем данными, что вы завладели картинами преступным образом.

— Это неправда! — возмутился Стивенс.

— Это правда, — спокойно сказал Ветлугин.

— Я же тебе говорила, что без шантажа не обойдется! — крикнула Антонина.

— Тонья, объясни, как все было, — раздраженно попросил мистер Стивенс. Он уже сердился.

— Я не хочу с ним разговаривать, — возмутилась «Тонья». — Ты посмотри — он же ведет допрос! Разговаривай с ним сам.

Она пересекла комнату и села на диван, закурила. Над ней полулежала обнаженная дева с классическим профилем — из Афродит восемнадцатого века. Сизый дымок потянулся к розоватому пышному телу.

— Моя жена хорошо знала художника Купреева, — с ледяной неприязнью пояснил Хью Стивенс. — Она его посещала в больнице, где его лечили от галлюцинаций. У него была навязчивая идея: он не хотел жить. Тонья, как могла, отговаривала его от рокового шага. Но переубедить Купреева было невозможно. У нас, мистер Ветлугин, — говорил Стивенс назидательно и высокомерно, — между прочим, есть собственноручное завещание художника. В нем он просит мою жену распорядиться картинами по своему усмотрению. Да, должен признаться, — продолжал Стивенс твердо, — потребовалась определенная изворотливость, чтобы вывезти его картины из вашей страны. Но я не вижу в этом ничего незаконного.

Мистер Стивенс был доволен своей речью и, расслабляясь, откинулся на спинку кресла. На его лице окаменело выражение неприступного самодовольства.

«Вот, оказывается, что! — Ветлугин почувствовал, как гнев закипает в нем. — Они и наследники, и спасители! Благородные, честные, чистые! А я им допрос учиняю! Особенно этой…» Он вспомнил, что Джеффри Робинсон ему прямо сказал: Стивенсы заработают на Купрееве тысяч тридцать — сорок!

«Каково, а? Завещание! — возмущенно думал Ветлугин. — А ведь почерк Купреева известен по его записям. Однако стой! — осенило его. — Стивенс искренне верит в то, что сказал! Значит, эта… ему наврала?! И теперь боится, что я знаю то, что было на самом деле? А я ведь действительно знаю!»

— Если существует завещание, — тихо сказал Ветлугин, сдерживая гнев, чтобы не сорваться, не закричать, — то зачем вам было проявлять изворотливость при вывозе картин? Но если оно и существует, то это подделка!..

— Провокация, — мрачно перебила Антонина.

— Нет, миссис Стивенс, это завещание написали вы сами. Оно нужно только вашему мужу. Больше никому. На вашей совести — да есть ли она у вас?! — Ветлугин уже говорил во весь голос, резко, — на вашей совести, — повторил он, — смерть Купреева! Вы убили его! Потому что вы украли его картины! И когда он обнаружил эту кражу, его сердце не выдержало…

— Хью, останови его! — закричала Антонина. Она вскочила с дивана, подбежала. — Останови его! Это провокация!

Но Ветлугин не останавливался. Видно, в его взгляде, обращенном на Стивенса, было столько праведного гнева, что тот замер, не то испуганный, не то желающий дослушать. Он даже не обращал на Антонину внимания.

— Вот портрет женщины, — Ветлугин указал на Вареньку, — которую Купреев бесконечно любил. Художник очень тяжело переживал ее смерть. — Ветлугин помолчал. — У Купреева было больное сердце. Он находился в санатории, когда его посетила ваша нынешняя жена. Он уже чувствовал себя хорошо, и его собирались выписывать. Почитайте еще раз третью тетрадь. И там не галлюцинации описаны, а мучительная, невыносимая тоска по любимой. Разве не так? Кстати говоря, там описан и приезд к нему друга, художника Баркова, — продолжал Ветлугин. — Барков из-за любовной неурядицы попросился пожить на его квартире. Между прочим, ваша нынешняя жена у него на квартире и познакомилась с Купреевым. Почитайте первую тетрадь.

— Откуда вы знаете дневники?! — вскрикнула испуганно Антонина. — Неужели вы тот самый журналист?!

— Да, тот самый, — подтвердил Ветлугин.

— Сколько же вас тут держат?! — Она ненавидяще смотрела на него. Догадливо воскликнула: — Хью, а не агентом ли был твой издатель?

Стивенс сидел окаменевший. Он был ошеломлен происходящим. По-видимому, он ничего подобного не предполагал.

— Той осенью Барков много пил, — продолжал Ветлугин. — Не составляло никакого труда взять ключи от квартиры и сделать их копию. Я думаю, ваша нынешняя жена, — слово «нынешняя» Ветлугин ядовито-презрительно подчеркивал, — это и сделала. Потом Барков укатил в Ригу, а вы вернулись в Лондон. Вы настойчиво просили к тому времени уже возлюбленную или невесту, — жестко говорил Ветлугин, — скупить как можно больше картин Купреева. Вы понимали, что на них можно сделать хороший бизнес, особенно если Купреева записать в диссиденты. Это вы и сделали в конечном итоге и надеетесь заработать тысяч сорок. — При упоминании этой цифры Стивенс вопросительно вскинул брови. — Но вы, мистер Стивенс, не знали, что Купреев отказывается вообще что-либо продавать, а тем более за границу, вам. Это знала ваша нынешняя жена. Она решила их украсть. Подозрение пало бы на Баркова, на кого угодно еще, но никак не на нее. Допускаю, она не предполагала, что кража для Купреева станет смертельным ударом. Но удар оказался смертельным.

— Хью, выгони его! — истерично потребовала Антонина.

— Я умею драться, — неожиданно для себя сердито выпалил Ветлугин. Но тут же взял себя в руки, продолжал со спокойной твердостью: — Смерть Купреева обрадовала вашу жену. А когда в похоронной суматохе ей удалось заполучить дневники, она была уверена, что никто никогда не узнает правды. Но нет ничего тайного, что бы не стало явным! И это — вечная истина. Теперь вам понятен мой приход?

— Хью, не верь ему, — потребовала Антонина.

Мистер Стивенс сидел, откинувшись к спинке кресла, утопая в нем. Его руки с коричневатыми старческими пятнами вяло лежали на подлокотниках. Он пребывал в глубокой задумчивости. Стивенс понимал, что Ветлугин говорит правду. Следовательно, он, Стивенс, соучастник кражи. Более того — ее вдохновитель, несмотря на то что ни о чем подобном никогда не думал.

Хью Стивенс считал себя честным человеком и никогда не заключал сомнительных сделок. Но это здесь, в Англии, а там, за «железным занавесом», в вопросах бизнеса, его бизнеса, связанного с художественными ценностями, все было сомнительным. В войну он не покупал, а выменивал на шоколад, тушенку или спирт иконы и старинные вещи, которым потом цены не было. И все шло в рамках дозволенного: ни он не знал, законны ли сделки, ни те, с кем он имел дело. Но тогда никаких неприятностей у него не возникло. Он хорошо помнил и того высокого лейтенанта, которого звали на английский лад Эдвардом и который тянулся к нему, рад был помочь и старательно пытался изучать английский язык. Но знакомство их было коротким: встречались они несколько раз трудной зимой сорок второго года, а потом его, Стивенса, военная судьба забросила в Юго-Восточную Азию — «из морозов в жару». Он очень хотел повидать Эдварда спустя много лет, «полжизни спустя», но тот появился в Москве уже после его возвращения в Лондон.

Воспоминания и раздумья летели стремительно, и Стивенс не замечал, что от него ждут слова. Он не осуждал Антонину, но видел ее уже в ином свете. Она добросовестно ему во всем помогала, по крайней мере, она ему доставала все, что он просил. Он тратил на это деньги, в основном фунты стерлингов, и никогда не интересовался, как она ими распоряжается. Они сблизились, — «да, стали близки», — и он женился на ней, хотя и смущался большой разницей в возрасте. Была эпопея, связанная с ее выездом, но это только возбуждало его и делало по-молодому активным. Она оказалась деловой женщиной, и ему это нравилось. Он гордился этим. Ему понравился и ее план расширить бизнес — «сосредоточиться на русской живописи». На той советской живописи, которая по тем или иным причинам не попадает на официальные выставки или в галереи. Антонина убеждала его, что у многих художников, даже маститых, есть картины, написанные только для себя, и тут, мол, неограниченный деловой простор. Он попал под ее влияние, а она умела заставить подчиниться себе. Сначала они носились с какой-то запретной графикой Баркова, а потом она приобрела картины Купреева. Он переправил ей тысячу фунтов. Но, оказывается, она вынуждена была их украсть. Нет, не понимал он русских…

А что же Тонья сделала с деньгами? Этот вопрос особенно задевал его самолюбие. Она ведь представила ему полный список расходов. Значит, она его во многом обманывала. Это было неприятно сознавать, но не в этом опасность. Если они возбудят против нее уголовное дело, размышлял Стивенс, то это повлечет крупные неприятности. Надо срочно советоваться с юристом. Однако что он все-таки хочет, этот журналист?

— Мне непонятна цель вашего визита, — устало сказал Стивенс. — Что вы хотите?

— Зная всю правду, — четко произнес Ветлугин, — вы должны возвратить картины Купреева.

— Никогда! — воскликнула Антонина.

— Какие судебные преследования вы предпринимаете? — спросил Стивенс, внимательно смотря на Ветлугина.

— Это не я решаю, — помедлив, ответил Виктор. Он знал слабость своей позиции и теперь проходил этот скользкий участок. — Но могу вас уверить, что вся правда станет достоянием общественности.

— Не запугивайте! — крикнула Антонина.

Хью Стивенс задумался. Он понял, что его «русскому бизнесу» приходит конец. Эту историю в Москве не простят, вернут ли они картины или нет. С русскими — он слышал об этом, да и сам предполагал — как-то все сразу кончается: раз и навсегда. Но, судя по всему, судебное преследование они пока не затеяли. Да и станут ли? Кто для них Купреев? Разве он национальная гордость? Нет. Значит, и ценность его для них невелика. Их самолюбие задето тем, что без их ведома устраивается персональная выставка художника, который еще в стране не получил признания. Да и получил бы? Тонья, пусть обманывавшая, все правильно утверждает. Зачем все-таки она пошла на такое? Но у нее не было альтернативы: он действительно настаивал! Ему понравились картины Купреева. Кто мог предполагать трагическую развязку? Пожалуй, этот портрет не надо было трогать, тем более он у них известен, побывал на выставке. Однако этот журналист шантажирует их. Тонья права, не поддаваться на провокацию. Нет, не поддаваться! Но он устал, очень устал. Такие перипетии уже не для него.

Хью Стивенс поднялся. Он тяжело поднимался из низкого мягкого кресла. Это означало, что разговор окончен. Ветлугину тоже пришлось встать. Стивенс чуть закинул голову. И выражение его лица, и поза были подчеркнуто высокомерными.

— До свидания, мистер Ветлугин. Прошу больше без предварительного предупреждения сюда не являться. Вообще я не желаю вас больше видеть.

Ветлугин мрачно и молча смотрел на него. У Стивенса был враждебный взгляд. Антонина злорадно улыбалась. Подошла к мужу, взяла под руку. Не произнося ни слова, Ветлугин повернулся и тут увидел Вареньку. «Как, оставить ее здесь?!» — пронеслось в мыслях. Он быстро подошел к стене и снял портрет. В дверях задержался, обернулся:

— Прощайте, мистер и миссис Стивенс.

Они стояли ошеломленные. Наконец Антонина завизжала: «Негодяй, как ты смеешь!» Она бросилась к нему, Ветлугин смотрел на нее с такой ненавистью и решимостью, что она остановилась на полпути. Хью Стивенс не двинулся.

III

Ветлугин повесил портрет в гостиной напротив окна. Ему казалось, что Варенька смотрит на него с благодарностью. Ему было радостно сознавать ее присутствие. И ему казалось, что она будто живая и вот-вот заговорит с ним.

— Ну и что теперь? — спросил он вслух. — Полетим в Москву?

Варенька счастливо улыбалась.

Ветлугин присел на кресло; смотрел на портрет, задумался.

Ну вот, совершен акт справедливости, думал он. Однако Стивенсы будут трубить, что он украл, причем по-разбойному. Если они этого не сделают, то признают его версию, то есть правду. А это для них невозможно. Значит, они уже действуют. А что теперь делать ему?

Ветлугин решил позвонить в редакцию и выяснить, разрешат ли ему вылететь в Москву за неделю до совещания, то есть завтра, в воскресенье, или в понедельник. В посольстве не возражали против его срочного вылета. Ветлугин считал, в Москве он сумеет доказать важность опубликования статьи о Купрееве, но прежде всего о политической подоплеке лондонской выставки.

Ветлугин пребывал в состоянии оцепенения. Он устало, безвольно, бездумно сидел в кресле, ожидая ответного звонка из Москвы. Именно в это время появился Грейхауз. Ветлугин обрадовался ему так, пожалуй, как первые христиане радовались явлениям апостолов. Но Рэй, конечно, не был апостолом и явился он не спасать Ветлугина от грехов и заблуждений, но был очень кстати. И Ветлугин вновь ощутил в себе желание упрямо продолжать борьбу.

Грейхауз прихватил вечернюю газету «Ивнинг стэндард» со статьей Джеффри Робинсона, которую Ветлугин, взбудораженный встречей со Стивенсами, забыл купить, а потом уже просто не мог отойти от телефона. Они прошли в кабинет. Ветлугин беспокойно бежал глазами по строчкам в боязни натолкнуться на ложь, фальшь, капризно-неприятное или высокомерно-поучительное, но больше всего на обыкновенный тупой антисоветизм, что разочаровало бы его в Джеффри Робинсоне, охладило бы их отношения, если бы они совсем не прекратились. Но Робинсон рассуждал о свободе художественного творчества, о приоритете историчности и нравственности, о «рамках дозволенного» в различных государственных системах, в частности в СССР; осуждал, даже восставал против «вседозволенности», не щадя и собственную, самую старую буржуазную демократию; вспомнил о сюрреализме как явлении бурного двадцатого века, обожествившего технику, но и изломавшего человеческую психологию и личность; довольно пространно распространялся об агитационно-пропагандистской монументальности советской живописи, о новых веяниях в советском искусстве, упоминал с навязчивостью, присущей многим западным интеллигентам, о «русском мистицизме» и лишь на этом фоне представлял творчество Купреева как частицу общемирового художественного процесса. Картины Купреева ему нравились — за лиризм, за нравственную возвышенность, за «присутствие раздумья на полотне» и еще за то неуловимое, мистически-таинственное, что привлекает и притягивает и запоминается надолго, если не навсегда.

— Ну что ты скажешь? — нетерпеливо спросил Грейхауз. Всем своим видом он показывал, что удовлетворен статьей Робинсона. Рэй искренне и лично относился ко всему, что касалось Купреева.

— По-моему, правильно, — облегченно произнес Ветлугин. Ему не хотелось обсуждать статью. Он знал, что еще и еще раз надо ее прочесть. Но он чувствовал облегчение, радостное облегчение — «именно так! пусть так! все-таки без лжи». В нем теперь поднималось то чувство, которое в спорте, при соперничестве, называют «злостью», та настойчивость, уверенность, одержимость — во что бы то ни стало обязательно выиграть, победить. Он, прищурившись, пронзительно смотрел на Грейхауза, чуть улыбался, и в глазах его, в лице, в жестко сжатом рте отражалась решимость. Рэй с вопросительным непониманием ждал, что он скажет. И Ветлугин еще раз убежденно повторил: — По-моему, правильно. Все правильно!

— Я согласен с тобой, Виктор, — озадаченно произнес Грейхауз.

— Рэй, я хочу тебя удивить.

— О, я всегда готов удивляться. Надеюсь, это будет приятное удивление?

— О да! — пообещал Ветлугин.

Они прошли в гостиную.

— Так вот она какая! — восторженно воскликнул Рэй, останавливаясь напротив портрета Вареньки. — Такой я ее и представлял! Солнечная женщина! Не правда ли? Мастерской портрет! Просто замечательный! И написан с такой любовью!

— В любви, — поправил Ветлугин.

— Что? — не понял Рэй.

— Любовь водила кистью художника.

— Ах, да, конечно! — обрадовался Грейхауз. — Необыкновенная любовь! Впрочем, любовь всегда необыкновенна. Не так ли, Виктор? И знаешь, удивительно заразительна. Ты согласен? Мне кажется, я под влиянием их любви. Я как-то по-другому увидел жизнь. Чему ты улыбаешься, Виктор?

— Я слушаю, Рэй.

— Действительно, я чувствую себя другим человеком. Я таким еще не был. Ты знаешь, многое в моей жизни — и предыдущей, и нынешней — вдруг стало выглядеть таким мелким, ненужным, а прежде всего суетным. Понимаешь, когда наши сердца наполняет любовь, мы делаемся мудрыми и добрыми. Согласен? Чему ты все улыбаешься?

— Ты действительно стал другим, Рэй, — улыбался Ветлугин. Для него лирически-философские рассуждения Рэя были неожиданностью. И не потому, что это было не свойственно ему (Грейхауз страстная натура), а потому, что он, Ветлугин, не ожидал, что дневниковые записи Купреева (особенно вторая тетрадь) произведут на него такое сильное впечатление.

— Как Джоан? — спросил Ветлугин.

— Ты знаешь, Виктор, ты удивишься, но мы решили пожениться, — смущенно признался Грейхауз. — Я заглянул в свое сердце и увидел ее там. И я понял, что я ее давно люблю. Я люблю ее, Виктор!

— Поздравляю, Рэй. Искренне поздравляю. Это прекрасно, — сказал Ветлугин.

А сам грустно подумал, что ему произнести «Я люблю» некому. Он вдруг понял, что еще никогда ни для кого из самых глубин его сердца, с искренним убеждением, с абсолютной верой не вырвалось: «Я люблю!» Значит, он еще не любил? Неужели все предыдущее, все, что у него было, являлось похожестью на любовь, а не самой любовью?

Он женился потому, что пришло время жениться. Рядом оказалась Валя. Она ему нравилась, он нравился ей. Вот и все. А остальное — душевная несовместимость, разлады, раздоры, обиды и терпение ради сына и ради карьеры. «Видно, во многих семьях один ребенок еще и потому — и прежде всего! — что нет любви», — мелькнула неожиданная мысль. Тянулось все годами, и в общем-то не признавались даже себе. Просто не думали, не понимали. А замкнутый круг заграницы все обнажил или все само собой обнажилось с возрастом. А теперь появилась формула: «За семейную и личную жизнь!»

Ветлугин помрачнел.

— Что с тобой, Виктор? — обеспокоенно спросил Грейхауз.

— Так, ничего, — едва слышно произнес он.

— Кстати говоря, — опомнился Рэй, — как у тебя оказался портрет?

— Я его взял.

— Как взял?!

— Просто не мог оставить в гостиной Стивенсов.

— Но это ведь…

— Вот именно: кража.

— Ты понимаешь, что может последовать? — недоуменно спрашивал Грейхауз.

— Меня будут судить и посадят в тюрьму.

— Ты зря шутишь, Виктор. Это очень серьезно.

— Мне нужно взять портрет, сесть в самолет и улететь в Москву.

— А ты не думаешь, что тебе так и придется сделать?

— Думаю, что так и придется.

— Ты попадешь в прессу.

— Знаю, — сказал Ветлугин. Но раскаяния он не испытывал.

— Я не понимаю, — задумчиво говорил Грейхауз, — почему нет официального запроса? Теперь это так естественно.

— Я думаю, что теперь будет.

— Но они картины не отдадут.

— Посмотрим! — со злостью бросил Ветлугин. — Представляешь, Антонина сочинила завещание Купреева!

— Не может быть! — воскликнул Грейхауз.

— Все, оказывается, может быть.

— Виктор, объясни мне вот еще что, — попросил Рэй. — Я много думал, но все же до конца не понимаю. Почему Антонина так рвалась за границу? Почему она совершила такую подлость? Преступление! Она же должна была предполагать, что это может погубить Купреева, не так ли? Я не могу ее понять. Она ведь не считает себя грабительницей, убийцей? Не считает ведь? Но ведь это так! Ты понимаешь, о чем я спрашиваю?

— Да, — ответил Ветлугин, — она страшный человек.

Он задумался. А действительно, что же она такое, эта Антонина Намёткина? Он мало что о ней знал, только из купреевских записей. Но все же он мог представить ее существо. И дело даже не в том, что она уехала за границу. Это пришло потом, по обстоятельствам. Для нее это не было навязчивой идеей. Суть в ней другая: беспредельный эгоизм, неуемное желание всеми и всегда повелевать.

Он встречал таких женщин в разных слоях общества и нередко наверху. Рядом с ними их грозные, высокопоставленные мужья становились тусклыми и покорными. Он всегда удивлялся такой перемене. И в данном случае Костя Барков, этот сильный и гордый характер, боялся ее, сжимался, начинал вести себя подчиненно. Купреев в первой тетради удивлялся этой перемене, а сам в отношениях с ней в полной растерянности, и единственное, к чему стремится, — избегать ее. Но она не отпускает тех, кто намечен в жертвы.

Намёткина — воплощение злой воли, думал он. Она черства сердцем, безжалостна. И на редкость сконцентрированна на своих желаниях. Если она задумала что-то, она пойдет на все — на обольщение, унижение, предательство, преступление, но добьется цели! Ничто ее не остановит. Ничего святого для нее нет.

У Намёткиной обстоятельства так сложились, размышлял Ветлугин, что она действовала в художественной среде. Почему она не подхватила академика живописи? Наверное, потому, что не хотела этого: скучно ведь с ним, а ей нужна деятельность, И ей нужна была валюта, заграничные вещи. Сюда она и повернула, и здесь ей встретился Стивенс. И вот она уже в Англии, его жена, горит амбицией дать Западу представление о художественных процессах в Советском Союзе. Из своей жертвы — Купреева — сделала мученика, рвется писать книгу. Лживую! Но ее философия вечная как мир: цель оправдывает средства. В этой философии главное средство — ложь! Изменила ли она своей стране? Конечно, изменила. Но она об этом и не задумывается. Себе она не изменяла.

Но что сказать Грейхаузу? Может ли он это понять? Может, конечно, но разъяснять уж очень долго.

— Ты и сам, Рэй, все правильно определил, — сказал Ветлугин.

— Мне кажется, Хью Стивенсу придется с ней трудно.

— А мне как-то все равно.

— Мне, в общем-то, тоже, — согласился Рэй.

Раздался телефонный звонок. Ветлугин поспешно снял трубку, думая, что это Москва. Но звонил Джеффри Робинсон.

— Виктор, ты читал мою статью?

— Да, Джеффри. Она мне понравилась. Я предполагал, что ты именно так ее напишешь.

Робинсон помедлил:

— Скажи, правда ли то, что рассказывает Дэвид Маркус?

— Что он рассказывает?

— Будто ты ворвался к Стивенсам и унес картину.

— Примерно так. Но я к ним не врывался. Я приходил к ним, чтобы сказать, что я знаю правду.

— И как? Они согласились с ней?

— Разве они могут с ней согласиться?

— Да, не могут. Но меня ты убедил. Знаешь, убеждают не слова, а поступки. Мне придется писать новую статью, Виктор. Могу ли я ссылаться на наш разговор, на дневниковые записи художника?

— Да, Джеффри.

— Между прочим, Маркус обзванивает все газеты.

— Я понял, Джеффри.

— Желаю удачи.

— Спасибо, Джеффри.

Ветлугин положил трубку. Грейхауз вопросительно на него смотрел.

— Маркус обзванивает все газеты.

— Этого следовало ожидать, — беспокойно сказал Рэй. — Скоро могут появиться репортеры и фотокорреспонденты. Ты к этому готов?

— Да, готов.

— Ты не раскаиваешься?

— Нет, нисколько.

— Я думаю, что ты поступил правильно.

— Спасибо за все, Рэй.

— Спасибо тебе, Виктор. — Он задумался. — Я, пожалуй, поступил бы так же. Ты молодец, Виктор.

Прощаясь, они обнялись. Они чувствовали, что расстаются надолго.

IV

Ветлугин съездил на аэровокзал «Бритиш эйруэйз» и получил «о’кэй» на воскресный рейс Аэрофлота. Возвращаться на корпункт не хотелось. Он понимал, что его уже поджидают репортеры. Он решил еще раз поразмышлять о всем случившемся. Но главное — ему хотелось проехаться по Лондону, к которому привык, который полюбил.

Он колесил по пустым вечерним улицам. Было все еще светло, хотя солнце зашло: июньские дни гаснут медленно. Колесил без цели, по наезженным маршрутам. Остановился на Вестминстерском мосту, вышел из машины.

Красивы виды на Лондон с мостов над Темзой! Вестминстерский — один из лучших. На левом берегу — готическая стройность парламента, прекрасно соединившего в своей архитектуре два величественных протестантских собора и скромную приходскую церковь. Самая высокая Часовая башня с курантами на четыре стороны света, подступившая к самому мосту, давно уже стала символом английской столицы. На правом берегу — массивное, как гигантский терем, здание Лондонского совета и пристань при нем. На подступах к нему угрожающий каменный лев… И вода Темзы — тихая, глянцевая, как стекло. Вернее, как зеркало: под стеклянным глянцем тусклое серебро, в котором отражаются оранжевые огни чугунных фонарей на набережной Виктории…

«…а Купреев завтра станет знаменитым, — думал Ветлугин. — Всем захочется своими глазами увидеть его картины. А их нельзя не признать, нельзя пройти мимо его мастерства, его искренности. Мимо того, чем жила его душа, о чем он мечтал, к чему стремился…

Странно все-таки вяжутся жизненные узлы, — думал Ветлугин. — Известность к Купрееву придет через газетную сенсацию, причина которой — я, мои действия, то, что я спас портрет Вареньки. Вареньки!

А в общем-то все это случайно, цепь каких-то случайных обстоятельств, включая и то, что именно я оказался здесь, в Лондоне. А ведь однажды, — упрекнул себя, — отказался принять участие в купреевской судьбе… Значит, не случайность! — продолжал думать он. — Значит, уже и тогда была предопределенность, и я должен был тогда еще уразуметь, что никуда мне от его судьбы не деться, что повязаны мы накрепко, что это тот узел, который нелегко развязать. Вот только как научиться такому уразумению? А возможно ли это? Можно, конечно, утверждать, что узри я предопределенность, то, может быть, судьба Купреева сложилась бы иначе, он бы был жив, и Барков бы был. Можно, конечно! Но это уже фатализм.

А поменял бы Купреев то, что с ним случилось, на то, что могло бы быть, если бы не появилась Варенька? — спросил себя Ветлугин. — Никогда бы не поменял, потому что к нему пришла любовь, а значит, и счастье. Разве есть что-нибудь большее, чем любовь? Разве мы хотим чего-нибудь большего, чем счастье? А разве бывает счастье без любви? Ну, жил бы он дальше, — рассуждал он, — ну, писал бы картины — да, подвижнически! Любое творчество есть подвижничество! Но он же это делал, и много лет, а счастлив не был. И потому — не поменял бы никогда!..»

По Темзе маленький буксирчик тащил вереницу барж с горками товаров, покрытых брезентом. Они крадучись резали серебряный глянец Темзы и оранжевые отсветы фонарей, и было загадочно их скольжение, потому что не слышалось за шумом проносящихся машин слабое тарахтенье буксирного двигателя, и вся эта вереница казалась караваном контрабандистов. Ветлугин долго следил за буксирчиком с баржами, пока он не скрылся под мостом, направляясь мимо парламента в узкое верховье реки, к Виндзору. И было у него на душе спокойно и ясно.

«…а жизнь человеческая — вереница поступков, — думал Ветлугин. — И если их не было, то, значит, жизнь была скучная и никчемная. Но прежде, чем это понимается, человек осознает себя. Он должен узреть, даже пощупать свою совесть. Он может ее отринуть. Она вещь не очень удобная. Но даже и без совести цепь поступков сохраняется. Цепь безнравственных или аморальных поступков. Цепь предательств и подлости — по отношению к себе и другим. Цепь глупостей и заблуждений, лжеверы и лжеидеалов, потому что только совесть освещает любой поступок, очищает нас…»

Потускнело, почернело серебро Темзы. Куранты «Биг Бен» на Часовой башне парламента колокольно отбили десять ударов.

«Грустно расставаться с Лондоном, — признался себе Ветлугин. — Ведь никогда не уверен — вернешься ли? Грустно… Да, с городом, который полюбил и к которому привык. Но не жить же здесь вечно?! О, это невозможно! И по самой простой причине: мы принадлежим той стране и тому народу, где наше прошлое, наше настоящее и наше будущее — всех вместе и каждого в отдельности…»

1978

Ржавый след

Братство павших и живых

Да пребудет в чести.

А. Твардовский

Этот день…

Утро девятого дня мая тысяча девятьсот восьмидесятого года выдалось пасхально светлым. В небесах и на земле застыла солнечная тишина. В полевых просторах, в низинках матово таился ночной туман. Плотные зеленые всходы отяжелялись стеклянными росинками. А потому поля казались голубоватыми.

По полевой тропе от дачного поселка к станции с торжественной неспешностью вышагивал грузный пожилой человек. Его темный пиджак украшали ордена и медали. Медали вздрагивали, медно-серебряное бренчание разносилось по округе.

«Пол-Европы прошагали, полземли, — мысленно произнес Ветлугин, направляющийся туда же, но вдоль дороги. — Этот день мы приближали как могли…» Необыкновенный праздник! — думал он. — Всенародный и лично каждого. Именно каждого — независимо от возраста. И никого не надо упрашивать, обязывать, организовывать. Потому что это — долг, совесть. Радуемся и скорбим. Всенародно и лично..»

На дачной платформе было многолюдно. Выделялись, конечно, праздничные ветераны.

«Но как они, однако, постарели… Хотя что же здесь удивительного? — с грустью размышлял Ветлугин. — Ведь минуло уже столько лет!.. А время неумолимо: вот и они, победители, на жизненном склоне… Да, уходят, уходят ветераны…»

Такого паломничества в Парк культуры и отдыха имени Горького Ветлугин не помнил. По Крымскому мосту шли и шли тысячи и тысячи. В пестрой толпе, как залпы, вспыхивали, сверкая, многочисленные боевые награды. На набережной Москвы-реки было сплошное сверкание — победители!

В середине набережной — между фронтами, армиями, дивизиями — отчужденно и одиноко стояла худая женщина во всем черном. Около нее на треноге был развернут пожелтевший ватманский лист. На нем — фотография застенчивого юноши. Под фотографией неумелой рукой крупно выведено: «Кто-нибудь скажите что-нибудь о моем единственном сыне». И далее мельче: «Песчинский Вячеслав Анатольевич, 1924 года рождения. Ушел добровольцем на фронт в октябре 1941 года. Воевал под Москвой. Пропал без вести в марте 1942 года под Вязьмой». Старая седая мать — восковое морщинистое лицо, измученные выцветшие глаза…

Ветлугин остро почувствовал бесконечное, мучительное одиночество этой женщины. После развода он сам испытывал почти то же самое: опустошенность, подавленность, бесприютность. И еще — невосполнимость потери. Разводы, считал он, завершаются, как правило, вопреки здравому смыслу. Торжествует женская вздорность и мстительность. Конечно, понимал Ветлугин, когда-нибудь сын вернется к нему, узнает о его правоте, забудет мамины наговоры. Когда-нибудь… А пока тяжело все это пережить. Мучительно тяжело…

«А сколько же было душевных надломов во время войны? — думал он. — Невосполнимых потерь? Сколько трагедий? И до сих пор не забывается, не заживается. — И мысленно повторял: — «Кто-нибудь скажите что-нибудь о моем единственном сыне»!

Он ходил и ходил по набережной. Останавливался, смотрел, слушал. Как и все. Но ему было очень одиноко. И ему хотелось, чтобы рядом оказался кто-нибудь из друзей-приятелей, с кем можно переброситься словом, поделиться впечатлениями. Он перебирал в уме своих товарищей и знакомых и чувствовал, что нет, не они ему нужны. Но кто же? И вспомнил: Вадим Татушкин! Да, именно Вадик! Татушка-архивариус! Как же он сразу не подумал о нем?! И почему же еще вчера не позвонил? Они бы сейчас были вместе. Ветлугин обрадовался и разволновался: а вдруг Вадима нет дома? Что же тогда делать?

Он торопливо направился на поиски телефона-автомата. А из головы не выходила эта измученная тоской и печалью женщина, мать Вячеслава Песчинского, которой они, пожалуй, смогли бы помочь. Ветлугин знал, что уже несколько лет Татушкин увлеченно работает над книгой о пропавших без вести. И знал, что эта его увлеченность началась после того, как они вместе по слезной просьбе англичанки миссис Баррет раскрыли одну печальную судьбу.

Ночь в Веймуте

Поезд из Лондона в Веймут прибыл поздно вечером. Перрон был одновременно и причалом. Прямо против вагонов светился огнями большой корабль. Путешествие на остров Джерси из железнодорожного в морское переходило без всяких осложнений. Однако накануне в Ла-Манше штормило, и случились неполадки в машинном отделении: отплытие отложили до трех часов ночи.

Ветлугин решил не томиться в душном салоне корабля, а побродить по ночному Веймуту. Кроме того, ему хотелось есть, и, зная, что китайские ресторанчики, в нарушение английских традиций, работают далеко за полночь, отправился поискать один из них.

Из темной дали моря дул напористый мартовский ветер, пронизывая насквозь. Продрогнув на набережной, Ветлугин торопливо свернул в узкие улочки торгового центра. В этот поздний час они были пустыми. Ненужно сверкали витрины магазинов. Залетавший ветер ошалело гнал сухой мусор, вертел под ногами. В стороне от торгового центра Ветлугин наконец набрел на улицу, где сосредоточились пивные, рестораны, кафе. Все они уже были закрыты, но китайский ресторанчик «Золотой лотос» продолжал работать.

Внутри было накурено, очень тепло, даже душно. Почти за всеми столиками сидели. За круглым столом в центре развязно шумела компания юнцов. Они распивали пиво из банок, беспрерывно курили, гоготали, громко рассказывая скабрезные истории. Все они были наружностью и одеждой на один манер, как солдаты, — короткая щетинистая стрижка, кожаные черные куртки на «молниях». Но они не были солдатами. Может быть, принадлежали к мотоциклетной братии «ангелов смерти», но вернее всего, к «фронтистам», членам английской фашистской партии Национальный фронт. Похоже, им хотелось скандала, а еще больше — драки.

Ветлугину хотелось тишины, тепла, вкусной пищи. Он задержался у входа, раздумывая, остаться или уйти. К нему быстро направился невысокий китаец с плоским пергаментным лицом, на котором застыла усталая улыбка. Он предложил крошечный столик в полутемном уютном углу наискось от стойки. Ветлугин снял пальто, повесил на вешалку и проследовал за китайцем. Усевшись спиной ко всем, и прежде всего к злонамеренным юнцам, он почувствовал себя легко и отъединенно. Он заказал суп из акульих плавников, тонко порезанную свинину с жареным луком, а также бутылку португальского вина «Матеуш-розэ» — плоскую, с широкими боками, как платье светских дам восемнадцатого века. Он любил это слегка шипучее, слегка сладкое и слегка пьянящее вино. У юной китаянки, принимавшей заказ, было нежное, совсем детское лицо, но уже по-азиатски непроницаемое. Она быстро принесла вино и суп. Искоса взглянув на него — так ли все? — и не обнаружив в его глазах неудовольствия, безмолвно исчезла за бамбуковым занавесом.

Китаец, встретивший Ветлугина, видно, был хозяином. Он напряженно стоял за стойкой и сквозь узкие щели глаз кинжально-остро следил за юнцами. Он, конечно, ожидал от них пакости, скандальной выходки. Вот они начали бурно обсуждать — с вызовом! — довольно сомнительную книгу о сети китайских ресторанов в Англии. Китайские рестораны существуют во множестве, буквально во всех английских городах — больших и малых. Существуют десятилетия. И десятилетия во всех этих городах китайские общины ведут замкнутую жизнь, никак не смешиваясь с англичанами. В Лондоне по воскресеньям, когда китайские семьи во всей своей многочисленности выходят на улицы, центральный район столицы, Сохо, напоминает миниатюрный Гонконг. Автор книги бил тревогу, называя китайские общины «гнездами шпионажа», а китайскую систему ресторанов — «сетями шпионажа». Ветлугин читал рецензии на книгу во многих газетах; рецензенты, как правило, отвергали шпиономанию автора, который, кстати, оказался человеком крайне правых взглядов.

— Мы в гнезде шпиона! — вдруг визгливым фальцетом крикнул один из юнцов с ватно-припухшим личиком.

Хозяин мгновенно схватил телефонную трубку, стремительно дважды прокрутил диск и тревожно прокричал:

— Полиция! Полиция! Ресторан «Золотой лотос». Группа клиентов затеяла беспорядок. Беспорядок!

Юнцы быстро, по команде, встали, намеренно опрокидывая стулья. Тот, визгливый провокатор, двумя руками поднял переполненную окурками пепельницу и высыпал на белую скатерть. Двое других торопливо принялись поливать кучу пивом. По скатерти расплывалось желто-черное пятно. Самый длинный, заржав по-лошадиному, бросил на стол в насмешку несколько медяков. Один за другим, в затылок, они затопали рысцой к выходу. Последним — вприпрыжку, обернувшись к залу свирепым, бульдожьим лицом, — уходил самый крепкий: в руке у него был охотничий нож.

— Я очень сожалею, — извинился хозяин, не поднимая глаз. Пергамент его лица стал пепельным. Он торопливо сдергивал со стола скатерть. Его юная дочь большой губкой промокала влагу и тут же тряпкой вытирала поверхность насухо. И она не поднимала глаз.

Посетители, особенно женщины, искренне возмущались, сочувствовали им.

— Я очень сожалею, — устало повторял китаец. Он пытался улыбаться, но улыбка не получалась, лишь жалко морщинилось лицо.

Полиция не появлялась, и Ветлугин догадался, что китаец просто напугал юнцов. Он знал, что английские «бобби» не очень жалуют китайцев, как, впрочем, и всех остальных «цветных», которых много прижилось на Британских островах после войны.

Через пять минут после бегства юнцов в «Золотом лотосе» было так тихо, тепло и уютно, как того хотелось Ветлугину. Он заказал кофе. На корабль не торопился: раз объявили об отплытии в три часа ночи, то, значит, так и будет. Он думал о том, что фашизм начинается с обыкновенного хулиганства и обыкновенной подлости. С тупости и нетерпимости. Коллективной. Обязательно коллективной! Он размышлял, не начать ли ему очерк о фашистской оккупации Джерси, о концлагерях на английских островах в Ла-Манше, где томились тысячи советских военнопленных, с этой непредвиденной тревожной сцены в китайском ресторанчике «Золотой лотос». Однако по долгому журналистскому опыту он знал, что в поездках всегда возникает много непредвиденного, узнается много неожиданного. Поэтому, может быть, придется начать очерк с чего-то другого. Но  э т о  уже неминуемо станет важной частью.

На Джерси у Ветлугина были запланированы встречи. Ему предстояло выступить в профсоюзном клубе с рассказом о Советском Союзе, о миролюбивой внешней политике нашей страны. Приглашая «кого-нибудь из советских представителей», джерсийские тред-юнионисты писали, что у них «постоянный интерес к СССР», что они «помнят советских людей», которых было большинство в фашистских концлагерях на острове. В консульстве Ветлугина попросили встретиться с испанским республиканцем, бывшим узником концлагеря «Иммельман», составившим дополнительный список расстрелянных советских военнопленных, а также с коммунистами, которые готовились торжественно отметить 30-летие Победы. И еще ему дали письмо Элизабет Баррет.

В своем письме миссис Баррет писала, что в годы войны ее семья укрывала бежавшего из концлагеря советского военнопленного Георгия Пошатаева, которого «они считали сыном и братом». Но вот с 1945 года о нем ничего неизвестно, хотя «он клялся писать письма». Несмотря на давность лет, писала миссис Баррет, они хотели бы узнать о его судьбе. Однако, кроме имени, она не сообщала ни года рождения Пошатаева, ни его отчества, ни довоенного места жительства, ни места призыва в армию — ничего. Ветлугина и попросили все это выяснить, если, конечно, семья Барретов имеет такие сведения.

Странный он все же, этот остров Джерси, думал Ветлугин. Ныне — популярный английский курорт, а всю войну — черная неволя для самих джерсийцев, беспросветный ад для советских людей. Почитав книги о «Ченнэл айлэндс» — «Островах в проливе» (британцы, естественно, Ла-Манш называют Английским проливом) — о Джерси, Гёрнси, Олдерни, Сарке, Херме и других более мелких островах, Ветлугин узнал, что Гитлер лично следил за превращением их в неприступные крепости. Особенно Джерси. Остров — в кольце железобетонных сооружений. Невероятной выглядела бы попытка высадить морской десант. Немыслимой была и возможность совершить побег с острова. Потому-то ни того и ни другого за всю войну не произошло. Но Гитлер, оказывается, не сомневался — и почти до самого краха рейха! — что англичане ради престижа попытаются освободить острова: все же единственная британская территория под пятой свастики! Однако рассудительные бритты даже ни разу и не подумали этого сделать.

Ветлугин чувствовал, что ему предстоит узнать что-то новое о войне, о малоизвестной трагедии советских людей. В книге «Острова в опасности», написанной Аланом и Мэри Вуд, Ветлугин прочел, как первые советские солдаты, попавшие в плен, и юные жертвы облав на оккупированной Украине появились на Джерси. Фашисты гнали их пешком через всю Европу, и, когда их выгружали из трюма старого парохода на чистенькую набережную Сент-Хелиера, лениво постегивая плетками, почти все были босыми. Ноги их кровоточили, и на белом при ярком солнце асфальте Сент-Хелиера оставались во множестве ржавые следы. Потом на их долю выпали еще более ужасные испытания, и Вуды описали все ужасы концлагерей, но Ветлугина почему-то преследовало это: ржавые следы.

Под утро на теплоходе ему приснился тяжелый сон. Привиделось, как он боязливо ступает по липким кровавым отметинам. Он едва отдирает ноги, и вот уже не может отодрать. И тут появляется гогочущая компания юнцов из «Золотого лотоса». Они все — с плетками. Они окружают его и начинают ходить вокруг, тупо глядя в щетинистые затылки друг друга. По очереди они хлещут его по спине. Он все ниже склоняется и с ужасом обнаруживает, что его ноги — босы, в глубоких трещинах, из них сочится густая черная кровь. Еще удар — и он упадет. Он напрягает последние силы, чтобы держаться.

Юнцы, пыхтя, рысцой бегут по кругу и в бешеном остервенении хлещут и хлещут его плетьми. Кровь растекается по рубашке, как пиво по скатерти, и он уже видит себя в липком красном хитоне. Он с трудом поднимает голову — перед ним колонна военнопленных. Он кричит о спасении, и они тянут к нему руки, но не двигаются. В изможденных лицах — стыдливое бессилие. И тут появляется помолодевший мстительный китаец: его мускулистое тело как стальное, руки как мечи. Приемами каратэ — удар ребром ладони, прыжок — и пяткой в зубы — он сразу же омертвело валит того, маленького, визгливого, с ватно-припухшим личиком, и того, свирепого, с бульдожьей рожей. Остальные в животном страхе ошалело бегут прочь.

Ветлугину снится, что он — маленький мальчик, безутешно плачущий. А из колонны военнопленных вдруг выходит отец — большой, сильный, улыбающийся, в новенькой гимнастерке с майорскими погонами, с сияющими орденами, как на последней фотографии в июле сорок четвертого. На той фотографии, где они последний раз вместе: он, мама, отец. Он видит, как они, счастливые, идут по Охотному ряду к фотостудии у стереокино. Как долго, суетливо готовит их к съемке старый, с усами фотограф. Как весело шутит отец… Потом он видит витрину, на которой они, трое, в самом центре. До конца войны мама часто водила его к этой витрине. А потом — мама плачет, осунулась, рассеянна. Они тоже идут по Охотному ряду, и пожилой усатый фотограф никак не может понять, почему нужно снять их фотографию с витрины, а мама никак не может объяснить, и тогда он, которому все наскучило, говорит: «Потому что папа нас бросил». Мама больно дергает его за руку, и они бегут от стыда подальше, и мама плачет, а он обиженно ревет… И тут Ветлугин краешком пробудившегося сознания сообразил, что мучился рыданиями во сне. Он просыпается в жарком поту; он почти сполз с кресла, но крепко вцепился в подлокотники. Он выправляет свою позу, хочет опять заснуть, хотя бы подремать, но голова — ясная, бессонная.

За окном — чернь; корабль валко покачивает. Большинство пассажиров спит, многие, как и он недавно, в неудобных позах. Его что-то тревожит, тяготит, беспокоит. Как не бывало той приятной беспечности, того радостного ощущения путешествия, с которыми он садился в поезд в Лондоне. Что же это такое? И начинает догадываться: то неизвестное, что ему обязательно надо узнать из военного прошлого Джерси. И с беспокойством думается: ведь он действительно ступит на набережную Сент-Хелиера, на ту самую набережную, на которой когда-то, в начале страшной войны, отпечатались кровавые ступни советских людей, в основном юношей; некоторым из них, особенно тем, схваченным на Украине, было всего лишь по пятнадцать-шестнадцать лет.

Он вспомнил себя в последних классах школы, и вся эта история показалась ему неправдоподобной. Но  э т о  было! Плети, кровь, расстрелы, голод, непосильный труд — рабство! Э т о  б ы л о! Представлял ли кто-нибудь из тех тысяч советских школьников и юных солдат, думал тогда на теплоходе Ветлугин, что им придется шагать босиком по Европе, что их будут гнать, как скот, что их упрячут за колючую проволоку? Что их перестанут считать людьми?! Что их не только превратят в рабов, а станут уничтожать с жестоким безразличием, как прокаженных, как проклятых?! Их, которые верили в добро, справедливость, светлые социалистические идеалы. Которые никому не сделали зла. Которые еще не жили. «Нет! — отвечал он себе. — Никто не представлял такой страшной участи».

Почему-то тогда, в ту ночь, в качком и ветреном Ла-Манше, размышляя о военном прошлом Джерси, Ветлугин с особым нетерпением ждал встречи с миссис Баррет. Ему очень хотелось расспросить ее о Георгии Пошатаеве. О его побеге. Как они скрывали его. И еще о том, почему миссис Баррет не забыла его, не успокаивается? Листок линованной бумаги с четкими, вытянутыми буквами, сильно наклоненными влево, стал для него очень важным и неслучайным. Будто бы этот листок или эта встреча должны были что-то переменить в нем самом, открыть то, к чему он вроде бы давно шел, но никак не мог прийти. Вот почему тогда, плывя сквозь холодную темень в ледяной россыпи звезд, мерцающих таинственно и отчужденно, Виктор Ветлугин никак не мог избавиться от внутреннего беспокойства, даже тревоги.

Обязательно помочь!

Очередь у телефонной будки продвигалась медленно. Ветлугин думал о том, что вот уже столько лет мать Вячеслава Песчинского никак не может успокоиться, потому что она хочет знать неведомую ей правду. Она не может смириться с фактом его исчезновения. Пропал без вести — как это? куда? почему? Ей все кажется, что он жив. Что он не убит, ее сын. Она не видела его мертвым. Он должен вернуться к ней. Он не может не вернуться к ней…

«Да, — повторял себе Ветлугин. — Надо обязательно помочь! Обязательно!»

Наконец он попал в душную будку. Вадим Татушкин оказался дома. Он бурно обрадовался звонку Ветлугина. Он, не умолкая, говорил:

— Витенька, я знал, что ты позвонишь. Я чувствовал. Увидимся, да? Сейчас лечу. Какая женщина? Вся в черном в праздничной толпе? Пропал без вести? Надо помочь? Обязательно поможем! Сейчас загляну в свою картотеку. Кажется, я этим уже интересовался. В любом случае разберемся, поможем. Нет, я чувствовал, Витенька, что ты мне позвонишь. А говорят, не существует телепатии. Я даже знал, откуда ты позвонишь. Значит, где встречаемся? Ага, на лавочке у самой воды, поближе к Нескучному саду. Лечу, старик, жди. Через полчаса буду. А потом и отметить не грех! А? Не грех? Вот я и говорю. Конечно, отметим! Я тебе такого порасскажу. Сколько мы не виделись? Да, да, понимаю. Ну я на тебя тонну информации высыплю. Говоришь, стучат. Куда стучат? Кто стучит? А, в будку стучат. Понятно! Лечу, жди меня. Жди!

Ветлугина радовали встречи с Вадимом Татушкиным. Но от его бурной говорливости он всегда уставал. Однако более отзывчивого товарища, чем Вадим, у него не было. Татушкин, как правило, появлялся тогда, когда он был просто незаменим. Они могли месяцами, даже годами не общаться, изредка перезваниваясь. А потом возникал стремительный период сближения, прямо-таки неразделимости. И, насытившись, наполнившись друг другом, они вновь погружались в свои бесконечные дела, обязанности, заботы. Они не ревновали друг друга к служебному товариществу, к разным знакомствам, вообще к чему-либо. Они знали, что в душе каждого для другого есть особое, никем не заполнимое место.

Ветлугин спустился по гранитным ступеням к самой реке. Полуденное солнце поднялось к пределам небесного купола, грело по-летнему. Но у воды ощущалась приятная прохлада. Он сел на одну из скамеек в гранитной нише. Напротив в тяжелой солидности возвышалась Фрунзенская набережная. По блистающей глади реки пролетел на подводных крыльях бело-голубой катер. Все было радостным и праздничным. И Ветлугин уже не сомневался, что они обязательно помогут матери Вячеслава Песчинского, как когда-то миссис Баррет.

Тайны старой фермы

Барреты были фермерами. Их одинокий каменный дом стоял в долине среди сравнительно высоких гор, укрытый яблоневым садом. У каменной ограды Ветлугина встретил угрюмый человек лет пятидесяти пяти, одетый в толстый свитер и грубые мятые брюки, назвавшийся Гарольдом Барретом. У него была тяжелая короткопалая лапа, которую он вяло протянул при знакомстве. Он смотрел на Ветлугина исподлобья, недружелюбно. Мистер Баррет не пытался скрывать, что визит русского не радует его. Ветлугин было подумал, что это муж миссис Баррет, представил их тяжелое объяснение перед его появлением, но Гарольд Баррет оказался братом.

— Значит, вы тоже знали Георгия Пошатаева? — поинтересовался Ветлугин, когда они шли по выложенной камнем дорожке к дому.

— Да, — односложно ответил тот.

Гостиная в доме была темная, низкая, с маленькими окнами, и по этим окнам можно было судить, что дому Барретов не меньше ста лет. Стены были увешаны фотографиями; размером и аляповатостью выделялась малоинтересная картина с пасущимся стадом по лесистому склону горы, залитому солнцем. Из мягких старомодных кресел поднялись две женщины — две миссис Баррет, очень разные. Одна была женой Гарольда Баррета, и звали ее Кэтрин. Другая, Элизабет, была его сестрой.

Кэтрин была невысокая, черноволосая, полнотелая, тех неопределенных лет, когда женщине уже, конечно, сорок, но никак не больше — и никогда не будет больше, только там, в самом конце. Она приветливо улыбалась, и глаза ее светились любопытством. В ней чувствовалась легкокрылая женственность, отличающая француженок. Она и была француженка, как многие на Джерси.

Элизабет, в свою очередь, была типичной англичанкой — высокой, крепкой и худой. Ее никак нельзя было назвать красивой, но в ней чувствовалось то, что не в меньшей мере нравится мужчинам, — надежность. Такие женщины, подумал Ветлугин, не отступают при испытаниях, в своих намерениях идут до конца, а в своей преданности, видно, до смерти.

Неожиданный приезд Ветлугина сильно растревожил Элизабет Баррет. Она не скрывала беспокойства. В ее больших серых глазах отражалось страдание. В них была боязнь, что погибнет последняя надежда. Ветлугин понимал, что только Элизабет не смирилась с исчезновением Пошатаева. И, видимо, у нее были жаркие споры с братом, который, похоже, упрямо противился розыскам.

Странно, все-таки, думал Ветлугин, что Элизабет в письме назвала себя «миссис Баррет». У англичан «миссис» означает то, что женщина замужем. А если Элизабет Баррет замужем, то она должна носить фамилию мужа, то есть быть миссис Смит, Кларк, Тэйлор… Но никак не «миссис» со своей девичьей фамилией. Если, конечно, она не вышла замуж за однофамильца — мистера Баррета. В общем, в этом странном соединении «миссис» и девичьей фамилии была какая-то тайна, и Ветлугин не сомневался, что она связана с письмом Элизабет Баррет.

Разговор не получался. Немного о погоде, немного о фермерских делах. Гарольд Баррет, который наследовал ферму от отца, нехотя рассказал о том, что они круглогодично выращивают помидоры и держат коров. Помидоры отправляют в Лондон, молоко — в Сент-Хелиер. Пока Кэтрин готовила чаепитие, он налил себе и Ветлугину виски, не предложив ни воды, ни льда, ни содовой, и сам в три скорых приема выпил до дна и налил столько же еще. Ветлугин рассказывал, как торжественно будет отмечено 30-летие Победы в СССР; Элизабет ловила каждое слово, а Гарольд, похоже, не слушал. От виски его грубое, обветренное лицо покраснело, глаза заблестели, и, перебив Ветлугина, он напрямик спросил:

— Почему через тридцать лет?

Ветлугин стал объяснять, что, начиная с 20-летия Победы, каждый год торжественно… Баррет снова перебил:

— Почему через двадцать лет?

Ветлугин посмотрел на него вопросительно:

— Я мог бы, мистер Баррет, не навещать вас.

— О нет! — встрепенулась Элизабет.

— Ол райт, — промычал Баррет. — Это нужно ей. Еще виски?

Ветлугин отказался. Появилась с подносом, уставленным чашками, Кэтрин, и атмосфера сразу разрядилась.

— Ладно, — бурчал Баррет. — Я молчу. Это все Элизабет.

Кэтрин разливала чай. Пили чай, перебрасываясь незначительными фразами. Элизабет от волнения и горячего чая раскраснелась. Она была вся в напряжении, ожидая разговора о Пошатаеве. Но главой в доме был Гарольд Баррет, а он, не притронувшись к чаю, продолжал потягивать виски и упорно молчал. Кэтрин пыталась о чем-то расспрашивать Ветлугина, но все было напрасным — общения не получалось.

— Ол райт, — наконец выдавил Баррет. — Ол райт, — повторил, вздохнув. Он стал задумчивым и серьезным, а его взгляд, устремленный в окно, далеким. — Джордж нас сильно обидел. Я его считал братом и другом, а он исчез. От него я этого не ожидал. Но дело прошлое. Ол райт.

— Мы ничего о нем не знаем, Гарольд, — беспокойно вставила Элизабет.

— Скажи мне, зачем тревожить память? — обратился он к ней и перевел свой тяжелый взгляд на Ветлугина. — Мертвый он или живой — в нашей жизни его больше нет, правильно? Зачем же мучиться? Вот она, — он грубо ткнул пальцем в Элизабет, — живет с этой мукой тридцать лет. Понимаете, тридцать лет! Больше половины своей жизни. Нет его — и все!

— Простите, я об этом не подумал, — искренне признался Ветлугин. — Пожалуй, мне лучше бы не появляться в вашем доме.

— О нет! — воскликнула Элизабет. — Мы все же хотим узнать о Джордже.

— Вас, русских, не поймешь, — ухмыльнулся мистер Баррет. — Вы искренние люди, но не выполняете своих обещаний.

— О Гарольд! — взмолилась Элизабет.

— А если он мертв? — осторожно вставила Кэтрин.

— Мертвый он или живой, я надеюсь, мы скоро узнаем, — решительно подвел черту мистер Баррет. В задумчивости он продолжал: — Джордж любил технику и хорошо в ней разбирался. Он все время просил меня связать его с партизанами. А их здесь не было! — И Гарольд Баррет выдавил кашляющий смешок. — Здесь в войну немцев было больше, чем нас, джерсийцев. Понимаете?

— Ну так, Гарольд, я расскажу? — заискивающе попросила Элизабет.

— Ладно, — вздохнул он, наливая себе еще виски. — Нам тогда было на тридцать лет меньше. Мне в конце войны было двадцать три года. — Подумав, сказал: — А Джорджу следующей зимой будет ровно тридцать лет. Значительно больше, чем нам тогда… Джордж — это ее сын, — пояснил Гарольд Баррет, кивнув в сторону сестры, и глотнул виски.

Миссис Баррет — теперь Ветлугину стало ясно, почему Элизабет называет себя «миссис», — осуждающе покачала головой. Ему стало ясно, почему она так настойчиво стремится что-то узнать о Георгии (Джордже) Пошатаеве. Тогда не только было спасение из неволи, от гибели. Жизнь продолжалась. Была, видно, любовь. А потом все прервалось.

Ветлугин вдруг с незнакомой ему силой ощутил себя неразрывно связанным с войной. Война уже принадлежала не только его отцу, матери, Барретам, Пошатаеву и всем тем миллионам, которых она опалила. Она принадлежала и ему. Не так, как раньше. И не тем, что вырос в войну. И не тем, что мир — это все: жизнь, любовь, счастье. Это все оставалось. Но что-то новое приоткрылось. И он сразу схватил «что» — новая ответственность.

* * *

Элизабет пригласила Ветлугина в свою комнату. Они поднимались на второй этаж по скрипучим столетним ступеням. Ветлугин подумал, что когда-то Георгий Пошатаев засиживался в гостиной, а потом поднимался по этим ступеням. Пугающая мысль пронзила его: а ведь он мертв! Зачем же тогда все это? Зачем же тревожить память? Ведь действительно тридцать лет! Выросло новое поколение — он, сын миссис Баррет… У них уже дети! Но для нее, для Элизабет Баррет, эти тридцать лет — одно ожидание, одна надежда. Она все еще в сорок пятом, все еще ждет свою судьбу, все еще верит, что вновь увидит того русского военнопленного по имени Георгий Пошатаев, который покорил ее сердце и остался в нем навсегда.

«Что же это был за человек»? — подумал Ветлугин, и еще более пугающая мысль неприятным нервным импульсом уколола мозг: он жив! И тогда все проще, приземленнее: Пошатаев не любил Элизабет Баррет, забыл ее сразу, как покинул это фермерское убежище, женился на родине, у него дети, семья, и тревожить былое — неправомерно, просто нельзя! Зачем же разрушать высокую веру миссис Баррет, ее светлую надежду?!

Ветлугин вдруг осознал, в какой тяжелой ситуации он оказался. Теперь стало ясно, что все это он должен был представить до прихода к миссис Баррет и просто по телефону уточнить какие-то данные об этом Георгии Пошатаеве. Он осознал, как прав Гарольд Баррет, не желающий раскрытия тридцатилетней тайны, потому что он боится узнать неприглядную правду, естественную житейскую историю, далекую от романтики. Он другого ответа не представляет, не может представить, и это теперь невозможно представить самому Ветлугину, если, конечно, Георгий Пошатаев жив.

Ветлугин впервые переступил грань между жизнью и смертью, и это его испугало. Он сообразил, что Гарольд Баррет хотел бы, чтобы Пошатаев был мертв. Он хотел бы не разрушать тот светлый образ, который хранит память. Ведь Пошатаев в годы войны был для него «братом и другом». Более того: мужем его сестры. А если он жив, то какое свалится на Барретов разочарование, какое несчастье на Элизабет, разрушение всего! И повинен в этом будет он, Ветлугин…

* * *

Комната миссис Баррет была небольшой и уютной. Из окошка открывался вид на лесистый склон горы, залитый неярким вечерним солнцем. У подножия паслось стадо коров. И именно это изображалось на картине, которая не приглянулась Ветлугину в гостиной. Солнце садилось за домом, и потому в комнате миссис Баррет был сумрак. Она зажгла свет, и на трюмо напротив большой старинной кровати, занимавшей почти половину комнаты, Ветлугин увидел фотокарточку в красивой серебряной рамке: двое молодых мужчин и девушка. Миссис Баррет бережно взяла ее, по привычке сдула пылинки и протянула Ветлугину. Гарольда и Элизабет Баррет он узнал сразу, а третьим был Пошатаев. Элизабет держала его под руку, даже чуть отстранившись от брата, и на ее лице застыла тихая нежная радость. В Георгии покорял ясный взгляд добрых глаз и застенчивая улыбка. Ветлугин подумал, что, когда встречаешь такие глаза и такую улыбку, никогда не заподозришь человека в подлости, ни в неверности, а тем более в предательстве.

— Мы сфотографировались сразу после войны, — пояснила Элизабет Баррет. — Через неделю Джордж отплыл в Веймут. Оттуда он прислал мне письмо. Больше мы ничего о нем не могли узнать.

В своей комнате Элизабет Баррет была раскованной, мечтательной, и Ветлугину даже показалось, что она помолодела. Из ящичка трюмо она легким уверенным движением извлекла листок бумаги — пожелтевшее письмецо Пошатаева из Веймута — и протянула ему. Она предложила Ветлугину присесть на кресло у окна, а сама опустилась на кровать, положив руки на колени.

Моя самая дорогая единственная Лиза, — читал Ветлугин. Слово «Лиза» было написано по-русски. — Мы благополучно прибыли в Веймут, а завтра отправимся в Портсмут, где я встречусь с нашим майором. Мне очень грустно без тебя, без Гарольда, без твоих отца и матери. Я не нахожу себе места. Завтра решится моя судьба. Я думаю, что все будет хорошо. Когда все станет ясно, я напишу тебе новое письмо и сообщу адрес. Я верю, что мы будем вместе. Я очень люблю тебя, Лизонька. — И опять слово «Лизонька» было написано по-русски. — Я не представляю свою жизнь без тебя.

Всегда твой

Джордж.

6 июня 1945 года

Когда Ветлугин посмотрел на Элизабет Баррет, она беззвучно плакала. Она вытирала платочком глаза и была жалкой и беспомощной.

— Он больше никогда не написал мне, — прошептала она обидчиво. — Но я не верю, что он меня забыл. Помогите мне. Пожалуйста, помогите мне хоть что-нибудь узнать о нем.

Она начала вспоминать, как бы не замечая Ветлугина. Она смотрела в окно на зеленый склон горы, и такая рвущая сердце тоска была в ее остановившихся серых глазах, что именно в эту минуту Ветлугин твердо решил непременно все разузнать о Георгии Пошатаеве.

— Это было чудо, что он остался жив, — глухо говорила она. — Когда он совершил побег, они его поймали и жестоко били. Они так громко и сердито кричали, что я подбежала к окну и все видела. Они как раз выводили его из леса. — Она показала на лес по склону горы и продолжала: — Один бош совершенно вышел из себя и с остервенением колотил Джорджа прикладом автомата.

Я выбежала к калитке, когда они вели его по дороге, к концлагерю. Все его лицо было залито кровью. Он тогда так необыкновенно посмотрел на меня и даже нашел силы улыбнуться. Весь тот день я проплакала. Я возненавидела бошей.

Той жестокостью, — продолжала Элизабет, — с какой они с ним обращались, мы все были потрясены. Отец не переставал повторять: разве так можно обращаться с людьми? Война была от нас далеко, хотя мы знали, что в нескольких милях от нашей фермы немцы построили концлагерь, но мы никогда не видели их жестокостей. Наш старший брат Джордж служил в английском флоте, и отец боялся, что он тоже может попасть в плен и боши так же будут избивать его и издеваться над ним.

Элизабет Баррет рассказывала, что еще тогда поверила в новую встречу с этим русским военнопленным. Она почему-то не сомневалась, что он вновь совершит побег. А она обязательно поможет ему укрыться. Поэтому она стала часто бродить по лесистым склонам гор. Брат над ней подшучивал, но отец не останавливал. Той теплой солнечной осенью они не встретились. Потом пошли затяжные зимние дожди, и она только из окна подолгу смотрела на хмурый порыжевший склон. И все время думала о нем. Он стал ей дорог. Все думы о войне в России и вообще о России сосредоточились на нем. В тот год они боялись, что немцы завоюют Россию, но зимой они узнали о Сталинграде, и миф о непобедимости фашистских армий развеялся. И он стал ей еще ближе, и она все время мечтала о новой с ним встрече и тайком молилась о его спасении. Ей было тогда семнадцать лет.

* * *

Однажды февральской ночью Элизабет проснулась в испуге. Ей приснилось, что русский ее зовет. Она спустилась вниз и еще больше испугалась. Отец сидел на кровати и курил. Около его ног вытянулся пес Ральф, положив голову на лапы, и скулил. Отец не удивился ее появлению, а мать с болью сказала: «Беда с нашим Джорджем». Она не решилась им сказать о русском, потому что они думали о старшем сыне, который был где-то на войне в холодном ночном море. Но в ту февральскую ночь с их Джорджем ничего не случилось. Он погиб позже, спустя год, во время атаки немецких подводных лодок на эсминец, где он служил, в Атлантике. Но о его гибели они узнали только после войны.

Рассвет в тот день, рассказывала Элизабет, был поздним и промозглым. Всю долину затопил густой туман. Она хотела незаметно выйти из дома, чтобы побродить по горному склону. Ее сердце колотилось от предчувствия неизбежного, того, что она так долго ждала. Отец окликнул ее. «Я пойду с тобой», — сказал он. «Куда?» — удивилась она. Он посмотрел задумчиво и печально: «Ты читала их объявление?» — «Какое объявление?» — «Они обещают расстрел или концлагерь в Германии за укрытие русских».

Они шли молча. Ральф деловито бежал рядом, будто знал, куда и зачем они идут. Они нашли его сразу. Он лежал в беспамятстве недалеко от дороги. Ему не хватило сил пройти сто шагов до леса у подножия горы. На худущее лицо уже легла синеватая тень смерти. Отец долго и печально смотрел на него, не решаясь ни на что, и также в печальном оцепенении стоял рядом пес. «Послушай сердце», — наконец сказал он. Она засунула ладонь под рваную гимнастерку, прижала ее к ледяной груди и едва почувствовала слабые удары. «Он жив!» — радостно прошептала она. «Что же будем делать?» — спросил отец, обращаясь больше к Ральфу, чем к ней. Ральф вильнул хвостом и заскулил. «Папочка, мы должны его спасти», — взмолилась она. Но отец все не решался. «А если бы это был наш Джордж?» И она заплакала в отчаянии. Отец наклонился и легко оторвал русского от земли. Она помогла пристроить его на спину. «Мой бог, — удивленно вымолвил отец, — он совсем невесомый». Пес побежал вперед и скоро вернулся. Он вилял хвостом и подобострастно заглядывал в глаза. Отец всегда понимал все, что он ему говорит. Мол, никого впереди нет, говорил Ральф. «Иди, иди вперед», — подсказывал отец. И пес послушно бежал в туман, гордый доверием.

Русский был очень плох, говорила Элизабет. Он не приходил в сознание. Они спрятали его в коровнике, прикрыв теплым тряпьем. Элизабет каждую минуту бегала в коровник и со страхом и отчаянием сообщала, что русский умирает. «Ну что ж, — устало вздыхал отец, — хоть похороним по-человечески». Для Элизабет это было ужасным равнодушием, и она возмущалась, плакала, требовала, чтобы отец пошел к доктору. Но отец был медлителен на решения, а мать настойчиво останавливала его. Она панически боялась, что нагрянут немцы и всех расстреляют.

Гарольд в тот день уезжал за покупками в Сент-Хелиер, продолжала Элизабет. Он вернулся только к вечеру и сразу увидел, что мы все трое не в себе. Первой не выдержала она: «Гарольд, тот русский опять убежал». Он осуждающе посмотрел на нее: «Ты, конечно, притащила его сюда?» — «Нет, — отвечала она, — отец принес». «Вот как?» — удивился он. «Русский умирает, Гарольд, а отец говорит, мы его по-человечески похороним». — «И это немало». — «Гарольд, — взмолилась она, — пойди к доктору». А мать тоже плакала и все твердила: «Она нас погубит». И тогда отец повторил то, что утром сказала ему она: «А если бы это был наш Джордж?» Гарольд наскоро поел и через час вернулся с доктором.

Доктор был замечательный человек, рассказывала Элизабет. Он определил у русского воспаление легких и полное истощение организма, и потому, сказал он, надежд на спасение почти нет. Но, несмотря на такой безнадежный диагноз, доктор очень заботился о нем. Он приходил каждый вечер и ни пенса не брал за лекарства. К общей радости недели через две русский стал оживать. Тогда-то и узнали его имя — Георгий Михайлович Пошатаев. Элизабет Баррет произнесла это имя четко по-русски.

Ему тогда шел двадцать четвертый год, продолжала она, как и нашему старшему брату. Все сразу стали называть его Джорджем. Мать, забыв о страхе, принялась его откармливать. Джордж быстро поправлялся и быстро учился говорить по-английски. Было смешно слушать, как он коверкает слова. Доктор тоже привязался к русскому и даже достал для него документы на имя старшего брата — Джорджа Баррета. Сначала все очень боялись, что явятся боши. Но они не искали русского Джорджа.

Элизабет пояснила, что Георгий Пошатаев бежал с грузовика, который вез мертвых и полумертвых на общую свалку в горном ущелье. Пошатаев хорошо понимал по-немецки. Он был простужен, и накануне его перевели в барак обреченных. Их там даже не кормили. Он очень боялся потерять сознание, когда их повезут. Не меньше он боялся, что его сначала убьют. Но он был настолько плох, что солдаты не обратили на него никакого внимания. Они швырнули его вместе с мертвыми. К вечеру, когда их повезли, начался проливной дождь, и солдаты очень торопились. Пошатаев свалился с грузовика, когда они проезжали долину Барретов. Потом он рассказывал Элизабет, что в концлагере все время думал о ней. Он конечно же запомнил их встречу! Он даже мечтал о том, как удивит своих односельчан, если доживет до победы и после войны привезет на родину жену-англичанку.

* * *

— Он вам никогда не говорил, откуда родом? — спросил Ветлугин.

— Около их деревни была такая же гора, как наша, — отвечала Элизабет, показав на гору за окном. — По склону росла сосна, и потому деревня называлась Сосновая Гора. Джордж говорил, что это на север от Москвы. Из области, откуда русские цари.

— Кострома?

— Нет, не помню. Еще он говорил, что у них там было большое озеро. Но его деревня не была колхозом. Все крестьяне там рубили лес, который потом продавали в Англию.

— Леспромхоз? — уточнил Ветлугин.

— Кажется, это так звучало. Но не колхоз, я это точно помню. Он мне много рассказывал про колхозы, а Гарольд с ним всегда спорил. Но Джордж был мягкий человек. Он считал, что и фермерство, и колхозы — все хорошо. Но у них в деревне не было колхоза. Там рубили лес и делали доски. Но сам Джордж не рубил лес. Он работал в гараже механиком.

— Вы это точно помните?

— Конечно, — убежденно ответила Элизабет. — Он починил наш пикап. Они с Гарольдом сделали приемник, и мы все знали о войне. А когда произошло вторжение во Францию, они с Гарольдом украли немецкие автоматы и ждали сигнала к восстанию. Но здесь никаких боев не было. Боши просто сдались.

— Я обязательно постараюсь узнать все, что смогу, — искренне пообещал Ветлугин.

— Я так буду вам благодарна! Я не верю, что он меня забыл. Я не верю Гарольду. Пожалуйста, помогите мне. — В ее голосе была мука.

— Я обязательно это сделаю, — вновь пообещал Ветлугин.

Они встали, чтобы спускаться вниз, в гостиную. Ветлугин спросил:

— Простите нескромный вопрос: а ваш сын… — И он запнулся, не находя нужных слов, таких, которые не обидели бы. Он нашелся: — Вы назвали вашего сына Джорджем, почему?

— Вы меня не обижаете вопросом, — спокойно отвечала миссис Баррет. — Это его сын. А Джорджем, между прочим, был и мой отец, и, как вы знаете, старший брат.

— Простите, — и Ветлугин опять замялся, — а знал ли Георгий Пошатаев о рождении сына?

— К сожалению, нет. Я ему ничего не сказала, а потом… потом… — уже запнулась она. Продолжала о другом: — У сына уже двое детей. Он тоже хочет узнать что-то об отце. Я ему рассказывала. Но… — она вздохнула.

— Простите, миссис Баррет, — извинился Ветлугин.

— Ни-че-го, — произнесла по слогам русское «ничего» миссис Баррет и грустно улыбнулась.

Гарольд и Кэтрин так и сидели в креслах, в темноте, уныло смотрели телевизор. Гарольд Баррет предложил отвезти Ветлугина в Сент-Хелиер.

— Я обязательно что-нибудь узнаю, — снова пообещал Ветлугин Элизабет.

— Я вам буду очень благодарна, — повторила она.

У Гарольда Баррета был «ленд-ровер». Он умело крутил по горной дороге и не произнес ни слова до самого Сент-Хелиера. Ветлугин предложил ему зайти в бар гостиницы и выпить по кружке пива. Но мистер Баррет отказался.

— Лучше не ищите его, — мрачно посоветовал он. — Поймите: другая жизнь, другая семья. Зачем воскрешать прошлое? Если бы он хотел, они давно бы были вместе. А она же до сих пор его любит.

И вдруг Ветлугина осенило. Вдруг элементарная мысль пронзила его, и он чуть ли не крикнул:

— А если и он?!

Гарольд Баррет отрицательно покачал головой, но потом в сомнении пожал плечами. Пробормотал о другом:

— Не понимаю я вас, русских.

Он протянул свою короткопалую лапу и сразу уехал.

* * *

Ветлугин пошел на набережную, к причалу, куда в июне сорок второго пришвартовался обшарпанный пароход под фашистской свастикой, до отказа набитый «рабочей силой с Востока». Русских и украинских парней гнали, как скот, через всю Европу, постегивая плетками. Вот здесь, думал Ветлугин, они оставили кровавые следы своих босых ног.

Он сел на скамейку. Вокруг шумело море. На черном небе сияли звезды, и большим белым кругом торчала за горами луна. Ее блеклого света хватало, чтобы видеть двигающиеся тени. Вот раздался отвратительный немецкий крик и посыпались хлесткие удары. Ветлугин вздрогнул, ощущая горячий резкий удар. Он инстинктивно обернулся: настолько реальным было ощущение. Но сзади — никого, тишина. Лишь в рыбацкой гавани тихо булькали волны о борта лодок.

Где границы времени? А память? Неужели вся в прошлом? Как во сне, Ветлугин вновь вернул далекие тени. Они шли по причалу бесшумно и покорно под ритмичный такт волн. Он смотрел на них бесстрастно. Это были призраки. Призраки узников фашистских концлагерей. Он их не пугался. Он впервые не пугался смерти. Он подумал: иногда человек становится выше смерти. Именно поэтому Пошатаев бежал из концлагеря. Свобода была жизнь. Жизнь всегда есть свобода. А человек всегда хочет жить!

Татушка-архивариус

Через два месяца, в конце мая, Виктор Ветлугин получил ответ на официальный запрос. Ответ был кратким: Георгий Михайлович Пошатаев, 1919 года рождения, умер 18 мая 1952 года. И все. Это было как нокаут. Ветлугин вертел серую бумажку в пол-листа с жирной чернильной печатью. В печати была правда: Пошатаев мертв. Чуда не произошло. Элизабет Баррет и Георгий Пошатаев в этой жизни уже не встретятся. Но как сообщить Элизабет эту жестокую правду? Да и в правде-то только один завершающий факт: смерть Георгия Пошатаева. Но что он делал семь лет с того дня, как покинул Джерси? Элизабет не сомневается в одном: в верности их любви. Так ли это? Но об этом серые пол-листка умалчивают, как и о всем другом, что было с ним в течение последних лет его жизни.

Нет, не мог Ветлугин с бесстрастным равнодушием отписать этот печальный факт Элизабет Баррет. Но что он мог сделать? Его коллеги с грустным пониманием говорили: ну что ты, действительно, мучаешься? А он мучился. Однако что же сделать? Как разузнать все о судьбе Пошатаева? Как доказать, что он до самой смерти верно любил «Лизоньку»? Ветлугин почти не сомневался в этом. По крайней мере, ему очень хотелось, чтобы так было.

В один из погожих июньских вечеров Ветлугин сел в машину и поехал бесцельно по Лондону. Почему-то его повлекло в Хай-гейт, на северную окраину города, в холмистый полудикий парк, где он любил гулять с сыном. Этот парк напоминал дачное Подмосковье. Наверное, потому, что там было много берез, а осенью много грибов, к которым англичане равнодушны.

Бродить по парку не хотелось. Ветлугин зашел в пивной бар «Джек Строус касл», возвышающийся над парком, и заказал себе кружку светлого холодного пива. Ему не захотелось оставаться в полутемном пустом баре, и он вышел в выложенный булыжником дворик, где под тентами стояли столики. Он сел за столик у барьера, откуда открывался вид на Лондон. Лондон был виден частями, закрытый зеленью парка. Ветлугин смотрел на далекую перспективу высоких зеленых холмов, в низинах между которыми уже зажглись желтые огни магистральных улиц. Он всегда удивлялся, что Лондон — холмистый и очень зеленый город.

На небе лежала розовая полоса, упиравшаяся в огромное облако, нависшее над самым дальним лондонским холмом. А там, за холмом, скрылось солнце, и оттуда струилось кровавое полыхание. И именно в этот момент, в тихом дворике бара «Джек Строус касл», при виде тревожного огненного заката, Ветлугин вспомнил о своем приятеле-друге Вадиме Татушкине.

* * *

Татушкин был архивариусом. Ветлугин ласково звал его Татушка-архивариус. «Татушкой» он стал еще в школе, с первых дней первого класса. Вадик был самым маленьким и самым слабеньким. Но выделяла его в классе прежде всего исключительная доброта: он делился со всеми и всем. Многие постоянно и подленько пользовались этой редкой отзывчивостью Вадика. А он просто не представлял, как это можно отказывать, когда тебя просят, когда ты можешь помочь, хоть и в ущерб себе. Но раз просят, значит, кому-то нужнее, думал Вадик. Витьке Ветлугину, признанному классному верховоду, часто приходилось пресекать крохоборческие порывы хитрых попрошаек, которые выманивали у врожденного добрячка Татушки все самое ценное. К третьему классу Витька Ветлугин все это прекратил, взяв Татушку под свою полную защиту. Вадик восторженно принимал покровительство самого Витьки «Ветлуги» и очень гордился особыми с ним отношениями.

После седьмого класса, когда в силу семейных обстоятельств Ветлугин уехал из Москвы к деду и бабке в небольшой рабочий городок на юге страны, они много — очень много — лет не виделись и ничего не знали друг о друге. Вновь они встретились, как ни странно, на газетной полосе. У Ветлугина там был опубликован комментарий, у Татушкина, «подвалом», — исторический очерк. Но сначала они не поверили, что это они и есть. Надо, конечно, было увидеть друг друга…

После окончания пединститута Татушкин по распределению оказался на Украине, преподавал историю в сельской школе. Он увлекся сбором устных рассказов о всяких «зеленых», «синих», серо-буро-малиновых бандах во времена гражданской войны. Так родился замысел книги «Палитра контрреволюции». Писал он книгу уже в Москве, куда вернулся, отработав положенный срок. В Москве он устроился на службу в архивное управление, чтобы иметь непосредственный доступ к нужным ему материалам. Профессия архивариуса пришлась ему по душе. В это-то время он и опубликовал свой очерк на страницах газеты, где работал Ветлугин.

…Когда они столкнулись в редакционном коридоре, то узнали друг друга сразу, несмотря на то что расстались в отрочестве. Казалось бы, они сильно изменились, но то внутреннее притяжение, как компас, оказалось безошибочным. «Татушка!» — воскликнул Ветлугин. «Ветлуга!» — воскликнул Татушкин. Они обнялись — большой и крепкий Ветлугин и маленький, щуплый Татушкин.

Вскоре, гордясь и смущаясь, он вручил Ветлугину свою книгу с надписью: «Моему школьному суверену от вечно преданного Татушки». С этого, пожалуй, момента и восстановились их приятельски-дружеские отношения, вроде бы неравноправные, вроде бы покровительственные со стороны Ветлугина, хотя, правда, сам Виктор никогда не ставил себя выше Вадима, никогда не считал себя ни «сувереном», ни «покровителем». Но в сути, конечно, все было именно так.

Татушкин и во взрослой жизни оказался таким же житейски беспомощным, беззащитным и бескорыстно-добрым, как и в детстве. Опять вокруг него кружили крохобористые людишки, которые спешили что-то брать в долг, особенно деньги, и тут же забывали. А Вадик не умел напоминать, требовать возврата. Неудачно у него сложилась и семейная жизнь: жена на каком-то этапе просто выставила его из двухкомнатной квартиры и отправила в марьино-рощинскую коммуналку к матери. Однако не разводилась: ей хотелось быть и замужем, и свободной. Она беззастенчиво выманивала у него чуть ли не все заработки будто бы на «достойное» воспитание дочери. Дочь же, очень на него похожую, такую же маленькую, слабенькую и наивную, как и он, воспитывала в бесконечном презрении к отцу…

И был Вадим Татушкин к сорока годам щуплым, облысевшим человечком, с поседевшей бородкой, скромно и незаботливо одетым, но с удивительно чистыми голубыми глазками, смотрящими на мир открыто, доверительно и с любопытством. И был он весь поглощен своими архивными розысками, своим кропотливым подвижническим трудом по раскрытию малоизвестных страниц отечественной истории.

* * *

Уже через две недели после того, как Ветлугин связался с Татушкиным, у него на столе лежал большой конверт, присланный Вадимом. В нем были письмо директора леспромхоза «Сосногорский» М. И. Смирнова о семье Пошатаевых и письмо самого Вадима.

В ответ на ваш срочный запрос, — писал директор леспромхоза М. И. Смирнов, — сообщаем, что семейства Пошатаевых ныне в наличии в нашем леспромхозе не существует.

Глава семейства Михаил Кузьмич Пошатаев вернулся с фронта калекой в 1943 году и вскоре умер. Два его старших сына — Кузьма и Михаил — пали смертью храбрых в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками.

Его третий сын, Георгий Пошатаев, к которому вы проявляете главный интерес, был вместе со мной призван в армию в 1939 году и в самом начале Великой Отечественной войны попал в плен. Он выжил в фашистской неволе и вернулся на Родину в 1945 году, но в леспромхоз не добрался, хотя сообщил матери о своем прибытии.

Его мать, Евдокия Андреевна Пошатаева, рабочая леспромхоза, после этой вести перебралась на жительство в г. Владимир к своей дочери Марии Михайловне Пошатаевой (фамилия по мужу неизвестна). Мария Пошатаева тоже была участницей войны, санитаркой на передовой, награждена боевым орденом и медалями.

Если, по вашим предположениям, Георгий Пошатаев жив, то через вас приглашаем его навестить родной леспромхоз «Сосногорский», где вместе начинали трудиться и откуда были призваны в армию.

Директор леспромхоза

М. И. Смирнов.

В своем письме Вадим Татушкин писал:

Витенька, благородное дело затеял. Я сейчас все бросил и разыскиваю Марию Михайловну (Пошатаеву). Какой очеркище можно написать!

Прочитал письмо директора леспромхоза? Как по-мужицки ясно и достойно излагает: ни одного лишнего слова и ни на миллиграмм неправды, полуправды или лукавства, а?! Давай к нему съездим!

Слушай, Витенька, как ты понял из письма Смирнова, я ему не сообщил, что Георгия Пошатаева уже нет в живых. Перестраховался. Знаешь, когда даешь надежду, человек с охотой откликается. В общем-то, не столь важно, когда Смирнов узнает о смерти Пошатаева. А смерть его я перепроверил. Причина смерти — скоротечный туберкулез легких.

Надеюсь, что к твоему отпуску — когда приезжаешь? В начале июля? — я разыщу Марию Михайловну. Может быть, и старушка мать еще жива? Чего не бывает? И тогда все разузнаем. Знаешь, а ведь очеркище можно написать о всем семействе Пошатаевых. Подумай над этим. Крепко обнимаю.

Всегда твой

Вадим.

Татушкин действовал энергично. Прошло еще две недели, и как раз за день до отлета Ветлугина в отпуск поздно вечером на корпункте раздался телефонный звонок из Москвы:

— Здравствуй, Виктор. Это я, Вадик. Не откладывай приезд. Шестого едем во Владимир.

— Разыскал?

— Все владимирские больницы обзвонил. Ее фамилия по мужу Онищенко. Договорились на шестое. Понимаешь, восьмого она с внуком уезжает в Крым. А мы к ней — шестого.

— Я слышу.

— Знаешь, Виктор, я всего на три минуты заказал. Прилетишь — все подробности. Однако с твоим-то Георгием такая трогательная история. А сестрица его, Мария Михайловна, между прочим, — замечательный человек.

— Заканчивайте, — раздался голос телефонистки.

— Да, когда же ты вылетаешь?

— Пятого. Рейс — двести сорок второй.

— Я тебя обязательно встречу…

Прощальное письмо Пошатаева

За какие-то сутки, наполовину отданные аэродромам и полету, нелегко перестроиться с заграницы на Россию. И потому Ветлугин с удивлением осознавал себя в дребезжащем стареньком «Москвиче», доставшемся Татушкину от дяди, на знаменитой веками «владимирке» — узкой, холмистой и прямой, как линейка. К полной неожиданности Ветлугина, Татушка-архивариус несся на предельной скорости, с лихостью обгонял длинные тяжелые трайлеры и при этом радостно, беспечно болтал, не умолкая ни на минуту. С особым удовольствием он варьировал тему о письме, которое Георгий Пошатаев написал Элизабет Баррет перед смертью и которое они скоро прочтут. Болтовня Вадима за рулем и пугала, и раздражала Ветлугина. Кроме того, их настроения не совпадали, и он наконец попросил Вадика помолчать. Тот, не обижаясь, сразу подчинился.

Ветлугин задумчиво смотрел в окно с какой-то новой пристальностью. Как будто узнавал и не узнавал российский лес. Вот он тянется вдоль шоссе, останавливай машину и шагай вглубь хоть за Уральский хребет, хоть через всю Сибирь — и конца не будет. А эти вот неказистые, даже угрюмые деревни: серые бревенчатые избы, деревянные журавли у колодцев, и никакого асфальта — вытоптанная земля, пылящая в сухость или вязкая, как квашеное тесто, в дождь. Но как это все привычно, какое родное и неизменное, думал он.

Ветлугин не заметил, как они очутились во Владимире. Но не в том неповторимом — с соборами на кручах Клязьмы, с Золотыми воротами, с живописной слободой в глубокой впадине. А в том типовом, «черемушкинском», где дома-близнецы и ничего в них нет красивого, а лишь скучная похожесть. И не поймешь, куда въехал — во Владимир или в Рязань.

— Эй, товарищ, где тут улица?.. — крикнул из окна машины Татушкин.

Улица оказалась рядом, а дом угловым. На балконе третьего этажа стояла полная женщина в торжественном темно-синем платье с орденской колодкой.

— Это, видно, она, — тихо сказал Татушкин. Он выскочил из машины, задрал голову: — Мария Михайловна?

— Пожалуйста, поднимайтесь, — ответила Мария Михайловна, нажимая на «о». И не улыбнулась. У нее было строгое, суровое лицо.

— Как себя вести? — растерянно спросил Ветлугин, когда они поднимались по лестнице.

— Очень просто, — посоветовал Вадим. — Поздороваемся, чинно сядем, и начинай, Витенька, свой рассказ с самого начала и со всеми подробностями. Кто ты, почему поехал на Джерси, как встретил Лизавету аглицкую и что она тебе поведала. Не меньше часа придется рассказывать. А уж потом Мария Михайловна начнет повествовать со всеми подробностями.

— Да, пожалуй, так, — кратко согласился Ветлугин. Он волновался. Ведь до этой минуты, до этого подъема по лестнице он как-то не до конца сознавал, ч т о  ему все же уготовила судьба. Трудная миссия — разворошить печальную и даже трагическую историю военных лет, встретиться с живыми людьми, чтобы докопаться до истины.

Мария Михайловна ожидала их в дверях, молча провела в гостиную. Она держалась настороженно, но со спокойным достоинством. В гостиной их встретили ее дочь Вера и муж Веры — Борис Зяблов. Ветлугина и Татушкина усадили на диван. Мария Михайловна села на стул сбоку, а Борис и Вера — на стулья напротив гостей.

— Виктор Андреевич Ветлугин, — приподнято заговорил Татушкин, — старается восстановить доброе имя Георгия Михайловича Пошатаева. Он сам все расскажет по порядку.

Мария Михайловна глубоко, тяжко вздохнула. Она сидела на стуле прямо, положив руки на колени, теребя платочек. Ее лицо застыло в печальной суровости, подчеркнутой крепко сжатыми губами.

— Волею случая, — тихо начал Ветлугин, — я был втянут в грустную историю любви советского военнопленного Георгия Пошатаева и фермерской дочери Элизабет Баррет. История эта еще не закончена, как, я думаю, и любовь.

Он подробно вспоминал все, что знал. Вера, довольно живая, с хорошеньким свежим личиком, несколько раз ерзала на стуле, пытаясь, видимо, что-то уточнить, но Мария Михайловна оставалась окаменевшей, лишь изредка смахивала набегавшие слезы. Вера тоже не выдержала и завсхлипывала.

Когда Ветлугин кончил повествование, Мария Михайловна только и спросила:

— Сына-то его видели?

— Нет, — ответил Ветлугин. — Но знаю, что по профессии он судовой механик. Однажды его судно было в Ленинграде.

— Ой, брат-то двоюродный живет в Англии?! — испуганно-удивленно воскликнула Вера, забыв о слезах.

— Знать бы, когда в другой раз приплывет, — сказала Мария Михайловна, — мы бы с Верой обязательно поехали познакомиться.

— И я бы поехал, — вставил Борис Зяблов. Он был большой и неуклюжий и, похоже, очень добродушный, как все сильные люди. — А здорово бы было, если бы эти, — говорил он баском, — ну как их… ага, Барреты, ну, значит, приехали бы к нам.

— А они могут к нам приехать? — защебетала Вера. — Мы можем их пригласить?

— Я знаю, — сказал Ветлугин, — что Джордж Баррет собирался приехать в Советский Союз. Об этом упоминала его мать.

— Хорошо было бы, — задумчиво произнесла Мария Михайловна. — Мы бы хорошо его приняли. А сама-то не мечтает?

— Не знаю, — сказал Ветлугин. — Мне кажется, что она все еще верит, что Георгий Пошатаев жив.

— Чего бы ему не жить, — вздохнула Мария Михайловна. — Я-то его в последний раз видела, когда в армию провожали. Еще совсем девчонкой была. А потом война. О нем мы первом недоброе узнали — пропал без вести. Я-то еще в леспромхозе работала, — вспоминала она. — А уж потом, когда сама на войне очутилась, мамаша отписала, что оба наших старших брата — Кузьма Михайлович и Михаил Михайлович — погибли на фронте. Помню, мамашины каракули так слезами были залиты, что читать не могла. Дак ей двойной удар вышел: похоронки в одну почту принесли. А братья-то на разных фронтах воевали — Кузьма под Ленинградом, а Михаил был танкистом, в Курской битве участвовал. Вот как бывает.

Она надолго замолчала…

* * *

О своем третьем брате — Георгии — Мария Михайловна вспоминала не торопясь. Она пребывала в глубокой задумчивости, опустила голову. Лишь изредка взглядывала на Ветлугина.

— Уж как мамаша обрадовалась, когда после победы Егор объявился, — говорила Мария Михайловна, называя брата Егором, как его в семье звали. — Но радость горем обернулась. Тогда-то не очень разбирались. Сколько мужиков на войне поубивало? Вот то-то. А страна в разрухе лежала. Потому и считали: выжил в плену, так пойди отработай, где особенно нужно. И правильно. Сейчас-то, может, кому и кажется несправедливым, а тогда как закон принимали. Егор — тот тоже, может, и обижался, но мы этого не знаем. Мамаше он все писал, что как только сможет, так сразу к ней приедет, в леспромхоз. Он, конечно, ни разу про эту англичанку не упомянул. Потому что нельзя было. Мы-то сами навели такую справку, возможность у меня вышла. Но мы его не осуждали — экое дело! Жалели больше. Мы даже радовались, что не в предательстве обвиняют. Нам-то, Пошатаевым, это больно бы было. Тогда-то мы с мамашей и решили, что она дом продаст и ко мне переберется. И Егору еще об этом отписали.

Мария Михайловна опять вздохнула, помолчала.

— Думали мы, что Егор, как сможет, сюда приедет. На заводе ему цены бы не было. Он у нас способным к технике рос. Мальчишкой еще моторы чинил, да так хорошо, что все шоферы к нему стремились. Отец все мечтал, чтобы он на инженера выучился. Но война все переиначила. — И опять замолчала, задумавшись, Мария Михайловна. — А нам тогда с мамой ох как тяжело пришлось. Мы на него-то рассчитывали. Егорушка у нас добрый был, всем поможет. Я-то без мужа осталась, с Веркой на руках, — и она кивнула на дочь. — Мой муж в сорок четвертом погиб, еще до ее рождения. Мы на фронте даже и расписаться не успели. Онищенко — моя фамилия по второму мужу. Мы с ним сошлись в пятьдесят пятом году. У него тоже нелегкая судьба, горюшка в достатке хватил. Два года, как умер от инфаркта, — вздохнула она.

— Извините, Мария Михайловна, — вставил вопрос Татушкин, — а как вы во Владимире оказались?

— Здесь военный госпиталь был, я в нем и работала.

Мария Михайловна поправила гладкие волосы, схваченные сединой, и Ветлугин заметил, что на левой руке у нее нет трех пальцев.

— Мы очень надеялись, — продолжала она, — что Егор быстро приедет. Он бы, конечно, поддержал нас. Он и оттуда умудрялся слать деньги. А однажды посылка пришла. Это летом было, в пятьдесят втором году. Я хорошо помню: в июле, в эти же вот дни. Большая посылка. Мы с маманей попервоначалу несказанно обрадовались. Маманя все еще приговаривала: «Уж неужто освободился?» Когда посылку-то вскрыли, ничего не поняли, однако почувствовали неладное. Почувствовать-то почувствовали, да скоро забыли.

Мария Михайловна замолчала. Ее лицо стало и строже, и суровей. Заговорила твердо, так, как на суде бы объясняла: правду, и ничего, кроме правды.

— Было в посылке темно-серое пальто хорошего английского драпа. А в него был завернут кусок белого шелка, возможно, тоже английского. Мы-то ведь до вашего звонка, Вадим Степанович, — обратилась она к Татушкину, — не знали об этом острове Джерси и что он Англии принадлежит. Правда, нас смущало, что письмо-то по-английски написано. Но мы решили, что какая-то англичанка с ним находилась в фашистском концлагере.

— Мам, ты о письме-то скажи, как вы его нашли, — подсказала Вера.

— Скажу, подожди, — повелительно остановила дочь Мария Михайловна. — Мы-то хоть и заподозрили недоброе, но пальто нам было как нельзя кстати. Теперь и не объяснишь этого. Мы с мамашей сразу прикинули, как его мне перешить. И даже хвалили Егорушку за такую нам подмогу. А из шелка решили мне праздничную кофточку сделать. Да-а… Сразу-то мы не собрались. Только к концу лета. И тут нас сильное беспокойство одолело. Уж полгода прошло, как мы от Егора последнее письмо получили. Жаль, что при переезде забыли все письма на чердаке. Там и его были. А когда спохватились, то клоповник наш уже снесли. Да-а… Так вот, в своем последнем письме Егор сообщал, что приболел. Я ему быстренько лекарств насобирала, витаминов и отправила. Вообще-то мы ему раза четыре посылки посылали с продуктами, но он всегда просил ничего от себя не отрывать. Да-а… Я-то за работой — а работала тогда на двух ставках, да часто в ночь, — уставала, конечно, страшно и потому не так чувствовала беду, как мама. А она уж вся извелась, твердила мне: пиши, узнавай. А сама плачет, причитает: «Умер Егорушка, умер, чует сердце мое». Я, бывало, и накричу с усталости. А она плачет и плачет. Стыдно, до сих пор не могу себе простить. А в доме все неладно: вроде при покойнике живем. Хорошо, что Верочку в пионерлагерь на три смены устроила…

— Ты про письмо-то расскажи, — опять не выдержала Вера.

Но Мария Михайловна не обратила на ее просьбу никакого внимания. Была она подавленна, с остановившимся взглядом — вся в себе.

— О его смерти, — тихо, печально продолжала она, — мы узнали к концу лета, а могли бы и раньше узнать. Но разве человеку ведомо распознать предчувствие? Было воскресенье, и стали мы с мамой пороть пальто: осень уже подходила, пора перешивать. Распороли, и вот под высоким подгибом, видим, заметаны широким стежком бумаги. Вспороли — письма. Мамане сразу дурно, а я верчу листки. На одном — по-иностранному написано, но не по-немецки. Немецкий-то я в школе учила, да и в войну наслушалась. А на другом — по-русски, но уж больно неграмотно. Вчиталась — и самой плохо. От его товарища. Сообщал о смерти Егора.

Мария Михайловна надолго замолчала. Сидела сгорбившись, вытирала платочком слезы. Но вот выпрямилась, опять посуровела.

— Об английском письме мы боялись кому и сказать. Я хотела его сначала сжечь, но маманя, слава богу, не позволила. Так и хранили в комоде под бельем. Вместе с другим, от товарища. Вера, поищи письма в комоде, — приказала Мария Михайловна. — Долго нам неведомо было, что же Егор пишет. Догадывались, что ей. Вот только как Верушка подросла, мы кое-как его перевели. Так и оказалось — к ней, к Елизавете. О любви своей пишет. Да-а… И надо же как всегда получается, — продолжала Мария Михайловна, — в тот же день приносят странный конверт. Мы аж испугались: что такое? А в нем — мое последнее письмо к Егору и справка-свидетельство о его смерти в туберкулезном диспансере. Вот как! Маманя этого горя уже не вынесла. Зимой я ее похоронила. Славная она у меня была — тихая, работящая.

И опять замолчала, тягостно и покорно. Вроде бы все рассказала. Теперь письмам черед. Сидела окаменевшая, в глубокой думе.

— А закурить можно? — заискивающе попросил ее зять Борис Зяблов.

— Да уж курите, — позволила Мария Михайловна, тяжело поднявшись со стула. Она пошла в комнату, где задержалась Вера в поисках писем.

Все трое мужчин жадно закурили…

* * *

Письма были написаны на листках школьной бумаги, давно пожелтевшей.

Сприветом квам Евдокия Андревна и Мария Михайловна оттоварища последних дней вашего сына и брата Егора Пошатаева, — читал Ветлугин. Вадим приблизился к нему, чтобы читать одновременно. — Саобчаю квам опечали Умер ваш сын и брат Егор Михалович который был совсем молодым нопроклятый туберкулес никаго несчадит ия разделяю ваше неоплакиваемая горе потомучто сильно уважал вашего сына и брата Был он хороший умный человек и много интереснава знал Егор передсмертию просил отправить квам посылку сдраповым пальто которое разрешили ему носить попричине мерзлости и кашля Атакже костюм продать икупить белава шолку таккак я имею васмошностъ Иотправить квам какможно скорей Скостюмом вышла задержка потому прошу вашего исвинения что несмог сразу выполнить паследнюю волю Егор Михаловича очем стыдно и переживаю Шешдесят рублей денег откостюма мы стоварищем пропили заупокой души Егорa очем также исвиняюсъ Ясебя квам неназываю попричине вам исвестной ипрошу порвать мои каракули когда получите потомучто миня срасу приснают ибудет крупная неприятность ая уже много настрадался ибольше нехочу Дачуть незабыл саобчить квам осамой главной просьбе Егор Михаловича чтобы вы послали какбудет можно письмо Лисавете в Англию. Он писал и говорил поанглицки как поруски что мы никак непадазривали Перед смертию Егор Михалович поведал нам стоварищем скоторым мы пропили шешдесят рублей икоторый тоже очень уважал Егор Михаловича что он так любит Лисавету что примает муки но приялбы самые страшные потомучто она ему жисть спасла когда он был впроклятом плену Ксему неизвестный квам человек товарищ вашего сына и брата досвиданья

— Вот он, человеческий документ эпохи! — воскликнул Татушкин. — Не так ли, Виктор?

— Да, так, — односложно ответил Ветлугин. Ему ни говорить об этом письме, ни комментировать его не хотелось. Руки обжигало другое письмо — Пошатаева. Он никак не мог сосредоточиться, чтобы читать. Так всегда бывает перед чем-то очень важным, перед последним, финишным рывком, от которого все зависит. А это письмо действительно было завершающим аккордом всех его усилий. А точнее — их усилий. Он посмотрел на Марию Михайловну. Она беззвучно плакала. И ее отрешенное лицо уже не было ни строгим, ни суровым, а по-женски бесконечно жалостливым.

Моя самая дорогая, моя самая любимая Лиза! — писал Пошатаев. — Я умираю далеко от тебя, но я хочу, чтобы ты знала, что я никогда никого не любил, кроме тебя. Мое сердце теперь навечно принадлежит тебе.

Прости меня, моя самая дорогая, моя самая любимая, что я не писал тебе писем. Честное слово, не мог. Отношения между нашими странами так быстро и так трагически испортились, что я не уверен, дойдет ли это, мое единственное и последнее, письмо до тебя.

Должен тебе сообщить, что тот майор в Портсмуте, к сожалению, оказался плохим человеком. Он не захотел мне поверить, то есть поверить в мою простую правду, и обвинял меня бог знает в чем, в таком, о чем и вспоминать не хочется… Поэтому-то не имел никакой возможности дать о себе знать. Время, конечно, восстановит истину, но мне уже до этого не дожить.

Лизонька, как бы я хотел, чтобы ты знала о моих мечтах. Все эти годы я только и мечтал о том, что мы будем вместе и будем счастливы. Мне всегда снился один замечательный сон. Ты — моя жена, и у нас трое детей. Старший из них — мальчик, и еще две маленькие девочки. В летний солнечный день, когда бывает высокое небо, мы отправляемся в наш русский лес по грибы. Нам радостно и весело всем вместе, и мы много смеемся. Поверь мне, я был счастлив все эти годы, несмотря на то что оказался в очень трудных условиях по возвращении на Родину. Твоя любовь, которую я увез с собой, делала меня счастливым.

Я не знаю, как сложилась твоя жизнь после нашей разлуки. Но я всегда мечтал, что мы будем жить в России и иногда навещать твоих родителей и братьев с их семьями на Джерси. Какое бы это было счастье! Но теперь я знаю, что этого никогда не будет. Мне суждено умереть, так и не увидев тебя хотя бы еще раз, моя самая дорогая, моя самая любимая Лизонька.

Прощай, моя любовь. Я знаю, что жизнь шла и после нашей разлуки, что она будет продолжаться и после моей смерти. Разреши мне на прощание пожелать тебе счастья. А я умираю счастливым человеком, потому что встретил в жизни тебя.

Всегда твой

Джордж.

P. S. Я верю, что мое письмо найдет к тебе путь. Может быть, через годы. Но придет час, и ты обязательно узнаешь о моей верной любви, Лизонька.

* * *

В обратный путь они ехали молча. На этот раз Татушкин не гнал машину. Ветлугин бережно держал в руках почтовый конверт с письмом Георгия Пошатаева к Элизабет Баррет. Он смотрел на красиво просвечиваемый солнцем лес, горделивый и торжественный в этот час. У него было такое чувство, что вот сейчас на одной из солнечных опушек он увидит застенчивого и приветливого Георгия Михайловича, сдержанно-радостную и помолодевшую Элизабет и высокого, красивого парня — их сына Джорджа. Двух маленьких девчушек, которые снились Пошатаеву в Караганде, воображение не рисовало. А вот эти трое чудились наяву, и он даже боязливо вздрогнул, когда вдалеке на обочине увидел три фигуры. Но это были женщины. После этого навязчивое видение само собой исчезло.

Татушкин прервал молчание:

— Не могу, Виктор, до конца понять, почему ты так упорно распутывал эту историю? Вернее, могу понять, но хочу от тебя услышать.

— А что ты хочешь услышать?

— Понимаешь, ты бы мог остановиться на официальной справке о смерти Пошатаева. Ты пошел дальше. Втянул меня, мы докопались до истины. И все же: что двигало тобой? Причем с самого начала, когда ты еще ничего не знал. Не знал самого простого: жив или мертв Георгий Пошатаев. Если жив, то каков он? Если мертв, тоже каков он? Он мог, он даже должен был оказаться недостойным. Это легче предположить. Плохое всегда выпирает на первый план. И недостойным не как человек, а недостойным редкой преданности юной Лизы, которая прожила всю остальную жизнь, осиянная первым удивительным чувством. Ты, вслед за ней, поверил в благородство души Пошатаева, в то, что он ничего не мог сделать дурного, потому что просто неспособен на это. Ты, конечно, через нее, но, мне кажется, через что-то другое, через то, что она просто подтвердила тебе, понял существо Пошатаева — он на предательство неспособен! И тут для тебя вопрос стоял не о предательстве Родины, нет! Ты знал, что этого не было. Вопрос стоял для тебя другой: предал ли он ее любовь? Так ли это, Виктор?

— Да, так, — подтвердил Ветлугин.

— И все же что-то было еще, — настаивал Татушкин. — Чувствую, что было!

— Да, было, Вадик, — тихо заговорил Ветлугин. — Кровавые следы! На чистеньком, как пол в квартире, асфальте Сент-Хелиера. Следы босых ног, сбитых в кровь. Отшагавших пол-Европы. Пойми: отшагавших! Как такое могло случиться? И не так давно! С нашими отцами и старшими братьями. Пошатаев бежал из концлагеря, воскрес из мертвых. Свобода для него была выше смерти! Человек не хотел превращаться в скотину. Человек не может быть скотиной, если он человек. И никто его никогда не заставит! Понимаешь? И я подумал тогда: неужели этот человек способен предать любящее сердце? Я не мог в это поверить. Я должен был доказать. И себе, между прочим, не в последнюю очередь.

— Скажи мне, Виктор, как ты ей обо всем сообщишь? Как ты расскажешь?

— Я не смогу ей рассказать, — вздохнул Ветлугин. — Я ей все напишу. Главное — она получит его письмо.

И они опять надолго замолчали, задумавшись обо всем.

* * *

Больше на остров Джерси Ветлугин не ездил. Барреты неоднократно приглашали его погостить у них на ферме. Он соглашался, но не ехал, ссылаясь на занятость. В одном из своих последних писем Элизабет Баррет сообщила ему, что теперь, девятого мая, в годовщину Победы над фашизмом, она обязательно приносит букет красных тюльпанов к мемориальному памятнику советским военнопленным, замученным на Джерси.

Другая правда

На гранитной солнечной набережной Москвы-реки наконец появился радостный и улыбающийся Вадим Татушкин. Ветлугин встал, они обнялись.

— Видел, видел ее. И кстати, давно знаю, — сразу заговорил Татушкин о матери Вячеслава Песчинского. — Там все просто. Там все очень просто, Виктор, — опечалился он. — Ее сын погиб. Да, просто погиб. В атаке. А потом наши вынуждены были отступить. Долгие годы он считался пропавшим без вести. Но теперь она знает, что он погиб. Понимаешь, следопыты… По местам боевой славы… Уж не знаю, правильно ли все это? Все-таки детские души… — Вадим сбивался, не находя нужных слов.

— Конечно, правильно, Вадим. О чем ты говоришь?

— Понимаешь, о частностях. Дело в том, что тот луг, где он погиб, весь в осколках и гильзах и трава там неровно растет. И в местах, где буйно, они, представляешь, определили: копни — кости. Говорят, что при этом мужают. Я все-таки не согласен: нехорошо как-то…

Они так и не садились, и Вадим задумчиво смотрел мимо Ветлугина вдаль — за железнодорожный мост, на лесистую крутизну правого берега Москвы-реки с допетровским храмом-монастырем.

— Да, конечно, — опомнился Татушкин. — Но я все больше убеждаюсь: лучше не надо. Лучше, честно скажу тебе, не вскрывать, не тревожить прах солдат… В общем, они, то есть следопыты, нашли его комсомольский билет. Почвы там песчаные… Ах, не об этом! А билет прострелен насквозь. Ну, понимаешь, ценная находка для школьного музея. — Голос Вадима срывался, глох, а сам он то печалился, то суровел и все темнел лицом. — Ну, они разыскали его мать, пригласили на слет. А она, ну понимаешь, не выдержала: нервы сдали. Она теперь больная… полубезумная.

После тягостного молчания Ветлугин спросил:

— Как твоя книга? Как ты ее окончательно назвал?

— «Без вести не пропали». Уже в верстке. Там, кстати, есть главка и о Песчинском. Ему ведь и семнадцати не было, когда он ушел на фронт. О его матери — почти ничего. Разве расскажешь всю правду? Вся правда — всегда мучительна. Она так сразу все высвечивает, словно пожар в ночи. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Ветлугин.

— А его мать… Она, конечно, в обиде: никто ничего не может сказать о нем на войне. Никто ничего не может вспомнить о нем — о рядовом! У него не было даже медальки! Тогда, в сорок первом — сорок втором, не щедро давали награды. Это потом, в сорок третьем, когда началось наступление. А она — да, конечно, — уже лет семь ходит со своим ватманским листом и треногой и все надеется услышать, что он был честным и храбрым солдатом, ее сын. Понимаешь, ей надо услышать и узнать от живого очевидца. Понимаешь?

— Понимаю, — сказал Ветлугин и задумчиво произнес: — Этот День Победы — порохом пропах. Это праздник — с сединою на висках. Это — радость…

— Да, это радость — со слезами на глазах, — подхватил Татушкин. И, резко изменив тему разговора, напрямик спросил: — Скажи, Виктор, почему Барреты не приехали в Советский Союз?

— Не знаю, Вадик, не знаю.

— Знаешь, Витенька, знаешь, — вздохнул Татушкин.

— Да, знаю: Гарольд Баррет не разрешил.

— Почему?! — удивился Татушкин.

— «Ржавчина холодной войны». Так бы я написал в газетном комментарии.

— Я серьезно тебя спрашиваю, Виктор.

— Серьезно?! Кто такой Гарольд Баррет? Фермер? Человек от земли. Прямой и ясный. Политику не любит и не признает. Послевоенную судьбу Пошатаева не только не принял, но и оскорбился за сестру. Попробуй его переубедить — не удастся.

— Странно, — пожал плечами Татушкин. — Я об этом не думал. Может быть, он чем-то обижен?

— Быть может, — согласился Ветлугин.

— Послушай, Виктор, — растерянно продолжал Вадим, — ну а Элизабет и ее сын Джордж? Они бы приехали?

— Безусловно. Тогда — безусловно. Вряд ли сейчас. Время ушло, эмоциональный заряд… А потом: кто сейчас у власти в Великобритании? Консерваторы во главе с воинственной «железной леди».

— Ну и что? Ты иронизируешь, конечно?

— Немножко.

— Значит, они никогда не приедут к нам?

— Не знаю, Вадим. Вот этого я действительно не знаю. Но я хотел бы, — задумчиво произнес Ветлугин, — чтобы благословенные времена разрядки не кончались.

— Этого хотят все, Виктор, — поддержал Татушкин. И, смущаясь, продолжал: — Знаешь, а ведь я книгу посвятил отцу. Он погиб под Москвой в народном ополчении.

— Я помню, Вадик. Я хорошо все помню.

— Мама хотела бы, — тихо произнес он, — чтобы мы пришли. Чтобы отметили День Победы у нас. Она пирог испекла.

— С радостью, Вадик.

Они поднялись и направились от сонно блистающей на майском солнце Москвы-реки к людскому муравейнику на парковой набережной у Крымского моста.

Этот день

Сверкали, звенели медали на пиджаках и выцветших гимнастерках. Расплывались улыбчиво, счастливо пожилые лица. Обнимались, жали руки, хлопали по плечам. Кто-то пел «Бьется в тесной печурке огонь…», а кто-то — «Темную ночь». Где-то, томя сердце, играла гармонь. И все ветераны, как один, фотографировались — долго, попеременно, торжественно и весело. И среди них гордо, с достоинством держались Герои Советского Союза, полковники и генералы; и совсем просто кавалеры орденов Славы. Сновали репортеры газет, телевидения, радио, не зная точно, у кого брать интервью; обращались и к тому, и к этому, и любой, без исключения, ветеран, не теряясь, громко и решительно заявлял: «Берегите мир!..»

Людские толпы текли по набережной. Все с любопытством смотрели, слушали, расспрашивали. Уставая, стояли в очередях за пивом и бутербродами…

Крымский мост со знаменитой стальной дугой, казалось, прогибается от нашествия все новых и новых толп, которые регулярно выбрасывали на поверхность две станции метро. И машины на мосту едва двигались среди людей, и шоферы вежливо посигналивали…

И новые потоки вытесняли с набережной ранее прибывших, и те уходили в тенистые аллеи парка, где — кафе, аттракционы, танцы, лодки, концерты, буфеты… Новые же, как и те, предыдущие, текли толпой — смотрели, расспрашивали, слушали. А ветераны всё фотографировались и всё повторяли: «Берегите мир!..»

И среди всего этого столпотворения, разноголосицы, сверкания окаменевшим черным изваянием, как обгоревшее дерево в блистающем весеннем половодье, стояла старая мать Вячеслава Песчинского с невидящими, полными слез глазами — в своей последней надежде узнать что-нибудь от кого-нибудь о жизни и смерти на войне семнадцатилетнего рядового, ее единственного сына.

1980

Апрель в Лиссабоне

В цветущие, прекраснейшие лета,

Когда Любовь столь властна над Судьбою…

…Зачем не умер я тому три года?

Ф. Петрарка

Злополучная тема о путях португальской революции, похоже, разрушала их отношения. Фролов наотрез отказался прочесть лекцию. Людмила Николаевна — так ее звали студенты исторического факультета, где она преподавала французский язык, а для Фролова просто Мила, — не понимала этот категоричный отказ, как и его неожиданное упрямство. Она тоже заупрямилась, настаивая на согласии. Она говорила ему, что это будет прекрасным дополнением к тому циклу лекций по экономике латиноамериканских стран, который он прочел на факультете полгода назад и который высоко оценили, что это поможет ему занять профессорскую должность, о которой он мечтал. И, конечно, о том, что он подводит ее, что она уже договорилась о его выступлении в ректорате, объявила студентам. Мила была настойчива. Однако Фролов молчаливо и отчужденно выслушивал все ее аргументы и повторял одно: «Нет, никогда».

— Но почему же?! — восклицала она, испытывая и раздражение, и недоумение, и даже неприязнь к нему, чего еще не случалось за время их в общем-то спокойных и достаточно радужных отношений. — Ты же только и вспоминаешь о Португалии, хотя был там всего три дня. Ты же все знаешь об этой стране! Обо всем, что там происходило и происходит. Ты же можешь выступать без всякой подготовки, хоть сию же минуту. — Она упрямо убеждала, настаивала, уговаривала: — Саша, ты же сам говорил, что у тебя не было ничего более яркого в жизни, чем прикосновение к португальской революции. Ну, пожалуйста, сделай это ради меня. Пожалуйста, Саша, очень прошу.

— Нет, никогда, — твердил он.

Считают, что интуиция есть чувство истины, и интуитивно Людмила сознавала ту истину, что если она преодолеет это упрямство Фролова, то добьется и того, что было теперь главным в ее жизни, — выйдет за него замуж.

Она долго ждала его, Фролова. Именно таким она представляла своего мужа — и по внешнему облику, и по жизненным устремлениям. Он идеально совпадал с тем образом, который рисовался в ее грезах еще в девичестве. Долго, очень долго она его искала — ей шел двадцать девятый год. Но она именно искала его, а не ждала. Людмила уже была однажды замужем, но разошлась с мужем быстро и без сожалений — он ее не устраивал. У нее всегда было много поклонников, она привыкла к тому, что нравится мужчинам. Всем, кто привлекал прежде всего ее внимание.

Людмила действительно была красивая и умная женщина. Высокая, длинноногая, с великолепными, золотистого цвета, чуть вьющимися волосами, с гладким беломраморным лицом древнегреческих богинь, которое не портили, а украшали большие круглые очки. Из-за чистых увеличительных стекол спокойно и твердо смотрели агатовые глаза. Студенты в восхищенном вожделении именовали ее «секс-бомбой», среди профессорско-преподавательского состава она слыла «богиней».

Все, что Людмила делала или говорила, всегда замечали и запоминали. А быть постоянно на виду нелегко. Но для гордой Людмилы Николаевны Волховицкой еще труднее было признавать промахи или отступать. Понятно, что ошибок она не делала. В этом она умела убеждать и себя, и других. И поэтому теперь она ругала и даже проклинала себя за необдуманность и опрометчивость заявления, что лучшего знатока португальских дел, чем Фролов, им не найти. Она упорствовала бескомпромиссно, настаивая на своем. А он отказывался наотрез. С беспокойством Людмила сознавала, что неожиданно вспыхнувшая неуступчивость создает серьезную трещину и может стать началом конца их отношений.

«Но почему же? Почему же?!» — в отчаянии спрашивала она себя.

…Жозе да Силва был поражен. Да что там — потрясен! На его выразительном лице отразились испуг, растерянность, неверие. Он отбросил большое, грузное тело к самолетному иллюминатору, выставив, как защиту, мощные руки с растопыренными пальцами. В темно-карих глазах Жозе да Силвы застыли недоумение и почти ужас. Так, вероятно, ведут себя правоверные католики, оказавшись перед самим дьяволом.

Фролов и сам был поражен: такая бурная реакция всего лишь на известие о том, что он, Фролов, — русский.

Но, видимо, Жозе да Силва умышленно демонстрировал ужас. Через несколько секунд на толстых щеках его уже была улыбка, глаза сверкали любопытством.

— Вы шутите, сеньор?

— Нет, — ответил Фролов. — А почему вас это так удивило?

— Впервые встречаю русского, — искренне объяснил Жозе да Силва. — А знаете, в нашем кругу есть поверье, что встреча с русским не к добру. Но, сеньор, я не суеверен. А вы из Москвы?

— Да, из Москвы.

— А летите в Лиссабон?

— Да, в Лиссабон.

— А почему вы летите в Лиссабон из Бразилии?

— Потому что я был в Бразилии в командировке.

— А долго вы были в Бразилии?

— Месяц, — сухо сказал Фролов. Это походило на допрос, и это ему не понравилось. Он закурил, достал газету и стал читать. Жозе да Силва примолк, но не спускал с него глаз.

В облике человека, как известно, главное — глаза. Глаза Жозе да Силвы были близко поставлены и очень странные: зрачок правого глаза помещался в дальнем углу, непонятно куда нацеленный, а широко открытый, неморгающий левый глаз упирался в собеседника, как дуло пистолета. Ощущение было не из приятных.

М-да, сосед его благообразием не отличался. Большая голова как бы делилась на две части. Верхняя была сужена, с низким лбом, который к тому же прикрывали гладкие, тщательно уложенные волосы. Густые прямые брови почти доставали до прически. Тонкий длинный нос с горбинкой соединял узкую верхнюю часть лица с тяжелой, толстощекой нижней. Ее украшали тонкие усы и смолисто-черная короткая борода, подстриженная полукругом. Диспропорцию лица как-то выравнивали большие торчащие уши. Шеи у Жозе да Силвы как бы не было.

Фролов решил воспользоваться первым же удобным моментом и перейти в конец салона, где все кресла были свободными. Еще в аэропорту Сан-Пауло он обратил внимание на Жозе да Силву, который, дымя сигарой, то ли поучал, то ли отчитывал двоих мужчин среднего роста, средних лет, похожих друг на друга. Вместе же, втроем, они демонстрировали самоуверенность и самодовольство, подчеркнуто не замечая суеты аэропорта. И тем более была поразительна реакция Жозе да Силвы, когда они знакомились, оказавшись волею случая соседями в самолете.

Вечерняя газета, купленная Фроловым в аэропорту, была малоинтересной — ничего серьезного. Он сунул ее в сумку переднего кресла. Жозе да Силва не спускал с него глаз.

— Что вы все так смотрите на меня? — усмехнулся Фролов. — Можно подумать, что вы и вправду хотите разглядеть чертовы рожки.

— О, нет, сеньор, извините меня. Темперамент! Не каждый день такое соседство.

— Кто вы по профессии? — смягчаясь, поинтересовался Фролов.

— Я бизнесмен, — с достоинством ответил Жозе да Силва. — Я директор компании. Мы осуществляем поставки кофе. — И спросил, раскуривая сигару: — Вы бывали раньше в Лиссабоне?

— Ни разу.

— Я понимаю. Раньше ведь русским был закрыт въезд в страну. — Помолчал, встрепенулся: — А после переворота?

— После революции… — не столько спросил, сколько уточнил Фролов.

— Да, конечно, после революции, — поправился Жозе да Силва.

— Не бывал. А вы?

— Первый раз лечу, — он запнулся, — после революции. Честно вам признаюсь: без желания. Меня поездка даже пугает.

— А почему? — с умышленной наивностью спросил Фролов.

— Ха-ха, — сказал Жозе да Силва. — Я теперь как капиталист персона нон грата в Португалии. И если бы не дела фирмы… Компанию, связанную с нами, хотят национализировать. Ее уже захватили рабочие. Я вам скажу: все это кончится полным развалом экономики. Разрешите вас угостить бренди? — предложил он, доставая фляжку в черной коже. Стюардесса принесла стаканчики. — Приятно с вами познакомиться, — сказал Жозе да Силва, высоко подняв стаканчик.

Бренди был душистый и приятный. Капиталист Жозе да Силва выпил его одним глотком и, как положено, с удовольствием задымил сигарой. Выпили еще по глотку.

— Скажите, сеньор русский, — осторожно продолжал Жозе да Силва, — у вас, конечно, много друзей среди коммунистов в Португалии? Они вас будут встречать в Лиссабоне, не правда ли? Я не поверю, если вы скажете, что их у вас нет.

— Когда-то были, — ответил Фролов. — Но никто в Лиссабоне не знает о моем прилете.

Фролову показалось, что его попутчик облегченно вздохнул. В этот момент к ним подошла стюардесса с подносами — было время ужина.

После ужина Фролов хотел подремать, чтобы в Лиссабоне, не теряя ни часа, постараться побольше увидеть, узнать, и понять, и, если удастся, встретить своих единственных знакомых в Португалии — скульптора Мануэла Серру и его очаровательную жену, француженку Марианну Дебрэ. Давно, десять лет назад, он в течение двух недель сопровождал их в поездке по Советскому Союзу.

Жозе да Силва, не подозревая того, затронул самый сокровенный уголок сердца Александра Фролова. Конечно, ему хотелось прикоснуться к португальской революции, увидеть своими глазами возбужденную, изменившуюся жизнь Лиссабона. Но это не была вся правда. Ему не меньше хотелось вновь увидеть Мануэла Серру, а если говорить о сокровенном — Марианну Дебрэ, Машеньку, как он называл ее в своих тайных мечтах.

Та далекая встреча оказалась для Фролова роковой. Он влюбился в Марианну с первого взгляда, и эта сокрытая для всех тайна сердца делала его жизнь — да, десять лет! — не вполне понятной для окружающих — коллег, знакомых, друзей — и особенно расстраивала его отца с матерью, у которых он был единственным сыном. В свои тридцать пять лет он оставался убежденным холостяком, и никакие ухищрения его знакомых женщин, никакие увещевания родителей, даже слезы матери не могли ничего изменить.

В остальном у Фролова все было нормально, более того — успешно. Учась в аспирантуре, он быстрее других, причем блестяще, защитил кандидатскую диссертацию и теперь готовился к защите докторской. Он уже считался крупным специалистом по экономическим проблемам Латинской Америки, и его постоянно привлекали к выполнению ответственных поручений.

Внешне Фролов оставался тем же молодым человеком, как и десять лет назад, когда встретил Марианну. Конечно, он стал серьезнее и увереннее в себе. Научная работа не мешала ему заниматься спортом: он до сих пор азартно увлекался волейболом, играя за институтскую команду; каждую весну отправлялся в Домбай кататься на горных лыжах, а каждое лето — на туристские базы в самые отдаленные концы страны. Он много читал не только научной литературы, но и художественной, причем не только на русском языке, но и по-испански, португальски и английски. Короче говоря, образ жизни Фролова был налаженным и разносторонним — у него на все хватало времени. Когда порой случались приступы острой тоски, он знал, как поступать: садился в самолет или поезд и отправлялся в Ленинград, где жили родители, к семейному очагу, к друзьям детства и юности.

Надо сказать, что Фролов отличался завидной цельностью и решимостью в своих намерениях и поступках. Поэтому отношение к нему было полярным: одни его любили, другие ненавидели. Проявление и тех и других эмоций он воспринимал с невозмутимым спокойствием, оставаясь самим собой — плохим или хорошим, но Александром Фроловым. Его знания высоко ценили все, как бы к нему ни относились. Поэтому он часто ездил на научные конференции и симпозиумы, нередко за рубеж, как и на этот раз в Бразилию.

Но это была особая поездка. Особая прежде всего для Фролова. Еще улетая из Москвы в Сан-Пауло через Нью-Йорк, он знал, что на обратном пути изменит маршрут и остановится в Лиссабоне дня на два-три, чего бы это ему ни стоило. И сделает это непременно! И обязательно попытается повидать Мануэла Серру и Марианну Дебрэ.

Почему он не пытался это сделать раньше? Почему он не наводил справки о них? Однажды, правда, наводил. Это случилось примерно спустя год после того, как они улетели из Москвы. Но ему сухо сказали, что не следует проявлять излишний интерес. Больше он его не проявлял. Действительно, зачем и какой интерес? Мануэл — подпольщик, а кто Марианна, кроме того, что его жена? Все просто и ясно.

Да и кем в самом деле была для него Марианна, если задуматься серьезно? Однако она болью вошла в его сердце и там оставалась. Все эти годы он продолжал думать о ней. И, возможно, он ее идеализировал. Встречая новую женщину, он всегда, вздыхая, говорил себе: «Нет, это не Машенька». В одинокие поздние вечера он, бывало, часами беседовал с ней и даже, случалось, записывал их разговоры. Он понимал, что это ненормально, но отказываться от этого не хотел, потому что это были радостные, счастливые часы. Один из ящиков его стола был заветным. Там хранились эти записи и несколько фотографий той роковой для него поездки. Вот и все, что связывало Александра Фролова с женой португальского коммуниста-подпольщика Марианной Дебрэ, — боль и фантазии сердца. И теперь, после революции, он обязательно хотел повидать и Мануэла, и Марианну, не осознавая до конца, почему он должен — именно должен! — это сделать…

Капиталист Жозе да Силва в своих расспросах о коммунистах зашел с другого конца:

— Не правда ли, коммунисты часто бывают в Москве? Все коммунисты стремятся побывать в Москве, так ведь?

— А вы часто летали в Португалию при фашизме? — в свою очередь спросил Фролов и внимательно посмотрел ему в лицо. — У вас было много друзей среди фашистов?

— Я бизнесмен, — с гордой обиженностью произнес Жозе да Силва.

Фролов зевнул.

— Хочу спать, сеньор. Благодарю вас за бренди и компанию.

Он встал, достал с верхней полки плед, взял свой портфель и направился в конец салона, где были свободные ряды. Он сел к окну, открыл дымчатую шторку и предался созерцанию лунной ночи. Сияющая круглая луна была совсем рядом. На ее белом глянце четко рисовались синеватые силуэты. На темном небе мерцали крупные звезды. Яркая лунная дорожка шевелилась от сонного дыхания океана. А все остальное скрывала непроницаемая тьма. И Фролов смотрел на то, что выхватывал лунный свет, не отрываясь, ощущая, как к нему возвращается душевная умиротворенность. Он не заметил, как задремал. И сразу увидел:

…яркое солнце, голубое прозрачное море. Гладкая горячая галька — сочинский пляж.

Он, Мануэл, Марианна.

Он наступил на мяч, неловко упал, лежит на спине, больно ушиблен локоть.

Мануэл улыбается. У него стеснительная улыбка. А в грустных глазах вечная озабоченность. Он даже на сочинском пляже не может не думать о чем-то своем, о чем-то печальном, далеком и тревожном.

А Марианна заливается звонким смехом. А Марианна радостна, беззаботна. Она подбегает к нему, упавшему. Она протягивает ему маленькую руку, чтобы помочь подняться. А за ней — слепящее солнце. Вот он крепко взял ее руку, но опять неловко, и Марианна теряет равновесие и падает на него. Он ощущает ее всю. Рассыпавшиеся каштановые волосы упали ему на плечи. Два лица в непредвиденном приближении. Пропал ее смех. Они смотрят друг другу в глаза. И открывается тайна — мыслей, мечтаний. И им отчаянно грустно: они не могут принадлежать друг другу. Она чуть наклонилась, едва коснувшись его губ, и прошептала: «Саша».

И снова смех. Она с легкостью поднялась, увлекая его за собой. И он весь напрягся, рванулся вверх и уже стоял возле нее, высокий, сильный.

И все это длилось мгновение, но это для окружающих: они же коснулись вечности…

…Холодный дождь. Низкие тучи. Они плывут, цепляясь за вершины сосен. Порывистый, озлобленный ветер. Шереметьевский аэропорт.

Официальный представитель Геннадий Аркадьевич. Хотя молод, но уже держится солидно, излишне толст. Он произносит речь, желает успехов в борьбе с фашизмом, говорит о международной поддержке, о темной ночи, которая не вечна. А он переводит, а они грустно смотрят то на него, то на Геннадия Аркадьевича. Наконец тот крепко жмет руку Мануэлу, обнимает его и сочно троекратно целует. Целует ручку Марианне.

Потом Фролов обнимает Мануэла очень искренне, и они говорят друг другу что-то хорошее. Потом она может на прощанье поцеловать его. Тихо, печально говорит: «Следующий раз, Саша, встретимся в Лиссабоне». Это особенно нравится Геннадию Аркадьевичу. Он подхватывает: «Да, в свободной Португалии!» Но ведь это только ему сказано. И в интонации, понятной только ему. И «Саша» произнесено так, как тогда, на сочинском пляже, когда коснулись вечности.

Стремительный «ТУ-104» в напряженном разбеге тяжело оторвался от полосы и быстро скрылся в низком, тучном небе. Они сидели в шереметьевском ресторане у окна и пили коньяк. «Хотел бы я тоже слетать в Париж», — мечтательно завидовал Геннадий Аркадьевич…

Фролов пробудился, удивленно глянул в иллюминатор. Ему почудилось, что на лунной дорожке, взявшись за руки, стоят Мануэл и Марианна. Мануэл едва держится на ногах. Его лицо окаменело от страдания. Вот его голова упала на грудь. Фролов зажмурился. Когда он открыл глаза, то увидел, как Мануэл погружается в океанскую глубь, как тянет за собой Марианну. Она отчаянно пытается его удержать, но он исчезает под лунным глянцем. И вот она одна. Она воздела руки к самолету, ища спасения. И вдруг растаяла, исчезла. На ледяном безжизненном полотне — ничего.

Фролов лихорадочно закурил. Сердце колотилось так сильно, что ему казалось, будто он не чувствует, а слышит его удары.

«Неужели они погибли?! Неужели я их не увижу?» Он подумал, что ему необходимо срочно выпить чего-нибудь крепкого. Он торопливо встал и пошел в полумраке салона в нос самолета, где должны были быть стюардессы.

— И вам не спится, сеньор русский? — обрадованно окликнул его Жозе да Силва.

Фролов тоже обрадовался, будто повстречал давнего знакомого. Он опустился в кресло рядом с ним. На выдвижном столике продолжали стоять фляга и два стаканчика, из которых они пили.

— А почему вам не спится? — спросил Фролов.

— Честно признаюсь: страшит меня новая встреча с Португалией.

Неподвижный глаз Жозе да Силвы задумчиво-грустен. На лице печать меланхолии.

— Что вас страшит?

— Хотите выпить?

— Хочу, — сразу согласился Фролов. Он выпил залпом, почувствовал, как сердце разжимается, возвращается к нормальному ритму. — Что вас страшит? — повторил Фролов. — Мне, например, привиделось, что мой знакомый подпольщик, которого я знал давно, лет десять назад… Он был талантливый скульптор и очень славный человек. Боюсь, что погиб в застенках ПИДЕ[15].

— Как его звали? — с настороженностью спросил Жозе да Силва. Он дрогнувшей рукой вылил в стаканы остатки бренди и тут же глотнул из своего.

— Вы его могли знать? — удивился Фролов.

— Я читаю газеты каждый день, сеньор, и обязательно португальские, — пояснил да Силва.

— Мануэл Серра, — сказал Фролов, решив, что по нынешним португальским временам не существует опасности в том, чтобы назвать подпольщика его настоящим именем.

— Это его настоящее имя?

— В подполье его звали Вириато Рамошем.

Жозе да Силва вздрогнул, нервно дернулись веки, страшно раскрылся его странный глаз. Один лишь миг. Фролов насторожился. Жозе да Силва тяжело провел рукой-лапой по лицу, как бы выправляя его, вздохнул.

— Кажется, я встречал это имя, — сочувственно произнес он. — Но не помню судьбы этого человека. Нет, не помню. — Он раздымил сигару и заговорил торопливо, как бы боясь новых вопросов: — Их было много. Они не дорожили жизнью. Но, сеньор, жизнь не повторяется, если она даже отдана за идею. Разве не так? Или там за свободу. Что такое свобода? Это не простой вопрос. Я много раз бывал в Португалии. Кроме этих фанатичных людей, там никто не думал о свободе. Все жили, не думая о свободе. Я вам скажу больше: все боготворили Салазара. Он был непогрешим. Невозможно было представить, что все это может разрушиться.

— Вы защищаете фашизм? — с удивлением спросил Фролов.

— Я рассуждаю, — ответил Жозе да Силва. Он был увлечен своими воспоминаниями. — Я видел, что большинство народа не думало о фашизме и не хотело пустых свобод. Что понимать под свободами?! Когда не стало Салазара, все захотели реформ. Но беда была в другом — начались африканские войны. Самое страшное — интеллигентов призвали в армию, дали им оружие. Это хуже всего, когда таким людям дают оружие. Сначала они проигрывают войны, а потом устраивают восстания. Вы знаете эту истину? Вы должны ее знать, сеньор русский!

— А где же была всемогущая ПИДЕ? — с иронией спросил Фролов.

Жозе да Силва с готовностью отвечал:

— Поймите, тайная полиция без вождя — ничто! Формула очень простая: всемогущество тайной полиции в непогрешимости вождя. Но Антониу Салазара уже не было! А кто такой Каэтану? Профессор, игравший в реформы. Вы понимаете? А фашизм… Слова, слова. — Он вздохнул. — Что такое, по-вашему, фашизм?

Фролов не задумываясь ответил:

— Фашизм — это ежедневное насилие над человеком, над подавляющим большинством народа. Это ежедневное насилие над мыслью. Вы говорили о свободах, о народе, которому они не нужны. Это ложь! — Фролов разгорячился: — При фашизме тоже есть свобода. Свобода для одного или для кучки делать все, что им заблагорассудится. Неограниченная свобода подавлять всех и все. — Он прервался, чтобы закурить. — Фашизм — это насилие и ложь. Ложь и насилие! Когда португальский фашизм рухнул, тут же рухнула и ложь о народной поддержке. Большинство сразу объявило себя антифашистами и сразу сбросило памятники непогрешимому вождю. Разве не так?! — Уже в спокойном тоне он заключил: — Человек потому и человек, что он хочет мыслить свободно, поступать свободно, жить свободно.

— А если все же выбирают фашизм? — осторожно заметил Жозе да Силва.

— Фашизм не выбирают, — резко возразил Фролов, — фашизм навязывают силой. Силой его и свергают.

— Вы убежденный коммунист, — как бы даже и похвалил Жозе да Силва. — А не думаете ли вы, что фашизм может вернуться в Португалию?

— Нет, не думаю, — твердо ответил Фролов.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Жозе да Силва.

Фролов вернулся в конец салона и вскоре забылся крепким сном, без сновидений. Он пробудился, когда уже было яркое солнечное утро. Внизу простиралась океанская синева. Впереди в солнечной дымке он увидел серую скалистую землю. Берег изломами поднимался над лазурью и, подобно крепостной стене, сурово и угрюмо сдерживал безудержный накат громадных ленивых волн. Земля!

В здании лиссабонского аэропорта «Портела» было душно, сумрачно, но оживленно. Молодой офицер на паспортном контроле с красной гвоздикой в петлице мундира, символизирующей революцию, взглянул с интересом на Фролова, улыбнулся и, ничего не спрашивая и не уточняя, стукнул печать: «Энтрада» — «въезд».

Настроение стало великолепным. Фролов очутился в дружественной стране. Он беспрепятственно прошел таможенный контроль, в течение пяти минут подтвердил «о’кей» на гаванский рейс Аэрофлота, в бюро валютного обмена разменял доллары на эшкудо. На его лице не угасала улыбка. Он радовался тому, что прилетел в революционный Лиссабон. «А через неделю португальской революции исполнится год!» — подумал он.

У выхода из аэропорта Фролов опять столкнулся с Жозе да Силвой. Тот возмущался:

— Вы видели, сеньор русский, как они обращались со мной?! Перерыли мой чемодан и ощупывали, как девку. Хотели даже арестовать. Это возмутительно! — И вдруг неестественно рассмеялся: — О сеньор русский, я заметил, как они вас встречают! Времена сильно изменились.

За его спиной стоял квадратный человек с мрачным одутловатым лицом, лет сорока. Он держал чемодан Жозе да Силвы. «Представитель нашей фирмы», — кивнул тот в его сторону, но квадратный человек не показал никакого желания познакомиться.

— Надеюсь с вами встретиться еще раз, — сказал Жозе да Силва, прощаясь. Он подморгнул по-приятельски. — Но в лучшие времена, сеньор! В лучшие времена!

Квадратный не попрощался, даже не посмотрел на Фролова. Он шел впереди вперевалку, как ходят ожиревшие борцы или штангисты, и, как они, с пустячной легкостью нес чемодан. Он сел за руль темно-серого «мерседеса», и машина, резко взяв старт, исчезла из виду.

Людмила позвонила ему на работу. Говорила глухо, подавленно. Без обычной уверенности и убежденности в правоте того, что думает и делает. Он представил ее агатовые глаза, затянутые хмарью. Они удивительно быстро могли наполниться слезами. И тогда две полновесные прозрачные капли с легкостью скатывались по щекам. Но она не плакала в обычном смысле. Слезы выливались не от отчаяния, невыносимости или страдания. Наоборот, в таких состояниях ее глаза высыхали, сверкали гордым упрямством, умением быть выше душевной или физической боли. Но когда она сердилась, понимая свое бессилие сделать так, как она того хотела, накатывались бесконтрольные слезы. За год их знакомства такое случалось дважды.

Вот тогда-то голос ее становился глухим и низким. Слова же безжалостно тяжелыми, как удары молота, но по сути своей предельно острыми, как бритвенное лезвие. В сердитой подавленности она не справлялась с собой, и ее редкая сдержанность лопалась, словно скорлупа ореха в железных щипцах. Обнажив свое существо — на редкость упорной и целеустремленной женщины, она быстро приходила в себя и вновь демонстрировала сдержанную добродетель. Она была по-умному привязчива и податлива и умела по-мужски четко и ясно мыслить. Эти-то ее качества особенно нравились Фролову, с ней было легко и интересно.

Он как-то подумал, что она прекрасная партнерша, но не может быть его частью или частью его жизни. Подумал и запамятовал. Его устраивали их ровные, ясные отношения. Он, пожалуй, даже женился бы на ней, потому что с ней по жизни можно было катить тандемом. Но первая их ссора насторожила его. И тем, конечно, что она упрямо не отступала. Но прежде всего тем, что она хотела быть в их тандеме впереди и, понятно, управлять. Это ему не нравилось. Первенство, и тем более женщине, он никогда бы не уступил.

Вторая ссора была совсем по незначительному поводу, но ее упорная неуступчивость его поразила. И все же он не делал поспешных выводов. А теперь вот была третья не то ссора, не то недоразумение, не то конфликт, неизвестно, как и назвать-то?

Людмила всегда и во всем сдавалась нелегко. Но по разговору он сразу понял, что она сдается.

Однако зачем все это? — подумал он. Зачем эти упреки? Почему она хочет вторгнуться в прошлое? Узнать о том, что принадлежит ему и только ему?

Она глухо, настойчиво говорила:

— Ну хорошо, ты поставил меня в неловкое положение. Я это переживу. Но имею я право знать причину? Можешь ты, в конце концов, быть со мной откровенным? Мне кажется, Саша, что ты стал ко мне равнодушен. Я тебе не нужна. Лучше сказать эту правду сейчас. Пожалуйста, давай сегодня увидимся.

— Нет, — сказал он, — я ничего не собираюсь объяснять.

— Это жестоко, Саша.

— Я так не думаю. До свидания.

Она перезвонила через час.

— Пойми же ты: мне невыносимо. Происходит что-то непоправимое. Я не хочу больше никаких твоих объяснений. — Он подумал, что это неправда, но промолчал. — Саша, мне неожиданно предложили два билета в консерваторию, — тихо, просяще сказала она. — Ты можешь со мной пойти?

— Хорошо, — уступил он.

…Фролов стоял у окна в номере гостиницы «Эмбашадо́р», на шестом этаже. Перед ним открывалась панорама Лиссабона в сторону реки Те́жу. Для него было важно видеть перед собой просторную даль, и эта свободная перспектива помогала ему осмысливать только что случившееся: он разговаривал по телефону с Марианной Дебрэ.

В нем была щемящая боль от разговора с ней. Он казнил себя за тон жизнерадостного оптимизма, с каким начал разговор. «Десять лет не десять дней, за это время многое случилось — трагическое и непоправимое, — думал он. — Это долгая, очень долгая дорога по жизни, где встречались обрывы и пропасти, концы и начала, и не все выживали…»

…С глупой радостью он спросил:

— А как Мануэл? Мы увидимся все трое?

Была долгая пауза.

— Ты разве не знаешь? — наконец спросила она.

Он испуганно подумал, что ночное видение не было случайностью.

— Нет, я ничего не знаю, — выдавил он.

Опять была долгая пауза. Ее голос дрогнул, когда она заговорила. Ему показалось, что она плачет.

— Я все тебе расскажу, Саша, при встрече. Я была уверена, что ты знаешь. Он ведь тогда вернулся в Португалию. Его замучили в Кашиаш[16].

И опять была долгая пауза. Наконец она заговорила, и уже светлые ноты зазвучали в ее голосе:

— О боже, как все это странно! Я только вчера приехала из Парижа. Меня пригласили на празднование первой годовщины революции. Сижу в приемной ЦК Компартии — зовут к телефону. Я была очень удивлена, что меня кто-то может разыскивать здесь. Никогда бы не подумала, что это ты. Почему ты молчишь?

— Прости, Марианна, я не знаю, что сказать.

— Я была абсолютно уверена, что ты все знаешь. Мне тебя очень нужно увидеть. Понимаешь, как никого. И вот ты! О боже, это неправдоподобно. Я ведь часто вспоминала тебя. Пойми, все это случилось сразу после Москвы. Они знали, что он был в Москве. Они особенно жестоко его пытали. Следователь был ужасный, настоящий садист. Ах, зачем я все рассказываю по телефону? Пожалуй, лучше, если я подъеду в «Эмбашадо́р». Я думаю, что освобожусь часов в семь. Может быть, чуть позже. Ты мог бы ждать меня в баре?

— Да, я буду ждать тебя в баре.

— Боже, как все это странно! Я никогда уже не надеялась тебя увидеть. Нет, это неправда! Я всегда верила, что вновь встречу тебя. Я почему-то была уверена, что увижу тебя в Лиссабоне. Итак, в семь часов?

— До встречи, Марианна. Я очень сожалею…

— Ах, ты же не знал!

— Но все-таки…

— Он — часть победы, — убежденно произнесла она. — В борьбе невозможно без жертв, Саша. Он — часть победы, и это очень важно. До встречи, Саша…

…Перед ним была панорама крыш, спускавшаяся ступенчато к широкому разливу Те́жу. Там, внизу, виднелись трубы морских судов, а чуть в стороне — простая и удивительная конструкция многокилометрового моста, легко вознесенного над водным простором.

На противоположном берегу, прямо у моста, на высокой крутизне, на громадном постаменте размером с десятиэтажный дом, стояла фигура Христа с распростертыми руками в виде креста, обращенная к Лиссабону. Этот монумент был виден отовсюду.

И над всем этим — над крышами, мостом, монументом — было высокое апрельское небо нежнейшей голубизны.

В глубокой задумчивости Фролов смотрел в эту голубизну и чувствовал душевное облегчение.

Мы знаем две ипостаси: жизнь и смерть, думал он. Но сознаем только жизнь. А жизнь — это движение! Какова стремительная шумность революционного Лиссабона! Как хочется завертеться в этом водовороте! Место скорби? Христианская подготовка к смерти? Горько, что его уже нет. Но как хорошо она сказала: он — часть победы! Да, он — часть этой жизни!

Фролов слушал шум улицы, беспрерывные гудки машин. Свободная Португалия готовилась к первым свободным выборам. По Лиссабону разъезжали разукрашенные плакатами, транспарантами и флагами машины, а их водители в радостном экстазе сигналили морзянкой сокращенные названия партий: пи-пи-си, пи-пи-ди, пи-си… Фролов с удивлением слушал восторженную какофонию звуков. Его потянуло на улицу, в возбужденную, красочную людскую суматоху.

Авени́да Дьюк де Ло́уле, где расположен серый солидный отель «Эмбашадор», круто спускалась к площади маркиза де Помба́ла. Стены домов были сплошь заклеены яркими предвыборными плакатами социалистической, коммунистической, народно-демократической партий и нескольких других партий, пользующихся меньшей популярностью. Они были всех цветов, но все же красный доминировал, и изображено на них было все самое различное, чаще абстрактно-кубистское. Один плакат выделялся из всех и был замечателен: босоногий мальчонка, кудрявый, в рваных штанишках, весь вытянулся вверх, вставляя красную гвоздику в дуло карабина. Это был плакат-символ португальской революции.

Фролов задержался у белого монумента маркизу де Помбалу, читая десятки торопливых лозунгов, начертанных красным и черным на ступенях и на постаменте. Потом не торопясь он пошел по зеленой аллее Авени́ды да Либерда́де, пожалуй, главной лиссабонской улицы, широкой и красивой, в центре которой нескончаемо двигался автомобильный поток и среди обычных машин были разукрашенные, которые и сигналили: пи-си, пи-пи-ди, пи-пи-си…

Прогуливаясь по Лиссабону, а потом потягивая пиво под навесом на площади Ро́ссио, Фролов глядел на все с жадным любопытством, всматривался в лица прохожих, читая в глазах многих лиссабонцев нетерпеливое ожидание новых счастливых событий. Конечно, они думали о своих первых свободных выборах, готовились к ним. Общая приподнятость, предчувствие неизбежности поворота к лучшему делали их лица просветленными. Однако встречались и сумрачно-замкнутые лица, и просто мрачно-злые, потому что не все хотели перемен, не все радовались революции.

Фролов думал о Мануэле. Печально было сознавать, что не мог Мануэл видеть этого яркого апрельского солнца, этого нежнейшего голубого неба, этой людской взбудораженности, этой радостной революционной фиесты. Вспомнились слова Жозе да Силвы: «Жизнь не повторяется, если она даже отдана за идею». Слышалось в них злорадство. Да, счастье в том-то и состоит, что человек видит плоды своих усилий, празднует свою победу.

К его столику на инвалидной коляске подкатил молодой улыбчивый парень. «Не возражаете, сеньор?» Конечно, он не возражал. Парень был в военной гимнастерке со споротыми погонами. У него не было ног. А мальчишеское лицо смуглое, свежее, правильный нос, пухлые губы. Глаза бедовые, умные.

— Эй, приятель, — весело крикнул он официанту, — принеси-ка герою колониальной войны бутылку пива!

— Где вы воевали? — осторожно спросил Фролов.

— В Гвинее-Бисау, сеньор. Имею медаль за храбрость вместо ног, — с удивительной беззаботностью отвечал он. — Однако жив и радуюсь жизни. Многим и этого не досталось. — Он улыбнулся Фролову. — Слушали последнее выступление Мариу Соариша?.. Жаль, что не слышали. А я обязательно буду голосовать за социалистов. Португалии нужен социализм! Все должно быть в народных руках.

— А коммунисты? — сказал Фролов.

— Честно говоря, мне нравятся коммунисты. Но многие боятся, что они установят диктатуру. А социалисты — за демократию.

— Вы участвуете в работе соцпартии?

— О да! Я часто выступаю на митингах от имени жертв войны.

— Можно нескромный вопрос? Часто думаете об этом? — спросил Фролов, показывая глазами на обрубки ног.

— Заставляю себя не думать, — погрустнев, ответил он. — Каждое утро повторяю: я жив!

Он был подкупающе искренен. К нему подошли два приятеля, и они радостно приветствовали друг друга, а через минуту уже бурно спорили о каких-то предвыборных проблемах. Фролов распрощался, крепко пожав ему руку.

Он бродил по Лиссабону. В маленьком ресторанчике недалеко от огромной площади-красавицы Пра́цу ду Коме́рсио он решил пообедать. С истинным удовольствием съел сочную жареную рыбу, название которой не запомнил, и выпил бутылку молодого зеленого вина, шипучего, как шампанское, — «ви́но-ве́рди». Вместе с едой наслаждался синей далью реки Тежу.

Довольный, сытый, чуточку хмельной и очень уставший — от обилия впечатлений, от радостно-тревожной атмосферы, от жаркого прямого солнца, уже по-настоящему летнего, от общей возбужденности, от печальных дум о Мануэле Серра, от знакомства с героем проигранной войны и вообще от всего того необыкновенного, что так легко и щедро разбрасывала перед ним, дарила ему новая Португалия, он пришел в отель, упал на кровать не раздеваясь и, не успев ничего осознать, беспамятно провалился в глубочайшую сонную пропасть.

Пробудился Фролов, испуганно вскочил, ошалело глянул на часы, не соображая, сколько же времени, пока наконец не стряхнул отупляющие остатки сна и понял, что еще лишь начало седьмого, что он не проспал, а потому не опоздает на встречу с Марианной. Он все успеет сделать, примет холодный душ, побреется, наденет чистую рубашку, любимый галстук, свежий костюм. И все без спешки, без нервов. Но он нервничал. На него уже нахлынуло волнение, и какая-то неприятная тревога, и какой-то необъяснимый страх. И что-то томило его и мучило. Его радость прерывалась беспокойством, и беспокойства было больше.

К семи часам Фролов спустился в бар гостиницы. Бармен, разбитной малый, мгновенно, как фокусник, приготовил ему джин с тоником, лимоном и льдом, но возился со сдачей, подыскивая монеты, которые рассчитывал получить в виде чаевых. Фролов решил ждать Марианну у стойки. Отсюда ему хорошо был виден проходной зал, начинающийся от главного гостиничного холла. Он небрежно вернул ожидаемые монеты, и бармен был доволен. Кроме Фролова в баре была парочка, сидевшая в дальнем углу за столиком. Они улыбались друг другу и что-то шептали. Бармен скучал. Он был красив, с нагловатыми, веселыми глазами. Фролов нервничал. Его уже просто пугала встреча с Марианной. Он купил новую пачку сигарет и никак не мог подцепить ленточку упаковки, а когда удалось и он раскрыл пачку, никак не мог вытащить сигарету, а бармен уже услужливо держал перед ним зажженную спичку.

— Кто вы по национальности, сеньор?

— Русский.

— О, здесь уже много побывало русских.

Бармен улыбнулся не то покровительственно, не то иронично.

— Знаете, мой товарищ еще при фашизме решил изучать русский язык. И что, вы думаете, с ним случилось? Его арестовали! Его обвинили в связях с коммунистами. Бедняга очутился в Кашиаш вместе с другими политзаключенными.

Бармен весело смеялся.

«Что здесь смешного? — подумал Фролов. — Почему он смеется над идиотским произволом?»

— Но ему повезло: это было незадолго до двадцать пятого апреля, — заключил бармен.

И вот появилась она.

Она была в длинном черном платье с низким вырезом. Платье украшал серебряный узор. В руке она держала маленькую серебряную сумочку.

Марианна шла медленно.

Он пошел ей навстречу.

Она улыбнулась, ямочки едва обозначились на ее щеках.

— Ты совсем не изменился, Саша, — сказала она, протягивая руку. Фролов безотчетно прижал ее к губам.

— Ты тоже, — сказал он.

— Нет, я уже совсем другая, — возразила она.

Он взял ее под руку. Грустно улыбнувшись, сказал:

— Вот мы и встретились в Лиссабоне.

— Я тогда не думала, что так и будет, — ответила она, и он понял, что она ожидала этого напоминания.

— Что ты хочешь выпить? — спросил он.

— А что пьешь ты? Джин и тоник? Мне то же.

Они подошли к стойке. Бармен весь был внимание.

— Джин и тоник. Со льдом, конечно, и лимоном, — сказал Фролов. — Может, мы сядем за столик?

— Как хочешь, — сказала она.

— Мне все равно. Как ты?

— Давай останемся здесь.

Она села на высокий стул у стойки. Черная легкая ткань красиво обрисовывала ее ноги. Он остался стоять около нее. И все смотрел на серебряный медальончик на смугловатой коже груди. Медальончик был в виде сердца. Ему хотелось спросить, что в нем, но он не решался.

— За нашу встречу в Лиссабоне, — сказала она, поднимая бокал. — Ты приехал сюда работать?

— Нет, — ответил он, — я пролетом в Лиссабоне.

— Как странно все же, Саша, что мы с тобой встретились здесь, — в печальной задумчивости произнесла она. Добавила, вздохнув: — Я ведь тоже в Португалии первый раз после революции.

Она печально смотрела на него, даже как-то сквозь него. В глазах блеснули набежавшие слезы. Она по-детски испуганно и беспомощно улыбнулась. Наклонилась к сумочке, перебирала что-то внутри, вытащила пачку «Мальборо», дамскую маленькую зажигалку. Он опередил ее с огнем. Закурила, глубоко затянулась. Глотнула из бокала. И все чтобы справиться со слезами. Он молчал. Он чувствовал, что она собирается сказать ему что-то важное. Но она никак не могла преодолеть волнение и тоже молчала.

«Она удивительна, лучше, чем тогда», — подумал он. Он даже себе боялся признаться в правде, которая заключалась в том, что он любил ее тогда, но теперь мог бы любить и преданнее, и сильнее. «Больше и лучше», — как перед смертью сказал князь Андрей Болконский Наташе Ростовой. Но и в этом была не вся правда, потому что Фролов в силу своего жизненного опыта знал, что она была для него единственной женщиной: лишь у нее был заветный уголок в его сердце. И он знал, что если бы она захотела…

Фролов стыдился признаваться в этом даже себе. Он всегда вспоминал Мануэла, его чистые, печальные глаза, его благородные, жертвенные помыслы. Он никогда бы не позволил себе, даже если бы имел возможность, стать между ними. А что теперь? Да, он искал этой встречи. Зачем? — это был самый трудный вопрос.

«Как она удивительна!» — повторял он себе. Он не находил никаких лишних черт ни в ее внешнем облике, ни в ее характере. Все ее поступки, слова, смех, движения казались ему единственно правильными, естественными, разумными — разве это не удивительно!

Фролов очень беспокоился перед встречей, боясь, что ее образ за прошедшие годы изменился и не совпадает с тем, какой он бережно хранил в себе. Но теперь, рядом с ней, он был счастлив. Исчезли длинные волосы, которыми он восторгался, а была короткая волнистая укладка; в уголках глаз радиально улеглись морщинки, и кожа лица была уже не так нежна, и руки стали усталыми, и просвечивали голубые вены, и многое еще, свойственное тридцатичетырехлетней женщине. Но все это было не в ущерб. Он сразу и просветленно понял, что он действительно мог бы любить ее «больше и лучше». Только ее.

Они долго молчали, изредка несмело, неверяще заглядывая друг другу в глаза. Он ждал, когда она начнет рассказывать, а она не знала, как и что сказать — прошло столько лет…

Но она должна была ему рассказать если не все, то многое, прежде всего о Мануэле. Она мучительно думала о том, как все же объяснить ему, что она повинна и не повинна в его гибели. Как объяснить, что она уже давно далека от португальских дел. Как рассказать о том, что долгие годы ее считали предательницей, и лишь недавно открылась правда, которую пидовцы глубоко запрятали в архивах. Преступные тайны тоже раскрываются, и чаще, чем другие. Именно поэтому ее пригласили в Лиссабон на празднование годовщины революции. Она только вошла в комнату ожидания ЦК Компартии, где с нее должны были снять клеймо проклятия, когда позвонил он. Это совпадение было настоящим чудом, но как это выразить в спокойной интонации и кратко?

А что рассказать ему о себе? — думала Марианна. О втором замужестве, очень неудачном. О дочке, которой шесть лет. Обо всем случайном, что было за последние годы, но о чем не только говорить, а вспоминать не хочется. Потому что, по правде, это даже вроде бы было не с ней. Не случайное являлось сутью ее однообразного, скучного существования. Нет! Никогда! Все равно она жила ожиданием. Все равно она верила в возможность счастья. И не об этой ли встрече часто мечтала? Но нет, не об этом она должна говорить. О Мануэле! Она, только она повинна в его аресте, пытках, смерти. И никто другой! Ему, Саше, она скажет об этом.

Что было?

Мануэл нелегально улетел в Португалию. Она металась по Парижу. Она требовала, чтобы ее послали к нему в подполье. Ее сделали связной. Она провалилась в первый же прилет в Португалию. За ней следили. Их арестовали в ресторанчике на полпути из Лиссабона в Сесимбру.

Что такое пытки?

Самое страшное не боль, а унижение. И теперь она не станет никому рассказывать, как они издевались над ней, что они делали. Ужасно и очень стыдно даже вспоминать. Просто жутко оказаться в бесконтрольной власти грубого и жестокого существа. Ее следователь Фернандо Мартиниш был прирожденный садист, к тому же сексуальный маньяк. Она и представить себе не могла всю нечеловеческую изощренность издевательств. Но до прямого физического насилия над ней не дошли: она все же была французская подданная!

Фернандо Мартиниш понимал, что ее арест не останется долгой тайной. Как любой преступник, осознанно творящий зло, он боялся гласности. И в глубине своей неразвитой, темной души боялся возмездия.

Гласность спасла Марианну Дебрэ. После недельного заключения — без сна, без еды, когда она была уже почти на грани сумасшествия, ее освободили.

Но Фернандо Мартиниш отомстил освобожденной жертве: им был пущен слушок, что она тайный агент ПИДЕ и даже в Москву ездила со специальным заданием. Это выглядело невероятным, но от нее отвернулись. Она обиделась, возмутилась: ей казалось чудовищным такое подозрение. А потом пришла тяжелая весть: Мануэл умер в застенках. И ее португальская эпопея сама собой завершилась горьким, ужасным концом.

А теперь она не могла сосредоточиться, все продолжая удивленно думать: «Боже мой, столько случилось, столько пережито, а вот он, Саша, — мы будто расстались ну десять дней назад. Какая радость! А потому больше всего не хочется вспоминать или рассказывать. Вот только Мануэл, один Мануэл всегда будет с нами. Или между нами? Но всегда!»

Наконец она сказала, глядя ему прямо в глаза:

— Саша, я повинна в гибели Мануэла.

— Как это случилось? — тихо спросил он.

— Как это случилось? — повторила она. — Это было в самом конце октября. В том году, когда мы вернулись из Москвы.

Как это случилось? — спросила она уже себя. — Да, как это случилось? Стояла долгая золотая осень. Сухие листья шуршали по Лиссабону. В тот день с океана задул ветер. Листья летали над городом. Казалось, что это мириады бабочек. Было на редкость красиво. И на душе хорошо: тревожно и радостно. Я очень ждала встречи с Мануэлом. Не слишком ли подробно?

— Совсем нет, — сказал он.

— Да, в Португалии в тот год была долгая золотая осень. Там, где статуя Христа, есть деревня Радал. Я должна была пройти по ней в четыре часа, а затем подняться на смотровую площадку монумента. В полпятого там появилась женщина с белым платком в левой руке. Она мне очень не понравилась: у нее были дурные глаза. У нас их называют ведьмаческими. Я очень боюсь людей с такими глазами: они всегда приносят несчастье. Мне лично — всегда. Я бы ей ничего не доверила. Но это была она, мне ее точно описали. Я сказала ей, когда ждать лодку с листовками в Сесимбре. Она назвала мне ресторанчик, где мы должны были вечером увидеться с Мануэлом. Не слишком ли подробно?

— Рассказывай, Марианна, я слушаю, — сказал он.

Он во все глаза смотрел на нее. Столько печали и муки было в ее голосе, а лицо выражало страдание. Она казнила себя, и он еще не знал, как ей помочь, как облегчить ее душевную боль.

— Да, я осталась на смотровой площадке, — продолжала она. — Я долго смотрела, как летают над Лиссабоном золотые листья. Мне думалось, что так же могли бы летать листовки, которых мы ждали. Ах, глупая романтическая девчонка! — недовольно воскликнула она. — Надо бы было оглядеться вокруг. Впрочем, это уже не помогло бы.

— Что бы не помогло?

— То, что за мной следили.

— Ты не заметила?

— Понимаешь, все было хуже. Только недавно выяснилось, что та женщина с ведьмаческими глазами была завербована ПИДЕ и предала многих товарищей.

— И что с ней?

— Я не знаю. Самое страшное, что подозрение пало на меня. Вот только сегодня мне объявили… — она запнулась, — мне объявили, что я была оклеветана, что это была провокация ПИДЕ и что я не предательница. Спустя почти десять лет.

Марианна горько усмехнулась и замолчала. Они закурили. Фролов спросил:

— Почему сегодня?

— Потому что сегодня необыкновенный день, Саша, — вдруг весело сказала она, как бы сразу стряхнув с себя все горести. Резко изменить настроение было в ее натуре, и Фролов помнил это по московской встрече. — Потому что мы встретились с тобой в Лиссабоне, Саша. Как я тебе обещала. Тебе здесь нравится?

— Мне очень понравился Лиссабон. Но, конечно, прежде всего эта редкая, необыкновенная обстановка. Я все бродил и думал: неужели я вижу революцию?

— Ах, Саша! — заразительно рассмеялась она, и ее смех зазвучал в тишине бара перезвоном колокольчиков. — Я тебя о другом спросила: нравится тебе здесь, в этом баре?

— Пожалуй, нет, — ответил он, перестраиваясь на ее лад.

— Поедем, Саша, поужинаем в том ресторанчике, где нам не удалось посидеть с Мануэлом. Согласен?

— Конечно, согласен.

— А я это решила сразу, как услышала твой голос. Ты веришь в привидения? — вдруг серьезно спросила она.

— Не знаю, честное слово, не знаю, — ответил он, гася улыбку.

Он сразу представил себе лунную дорожку в океане и проваливающегося в морскую бездну изможденного, измученного Мануэла.

— А я верю, — прошептала она таинственно. — Мануэл будет нас там ждать.

И вдруг опять заливисто рассмеялась. И не могла остановиться. А ему показалось, что ее смех оборвется рыданиями. И бармену это показалось: он поймал его беспокойный взгляд. Даже парочка прервала свое воркование. Но этого не случилось. Она так же вдруг затихла. Глотнула из бокала. Задумчиво и отчужденно посмотрела на него, устало сказала:

— Я пошутила, Саша. Это ко мне он вдруг вернулся. Впрочем, как и ты. Только ты — по-настоящему. А он уже никогда не придет.

Она помолчала.

— Я сама не пойму, что со мной происходит, как я вернулась в Португалию. Мне все кажется, что другой жизни не было. Будто я долго, очень долго спала, а теперь пробудилась. Теперь я вновь понимаю, что мне нужно в жизни. Что в жизни есть главное. И когда это есть, то, значит, человек счастлив. Счастье — в самой жизни. Но в такой жизни, которую ты хочешь. Ты понимаешь меня?

— Пожалуй, понимаю, — осторожно ответил он.

Она встала, взяла его руку, потянула к себе. Они стояли очень близко друг к другу. Она смотрела на него снизу вверх. Едва слышно шевелила губами. Но он понимал: «Как хорошо, Саша, что ты прилетел в Лиссабон». Она потянулась к его лицу. И нет, не поцеловала, а дотронулась до его губ. Как тогда, в Сочи, на гальке жаркого, солнечного пляжа.

— Боже мой, как я рада! — проникновенно сказала она.

…Билеты были студенческие: восьмой ряд второго амфитеатра — самый последний ряд кресел под самым потолком. Сзади еще были два ряда скамеек, самых обыкновенных скамеек, то есть просто досок, почерневших и глянцевых. Это уже была классическая галерка.

Фролов и в студенческие годы никогда не посещал галерку: он не был восторженным зрителем или там слушателем, да и родители всегда его обеспечивали приличествующими билетами. На галерке он был впервые. Но не отрицание с сопутствующим раздражением охватило его в консерватории, а, наоборот, радостное возбуждение: в душе затрепетал далекий огонек юности, поры фантастических мечтаний и незапятнанных надежд.

Людмила просила извинить ее за столь неудачные билеты; объясняла, что пианист становится популярным, а их театральный киоск рассчитан на студенческий бюджет. Но Фролов искренне благодарил, не зная, как объяснить ей свое неожиданно светлое состояние. Но она сама почувствовала это и успокоилась. Трещина, разделившая их, почти сомкнулась и теперь казалась ничтожной. Людмила поверила, что опасность разрыва миновала, и ей самой стало легко и спокойно. Ее глаза сузились, замерцали глубинным светом, и на лице появилось обычное высокомерное выражение. Она сдержанно молчала и была радостно напряжена. По привычке она высоко оценивала свои решения, гордилась своей проницательностью. «Отступать не значит сдаваться», — с удовольствием повторяла она себе.

А Фролов, как мальчишка, крутился рядом, увлеченный разглядыванием публики в театральный бинокль. Сверху и рояль, и пианист казались крошечными, как игрушечные. Бинокль приблизил Фролову маленького худенького пианиста в традиционном черном фраке, слившегося с роялем. Он был белобрыс и некрасив, с мучительной гримасой на лице, будто делал что-то не то. Но руки его с удивительно узкой ладонью и тонкими длинными пальцами, как бы отделившись от его мучений, свободно, легко и точно парили, метались над клавиатурой, и звуки, рожденные ими, создавали впечатление какого-то трудного преодоления, сумасшедшего разгона и вот наконец полета. И когда руки плавно, высоко взметнулись, как большие крылья, пианист в изнеможении откинул голову, прикрыв веки, и сладостная улыбка застыла на его лице.

Фролов больше не смотрел в бинокль на пианиста. Как и большинство, он слушал музыку — исполнялся Гайдн — и изредка поглядывал на сцену. Музыка погасила в нем мальчишеское возбуждение. Она все глубже проникала ему в сердце. Фролов слушал и не слушал Гайдна, и он не понимал, хорошо или плохо исполняет его пианист. Но пианист ему нравился, и он ему верил. Однако главным был не он, а Гайдн, его музыка. Фролов уже весь был в себе, сосредоточен на себе, на своей жизни. Выплывали воспоминания — то из детства, то самые последние. Неясное прояснялось, и безнадежное уже не казалось бесконечной трагедией. И вдруг он увидел, почувствовал то, что и там, тогда, в тот голубой, солнечный апрель в революционной Португалии. И рядом уже была не Людмила, рядом была она, Марианна.

…Они вышли — да нет, почти выбежали на улицу. Они смеялись легко и радостно.

А было еще совсем светло. Густо-красный шар солнца скатывался по террасам лиссабонских крыш к океану.

Ее белый «форд-капри» с красивой черной отделкой стоял у отеля. Она достала из сумочки и бросила ему ключи. Он их поймал. «А не рискуешь ли ты, Марианна?» — пошутил он. Она будто ждала этих слов и сразу ответила: «Это то, Саша, что я всегда любила и еще люблю».

«Форд-капри» легкая и стремительная машина. Фролов подумал, что люди все подбирают по своему характеру.

Марианна вставила кассету в проигрыватель. Французский шансонье Жорж Мустаки задушевно пел о новой Португалии. Она сидела вполоборота к нему, поджав под себя ноги, и неотрывно смотрела на него. «Марианна, — будто сердясь, запротестовал он, — не смущай меня». — «А вот буду, — отвечала она и потрогала его пальцем. — Я все не верю, что это ты».

После площади маркиза де Помбала они стремительно мчались по прямой широкой улице, удачно попадая на зеленый свет. Фролов еще сильнее разогнал послушный «форд-ка́при», когда они влетели на навесную шоссейную эстакаду — Авени́ду да Понте́. Перед гигантским мостом над Тежу, носившим до революции имя Салазара, а сразу после революции переименованным в мост имени 25 апреля, повинуясь дорожным знакам, он снизил скорость. Под ними на запад и на восток был широченный разлив Тежу, и казалось, что они парят над синим простором. За горы закатывался кровавый шар солнца. На фоне посеревшего вечернего неба, почерневших гор и куска красного солнца распростер руки гигантский каменный Христос.

Марианна курила в глубокой задумчивости. Она думала о всем том странном, что случилось в ее жизни и было связано с Португалией.

— Ты не хочешь заехать в деревню Радал? Подняться к монументу Христа? — Он кивнул. Она продолжала: — Что я хочу понять в этом возвращении? Почему я должна здесь обязательно побывать? Именно с тобой? Почему женщина всегда опирается на мужчину? Ты молчишь?

Он пожал плечами, улыбнулся.

— Похоже, этот поворот, — сказал он, вглядываясь в указатель.

Они оставили машину на стоянке и стали подниматься в гору по пыльной каменистой дороге.

Вот и деревня Радал: белые низкие домики с маленькими оконцами, грубыми деревянными дверьми, за которыми тянулось тяжелое существование. Улица была без деревьев, узкая, пыльная и каменистая, как и дорога. В дверях появлялись женщины в черном одеянии, истые католички. И не могло быть иначе у столь грандиозного монумента Спасителю. Не скрывая недовольства, женщины недружелюбно разглядывали пришельцев. Лаяли бесприютные собаки. И Фролову, и Марианне было не по себе.

— Не ожидал увидеть такое, — тихо сказал он.

— А кто мы для них? Богатые иностранцы, случайно забредшие в их бедную жизнь, — раздраженно пояснила она. — Эти женщины презирают меня за декольте, красивую сумочку с тысячью эшкудо. Большего они просто не представляют себе. Для них я распутница, транжирка, дьявольский соблазн. Чему ты улыбаешься? Они темные, запуганные существа, к тому же неграмотные. Фашисты очень заботились обо всем этом, — сердито закончила она. И добавила с сарказмом: — Не правда ли, легко управлять темной массой?

Марианна внимательно всматривалась в недобрые, окаменевшие лица женщин. Фролов догадался, что она, видимо, надеется увидеть ту, которая ее предала. Он понял, почему она должна была вернуться в эту деревню Радал. Отсюда начались все ее несчастья.

«А что, если она действительно ее встретит? — подумал Фролов. — Что она ей скажет? Что сделает? Нет! Как отомстит?! Но невероятно, чтобы она оставалась здесь! Она должна скрываться. Человек помнит зло, которое сотворил, и всегда ждет расплаты».

Он спросил:

— А если ты ее встретишь?

Она вздрогнула и остановилась.

— Ты читаешь мои мысли? — удивилась она. — Я не знаю, что я должна сделать. Но я должна отомстить. Никто другой. Только я. — Она поежилась. — Но во мне нет гнева, Саша. Мне страшно здесь.

Она крепко взяла его под руку. Ее била нервная дрожь. Он высвободил свою руку и обнял ее за плечи.

Над дверьми крайнего дома красной краской были нарисованы серп и молот.

— Смотри, и здесь изменения! — удивился он. — А ей от расплаты не уйти, — с убежденностью добавил он.

— Я знаю, Саша, — согласилась она. — Но я, именно я, должна ей — и именно ей! — отомстить.

— Только ей? — спросил Фролов, стараясь отвлечь ее от сосредоточенной думы о той, которая делала самое худшее в жизни — служила предательницей.

— Нет, не только ей. Еще Фернандо Мартинишу, — едва слышно ответила она. — Только им двоим.

Фролов подумал о том, как все же получаются люди, творящие зло. А что делать с ними, когда они разоблачены? Мстить? Но как? Провести их по тем же кругам ада? Держать в застенках? Или просто лишить их жизни?

— Ты готова их убить, — не то утверждая, не то спрашивая, произнес он. В его голосе были испуг и удивление.

— Да, готова, — клятвенно ответила она.

Быстро темнело. На горе возле монумента дул пронизывающий холодный ветер. Лиссабон мерцал далекими огнями. Марианну била дрожь — и нервная, и от холода. Он предложил идти к машине. Она ничего не ответила. Они пошли назад. Под гору идти было легко. Уже наступила настоящая ночь. Появились звезды. В небе равнодушно висела полная луна. Они спотыкались на каменистой дороге.

У дома с серпом и молотом они остановились. Она подкралась к освещенному окну. «А-а-а-а-а!» — вдруг раздался ее вопль. Фролова пронзил ужас. Он подбежал к ней. Она обвила его шею и зарыдала.

Он увидел женщину. Она сидела за столом и страшными, остекленевшими глазами смотрела в окно. У нее на руках был младенец. Около нее стояли три испуганные девочки.

— Нет, я не могу! О боже, избавь меня от всего этого! — рыдала Марианна.

Он понял, что они должны уйти. Она едва шла, все время спотыкаясь. Он крепко держал ее, прижимая к себе. Ее голова лежала у него на плече, и она беспомощно всхлипывала, все повторяя: «О боже, избавь меня… избавь меня…»

В машине было тепло и уютно. Марианна уже не плакала.

— Дай мне закурить, — устало попросила она.

Он включил приемник. Транслировалась симфоническая музыка.

— Бетховен, — сказала она.

Они долго молча слушали, до самого конца.

— Ну, и зачем все это было нужно? — выключая приемник, спросила она со спокойной печалью. И больше себя, чем его. — Чтобы знать, что она жива? Что она живет там же, где и жила?

— Это невероятно, — только и сказал он.

Фролов вновь увидел остекленевшие страшные глаза той женщины. «Она была готова к расплате, — подумал он. — Но она хочет жить, хоть и проклятой. А потому защищается детьми…»

— Лучше никогда не возвращаться, — произнес он.

— Нет, мне это было нужно, — не согласилась она. — Но я не умею мстить.

Он промолчал.

— Поехали, Саша, — сказала она.

— Куда, Марианна?

— В Сесимбру.

Он гнал машину. В густой темноте фары выхватывали лишь кусок шоссе. Спидометр показывал скорость, равную ста сорока километрам. Было ощущение полета.

Марианна сидела в глубокой задумчивости, глядя вперед. Она вспоминала, как это случилось тогда.

…Мануэл ждал ее за столиком с бутылкой вина. Она сначала увидела тех четырех, а потом его. Она побежала, и он встал, вышел ей навстречу. Они обнялись. И она даже не поняла, почему кто-то жесткими цепкими пальцами отдирает ее от мужа. Смуглое худое лицо Мануэла вдруг посерело. Оно каменело, застывало, как цемент. «Не пугайся», — только и сказал он, и в этот миг его сильно ударили в лицо. Из носа ручейком заструилась кровь. Двое уже заломили ему руки за спину. «Попался, проклятый коммунист», — злорадно сказал громадный страшный человек, который отдирал ее от него. Это был Фернандо Мартиниш.

«Почему они делают это на глазах у всех?» — только и подумала она, пораженная. Она в отчаянии стала вырываться. Ей тоже заломили руки за спину.

«Прощай, Марианна!» — крикнул Мануэл, когда его уводили.

Их увезли в разных машинах…

— О ужас! — сказала она вслух, тяжело вздохнув. — О ужас!

Фролов промолчал.

…На допросах, бывало, ее раздевали догола. Руки и ноги веревкой привязывали к стулу. Мартиниш с животным вожделением ходил вокруг, останавливался, сильно сжимал ей груди, пока она не начинала кричать от боли. Но она ничего не рассказывала. Она научилась преодолевать и стыд, и боль.

Однажды Мартиниш прекратил свои издевательства и только запугивал ее. «Мы задушим тебя, проклятая французская сука, — шипел он угрожающе. — Мы утопим тебя в Тежу. Мы прикончим тебя, паршивая французская кошка, если ты хоть слово скажешь, что здесь с тобой было». Зверя что-то останавливало, что-то держало на привязи. Потом она узнала, что был запрос французского консульства. Об ее аресте сообщалось в печати…

И раньше Марианна Дебрэ часто думала о мести Фернандо Мартиниш. Что бы она сделала, если бы встретила его? Она не знала. Теперь особенно. Убить его, всегда считала она, слишком мало для мести. Ослепленная ненавистью, она не понимала, что это было примитивное существо, живущее вне законов морали. И потому ему плохо было понятно моральное насилие или моральная месть перед уничтожением. Самый великий страх для него был в смерти. В камере смертников в течение недели он бы сошел с ума. Она чувствовала эту форму отмщения, но была лишена такой возможности, как и всех других. Но она все же выяснила, что он не был пойман после апрельского восстания вооруженных сил и где-то скрывался.

— Уже Сесимбра, — сказал Фролов.

— Да, Саша, лучше в прошлое не возвращаться, — согласилась она, вздохнув. — Лучше вычеркнуть и забыть. Не знаю, возможно ли это?

— А ты разве поселилась в Сесимбре? — спросил он.

— Да, в Сесимбре. Я думала прожить здесь месяц, а теперь не знаю.

Она повернулась к нему, устало улыбнулась, нежно провела рукой по его волосам.

— Ты хороший, добрый, — прошептала по-французски.

Из консерватории они шли к метро «Арбатская» по улице Герцена. У Никитских ворот свернули на Суворовский бульвар. «Исправлять положение надо до конца», — упрямо думала Людмила. Она хотела, чтобы он пригласил ее к себе. Но он молчал.

«Арбатская» — это был путь к ней. К нему на Юго-Запад — «Библиотека имени Ленина». И хотя станции рядом и между ними — подземный переход, она понимала, что сегодня он не хочет быть с ней.

Это ее злило. А она уже предупредила мать, что поедет к Фролову. Мать была посвящена в ее сердечные тайны. Вероятно, и отец. Они, пожалуй, сильнее ее переживали затянувшийся роман с Фроловым. «Милочка, — говорила мать, — ты уж решай с ним. Тебе нельзя больше тянуть». Она и сама знала, что пришло время объясниться серьезно и окончательно: «да» или «нет».

Фролов чувствовал, что Людмила сердится. Но после нахлынувших воспоминаний о Марианне он просто не мог оставаться с ней, вообще с кем бы то ни было. Ему побыстрее хотелось оказаться дома, открыть ящик письменного стола, где хранилась заветная папка, и вновь перечитать свои тайные листки, в которых билось его обнаженное сердце, переполненное мучительной любовью к той, единственной. Он с удивлением сообразил, что не читал их больше года, с тех пор как встретил Людмилу.

После возвращения из Португалии он долгие месяцы был сам не свой, забросил докторскую диссертацию, сторонился приятелей и знакомых, всякого общения. Он удивлял коллег своими отказами от загранпоездок, полным безразличием ко всему на свете, и прежде всего к делам институтским. По инерции он работал, а значит, и жил. Все спрашивали: что с ним случилось? Поговаривали, что он свихнулся. Может быть, это было и так. Но ему действительно не хотелось жить. Он не видел смысла ни в своих научных успехах, ни вообще в чем-либо еще.

Но мрак не бывает вечным. Постепенно и для него стала светлеть жизнь. Как-то он прикоснулся к своей заброшенной диссертации, вновь ожило прежнее честолюбие, и, погрузившись в книги и прессу, он необычайно быстро завершил диссертацию и успешно ее защитил. А потом появилась Мила. И он уже не возражал против того, чтобы двигаться по жизни дальше, а значит, неплохо было бы возглавить кафедру зарубежной экономики, получить звание профессора.

Вдоль Суворовского бульвара они шли молча.

«Ах, эта музыка! — беспокойно и бессвязно думал Фролов. — Как болит душа! Как тяжело, невыносимо… Зачем жить? Во имя чего и кого? Эти честолюбивые планы! Зачем? Неужели я тщеславен? Успокоиться надо. Как я устал… устал… устал… А эта женщина? Она так уверена в себе. Она знает все ответы. А почему она?! Где Марианна? где… где?..» — болезненно крутилось в голове.

— Я ужасно устал, — произнес он вслух. — Все эти звуки будто впиваются в тебя. Как миллион иголок. Я просто раздавлен.

Она внимательно посмотрела на него — с серьезной строгостью, осуждающе. Он понял ее взгляд: мол, не притворяйся, подавлен ты другим. Он подумал, что каждая женщина прежде всего подозревает свою соперницу, существующую и даже несуществующую. И они правы, подумал он, не ожидая уже от Людмилы ответа.

В молчании и отчуждении они дошли до метро «Арбатская», спустились по длинному эскалатору вниз, на станцию. Перед прощанием она прямо спросила:

— Почему ты не хочешь, чтобы я поехала к тебе?

— Мне нужно побыть одному, — честно признался он и, чувствуя какую-то вину перед ней, поспешно добавил: — Хочешь, завтра?

— Нет, завтра я не хочу, — жестко ответила она. — И вообще, Саша, нам надо с тобой серьезно поговорить. Я больше так не могу. Пойми: не хочу больше так и не могу. Пусть будет любая ясность. Я хочу жить нормальной человеческой жизнью. Я измучилась. Понимаешь?

— Понимаю, — вяло ответил он.

— Ничего ты не понимаешь! — возмутилась она и сердито продолжала: — Я начинаю думать, что между нами кто-то стоит. Я даже догадываюсь кто. Та француженка! Но я не могу в это поверить. Скажи: она?

— Не надо об этом, — попросил он.

— Почему же не надо?! Неужели это так?! Но это же безумие!

— Прошу тебя, не надо об этом.

— Но, в конце концов, имею я право на правду? На честность? В конце концов, имею я право знать?!

— Нет, — сказал он, — никогда!

— Ах, даже так! — возмутилась Людмила. — Ну что ж, Фролов, прощай!

Она стремительно бросилась к стоявшему поезду и едва успела влететь в закрывающиеся двери. Она не оглянулась.

Фролов устало побрел к переходу на станцию «Библиотека имени Ленина». Подавленный случившимся, подавленный всем.

…В Сесимбре начинался рассвет. Фролов вышел на балкон. Квартирка, которую снимала Марианна Дебрэ, находилась на седьмом этаже блочного дома-башни. Дом был построен у подножия горы, которая замыкала широкий песчаный пляж городка-курорта. От дома начиналась широкая асфальтированная набережная, поднятая над пляжем на несколько метров. Это было сделано для того, чтобы сдерживать свирепые зимние штормы. Набережная тянулась полукругом через старый центр города. Центр состоял из двух-, трехэтажных домов, выкрашенных в бело-желтый цвет. Заканчивалась набережная у противоположной горы, где также поднимались современные блочные башни. Все эти дома сдавались внаем, в основном иностранцам.

Из-за дальней горы струился свет. Поблекли звезды, луна потеряла глянцевитый блеск, а желтые фонари набережной казались жалкими свечами предков.

Величие света было грандиозным. В какие-то минуты весь беспредельный небесный океан стал осязаемо-видимым, а за далеким морским горизонтом появилась фантастическая зеленая полоса, и вот стали прорываться, полыхая, багровые языки, и пламя все разгоралось, очищая путь солнцу. И на фоне этого еще скрытого за горизонтом буйства огня и света плыла по черной воде рыбацкая лодка под обвисшим дерюжным парусом. Два рыбака напряженно гребли веслами, но лодка тяжело и медленно подвигалась к берегу.

В неправдоподобной тишине переходных минут от тьмы к свету Фролов удивленно услышал четкие хлопки автомобильных дверей. Он посмотрел на набережную и увидел двух мужчин, спускавшихся по ступеням на пляж. Они были одеты в длинные плащи и кепи — под рыбаков. Один был высоким, мощным, кого-то ему напоминавшим, а другой среднего роста, с широкими плечами, почти квадратный. У лестницы, прижатый к самому обрыву, стоял темный «мерседес». Издалека в неясном еще свете Фролов не мог разглядеть лиц этих странных мужчин, но непонятное беспокойство охватило его. Он пригнулся за перилами балкона, чтобы не быть замеченным, и неотрывно следил за ними.

Они шли не торопясь к самой воде, увязая в песке. У едва шевелящихся волн остановились. Высокий поднятой рукой поприветствовал тех, которые плыли в лодке. Один из гребцов в ответ тоже помахал рукой.

Высокий огляделся. Сначала он долго смотрел на противоположную гору, из-за которой струился свет, потом вдоль набережной и наконец медленным взглядом измерил дома-башни, с балкона одного из которых за ними следил Фролов. И хотя был еще неясный свет, Фролов увидел черную бороду и непропорциональное лицо… Жозе да Силвы. Он тревожно подумал: с чего бы это бразильский капиталист на рассвете на пустынном пляже Сесимбры поджидает одинокую лодку?

Фролов вошел в комнату. Марианна спала. Женщины, как и дети, прекрасны во сне. На лице легкая счастливая улыбка. Ей снился, видимо, хороший сон. Но она спала чутко, услышала его шаги.

— Ты что, Саша? — прошептала она, не открывая глаз. Она боялась разрушить приятное сновидение.

— Мне кажется, на пляже происходит неладное, — мягко сказал он, стараясь не напугать ее.

— Что происходит на пляже? — улыбнулась она безмятежно, не улавливая тревоги. Она открыла глаза, и они светились радостью. — Мне приснился такой хороший сон. Помнишь, как ты упал на пляже в Сочи, наступив на мяч? Это было так смешно! — И, все еще безмятежно улыбаясь, спросила: — Но о каком пляже ты говоришь?

— О здешнем, — не скрывая беспокойства, сказал он. — Сейчас на пляже Жозе да Силва, странный бразилец, с которым я летел в самолете. Никогда не думал, что опять с ним встречусь, а тем более на рассвете при столь необычных обстоятельствах.

Марианна вскочила, будто подброшенная пружиной, выбежала на балкон, тут же вернулась, подошла к шкафу, открыла, закрыла, потом выбросила вещи из чемодана, стоявшего на полу, наконец он увидел в ее руке театральный бинокль. Опять выбежала на балкон. Он поспешил за ней. Он увидел, как она бледнеет. Ему показалось, что она теряет равновесие. Она повернулась и упала ему на грудь, обвив шею.

— О боже, — шептала она, — это Фернандо Мартиниш… Это он мучил меня и Мануэла. Что же делать, Саша? Что же делать?

Она резко отстранилась. Глаза сверкали решимостью.

— Надо что-то делать, — повторяла она, быстро расхаживая по комнате.

Было уже совсем светло и очень тихо. И без бинокля Фролов ясно видел, что перед ним вчерашний попутчик. И «мерседес» был тот же, на котором эти двое уехали из аэропорта «Портела».

А лодка уже причаливала к берегу.

Марианна быстро сказала: «Я бегу вниз, в телефонную будку, сообщить в КОМИКОН[17]». — «Я с тобой», — сказал он. «Нет, — остановилась она в дверях, — жди меня здесь». — «Я с тобой», — твердо повторил он. Она вернулась, подошла к нему вплотную, с мольбой смотрела в глаза. «Я ведь только позвонить, Саша. Всего на минуту». Потянулась, поцеловала в губы. «Они наверняка вооружены», — сказал он ей. «Конечно», — согласилась она. «Звони лучше в местную полицию», — предложил он. «Хорошо», — сразу согласилась она. Взяла со стола свою серебряную сумочку. «Все же я с тобой», — настаивал он. «Всего одну минуту, — просила она. — Подумай, что мы сделаем. Последи за ними». — «Мы можем их преследовать». — «Я вернусь через минуту», — повторила она.

Он видел, как с лодки сгрузили плетеную корзину, накрытую мешковиной. В таких рыбаки держат улов. Мартиниш отсчитал деньги. Рыбаки благодарили. Они сразу вернулись к лодке. Один сталкивал ее с берега, другой подгребал веслами.

Корзина была тяжелая, вероятно, очень тяжелая. «Квадратный» и Мартиниш с трудом несли ее по сыпучему песку.

«Наверное, оружие, — лихорадочно думал Фролов. — Но где же Марианна?»

Он посмотрел на часы: 4 часа 57 минут. Из-за моря вырвался пронзительной ясности свет. А те упорно тащили корзину.

«Где же Марианна?»

Фролов искал ключи от машины. Их нигде не было. Не было ключей и от квартиры. Он наконец вспомнил, что Марианна взяла сумочку. Он выскочил на балкон. Те уже поднимались по лестнице.

Внизу взвизгнул стартер зажигания, и заработал мотор. Те тоже услышали, на мгновение замерли, заторопились. Шум мотора отодвигался. «Неужели без меня?» — отчаянно подумал Фролов.

Он бросился вниз по лестнице, пробежал двор и увидел, как по набережной несется белый «форд».

— Марианна! — зачем-то закричал он.

Те поднимали корзину в багажник.

Резкий удар, скрежет, «мерседес» двинулся назад, накренился и боком рухнул вниз.

Он видел, как Мартиниш скатывается по лестнице, услышал жуткий вопль того, квадратного, придавленного «мерседесом».

Изо всех сил под гору бежал Фролов по набережной. «Только бы спасти ее!» — бешено билась мысль.

Из мотора «форда» валил дым. Дверь медленно открылась, и она шатко вышла, отходя в сторону.

— Марианна! — крикнул он.

И в этот миг раздался выстрел. Она медленно повернулась к стрелявшему и упала. Мартиниш поднялся, озираясь, увидел бегущего Фролова и выстрелил в него, но промахнулся. Хромая, он поспешил к воде, крича рыбакам:

— Сеньоры! Сеньоры!

Фролов поднял Марианну на руки, унося ее подальше от горящей машины.

— Я умираю, Саша, — прошептала она.

— Машенька, ты будешь жить.

— Я так устала, будто мне сто лет. Он зовет меня, Мануэл…

Она едва произносила слова, причем по-французски, но он понимал.

— Все будет хорошо, Машенька, потерпи, — утешал он, не замечая того, что говорит по-русски. — Потерпи немножко.

Он бережно опустил ее на землю. Сбросил пиджак, подложил ей под голову. Она была во всем послушна, устало прикрыв глаза. Неземное успокоение уже коснулось ее бледного прекрасного лица. Но он этого не заметил. Он торопился. Его страшило, что Жозе да Силва, или Фернандо Мартиниш, опять уйдет от расплаты.

Фролов пригнувшись, крадучись пересек набережную. Он сразу увидел того у самой воды, зовущего лодочников. «Сеньоры! Сеньоры!» — несся его отчаянный вопль.

Фролов побежал к лестнице, спускающейся на пляж. «Форд» уже горел. Он не думал, что машина может взорваться. У него в мыслях лишь было то, как открыть багажник «мерседеса» и вооружиться. «Квадратный» лежал со страшно выпученными глазами и вывалившимся языком. В этот миг Фролов услышал сирену. Он увидел армейскую машину, из которой выскакивали солдаты.

Фролов поднялся по лестнице на набережную.

Марианна лежала неподвижно, такая же, какой он ее оставил.

Он упал на колени, взял ее руку — пульса не было.

Он плакал.

Что такое жизнь? Что такое смерть? Что мы знаем о смерти? Только то, что это конец жизни? Конец всего, что мы сознаем, ощущаем и любим. Конец понятий, подвигов, рассветов, привязанностей, убеждений. Кому-то нравится сознавать, что жизнь не проходит бесследно. Пусть так думают все. Но Марианны Дебрэ больше никогда, нигде не будет. Не будет ее улыбки, доброй и ласковой. Ее заразительного смеха, звучавшего перезвоном колокольчиков. Ее ума, тонкого и быстрого. Ее синих глаз, излучавших радость. Ее рук. Разве жизнь — это плоть и кровь?

Фролов посмотрел на свои руки, на которых засохла ее кровь.

Разве жизнь так просто кончается? Выстрел ненависти — и конец? Почему люди стреляют друг в друга? Несовместимость мировоззрений? Проклятие убеждений? Вечная, неистребимая вражда?

Почему так просто кончается человеческая жизнь? Что ты оставила мне, Марианна? — спросил себя Фролов. Муку в сердце и боль в душе? Нет! Ты оставила мне вечную радость любви. Что бы ни значила жизнь, она бессмысленна без любви. Ты оставила мне, Марианна, вечную радость любви…

Фролов наклонился и стал целовать ее лицо. Он не замечал, что вокруг стоят люди. Не видел красного солнца, показавшегося из-за синего моря. Ему не нужен был новый день.

1977

Самая жгучая связь…

О мой друг! где бы ты ни был, внемли…

А. Радищев

Неужива

I

Деревня стоит чуть в стороне от Ярославского шоссе за Переславлем-Залесским. Зовется Княжино. Напротив, на высоком пологом холме, поросшем липами и соснами, когда-то сверкал белизной особняк с колоннами — усадьба князей Тугариновых. От усадьбы остались лишь флигель прислуги да часть хозяйственных построек. Там располагается княжинское отделение лесничества.

За прошедшие годы Княжино тоже значительно уменьшилось: от ста дворов не осталось и пятнадцати. Дома — приземистые, крупные, почти все — пятистенки, и почти все — старые, еще дореволюционной постройки. По нынешним понятиям, Княжино — бесперспективная деревня. Да и жители в ней — в большинстве старики и старухи, которые к зиме разъезжаются по городам гостить у детей.

От Ярославского шоссе к бывшей усадьбе проложена грунтовая дорога. Вдоль нее величественным строем стоят вековые дубы. Когда-то ее содержали лучше, чем само шоссе, а теперь она вся в буграх и ямах, и даже в сушь по ней трудно проехать. Сколько ни бьется лесник Гугин, повсюду рассылая просьбы отремонтировать «подъездной путь», все получает отказы. Потому-то, хоть и рядом с шоссе как Княжино, так и «усадьба», по мокрой погоде два километра приходится месить грязь.

Изба Ивана Окурова крайняя, совсем рядом с дубовой аллеей. Живет он один. Работает рубщиком у Гугина. Роста среднего, худой, жилистый. В ясных серых глазах — спокойная внимательность. Но бывает, потемнеют они, затянет их белесой пеленой гнева, и сверкнут такой яростью, что держись. Лучше тогда не связываться с ним. А в общем, он мужик смирный, приветливый, не жадный, всегда готовый помочь. Но нелегкого, упрямого характера. Ему давно за сорок, однако до сих пор многие в округе его кличут Ванькой. Он не обижается. Знакомясь, часто говорит: «Родился на Ивана-постника. Стал быть, Иван. Ванька». С детства привилось.

Прадедовская изба четырьмя перекошенными окнами повернута на деревенскую улицу. В избе просторно и чисто. Чистоту Иван любит. В огромной передней половине — крепкий длинный стол, две широкие лавки, единственный венский стул, по-живому кряхтящий, когда Иван на него садится. В углу — высокая железная кровать с блестящими никелированными шарами. Над ней, прикрытый белой тряпкой, висит праздничный костюм, купленный к свадьбе в Мончегорске, на Кольском полуострове, восемнадцать лет назад. Под кроватью — фанерный чемодан с замочком и положенный на него топор, который серебрится отточенным лезвием. Вольный простор избы несколько суживают «белый слон» и «черная моська». Так Иван называет громадную прадедовскую печь, которую он редко топит, только в самые лютые холода, и маленькую железную печурку, уткнутую изогнутой трубой в чрево «слона». На «моське» и зимой, и летом Иван готовит еду; от нее в основном и греется.

Стены избы оклеены блеклыми обоями. На них нет ни фотографий, ни картин. Зато на всех четырех подоконниках красным цветом полыхает пышная герань. С улицы взглянуть — так в окуровской избе полнокровное счастье, лад да достаток. Но все у него давно уже не так. Собственно говоря, никогда так и не было.

Ивана Окурова многие считают пустым, непутевым мужиком. Однако соглашаются, что уж если Иван берется за дело, то отдается ему без остатка. Мужик он, в общем, добросовестный. А лесник Гугин, его единственное и непосредственное начальство, всегда твердо заявляет: «Иван — работник настоящий. Лучшего теперь и не сыщешь».

Сам Иван считает, что можно его называть и «пустым», и «непутевым» — каким угодно. Почему бы и нет? Хозяйство настоящее не ведет, дом давно не ремонтировал, сараюшку никак не поставит. Впрочем: зачем? Семьи нет, была когда-то, да распалась. К наживе он равнодушен. В общем, не к чему ему стремиться. А почему так? И сам не знает. Только менять уже ничего не хочет. Так и тянет. А кому печаль? Никому. Конечно, он пробовал в жизни по-всякому. Однако каждый раз жизнь ему подножку ставила. Он и смирился. Теперь же ему мало что нужно, живет, и ладно. Зарплаты хватает. А остальное — трын-трава!

Октябрьские дни быстро торопятся к темени, и ночь наступает сразу, навалом. Иван сидит на своем венском стуле, слушает подряд все передачи по радио, но особенно ждет свою любимую «Полевую почту». Приемник у него транзисторный, красивый, самая большая ценность в доме, куплен в московском радиомагазине недалеко от завода, где его младший брат Петр работает начальником цеха.

Перед Иваном старинный медный самовар, монотонно шумящий. Пахнет дымком. В такие часы на душе у него тишина, ни малейшего беспокойства ни о чем и ни о ком на свете. Завтра, в субботу, он собирается отправиться в Переславль-Залесский к завхозу Дойлову, договориться, чтобы тот оптом взял его картошку, а вечером обязательно поедет в Давыдково к Наталье. Вспомнив о Наталье, он теплеет душой, улыбается. Ему приятно думать о ней. Думается в нежной усладе. Уже клонит ко сну, он ощущает себя бестелесным, будто бы растворился в жаркой избяной темени, пронизанной симфонической музыкой и синим загадочным излучением невидимого радиоприемника. «Теперь и спать можно», — думает он.

От печки слышится недовольное «мяу» его единственного сожителя кота Васьки. Иван поворачивается, и в него упираются два голодных зеленых глаза. Васька мяукает смелее, громче, требуя есть. Иван вспоминает, что забыл его накормить, но ему лень вставать, зажигать свет, да и чем же Ваську кормить? И он небрежно отмахивается от него.

Симфония убаюкивает Ивана. Он то и дело вздрагивает, отталкиваясь от сна, и вдруг ошалело вскакивает, мгновенно избавляясь от дремы, — во все четыре окна бьет яркий свет. Иван ничего не может понять: утро ли? пожар? нашествие? Волосы шевелит испуг. Он видит поблескивающее лезвие топора под кроватью, хватает спасительное оружие и, крепко сжимая гладкую ручку, осторожно подкрадывается к окну. В недоумении замирает: в свете автомобильных фар, скользя по грязи, к избе идет Светка, его сводная сестра. Он зажигает свет, спешит в сени, дергает засов. Вспоминает про топор в руке, мечется: куда бы сунуть? Бросает в сундучок с обувью. С крыльца кричит, ослепляемый светом, прикрывая ладонью глаза:

— Ты, что ли, Светка? А чего ж Николай не идет?

— А кто же мне светить будет? — отвечает с заносчивой властностью Светка. — Пусть посветит и подождет. Чай, не на свиданьице отправилась. Я по короткому делу к тебе, Ванька. Ну как ты, Трын-трава? Спал, что ли? Надо тебе, Ванька, бабу завести, — советует она.

— Не твоя забота, — огрызается Иван, пропуская ее в дом; и тут же гаснут автомобильные фары.

Она уверенно, по-хозяйски проходит к столу, ставит на него тяжелую сумку, быстро и ловко высвобождаясь из добротного пальто с норковым воротничком. Бросает его на лавку, туда же летит яркая заграничная косынка. Светка в розовой пушистой кофте, клетчатой шерстяной юбке, красных высоких — почти до колен — сапогах, по щиколотку запачканных грязью. Ее не заботит, что она наследила на чистом, выскобленном полу. Во всех ее движениях, даже в одежде — убежденность в правильности того, что она делает, что носит. Она привлекательна, самоуверенна. Щеки пылают румянцем, темно-серые глаза поблескивают задором, маленький лоб — беломраморный, брови — смоляные. Нос у Светки, правда, чуть длинен и чуть курнос, но не портит ее круглого лица, а, наоборот, даже облагораживает. Русые волосы стянуты в пучок; упруго выпирает грудь… Быть бы Светке повыше ростом, постройнее — писаная красавица. Но ее это мало беспокоит: она и так не сомневается в своей неотразимости.

Рядом со Светкой Иван всегда ощущает и свою костлявость, и свой бескровный цвет лица, и убогость одежонки. И сейчас стеснительность и раздражение шевелятся в нем, зовут к самозащите.

А на столе уже бутылка «Русской» водки — на ее этикетке зачем-то по-английски выведено «Russian», круг жирной краковской колбасы, кусок сыра, масло, кулек с конфетами, пять пачек «Примы».

— Небось и жрать забываешь? — с небрежным осуждением бросает Светка. — Смотри, как отощал. Еще и кота голодом моришь. Киса, иди сюда, на колбаски. — Она кидает Ваське кусок: тот хватает, рычит, ест. — Ну где у тебя стаканы? Давай побыстрее, Трын-трава. Времени нету. Ладно уж, выпью с тобой для сугреву души. Ну, чего вытаращился?

— Может, Николая позвать? — неуверенно спрашивает Иван.

— Еще чего не хватало! Он за рулем. Нож-то где у тебя? Да хлеб тащи, щепотку капусты или огурец давай! — командует Светка. И стыдит: — Эх ты, в доме — одна тарелка. И вилка одна! Да ты настоящая трын-трава, Ванька. Женись! Баба в доме нужна.

— Ты зачем пожаловала? — мрачнеет Иван. — Учить? Небось не за денежки все притащила? А? Не за денежки? С устатку, с утруски, со стеклобою? Так?

— Так, так! Заткнись! — обрывает Светка. — Сейчас все умные люди поближе к снабжению пристраиваются. Понял?! Ох эти честные дураки! Помалкивай!

Светка уже два года работает заведующей магазином в селе Давыдково, где расположена главная усадьба совхоза «Давыдковский». Ныне — в фаворе. С тех пор как у нее начались амурные дела с Семеном Пантыкиным, директором совхоза. Она наступает, но примирительно:

— Ладно уж, пей да ешь и поменьше рассуждай. — Сама открывает бутылку и разливает водку. Режет огурец, колбасу, хлеб. — Ну давай, со свиданьицем! — И лихо глотает. — Тебе что советуй, что не советуй — упрямый ты, Ванька. Сколько тебя в совхоз зовут?

— И не пойду!

— Ну и дурак! Хочешь — работай плотником, хочешь — картошку выращивай. Семен тебя на любую должность возьмет. Заработки-то теперь какие! Чего ты цепляешься за лесника? Иди к Семену, — убеждает Светка Ивана. А тот насупился, молчит. — У тебя-то руки золотые. Я-то знаю. Вон как с Николаем наш дом обновили. Чего ты упрямишься, Вань?

— Знаю чего, — бурчит Иван.

— А окуровская картошка? Ведь от Ярославля до Москвы известна! Вот Семен мне говорит: убеди ты его, все условия создам. Кончай ты, Вань, дурью маяться. Мужик-то немолодой. Мать тебя уговаривала — не уговорила. Теперь мне вот приходится.

— Не уговаривай! — Ему нравится и не нравится, что она его уговаривает. Он знает, что Светка хитра как лиса, и догадывается: что-то поважнее стоит за этим подготовительным разговором. С лета она к нему не заглядывала: еще весной рядила помочь Николаю поставить новый сарай, но он отказался, и с тех пор она демонстрировала обиду. А тут вдруг на ночь глядя: что ж такое срочное стряслось? Он грубо спрашивает: — С Семкой Пантыкиным продолжаешь путаться?

— Не твое дело, — озлобляется она, и он видит ее мелкие острые зубки. — Знаешь и помалкивай.

— А я и не треплюсь, — спокойно говорит он и первый раз долго и прямо смотрит ей в лицо. — Дело, конечно, не мое, но за Николая обидно: совсем ты его оглупила. Вот, к примеру, что сейчас? Жена называется, — презрительно бросает Иван. — Ну ладно, давай без предисловий: зачем пожаловала?

— Нет, Иван, ты не дурак, — зло говорит Светка. — Не пойму только, как и все в округе, чего позу держишь? Годки-то уходят…

— Не твое дело, — обрывает он.

— Не мое так и не мое, — с легкостью сдается Светка. — А пожаловала, ты прав, по делу-случаю. Сегодня брат наш Петр Михайлович звонил Семену. Брата-то своего не забыл? — язвит она. Но Иван хмуро молчит. — Приедет он завтра. Просил у Семена мешка два картошки. Картошка-то нынче нигде не уродилась. У Семена есть, но дрянь. Дашь брату?

— Пусть приезжает. — Иван метнул на нее злобный взгляд, но сдерживается. Четыре года как умерла мать, и они серьезно поссорились на поминках. Тот о нем не вспоминал. А теперь — дай! Всю жизнь так: об Иване вспоминают, когда он нужен.

— Хочешь, давай мне, — неуверенно предлагает Светка, помня о той жестокой ссоре. — Между прочим, Петра Михайловича назначили заместителем директора завода. Тебя, конечно, это не порадует?

— На черной «Волге» ездит? — криво усмехается Иван.

— А как же? На черной, Иван Михайлович, — ехидничает Светка. Она опять нажимает, давит на его психику: — Непутевый один ты у нас. На днях вон Григорий прислал открытку. Аж из Сингапура! Ты хоть знаешь, что Григорий уже капитан? Ничего ты не знаешь, Ванька. Сидишь тут сычом и на весь свет дуешься.

— Помалкивай… трын-трава! — Иван не любит материться и когда ощущает нужду в гневных прибавлениях, то умело пользуется «трын-травой». Поэтому и прозвали его всюду Трын-трава.

А Светка продолжает ехидничать:

— Так вот, родимый Иван Михайлович, брат ваш высокопоставленный, Петр Михайлович, прибудут завтра. Поэтому будьте, пожалуйста, дома. — И меняет тон, говоря грубо: — Я тебе еще раз скажу, Ванька: выбрось дурь из головы. Закругляйся с лесничеством. Понял? Подожди! Не вскидывай глаз-то. Дослушай! Но с условием, чтоб не трепался. Все ж я тебе какая-никакая сестра. Слово-то дай? Ах, да ладно, Трын-трава! Так вот княжинское отделение ликвидировано. И ты, и преподобный Гугин…

— Врешь! — вскидывается Иван.

— Вот те крест! Ну дослушай же!

— А чё слушать-то?

— Ты хоть о комплексе слышал?

— О каком? По радио, что ли?

— Дурак ты, Ванька.

— Ты меня не дури.

— Да обожди ты! О свиноводческом комплексе, который Семен будет ставить? Многоэтажный, два здания буквой «Н». Знаешь хоть где? Напротив Успенья, у моста. А в Княжине возведут современный поселок. Целый город! Из панельных домов. Быстренько соберут. Понял? Народ-то в основном приезжий. Местных и в горсть не наскребешь. Все разбежались, и еще бегут.

— Это что ж: нужда гонит? — мрачно ухмыляется Иван.

— Ну, не нам с тобой разбираться, — осаживает Светка. — Ты слушай дальше. А на Княжиной горе Семен центральную усадьбу выстроит: правление, Дворец культуры, универсам стеклянный… Чё остолбенел-то? — довольно усмехается она.

— А это… того… наши избы-то?

— «Избы-то»! — передразнивает Светка. — Снесут твои избы, — с легкостью обещает она. И издевается: — Тебе-то чего переживать? Чай, не в хоромах живешь? Вон какая развалина. Всего-то имущества — фанерный чемодан! — И тише, по-деловому: — Но ты, Ванька, за дом проси тыщу. И упрись. Не бойся — не обедняют.

Новость ошеломила, раздавила Ивана. Он не может говорить. Наконец выдавливает — зло, гневно:

— Это что… того… за этим твой Семен сюда явился?

— У Семена размах, Ванечка, — самодовольно усмехается Светка. И мечтательно: — Ой, он такое задумал, дай бог ему развернуться.

— Уходи, — еле слышно произносит Иван. На столе сжались кулаки. Глаза затягивает пелена гнева.

Светка знает эти приступы. Она мигом одевается и только от двери кричит:

— Дурак сумасшедший!

Вспыхивают автомобильные фары, и ее плотная, приземистая фигура уверенно подвигается к поджидающему мужу.

А Иван сидит в оцепенении, крепко сжимая кулаками виски, и не замечает, как вспрыгнувший на стол Васька пожирает краковскую колбасу.

И опять темнота, и опять кряхтит по-стариковски венский стул, и каждый звук ощутим, громок в ночной тишине — и далекий, натужный гул моторов по Ярославскому шоссе, и сытое мурлыканье Васьки, сладко спящего на кровати, и разгулявшийся ветер, посвистывающий в оконных щелях. Иван и слышит, и не слышит всего этого, уронив голову на стол. Он беззвучно, бесслезно плачет, вспоминая всю свою жизнь, которая, как ему кажется, теперь уж точно кончилась.

II

Иван проснулся на рассвете. За окнами едва серело. Он так и забылся за столом в тяжелом каменном сне. На кровати кот Васька, почуяв пробуждение хозяина, сладко вытягивает спину, мяукает. Шипит радиопустота в невыключенном приемнике. Иван тупо смотрит на бутылку, отодвигает подальше от себя. Встает, выходит из избы на волю. Воздух — сырой и холодный. Он глотает его с жадностью. Надышавшись, возвращается в дом. Зачем-то берет топор, проверяет ногтем остроту. И тут в нем закипает гнев.

Иван видит себя посреди свиного стада с перекошенным лицом. В бешенстве он рубит топором по визжащим поросячьим мордам. Меж ушей! Головы раскалываются, и смертельно вываливаются кровавые мозги. Он обезумел: все рубит, рубит… Наконец изнемог. Замер, почти опомнился. И тогда является ухмыляющийся и мстительный Семен Пантыкин. Он надменно и злорадно бросает, как плюет: «В тюрьму тебя, Ванька, в тюрьму! Лет на десять! Сдохнешь там!» А рядом с ним змеит улыбку краснощекая Светка. Ядовито молчит. Она тоже безжалостна к сводному брату. Наконец шипит: «Ууу, проклятый!» И тут наваждение исчезает. Иван устало ладонью вытирает со лба холодный пот. Кому-то жалуется: «За что же так… того… свиньи?»

Он чувствует себя совсем обессиленным. Захотелось поесть. Жует не доеденную Васькой колбасу с хлебом. Думает разжечь самовар, но решает — вон из избы! Натягивает телогрейку, кепочку и идет не зная куда. Ему бы повидать Гугина, спросить: знает ли он, что их отделение ликвидируют? Однако рано, очень рано еще.

Иван шагал в сторону села Успенье. Без дум, без цели. Просто шагал — смотрел на черную перепаханную землю, схваченную игольчатым инеем, на занимавшуюся за Успенским лесом зарю. Заря разгоралась нехотя, как отсыревшие дрова, — чуть розовело на белесом востоке. Небо было низкое и холодное. На севере, у самого горизонта, еще с вечера застряли тяжелые сизые облака в грозных черно-лиловых обводах. Медленно кружили редкие «белые мухи». Морозило. Тоска на душе — библейская. И Иван понял, что он идет на кладбище к деду Большухину…

Дед Большухин был гренадером — высокий, широкоплечий и очень сильный. Он служил в гренадерском полку под Петербургом еще при царе Александре Третьем. Когда Иванёк привязался к деду — огромному, белобородому и сказочно доброму, — тому уже было за девяносто. Крепость в нем еще оставалась, как в засохшем кряжистом дубе, стоявшем твердо, но лишь едва зеленевшем. Дед уже плохо видел и слышал, страдал мучительной ломотой в костях. Особенно у него болели ноги; он передвигался с трудом, опираясь на толстую палку.

Дед жил одиноко — совершенно один! — по соседству с Окуровыми. Его старуха, которая была младше деда на двадцать пять лет — ровно на срок его службы в гренадерах, — умерла в революцию, как говорили, «с великого переживу». Три их сына — все холостые и все георгиевские кавалеры, а старший даже дважды! — погибли на империалистической войне. И все в одно лето шестнадцатого года, в Брусиловском прорыве. Как наказание божье! Четвертый же, самый младший — студент и «есэр», — был убит в Москве в ноябре семнадцатого года при штурме Кремля. Эта-то весть и доконала старуху, хотя какая она была старуха? У деда Большухина оставалась лишь одна незамужняя дочь, учительница. Она изредка наезжала в Княжино из Костромы — в пенсне, белой блузке с галстуком, — строгая и недоступная. Собственно говоря, на деньги, присылаемые ею, да за счет огорода дед Большухин и существовал. В колхоз он не вступал. И не потому, что был против коллективизации, а просто оказался ненужным: его туда не звали. В Княжино дед числился единственным единоличником.

Иванёк знал, что дедова «учителка» дала матери деньги, чтобы отстукать телеграмму, когда тот умрет. И Иваньку страсть как захотелось первым узнать о смерти деда Большухина и вообще о смерти. Это ведь было так страшно и так таинственно. Он стал неотступно следовать за малоподвижным дедом, постоянно вертелся вокруг его избы, в огороде. И вскоре он крепко-накрепко привязался к старику, полюбил его. В избе деда Иванёк чувствовал себя полным хозяином. Он мог делать там все, что хотел. И с истинной благодарностью маленькой детской души Иванёк стал заботиться о деде и страстно желал, чтобы он никогда — совсем никогда! — не умирал. Вот и стали они неразлучными — старый да малый.

Дед знал бесконечное множество историй из крестьянской и княжеской жизни, а кроме того — про гневного, карающего бога и про самих царей. Иванёк слушал его рассказы с замирающим сердцем и все запоминал. До сих пор помнит! А вместе с тем познавал и обширный крестьянский опыт, передаваемый ему дедом. В шесть лет, перед самой войной, Иванёк уже многое знал и умел и гордо именовал себя гражданином сельской местности.

Отец дивился его познаниям — поощрял, похваливал. Сам он редко бывал в Княжино — по большим праздникам. В год рождения первенца он не поладил с председателем колхоза двадцатипятитысячником Шерстневым и уехал из деревни в Москву: плотничал там на разных стройках. Когда приезжал в Княжино, обязательно учинял экзамен Иваньку. Бывало, спросит: «Ну-ка, Иванька, который теперь час?» Иванёк стремглав вылетал на одворицу, втыкал в землю высокую тонкую палку, размером с дедову, и по тени подсчитывал время. «Папаня, — радостно докладывал он, — ужо шестой час вечеру». Отец доставал карманные часы, долго глядел на циферблат и, покачав от удивления головой, говорил: «Ах ты, а верно! Ладно тебя дед учит. Получай, значит, Иванька, будильник-подзатыльник». Он ласково прихлопывал его по затылку. И снова испытывал: «А погоду на завтра предсказать можешь?» — «Могу, папаня», — радостно отвечал Иванёк, не обижаясь на подзатыльник, и летел из дома проверять приметы.

Помнит Иван, как последний раз приезжал отец — в мае сорок первого. Очередной председатель Петраков задержал отца в Княжино по новому строгому постановлению и отправил на сорок дней в армию на переподготовку. Оказалось, на вечность отправил. Их, десять мужиков из Княжино, повезли к самой границе, и они как раз поспели туда к двадцать второму июня. Девять из них, включая и отца Иванька, погибли в первые же дни нашествия. Выжил лишь конюх Хухрыгин, да и тот вернулся в колхоз без ноги весной сорок второго, после разгрома немцев под Москвой…

А тогда, в сорок первом, по зеленому теплому маю помчался Иванёк на солнечную сторону Княжиной горы — посмотреть, наелись ли овцы травки. Он бы мог и не бегать. Но дед учил все выведывать и с рассуждением обосновывать. А так он мог отцу сразу все предсказать. Почему? Потому что они с дедом уже досконально изучили день Егория-победоносца, то есть шестое мая, а по старому календарю — двадцать третье апреля. И яблони цвели, и травка была рослая, и овцы ею досыта нащипались. «А значит, по народному разумению, — говорил дед, — урожай знатный должон быть. Погодка-то радостная для растениёв. Егорий-победоносец обо всем предсказывает». Однако Иваньку прежде всего на завтра нужно было погоду указать. Поэтому он и побежал на Княжину гору, где воронье на старых липах в стаи собиралось: не кричит ли? Если кричит, то, значит, к дождю. Но нет, тихо. А сами вороны не на деревьях сидели, а у конюшни расхаживали. Да так расхаживали, будто, заложив руки за спину, друг перед дружкой красовались и надменно косили выпуклым глазом на Иванька. Он радостно бросился на них, и те, недовольно каркнув, тяжело взлетели на липы. Но только он отошел, как они опять спустились к конюшне, чтобы продолжать расхаживания. «Как графья», — говаривал дед. Еще с Княжиной горы Иванёк понаблюдал закатное солнце. Оно было ясно пылающим. Значит, и следующий день должен быть вёдренным.

Так он и доложил все отцу. Помнит: отец задумчиво потрепал его вихры и очень серьезно заговорил: «Вот что, Иванька. Ты теперь, значит, почти большой. А с человеком, значит, всякое случается. Потому помогай матери. Понял?» — «Понял, папаня», — послушно ответил он. «Ну вот, значит, так и договорились, — серьезно продолжал отец. — А у деда Большухина учись. Дед справно крестьянствовал. И плотник знатный был. На всю округу плотники Большухины славились. Как и мы, Окуровы. Всегда-то соперничали. Эх, было! Мне бы, конечно, тебя уму-разуму учить, да вот, значит, обстоятельства жизни супротив. Хоть от деда кой-что перемай. Понял?» — «Понял, папаня», — отвечал Иванёк. Отец крепко прижал его к себе и долго держал, гладил по голове. На том и закончилось навсегда его общение с отцом.

Трудовая жизнь Иванька Окурова началась в войну, когда ему не исполнилось еще и семи лет, — пас колхозных телят. Сам председатель Петраков при всем народе его в колхозную ведомость записал — на трудодни. Все уже знали, что его отец, Михаил Окуров, погиб под Минском — похоронка пришла. Но Иванёк не верил бумажке. Он и мать, почерневшую от горя, как мог утешал. «Ты, маманя, не убивайся, — говорил он ей. — Наш папка завсегда подолгу отсутствовал. Вот увидишь, он обязательно явится». — «Ах, Иванёк, — плакала мать, — твоими бы устами мед пить».

Дед Большухин — откуда и силы наскребал! — тоже включился в колхозные дела: то конскую упряжь починит, то мешки залатает, то что другое справно исполнит. «Нам по-сичасному, — повторял дед, — главное — немца одолеть. Кому на войне, а кому в тыле. Нынче ни старому, ни малому отлынивать не положено».

К десяти годам Иванёк стал настоящим колхозником. Всему научился — и коней запрягать, и коров доить, и землю пахать. Дед Большухин был его постоянным советчиком. Уроки деда Иванёк усваивал с лету. Дед растолкует ему, а Иваньку всегда в радость все самому осваивать. В сорок четвертом они с дедом на одворицах необыкновенную картошку вырастили.

Председатель Петраков тогда выделил им старого жеребца. Прынцем звали. До войны и еще в первый военный год Петраков сам на нем ездил. Статный был коняга, красивый, золотистой масти. Но в сорок четвертом уже стар — шестнадцатый год жил на свете. Петраков достал им и семенной картошки. С наказом: сам-сороковую вырастить. «Это уж от бога, Тихон Гордеевич, а мы не оплошаем», — обещал дед.

Иван помнит: в ту весну прямо-таки помолодел старый гренадер. С большой охоткой взялись за дело. Между прочим, в войну и деда Большухина зачислили в колхозники. «Эх, соколик, — радовался дед, — покрестьянствовать хочется напоследок. Поучу и тебя, как землю любить. Сам-сороковую? Дадим тебе, Тихон Гордеевич! С детские головки вырастим! На удивленье! — хвастался старый гренадер. — А там помирать можно. Да, соколик, срок подходит. Вон и война на победу повернулась. На победу, соколик! Так-то!»

В начале мая, после Егория-победоносца, дед велел Иваньку привести Прынца к дому. За Иваньком, понятно, и младшие братья увязались — Гришка с Петькой, да и вся беспризорная мелюзга. Иваня Окуров для них главным командиром был: ведь работник наравне со взрослыми! Ох как мелюзга завидовала ему: вот даже председательского жеребца доверили! Прынца вели под уздцы всей ватагой. Каждый стремился вцепиться в поводок. Иванёк, посмеиваясь, всем по очереди разрешил, не выделив никак своих братьев.

Дед их ждал. Сам на ощупь принялся снаряжать Прынца: очень уж старому хотелось! Прынц не дурил, стоял смирно — слушался деда. Он не подозревал, для чего его готовят, и потому не волновался. Но прежде всего ему было приятно слышать далекие и забытые слова, которые ласково произносил большой немощный человек.

И вот началась пахота — первая в жизни Иванька. Сначала все не ладилось. Прынц, оказалось, не привык и не любил тянуть за собой тяжелый плуг. А у Иванька ни умения, ни силенок не хватало. И конь, и пахарь злились и нервничали. А что дед? Он-то ведь только словом советчик, а на дело такое давно негоден.

Мимо проезжал на молодой кобыле сам Петраков. Остановился, угрюмо смотрел, потом тяжело слез на землю — толстый, кривоногий, недовольно-сердитый. Он был в темно-зеленом, глухо застегнутом кителе, синих галифе, блестких хромовых сапогах. Молча взял у Иванька плуг и неожиданно споро, легко принялся пахать. «Вот это ты правильно, Тихон Гордеевич. Учи мальца, — обрадовался дед. — Кто же за нами, как не оне? — И строго советовал: — Только больше десяти вершков пока не бери. Слышь меня? Рано еще глубже землю трогать. Обидится она. Слышь ты меня, Тихон?» — прикрикивал недовольно. «Слышу, дед, помалкивай», — грубо обрывал председатель.

Петраков, пройдя три борозды, подозвал Иванька: «Ну давай попробуй сам». Пошел рядом, поджимал плуг, поправлял. Потом остановился, придирчиво наблюдал. Ничего не сказав, вернулся к кобыле, неуклюже влез на нее, наблюдал сверху. Сапоги потускнели, покрытые толстым слоем пыли; мясистое лицо раскраснелось, вспотело; сдернул высокую фуражку, вытирал платком затылок, шею, лоб и все следил неотрывно, сумрачно. Иванёк старался вовсю, и у него уже получалось. «Ну, бывай, дед», — бросил старику Петраков и уехал.

В конце мая, после Николы-угодника, Иванёк уже с уверенностью пахал, хотя и труднее было: дед наказал брать глубже. Но трудность не в этом оказалась: надо было через длинный — взрослый! — шаг в мягкую рыхлую землю — в самый пух! — класть клубень, да к тому же так борозду вести, чтобы отвалом земли предыдущая засыпалась. Но и к этому Иванёк приноровился. Женщины только ахали: вот мужичок с ноготок объявился! «Ну и малец! Ну и пахарь!» — хвалили в один голос. И завидовали Евдокии, его матери.

Все то лето Иванёк занимался картошкой на приусадебных участках колхозниц, чтобы не отрывать их от работ в поле, на скотном дворе — всюду. В июне, когда она дала рост, он ее окучивал. Опять же плугом, а перед цветом еще раз опахивал. Дед учил, что это обязательно «надоть» сделать, пока ботва прямая, не развалилась. Цвела картошка в тот год долго, с месяц. А известно: чем дольше она цветет, тем лучше и больше клубни получаются. Иванёк с дедом радовались. В начале сентября, к пресвятой богородице, собрали они урожай: сам-сороковую! Отдельные картофелины действительно размером с детскую головку повырастали. Все хвалили старого да малого, но особенно Иванька. Он в героях ходил. Прославился на всю округу. Похоже, с тех пор частенько хорошую картошку окуровской называют.

В тот же год в октябре, сразу после покрова, дед Большухин умер. Его смерть напугала Иванька: не мог он представить себе, что это такое. Но он преодолел страх и даже помогал одноногому конюху Хухрыгину обмывать сухое, костлявое тело, снаряжать деда в выцветший, поеденный молью суконный китель, о чем, оказывается, старый гренадер просил председателя Петракова. Потом помогал строгать доски на гроб, а подвыпивший Хухрыгин все мычал под нос: «…могучее, лихое племя. Богатыри! Не вы!..» Послали телеграмму в Кострому, а оттуда ответили: умерла в сорок первом…

Деда Большухина хоронили всем колхозом. День был холодный, безветренный. В высоком небе грустно светило неяркое белое солнце. Бабы — и молодые, и старые — все плакали, некоторые навзрыд. Конечно, не столько по древнему деду, а прежде всего по своим неведомо где погибшим мужьям и сыновьям. Так получалось, что тут, дома, столетний гренадер олицетворял их всех.

Петраков приказал хоронить деда у разрушенной церкви Спаса Всех Убиенных, рядом со склепом князей Тугариновых. Три километра до бывшего церковного кладбища Иванёк сам правил Прынцем, сидя на краешке длинного гроба, занявшего всю телегу. Прынц двигался медленно, опустив голову, с глазами, полными тоски, — казалось, он все понимал. Иванёк почти не плакал, старался держаться как взрослый мужчина. Разрыдался только тогда, когда гроб опускали в землю и бабы отчаянно заголосили. Ему показалось, что он остался на белом свете совсем один. Тогда он не мог еще осознать своего одиночества, но чувствовал, что это случилось. Мать после гибели отца относилась к нему как к взрослому, потому что он был вполне самостоятельным, помощником ей. Свою любовь и ласку она отдавала младшим — Гришке и Петьке. Ивану доставались лишь попреки да раздражение, которые, будь жив отец, наверняка адресовались бы ему. Мать не раз с криком, безжалостно обижала его, уверяя, что Гришка с Петькой — в нее, в ее породу, а вот он, Ванька, — весь в отца: такой же упрямый и замкнутый. «Незнамо мне, чего он думает, чего хочет», — громко жаловалась подругам Евдокия. «Да не греши, баба, — вступались те за Иванька. — Вон же какой работник! Получше любого взрослого!» — «Незнамо! — твердила мать. — Тяжело мне с ним».

Иванёк действительно не умел быть с матерью ни ласковым, ни откровенным, таким, каким он бывал с отцом или с дедом Большухиным. Поэтому то острое одиночество, та гнетущая бесприютность, которые не то обожгли его душу, не то охладили его сердце на кладбище у церкви Спаса Всех Убиенных, постоянно возникали в нем на самых разных этапах его последующей жизни. И куда бы он ни бежал от бесприютности, как бы и с кем бы ни спасался от одиночества, они всегда настигали его.

III

Большое торговое село Успенье лет десять назад нарекли «неперспективной деревней», и было оно одним из двадцати трех «населенных пунктов» совхоза «Давыдковский». В Успенье оставалось не больше двадцати изб, и стояли они вразноряд, хаотично, будто после урагана. А земли вокруг села лежали знатные — суглинистый чернозем! Величественно переливалась холмистые дали между светлым Успенским лесом и темным Тугариновским. Но что для нынешних тракторов и комбайнов тысяча гектаров пашни? Не каждый в Успенье и замечал, когда пахали, когда сеяли или косили. Слышали, конечно, как что-то тарахтит меж холмами, но ведь всегда ненадолго. И опять тишина, безлюдье…

Иван останавливается на проселке и завороженно смотрит. Над Успенским лесом появился и быстро растет огромный багряный диск — холодный и плоский. Солнце выкатывается как чудо небесное. Вот оно уже позади церкви, которая стоит на обрывистом взгорье у моста через Шохру. Трехъярусная церковная колокольня, как ступенчатая ракета, устремляется ввысь. Храмовый восьмерик затаенно чернеет. А в голых стропилах купола, в ржаво-дырявой головке с большим скособоченным крестом ярко полыхает кровавое пламя…

Иван поднимается на церковное взгорье по засыпанной палым листом тропинке. Спасская церковь когда-то славилась. Она строилась по проекту одного из любимых учеников великого московского зодчего Матвея Казакова на деньги княгини Тугариновой — «в память отца и сына», погибших в Отечественную войну 1812 года, и «всех ратных людей, отдавших жизнь во славу России». Ее закрыли в тысяча девятьсот тридцать шестом году: навесили амбарный замок на кованые двери, забили досками нижние окна. Она долго сохранялась как «выдающееся архитектурное сооружение». До конца войны простояла нетронутой. Но потом пришли напасти. Ныне на треснувших, обнаженных стенах разросся бурьян, молоденькие березки; в опустошенной внутренности изуродованная настенная живопись, кучи мусора.

Иван идет по заброшенному церковному кладбищу мимо поваленных памятников и забытых могил к разрушенной усыпальнице князей Тугариновых, рядом с которой находится всего одна живая могилка — деда Большухина. Весной, в апреле, он покрасил серебряной краской простой трубчатый крест, а нежно-голубой — железную оградку. Иван присаживается на низенькую скамейку в оградке. Онемело смотрит на коричневую листву, будто чешуйчатым панцирем прикрывшую пологий холмик. Ему становится жалко себя. Сами по себе набегают слезы, и он жесткими, зяблыми пальцами утирает их. Долго сидит в бездумье. Вокруг — никого, только глубокая осенняя тишина. Наконец он успокаивается. И тогда почему-то ярко вспыхивает в памяти голодная весна сорок седьмого года.

Сразу после апрельской тали, когда только обнажилась земля, кто-то ночью, сбив с чугунных решетчатых ворот ржавый замок, проник в каменную усыпальницу князей Тугариновых, увенчанную мраморной скульптурой скорбящей девы, и вскрыл гробы в поисках драгоценностей. Тогда о богатствах княжеских могил ползли упорные слухи по окрестным деревням и селам.

Председатель Успенского сельсовета Роман Дуденков, вернувшийся с войны инвалидом — без кисти правой руки, с дергающимся полузакрытым глазом, — строго предупреждал о «суровых карах по причине надругательства». Он развесил повсюду — в колхозных правлениях и клубах — тетрадочные листки, озаглавленные «придупрежденья». На них корявые, пляшущие буквы грозили тюрьмой и штрафами.

Иванёк не раз видел, как Дуденков пишет справки: кладет на тетрадочный лист тяжелый наган, придавливает его культей, мелко дрожащей на вороненом металле, распрямляется, откидываясь назад, и прямой левой рукой, потея, прикусив язык, с трудом, но упрямо корябает школьным пером печатные буквы. Дуденков с редкой настойчивостью переучивал себя на левшу.

По деревням Дуденкова прозвали Моргослепым за постоянно дергающийся глаз. Его никто не боялся. Над его «придупрежденьями» все насмехались. Потешались и над его желанием превратиться в ловкого левшу. В общем, власть Романа Дуденкова в расчет не принималась, хотя и был он вооружен.

«Моргослепый, ежели и пальнет, — ехидно говаривал одноногий конюх Хухрыгин, — все одно потратится на воздух. Судорога у него всегдашняя в оставшейся кормилице. С трех шагов мажет…»

У тех же, кто обнажал гробницы, руки были крепкие: всю могилку деда Большухина завалили мерзлыми комьями. Так и осталось неизвестным, нашли ли у князей Тугариновых золотые кольца да драгоценности, а вот скорбящая дева исчезла навсегда. Правда, тогда, в сорок седьмом, шел слух, что ограбили князей чуть ли не на миллион рублей и в самой Москве создана чрезвычайная комиссия по поимке преступников. Кое-кто из молодых парней посмеивался над этими россказнями, но почти все этому верили.

Тот день Иванёк с матерью с самого раннего утра вместе со многими жителями окрестных деревень провел на огромном картофельном поле, которое осталось неубранным, — выковыривали мерзлую картошку. Три четверти мешка наковыряли и были очень довольны. Мать радостно говорила: «До первой зелени, даст бог, дотянем. Может, и колхоз что подкинет. Председатель сулил…» Вернулись затемно, усталые, но счастливые, как тут сразу в избу влетела взбалмошная Клавдия Пантыкина, вся в слезах, и с порога:

— Дусь! Дуся! Беда! Чего наши-то натворили! В могилу залезли! Ой, что будь-то? Что будь-то? Бабка Очканя говорит: к смерти! Ой, Дусь, Дуся!

Мать побледнела:

— О чем ты, Клавдея?

Иван видит все как наяву: Петька с Гришкой в угол забились, сидят на лавке, прижавшись друг к дружке, голов не поднимают. А Клавдия Пантыкина посреди избы причитает, руками взмахивает, слезы концом платка вытирает.

— Ой, беда-то какая! Что будь-то? Что будь-то? Дусь, а Дусь? Из могилы костюм черный вытянули. Не истлел совсем, как новый!

Мать раздраженно перебила:

— Из какой могилы?

— Да ты уж и не знаешь! — опомнилась Пантыкина. — Князей ночью грабили! В склепе у церкви. А наши-то идут в школу, в Успенье. И как унюхали, проклятущие?! Ванечки с ими не было. Он бы им задал, бесенятам! Ой, что будь-то? Что будь-то? Дусь, а Дусь?

— Да толком ты, Клавдея, толком-то расскажи, — недовольна мать.

— Да толком-то и рассказываю, — обиделась Пантыкина. — Они-то палку выломали длиннющую да перекладину примотали. Как крест получилось. И давай пугало делать. Костюм-то напялили, а на верхушку череп воткнули. А он с волосьями с седыми! Ой, что будь-то? Батюшки! Помилуй, господи! Очканя-то говорит: к несчастью все это, к большущему. Я-то на сносях. Дусь, знаешь ведь. Мой чуть Семку не убил, еле отстояла…

Иван наяву слышит, как ревут в две глотки Петька с Гришкой — насмерть перепуганные, раскаявшиеся, молящие о пощаде. А Клавдия, мать Семки Пантыкина, не останавливается:

— Дусь, а Дусь, так в школу ведь пошли, пугать всех. Значит, тащат над собой страсть-то эту как хоругвию. По всему Успенью! А за ними ватага уже. Ну прямо демонстрация получилась! Стыд-то какой! Страх! А череп-то с волосьями! Нюрка Говорова прибегала, говорит: сама смерть! Ой, что будь, что будь-то, Дуся?

— Да перестань ты причитать, — просит мать, а сама бледная, лицом осунулась, под глазами — черные полукружья. Не двинется, рукой не шевельнет — испуганна, растерянна.

А Пантыкина продолжает:

— Нюрка-то говорит: навстречу им Моргослепый кособочится. Как рявкнет: ах вы, фашисты проклятые! Все-то врассыпную, а наши стоят, с поличным-то. Ну он их под арест, голубчиков. Угрожал политическую статью приписать нам, родителям. А уж штрафовать обязательно будет. Мой-то и сбесился, едва Семку отстояла. Дусь, а Дусь, штрафу сколько наложит? Рублей сто, а? Ох горе! Стыд-то какой! Ну увидели, что грабеж, так к взрослым бегите, в сельсовет, к товарищу Моргослепому. Он все же власть. Правда ведь, Дусь? А эти, проклятущие, пугать вздумали. Ой, Дусь, что с тобой? Дусь! Дусь! — закричала испуганно Пантыкина.

Иван видит, как подкашиваются у матери ноги, как она, медленно обернувшись вокруг себя, ничком валится набок. Пантыкина в страхе, с жутким воплем на крыльцо:

— Дуську Окурову удар хватил! Ой, люди добрые! Господи!..

Прибежали соседи. Мать подняли, на кровать отнесли; Иванёк помогал. Кто-то из баб к груди ухом: слава богу, сердце бьется. Пока ждали фельдшерицу из Успенья, старая Очканя пошептала молитвы. Но помогло мокрое полотенце: мать очнулась. Был обморок. В доме долго оставались бабы, все судачили о случившемся. И сразу разошлись, когда появился Болдырев Панкрат Григорьевич, председатель колхоза. Он в сорок пятом сменил Петракова: того выдвинули в район, председателем потребкооперации…

Иванёк не любил Болдырева. Всегда смотрел на него как волчонок — искоса и затравленно. Он догадывался, что у того отношения с матерью; осуждал мать, но молчал. В доме все переменилось, как стал тот захаживать. Мать совсем отдалилась от старшего сына, все чаще раздражалась против него. А куда было Иваньку деться? Ох как бы он отомстил Болдыреву, если бы мать попросила! Но мать только ругала Иванька и постоянно обзывала «проклятым волчонком», и он все сильнее ожесточался против Панкрата Григорьевича. Все вызывало у него злобу, особенно внешность Болдырева.

Панкрат Григорьевич был невысок — ниже матери, но крепок, с квадратной грудью, большеголовый. Лицом — сумрачно-насупленный, с густыми бровями, которые кустились на узком маленьком лбу, почти доставая до седого ежика волос. Панкрат Григорьевич воевал, хотя ему было за пятьдесят; демобилизовался по ранению. Его пустой дом находился в Давыдкове: жена умерла, когда он был на фронте, их единственного сына убили под Сталинградом. Председатель-вдовец был известен на всю округу. И молодые девки, не задумываясь, пошли бы за него замуж. Но он настырно, как дикий кабан, отбрасывая всякие пересуды, пёр на Евдокию Окурову, хоть и худа, и померкла, да и три рта в довесок. В августе того года она родила ему Светку…

Новое совхозное кладбище было не так далеко от церковного взгорья, но уже за рекой, чуть в стороне от Успенья, почти примыкая к лесу. Иван с вздорным упрямством ни разу туда не захаживал. Обиды на мать с отчимом не утихали в нем. Так он и жил в непримиримости, хотя не однажды возникало быстрое желание навестить родительницу. Теперь, на могилке деда Большухина, наконец-то решился сходить к ней. Шел с душевным облегчением, но и с тревогой: что-то пугало его. На мосту через Шохру остановился. Долго смотрел на три живые избы в Успенье, курившие прозрачным сероватым дымком. Все же продолжил путь: по узкой вертлявой тропинке, вдоль крайних покинутых изб, к лесной опушке с несколькими корабельными соснами и дальше к березово-осиновому острову в пологой полевой низине, где и находилось кладбище.

Иван со странным удивлением заметил, что многие пирамидки завершаются не звездами, а крестами. В нем вспыхнуло нетерпеливое любопытство: а как же у матери с отчимом?

Он предполагал, что их могилы должны быть в начале кладбища: Панкрат Григорьевич умер в пятьдесят девятом году, вскоре после того, как вынужден был оставить колхозное председательство и уйти на пенсию, — в том году из мелких колхозов как раз и был создан совхоз «Давыдковский».

Он узнал их место сразу, вернее догадался: стояла высокая черная ограда с золотыми шарами на углах, охватившая большой кусок кладбищенской земли — на несколько могил. Иван с неприязнью подумал: «Светка старается. Чтобы даже здесь побольше, чем у других. А для кого запасается? Для себя, что ли, с Николаем? Ну и Светка!»

Две могилы в большом огороженном пространстве казались маленькими; им явно было неуютно и одиноко. Над холмиками с засохшими цветами и травой возвышались две одинаковые беломраморные пирамидки. Одну из них, Панкрата Григорьевича, завершала никелированная звезда; другую, материну, — никелированный крест. «Вроде бы и верующей никогда не была», — подумал Иван. А вот звезде над фарфоровым портретом насупленного, как всегда, с суровым, въедливым взглядом Панкрата Григорьевича неожиданно для себя обрадовался. Нет, вечный колхозный председатель — а Панкрат Григорьевич им был почти тридцать лет, с самого начала коллективизации — не раскаивался в своих делах, не просил ни у кого снисхождения — ни у бога, ни у дьявола! И Иван впервые ощутил к нему уважение.

Мать же на овальной фотографии он такой и не помнил: совсем старушка, с худым морщинистым лицом, с усталыми, страдальческими глазами, в которых — и боль, и жалость, и беспокойство. А он ее всегда представлял молодой! Но и тут хоть старческое и измученное, а родное лицо. Ему становится стыдно, что только-то и увидел ее вновь на могильном портрете.

А не видел он мать ровно двадцать три года! С того осеннего дня, как провожали его в армию. Никогда и на письма не отвечал, все обида грызла. Вспомнилось, как мать приехала в райцентр, к военкомату; белый узелок с продуктами привезла, а сама такая печальная, все плакала. А он не ждал ее, и потому Нюрка Говорова из Успенья, материна младшая товарка, его сопровождала. А он был пьяный, едва соображал. На мать озлился: прогонял ее, ругался, отказался от узелка. И она ушла — молча, в слезах…

Со стыдом вспоминает Иван о том, каким приехал на похороны… Полез драться с Петькой. И не помнит, как хоронили, как справляли поминки. Помнит только, что орал: «Изба моя! Никому не отдам! Сам буду жить!» А изба никому и не нужна была. Ох как стыдно!

Опустив голову, побрел прочь.

А ведь могло быть все иначе, думает Иван, если бы тогда, в сорок седьмом, взяла его с собой в Давыдково, к Болдыреву. Но не взяла… Все помнит Иван: как суетилась, как глаза прятала, как врала: «Ты, Иванька, совсем ужо взрослый. Ты ужо сам все можешь. Жизнь ежели сложится, и тебя заберу. А пока оставайся. Избу-то стеречь надо, без присмотра ведь не бросишь…» А он молчал; он все понимал и ни о чем не просил. «Ты хоть бы словцо матери сказал!» Но нет, не сказал: «Ух, проклятый волчонок!..»

И остался Иван в неполных четырнадцать лет один-одинешенек. Сначала лютой ненавистью пылал к Панкрату Григорьевичу. Только и мечтал, как бы его подкараулить. Потом успокоился. Стала к нему Нюрка Говорова из Успенья наведываться, их, княжинская, — замуж туда вышла перед самой войной, да сразу и овдовела. Щи ему варила; потом он и сам научился. В то лето бросил он школу — в пятый класс перешел — и на равных со всеми начал вкалывать в колхозе. Работа ему больше по душе была. Так и началась самостоятельная житуха. А в ней все — трын-трава!

IV

Иван стоит на мосту, облокотившись на перила, и завороженно смотрит на торопливую Шохру. Вода по-осеннему черная, с отраженным голубеньким небом, с багровыми отсветами разгорающегося светила. Тихо вокруг, лишь Шохра журчит, сердясь, у дубовых свай. И куда торопится их невеликая, деловито-быстрая Шохра? А куда торопиться ему? Повидать бы Гугина, поговорить, посоветоваться. Но нет желания шевельнуться, не то чтоб двигаться. Опустошенно-покойно на душе, устал он. Эх, жизнь, трын-трава…

Он улавливает далекий, едва различимый конский топот. «Гугин! Конечно, Гугин! На Маньке!.. Вот и показались!» Манька, как всегда, бредет нехотя, опустив голову. «Старая, конечно, — думает Иван. — А когда-то красивая была, красной масти, белобокая, в белых «чулках», с роскошной золотой гривой. Теперь, правда, масть поблекла, в седом инее, грива лохматится мочалом. Но все равно славная она, преданная…»

Гугин сидит на кобыле прямо, застыл, как генерал. Он давно уже жалуется на поясницу. Ивану радостно их видеть на родном проселке. Когда-то Тугариновы обсадили дорогу от усадьбы к церкви березами, ныне они черно-белые, с корявыми стволами в полтора обхвата, с бесконечной вислой паутиной в вершинах — как туннель. И вот едет по березовому туннелю белобородый Гугин! Иван закуривает, сладко затягивается, ждет.

Гугин — благообразный старик; ему за семьдесят. У него — узкое, болезненно-бледное лицо, обрамленное холеной седой бородой. Взгляд — устало-страдальческий, но пронзительный; голос — тихий. Не случайно в деревнях его прозвали Апостолом. Он действительно походит на сошедшего с фресок апостола Павла. К тому же Гугин всегда наполняет речь поучениями.

Иван знает, что когда-то, очень давно, Гугин учился в духовной семинарии, готовился стать священником, но почему-то не стал. Вообще его молодость окутана туманом, да и вся жизнь: где он был, что делал — мало кому известно в здешних краях. Сам же он о своем прошлом не откровенничает. Почти всех удивляет его редкая привязанность — уже пятнадцать лет! — к мелкой и малооплачиваемой должности лесника-смотрителя Успенских и Тугариновских лесов. Но княжинские старухи догадываются и почему он объявился здесь, и почему исправно служит в лесничестве: его властная дородная супруга, Василиса Антоновна, отсюда родом, тугариновская…

Гугин неловко, с предосторожностями слезает с лошади, хватается за поясницу, стонет.

— Все болеешь, Константин Васильевич, — жалеет Иван.

Тот безнадежно машет рукой, спрашивает, не удивляясь встрече:

— Кого поджидаешь, Иван Михайлович?

Лесник-апостол всегда называет своего рубщика по имени-отчеству, хотя и на «ты»; всегда вежлив с ним.

— Тебя, Константин Васильевич, — весело отвечает Иван. — Вот свиданьице назначил на мосту.

— В такую-то рань?

— А что? Поговорить надо.

— Что же не зашел?

— Застеснялся. Я же с рассветом вышел. Вот на кладбищах побывал. Вспомнил, помечтал про жизнь.

— А-а… Что же намечтал?

— Да как жить дальше. Новость-то знаешь?

— Знаю, — печально вздыхает Гугин. — В понедельник приходи за расчетом. — С тоской продолжает: — Ну, тебе что, Иван Михайлович? Ты мужчина молодой, еще определишься. А для нас с Василисой Антоновной — истинный удар. Не знаем, как и быть, что и делать? Пантыкина ведь не остановишь. А что ему старики? Выгонит он нас, выгонит.

— Нету такого закону, — твердо говорит Иван.

— Законы всякие есть, Иван Михайлович. Ох всякие! А тем более на неугодных людей. На нас, например, с Василисой Антоновной. — Гугин подавленно замолкает, теребит бороду, вздыхает. — Вот хотел доехать до Успенского леса. А зачем теперь? Незачем! — Неожиданно предлагает: — А что, Иван Михайлович, не поехать ли нам чайку попить? Василиса Антоновна как раз тоболку с творогом печет. За чаем и поговорим.

— Я согласный, — отвечает Иван.

Гугин с болезненной гримасой взбирается на кобылу. Манька в обратный путь пускается с охотой. Иван идет сбоку. Гугину приходится придерживать Маньку, приравнивать к Иванову шагу.

— Давно спросить тебя хочу, Иван Михайлович, — вежливо начинает Гугин. — Почему не идешь в совхоз работать? Ведь заработки там хорошие.

— Не хочу, — резко отвечает Иван.

— Почему же не хочешь?

— Не хочу — и все! — вспыхивает Иван.

— Но так же не бывает, Иван Михайлович. — Гугин с высоты внимательно и серьезно смотрит на него, настаивает: — Ты уж признайся мне. Хотелось бы понять.

— А чё понимать-то? Родился мужиком, а умру дураком. Да еще непутевым назовут. А я, может быть, мучаюсь. Я в рабочих вон тридцать лет состою. Ну и что? По-всякому зарабатывал, да побольше, чем в ихнем совхозе! А куда все делось? А туда — промеж ног под задницей. Чего же непонятно?! — рассердился, юродствует Иван. — А я, может быть, не хочу в гегемонах ходить. Я, может, крестьянствовать хочу. По заветам, по приметам. Да кто ж мне даст? Агрономы-астрономы? Или Семка-губернатор.

— Кто? Кто? — переспрашивает Гугин.

— Да все тот же Пантыкин! — И Иван в сердцах сплевывает. — Вон затеял свинарник ставить. На сорок тысяч свиней! Да он же погубит нашу местность! Дед Большухин говорил…

— Эко кого вспомнил, — перебивает, криво усмехнувшись, Гугин. — Те времена безвозвратно ушли, Иван Михайлович. Никто теперь не крестьянствует на Руси. Се, творю все новое. По науке. С техникой, с химией…

— Да при чем здесь техника с химией?! — сердится Иван. — Землю любить надо! Земля-то — она чувствует. Ее не проведешь. В чем сила крестьянства была? В любви к земле. Вот в чем! Об этом и говорил дед Большухин.

Некоторое время они молчат, наконец Гугин произносит задумчиво:

— Да-а… удивил ты меня, Иван Михайлович. Как бы живешь с тихим протестом. А зачем? Ведь сказано: ищите и найдете. Дом у тебя свой, неказенный. А землю тебе должны выделить.

— Кто? У Семена просить? Никогда!

— Обзаведись семьей. Почему ты бобылем живешь?

— Был бы только я рожён, а на свете много жён. Сначала меня бабы бросали, а теперь я сам их бросаю. Любовь начинается, да скоро кончается. Одному спокойней. Лучше ты, Константин Васильевич, расскажи притчу своей жизни, — повеселев, просит Иван. — Как вот ты прожил с Василисой Антоновной?

— О, Иван Михайлович, сия повесть печальная.

— Нет, ты расскажи. Мне ведь интересно.

Гугин гладит бороду, раздумывая: рассказывать или отнекаться? Потеплевший взор устремлен вдаль. Иван подталкивает:

— Любота, видать, у тебя единственная?

— Да, Иван Михайлович, единственная, — светится лицом преображенный Гугин. Воистину апостол! — Слава богу, единственная, — повторяет он. — А встретились мы с Алисонькой еще детьми. Весной шестнадцатого года, в самый разгар войны. И было это на пасху в Троице-Сергиевой лавре, куда мой родитель… Впрочем, важно то, что я и Алисонька сразу полюбили друг дружку. Ведь теперь и не поверят, что детскую влюбленность можно сохранить на всю жизнь. А ждала нас долгая разлука. После рождества семнадцатого года нам суждено было свидеться вновь лишь через сорок два года. Кто же этому поверит?

На мою долю выпали бесконечные скитания, Иван Михайлович, — печально продолжает Гугин. — Сначала с родителями, потом уж самому — и все не по своей воле да по местам, богом забытым. Но: свет и во тьме светит. И моей звездочкой была Алисонька. Я верил в воскрешение наших чувств. Ее судьба тоже несчастливо складывалась. И все, что она создавала, разрушалось. И когда я вновь обрел ее, она была полной сиротинушкой. Но она ждала меня, Иван Михайлович. Да! Ждала меня! И верила, как и я!

Гугин счастливо смотрит ввысь, шевеля губами. Иван качает головой, улыбается. Говорит:

— Ну ты мастер, Константин Васильевич, сказки-притчи излагать. Однако вот верится.

— Вера, Иван Михайлович, — сияет взором Гугин, — есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом. Когда же мы вновь встретились, чтобы стать единым целым, то было сказано: постоянно любите друг друга от чистого сердца, как возрожденные. Как возрожденные! От чистого сердца! — повторяет старик.

У подножия Княжиной горы их разговор завершается. В гору поднимаются молча, Манька напряженно переставляет ноги, вытянув шею, торопится в стойло. Возле конторского крыльца останавливается.

— Ты бы, Иван Михайлович, расседлал нашу Маньку, — просит Гугин. — А я помогу Василисе Антоновне. Расхворалась, совсем ноги отказывают.

Иван мысленно видит сумрачную Василису Антоновну, с гордым достоинством восседающую в старинном кресле, украшенном богатой резьбой, как церковный иконостас. Ее синий холодный взор — неприветлив, высокомерен; губы строго поджаты. Он как бы слышит ее неудовольствия, когда что-нибудь не по ней. И отчужденно думает: «И зачем выдумываешь сказки, Константин Васильевич? Пригласил, а теперь торопишься доложить своей Алисоньке, испросить согласие». Ивану уже не хочется в гости к Гугину.

С обидой вспомнилось, что никогда раньше Гугины не приглашали в свою квартиру. Никогда! По всем делам Гугин разговаривал с ним в конторе, в большой угловой комнате того же самого флигеля, где они жили. Если случались поручения, то дальше прихожей его не пускали. Он не обижался. Тогда не обижался. Василиса Антоновна шпарила из глубины комнат манерной скороговоркой, наставляя безвольного Апостола, что да как. Конечно, Иван рассмотрел их светлицу, и она ему нравилась: торжественная! Тяжелая резная мебель, фикусы, старинные часы с боем, высокое зеркальное трюмо и огромный рояль, как в клубах.

Бывало, вечерами с завистливым любопытством Иван заглядывал в их окна. Диковинно было ему наблюдать, с какой глубокомысленной серьезностью раскладывают они пасьянс на круглом столе, покрытом парчовой скатертью, или важно читают — по очереди и вслух — старинную толстую Библию, после чего обязательно стоят в дальнем углу на коленях перед большой темной иконой в серебряном окладе, истово крестятся, отбивают поклоны — и все разом, вместе.

Нет, никогда не приглашали его Гугины в гости! Вспомнив об этом, Иван насупился и осерчал. Стал отказываться от приглашения. Врал, что обещал Кольке Курникову, сестриному мужу, помочь чинить сарай, а потому нужно спешить, а то, значит, если пораньше не начать, то ничего и не успеешь. Гугин удивленно выслушал его и на приглашении не настаивал.

Иван завел Маньку в конюшню, которая давно уже служила складом инвентаря, и лишь в дальнем углу сохранилось ее единственное стойло. Он взялся было ее расседлывать, но такая тоска, такая горечь овладели им, что руки сами замерли, и он уткнулся лбом в горячий шелковистый круп, застонал: «Неровня я им всем, Манька, неровня!»

Кобыла тревожно прядала ушами и косила черный выпуклый глаз. И вдруг тоскливая горечь перелилась в злобу, Иван даже заскрежетал зубами. Манька вздрогнула, беспокойно затопталась на месте. А Иван уже злобно думал о важном Петьке, о том, как тот явится в избу за картошкой, а у него — пусто, нечем попотчевать гостя. И он сразу решил скакать в магазин, в Давыдково. И хоть денег не было, но там же Наталья, она выручит.

Сердито и грубо понукая Маньку, он вывел ее во двор, легко взметнулся в седло и хлестко саданул ладонью по крупу. Манька присела и с места затрусила рысцой. «А пусть Апостол с преподобной Василисой думают что хотят! Чего нам амонии разводить!» — в злом отчаянии оправдывал себя.

V

Манька медленно движется по грязной и скользкой обочине узкого Ярославского шоссе. Ей, конечно, хочется идти по твердой ровной дороге, но там сзади и спереди бешено несутся ненавистные ей существа: не то дома на колесах, не то телеги с домами. Она давно поняла, что они — ее кровные враги, завоевавшие любовь людей. И знает, что бесполезно с ними бороться, потому что они во много раз сильнее лошадей.

Манька осторожно прядает ушами, косит тоскливым глазом, особенно тогда, когда слышит далеко сзади урчание, погромыхивание, а потом со страшным шумом совсем рядом пролетают эти уродливые и вонючие существа. Манька знает, что не будь на ней этого человека по прозвищу Иван, который иногда бывает зол и сердит и очень несправедлив к ней, то эти самоходные телеги или дома наверняка набросились бы на нее, особенно сзади, она бы и взбрыкнуть не успела. Но с ним они не тронут ее. В этом она уверена. А потому покорно шагает по обочине, неся его на себе.

По собственной воле Манька никогда бы не отправилась на шоссе. Ей нравятся вольные полевые просторы и даже неудобные лесные тропы. Там она все знает, чувствует и понимает. А главное — там редки ее торжествующие враги. Если они и встречаются, то ведут себя смирно, никогда ей не угрожают. В полях и лесах они не умеют быстро бегать. Там они движутся даже медленнее ее, старой кобылы, особенно в распутицу, и всегда застревают, беспомощно жужжа колесами, как глупые шмели. В полях и лесах Манька их не боится и относится к ним равнодушно.

В Манькиной жизни было несколько хозяев. В последние годы сразу два — Константин Васильевич и Иван, и она так и не знает, кто из них главный. Но сама она больше привязана вот к этому, который сидит у нее на спине. Потому что он лучше всех понимает ее и умеет с ней разговаривать. Он может часами оставаться в ее стойле, гладить ее, чистить и мыть теплой водой. Он почти каждый раз приносит ей вкусное — сахар или кусочек хлеба. Иногда он рассказывает ей о себе, про человеческую жизнь. И хотя Манька ничего не понимает в человеческой жизни, она тычется губами в его руки, жалеет его. Однажды она даже тоненько ржала, когда он заплакал. Она хотела показать ему, как ей его жалко. Иван ведь такой же несчастный и одинокий, как и она сама.

Манька всегда радуется, когда Иван, а не скучный и молчаливый Константин Васильевич, седлает ее, чтобы куда-то ехать. Она любит с ним путешествовать. И сейчас она знает, куда они едут, — в Давыдково. Там живет ласковая девочка по прозвищу Настёнка. Она обязательно будет угощать ее конфетами. Маньке нравится бывать в Давыдкове, но только быстрее, думает она, кончилась бы эта ужасная дорога с этими вонючими, безмозглыми существами, несущимися беспрерывно и туда и сюда.

Шоссе пошло на длинный прямой подъем вдоль золотисто-зеленого сосняка, и впереди, на самом гребне, величественно возвышался огромный белый собор. Манька знала, что за собором они свернут направо и каменистая дорога станет спокойной, хоть и с рытвинами, и тогда она даже сможет побежать трусцой до самой колокольни, что в центре Давыдкова. Но в гору по склизкой грязи ей было идти тяжко, и она задрала голову, вопросительно кося на Ивана глазом.

— Ну что тебе, Манька? Тяжело? — понимающе спрашивает он и умело, быстро соскакивает на землю.

Он идет по кромке асфальта, ведя ее в поводу. Манька подвигается уверенно и энергично, даже обгоняя Ивана, натягивает повод, как бы подсказывая: давай-ка побыстрее взберемся к собору, а уж там я постараюсь. Иван топочет сапогами по асфальту, глядя себе под ноги, и не обращает никакого внимания на проносящиеся мимо машины. Ему все равно: пусть хоть давят! Он ни о чем не думает. Только одна мысль и застряла в голове: «Что ж делать-то теперь?»

Он слышит, как стремительно прошуршали шины легковой машины, видит, как впереди резко тормозит черная, сверкающая на солнце «Волга» и круто сворачивает на обочину, преградив ему с Манькой путь. Он оборачивается — нет ли сзади машин? — всматривается, шагая боком, слышит:

— Здравствуй, Иван.

Он остолбенел. Перед ним у черной «Волги» стоит Петр, одетый в темно-серый костюм и голубую водолазку. Высокий — на полголовы выше Ивана, светловолосый, стройный. Красивый, как мать. И значительно моложе своих тридцати девяти лет.

Петр со скептической улыбкой разглядывает брата. В прищуренных холодноватых глазах — ирония.

Иван так и стоит — растерянный, онемевший. Ему стыдно за себя — за свою телогрейку, сапоги, трехдневную щетину. И даже за Маньку — старую клячу. Вообще за всю свою неудачливую жизнь. Жаль только ему, что сорвался план встретить Петьку с достоинством. И конечно, не восхищаться его успехами, подобно Светке, а кое-что самому сказать. Из того, о чем он думает, — про нынешнюю деревенскую жизнь, про Семку Пантыкина и вообще. Обидно, что все теперь переиначивается. «Но что поделаешь?» — думает грустно Иван. — Вечно все не так». Из машины вылез неуклюжий, коротконогий шофер — в плаще и шляпе. Он приземист, с щекастым лицом, толстый. Взглянув снисходительно на Ивана, принимается тщательно протирать стекла, ходя вокруг «Волги» враскачку, как дрессированный медведь.

— Вижу, Иван, ты не рад встрече, — говорит Петр.

— А значит, неожиданно, — выдыхает Иван. И тут же без робости, даже с вызовом заявляет: — Ты вот что, Петька: в избу за картошкой приезжай попозднее. Часика через два. У меня, стал быть, дела. Я вот с ней, — Иван кивает на Маньку, — смотаюсь в Давыдково, а потом возвернусь. Вот тогда ты и подваливай. Мешка два дам.

— За какой картошкой? — удивляется Петр, продолжая мирно, со снисходительной улыбкой разглядывать брата.

— Как — за какой? — не понимает Иван. — За моей. У Семки-то в совхозе не уродилась.

— А мне не нужна ни твоя, ни его картошка, — пожимает плечами Петр.

— Чего ж тогда Светка вчерась прибегала? — досадливо спрашивает Иван. — Звонишь им по телефону, а теперь не нужна.

Петр недоуменно разводит руками:

— Не понимаю, что у вас здесь происходит?

— А ничего не происходит! — сердится Иван. — Только твой дружок Семка задумал сносить деревню и ставить город. Как в Москве хочет жить!

— Ну и что ж здесь плохого? — опять недоумевает Петр, не понимая Ивановой логики.

— А ничего хорошего! Ты хоть напоследок загляни в родительскую избу. Все вы теперь в начальники выбились. А ты в избу загляни! Забыл, трын-трава, как сопливым по лавке ползал?! И все хныкали с Гришкой: «Ивань, дай калтошки! Хлебца дай! Аблочко дай!» А теперь, значит, сытые, трын-трава!

— Что с тобой, Иван? — досадливо произносит Петр и оглядывается на шофера, который невозмутимо трет стекла, делая вид, что ничего не слышит.

— Ты, Петька, и к матери на кладбище съезди, — требует Иван. — И к отчиму своему, к Болдыреву, который вам с Гришкой свою фамилию дал и в люди вывел. Поклонись им. А то… того… зазнались, трын-трава!

— Ну что с тобой, Иван? Ну что ты так? Обо всем как-то сразу, — примирительно говорит Петр. И в его словах, в голосе, на лице уже нет и капли той снисходительности, иронии, а тем более высокомерия, которые были первоначально. Наоборот, появились смущение, растерянность, подчинительность, то давнее и почти забытое, что всегда существовало и у него, и у Гришки по отношению к старшему брату.

А Иван командует:

— Ты вот, значит, что, Петька. Езжай сначала к Семке Пантыкину. Значит, шефствуй над ним. Потом на кладбище. А уж апосля ко мне. Понял? А то у меня дела. Вот освобожусь, тогда и встренемся. А пока, значит, до свиданьица.

Иван уверенно взбирается на сонную кобылу, поддает ей решительно каблуками под брюхо, чтобы веселее трогала. Манька недовольна, обиженно мотает головой, но берет с места бодро. Она с безразличием и презрением обходит «черный домик» и его двух хозяев, которых громко ругал Иван. И уже натужно тянет в гору, к вершине, где белокаменный собор, чтобы около него наконец свернуть на тихую и короткую дорогу в желанное Давыдково.

VI

Наталья обрадовалась приезду Ивана, но особенно ее девчушка:

— Ой, дядя Ваня! А Манька где? — и бросилась во двор.

Наталья засуетилась:

— Ну чего в дверях стоишь? Проходи!

— Натопчу я.

— Да, что ли, не уберу? Есть хочешь?

— Петьку встретил. Начальник! А шофер у него важный и в шляпе. Ходит как медведь. Ему бы сзади барином восседать, а Петьке — впереди, за рулем.

— А у нас вчерась собранье было. Директор говорит: завтра шеф приезжает — Петр Михайлович Болдырев. А меня кто за язык дернул: не Ивана ли Окурова братан? А он мне: да, да, твоего любезного саботажника. Чего это он так, Вань, озлоблен-то на тебя?

— Подзатыльники мои помнит.

— Так нельзя же на людях! А сам в открытую с вашей Светкой крутит. Утром-то Колька заезжал, тобой интересовался. А от самого попахивает. С утра-то! И на машине. Страшно-то как, Вань.

— Чего передал-то?

— Ничего. А глаза у него, Вань, злые, горят. Далеко ли до беды?

— Ты, Наталья, мне денег дай. Петьку надо встретить. Ну значит… того… красиво. В понедельник Гугин расчет дает. Тогда и отдам.

— Да уж ладно.

— А ведь ликвидирует нас Семка Пантыкин, слышь?

— Ох, господи! За что же? Вы-то не в его подчинении?

— Губернатор! А оно как? Объявилась власть — с печки слазь.

— Вань, ну ты не переживай. У тебя же руки золотые. Пантыкин вчерась говорит, вот бы кому картофелеводческую бригаду возглавить. Он тебя ценит.

— Нужна мне его цена… трын-трава! Уеду я отсюдова, уеду!

— Погоди, Ванечка, — просит жалостливо Наталья. — А то я как же? Погоди чуток…

Иван сидит за столом, глубоко задумавшись. Наталья возится в кухоньке, готовя ему поесть. Впервые за последние годы Иван всерьез подумывает, что опять придется покидать родные места. А куда ехать-то? Опять на Кольский полуостров? Там на стройке его, правда, уважали. Бывало, даже на Доске почета висел. До неуживы…

Ивану вспомнилась дочь, с которой он расстался, когда ей было тринадцать лет. А теперь уже невеста. Болью защемило сердце: ни разу не написала, мать не позволяет. С Анной, его женой, у них всегда были нелады. В конце концов она спуталась с бригадиром маляров Степкой Крыловым и уехала с ним на новую стройку — благо их везде хватает. Долго слала ему ругательные письма, требуя развода. А он ими растапливал свою чугунную «моську». Теперь, видать, развели: последняя судебная повестка пришла года два назад из Мончегорска. А что с дочерью? Работает или учиться поступила? Ничего не знает Иван. А жаль: дочь он любил. Из-за нее только и жил с этой змеей, ее матерью. Нет, Степке Крылову он не завидует, наоборот — всесветно сочувствует: Анна его сразу под себя поддавила, вермишелью сделала. Живут! А у него с ней не заладилось спервоначалу. Она тоже пыталась взять над ним верх, а он не поддался. Она зудела, гнала его на левые заработки, а он не шел. Ему в деревню хотелось вернуться, нарожать детей, а она на аборты бегала, как на репетиции самодеятельности. Там вот, на этой самодеятельности, и снюхалась со Степкой Крыловым, плясуном. А как же он с ней тринадцать лет прожил?! История! Ведь не поймешь, не объяснишь…

«Мне бы у Натальи задержаться, — мечтает Иван. — Куда мне подаваться-то? Тут как в родном доме».

Вбегает Настёнка — с васильковыми испуганными глазами. Глаза у нее не по-детски серьезны. И все отражают — то сияют радостью, то темнеют страданием. И своими необычными глазами, и стебельковой фигуркой — всем обликом, как единый звук, она напоминает своего страдальца-отца, умершего от душевных мук, казалось бы, вчера, а тому уже три года. Таким живым остается он в памяти, и не только у Ивана. Когда он являлся, даже самые грубые и жестокие примолкали. Не без стыда и не без боязни вспомнилось Ивану, как в первый раз увидел он его осуждающий и одновременно прощающий взгляд…

В тот холодный осенний день в палисаднике у давыдковского магазина Иван соображал на троих. И вдруг над ними — укоряющие ясно-синие глаза на меловом лице и слова: «Не делайте этого! Опомнитесь, о русские люди! Какая печаль грядет». И по меловому, бескровному лицу покатились крупные прозрачные слезы. «Ну чего тебе?.. — озлобился Иван. — Катись отсюдова!» И странный худущий человек, закрыв тонкой костлявой рукой глаза, покорно побрел прочь. А Ивановы собутыльники тут же исчезли.

«Чего это они?» — удивился и рассердился Иван. Тогда он по-новой строи́л с механизаторами, желая узнать, кто этот дистрофик. Механизаторы вертелись на задах магазина в грязных спецовках: время было рабочее и они втихаря рванули из мастерских. И только они хорошенько устроились, как опять явился он. И упер свой пылающий взор, и только в него, в Ивана, и тихо, пугающе произнес: «Ты много страдал, землепашец. Остановись! Вино не лечит страдания. Отдай свои муки мне. Отдай!» Ивана даже передернуло с испуга. А пожилой механизатор ласково тому: «Ты иди, Митя, иди. От греха подальше. Смотри, сколько людей вокруг». И тот со словами «Я ухожу, но я вернусь» опять покорно исчез.

«Ктой-то?!» — потребовал ошеломленный Иван. «А, Митька-страдалец», — пугливо озираясь, но хихикнув, пояснил третий — совсем молоденький парнишка. «Сумасшедший, а с разумом», — вздохнул пожилой. «И как только он Наталье девку заделал?» — похабненько хихикнул молоденький. «Ну, ты давай пей и помалкивай, — рассердился пожилой. — Разболтался…»

С тех пор Иван всегда боязливо избегал встреч с Митькой-страдальцем, и если где-нибудь замечал его горящий, наказующий взгляд, то торопился скрыться, обойти стороной. Он, как и многие другие, с облегчением воспринял весть о его смерти.

Но он стал ему грезиться по ночам, не часто, но являлся — живой и пугающий и всегда с вопрошением: «Облегчает ли вино тебе душу, землепашец? Покайся!..» И Иван просыпался в холодному поту, с дрожью…

А тут, с год уже тому, приехал Иван на кобыле в Давыдково, как всегда, в магазин. Выходит со своими обычными покупками, а около Маньки  е г о  глаза на серьезном детском личике. Он даже испугался, хотел повернуть, но все же пересилил себя. А девчонка с умоляющей просительностью произносит: «Дядечка! Разрешите, пожалуйста, покормить вашу лошадку конфетками». — «Ну… того… корми», — буркнул он хмуро. «Дядечка, но они у меня дома. Это совсем рядом. Подождите, пожалуйста». Он растерялся, но быстро решает: «Ну давай… того… садись, что ли?» — «А неужели можно?!» — не поверив в счастье, воскликнула девочка. Вместо ответа он легко поднял ее и посадил в седло. А Маньку взял под уздцы и повел туда, куда девочка указывала.

Дом был небольшой, всего в два окошка, покрытый давней толью, а крепящие серые планки прихватило бурым мхом. «Небогато живут, — подумал Иван. — Видно, мужика в доме нет». А девчонка бежала к крыльцу, восторженно крича: «Мамочка! Мамочка! Я лошадку привела!»

Иван предполагал увидеть «мамочку» такой же слабой, стебельковой, как и ее девчушка. А на крыльце появилась полнотелая, краснощекая, крепкая женщина — само здоровье и сила. В больших серых глазах сверкнуло изумление, и они засияли приветливостью. На круглых плечах красовался легкий павловский платок в зелени и красных розах, удивительно подходивший к ее зрелой стати, к гладким черным волосам, расчесанным на пробор и строго стянутым в тугой узел на затылке.

А Иван предстал перед Натальей небритым, в испачканной рабочей стеганке, с авоськой. Он засмущался, аж потом прошибло.

— Вот, значит, попросила, — только и выдавил, указывая на Настёнку.

— А вы заходите, — просто предложила она. И грустно усмехнулась: — Ежели, конечно, не пугаетесь.

— А чего пугаться-то?

— Да разное о нас нагово́рено, — вздохнула она.

И он зашел, и пил чай, и они вели разные отвлеченные разговоры. Потом он стал все чаще и чаще к ним наведываться. Случалось, по хозяйству поможет. Мать с дочерью жили вдвоем, совсем одиноко. Давыдковские относились к ним отчужденно. Никто из односельчан не мог понять, как это Наталья сошлась с Митькой-страдальцем. Не понимая, осуждали и сторонились. А она сама объясняла все просто: пожалела!

…Той весной в одночасье умерла ее мать — смиренная и молитвенная, одна из добросовестнейших совхозных доярок. А он, бывший счетовод Митька, болтался по селу потерянный и безумный. Все потешались над ним, а пьяные механизаторы зверски избили: чтобы не поучал. Били сапожищами, остервенело, куда попало. А он не кричал, не сопротивлялся. Увидела его Наталья в скверике у магазина — окровавленного, в беспамятстве, никому не нужного. Принесли с матерью к себе в избу, выхаживали. Жил он у них с месяц, был тих и работящ, подчинился совету — устроился бухгалтером в совхозное правление. Наталья и не поймет теперь, как  э т о  случилось в теплую соловьиную ночь. С первой же близости и понесла под сердцем новую человеческую жизнь. Они тихо и незаметно поженились, и ее мать не осуждала ее, ждала внука или внучку. Но не дождалась. Так же, как и его мать — такая же военная вдова и тоже доярка, — умерла нежданно-негаданно под Новый год…

Маленькая Настёнка, как зеркальце, отражала своего отца, а он, глядя в это зеркальце, чего-то пугался, страдал, плакал. Жизнь становилась невыносимой. И однажды он сбежал в свою заброшенную избу, бросил работать и принялся мучиться за всех, каяться. Он исписывал десятки ученических тетрадей, именуемых «исповедью страждущей души», питался бог весть чем, пожалуй, только тем, что приносила Наталья, и угасал. И была она уже не женой и не вдовой, а так — посмешищем для всех. Все избегали общаться с ней. А потому постоянно она клонила долу, виновато и стыдливо, свой сероокий взор. Пока наконец он не умер и не наступило освобождение…

Настёнка летит к Ивану испуганная, вся в слезах. «Дядечка Ваня, — в отчаянии шепчет она, — ваша Манечка такая печальная. Она сахарок не ест. Может быть, она заболела? Она не умрет?» Иван опешил: «Как это — не ест сахар?» — «Да, дядя Ванечка, не ест. — И Настёнка разжимает кулачок: на ладошке лежат два белых квадратика. — Она совсем как больная. Ой, что с ней будет?» — «Ну погоди, погоди, — успокаивает Иван, — сейчас разберемся».

Он накидывает телогрейку, и они выходят во двор. Манька действительно стоит понурая и печальная. «Ну чего ты? — грубо говорит Иван. — Сахаром обожралась?» И сует ей кусочки рафинада. Манька нехотя их берет, вяло похрустывает. Подобное необычно и для Ивана. Настёнка грустно вздыхает, вытирая кулачком слезы: «Вот видите, дядечка Ваня, заболела наша Манечка. Вы ее вылечите? Она не умрет?» Ивана пронзает: ежели «ликвидируют» их с Гугиным, то куда же денется Манька? И тут ярко вспыхивает давняя трагедия…

Одноногий конюх Хухрыгин — неопрятный, небритый, злобно-нахмуренный — острой косой режет колхозных лошадей. Двадцать их было. И одну за другой — двадцать апрельских дней. А дни — солнечные, сияющие; зелень, благоухание. А он: привяжет к столбу, сахарку даст, холку потреплет, погладит, колючей щекой в морду ткнется, что-то пошепчет. А потом отойдет, хмуро примерится и — ррраз! — стальным острием повыше груди, по шее. Кровь — струей. Ошалелая лошадь — от боли, недоумения, страха — рвется, дыбится, ржет и, наконец, валится замертво.

Двадцать дней Хухрыгин устраивал кровавые зрелища. Тогда закрывали машинно-тракторные станции, технику передавали в колхозы, а потому ликвидировали «конный парк». Хухрыгину пришлось натурально ликвидировать.

Его и раньше-то не очень любили, а тут запрезирали вовсю. «Злодей», — только и шипели на него. А он даже не огрызался, не матерился, а молча, но долго — двадцать дней! — делал свое кровавое дело.

Никто бы другой за такое не взялся. Никто не хотел грех-память на душу брать. «Пусть Хухрыгин, — заявляли. — Это его ответственность». А сами злословили: «За водку продался! Антихрист!» А он?

А он… после последней коняги взял да и повесился. Прикрепил в пустой конюшне вожжину к перекладине, голову в петлю — и повис. И совсем трезвый был. Язык у него вывалился страшно большой — сизый, вроде бы дразнящий. Вроде бы всем «язык показал». Как проклял. Некрасиво висел — одноногий, деревянный протез под ним валялся…

После такого все попритихли, присмирели. Боязливо рассуждали: значит, не мог лошадиную смерть пережить…

Хоронили по чести-совести, со всех окрест люди пришли, только никто не плакал, кроме его жены — усталой и измученной Дарьи Хухрыгиной. Да и она незаметно плакала — неслышно. В тишине и зарыли, без речей. А на красной подушечке лежали две серебряные медали — «За отвагу» и «За боевые заслуги»…

Все увидел Иван, как молнией осветило. Настёнке твердо сказал: «Не плачь! Значит, не допущу! Поняла?» И погладил ее беленькую головку. А Настёнка схватила его грубую руку и благодарно поцеловала. «Ну ты чего!» — отдернул руку Иван. «Спасибо, дядечка Ваня, спасибо», — шептала Настёнка, и в ее благодарных глазах сияла вера.

— Чудна́я она у тебя, — сказал Иван, входя в избу.

— Чудна́я, — соглашается Наталья и вздыхает. — Если бы ты знал, чего она давеча наговорила мне: стыдно и подумать.

— А чего стыдно-то?

— Да такое люди не говорят, про себя держут, а она прямо вслух. И откуда ума берется? Маленькая еще понимать. А все — как видит. От отца, что ли? Боязно мне за нее, Ваня. Такая она открытая и всех любит, жалеет, как бы кто не попользовался…

— Ну чего наговорила-то?

— Стыдно, Вань, — смущается Наталья. Щеки зардели как кумачи. — Ну да ладно. Чего скрывать-то? Говорит, что я завсегда только о тебе и думаю. Деток, говорит, хочу тебе нарожать, чтобы семья, значит, настоящая получилась. И ты, говорит, того же хочешь. Только быстрее надо решать, а то несчастье случится. Какое? — спрашиваю. А она: большой пожар. Страшно ее слушать, Вань: хочь верь, хочь не верь, а часто сходится. Ну я спрашиваю: где же пожар-то будет? А она: не знаю, мама, приснилось. Я-то слышала, как она металась и плакала во сне, но сил не было встать. Боязно мне с ней, Вань, ой как боязно.

— А что? Может, она провидица? — не удивляется и не пугается Иван. — У нас старуха одна была. Очканей звали. Войну предсказала в точности и даже мужиков называла, кто выживет. Неужто не страшно, трын-трава?!

— Где ж она? — пугливо спрашивает Наталья.

— А там, на том свете. После войны померла. Хоронить-то боялись. Как бы беды не добавила, а у всех ее хватало. Сговорили миром конюха Хухрыгина. За четверть самогона. Мрачный мужик был, нелюдимый, только лошадей любил. Но Очканя ему жизнь предсказала. Правда, он одноногим вернулся. Ну он ее и свез на кладбище. Некоторые старухи сопровождали. И, представь себе, все вскоре поумирали, всех с собой забрала. Чтобы, значит, не скучать.

— И Хухрыгина?

— Хухрыгин сам себя порешил.

— Жуть-то какая! — вскрикивает Наталья и сжимает руки на груди. — Что же это он так с собой?

— А заставили лошадей колхозных резать, — беспечно отвечает Иван. Он-то уже все пережил в своем воспоминании: может и без испуга рассказывать. — Ну, видать, с переживу и того… повесился. — Недобро усмехается. — План-то по мясу в тот год перевыполнили. Нацифровали большое перевыполнение. Так-то вот, значит, трын-трава.

— Иваня, а мне-то как же с Настёнкой? — перепуганно спрашивает Наталья. — И боюсь я ее, и за нее боюсь. Вот как с ним жила. Ах, да ничего у нас не было! Чуток спервоначалу. А потом он: опомнитесь! Страдаю за всех! А мне-то по-бабьи хотелось, по-простому. Может, конечно, такие люди и нужны. Чтобы другие про совесть не забывали. А то совсем обессовестился человек, особенно наш, деревенский. Ему все трын-трава, — произнесла Наталья, прилаживая Иванову присказку и к своей речи. — А я-то не попадья. Тяжело мне было, Иваня, — и она ткнулась ему в грудь, омочив рубаху скорой слезой. Подняла заплаканное лицо с просветленными глазами, и будто солнце проглянуло после дождя. — А с тобой мне легко. Говорю — и не наговорюсь. И всю правду открываю. Вроде с собой говорю, Иваня.

— Ну ты ладно, — растроганно бурчит Иван. — Ну ты ничего, значит, а то мне торопиться надо.

— Вань, а Вань, а ты со мной вместе пройдись в магазин, — смущенно просит Наталья, чувствуя, что не откажет. — Пусть все знают. А что, Вань? Ты только побрейся. Я тебе рубашку новую купила, — застенчиво добавляет она.

Иван довольно ухмыляется. Решил: «А чё, пройдемся!» Пока брился, с приятностью думал: «А пусть знают! И Петька пусть знает, и Семка-губернатор, и Светка — все пусть знают. А то, трын-трава, непутевый! Да я еще такое могу! Вот заведу настоящую семью, заживу умом-разумом, так будь здоров! Семья — это сила, — мечтает Иван. — Испокон веку на этом держались. Особливо когда родная. А с директора за избу тыщу потребую. Как Светка подсказывает. Пусть Пантыкин раскошеливается. Материалу куплю и такую стройку закачу — на удивленье давыдковским. Они еще не знают Ваньку Окурова! Придется, конечно, тогда в совхоз наниматься. Ну да ладно: где ни работать, лишь бы деньги платили».

Иван с удовольствием поел картошку, поджаренную на сале, залитую яйцами, выпил чаю. А потом торжественно прошелся с Натальей в магазин и обратно, и она с гордостью держала его под руку.

VII

Иван возвращался в Княжино в хорошем настроении. Всю дорогу только и думал о новой жизни — как скорее к ней приступить. Встреча с братом его уже не волновала: заглянет — и добро. Может быть, поговорим: по-другому, по-братски. Ивану хотелось покаяться: он все-таки чувствовал за собой вину. Но в нем не было уверенности, что это нужно Петру.

Иван думал: «А вдруг Петька отмахнется? Мол, чего тут амонии разводить? Забыто. Да и кто я ему? Брат по названию, а не по жизни. Как мать ушла к Болдыреву, с тех пор и не виделись почти. Но моя вина больше. Это все же я уперся в обиде. А теперь что? Совсем чужие. Да и вон как Петька вознесся. В самой Москве. Зачем я ему нужен? И картошка ему не нужна. Это все Светка: угодить важному братцу хочет. Ну а если он явится, все равно повинюсь. Как же иначе? Подобру надо жить…»

Разгулявшийся ветер бил сбоку, холодил лицо и руки; он уже приморозил грязь, и тонкий ледок похрустывал под копытами Маньки. Небо закрыла иссиня-черная туча, та, что ночевала у северного горизонта. Солнце вырывалось из-за ее глыбистого обрыва косым световым водопадом. Похожая на материк туча медленно плыла и обильно сыпала на землю снежную крупу.

Манька, как всегда, в обратный путь шла уверенно и торопливо. Она знала: впереди ее ждет родное стойло. Идти было легко — больше на спуск. Мчащиеся машины не тревожили ее. Да и Иван не казался тяжелым. К тому же он был спокойным и добрым.

В Княжино у своего дома Иван не стал привязывать Маньку, хотя знал, что она может уйти, — кобыла иногда проявляла норов, в тех, правда, случаях, когда он бывал с ней несправедлив. На этот раз Манька терпеливо ждала, пока он относил корзину с провизией, а дождавшись, заторопилась, он милостиво пошел с ней рядом — а ведь надо было подниматься на Княжину гору — и в приливе доброты даже два раза ласково почесал ей за ухом. В конюшне он, не торопясь, ее расседлал, щедро насыпал овса, подвинул сенца, похлопал по шее и даже поцеловал в белый лоб. «Ну, Манька, не времечко мне с тобой вожжаться», — сказал ей извинительно, ласково. Кобыла осталась всем очень довольна.

Просторная, как площадь, вершина Княжиной горы побелела, засыпанная снегом, и подошвы Ивановых сапог оставались на ее белизне черными отпечатками, будто нарисованными на листе бумаги бомбами. На крыльце конторы стоял Гугин — подавленно-сгорбленный, отрешенный от всего на свете. Он был в свитере, коричневой безрукавке на лисьем меху и пышной шапке, сдвинутой на затылок, отчего глянцевым шаром круглились его лоб с лысиной. Иван решает повиниться ему:

— Ты уж, Константин Васильевич, не серчай. Братан приехал из Москвы, Петька. Потребовалось смотаться в Давыдково. Сам понимаешь: то да сё. А что соврал, прости.

Но Гугин и не слушает его, безумно водит глазами — по небу, по верхушкам лип, по снежному пространству. С изумлением разглядывает отпечатки его сапог — черные бомбочки. Потом глубоко вздыхает, прикрывает глаза рукой, плачет.

— Что с тобой, Константин Васильевич? Что стряслось?

Гугин вытирает слезы, жалуется.

— Ах, голубчик ты мой! Кончилась наша жизнь с Василисой Антоновной. Кончилось все. Исчезает последний приют наш. Ей, гряду скоро! Аминь! — причитает полушепотом, закрыв глаза, и слезы выкатываются из-под век и срываются в трясущуюся бороду.

— Да успокойся, Константин Васильевич, не скоро еще, — пытается утешить Иван.

Гугин открывает глаза, в них — гнев и безумие.

— А Василисе Антоновне явилось видение, — пугает он, — пляшущие черти! Изо рта — геенна огненная. И всё вспыхивает, вспыхивает. — Его безумный взгляд упирается в черные следы. — Все горит, горииит. Всё-о-о! Вселенский пожар! Бомбы! Бомбы!

— Успокойся, Конс…

— Молчи! — повелительно вскрикивает тот. И с надрывом: — Конец! Конец всему! Конец свету! И всё-о-о сначала! Всё-о-о! Без нас! Без нааас!

У Ивана — морозец по коже. Он сердито кричит:

— Опомнись!

Гугин вздрагивает, испуганно отшатывается назад.

— Опомнись! — повторяет Иван.

Гугин приваливается спиной к дверям, раскидывает руки: он все еще безумный.

— Опомнись! Тоже мне апостол, трын-трава! — кричит Иван. — Смерть пророчествует! Им плохо — так гори весь свет!

Он презрительно сплевывает, идет прочь. Гугин сбегает с крыльца, хватает в жменю снега, прижимает ко лбу. Просяще зовет:

— Иван Михайлович! Постой! Постой, Иван Михайлович! С ума сходим! Прости господи! Прости меня, голубчик! Тебя шофер Курников искал. Колькой назвался.

— Чего ему? Не сказал? — останавливается Иван.

— Ах, Иван Михайлович! Ах, Иван Михайлович! — подбегает к нему Гугин. Он в отчаянии качает головой. — Просто с ума сходим. Нет, ничего не сказал. То есть сказал, что он Курников и разыскивает.

— Да не тронет он вас, — примирительно говорит Иван. Он начинает понимать паническое состояния Гугина. — Не до вас ему будет.

— Пантыкину-то?! — вскидывается Гугин, ожесточаясь.

— Кому же — Пантыкину!

— Да, да, да, — сникает Гугин. — Я то же говорю Василисе Антоновне, но она не верит. Она в совершенном кошмаре. Ох, боже мой! — И запричитал: — Всегда радуйтесь, за все благодарите…

— Тебе б священником быть, — усмехается Иван. — Все по писанию шпаришь.

Гугин подозрительно взглядывает на него, говорит мстительно:

— А правда то, о чем одна княжинская старуха рассказывала? Мотрей ее звали?

— О чем же?

— О том, что твой высокопоставленный братец и нынешний хозяин здешних мест Пантыкин надругались над могилой старого князя? Будто бы на шест его череп насадили и по Успенью, как бесы, носились?!

Иван с первых же мстительных слов понял, о чем Гугин вспомнит, но не мог взять в толк, почему эта детская глупость так важна ему сейчас. Ответил рассудительно, с затяжкой:

— Что и говорить, плохо, конечно. Им тогда матери здорово всыпали. Они же, знаешь, кроме черепа костюм на шест напялили, чтобы, значит, пугало огородное вышло. Конечно, в недорослях…

Гугин перебивает, зло кричит:

— Страшно все это! Страшно! Дети надругиваются над могилами. Страшно!

— Да это не они вскрыли…

— Кто в детстве совершил кощунство, тот способен на все! Да, на все! — пылает гневом Гугин.

Иван с удивлением смотрит на него: то пророчествует конец света, то беснуется. Впервые он видит его таким. Ведь всегда — сдержанный, рассудительный. А тут злобствует, себя не помнит. Он думает: что бы было, попадись Семка с Петькой не Моргослепому, а ему? Гугин не стал бы их допрашивать, как Моргослепый, а поубивал бы на месте. Вот так Гугин! А тот не останавливается:

— Проклятие им! На всю жизнь проклятие! Пусть с могилами их родителей поступят так же! Пусть…

— Успокойся ты, трын-трава! — резко требует Иван. — Чего ты сбесился? Понимать надо: глупость детская. И давняя! А он разошелся теперь! Ну чего сверкаешь злобно? Я что, тоже виноватый? Ну вот так, трын-трава!

Гугин опомнился, меркнет лицом; обмяк, сгорбился. А Иван наседает:

— Что тебе-то до князей? Вроде не родственники? Или в родстве состоишь? Кем тебе старый князь доводится?

— Не мне, — резко бросает Гугин. — Но я протестую. Сколько же можно все переделывать? Сколько еще? Работать надо! Работать!

— Работать-то работать. Само собой. Но тебе-то что до князей? — настаивает Иван.

Гугин подозрительно и затравленно смотрит на него, соображая, что ответить. Но уклоняется:

— Я вот что попросить тебя хочу, Иван Михайлович. Ты уж сделай милость…

Но Иван не отпускает:

— А что, Константин Васильевич, правду старухи болтали, что твоя Василиса — дочь того князя?

Гугин долго молчит, наконец с вызовом вскидывает голову:

— А хотя бы и так!

— Ага, княгиня, значит. Кня-ги-и-ня, — с почтением произносит Иван. — Однако старухи болтали, что князь-то от прислуги ее прижил. Хотя, конечно, оно одинаково.

— Вот именно, — недовольно бросает Гугин.

— А жизнь — это мудрость, — принимается рассуждать Иван, хитро прищурившись. — Когда повезет не туда, то только держись. Вот, может, если, конечно, по-бывалочному, то твоя Василиса-то точно в стопроцентных княгинях ходила. Хозяйкой бы могла здесь быть. Не то что этот Семка Пантыкин. Нет, правда. А что? Места округ нас знаменитые.

Иван с важностью крутит головой. Снежная крупа перестала сыпать. Небо приподнялось, опять голубеет. Из-за сизой тучи белым пламенем вырывается холодное солнце. А сама туча тяжело уплывает к югу. Кривобоко по ветру, глупо каркая, проносится серая ворона. Старые липы коряво выгибают растопыренные сутулые ветви. Ворона садится на качкую вершину одной из них и замолкает.

— Все было, чего только на свете не было? — с притворным вздохом произносит Иван. — И князья были. Тугариновы! А теперь хоть умри два раза, а княгиней не станешь. Так ведь, Константин Васильевич?

Он, конечно, чуть юродствует, и Гугин это понимает, а потому молчит. Ему и неловко, и стыдно за ненужный срыв и тем более за ненужное признание. Иван же продолжает:

— Но на склеп у вас обширные права. Это точно! Ты только дело оформляй, Константин Васильевич. И без задержки. Сам знаешь, торопиться надо. Правильно?

Гугин недоуменно уставился на него, и вдруг невольная улыбка трогает лицо. И несмотря на то, что зол, раздражен, раздосадован. Нравится ему Иван. Как никто другой. Из всех тех, с кем он имел дела за последние годы. Жила в Окурове истинно крестьянская душа — простоватая, но не простая. И умен, и хитроват. Умеет в азарте распалиться, бывает, впадает в беспросветный мрак, но и горю чужому всегда готов посочувствовать. С искренностью да с подсказкой. И высмеять умеет, когда надо, и посмеяться. И, беря его тон, Гугин начинает говорить естественно, без надрыва:

— А они, значит, явились.

— Кто они-то — черти?

— Да нет. Братец твой с Пантыкиным. И таких из себя губернаторов представляют. Особенно этот Пантыкин. Ну такие губернаторы! — И скороговоркой: — Ибо кто почитает себя чем-нибудь, будучи никто, тот обольщает сам себя. — Покосился на Ивана, но тот слушает. — Молодые еще очень, — продолжает Гугин. — Сдается, исключительного мнения о себе. Власть губит их. Обольщает. Они все могут. Что им прошлое, Иван Михайлович? Они летят в будущее. Да, да. Ты бы слышал, как нынешний хозяин здешних мест Пантыкин расписывал, какой они град возведут. Сказочный. Сказочный! — иронично подчеркивает Гугин. — А я им говорю: нельзя возводить комплекс на Громово́м поле. Это почему же? — спрашивает Пантыкин. А потому, отвечаю, что роза ветров не благоприятствует. Как это? — говорит он. А так! — говорю я. Весь ваш светлый град задохнется от зловония. Стал объяснять им — в последней нашей надежде с Василисой Антоновной. Мол, в прошлые времена у князей Тугариновых и главная конюшня — на сто лошадей, и коровник — на двести коров, и свинарник — все было за горой, где ныне Тугариновка. А Пантыкин мне: откуда ты, дед, знаешь? Вроде бы не здешний? А я ему: Семен Григорьевич, я не только про это знаю, а и про многое другое.

— И что, про череп помянул? — вскидывается Иван.

— Нет, про череп смелости не хватило. А надо бы! Стал я им объяснять: коров держали ярославских. Ты про свиней скажи, требует Пантыкин. А у самого глаз тиком, нервный он…

— Да они все, Пантыкины, психоватые, — подтверждает Иван. — А этот… этот хочет в государственные герои попасть.

— Ну уж не знаю, Иван Михайлович, куда от метит. Мы ведь с ним первый раз встретились. Однако объясняю: да, говорю, держали здесь свиней и в прошлые времена, но всего десять штук. Английской йоркширской породы. Чисто-белые свиньи. Настоящий английский бекон. Хряк, знаешь ли, восемнадцать пудов весил! Старый князь им очень гордился. Между прочим, весь приплод раскупали окрестные крестьяне. Зажиточные, конечно. Поэтому йоркширская порода в здешних местах известна. Была, конечно.

— Знаю. Дед Большухин рассказывал, — подтверждает Иван.

— Впрочем, речь не об этом. Суть в другом. Все скотные дворы стояли, как я упомянул, за горой. Там ельник! И ветер всегда гнал запахи в лес. В этом дело! А роза ветров в здешних местах такова, что ветер летит от Успенского бора, неся на своих крыльях, — поэтически-напевно говорит Гугин, — смолистые запахи, смешанные с нежным эфиром полей.

— Ну и что он? — мрачнеет Иван.

— Легкомысленно отмахнулся. Мы, мол, все по науке, все знаем.

— А Петька?

— Ах, твой братец? Он важно молчал. — Запричитал: — Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч… Но твоему братцу не жить здесь. Вот так-то, дорогой мой, вот так-то! — с грустью заключает Гугин. Опечалившись, добавляет: — А наше время кончилось. Кончилось, Иван Михайлович. Пантыкин заявил: на следующей неделе повезут железобетонные конструкции. И сюда, на Княжину гору, и на Громовое поле. А нас будут выселять, потому что строителям нужна контора. Вот так-то, дорогой, вот так-то. Кончилось наше время.

— Значит, мечтает получить Героя, — раздумчиво говорит Иван.

— Ох, заговорились мы с тобой, — по-старчески всполошился Гугин. — Василиса-то Антоновна серьезно разболелась. Ах, совсем забыл сказать о печальной новости, Иван Михайлович. Да, да, да. Очень печальной. — И он замолчал, грустно глядя на Ивана. — Маньку-то надо вести на скотобойню.

— Как это? — оцепенел Иван. — Как это? — повторяет он, холодея.

— Да, да, да, — твердит Гугин. — Ничего не поделаешь. Нас ликвидируют подчистую. Уж ты, голубчик, возьми на себя эту миссию. Возьми, пожалуйста. — И поднимает глаза к небу, что-то шепчет. Вслух произносит: — А земля пребывает вовеки… вовеки… вовеки!

VIII

Иван побрел к Манькиному стойлу, потоптался у ворот, но входить не решился: что он скажет ей? Всякая скотина чувствует смерть не хуже человека, а тем более лошади. Наверное, поэтому и от сахара отказывалась… И, расстроенный, угнетенный бессилием предотвратить смертоубийство, Иван пошел мимо сарая-конюшни в старый липовый парк, полого спускавшийся к заброшенным прудам. Туда, где на круче возвышалась восьмиколонная беседка.

Воды в прудах давно не было. Она появлялась только в таль, разливаясь неглубокими озерцами, игриво спешила в проемы разрушенных дамб — пруды были ступенчатыми, на разных уровнях — и беззаботно срывалась упругими водопадами, искрящаяся и шумная. А в летнюю сушь это овражье, когда-то прелестное тремя темными зеркалами, буйно зарастало травой, превращаясь в настоящие джунгли. По осени же его засыпало толстым слоем листвы чуть ли не по пояс, а теперь, в октябре, обманчиво припорошило снегом.

Иван зашел в беседку. За долгие годы беспризорности колонны стояли с осыпавшейся штукатуркой, обнажив краснокирпичную кладку; на голых серых стропилах как-то приютилась и росла хилая сосенка, словно перо на ветхой тирольской шляпе. Отсюда был великолепный обзор: смотреть бы и смотреть!

В самой дали виднелся плотным краем Успенский лес; перед ним избы села Успенье; церковь на взгорье… Простор, охваченный извилистой низиной Шохры, лесной полосой вдоль Ярославского шоссе, дубовой княжеской аллеей, где располагались Успенье и Княжино, был самым дорогим для Ивана. Княжино тянулось в уютном межхолмье, окруженное полями одворицы, а за березовым проселком начиналось огромное Громовое поле, круто поднимавшееся от ивняка Шохры. И вот именно здесь Семен Пантыкин задумал возводить грандиозный свиноводческий комплекс…

Громовое поле…

Дед Большухин рассказывал, что свое название оно получило в давние времена, еще при барщине. Молодой барин был хозяйственен, но жесток. Однажды в разгар жнивья из-за леса надвигалась гроза. Он явился верхом на лошади и давай подгонять баб, вязавших снопы, — хлестал кнутом. А одну молодуху на сносях в бешенстве исхлестал до крови. Она упала, и у нее начались роды. Бабы окружили ее, а он вертелся вокруг и стегал, стегал по головам, спинам. И тогда небо разверзлось, рассказывал дед, загромыхал гром и ударила молния. И точь в него! С тех пор и название — Громовое.

В детстве летнее время они, мальчишки, большей частью проводили на Шохре, на песчаном пляже под Княжиной горой. Громовое поле — то нежно-зеленое, как шелковое, то палево-золотистое, как парча, — уходило вверх, к самому небу: даже верхушки берез не виделись с берегов Шохры. Только птицы кружили высоко в небесной синеве… И Княжина гора, и овражье с заброшенными прудами, и пронзительно чистая, холодная Шохра, и Громовое поле, причастное к небу, — все это были неотъемлемые места их босоногого детства. Дальше, за мостом в Тугариновке, им еще принадлежал таинственный еловый лес. Конечно, и все остальное, что было в видимой округе, они исходили и исследовали: и всхолмленное успенское ополье, будто бы с несколькими горизонтами, и торжественный Успенский лес, и поля с перелесками у Селищ и Новин… Но туда надо было добираться, туда уже было далеко, и потому они редко отправлялись в эти путешествия. Бывало, у них возникало желание посмотреть на мчащиеся машины, такие разные и такие быстрые, и они шли к Ярославскому шоссе и могли часами просиживать на пригорке и спорить о скоростях и вообще технике. Но за шоссе не двигались: там уже лежала чужая сторона.

Обо всем этом думалось Ивану, и мысль текла печально и медленно, потому что давило одно: скоро все это изменится неузнаваемо, вероятно, исчезнет навсегда. Он понимал, что Пантыкина не остановишь, что он действует по общему плану, по решению сверху. Но ведь и решение можно толковать и исполнять всяко. Вот если бы не умер прежний директор, то наверняка все было иначе. Тот к старости совсем остыл, во всем разуверился. Да и вообще по натуре был тихим, осторожным человеком. Решения исполнял осмотрительно. Он бы не оставил без внимания старый опыт! «Тише едешь — дальше будешь!» — любил повторять он. Поэтому при нем совхоз «Давыдковский» никогда не был ни среди передовых, ни среди отстающих, но зато, всегда в твердой серединке. Техника обновлялась, урожаи и надои вроде бы увеличивались, показатели вроде бы росли. Неизменным оставалось лишь одно: никто никуда не торопился. В первую очередь он сам. Почти тринадцать лет, до неожиданной кончины от инсульта — быстрого, как удар кинжалом, даже в память не пришел…

Громовое поле…

Впервые Иван с удивлением осознал, что он очень любит этот малый простор, ничем особо не прославившийся, и что ему не нужны другие края, даже самые близкие, скажем, Давыдково. За восемнадцать лет путешествий он узнал Север, даже привык к нему, вернее, к тамошним зимам. Кольский полуостров возникал в памяти гладкими снежными сопками, над которыми низко висело огромное малиновое солнце. Лето бывало коротким и прохладным, дни и ночи сливались воедино, и свет торопился перевыполнить свою норму, потому что опять неотвратимо надвигалась зима. И опять пуржисто-морозная мрачность, темень, и редким подарком блистательная белизна при случайном визите светила, и постоянный бесконечный электрический свет на гудящем комбинате, в домах, на улицах… Нет, никто не мечтал оставаться там на всю жизнь, все считали себя временщиками, и все надеялись вернуться туда, откуда родом, или уехать в заманчивые солнечные края. И теперь впервые Иван понял, что ему всегда хотелось вернуться именно сюда и что все прошедшие четыре года, несмотря ни на что, он был здесь счастлив, как в далеком детстве.

«А можно ли остановить Пантыкина? Кто же на такое отчается? Но почему! Почему он выбрал именно Громовое поле?! Именно свои родные окрестности?!» — мучительно думает Иван. И не находит ответов.

А Громовое поле лежит перед ним белым полотном с торчащей стерней плохо скошенных многолетних трав. И тут ему вспомнилось…

Был снежный октябрь первого года войны. Гитлер рвался к Москве. Опасливо поговаривали, что Красная Армия не удержит столицу и отступит, как армия Кутузова в первую Отечественную. Говорили, что у немцев невидаль танков и самолетов. Княжин-ские бабы ждали их появления в безнадежности и со страхом. Особенно с середины октября, когда из Москвы хлынул поток беженцев. По всему Ярославскому шоссе двигались только в одну сторону — на восток. «А как же мы?» — испуганно спрашивал Иванёк мать. «А куда же мне с вами?» — отвечала она, и плакала, и прижимала к себе маленьких — Гришку с Петькой.

По вечерам председатель колхоза Петраков с двумя стариками и несколькими бабами на всю ночь уезжал к Успенскому лесу. Говорили, что немцы должны выбросить десант — целый полк парашютистов. У Петракова был настоящий наган, и он ездил верхом на единственном колхозном жеребце Прынце. А деды с бабами ехали на телеге. У дедов были охотничьи ружья, а бабы брали с собой вилы.

В ту ночь пришел материн черед ехать в караул. Петька с Гришкой ревели, цеплялись за юбку и не пускали мать, а Иванёк не плакал. Мать осерчала, прикрикнула на него, чтобы он отцепил братьев и чтоб пораньше с утра затопил печь. «Мам, а какой из себя парашют?» — спросил Иванёк. Его навязчиво мучило: как же это люди прыгают с неба и не разбиваются? «Какой еще парашют? — вскипела мать. — Ишь о чем! А ну бери Петьку с Гришкой!» И дала ему подзатыльник…

Все помнит Иван — испуганный рев братьев, и взвинченную, рассерженную мать, и хлесткий, тяжелый удар чуть пониже макушки. «Мать, конечно, боялась. Да и как было не бояться? Всех тогда пугал Гитлер…»

Иванёк проснулся среди ночи от небесного гула, и жуткий страх охватил его. Он боялся шевельнуться и только слушал. Высоко над избой застыл зловещий протяжный звук. Иванёк с ужасом представил, как с неба на неведомых парашютах летят жестокие, безжалостные немцы. Вот они уже на земле, стреляют из автоматов, убивают Петракова, дедов, мать. Утром они явятся к деревню и убьют его с Петькой и Гришкой. Иваньку так жалко становится себя, мать, братьев, всех беззащитных русских людей, и он горько, навзрыд плачет, ругая наших солдат за то, что они отступают, не могут остановить страшных немцев. А где-то далеко ухает — тяжело, зловеще. Иванёк подкрадывается к окну и видит на черном небе сполохи, как молнии, там, где ухает. Он прощается с жизнью. В горьких всхлипываниях он опять забирается под теплое одеяло к спящим братьям и незаметно засыпает. А просыпается в ужасе: в окнах — синева, а избе — холод. Он прислушивается: ти-и-и-хо.

Иванёк быстро оделся, заткнул за пояс тулупчика топор, накинул на безмятежно спящих братишек отцовскую овчину и, крадучись, вышел во двор. Ти-и-и-хо.

Начинался сизый рассвет…

Он бежит по соседским огородам к березовому проселку, оглянувшись, перебегает его — и вниз по Громовому полю, наискось к овражью, чтобы взобраться в княжескую беседку, откуда далеко-о-о видать, до самого Успенского леса. У овражья остановился, оглядывается на деревню, прислушивается: в чьем-то дворе лениво мычит корова, прокукарекал петух, слышно поскрипывание на коромысле пустых ведер. «Кто же это?» Долго ждет, пока ведра не появляются у колодца. «А-а, тетка Клавдия Пантыкина». Мирно, привычно. Но на душе у Иванька тревожно. Осуждающе думает о тетке Клавдии: «Не знает она еще ничего!» Он бежит в овражье, потом торопливо карабкается — запыхался, вспотел — по крутой тропинке в княжескую беседку. И вот ему открываются под низким темно-серым небом их заснеженные просторы. Иванёк напряженно вглядывается. Он ждет появления танков. Или самолетов с парашютами. Или, на крайний случай, мотоциклеток. Сам Петраков говорил, что у Гитлера вся армия на мотоциклетках. Но пустынно, ти-и-и-хо…

«Неужели ничего не будет?» — разочарованно думает Иванёк. А он-то уже все решил: он им не дастся! Он убежит в темный Тугариновский лес и будет там жить до самой победы, пока не вернется Красная Армия. Он еще отомстит немцам за мать и отца и за братишек. Он украдет у немцев автомат и научится стрелять. Но пустынно, ти-и-и-хо…

За Успенским лесом красным пожаром разгоралась заря. Громко, по-дурному прокаркала ворона на старой липе. Вокруг — заснеженно, морозно. И Иванёк засомневался, что ночью немцы прыгали с неба. Ему представилось, что вернулась мать, а Гришка с Петькой проснулись и ревут, а печь не топлена. Мать разозлится, будет бить его чем попало. А над всеми избами и в Княжино, и в Успенье уже вился белесый дымок, и Иванёк принялся спешно собирать хворост, забыв о немцах…

«А ведь предчувствия нас никогда не обманывают», — думает Иван. Он смотрит на ту же липу, на которой тогда по-дурному, громко закаркала ворона. Липа совсем одряхлела, размашистые ветви тянутся к земле, а одна, самая нижняя, даже впилась в нее, надломившись у ствола. «Отпилить бы! Эх, руки не доходят. Погибнет ведь парк: сколько вон уже сухих деревьев…»

…Иванёк тащил большую вязанку хвороста. Идти по стерне на подъем было трудно. Он то и дело спотыкался, даже падал. О немцах он позабыл, только и думал о гневе матери, о том, как оправдаться перед ней. И тут услышал натужный близкий гул, стремительно надвигавшийся на него. Он замер. Вязанка хвороста сама по себе скатилась со спины на землю. Гул превратился в страшный рев и несся, невидимый, из-за деревни. И вот: колыхнулись верхушки берез, и прямо перед ним возник огромный и жуткий самолет с черно-белыми крестами. Он увидел летчика в шлеме: глазастое, узкое лицо. Он оцепенело, с изумлением смотрел. Страха не было, еще не было, он как бы поднимался откуда-то изнутри. Иванёк услышал, как что-то затрещало и где-то сзади забулькало. «Как лягушки в заводи», — подумал он. Самолет пронесся чудовищной птицей и, накренившись, стал набирать высоту. И он опять видел глазастого летчика в шлеме. Иванёк завороженно смотрел вверх — на первого немца, на первый вражеский самолет. И тут он вспомнил о своем решении мстить. Он быстро выхватил топор и погрозил им. А самолет уже взмывал ввысь, разворачивался. И тут Иванька охватил страх. Он понял, что сзади него булькали пули. Он неверяще оглянулся: на белой стерне косо теплились ямки. А самолет боком разворачивался над Успеньем. И тогда он в ужасе, беспамятно побежал. А гул нарастал — быстро, неотвратимо. Вот рев уже над Княжином… Иванёк вскинул голову — и опять жуткая, чудовищная птица падала на него. А в ней — злое, глазастое узкое лицо. Он увидел, как прямо перед ним вздернули землю с десяток фонтанчиков. И тогда он упал, закрыв голову руками. Он вжимался разгоряченным лицом в ледяной снег и в отчаянии плакал. Он не мог, не хотел больше видеть этот страшный самолет. И не было никого, кто бы мог его защитить. Он оказался совсем один на Громовом поле…

«А ведь я служил для него мишенью. Как на зайца охотился», — думает Иван. Он вглядывается в Громовое поле, прикидывая в уме, где же он тогда лежал — еще не убитый, но уже смиренно готовый умереть. «А ведь они баловались! Может быть, поспорили на бутылку. Разве был я для них человеком? Нет. Просто бегающая русская тварь, которую разрешается убить. Пусть и ребенок. Какая разница? Гитлер за всех ответит…» В этот миг вкось Громового поля промчался снежный столбик смерча. Пролетел вьюном, вспыхнул белым облачком и исчез. И возник страшный вопрос: «А если бы Гитлер победил?! Что было бы с нами, русскими? Вообще со всем человечеством?!» Ему вспомнился тот глазастый, узколицый, в шлеме. Олицетворивший для Иванька, да и для Ивана, всех немцев. «Что с ним? Конечно, погиб! Давно уже сгнил в земле! А я жив! Я-то до сих пор жив!»

…От деревни к упавшему Иваньку бежали бабы, и впереди всех мать — простоволосая, раздетая. Упала на колени, приподняла — онемелого, с ужасом в глазах, с грязным лицом. «Жив! Жив! Жив!» — простонала. Порывисто прижала к себе, заплакала, счастливая. А он судорожно обхватил ее и пытался посильнее вдавиться ей в грудь, как до этого в землю. «Родненький мой! Родненький! Иванушка!» — шептала она и тоже прижимала, вдавливала его в себя. Никогда потом ничего подобного — такого нераздельно-проникновенного! — Иванёк-Ванька-Иван не испытывал в жизни…

Из беседки Иван видит, как мост через Шохру переехал директорский газик и останавливается у церковного взгорья. Выходят Семен и Петр и поднимаются к церкви. Понятно: оттуда — круговой обзор; лучше, чем из беседки. Они стоят на каменной куче бывшего княжеского склепа, и Семен энергично жестикулирует, что-то объясняя Петру. Иван следит за ними без враждебности. После воспоминаний о таком же снежно-холодном дне октября сорок первого года он обмяк, мирится с неизбежностью. В нем — покорность судьбе. Думает о Наталье, о том, что пора с ней сходиться, строить новую жизнь. В ней он угадывает то нераздельное, проникновенное, что когда-то — вечность назад! — испытал на груди матери. Он ласково шепчет:

«Вот так, значит, Наталья. А куда же деваться? Уж лучше здесь. Раз все согласны-единогласны, то разве я могу против? Хоть и с Гугиным? Я, конечно, воздержусь, к строителям не пойду. А они бы за меня уцепились! Ох как уцепились бы! Но я не буду своими руками все здесь нарушать. Понимаешь, голуба? Не могу! Люблю эту красоту. Придется к тебе перебраться. В примаки, значит. Но Семену я условие поставлю: пусть Маньку на совхозный баланс берет! Вот так! И тыщу за избу дает! Мы тогда с тобой расширимся, обновим строение. А как же иначе? Деваться некуда. Эх, трын-трава!»

IX

Иван ждал брата. Он все же волновался. В холодной части избы, в бывшей спальне, выставил два мешка с отборной картошкой, но перевязывать горловины не стал — пусть Петька полюбуется: какая она, знаменитая, окуровская! Иван не очень, но все же гордился своей картошкой. Из подполья достал соленых рыжиков, кислой капусты — лучшая закуска; порезал сала, вареного мяса, что дала Наталья. На тарелку положил селедок, но чистить и резать не захотел — не нравились они ему. Выставил граненые стопки, что тоже прихватил от Натальи. В чугунке варил картошку в мундире. Застолье могло получиться достойным.

Привел и себя в достойный вид: вырядился в свой единственный костюм, хотя и не модный — штанины узковаты, плечи широки, но еще почуй новый; надел скрипучие полуботинки и рубаху, которую утром подарила Наталья. «Франт ты, Ванька», — в веселом удивлении подумал о себе и пожалел, что нет в избе большого зеркала.

Теперь надо было ждать. Он сел за стол, подпер руками голову и незаметно задремал. Во сне увидел себя маленьким, тем, каким был в октябре сорок первого на заснеженном Громовом поле. И тот самолет с фашистским крестом, пикирующий на него. И услышал квакающую стерню. И вот он уже мертвый, в красно-белом гробике, который несут на вытянутых руках — поближе к небу — два мальчика, Семка и Петька. А за ними — худущая мать во всем черном, деревенские бабы, тоже в черном. И двигаются они по летнему березовому проселку, по зеленому тоннелю, к погосту на церковном взгорье. А рядом — откуда ни возьмись! — спешит, беснуется Ярославское шоссе, переполненное машинами, людьми, но не довоенными, а нынешними, современными. И вдруг над всем этим — над его похоронной процессией, над крикливой московской толпой, над березами, над церковью в чисто-голубом, ярко-солнечном небе — появляется лик бородатого деда Большухина, торжественного и мудрого, и он трубно глаголет: «Остановитесь! Не ненавидеть надо, а любить!» А за ним, чуть выше, — бледный лик Митьки-страдальца с пронзительными васильковыми глазами. И он повторяет за дедом: «Не ненавидеть, а любить!.. Любить!.. Любить!» И отовсюду, со всех сторон, с неба и даже из-под земли, нарастает, плывет могучий, всепроникающий гул колоколов…

Иван вздрагивает: он слышит громкий автомобильный шум, резкие, протяжные сигналы. Вскакивает, кидается к окну — к пантыкинской избе подъезжает черная «Волга». Из нее горделиво вылезает Светка. В руках — две сумки. Петькин неуклюжий шофер открывает багажник, вытягивает оттуда большую картонную коробку и тащит ее, прижимая к груди, вслед за хозяйкой.

«Значит, там будут пировать», — обиженно думает Иван. Он отходит от окна, опять опускается на лавку. Пусто, одиноко. «Значит, по себе хотят. Им, явное дело, друг с дружкой интересней, — думает тоскливо. — Гусь свинье не товарищ. Эх, игрушки-петрушки!»

В избу с шумом врывается Светка — возбужденная, веселая.

— Эй, Трын-трава! — с порога кричит ему и останавливается, обалдело раскрыв рот. — Ой, батюшки вы мои! Торжество-то какое! — Смеется: — Ну, Иван, тебя, братец, не узнать! Малость, конечно, с модой подотстал. Нет, вы на него гляньте! — Задорно подначивает: — Давно бы так! — Иван хмуро молчит. — Ну что бирюком-то смотришь? Сейчас Семен с Петром приедут. А у тебя уже и картошка готова! — Она приподнимает крышку, выпуская пар. — А я к тебе именно за этим. Ну молодец, братан! — Она вплотную подходит к нему, пристально вглядывается: — Значит, Петра ждешь? — И продолжает властно: — Будем у нас с Семеном. Понял? Бери чугунок, пошли.

— Приглашению не получал.

— А моего для тебя мало?

— А твоего, Светка, мне совсем не надо.

— Ох, Трын-трава, гордый ты слишком.

— Твой Николай чивой-то меня всюду ищет. Не в себе, говорят.

— Откуда я знаю! — зло огрызается Светка, погасив веселье. — Я ему сказала, что с братом Петей в Москву до понедельника уезжаю.

— А если он сюда явится?

— Ну и что тут такого? Петя-то еще не уехал!

— Ой, Светка, с бедой играешь.

— Не твое это, Иван, дело. Понял?

— Да куда уж не понять-то? И чего только, Светка, тебе не хватает? Разве солнца ночного?

— Во! Во! — опять развеселилась Светка: не желает она унывать. — Солнца ночного! Ну, Ванька, ты и скажешь! — И шагнула назад, вскинула руки, повела головой, плечами, притопнула каблуками, звонко выкрикнула:

Ах ты, милый мой, прекрасный!

Для меня вопрос твой ясный.

И отвечу попрямей:

Нету жизни без страстей!

И прошлась, притопывая, прикрикивая «Ии-эх!», по широкому простору Ивановой избы.

— Понял, Ваня-Ванечка! Ванька — Трын-трава!

— Ох, Светка! — вздыхает Иван и качает осуждающе головой. — Жизнь, видать, тебя еще не прихватывала. А уж если повезет, то держись.

— Удержимся! — обещает Светка и с размаху плюхается на лавку, разгоряченная бурной пляской; машет на себя ладонями, остужая лицо.

Светка схватила вилкой мясистый рыжик.

— Ох и гриб у тебя хорош, Ваня! Поделился бы с сестренкой.

— Поделюсь, — бурчит Иван.

— А сало и мясо небось от Натальи? — догадывается Светка. — Эх, Ванька, мужик ты — золото, да без бабы пропадешь. А Наталья — ни-че-го. Только вот с привесом от этого придурка. Да она с ним почти и не жила. Так, разок. Ну и что? Ты ведь у нас не привередливый, а она — баба работящая и собой видная. Еще как заживете, Вань, — уговаривает Светка.

На улице послышался неясный грохот.

Перед окнами останавливается газик. Светка подскочила и понеслась к дверям. Первым в избу вошел Семен. Он в кожаной куртке и в кепочке: механизатор, а не директор. Вообще своей внешностью Пантыкин не походит на начальство. Худой, высокий; лицом — сухой, скуластый; с впадинами узко поставленных глаз; с непокорным белобрысым ежиком волос, грубоватый и некрасивый. Но притягивает к себе прежде всего горящим, властным взглядом. В Семене Пантыкине сразу угадывается натура страстная, атаманская, подчиняющая. Однако еще не заматеревшая. На вид ему никто не дает сорока лет — не больше тридцати! И удивился бы, узнав, что ошибается на четверть Семеновой жизни.

Эта особая моложавость, какое-то нерастраченное мальчишество делают очень похожими Семена Пантыкина и Петра Окурова-Болдырева. Правда, Петр как-то глаже, обтесанней, мягче — как бы городской вариант, окультуренный: не такой ершистый, и резкий, и прямолинейный, как Семен. Но по характерам они очень подходят друг другу. Потому-то, наверное, и были в детстве не разлей вода, да и теперь часто находят один другого.

— О-о-о! Тут, оказывается, гуляют! — кричит, деланно удивляясь, Семен.

— Гуляем, Семочка! — в тон ему отвечает Светка.

Иван заробел; так и стоит, вытянувшись между скамьей и столом. Семен быстро подходит к нему, протягивает руку. Петр спешит за ним:

— Ну здравствуй еще раз, брат.

Он смотрит на Ивана внимательно, чуть смущаясь.

— Здрасте, здрасте, — бормочет Иван.

— А рыжик соленый, Сема, — одно удовольствие, — хвалит Светка. — Ну, я побежала. Скоро позову. Вань, я чугунок забираю, ага?

Иван согласно мотнул головой. Семен хвалит рыжики, быстро их заглатывая; шутит: «Что тебе устрицы!» А Петр растроганно оглядывает избяную внутренность. Кот Васька, выгнув спину, трется о его ногу.

— И кот как в детстве! — в тихой восторженности произносит Петр.

— Васькой зовут, — подсказывает Иван.

— И тогда Васькой звали! — радуется Петр.

— В деревне всех котов Васьками зовут, — хохотнул Семен.

— А сколько же я здесь не был?! — патетически восклицает Петр.

— С сорок седьмого, — напоминает Иван. — Как мать за Болдырева пошла. — Спрашивает отчужденно: — На могиле-то были?

— Ты знаешь, Ваня, забыли. А когда вспомнили, возвращаться не захотелось, — оправдательно говорит Петр. И продолжает в ложной патетике: — А герань-то, герань на окнах как при маме! — Он подходит к окнам, нюхает полыхающие цветы. — О, какой у тебя приемник!

— Небось Би-би-си слушаешь? Голос Америки? — подмаргивает Петру Семен.

— А зачем? — с достоинством отвечает Иван. — Они нас не любят. Значит, вранидой занимаются.

— Видал каков! — опешил Семен и в восхищении хлопает Ивана по плечу. — Вот как пропагандой заниматься надо! — Интересуется: — А чего телевизор не купишь?

— Не хочу, Семен Григорьевич, — серьезно отвечает Иван. — И так все обленились, хуже не придумаешь. А при телевизоре лень растет, как сорняк на заброшенном поле. Мне и радио хватает.

— Нет, ты послушай его, Петр! — восклицает Семен и смеется: — Он же против научно-технического прогресса! Так, Иван?

— Нет, не так, Семен Григорьевич. Но телевизор… если, значит, что… помеха хозяйству.

— Но у тебя же нет хозяйства!

— А у кого оно сейчас есть? — И Иван внимательно смотрит на директора. Добавляет: — А что? Может, и куплю телевизор.

— Вот, видал? Я же тебе говорил: это — мой первый оппонент на деревне.

— Значит, теперь помягче выражаешься. А по сущности выходит: все равно саботажник?

— Наталья донесла! — вспыхивает Семен и в доказательство тычет пальцем в пространство. — Ну ты не обижайся, это я сгоряча. А оппонент — это тот, кто имеет собственное мнение. Так, Петр?

— Ну, в общем, так, — подтверждает Петр, расхаживая по избе. Он не очень вникает в их спор.

— Это мне подходит, — с достоинством соглашается Иван.

И тут Семен вспоминает, зачем он явился в избу Ивана, что он хочет увидеть своими глазами и узнать: как это удалось тому в такой тяжелый погодный год собрать рекордный урожай картофеля? Он до конца не верит, что это так, что Иван не приврал и что это — не преувеличение молвы. Он, Семен Пантыкин, директор совхоза, сомневается, а потому вопрос ставит резко:

— Только по совести, Иван: я не верю, что ты взял сам-сороковую.

Иван внимательно смотрит на него, достает пачку «Примы», закуривает, затягивается, еще раз затягивается, раздумывая, и только тогда спокойно спрашивает:

— А почему, Семен Григорьевич, не веришь-то?

Пантыкин растерялся. Но быстро находится:

— Ну хотя бы потому, что четыре года подряд сам-сороковую не берут!

— Это почему же? — прищуривается Иван.

— Ну доказано всей агротехникой! Три года подряд, знаю, можно, но четыре?

— А знаешь, в чем секрет, Семен Григорьевич?

— Знаю, все знаю, — уже сердится Пантыкин. — Унавожено. Земля как пух. Вовремя окучено. И так далее. Все знаю!

— Нет, Семен, не все ты знаешь, — спокойно, с превосходством говорит Иван. — Это точно: своя картошка на четвертый год мельчает. А потому я со Светкиным Николаем… — При упоминании Курникова Семен вздрогнул, и его левый глаз конвульсивно задергался. — …на машине в Петровск ездил. Там на песчаных почвах хорошая картошка растет. Туда наши еще и в старину ездили: каждые три года. Вот в чем секрет! По опыту жизни оно лучше получается. — И добавляет рассудительно: — О земле своей все помнить следует. А агрономы-астрономы, что у тебя, они все по книжкам, по анализам. А земля — это жизнь человеческая.

— Покажи! — резко требует Пантыкин.

— А пожалте! Ну и, конечно, труд, — продолжает рассуждать Иван, ведя Семена с Петром в свою нынешнюю кладовую. — А то ведь нынче многие языком да хвостом работают, а есть хотят в два рта. Ты вон вавилонский свинарник затеял…

— Какой?! — удивился Петр.

— Ну тебе, Петя, неизвестна судьба фарисеев, — мирно отстраняется Иван. Робости в нем уже как не бывало. Он теперь говорит по старшинству и о деле, которое знает твердо. Последние четыре года об этом только, может быть, и размышлял. Многое надумал.

— Это он про нашу фабрику мяса, — бурчит, поясняя, Семен.

— А в крестьянстве семь месяцев в году постились. Разве это плохо было? Для здоровья, конечно.

Они входят в светлую кладовую, и Семен с Петром замирают. Все стены обклеены страницами газеты «Сельская жизнь», прежде всего подборками по земледелию и животноводству. Картошка лежит величавой горой за дощатой загородкой в ближнем углу — крупная, сухая, с бархатистой палевой кожурой. Вдоль стен расположились несколько бочек — больших и маленьких, прикрытых аккуратными круглыми крышками с ручками. Окно, прорубленное высоко, обрамленное высохшими пучками укропа, упирается прямо в небо. Под ним — широкие свежеструганые полки, на верхней из которых лежат золотисто-красные луковицы, а на нижних — хомут с гужами и другие конские принадлежности. Посредине кладовой темнеет квадрат подполья — крышка отвалена набок и манит своими тайнами.

— Ведь у нас здесь спальня была! — удивленно восклицает Петр.

— Была, да сплыла. Это я переделал сразу, как вернулся, — поясняет Иван. — А вот за всю избу не берусь. Душа не лежит. А теперь чего же? Теперь нас ликвидируют. Выходит, как чуял. А чего ж не чуять? Деревня-то давно бесперспективная. Правильно, Семен?

Но Семен делает вид, что не слышит. Он ходит вдоль стен и изучает газетные публикации. Наконец сумрачно говорит:

— Однако же, Иван Михайлович, ты оппонент подкованный. Наглядную агитацию развел — будь здоров какую. Все с подковыркой: мол, сами себя хлещете. Как унтер-офицерская вдова у Гоголя. — И вдруг злится, вскипает: — Но пойми же ты, крестьянская твоя душа, нет другого пути! Нет! Только — укрупнение! интенсификация! специализация! Понял?! А малодворки твои бесперспективны! Понял?! Нет им спасения! Сами по себе повымирают. Все эти Княжины, Успенья. Неужели не понятно?!

— Нет, я не согласный, — упрямо возражает Иван. — И маленькие хозяйства нужны. Скажем, на одну деревню. Колхозные, конечно. Обожди, Семен, перебивать! — сердится Иван. — Тогда бы деревня жила. И трудились бы по-другому. По-деревенски! Как прежде. И сам-сороковка росла бы! — Продолжает спокойно, но так же твердо, убежденно: — Конечно, малым хозяйствам поддержка нужна: чтобы налогом не давили и чтобы прав поболее дали. А то что было? На пустой трудодень работали, — значит, за так. Осень приходила — ничего в колхозе не оставалось, да властей не касалось. Народ и побежал. Мы, значит, равноправные, грани стерли. А теперь всюду: хозяин земле нужен! А когда он ей не нужен был? Земля, понятно, ласку любит, заботу. Как и все живое. А вот ты, Семен, хозяин разве? Нет, ты — не хозяин. Ты — организатор, ну, значит, управляющий. По справке-директиве живешь. Все, значит, у тебя — работники. А ты вот заставь их сам-сороковую взять! Не смогут. Ну если мильён заплатишь…

— Смогут, не беспокойся, — огрызается Семен, решая больше не спорить.

— А крестьянин свой труд любил…

— Да где ты сейчас крестьян найдешь, упрямая ты душа! — не удерживается Семен.

— А поверят — вернутся.

— Ты вот сам-то всю жизнь где шлялся? — наступает Пантыкин. — А теперь хочешь крестьянствовать! Хочешь — иди ко мне. Я тебе все условия создам. Только давай хоть половину такого урожая. — Семен берет картофелины, взвешивает на ладони, гладит бархатистую кожуру. А Петр не вмешивается в разговор; теперь он ходит вдоль стен, изучая «наглядную агитацию». — Я тебя бригадиром сделаю, — примирительно говорит Семен. — Ты у меня еще в герои выбьешься! Понял? Работай на совесть или там крестьянствуй — как хочешь! Мне главное: давай результат! Согласен?

— А куда ж деваться? — вздохнул Иван. — Работать все равно надо. Только ты вот этого… того, значит… возьми Маньку на совхозный баланс.

— Что-о-о?! — вскидывается Семен и хватается за живот — хохочет. — Ты слышал, Петр, его условие?! Нет, ты послушай! Он хочет, чтобы я его в совхоз взял вместе с кобылой! Да ты что, Иван?! Ей же и конюх нужен! А у меня и так рабочих не хватает. Слава богу, вон из Мордовии приедут переселенцы на комплекс. А ты с кобылой! Ну ты даешь!

— Сам я буду за ней ухаживать, — опустив голову, обещает Иван. — Жалко уж больно… на скотобойню-то.

— Да подумай ты, душа человек, — и смеется, и удивляется Пантыкин, — ну зачем совхозу кобыла? У меня вон техники — какой угодно! И еще больше будет! А ты — кобылу! Да меня засмеют! — искренно объясняет он.

— Вот это и главное, — подавленно замечает Иван.

Влетела радостно-сияющая Светка, задорно кричит:

— Что за спор, а драки нету, трын-трава! — И с веселым упреком: — Я их зову, а они тут дискуссии разводят. А ну-ка быстрей, все на столе уже!

— Я не пойду, — вздохнул Иван.

— Чё это ты? — накинулась на него Светка.

Петр обнял брата за плечи:

— Прошу тебя, Иван, пожалуйста.

— Ну ладно, — покорно соглашается тот.

X

На столе был шик-блеск. На одном конце разместились напитки, а на тарелках: семга, карбонад, венгерская салями, югославская ветчина, холодец, сыр, масло, маслины, болгарские помидоры, редис, зеленый лук, а в баночках — черная и красная икра. Посредине же — огромное блюдо с гусем, возлежащим глыбой в обложении крупных коричневых яблок. Все может завмаг! Все может Светка!

Закопченный чугунок Ивана не вязался с изысканным набором на французской клеенке с ярким, замысловатым орнаментом. Но всем все же хотелось горячей рассыпчатой картошки!

Стол вызывал восхищение. Светка сияла гордостью. Семен нетерпеливо потирал руки, подмигивал по-мальчишески: ему не терпелось начать. Петр оставался сдержанным, но лицо его светилось довольной улыбкой. Он сознавал, что все это в его честь, и улыбкой заранее благодарил. А Иван опять оробел, не знал, куда деть руки, всего себя. Он готов был провалиться сквозь землю, ругал себя, что согласился прийти: неровня он им, неровня! Так уж пригласили, по сродственности.

Светка рассадила гостей продуманно: Семена — во главе стола, командовать; сама по правую руку от него, и Петра рядом с собой, спиной к окнам. А Ивана — через место от Семена, «чтобы не сцепливались», и напротив брата — «пусть поговорят».

Вспомнили о шофере. Но он, оказывается, уже насытился. Светка со смехом показала, что гусь-то одноногий. «Стеснительный дядечка, — пояснила вроде бы одобрительно, но с насмешкой, — пугливый. Я, говорит, с начальством никогда за один стол не сажусь. Это, говорит, не в моих правилах». Посмеялись. Потом размышляли: пить водку или коньяк? Решили: коньяк. Ну и Иван со всеми: что ж поделаешь? А рюмочки — маленькие, пузатенькие, граммов на тридцать. Проглотит — жжет, аромат в ноздри, а эффекта никакого. Скромно взял кусочек салями и обкусывал его с поднятой вилки очень чинно. Светка осудила, понасмешничала и положила ему на тарелку всего, что было на столе.

Потом Семен решил сказать слово. Начал с того, что очень рад приезду Петра. Очень рад и тому, что он — большой человек в Москве. По проверенным данным, скоро директором завода станет.

— Это откуда же у тебя такие данные? — смущается Петр.

— Мы про шефов все знаем, — с хитрецой уклоняется от объяснения Семен. Подкупающе улыбается, показывая вверх пальцем: мол, оттуда. — Но я желаю тебе, друг Петя, большего. Желаю тебе стать министром, командиром отечественной электроники. И не меньше!

— Эко хватил, — качает головой Петр, но по легкой светлой улыбке заметно, что втайне он и сам подумывает о таких высотах. Все-таки еще молод, еще лет двадцать может активно штурмовать названную вершину.

— И-ох! — вскрикивает Светка, вскакивая; порывисто обнимает брата, целует в щеку. — Расти, Петечка, большой да повыше колокольни. Желаем, Петечка!

А Иван тупо не понимает. Вроде бы смысл ясен, но взаправду-то эко куда метят! А Петр хоть и скромничает, а самому приятно: елей-то на душу радостен. «Неужели это мой родной брат Петька?» — удивляется Иван. Не чувствует он к нему родства. Какой-то он чужой, снисходительный. Одно слово: из Москвы! Но на мать исключительно похож. Такой же сдержанный, достойный и… красивый! В общем-то, брат родной, конечно. А как же? Одним отцом сделаны. Только вот пропасть между ними громадная. «Ох какая громадная!» — говорит себе Иван, нехотя и неловко ковыряясь в тарелке вилкой, придавленный, молчащий.

Петр тоже хочет говорить. Он начинает с того, что по-настоящему счастлив вновь оказаться на своей деревенской родине. И хотя всего-то немногим больше ста километров, а бывает он здесь редко. Но теперь благодаря другу Семе — и он рад, что их дружба постоянно крепнет, — обещает чаще сюда наведываться.

— Я горжусь, — продолжает Петр с высокопарной серьезностью, — да, горжусь! — что именно ты, Семен, занимаешься преобразованием российского Нечерноземья, наших родных мест. Ты человек цельный и упрямый. Целеустремленный! И большого организаторского таланта. Помнишь, как ты кис в министерстве, а потом в академии? Это — не по тебе. Тебе нужна деятельность! И я рад, что сейчас ты на пороге осуществления идей своей диссертации об автоматизированных свиноводческих комплексах. О суперкомлексах быстрого мяса! Я верю в Беконград! — патетически воскликнул Петр. — Но я верю не только в Беконград, — понизив тон, продолжает он. — Я верю также, что ты напишешь докторскую диссертацию. Думаю, что и твои семейные неурядицы скоро кончатся. — И Петр выразительно смотрит на сестру. — А кроме того, верю в то, что твои дела будут по достоинству оценены и отмечены. Ну и уж отвечая на твои пожелания мне, не сомневаюсь, что и тебе по плечу самые большие высоты. Будь здоров, дорогой Семен!

Польщенные Семен и Светка встают, протягивая к Петру рюмки, а Иван сидит сгорбившись, низко опустив голову, рассматривает свои грубые мужицкие руки.

— А ты что, Трын-трава?! — недовольно окликает Светка.

Он поднял на них ясные, непонятливые глаза, наконец сообразил, что от него ждут, и поспешно встает, опрокинув стул. Неловко его поднимает одной рукой, держа в другой рюмку, бормоча под нос:

— Оно конечно, и так можно. Отчего же нельзя? Диво на диво получается.

Светка режет гуся, нахваливает. Положила и ему большой кусок. Он устало, тупо смотрит на него и вдруг неожиданно для них и для себя — выпаливает:

— Оно конечно: гусь свинье не товарищ!

Они сначала опешили, а потом расхохотались — до слез. Особенно заливалась Светка, вытирала глаза салфеткой, кричала:

— Ну ты даешь, Трын-трава!

Трапеза пошла энергичнее и веселее: ели в удовольствие и много. И Иван вместе с ними разохотился: у гуся обсосал, как и Светка, даже косточки. Ему бы, конечно, хотелось под такую «жраниду» проглотить пару стопок водки, но попросить постеснялся. Наконец расправились чуть ли не со всей огромной птицей, и тогда встала хозяйка.

— Значит, так, братцы мои, — решительно заговорила она. — И ты, Семен Григорьевич. Вот что я хочу сказать вам. В деревне всегда хорошо родочились. Это — дело важное. И нужное. Поэтому надо и нам покрепче держаться друг за дружку. И ты, Иван, кончай выкобениваться. Иди к Семену работать. Ему сейчас знаешь сколько кормов требуется. И разнообразных. Обиженным не будешь. Все, что надо, получишь. И на грудь. Понял? Мы еще такое увидим, — Светка запнулась, — преобразование! Красота будет! А мы все участники. В общем, я тост вот за что держу — за сродственность! За поддержку друг друга!

— Ну молодец, Светик, — радуется Семен.

— Молодец, Света, молодец, — хвалит Петр.

— А чего ж: по-родственному жить надо, — убежденно подтверждает Светка. Щеки у нее пылают румянцем, глаза сверкают, грудь поднимается, да так высоко — прямо выпирает из платья. Ах, хороша Светка! Хороша!

— А теперь слово тебе, Иван, душа крестьянская, — требует захмелевший Семен. — Только, чур, не нападай на меня. Не уничтожай мою идею. Понял?

— А чё говорить? И так все ясно: министры-артисты, вершины-кувшины. Чего говорить-то? — отказывается он, но чувствует, что как раз говорить-то ему и хочется. И он начинает: — Оно конечно, можно и так, как вы надумали. По идее, значит, Семеновой. По директиве. Строить эти самые грады. И как это ты, Петя, назвал их?

— Беконград, — сразу подсказывает Петр. Разногласия Ивана с Семеном уже развлекают его: ну-ка давайте еще!

— А что это такое? Это вроде по-иностранному? — с наивной хитрецой спрашивает Иван.

— Эх ты, деревня! — презрительно, но не злобно бросает Семен. В спор он всегда кидается первым и спорить горазд. — «Бекон» по-английски — это бок свиньи. Мясо и сало с прожилками. Понял? Есть у них знаменитая порода — белая йоркширская. Может быть, слышал? — поддразнивает Семен.

— Про ёркширок-то? А как же! С детства знаем, — солидно отвечает Иван.

— Нет! Вы только посмотрите на него! — вскидывает свои беспокойные руки Семен. — Да в каком же это нашем детстве английские свиньи по огородам бегали?! Это, Иванушка, мы только сейчас их закупать начинаем. Понял?!

— Ты меня не дури, — вдруг огрызается Иван. Он уже разошелся — ни робости, ни стеснения. — Ты со мной глупистикой не занимайся. Я тебе подмузыкивать не стану. Не сударка я тебе. — От этого намека Семена передергивает, и желваки — признак злости — резко обозначаются. Но он сдерживается. А Иван еще резче: — И мои лады не под твою гармонику настроены, понял?!

— Да перестаньте вы! — вмешивается сердито Светка.

— Ну что вы? Так нельзя, — миротворчески вставляет Петр.

— Погодьте, — успокаивается Иван. — Ёркширок у нас спокон веку знали. Сколько легенд ходило! А откуда? Скажи, Семен! А-а, не помнишь! Князь десять маток держал и хряка. Еще в революцию у всех зажиточных ёркширки водились. А потом перевелись. Правильно? Может, ты от этой точки свою идею выводил? А-а! Лясы-балясы: по огородам бегали!

— Видали оппонента?! — со злостью, но примиренчески произносит посрамленный Семен. Грубо настаивает: — Ну, ты давай тост произноси, а то сам лясы-балясы устроил.

А Иван закусил удила и прет, не унимается:

— Град да град, будто в деревне ни свиней, ни кур не держали. Но все по разумности, по общей площади. А теперь целый город свиней! Куда дерьмо-то девать будете?

— Вань, уймись ты, — по-доброму, по-матерински просит Светка. На «сударку» она не обиделась или просто не поняла смысла слова. Пожалуй, не поняла, а то бы вспыхнула — характер огненный. — Ну чего ты амонию разводишь? Наелся, напился, набок повалился. Уймись!

— Погодь, Светка, сейчас, — совсем по-мирному соглашается Иван. Но опять зажигается: — А Шохру — нашу Шохру! — ты уничтожишь, Семен! Это точно! А она через речки в саму Оку-Волгу течет! До самой Персии, значит. Во как прославитесь!

— Однако, радетель, ты осведомлен в географии, — ехидно уязвляет Семен.

Но Иван не отвечает. Он «скачет» дальше:

— А отчего все это? А оттого, что не хотят у нас, в Расее, на земле-матушке работать. Вот у нас, в Княжино, кто остался? Мы да две старухи на краю. А остальные по городам разбрелись. Потому и выдумываем комплексы. Электронные, с кнопками. Железки и поят, и кормят, и чистят…

— Темный ты человек, Иван, — недовольно, в сердцах перебивает Семен.

— Э-э, нет! — не соглашается Иван. — Я почище хрусталю все вижу.

— Ну а тост-то, Ваня, тост-то за что? — вставляет Петр, уловив, что запальчивость брата иссякла.

— Тост-то? — опешил Иван, и наивная, по-детски беспомощная улыбка застыла на его худом, землистого цвета лице. — Тост-то? — повторяет он и прищуривается. — А как же! Это можно. Значит… — Он набрал воздуха, чтобы погромче вышло: — За ёркширок! — И потише: — За них, значит.

— За Беконград! — фальшиво кричит Светка. — Ура!

Но восторга не получается. Семен даже пить не хочет, а Петр лишь притрагивается губами к рюмке. Пьют до дна лишь Иван со Светкой. Рассыпается компания: единогласия у них и раньше не было, а тут на открытое несогласие повернуло. А Иван не унимается. Как бы между прочим и этак скромненько любопытствует:

— Ну а с розой ветров у вас все в порядке? Повернете?

Семен с Петром переглядываются. Пантыкин с раздражением говорит:

— Ох и бес же ты, Иван. Все побольнее стараешься уколоть. Уже и с Апостолом пообщался. Обсудили, так сказать, проблемку. Тебе этот благообразный дед, недобитая контра…

— Чего ты, Семен, на всех злишься? — останавливает того Иван. — Чего он тебе плохого сделал? Он, конечно, мужчина с прошлым. Очень даже напуганный. Но образованный, культурный. Много даже знает.

— А мне его знания не нужны! Мне плевать на его знания! — кипит Семен. Он уже под сильным хмельком, уже плохо контролирует себя. — Распространяет непроверенные слухи. Вредные! Понял?!

— Почему же непроверенные? Ветер всегда с Успенья дует, — возражает спокойно Иван. — А про розу ветров я лично читал в газетке… ну того… что да как.

— «Роза ветров»! — передразнивает Семен. — А знаешь ты, дурья голова, сколько проект стоит?! Миллион! Чтобы его изменить, новые затраты нужны и полгода времени. Понял?! А мы за это время тонны мяса дадим!

— Да хватит вам! — вмешивается решительно Светка. — Кидаются друг на друга, как цепные собаки. Ну что ты, Сема, ему доказываешь? Не примет Иван твой комплекс. И не спорьте! Не надо!

Она встает и недовольно начинает собирать посуду: торжество испорчено. На окна уже надавила чернь, и в глянце стекол отражаются разоренный стол и они, четверо, за ним. Электрический свет делает внутренность избы ограниченной, оторванной от остального мира. А в том мире можно невидимо подкрасться к окнам — и наблюдать за ними, и сотворить злое.

Светка, Светлана Панкратовна, нынешняя хозяйка пантыкинской избы, отчего-то испытывает сильную тревогу. Навалилась неизвестно откуда и страхом сдавливает сердце. Предчувствие беды кажется ощутимым — застряло камнем в груди. Неужели беда случится от непримиримых споров Ивана с Семеном? Да нет же! Эти остынут, если на них прикрикнуть. Хоть оба яростные, но отходчивые. Откуда же тогда? Николай! Да, он! Иван ведь сказал, что рыщет по округе. Но она же ему приказала ехать с сыном к бабке, к его матери. А Иван говорит — пьяный! Перестал подчиняться? Ну, она ему покажет! И думает обидчиво: Семену хорошо, у него жена в Москве, сюда и не показывается. Ему и разводиться-то — раз плюнуть. А у нее  э т о т  под боком. Ей еще — ох сколько! — вожжаться с ним придется. Этого тихоню никто по-настоящему не знает. Ни за что по-мирному не расстанемся. Мстить будет! Уж если разъярится, такого наворотит — держись!

Светка несет чашки, голубой эмалированный чайник, пакетики с грузинским чаем, растворимый индийский кофе, два вида варенья — клубничное и из черноплодной рябины, сливочное печенье, сухари в сахаре, которые и она, и Семен очень любят, коробку шоколадного ассорти. Петр с Семеном сидят, приблизившись друг к другу, и между ними лежит какой-то чертеж. Она слышит, как Петр втолковывает Семену, что не следует автоматизировать межэтажные блоки. Она не решается их перебивать, а только прижимается грудью к спине Семена, кладет голову на плечо. Иван, скучно слушавший непонятный разговор, неодобрительно взглядывает на нее, но она не обращает внимания, лаская щекой и губами Семеново ухо, затылок. Иван смотрит в окна и обомлевает. Прямо против него — смертельно бледное, с расплюснутым на стекле носом, с сумасшедшими глазами лицо Николая Курникова, Светкиного мужа. У Ивана все обрывается внутри: беда! Беда! Хотел было встать, да ноги будто отнялись. Так и таращится на того, пока тот не замечает. На миг глаза сходятся: в Ивановых — ужас, а у Николая — злоба. Тот сразу отпрянул от окна, исчез в черноте. Ивана — в холодный пот, как будто в ледяную, Шохру окунули; слова в горле застряли. А Светка беззаботно разливает кипяток и уже над ним стоит:

— Ну чего тебе, Трын-трава? Чего обомлел-то? Кофию или чаю? — Иван глазами показывает на банку с кофе. А она: — Ну сам сыпь. Сыпь сколько надо.

— Мне бы выйти по нужде, — наконец выдавливает из себя.

— Кто ж тебя держит? — качает она с осуждением головой. — И чё спрашивает? Не маленький, поди. Ох, Иван, горе с тобой.

Он поднялся и сам не свой, будто парализованный, затопал деревянными ногами к дверям. А в мыслях: вдруг с топором? А ведь рубанет! Он, конечно, в невменяемости… Осторожно приоткрыл дверь — тишина. Пошире открыл, зашептал: «Коль, это я, Иван». Тихо. Вышел на порог: холодит, морозно. Небо высокое: под куполом отливает синевой, освещенной белыми льдистыми звездами, и кособокой, как уродливое яйцо, мертвенной луной. Иван думает: по колеру-то точь-в-точь Колькино лицо. Страшно! Оглядывается, поднабираясь храбрости, и бежит на задки дома, все твердя: «Коль, это я, Иван». Но никто не откликается, нигде Николая нет. Может быть, таится. Значит, не ему смертоубийство готовит. А может быть, утёк? Спугнул его Иван. Значит, до следующего случая?!

Иван уже решает возвращаться, но все равно тревожно: а вдруг таится? Вот беда-то грянет! Дай-ка предупрежу шофера. Выходит на улицу: и корявая дорога, и избы, и «Волга» с газиком покрыты мертвенным светом, текущим с небес. В «Волге» уютно урчит мотор, из выхлопной трубы вьется дымок. «Надо же, и не надоело ждать!» — с неприязнью думает о неуклюжем шофере. Заглянул внутрь: тот удобно полулежит на откинутом сиденье, накрыв лицо шляпой, — спит. Иван не стал его будить. Да и что толку? Дядя так и пожар проспит, а не то чтобы Кольку углядел. Иван сплюнул и побрел понуро в избу.

— С облегченьицем, Иван Михайлович, — весело встречает Светка.

— Ты того… трын-трава, — насупленно бурчит он.

— Пора ехать. — Петр встает.

— Не смеем задерживать, Петечка, — с подобострастием соглашается Светка.

— Я того… пойду мешки завяжу, — говорит Иван.

— Да не надо. Не обязательно, — заскромничал Петр.

— Как это — не надо?! — восстает Светка.

— А того… твоего шофера будить? — спрашивает Иван.

— Вот любитель поспать, — смеется Петр. — Но водитель опытный. И аккуратный.

— А чего ж ему не спать, ежели денежки накручиваются? — вырывается у Ивана. — Да, поди, еще жалится на усталость? — И к Петру с вызовом: — Ты мне скажи: сколько у вас таких… ну таких дармоедов? В Москве-то? Мильён?! — И наступает: — А ты сам почему не водишь? Вон как Семен. — А Пантыкин клюет носом, безнадежно борясь с дремотой, не слышит, не понимает. — Не умеешь, что ль? Так научись!

— Почему же не умею? Умею. Но не положено, — недовольно говорит Петр.

— А такую армию дармоедов держать — положено?! — возмущается Иван. Его душе нужна разрядка после недавних тягостных, боязливых минут.

Петр смотрит на него неодобрительно и отчужденно; говорит строго:

— Такой порядок. И возмущаться незачем.

Иван сникает, засуетился:

— Ну я того… пошел. Значит, на улицу вытащу.

Петр промолчал.

Иван двигался осторожно и осмотрительно; приглядывался и прислушивался. Но — тишина. Только ледок похрустывал под ногами. «И чего, разве мне больше всех надо? — убеждает себя. — Что хотите, то и воротите. Но и правда может быть кривдой. А мне что? Я могу и роток на замок. Пожалте…»

Он быстро завязал горловины мягкой волокнистой бечевкой и, натужась, оттащил мешки к дороге. У «Волги» уже зажжены подфарники. Большая темная фигура шофера маячит у машины: видно, протирает стекла. Иван торопливо курит сигаретку и с беспокойством ждет. Ему бы, конечно, надо подойти к пантыкинской избе: они ведь и не подозревают об опасности! Но оскорбленное самолюбие удерживает: свысока со мной! И слушать не хотят, будто я не человек, а куча навоза. Но обида не убеждала, не оправдывала его бездействие. Наконец решает идти. И только затоптал сигаретку, как они втроем вышли из избы. Он замер: вот сейчас! Доносятся их уверенные голоса, звонкий Светкин смех. Он видит всех троих ясно — в машине предусмотрительно открыта задняя дверь, горит внутренний свет. А он следит за тревожной лунной неясностью: не подкрадывается ли к ним Колька? Но вот Петр сел в машину, вспыхнули фары, и два ярких слепящих луча закачались, запрыгали в его сторону. Он ждет, что вот сейчас раздастся крик, но только натужно гудит мотор «Волги». И он успокаивается: значит, Колька отложил до следующего случая.

Петр вышел к нему. Иван хочет поднять мешок, но дюжий дядя вежливо останавливает:

— Не беспокойтесь, я сам.

— Да он… того… тяжелый, — возражает Иван.

— Ничего, и потяжелей подымали. — И, присев, шофер схватывает мешок поперек, крякнув, без натуги поднимает и по-медвежьи, в обхват, тащит его к багажнику. То же делает и со вторым.

— Ну что, брат, пора прощаться, — с холодком в голосе говорит Петр. — Я очень рад, что повидал тебя. В прошлый раз, на похоронах мамы — неужели уже четыре года прошло? Как быстро летит время! — повздорили немного. Но я не хочу помнить зла. Наверное, я тогда погорячился.

Луна взошла высоко, серебрится, и они в ее свете выглядят посеребренными. А лица — бледные, с синеватым налетом — мертвенные.

Они пытаются заглянуть в глаза друг другу, но лунного света явно не хватает.

— Это, значит, я виноватый, — тихо и искренне кается Иван. — Был тогда как бешеный. Жизнь разломалась. Не знал, куда и притулиться. Ты уж меня прости, Петя. Я виноватый.

— Ну что ты! О чем мы? Забудем об этом, — торопливо и уверенно произносит Петр. — Ну ладно, брат, пока. Будешь в Москве, звони. Телефон у Светланы есть. Кстати, — добавляет он, — она права: надо родниться. Между прочим, к Новому году обещал прилететь Григорий. Вот и ты приезжай.

Он похлопал Ивана по плечу, сунул ему руку, но рукопожатия не получилось: ладони сцепились неуверенно, не по-братски и даже не по-приятельски. Петр быстро шагнул к машине. Уже открыв дверцу, обернулся:

— А за картошку — спасибо.

Иван стоял безмолвный, недвижимый.

XI

По привычке Иван не включал свет. Он сидит в темноте на своем скрипучем венском стуле, навалившись грудью на стол. Голову подпирает руками. Глаза закрыл от ярко синевших цифр, названий городов, линий на экране радиоприемника. И хотя звучит его любимая передача — «Полевая почта», он не слушает ее, даже не слышит. Весь ушел в себя — в свои впечатления и мысли. И делится ими с Натальей.

«Что ж, значит, получается? — говорит ей полушепотом. — Им все обширные права дадены, а ты, выходит, и не возрази. О дальних и неизвестных — о городских! — они пекутся, а ближний все стерпит. Чего о нем заботиться? Кто он? Куча навоза, а не человек. И не мечтай о лучшей доле. Вот так теперь, все наоборот: не ближнему помогай, а дальнему.

Новый град возведут — каменный! А жить в нем — как на скотном дворе. Гугин правильно говорит о ветрах-то. Они в одну сторону дуют, всегда с Успенки. Вот и опять народ побежит, из каменных-то хоромов. А Семену что? Давай быстрей мяса! Преобразователь… трын-трава!

Нет, Наталья, не могу я к нему в сподвижники-соучастники. Совесть моя не позволяет. А он и слушать не желает. Сколько раз вскипал, как молоко, и все через край. Твой, говорит, Гугин — контра недобитая. Распространяет, говорит, вредные слухи. Во как! А Гугин-то прав! Он вон на Тугариновку указывает. Согласно опыту жизни. Но это, вишь, меняет Семкины планы. По торопливости хочет жить, все успеть!

А Петру нашему все безразлично тут. Он Семке так, по дружбе способствует. Да, кроме того, он шефствует. Ему положено поддакивать. Вот и получается: хоть умри два раза, а все равно по-ихнему будет. И хоть кукарекай, хоть помалкивай, ты никто для них. Вот, Наталья, значит, как оборачивается: любо не любо, а смейся. Не знаю, что и делать…»

В окно резко, тревожно постучали. От открыл глаза и ахнул: будто зарницы полыхали — красные отсветы лизали черные стекла. Он кинулся к окну. Напротив стоял газик. На улице было светло, как при пожаре. «Неужто пожар?!» — мелькнула страшная мысль. Он бросился к дверям. За ним, испуганно мяукая, кот Васька. Рванул дверь — и сразу горький запах гари. У порога — Светка. Простоволосая, пальто внакидку, прямо на комбинацию. Как сметаной помазанные, белеют голые ноги.

— Пожар, Ваня, — всхлипнула испуганная, в отчаянии. — Это все мой изверг.

— Кто? — выдохнул хрипло.

— Колька! Кто же еще? Как же теперь? — Она рыдала. Требовательно бибикнул газик. Сразу опомнилась, зашептала заговорщицки. Голос дрожит, но мысль твердая: — Мы решили, что я с Петей уехала. В Москву. Понял? В понедельник вернусь. А Семен — в Ярославль. К сестре. Слышишь? Позору-то не хочется. Ты уж не выдавай, Вань. Все же братушка. Христом-богом прошу… — Еще бибикнули.

— Родненький, Ванечка, не выдавай! — Уже убегая, громко, повелительно: — Скрылся бы и ты куда. К Наталье, что ли?!

Выбежала в свет пожара — расхристанная! — юркнула в газик, и тот зарычал, покатил, запрыгал по колдобинам.

Иван метнулся на улицу. Огонь уже наполовину охватил пантыкинскую избу. Языки пламени носились по дранке крыши, как бесенята. Серо-черный дым тяжелым столбом поднимался в небо.

«Что будет-то? Куда же? Одному не потушить. Не потушить! — неслись мысли. — А ведь перекинется на другие избы! Моя-то, может, и уцелеет — большухинское пространство спасет…»

Его била нервная дрожь. В нерешительности все еще глазел на завораживающий, клубящийся великан-костер. Бревна стреляли мириадами искр. Светляки взвивались чуть ли не до звезд.

На другом конце деревни раздался истошный старушечий вопль:

— Люди добрые! Господи, помилуй! Пожар! Пожар! Боже ты наш! Пресвятая богородица! Горим! Господи!..

А костер трещал, дымил, полыхал — и все громаднее, страшнее, непобедимее.

Иван наконец бросается в избу. Сердце бешено колотится, мысли скачут: «Уходить! Да побыстрее! Затаскают… А Колька ни за что не признается! И не докажут!.. А я?! Ведь все знают — противоречу Пантыкину. Еще наговорят — враждую. А потому, мол, узнал, что ликвидируют, и — красного петуха в отместку. Затаскают! Точно! Не отбрешешься!.. Нет, уж лучше уходить. От греха подальше. Пусть уж сами выкручиваются! А меня не было при пожаре. И все тут! До пожара ушел. К Наталье, в Давыдково… А ежели и моя изба сгорит?! Со всем имуществом? Эх, трын-трава!»

Иван хватает рабочий рюкзачишко, с которым бродил по лесам. По привычке сует топор. А что еще? Стягивает, не развязывая шнурки, туфли. Тоже сует. Влезает без портянок в сапоги, а их — в рюкзак. Вспомнил, что в «сундучке» его фанерном чемодане — документы, дедовы награды, осеннее пальтушко. Долго шарит в зеве печки, ища ключик от замка. А по радио спокойный женский голос торжественно вещает «Последние известия»… Наконец нащупал. Никак не может попасть в зыбком полусвете в замочную дырочку — аж вспотел! Пальтушку натягивает на себя. Кисет с наградами, белую тряпочку с документами — в карманы. Подскочил к приемнику, выключил. А его куда? А пропади все пропадом! Хватает со стола кусок сала в промасленной газете, начатую буханку хлеба, бутылку с водкой, недопитую, ту, что Светка принесла. Чем заткнуть? Вытягивает из кармана платок, скручивает, сует в горлышко. Еще раз оглядывается по сторонам — а, пропади все пропадом! У дверей натягивает кепочку, берет амбарный замок, выходит, быстро навешивает в дверные петли.

— Господи, помилуй! Люди добрые! — несется старушечий крик. — Пожар! Пожар!…

Вспоминает о Ваське. Не закрыл ли? «Васька! Васька! Кис-кис…» А на Ярославском шоссе творится что-то непонятное: вспыхивают-гаснут фары, тянутся цепочкой огни, крутится милицейская мигалка, нутряно взвывает сирена «скорой помощи». «Уходить! Быстрее! Васька! Васька! Кис-кис! Где ты?..» Наконец — «мяу!», и у сапога — два зеленых тревожных глаза. Схватил, прижал к груди, чмокнул в холодный мокрый носик и бережно опускает на землю. «Мяу-мяу-мяу…» — несется вслед, а он уходит, торопясь, огородом, на одворицу, косяком срезает путь к шоссе. У старых дубов на княжеской аллее останавливается: отдышаться, сообразить — куда же дальше? Оглядывается на пожар и зачарованно смотрит. В безветрии костер рвется к самым пределам небесного купола. Луна поблекла и торчит ненужной кругляшкой… А рядом, на шоссе, — столпотворение. Иван колеблется: узнать, что там, или незамеченным обойти сторонкой, двинуться в Давыдково.

«А ежели там уже знают? — тревожно спрашивает себя. — Значит, кинутся к Наталье — меня искать. А я что? Ничего, мол, не ведаю. Однако, пока доберусь, Княжино-то сгорит. А это значит: где был? кто поджег? И тут — ага, попался! Допросы-вопросы, и хоп — под арест! Когда еще разберутся… Нет, к Наталье нельзя, — решает Иван. — В Давыдкове опасно: затаскают! Пусть уж сам Пантыкин со Светкой оправдываются. А я: ничего, мол, не знаю. А потому — в другую сторону двигаться надо. В Переславль! К завхозу Дойлову! — обрадованно вспоминает Иван о своем вчерашнем намерении. — А что? Утречком заявлюсь: мол, приехал насчет картошки договориться. Деньги нужны! Потому что увольняют, ликвидируют нас с Гугиным. Да-а… Но у Дойлова не переночуешь — удивится. Придется к Мотьке Кабачниковой завернуть. Прикинусь вусмерть пьяным. Пустит, не прогонит. Совестно, конечно, перед Натальей. Но что поделаешь, раз случилось попасть в эпоху жизни…»

Теперь Ивану ясно, как действовать, и он убежденно шагает к шоссе. Подошел незаметно, да и до него ли! Сколько толпится разных людей — и шоферы, и милиция, и санитары в белых халатах, и пожарники в мешковатых робах, и неизвестно кто: мужчины, женщины, дети. Суетятся, спорят, кричат. А увидел он страшное: загородив, как баррикада, и шоссе, и княжинскую аллею, лежит на боку огромный, стального цвета, рефрижератор с приплюснутой, искореженной кабиной. А перед ним вверх колесами грузовик «ЗИЛ-150».

— Эй, друг… того… как же это? — взволнованно спрашивает Иван, обращаясь к широкоплечему здоровому парню в нейлоновой куртке.

— Не видишь, что ли? — грубо отрезает тот.

— Да вижу-то. Но как… того… произошло? Мы там, далеко, в хвосте, — врет Иван.

Здоровяк мерит его недобрым взглядом снизу вверх, презрительно сплевывает:

— Дрянь деревенская! Таких гадов давить надо, как они только… — смачно матерится парень, видно, шоферюга. — Вон деревню поджег и спасался, паскудина. На шоссе выскочил как бешеный. А тут, видишь, под горку, спуск, ну и, понятно, разгоняются. Ну и того… Человек из-за него погиб.

— А он? — обомлел Иван. Он уже не сомневается, что это — Колька.

— И он сдох, паскудина. Я бы этих деревенских…

Но Иван уже не слушает его. Он подходит к перевернутому грузовику, протирает онемелой рукой грязный номер, чиркает спичку. Так и есть — Колькин! В груди становится пусто-пусто. И, не выясняя больше ничего, Иван побрел по обочине дороги подальше от кровавой катастрофы.

Он бредет вдоль пустого шоссе, спотыкаясь и плача. Слезы катятся по худым щекам, по глубоким желобкам от носа к углам рта — соленые, горьковатые. И навязчиво, одноречиво звучит: «Господи, помилуй! Господи…»

Незаметно добрел до Новин. Избы переполняет яркий свет. В деревне — ни души. «Смотрят телевизоры. Ничего не знают», — безразлично думает он. Не останавливаясь, минует Новины и бредет дальше в темноту. «Эх, если бы только знать! Я бы, как собака, стерег пантыкинскую избу… Что ж ты не откликнулся? — печально и слезно говорит Иван в холодную чернь. — Всего такого не было бы. А то зазря и себя убил, и человека невинного. — Тяжело вздыхает. — Ох, жизнь — колыхание, жуткое дело! Такое происходит…

А Светка с Пантыкиным не знают! — вдруг соображает он. — И до понедельника не узнают. А ведь наткнулись на катастрофу! И, видать, сразу назад, не поинтересовавшись. Утекли через Тугариновку до Новин — и на шоссе. Катят себе в Москву и ничего не знают. А Колька — мертвый… Выходит, прежде всего ему готовила место на кладбище…»

Иван сворачивает на пустую автостоянку, садится за стол под грибком, развязывает рюкзак, шарит внутри, сразу нащупывает бутылку водки. Вытаскивает ее, тупо смотрит: «Светкина… Светкина!.. Эх, сколько из-за них из-за проклятущих, — устало думает он, — натворено бед…» Не раздумывая, швыряет бутылку в черноту леса.

Опять на ощупь шарит в рюкзаке, наконец достает портянки, тщательно обматывает ноги, засовывает их в потные сапоги. Но идти не хочется — навалилась смертельная усталость. Да и куда торопиться? К Мотьке Кабачниковой? Ему опять становится стыдно перед Натальей. К ней бы сейчас! Все бы ей рассказать, до точечки. Покаяться бы! Она б его поняла, пожалела. Начинает с ней разговаривать:

«Эх, Наталья, сладимая ты моя! Абы знать, что все так обернется, я бы от вас и не отлучался. А теперь как же? Как же мне? Вновь блукать по свету, как волк по степи? Опять жизнь налегке?..

Эх, Наташа, ешь ты кашу и не спрашивай меня. Чай-мочай, за уши качай, — злой скороговоркой выпаливает он. — Да разве я смогу теперь на Пантыкина работать? Как же мне ему в глаза смотреть? Как же мне наблюдать его счастье со Светкой?! — И убежденно: — Да они и сами не захотят! Видел я их трусость, испуг. Как от позору бежали. А ежели болтану? Нет, не сможет Семен меня рядом терпеть. Никак не сможет! Страшно будет. Выходит, опять неужива получается…

Эх, Наташа, голуба ты моя, что же мне по нонешним обстоятельствам делать? — спрашивает в отчаянии Иван. — Страна у нас, конечно, большая, всюду стройка. Плотники во́ как нужны. — Он проводит ладонью по горлу: мол, до зарезу. — Без дела не останусь. А плотник я ничего. Все знаю, как делать — и по размеру, и по инструментам. Бывало, на Доске почета висел в нашем строительном тресте. И теперь не хуже буду работать…

Однако, радость моя, — жалуется он Наталье, — плотничать, конечно, хорошо, но меня к земле всегда тянуло. Люблю я возиться с землицей-то. С малолетства люблю. И со скотинкой. Маньку вот жалко, ох как жалко… Но, вишь, обстоятельства разлучают. Не сумел, значит, приспособиться, укорениться. Опять стихия жизни в город гонит…»

И чем больше приучал Иван себя к мысли, что нет ему возврата в родные места, тем сильнее, тем явственнее протестовала его душа.

«Не-е-ет, — говорит он, и уже не Наталье, а прежде всего себе, — не правда все это! Мне-то с чего отсюда уматываться? Что я такое плохое натворил? А ничего! Пусть Пантыкин со Светкой уматываются! Вот так!..

Да, Наталья, никуда я не поеду, — проникновенно продолжает Иван. — Я здесь хочу жить. С тобой, с Настёнкой. По правде, по совести… Не стану я их покрывать — и все тут! И бояться мне их нечего, — убеждает он себя и начинает возмущаться: — Я еще до министра дойду! Я ему объясню, как по уму-разуму строить надо, по опыту жизни. Разве он не поймет? Разве мы тут супротив прогрессу? Но ведь с любовью преобразовывать надо, трын-трава, с умом. — И опять обращаясь к Наталье, сердито обещает: — Я еще и Петьку заставлю помогать! Неминучее, Наташа, для него теперь это дело. Точно тебе говорю. Пусть с самим министром связывает! Мне отступать уже некуда, и не буду я никуда отступать…»

И просветленный, в осознании своей правоты, Иван, торопясь, зашагал обратно…

1981

Синеборье

Часть I

Серёдкинское поле

1

Утро. Хмарь. Плотно моросит дождь. И ясно, что это надолго.

Обычно жизнерадостный и болтливый Петр Вортуньев сидит за рулем задумчивый и скучный. Тяжелые думы одолевают и Федора Васильевича Прохорова. Он уже представляет разносный баритон Жгутова, его ненужные угрозы, видит себя в конторе подавленного, с кричащей у уха трубкой, не знающего, что сказать: погодой-то не оправдаешься. В общем, картофельный план безнадежно срывается. И хотя нет в том вины Федора Васильевича, но объективно кто-то должен отвечать, а кроме него не на кого и указать. Жгутов и укажет.

«В этот год он не простит, — печально думает Прохоров. — Вспомнит о моем пенсионном возрасте. Начнет тыкать отсутствием деловитости, энергичности, да еще не постесняется помарать прошлые заслуги. Мол, не можем мы, товарищи, думать о прошлых заслугах руководителя, когда он из года в год срывает планы.

Все правильно, — говорит себе Федор Васильевич. — Да только несправедливо. При чем здесь возраст, неделовитость и прошлые заслуги? Я еще молодым фору дам по части дела. Беда-то не в этом. Не в этом беда, товарищ Жгутов! И ты ведь знаешь это не хуже меня».

Но никто не защитит в районе Прохорова — теперь уже не защитит.

«Снимут, — говорит себе Федор Васильевич. — На этот раз снимут. А куда же мне-то?»

Он вздыхает тяжело и беспросветно. Закуривает папиросу, опять вздыхает не таясь. Петр понимает, что на душе у директора, понимает, как ему не хочется ехать в совхоз, сочувствует ему, но чем он может помочь Федору Васильевичу? И Петр тоже вздыхает — глубоко и беспомощно.

На выезде из Синеборья — старинного городка, который за долгие века так и не смог возвеличиться, — они обгоняют крытый брезентом «ЗИЛ-150». У борта видны сумеречные лица рабочих Синеборского деревообделочного комбината, едущих убирать картофельное поле в деревне Середка. Федор Васильевич приникает к мокрому неясному стеклу в отчаянном желании увидеть в их лицах искру тусклой надежды. Но лица хмуры.

— Не уберут, — мрачно заключает он.

— Да разве можно по такой погоде-то, Федор Васильевич? — оправдывает всех Петр.

— Эх ты! А план?

— А если обстоятельства? — настаивает Петр.

— Из года-то в год?! — раздражается Прохоров. — Виноват, и все тут!

Дорога выбегает на высокий простор.

По одну сторону поднимается золотистый сосновый лес. Каждое дерево стоит отдельно, как личность, гордо, с достоинством отодвинувшись от соседей, уважая и их и свою свободу. Любит Федор Васильевич синеборские леса, особенно этот, сосновый, закрепленный за его совхозом. Сколько ни ездит мимо, а все любуется им, и на душе легчает, и уходят на время тяжелые думы.

По другую сторону дороги — обрывистый спуск к озеру Всесвет. Сжалось оно сейчас под хмарью, будто нищенка, неприглядное совсем. А в ясную погоду — глаз не оторвешь: прямо из далекой детской сказки синее море-окиян. А посредине Всесвета чудо-островок, который в старину Божьим звали, а теперь Монастырским. За его вековыми дубами видны крепостные стены, то бишь монастырские. Сам монастыришко после революции разрушен, заброшен. И до островка никому нет ныне дела в этих обезлюдевших после войны краях. Разве что случайные туристы поживут день-другой у развалин, расставив под дубами палатки.

Горечь всегда ложится на сердце, когда думает Федор Васильевич про островок: тоже ведь совхозная земля! А что с ней делать? Вглядывается и сейчас он в неясную даль, но не гонит он горечь от себя, потому что под настроение.

«…И на этом пятачке русский человек жил, пусть в рясу одетый. Сколько рыбы ловили! Все богатство монастырское от рыбной ловли шло. А как они булыжником — одинаковым да разноцветным, словно яйца пасхальные, опоясали островок! Теперь и гранитом не крепче по столицам реки одевают. А ведь никому не нужен стал. Но кого винить? Некого! Каждый мужик из здешних краев на фронт был взят, а один из десяти вернулся. Да и тот сразу в город подался. На производстве-то и надежнее, и сытнее оказалось».

Такие думы много раз занимали Прохорова. И в этот раз мысль свернула на наезженную колею.

«Оттуда и беды наши, — уныло умозаключает Федор Васильевич. — Разные, конечно, причины, но главная — ушел мужик в массе своей с земли, а возвращаться не желает. Был твердяк, да стал сибиряк. Не помнит деревню отца, зато на заводе славится. Эх, не нажить тех дней, кои прошли! И будешь тут злым, когда планы из года в год проваливаются, а от тебя ну ничто — да, абсолютно ничто! — не зависит…»

На огромном валуне, на самой, похоже, высокой точке этого открытого ветрам взгорья, чуть ли не отвесно обрывающегося к озеру, стоит человек в красивой кожаной куртке. Не здешний. Смотрит он тоже в сторону островка — и вроде бы жадно смотрит, потому что долго не оборачивается на натужный гул мотора: старенький газик нелегко взбирается на крутой и опасный в дождину подъем. Когда газик уже подполз к нему, человек, легко спрыгнув с валуна, в момент оказался рядом с дверцей Федора Васильевича.

— До «Сосновского» подбросите? — кричит он, и взявшись за ручку дверцы, быстро идет рядом.

Петр тормозит.

— Подбросим, — не очень дружелюбно кивает Федор Васильевич и открывает дверь.

Пассажир молча сидит сзади, крепко держась за железную скобу переднего сиденья. На спуске газик раскатывается скрежеща, жестко подпрыгивает на вымоинах, разбрасывая густой веер брызг. Спуск кончается чавкающей дорогой в низинном еловом лесу.

Федор Васильевич не любит этот сырой болотистый лес, на краю которого расположена неказистая деревенька Истошня, где он вынужден держать «плановых» совхозных овец. От сырости овцы болеют туберкулезом, и невыносимо жалко смотреть в их круглые непонятливые глаза, опечаленные страданием.

Овчар Илья Семенович Воднев всегда безбоязненно стыдит и ругает Федора Васильевича за овец, доказывая, что преступно гноить беззащитных животных в Истошне. А Прохоров, сдерживая раздражение, в тысячный раз вынужден объяснять Водневу, что есть план, что нет у него другой постройки под овчарню, кроме как в Истошне, и нет других работников для этого дела, кроме Воднева и его жены Серафимы. Но упрямого Воднева ничем не убедишь. «Испокон веку-то не держали в Истошне овец», — сердится он. И просит у директора дополнительно соломы и сена, и Федор Васильевич, тяжело вздыхая, все дает. Но овцы все равно продолжают болеть, дохнут, и доходу от них ни на копейку.

«Надо было все же настаивать, — думает Федор Васильевич, — доказывать, взять бы и просто не выполнить план. Строгача в худшем случае влепили бы, а овец с совхоза сняли. Невозможно же смотреть в их жалобные глаза! А он бы Воднева со всеми его бабоньками на сено, на грибы да клюкву бросил бы. Сколько клюквы пропадает в истошненских лесах! А она, говорят, нынче от радиации лечит. Всем на пользу, а интереса пока к ней никакого.

А уж для совхоза как прибыльно было бы! — размечтался Федор Васильевич. — И уж истошненские окрепли бы, и труд им в радость пошел бы. Эх ты, козина-образина, — ругает он себя, — не желал с начальством ссориться: мол, куда уж мне, уж дотяну до пенсии, уж как-нибудь план выполним. А оно вон как выходит — и план не выполняется, и хозяйство запущено…»

Федор Васильевич достает пачку «Беломора», кряхтя, оборачивается к пассажиру, угощая его папироской. Но тот отказывается: «Спасибо, не курю». Петр же ловко выхватывает из пачки беломоринку и, не бросая руля, зажигает спичку, прикуривает и еще успевает поднести огонек Федору Васильевичу. Похоже, настал момент повыспрашивать пассажира, кто он и откуда, решает Петр.

— Первый раз в наших краях?

— Первый, — односложно отвечает тот.

— Ну и как, нравится?

— Нравится.

— А, извиняюсь, к кому едете-то? Мы тут всех знаем.

— По делу, — отрезает тот. Но Петр не успел обидеться. — почему, Федор Васильевич, — спрашивает незнакомец, — озеро называется Всесвет?

— Дак путь здесь из варяг в греки проходил, — обгоняя директора, радостно поясняет Петр и, смутившись, виновато смотрит на Федора Васильевича, неуверенно добавляя: — Так ведь, извиняюсь, Федор Васильевич? Значит, по всему свету. Правильно, а?

— Правильно, — недовольный навязчивой болтливостью Петра, говорит Прохоров. И, повернувшись неловко к пассажиру, твердо смотрит ему в глаза. И встречает такой же твердый, прямой взгляд. Это ему нравится. Но говорит недружелюбно: — Ничего не получится, товарищ Седов. Не разрешается.

— Безвыходных положений нет, Федор Васильевич, — со спокойной убежденностью отвечает тот.

— Безвыходна только старость, — неожиданно для себя произносит директор.

Петр, разбираемый любопытством, наполовину убавил газ, чтобы за шумом мотора словечка не пропустить. «Что же, значит, получается? — все больше удивляясь, думает он. — Не только этот знает Федора Васильевича, ну это-то понятно: тут все знают Прохорова, но и сам директор, значит, знает этого товарища Седова. А я, директорский шофер, позорно не в курсе. Как же так получается?! А товарищ, значит, из военных: по кожанке видно. Однако чего ему от директора надо-то? Вот вопрос!»

К сильнейшему разочарованию шофера Петра Вортуньева разговор заглох и тайну раскрыть ему не удалось.

«…А этот бывший летчик, — размышляет Прохоров, — очень бы кстати пришелся в совхозе. — Он хмыкает довольно, повторив про себя брошенную Седовым фразу: — Безвыходных положений нет, Федор Васильевич. Вот я тебя, товарищ Седов, и поставлю перед выбором: хочешь жить в Сосновке — работай! А заслуг у нас у всех хватает…»

Седов соображает, как ему все же уломать директора и добиться, чтобы разрешил он продать ему избу умершей бабки Федосовой. Бабкин наследник, Федосов Егор Тимофеевич, живущий в Москве, с радостью согласился продать ненужный ему старый дом. Но все уперлось в директора совхоза Прохорова, который категорически отказался разрешить сделку.

Вчера Седов позвонил ему из синеборского Дома приезжих, прося о приеме. А Федор Васильевич накричал на него, заявив, что ему не до приема туристов, когда совхозных дел по горло, когда горит картофельный план и всякое такое, и бросил трубку.

«Но Седов, понятно, не из тех, кто при первой неудаче отступает», — уже с приязнью думает Прохоров.

Деревня Сосновка, где находится центральная усадьба совхоза, живописно раскинулась в уютной долине речки Кудь, впадающей здесь в озеро Всесвет. На ближней к Синеборью половине деревни — совхозная контора, клуб, столовая, механические мастерские; на дальней — новый коровник.

Контора помещается в обветшалом барском особняке с потрескавшимися резными украшениями, с деревянными колоннами, с ржавым флюгером на пикообразном коньке крыши. За особняком начинается парк со столетними дубами и липами, засыпанный октябрьским прелым листом. В конце парка — заброшенная танцплощадка и неказистого вида клуб, построенный сразу после войны.

Сосновский пейзаж венчает старинная деревянная церковь на взлобье дальнего холма с обрушившейся главой.

Беда одна с ней, — недовольничает иногда Федор Васильевич. — Наезжают по лету разные ученые и литераторы, ахают и охают, а потом к нему за помощью бегут: мол, национальная гордость, мол чудо деревянного зодчества. А он разве не согласен? Славная, конечно, церковка, с душой и любовью сработана. Но чем он может помочь?

Странные все-таки эти столичные люди, — часто думает Прохоров. — Плотников-умельцев у него нет, денег на лес, а тут не абы какой нужен, нет, да и прав на нее никаких нет. Ну, конечно, когда в бурю ей главу-то снесло, они ей досками шею-то закрыли, чтобы, значит, вода вовнутрь не попадала. Это они и без всяких просьб сделали.

«Да только она обречена, — убежден Федор Васильевич. — Скоро рухнет: вся уже грибком, гнилью пошла. Им облегчение, слава богу. А то ведь на что она нынче? Служила складом — польза была. Но это до войны. А после — заколоченная стоит. Попы, конечно, ее взяли бы, да только прихода им здесь не открыть: все по нынешним временам неверующими стали. Отремонтировать для туристов? Нет уж! Без них спокойней живется…»

У конторы их встречает доярка Дарья Павлова. Одета в плюшевую черную куртку, кирзовые сапоги, голова ярким цветастым платком повязана. Лицо у нее — белое, румяное. Глаза — синие, весельем искрятся. Говорят о ней, неунывающего характера бабонька, а уж работница и быстрая, и умелая. Федор Васильевич к Дарье Павловой всегда по-особому расположен, рад и видеть ее, и говорить с ней.

— Здравствуй, Федор Васильевич. С заявлением я к тебе, — говорит Дарья. — Ня могу я до праздников ждать. На покров хочу поехать в Москву-то, наш стольный град.

— Но, Дарья, я ведь тоже ня могу, — отвечает Федор Васильевич, невольно переходя на местный говор, где часто произносится «я» вместо «е».

— А ты мне, Федор Васильевич, три года отказывал в отпуске. Не подпишешь заявление, так возьму и уеду, — угрожает Дарья. Но без сердитости, хотя ясно, что так и сделает. — Я ить для совхоза себя не жалею. Нужно мне. Если бы не нужно было, не просила бы тебя.

— К Ваньке, что ли, собралась? — напрямик спрашивает Прохоров.

Муж Дарьи Ванька Павлов сбежал из совхоза в Москву на строительство. Сначала и Дарью все к себе звал. А она никак не могла себе представить: как же без нее коровы останутся? Да и что она в Москве-то делать будет? Требовала Дарья, чтобы Ванька возвернулся в совхоз, потому что стыдно ей людям в глаза смотреть, и «вопче» он подло поступает. А вот в последнем письме, знал Федор Васильевич, Ванька развода от Дарьи требует.

— Не стыдно-то, Федор Васильевич, на людях допытываться? — обижается Дарья.

— Ну уж какой тут секрет? — смущается Прохоров.

— А все равно не нужно, — настаивает она. Добавляет скороговоркой: — Был ручеек, был и муженек, прошла весна — ни ручейка, ни муженька.

— Ну ладно, идем подпишу, — сдается Прохоров.

— Когда меня примете? — мрачно спрашивает Седов и ловит на себе открыто любопытствующий, бойкий взгляд Дарьи.

— Эх, все же ясно, товарищ Седов, — с досадой говорит Прохоров. — Ну заходи в полдень, потолкуем. Тебе же спешить некуда, так?

— Так точно, — по-военному отвечает Седов.

Идет он к озеру. Вышагивает неуверенно, осторожно по качкому мосту над Кудью. И странно его видеть — крепкого, здорового — в растерянной боязни на небольшой высоте.

А Дарья идет следом: и видит это, и удивляется.

Седов желает посмотреть избу бабки Федосовой, побродить у обезглавленной церквушки, что совсем рядом с избой, а потом к озеру спуститься, к лодкам, постоять на песчаном мыске, что прямо напротив Монастырского островка.

Дарья, хлопоча у своих коров, нет-нет да и выбежит во двор глянуть, где приезжий красавец бродит. Любопытно ей: кто он и зачем перед самой зимой в Сосновку пожаловал? Не прочь она с ним познакомиться, хотя бы и покалякать. Оттого-то и стыдно ей у конторы было, что Федор Васильевич про Ваньку вспомнил. Действительно, к нему, подлецу, собралась она в Москву, чтобы уже все ему раз и навсегда выложить да и чтобы освободить себя от невыносимой уже душевной муки.

И вот выбегает Дарья в который раз взглянуть и ахает: лежит ее красавец недвижно поперек мыска, раскинув руки. Сначала думает: «Дурачится, у этих городских в деревне все баловство да праздность». А он не шелохнется. До-о-лго. Тут она пугается. Как была в одной фланелевой кофточке, распаренная от работы, так и несется по холодной промозглой сырости вниз под горку, к лодкам. Уж что несчастье с ним случилось, не сомневается. «Как журавль-то по мостку вышагивал», — мелькает в мыслях.

Лицо у него не то что бледное, а с синевой, голова бессильно в сторону откинута, а рот раскрыт — воздуха хочет глотнуть, а сил на это как бы нет. Дарья на колени падает, приподнимает его, прижимает к себе спиной. Он как бы в кресле оказывается. Его беспомощная голова приятно ей грудь давит. «Слабый пока — мой. А силы-то возвернутся, поди рассердится, застыдится», — ласково думает она. Сверху видит, как тяжело глаза открыл — блеклые, сонные налились, засверкали решимостью и страданием. Он быстро преодолевает себя, пугающая синеватость исчезла, лицо посерело, стало землистым. Он запрокидывает его к ней, благодарно смотрит, шепчет:

— Спасибо. Еще минутку разрешите?

— Да хоть час, — отвечает она, радуясь, что все обошлось.

Потом она помогает ему перебраться к перевернутой лодке, на которую удобно откинуться спиной, так, собственно, как она его держала. Когда устроился поудобнее, полулежа, Дарья к коровнику бежит, чтобы накинуть куртку, совсем продрогла, и молока ему принести.

Оставшись в одиночестве, Седов прикрывает глаза, расслабившись. И ему видится, что легкая озерная волна убаюкивающе покачивает лодку, которую к островку печально правит эта сильная женщина, а он с усталой улыбчивостью лежит в гробу. И вот уже эта неожиданно ставшая близкой женщина с покорной умелостью закапывает его у монастырской стены, а в ноги ставит крыло самолета. Она стоит у свеженасыпанного холмика, вытирает платочком печальную слезу, а рядом с ней — высокий бородатый старик, тот, что вышел из островного леска прямо на него. В то мгновение он думал о прадеде. Прадедом он и представился ему. Сердце сразу остановилось — и вот смерть! Прощай, Дарья! Прощай, прадед! Так и не узнав друг друга, расстаемся навсегда…

Седов с усилием открывает глаза — жив! О радость! Но ему все еще страшно, все еще не верится. И в эти минуты так ему хочется жить, ну хотя бы еще год, и именно здесь, и чтобы видеть Дарью, и он это сделает — обязательно сделает! — и ничто, и никто его не остановит теперь: ни болезнь, ни Прохоров, ни решения-неразрешения, откуда бы они ни шли, хоть сверху, хоть сбоку.

Седов встречает Дарью смущенной, счастливой улыбкой. Пьет с удовольствием молоко и оправдывается, как школьник.

— Давно со мной такого не было. Забыл даже. Но вот от судьбы да от сумы не уйдешь. — Сердится на себя, что оправдывается, и уже говорит жестко: — Теряю вот сознание, и моторчик стал никудышный. Но еще поживем!

Дарья печалится, осторожно спрашивает:

— Когда же это с вами приключилось? Когда нянать-то стали?

— Нянать? — удивляется Седов.

— Ну болеть, хворать, — поясняет Дарья.

— А-а… Уже больше года. — Говорит медленно, обдумывая: — Время хоть и мирное, а у военных, да еще в авиации, всякое случается. Меня не миновало.

Он замолкает. Интересно знать Дарье, что его не миновало, но она соблюдает деликатность, спрашивает о другом:

— А к нам чего пожаловали?

Этот вопрос ее, пожалуй, больше волнует. В сердце уже живет затаенная надежда.

— Поселиться здесь хочу.

— А сами-то из наших краев?

— Я москвич. А дед был синеборский. Из деревни Середка.

— Ой, так это в нашем совхозе! — обрадованно восклицает Дарья. — Через лес напрямую до нее всего километров пять, а по дороге все двадцать наберутся. Ой, к родственникам приехали?

— Нет у меня родственников.

— Поискать, то найдутся, — убежденно говорит Дарья. — Седовы здесь встречаются.

— А откуда ты мою фамилию знаешь?

— Так Федор Васильевич назвал.

— Вот он разрешит поселиться, тогда и найду.

— Без дела Федор Васильевич не разрешит, — качает головой Дарья.

— Но ты же видишь, какой я, — грустнеет Седов. — Самому стыдно без дела.

— Не беспокойся, — утешает Дарья. — В совхозе всякому дело найдется.

Они и не замечают, как перешли на «ты».

— Жить-то где будешь?

— Не знаю еще, Дарья.

— Ты ить и мое имя запомнил, — со стыдливой радостью произносит она.

Думал отставной майор Владимир Георгиевич Седов, что будет он жить в Сосновке в тишине и одиночестве, никого не касаясь. Будет рыбачить, что-нибудь мастерить и читать. И больше ничего. Вдали от всех забот, газет, призывов, сочувствий, соблазнов, футболов, хоккеев, друзей, чинов, сплетен и т. д. Все это ему уже было ненужным. К тридцати семи годам его профессиональная жизнь неожиданно сломалась. Из армии «комиссовали» подчистую. Было очень обидно. И он решил остаться наедине со своей обидой, с неподвластной никому несправедливостью — наедине в ожидании конца. Он имел на это право, и он уже никому ничего не был должен. Он никого не винил. Равнодушное сочувствие или сочувствующее равнодушие — какая разница?! Он ни в чем не винил свою бывшую жену, которая ушла от него. Ушла задолго до того, как это с ним случилось. Ушла к человеку, которого другие ни в чем не считали ему равным. Он никогда не поддерживал их осуждения. Он знал, что с другим ей будет покойно и понятно, так же, как твердо знал, что они с ней несоединимо разные люди, несоединимые в целое. Он не искал для себя новую женщину. Именно тогда он больше всего любил летать. Полет отнимает всего человека, до конца. Тогда он был счастлив. А теперь он хотел одиночества и покоя. Но где же их отыскать?!

А Дарья все вразумляет его, как найти беспроигрышный подход к Федору Васильевичу:

— Ты-то скажи ему, что бездельным не будешь. Он-то сам с утра до вечера бьется, а рук в совхозе не хватает. Бабы у нас все, да не молодые. Лют потому он на туристов.

— Ну, в механических мастерских я мог бы помогать, — прикидывает Седов.

— Так ты ему и скажи. Он-то душевный у нас, — убеждает Дарья, радуясь, что он останется у них в Сосновке.

2

Федор Васильевич сидит в кабинете мрачный и сердитый. Вот хотел было налететь на Седова, разругать вдребезги, мол, болтаются тут всякие бездельники, когда у других пуп от натуги разрывается, но сдержался, вспомнив, сколько обидных и несправедливых слов час назад наговорил ему по телефону Жгутов.

«Что ж на случайном человеке зло срывать? Он тут ни при чем. А кто при чем? — гложет Федора Васильевича обида. — Я разве при чем? И не делаю разве все, что в моих силах? А что неправильно делаю, так подправьте! Да разве я срываю план по картофелю? Если бы я только мог всех своих на картошку бросить! Мы, товарищ Жгутов, давно бы в передовиках ходили. А то ведь из года в год заведомо известно, что наш картофельный план от рабочих деревообделочного комбината зависит. А у Симакова свой план. Он то мало пошлет, то не тех. Как ему выгоднее. С него-то стружку не снимешь — он помогает. Он, можно сказать, спаситель. Да только не так это. И его разве обвинишь? Спасибо и на том, что помогает. Однако, когда погода была, у него квартал кончался и потому лучшие сентябрьские деньки пустыми остались. А теперь дождина. Одно несчастье с картофелем возиться.

…А ты мне кричишь: преступно бездействовал, про государственные интересы забыл, персонально за это ответишь, — с горечью думает Прохоров, а сам будто бы речь держит — и защищаясь, и обвиняя. — Я, товарищ Жгутов, не меньше тебя пекусь о государственном интересе. Ты не имеешь морального права бросать мне такие слова! Раз считаете, что не справляюсь, то снимайте! Но только не надо меня оскорблять.

…А ты тем более не смеешь, молокосос! — распаляется Федор Васильевич. — Меня уже в бюро райкома избрали, когда ты еще в люльке качался. Седин бы моих да орденов постеснялся! — И, уже остывая, думает: — А ведь едет он сюда вопрос подготовить о моем, значит, снятии. Ну что ж, Федя, наруководился, пора и честь знать. Да только, — опять осерчал Федор Васильевич, — нового поставите, а дела здесь лучше не пойдут! Здесь по-новому все осмысливать надо. Вам бы повдумчивее постановление Пленума прочитать, а не разносы устраивать! Разносами-то мы больше грешили. Потому неумно повторять наши прошлые ошибки. Не те нынче времена, товарищ Жгутов, не те и люди…»

Пока Федор Васильевич мысленно произносит свой защитительно-обвинительный монолог, Седов молчит, даже не заглядывая в усталое и подавленное лицо директора. Ждет, когда тот сам к нему обратится.

— Ну и что, товарищ Седов, ты от меня все же хочешь? — наконец спрашивает Федор Васильевич.

— Могу помогать в механических мастерских, — без всякого подхода объявляет Седов. — Зарплаты мне не надо. Хватает пенсии. А помогать буду.

— Ну и насколько тебя хватит с помощью-то? — невесело интересуется Прохоров.

Для Седова этот вопрос имеет иной смысл, чем то, о чем спрашивает Федор Васильевич. В своем смысле он и отвечает:

— Может быть, на год, а может быть, и на десять лет.

— И на том спасибо, товарищ Седов. Спасибо, что не бездельничать приехал. Нам таких только работничков и не хватает. Теперь нам все помогают, — мрачно иронизирует Прохоров.

В секретарской раздается бодрый, уверенный баритон Жгутова, и Федор Васильевич обрывает фразу. Он весь подается вперед, тяжело налегая на стол. Он как бы замер перед тем, как встать, когда в дверях появится Жгутов. И точно, как дверь открывается, Прохоров встает. Встает и Седов.

Жгутов входит стремительно, широко и уверенно распахнув дверь, задерживается на пороге, с легким удивлением обведя взглядом стоящих Прохорова и Седова. Решительно, громко закрывает дверь и твердо проходит через кабинет, на лице чуть заметная снисходительная улыбка, в серых глазах — холодок и недовольство. Крепко пожимает руки сначала Прохорову, а затем Седову. Рукопожатие с Седовым затягивает, цепко смотрит в глаза. Смотрит с интересом, вопросительно: что, мол, привело сюда?

Жгутов несколько выше Седова, шире в плечах. Русые волосы, зачесанные назад, непокорно спадают на высокий лоб, глубоко перерезанный двумя морщинами. Ему лет сорок. «Видно, крутой и властный человек», — думает Седов.

Жгутов садится на стул у стола Прохорова. Тяжело опускается в кресло Федор Васильевич и сразу тянется за папироской.

— Садитесь. Что же вы стоите? — предлагает Седову Жгутов.

— Как добрались, Леонид Александрович? — интересуется Прохоров.

— Без приключений, Федор Васильевич, — Жгутов опять внимательно и цепко смотрит на Прохорова и Седова, спрашивает: — Я не помешал вам?

— Да нет, что вы, Леонид Александрович, — откликается директор.

Жгутов улыбается: спокойно, по-дружески.

— Хорошие у тебя места, Федор Васильевич. Не удержался и постоял пяток минут на горке у камня. Знаете, где это? — обращается он к Седову.

— Знаю, — отвечает Седов.

— Ну а как преодолеваем трудности, Федор Васильевич? — вопрос поставлен Прохорову. Но Жгутов не дает ему ответить, а продолжает, смотря с легкой улыбкой то на директора, то на Седова: — Создаем их сначала, а потом преодолеваем. Диалектика. Не можем мы без преодоления жить. — В серых жгутовских глазах сверкнул ледок: — А если разобраться, то все наши трудности от упрямства и консерватизма. Не правда ли, Федор Васильевич?

— Может быть, и так, — соглашается Прохоров и давит было уже появившуюся на его сумрачном лице веселую улыбку. Он понял, отчего Жгутов двусмысленности говорит, хотя приехал разнос ему учинить. Федор Васильевич как-то запамятовал, что в Синеборье пожаловал корреспондент из Москвы и хотел у него в совхозе побывать, но соблазнился поездкой в дальнее лесничество к Светлым озерам. Однако Жгутов не знает, где сейчас корреспондент, и в полной уверенности, что Седов им и является.

— Трудностей, конечно, много, — продолжает Жгутов. — И все же преодолевать их надо.

— Вы про план по картофелю, Леонид Александрович? — прямо спрашивает Прохоров.

— Нелады у тебя вроде с планом, Федор Васильевич?

— Сами знаете, что нелады, — легко соглашается Прохоров и довольно думает: «Как бы он меня разносил сейчас, не окажись тут Седова. Ишь ты, как жизнь устроена: для своих — ругань, для посторонних — вежливость…»

— А не поехать ли нам, Федор Васильевич, на поле? Народ поддержим, а?

— Как прикажете, Леонид Александрович.

Жгутов протестует:

— Ну вот: прикажете! Я гость у тебя, Федор Васильевич. А ты — прикажете! Зачем же так? Товарищ вот не поймет наших отношений. Поедете с нами?

— Поеду, — говорит Седов. Думает невесело: «Грозный Федор Васильевич Жгутова на «вы» называет, а тот не стесняется тыкать директора. Должность, выходит, важней возраста…»

Когда садятся в директорский газик, Прохоров успевает шепнуть Седову:

— Имей в виду — ты московский корреспондент.

— Что? — удивляется Седов.

— Тут один сейчас приехал, понял?

— Понял, — пожимает плечами Седов.

Жгутов и Седов сидят сзади.

— Как там Москва-матушка поживает? — интересуется Жгутов. — Давненько я там не был.

— Ничего нового, — рубит Седов.

— Быть того не может, — не соглашается Жгутов. — Столько событий, а вы — ничего нового.

— События событиями, а нового — ничего, — упрямится Седов.

Прохоров спрашивает:

— Как мы, Леонид Александрович, сразу поедем на уборку или вы еще куда заглянуть хотите?

— Сразу давай, — недружелюбно утверждает Жгутов, но, поймав себя на повелительном тоне, смягчает впечатление, обратившись к шоферу: — Ты, Петр, ближней дорогой езжай, ладно?

— Понятно, Леонид Александрович, — довольный вниманием, отвечает Петр.

— Нравятся вам наши места? — спрашивает Жгутов Седова.

— Замечательные места, — убежденно говорит Седов. Мрачновато добавляет: — Однако в вашем районе, видно, как веками повелось, так и идет. Поэтому не обессудьте, многое не понравилось.

— Любопытно. Что же?

— Многое, — говорит Седов, не намереваясь перечислять недостатки.

— В совхозе, что ли? — настаивает Жгутов.

— И в совхозе тоже, — подтверждает Седов. — Но не только. Что за город Синеборье? Чем он отличается от того, каким при царе Горохе был? Мало чем, если совсем ничем. А ведь исторический городок — летописи упоминают. А в городе — ни одной асфальтированной мостовой, ни одного современного здания. Да и многое другое.

— Ага, вот вы о чем. — Жгутов даже распрямился для полемики. Он любит спорить. Энергично говорит, выкинув вперед руку и начав каждое слово прибивать взмахом сжатого кулака: — Но возьмите районный центр Изведовск. Еще в двадцатые годы был деревней. А сейчас и промышленность, пусть не ахти какая, и улицы асфальтированы, и современные дома понастроены. Были в Изведовске?

— Не был, — говорит Седов.

— Приезжайте, увидите. Центр города — совсем новый. Недавно районный Дом культуры сдали: из стекла и бетона! Не отстаем. А заводская окраина? Люди не случайно Черемушками называют.

Жгутов гордится изведовскими новостройками. Сам немало усилий вложил. Захудалость Синеборья его меньше волнует. Не задевает, так сказать, с точки зрения развития. Но лично он свое родное замшелое Синеборье любит больше чистенького, типового, правильного Изведовска. Ведь в стареньком Синеборье, обросшем легендами и тайнами, столько щемящей сердце поэзии, так сказать — как в догорающей свече, почтовой тройке, развеселом гулянье на масленицу… Стоит ли спешить разрушать поэзию? Жгутов, конечно, утверждает это не умом, а сердцем. Но сейчас Седов бросил вызов, перечеркнув поэзию и подчеркнув отсталость. Надо отвечать. Жгутов говорит:

— Согласен: с Синеборьем подотстали. Сколько уже ругались с директором деревообделочного комбината, а он все избы ставит.

— А что же он может еще? — вставляет Прохоров.

— Ты, Федор Васильевич, не защищай. Вы с Симаковым всегда заодно, — пристегивает того Жгутов.

— Избы избами, — продолжает спор Седов, — а вот известно, что из Изведовска в Синеборье по осенней распутице, бывает, и на газике не проберешься. Так ведь? А из Синеборья в соседний район вообще дороги нет. Дорога-то древняя существует, но заброшена и ныне чуть ли не в тропу превратилась. Потому что бесхозная, ненужная районам. Правильно? А ведь эта дорога в Прибалтику, в Европу ведет.

— Любопытно, — подначивает Жгутов. — А вы знаете, что здесь путь из варяг в греки проходил?

— Вот именно: проходил! — в сердцах говорит Седов.

— Так вы напишите! — со сдержанной издевкой подсказывает Жгутов. — А тот ведь в Москве, пожалуй, и не знают, а? Выделят нам средства на дороги, на строительство, а уж мы не оплошаем. Хоть до самой Франции шоссе закатим. Вот Петру лафа будет. А, Петр? На «Волгу» пересядешь и помчишься хоть до Праги, хоть до Парижа. Не возражаешь? Да я и сам с тобой прокачусь. Как, а? Согласен?!

— Ну уж скажете, Леонид Александрович, — сомнительно хмыкает Петр.

Но Седов и Прохоров не поддерживают ехидное веселье Жгутова. Потешаться-то не над чем. Замкнуто, задумчиво молчат.

Жгутов сердится.

Зачем же его тыкать в такие несуразности, — думает он. — Разве у него душа не болит о дорогах, о технике, о совхозном безлюдии? Не то что болит, а кровью обливается. Кровь, можно сказать, зачерствела уже. Чем тыкать, не лучше ли в колокола звонить, особенно этому залетному писаке! А то все бесплодной болтовней кончается. Не ему, Жгутову, выслушивать об Изведовском районе. Он его как свои пять пальцев знает. А вот всей России не мешало бы знать о них. Авось помогут…

— Ну а вы, товарищ корреспондент, будете писать о наших дорогах? — жестко спрашивает Жгутов. — О старинном городе Синеборье, о совхозе, обо всем, что вы увидели и увидите еще в Изведовском районе? Вы же не для личных впечатлений сюда приехали? Наверно, на всю страну разразитесь критикой? Однако обязательно заезжайте в Изведовск, к нам в райком, мы ничего скрывать не будем — ни плохого, ни хорошего. Что у нас есть, о том и пишите. Или не будете писать?

— Не буду, — говорит Седов.

— Почему же? — искренно удивляется Жгутов.

— Я не корреспондент.

— А кто же?

— В общем-то никто, — мрачно объясняет Седов. — Я бывший летчик, майор в отставке.

Прохоров осуждающе, с сожалением смотрит на Седова: мол, подвел, комедию испортил. Однако прямота Седова Федору Васильевичу нравится. И разговор понравился. И то, что не подломил того Жгутов, не подмял под себя.

«А Седова, видать, и не подомнешь, — с новой теплотой думает Прохоров. — Этот сам силу любит и правду. И я бы, пожалуй, мог противиться, возражать Жгутову, если бы когда-то не сдался, не уступил. Эх, Федя, раз уступишь, и пошло…»

Жгутов раздосадован. Прежде всего на себя. Не познакомившись, принял случайного человека за корреспондента и повел себя не так, как следовало бы. Но Седов ему все же понравился. Жгутов даже поверил, что этот «корреспондент» сможет донести до общественности и вышестоящих товарищей, почему трудно им в Изведовском районе, почему планы у них постоянно трещат и почему настоятельно необходимо, просто пора уже обратить самое пристальное внимание на их забытый, неудачливый край.

«Отстаем ведь мы, — думает Жгутов, — не оттого, что бездельники и лентяи, а оттого, что сами объективные условия — из года в год! — не дают нам окрепнуть, развернуться, разбогатеть. Все, что сказал майор, справедливо. Но это беспокойство случайного человека. Именно вот таких-то и не любит Прохоров, обзывая их чохом — туристы! Старик и прав и не прав. В перспективе — не прав! Зачем же их гнать, отпугивать? Они могут оказаться полезными, как вот профессор Буданов. Нельзя быть твердолобым, Федор Васильевич. А этот летчик ох как может еще быть полезен в районе. Непременно надо пригреть», — решает Жгутов.

— Надолго к нам? — спрашивает он Седова.

— Думаю, что надолго, — отвечает тот.

— Непременно заезжайте к нам в райком. И прямо ко мне.

— Хорошо, — обещает Седов.

«Однако стоит ли будоражить себя тоской по заросшей дороге, — продолжает думать Жгутов. — Этак можно совсем истосковаться. А нам это не пристало. От тоски скиснешь, простоквашей станешь. Нельзя топтаться на месте. Шаг за шагом, а только вперед. В этом диалектика и оптимизм. Оптимизм надо внушать людям…»

Жгутов по натуре оптимист. Он верит, что преодолеть можно все. Нужно только иметь большое желание и упрямство. И не нюниться, если сразу не получается. Сразу, он знал, очень многое не получается. Но безысходных ситуаций не существует. Какой-то путь всегда есть. А потому — думать и искать.

Он вспомнил, как приехал после сельхозинститута в совхоз «Изведовский». Директором там был Коромыслов. Типичный Федор Васильевич, будто братья родные. Был он, по твердому убеждению Жгутова, ретроград и волюнтарист, хотя и честнейший, ничем не запятнанный человек и работяга, как вол. Но дальше инструкций и планов ничего не видел и не осмысливал. Дела в совхозе были запущены, никакого просвета. Коромыслов ходил вечно мрачный, курил по три пачки «Беломора» в день, ругался и матерился безбожно. Его побаивались, но любили: сам-то не знал ни дня, ни часа отдыха. Рассуждали о совхозных делах покорно: а что поделаешь? Потом он ушел на пенсию. Жгутова назначили директором. В три года из птицефермы он сделал птицефабрику, а совхоз миллионером. Теперь доходы «Изведовского» покрывают недостачи всех остальных десяти совхозов района. И район, как говорится, на балансе.

Два года, как выбрали Жгутова секретарем райкома партии по сельскому хозяйству. Начал он с того, что возродил льноводство в совхозе «Заозерный». В этом году уже значительный доход получили. Дальше — легче будет. Но главная проблема — недостаток рабочей силы. Выход единственный — техника! Выбор Жгутова и райкома пал на совхоз «Сосновский».

Почему на «Сосновский»? Жгутов рассуждает так. Во-первых, к этому совхозу, расположенному вдоль живописного правобережья озера Всесвет, можно привлечь широкое общественное внимание. Ныне заметна тяга к старине. Рядом Синеборье. В самой Сосновке церквушка XV века, как говорят специалисты, чудо деревянного зодчества. Напротив Сосновки — чудо-островок, облюбованный туристами. Туризм на глазах растет. Сосновка — обязательный пункт посещения. Значит, совхоз должен быть показательным. Для этого нужна техника. Жгутов верит, что он непременно ее добьется сверх плана вот под эти аргументы. А во-вторых, есть Синеборский деревообделочный комбинат, который без ущерба для себя обеспечит эту технику рабочими кадрами. Симаков давно уже шутит: дайте мне совхоз, как подсобный цех. Вот и дадим! Но по-настоящему! И в-третьих, у Жгутова есть кандидатура на место Прохорова — молодой и энергичный агроном из его бывшего совхоза «Изведовский».

«…И ничего не поделаешь, Федор Васильевич, — продолжает мысленно упреки Жгутов. — Придется тебе освободить директорское кресло. Не понимаешь ты требования времени. И туристы — не враги наши, а наши друзья. А ты на них только бычишься. Сколько уже на тебя жалоб прислали! Разве так можно?»

Жгутов говорит, обращаясь к Седову:

— Вы думаете, нас не волнует заброшенная дорога? Мы о ее восстановлении только мечтать можем. Но ведь это дело государственное. Профессор Буданов, знаете такого? Известный историк. Однажды он о ней статью написал. Но никакой реакции. Забывают о нас часто, хоть и центр России. Правильно, Федор Васильевич?

— Вам виднее, — отчужденно бурчит тот.

3

У деревни Истошня, на окраине которой — овчарня, Жгутов просит остановить газик. Раздосадованный своей оплошностью с «корреспондентом», рассерженный в определенной мере за это и на Прохорова, он хочет теперь побольше досадить директору. В «Сосновском», считает Жгутов, все, кроме молочной фермы, в полном провале. И уж более преступного упрямства, как держать овец в сырых истошненских лесах, придумать нельзя. Заодно Жгутов решает опустить заезжего москвича в самую глубину совхозных бед.

Старая деревянная постройка, где размещаются овцы, крайне непривлекательна в сырой, тусклый день. Раздражение Жгутова уже накалилось до гнева: два года твердит он Прохорову, чтобы убрал он овчарню из Истошни, чтобы перевел ее в сухие места. Но безуспешно. Насмерть заупрямился старый черт. Только и долдонит, что нет в совхозе хороших мест для овцы и что «спокон веку» не держали тут отар.

«Враки! — думает Жгутов. — Раньше в каждом крестьянском дворе была овца. Была же, Федор Васильевич, не отвергнешь! Ты еще ответишь на бюро! Мы ведь только на овцах и можем давать план по мясу! И ты мне, Прохоров, мозги не вправляй!..»

Овчар Илья Семенович Воднев услышал шум машины, открыл скрипучую половину ворот, выйдя навстречу. Он небрит, остро торчит седая щетина на худом морщинистом лице, под глазами — синеватая припухлость, на вид ему лет шестьдесят. Одет он в потасканную стеганку, испачканные серые порты, заправленные в старые сапоги, на макушке едва держится ушанка с обвислыми в разные стороны отворотами, обнажая высокую лысину. Он подозрительно и недобро смотрит на Жгутова и Седова, не здороваясь, потом переводит потеплевший усталый взгляд на Прохорова.

— Так, Федор Васильевич, всю ночь провозились с маткой. Отошла вродя.

— Ну хорошо.

— А что случилось, товарищи? — строго спрашивает Жгутов.

— Занемогла, — односложно отвечает Воднев.

— Ну вот что, Воднев, — недовольно говорит Жгутов, — показывай, как вы овец мучаете.

— Так на то ваша воля, — упрекает Воднев.

— Это как же понимать? — возмущается Жгутов.

— Так и понимайте, — устало отвечает тот.

Они входят в сумрак овчарни. Там прохладно, сухо, пахнет сеном. Несколько овец жалобно блеют.

— А где остальные? — строго спрашивает Жгутов.

— На выпасе, — поясняет Воднев и ожесточается: — Вот что я тебе скажу, товарищ Жгутов: не нужно в совхозе овец держать! И ты не дави на Федора Васильевича! Ежели не понимаешь, то пойдем покажу я тебе и товарищу твоему, — кивает он в сторону Седова, которого тоже принял за городское начальство, — наши выпасы. Беда сплошь!

И, остывая, добавляет, нажимая на «я»:

— Мяста у нас водянистые, а овца этого не любит.

— Я это знаю, Воднев, — спокойно говорит Жгутов, сдержав себя от желания накричать и на Воднева и на Прохорова. Присутствие молчаливого Седова смущает его. — Но разве у вас, кроме Истошни, других деревень нет, а?

— Как нет? Есть, да выпасов нету. Поле-то ты не разрешишь овце отдать, а?! Не разрешишь ведь! — наседает Воднев.

Жгутов уже не сдерживается, говорит на повышенных тонах:

— Что вы мне с Прохоровым все мозги вправляете?! За дурака считаете?! Овца — это мясо и шерсть! Понятно?!

— Ануть понятно, — тянет со снисходительной ухмылкой Воднев и, перекосившись набок, юродствуя, заглядывает Жгутову в глаза снизу вверх: — А ежели кликмат не подходящий?! А?! А?! А?! Получишь ты мясо и шерсть?! Получишь?! Дудки тебе!

— Перестань ты, Илья Семенович! — урезонивает Прохоров.

— Могу и перестать, — сразу соглашается Воднев, распрямляясь, посумрачнев лицом хуже дня дождливо-тусклого.

Но Жгутов не хочет сдаваться. Он гнет свое. Только уже совсем спокойно, ледяным угрожающим тоном, как начальник, как лицо решающее и власть имеющее.

— Ну а объясни, Воднев, почему в старину в каждом дворе овцы были?

— Чего ж тут объяснять? — устало говорит Воднев, уже со всем смирившийся. — И в Истошне были. Одна овца — не отара. В этом и хитрость.

И вдруг Жгутову до стыда становится ясно, что он не прав и что разговор бессмысленный и бесполезный.

— Ладно, вас, я вижу, не переубедишь, — бросает он, выходя из овчарни.

На моросящем дождике Воднев догоняет его, трогает за плечо:

— Ты уж, Леонид Ляксандрович, не обижайся. Кликмат-то у нас, сам видишь, неподходящий. Ты уж зайди ко мне в избу, — просит униженно, — отведай клюквенного морсу.

Жгутов останавливается и будто по-новому видит его: старый овчар неказист и жалок, болезненно усталый — ведь всю ночь провозился, спасая матку. Острый стыд охватывает Жгутова, здорового и выспавшегося, жалость сжимает сердце. Он ведь обижал Воднева, честного и преданного работягу, он ведь заносился, упивался властью. «Стыдно! Стыдно! — раскаивается Жгутов. — Не так надо решать! Думать тут надо!»

— Ну что ж: давай попробуем твоего морсу, — соглашается Жгутов и так сразу, по-доброму соглашается, чтобы ясно было, что предыдущий резкий разговор он вычеркивает из памяти и зла не таит.

Идут вдоль деревни. Многие избы выглядят мертвыми. Окна и двери крест-накрест заколочены досками. Из остальных валит белый дым, пластаясь по непогоде к земле. Изба Воднева оказывается самой большой, стоит прямо и крепко. Ее украшают замысловатые резные наличники. Крыша — светлая, недавно, видно, перекрытая хозяином новой щепой. В просторных холодных сенях стоят несколько огромных бочек с клюквой, мотоцикл, лодочный мотор, лопаты, грабли… Из-за дальней бревенчатой стены раздалось поросячье похрюкивание.

— Поросенка держите? — интересуется Жгутов.

— Свиноматку, — поясняет Воднев.

В дверях встречает жена Воднева Серафима Гордеевна, невысокая, круглая женщина. Черные без сединки волосы затянуты в пучок на затылке. На полном лице и удивление, и радость, и озабоченность.

— Здравствуйте, здравствуйте, — тараторит она. — Проходите, пожалуйста. Да не вытирайте ноги, не убиралась я еще. А как чувствовала, щей наварила. Да проходите, проходите же.

Они входят в большую комнату. Посредине стол, покрытый клеенкой, венские стулья, табуретки, потертый, лоснящийся диван, над которым рыночная картина с белым лебедем в голубом пруду. Между окнами этажерка с пожелтевшими книгами, многие из них — школьные учебники: физика, химия, родная речь. На подоконниках — горшки с геранью. В углу — огромный приемник послевоенного производства. На нем простенький будильник тех же лет.

Федор Васильевич сразу садится в угол дивана, закуривает, а внимание Жгутова и Седова привлечено фотографиями, сплошь закрывшими противоположную белому лебедю стену. Особое удивление вызывает цветная фотография в застекленной рамке, расположенная в центре. На ней — сияющий толстый африканец и худенькая, невысокая блондинка с вымученной улыбкой, положившая тонкие руки на плечики весело смеющихся девочек-негритянок, одетых в белые платьица-раструбы, с пышными бантами в коротких курчавых волосах. Седов недоуменно смотрит на Жгутова. А тот с легкой усмешкой смотрит на него и молчит. Наконец поясняет:

— Это дочь Воднева.

Седов переводит взгляд на Федора Васильевича, ища дополнительного пояснения, пока хозяева один в кладовке, а другая на кухне. Но Федор Васильевич усиленно изучает пальцы. Помогает Жгутов, спросив:

— А где они живут, Федор Васильевич?

— Эх, запамятовал, — говорит Прохоров, все рассматривая пальцы и не поднимая глаз. — Ну как же называется, где этот был, ну как его — Кваме Нкрума?

— Гана, — говорит Седов.

— Вот, вот, — поддерживает Прохоров и смотрит как-то издалека на Седова, прищурившись, с усмешкой, — Ганой и называется. Пишет, что у нее там особняк с бассейном.

— Довольна жизнью? — удивляется Седов.

— Этого уж я не знаю, — разводит руками Прохоров.

— Ты бы, Федор Васильевич, никого из совхоза не отпустил. Даже в Синеборье, не то что в Африку, — как бы полушуткой отводит разговор в сторону Жгутов, сосредоточенно прикуривая.

— Разве теперь кого удержишь? — с досадой замечает директор.

Входит с чугунком щей Серафима Гордеевна, сразу догадывается, о чем говорят. Слезы наворачиваются на глаза, прикусывает губу, и сил уже нет держать тяжелый чугунок. Едва не опрокидывает его, ставя на стол. Хватает уголок передника, трет глаза, вздыхает, всхлипывает:

— Горе, горе у нас, — поясняет сквозь слезы. — Ну зачем нам ее посылки? Вон я их складываю в сундук. Может, бросит его, приедет. Пишет все, что хорошо. Мир, говорит, увидела. В Лондоне была. Так и без этого мир-то увидеть можно. А теперь куда она с ними? Привязала себя к Африке. А плохо ей там, очень плохо. Сердцем чую. Любименькая у нас была… самая младшая… после войны… а вот как…

Серафиму Гордеевну уже душат рыдания, захлебываясь в слезах, убегает в кухню. Слышно, как урезонивает и успокаивает ее Воднев. Наконец несет он полную четверть клюквенного морса. Лицом почерствел, окаменел. А глаза у самого блестят слезой, Федор Васильевич, не стесняясь, тяжело вздыхает, сочувствует.

— Что теперь поделаешь? — говорит он.

— А что теперь поделаешь? — эхом повторяет Воднев. — Жизнь только наша с Серафимой Гордеевной опечалена на устатке лет. Только и говорим, только и думаем о ней. Зина-то: как она там и что с ней? — Илья Семенович говорит и разливает по стаканам морс. — Радость наша была. Я после войны пришел — один на всю деревню. Старшие дети уже подросли. Вскоря сыновей в армию проводили, а старшая дочь замуж в Калинин вышла. Старший Иван в Новосибирске на заводе работает, а Петр в Москве пристроился. К нему Зина и поехала, учиться там на медсестру. Серьезная она была девочка.

— Вот не уговорил бы меня отпустить ее, — вставляет с упреком Прохоров.

— Ануть верно, — тяжело вздыхает Воднев. — Кто ж знать-то мог, что так случится?

Вернулась с тарелками, половником и ложками Серафима Гордеевна. Глаза красные, сухие уже, успокоилась несколько, но вздыхает протяжно, горько. Разговор затих. Молча стала разливать щи.

— Да мы на минутку зашли, Серафима Гордеевна, — смущенно говорит Жгутов.

— Уж не обижайте, Леонид Ляксандрович, — просит она.

Воднев предложил самогонки.

— Ну что ты, Илья Семенович, — отверг Жгутов осуждающе. — Рабочий день, как можно?

Но Серафима Гордеевна поняла по-своему, поддержала мужа.

— Он для себя гонит, — поясняет она. — Кажный раз в Синеборье не съездишь, а Федор Васильевич запретил в совхозе торговать водкой. Только по праздникам. А душа, она не по праздникам просит. Я вам быстренько закуску сооружу — капустку с клюквой, грибков, сальца порежу. Соглашайтесь, Леонид Ляксандрович!

— Спасибо, но ни в коем случае, — твердо заявляет Жгутов, удивляясь, о чем они говорят: о самогоне, деле подсудном.

Ему бы по положению надо возмутиться, а он просто отказывается. А как тут возмутишься? Вот хозяйка подчеркивает: для себя гоним, «кажный раз» в Синеборье не съездишь. Подумал Жгутов, что и в этом можно резко упрекнуть Прохорова. Мол, самоуправством довел людей до самогоноварения. Но он, Жгутов, не опустился до такого. Передернуть можно любые факты. Вот и с овцами, думает он, не все так просто. Не только «кликмат здесь не подходящий», но и кого, кроме Воднева, заставишь возиться с овцами? Некого! А его из Истошни не двинешь — он вон дом какой построил, хозяйство, «мяста» свои, да и жизнь вся, помимо войны, тут прошла. Это, пожалуй, более важно, чем «кликмат». И все же, решает Жгутов, устарел ты, Федор Васильевич, надо тебя снимать с совхоза.

Щи они едят молча, а Серафима Гордеевна все равно принесла и капустки с клюквой, и грибков, и сальца нарезала.

— Я так понял, — тактично говорит Седов, — что вы не одобрили замужество дочери?

— Это все Петька-подлец! — взрывается возмущением Серафима Гордеевна. — Ходил с Джоном по ресторанам — мир и дружба! — и сестру не уберег. Непутевый он и ленивый с детства был, а сейчас — пьяница!

— Твой Петька и из совхоза не одного сманил, — упрекнул Федор Васильевич.

— Поверите ли, видеть его ня могу, подлеца. А Зиночка у нас совестливая была, обязательная, — смахивает слезы Серафима Гордеевна.

— Успокойся. Не трави душу, — тихо просит жену Воднев.

Жгутов встает из-за стола, благодарит за угощение. Хозяева его удерживают.

— Спасибо большое, но никак не можем, — непреклонен он.

— Заехал бы как-нибудь, Леонид Ляксандрович, поговорить надо, — просит Воднев.

— Обязательно заеду, Илья Семенович, — обещает Жгутов.

В сенях Воднев задерживает Прохорова, спрашивает:

— Точно заедет?

— Раз Жгутов обещал, выполнит, — без радости подтверждает директор.

4

Сорвался крупный холодный дождь с градом. «Дворники» на фронтальных стеклах газика не справляются с бьющим ливнем. Изнутри стекла непроницаемо запотели. Петр рукавом оттирает запотелость, но видимость остается мутной, изменчивой.

Газик надрывно гудит, буксуя на скользкой поверхности.

От плохой видимости Петр не замечает рытвин, вездеходик проваливается, кривится, подпрыгивает, и тогда вместе с ним болтаются в стороны пассажиры, подпрыгивают, упираясь головами в мокрое брезентовое покрытие.

Но вот наконец дождь умерился, почти затих, быстро посветлело, и вдруг впереди на краю длинного прямого подъема появилась голубая полоска далекого чистого неба и неправдоподобно, как чудо, блеснул солнечный луч. Но тут же натекла длинная плотная хмарь, закрыла проблеск. Однако дождь кончился.

А вокруг невозмутимо стоит, думая свою осеннюю думку, красивый и стройный еловый лес. За подъемом истошнинская ель переходит в сосняк, а за ним начинается густой смешанный лес, в котором и по сумрачной сырости весело и празднично серебрятся березы. И, только проехав этот веселый лес, они вырываются на огромное полевое пространство, разделенное пополам дорогой. У дальнего леска на берегу речки Кудь уютно примостилась деревня Середка.

Сердце Седова сдавливает радостной болью: «Вот она, вот она — Середка!»

Все поле отдано совхозной картошке. Вдалеке виднеются трактор с прицепом и работающие люди. Крытый брезентом грузовик, привезший синеборских рабочих, стоит у обочины дороги сразу при выезде из березового леса. Шофер дремлет в кабине, надвинув кепку на глаза.

Петр затормозил газик рядом с грузовиком. Он быстро выскакивает, откинув спинку своего сиденья для прохода Жгутову. Тот легко выбирается на скользкую глину дороги. Федор Васильевич тяжело пыхтит, неуклюже выставляя ноги в открытую дверь и осторожно сползая по сиденью, чтобы при соприкосновении с мокрой дорогой не поскользнуться и не упасть по-стариковски беспомощно и позорно. А Седов лихорадочно решает: идти ли ему с Жгутовым и Прохоровым к работающим или, отделившись от них, в трепетном нетерпении поспешить в Середку, в деревню его деда и всех прадедов, в его единственную деревню на всей земле.

«Нет! нет! не сейчас, не сегодня, не второпях! А завтра, послезавтра, в один из дней, которых еще много впереди! И не раз, и не два, и не для поклона, хотя прежде всего это, а узнать, расспросить, осмыслить, понять…»

Седов чувствует, как ледяные мурашки бегут по коже, как ему становится холодно, его дергает дрожь, но больше от волнения, и, сдерживая себя, успокаивая, он решает не говорить ни Жгутову, ни Прохорову и никому еще, что здесь его предки, его корни, его родина, его Россия. Потому что они не поймут его возвышенных чувств, занятые своим картофельным планом. Пробудившаяся в его душе восторженность им сейчас чужда, неинтересна. Его мысли им могут показаться смешными. Они не готовы сопереживать. «Нет, не сейчас, не сегодня!..» И он успокаивается, тая свою тихую радость.

Они тяжело идут по неубранному картофельному полю, увязая в мягкой грязи. Впереди Жгутов, за ним, едва поспевая, Прохоров и, все отставая от них, Седов. Он полон благодарности к этому сумрачному деньку, подарившему ему встречу с родной землей, прикосновение к изначальности. Вот оно, усталое осеннее поле, как сто, как двести, как тысячу лет назад, низкое небо, лес-страж и люди, такие понятные и такие родные.

Сколько же веков кормит русского человека это крошечное полюшко среди бесконечных лесов? — думает Седов. Скольким оно дало силу, ум и страсть? Не от вятичей и кривичей, похоже, досталось оно, а сотворил его беглый, униженный, но непокоренный русский человек. В том черном XIII веке, когда татарская саранча топтала и жгла по-азиатски бессмысленно и беспощадно Киевскую матушку-Русь, единственный путь спасения лежал в леса, подальше на север, где они глуше и непроходимее, той самой обратной дорогой из греков в варяги. Чтобы переждать, пересилить негодину. И взлелеять новых воинов. И отомстить наконец!

…А сколько умельцев, искусников вышло отсюда? Дед рассказывал, какой непревзойденный мастер по дереву был его отец, прадед Седова. Однажды в три дня построил церковь без единого гвоздочка. Дед клялся, что сам помогал ему. Конечно, сказка, но что-то несомненно выдающееся толкнуло к такому восторженному преувеличению. Но нет церквушки в Середке. А в Сосновке — старинная, времен Ивана Грозного. Разрушили? Вряд ли. Дед рассказывал, что изба его родителя, моего прадеда, была красоты незабываемой. Как сказочный терем стояла, разукрашенная резьбой. Один синеборский купец, известный лесопромышленник, на коленях умолял прадеда продать терем или такой же точно ему в Синеборье поставить. Деньжищи громадные предлагал. Но прадед почему-то отказал купчине…

…А вот почему дед ни разу на родину не возвращался — загадка. Объяснял, что терем в революцию сгорел, а прадед в Сосновку переселился, у людей квартировал, вскоре и умер. Прабабка же в монастырь на север ушла, там и затерялась. Стыдился в чем-то дед за родителей, скрывал тайну. А ему, мальчишке, невдомек было настаивать. Только перед смертью часто плакал дед, все прощения просил…

Они уже подошли к трактору, люди оторвались от работы, окружили их, стеснительно здороваются.

— Ну как дела, товарищи? — громко и бодро спрашивает Жгутов. — Успеете сегодня-завтра закончить?

— Не получается, товарищ Жгутов, — извинительно ответил за всех невысокий чернявый мужчина лет пятидесяти, бывший за старшего. — Вон еще сколько, — показал он рукой вокруг, — а денечки короткие да вот дождик мешает.

— Ну а когда же? — невесело спрашивает Жгутов, тоскливо подумав, что план сорван и перед областью не оправдаешься.

Очковтирательством он не занимался. Один раз против совести пойдешь, считал он, а там уже не остановишься, как с горы понесет. Сколько уже этих самых ловкачей очковтирателей хребты себе поломали. Но главное — без совести ты уже не человек, личность разрушается.

Не умел Жгутов ловчить. В деле и себе, и другим пощады не давал, однако дело-то само не очень на лад шло. Не везло, и все тут! А с чего, собственно говоря, им могло везти! Сколько еще налаживать надо!

— Ну так когда же, Зотов? — сурово повторяет он вопрос.

— Ишь ты, запомнили, — хмыкает довольно Зотов и смелеет: — По такой погоде и в три дня не управимся. Людей бы еще подбросить, тогда — может быть.

Жгутов достает пачку «Явы» и угощает мужчин. Никто от сигаретки не отказывается, даже Прохоров.

— Совхозные-то кто из вас? — любопытствует Жгутов.

Ими оказались три бабки, дед и молоденький парнишка-тракторист.

— Невелика армия, — иронично говорит Жгутов и вопросительно смотрит на Прохорова.

— Да уж точно армия, — горько подтверждает Федор Васильевич, и все смеются.

— Середкинские, что ли? — спрашивает Жгутов.

— Середкинские, середкинские, — подтверждает старуха побойчее. — Вот парнишка с трактуру — ня нашенский.

— А остальные где же?

— Остальные, милок, у лясника работают. У лясника-то лучше, — поясняет словоохотливо бабка. — Мы-ть тоже временно. Пенсию нам Федор Васильевич оформил по чести. Такому человеку разве откажешь, когда обчее дело.

— Ну ладно тебе, Варвара, разговорилась, — смущается Прохоров.

А Седов радостно думает: «К ней вот первой и приду, все порасспрошу…»

— Вопросы, просьбы есть у кого, товарищи? — заканчивая перекур, спрашивает Жгутов.

— Жалоба у меня, — решительно выступает вперед высокая пожилая женщина с плоским лицом иконописной страдалицы. — На Симакова, директора нашего. Сколько ни обещал, а ничего не делает. Несправедливо это.

— Самохина опять за свое, — говорит недовольно Зотов и отворачивается, сплюнув.

— А ты тоже повинен, Зотов, потому что я к тебе первому пришла, — не обижаясь на грубость, упрекает Самохина.

— Ну давай мели, — бросает Зотов, озлобившись. — Только с тобой и разбираться теперь. Нашла время, твою мать.

— А ты не ругайся, Зотов.

— Тише, товарищи, — урезонивает Жгутов. — Ну так что у вас за жалоба?

— Ты ишо про обои скажи, — хихикает одна из женщин.

— И скажу, — обещает Самохина. Говорит она негромко, но напористо, веря твердо в свою правоту. Ее обвинительные слова совсем не вяжутся с усталыми, серыми глазами. — Мне не тридцать копеек жалко, а обида берет от несправедливости. Квартиры у меня с Голиковой одинаковые, а она за свою платит 2 рубля 93 копейки, а я за свою — 3 рубля 23 копейки. Надо, чтобы поровну было, по справедливости. А Симаков согласен, но обещание свое не помнит. И Зотов обещал, а ничего делать не хочет. Вот потому у меня и жалоба к вам, товарищ Жгутов.

— Все ясно, Самохина, разберемся, — обещает Жгутов, едва сдерживая улыбку. «Ну надо же, о чем она, а в сути-то верно…»

— Да она баптистка! — злобно клепанул на Самохину Зотов.

— А ты не ври, чего не знаешь, — достойно останавливает его Самохина.

— Ты поосторожней, Зотов, — хихикает та же женщина, маленькая и язвительная. — Она тебя еще за оскорбление привлечет.

— А как же бы ты хотела, Клавдия?

— Тише, товарищи, — опять урезонивает Жгутов. — Неужели, Зотов, такой пустяковый вопрос нельзя было решить сразу? Симакова втянули. Зачем?

— Можно было, — соглашается Зотов, пряча глаза. — Да все недосуг как-то.

— Врешь ты все, Зотов, — обижается Самохина, наседая на него. — Вон гляделки прячешь, стыдно! Сам с Голиковой водку пьешь и все прочее.

— А тебе-то что?! — огрызается Зотов.

— А то, что она меня баптисткой прозвала, потому что я противница вашего распутства, понял?!

— Ух ты, дает! — подзадоривает Клавдия.

— Тише, товарищи, тише, — увещевает Жгутов. — Я разберусь.

— Разберитесь, пожалуйста, товарищ Жгутов, — умоляюще просит Самохина, и в ее больших серых глазах сверкают слезы горькой обиды.

Когда возвращались к газику, настроение у троих — подавленное. Жгутов говорит Седову:

— Жалоба Самохиной, казалось бы, пустяк! Отмахнуться можно. Вот Симаков и отмахнулся. Мол, что такое тридцать копеек? А за пустячной обидой — клубок человеческих отношений, и очень непростых. Самохина на что пожаловалась? Принцип нарушен! Ясно, что нарушен. Потом вскрылись подробности. Эту Голикову — наслышан я о ней уже много — на картошку не вытянешь. Она, можно сказать, чуть не притон завела. Баба одинокая, недурна собой, вот к ней и кобелятся. Совсем распустились. Ну я Симакову покажу! — грозит Жгутов. — Жаль, что в область уехал, а то бы сегодня же врезал.

А Самохиной, — продолжает он, — вдвойне, если не втройне обидно. Она вон троих детей без мужа воспитала да твердо на ноги поставила. Всю себя в них вложила. А трудно-то как пришлось! Ее личная бабья жизнь, можно сказать, на похоронке закончилась. А тут на глазах пьянство, распутство да еще и несправедливость, пусть и маленькая. Нет, Самохина не из тех, кто будет молчать и терпеть. Попробуй теперь не разберись я в ее жалобе. Она дальше пойдет — в область, в Москву.

— Хорошо это или плохо? — спрашивает Седов, не улавливая, хвалит ли Жгутов Самохину или осуждает.

— Правильно, — отвечает Жгутов. Подумав, добавляет: — Плохо, что вот такие, как Зотов, ничего не хотят решать.

Ехали обратную дорогу молча. Каждый думал о своем. На подъеме к Сосновке Федор Васильевич, вздохнув, смиренно произнес, ни к кому не обращаясь:

— Снег точно на покров выпадет.

Он разглядел свои безошибочные приметы в лесу. А лес, как и природа вообще, никогда не обманывает.

— Значит, дня через три? — спрашивает Седов.

— Видно, сегодняшней ночью, — устало поясняет Прохоров.

— Сегодняшней ночью? — удивляется Жгутов. — Не может быть!

Молчание становится просто тягостным. Жгутов сердится, что не спохватился вовремя, что не организовал штурм этого злополучного поля — ведь целое поле гибнет! Он теперь во всем винил себя и совсем не думал о снятии Прохорова. Не думал, потому что вопрос уже был решен.

Попрощались натянуто. Жгутов сразу сел в свой газик и укатил в Синеборье.

5

Федор Васильевич, как уехал Жгутов, решил собрать экстренное совещание, чтобы обсудить завтрашний штурм злополучного картофельного поля в Середке. «Я тебе еще докажу, Леонид Александрович, как мы умеем спасать совхозное добро», — довольно думает Прохоров. Он уже весь горит идеей штурма, но расставаться с Седовым, который ему крепко понравился, не хочет, не поговорив по душам, и потому просит того подождать до конца совещания.

Седов не стал дожидаться в прохоровской приемной и идет побродить. Быстро темнеет, подмораживает. Небо незаметно очистилось, дует свежий, морозный ветерок, легкий для дыхания, бодрящий. По привычке Седов смотрит в вышину. Почерневший купол — высоко посеребренный звездами. Ярко мерцает Большая Медведица.

Она бывала совсем рядом, радостно думает он, вспомнив ночные полеты, когда часто ему казалось, что он исчезает, растворяется во Вселенной. Те безвременные блаженные ощущения потом представлялись счастьем, абсолютностью. И когда они вновь повторялись, ему совсем не хотелось возвращаться на землю. Но это было давно, в другой жизни.

Из-за церквушки на горке выкатил ясный месяц, и все поднебесье просветлело, наполнилось таинственным, радостным предчувствием. Ускорили свой легкий бег серенькие обрывки дневной хмари, и дивиться только можно, куда сама она делась. Ледяной холодок пробирается Седову под кожанку, он резко встряхивает себя и чувствует легкость и бодрость в теле, веру и радость на душе. Чувствует себя тем, каким он был до катастрофы и каким он ни разу себя не чувствовал за долгий болезненный год. И с такой же просветленной, как небо, радостью он думает, что жить можно, что жить нужно!

Он, как в прежние летные годы, забыв про навязчивую осторожность, не замечая, переходит высокий качкий мост над Кудью, сначала было идет к озеру, к лодкам, с неожиданной надеждой думая о Дарье, и он счастливо удивлен, что забытые мысли будоражат его и в мистической боязни, что это — не правда, а наваждение и что этого не должно с ним быть, он гонит прочь радость, гонит пробуждающее желание, пытается настроиться на прежние, ставшие привычными, мрачные думы. Но тяжелые мысли не идут — они не созвучны настрою его души, душа его просит полета, или мягкой посадки, или друзей, или Дарью, или Прохорова, или Жгутова, или что-то еще — светлое, жизнерадостное. Он с забытой легкостью взбирается на холм к церквушке, смотрит вокруг, радуется. И вот уже бегом летит с горы, торопится к совхозной конторе, чтобы еще раз и уже неумолимо сказать Федору Васильевичу, как он хочет Жить здесь и Быть здесь, в неприглядной российской Сосновке.

Совещание окончено. Контора опустела. У Прохорова сидит смущенная, раскрасневшаяся Дарья. Федор Васильевич улыбчив, кивает в ее сторону, подмаргивает, довольный, и говорит, что она приглашает их к себе домой поужинать и что отказать лучшей доярке никак нельзя. Дарья стыдливо взглядывает на Седова, не умея и не желая изобразить приличное равнодушие, и он сразу соглашается, отвечая взаимностью, с затаенным восторгом подумав о простоте и естественности происходящего.

Дом Дарьи стоит у самого озера, по которому месяц прочертил белую дорожку. Седов опять было вспомнил про милые взлетные полосы и мистические ночные полеты, но с веселой легкостью прогнал это дорогое воспоминание. Нет, к прошлому он уже никогда не вернется. Теперь не хочет вернуться. К нему идет новое полнокровное настоящее, и он уже верит, что будет в нем счастлив.

Их встречает дед Дарьи Серафим Андреевич. Отец ее погиб на фронте, мать умерла, и бабка умерла, а вот дед все скрипит, согбенный, высохший, но подвижный, с любопытством в глазах, видно, не уставший еще жить. С ним рядом радостная девочка, которая с готовностью принимается помогать матери собирать на стол, щебеча о своих школьных уроках и других дневных делах. Дед искренне рад гостям, достает из шкафчика заветный графин с водкой, настоянной на травах, ворчит на Дарью, подгоняя, чтобы быстрее на стол закуску ставила. Федор Васильевич блаженно опускается в угол дивана, приглашая садиться рядом Седова, спрашивает деда:

— Серафим Андреевич, мороз ночью будет?

— За картошку тревожишься? — заинтересованно откликается дед.

— В Середке почти все поле не убрано, — поясняет Прохоров.

— Ну, там не проморозит, — уверенно утешает Серафим Андреевич. — Там лес кругом. Однако же снег в ночь выпадет, точно на покров. Да и спина у меня совсем разболелась. Спасибочко, что пришли, полечимся.

— А если и завтра не успеем убрать? — пытает Прохоров.

— Тогда плохо, Федор Васильевич, — сочувствует Серафим Андреевич. — Никудышнее это дело картошку до снега держать. Ты уж постарайся. Синеборцам своим поклонись: так, мол, и так — поле гибнет, спасать надо. Разве они не люди, не поймут?

— Поняли уже, — радостно сообщает Прохоров. — Жгутов звонил из Синеборья и сказал, что завтра еще бригаду пришлют. Мы тоже всех мобилизуем.

— Это хорошо, это по-человечески, — разделяет радость старик. — Разве иначе можно?

— Да вроде бы иначе нужно, — с легкой ухмылкой высказывает сомнение Прохоров. — Но уж куда денешься?

Дарья приглашает за стол. Серафим Андреевич некрепкой рукой наполняет граненые стаканчики.

— Ну, со свиданьицем, — говорит он и начинает медленно, с удовольствием тянуть в себя настойку.

Так же пьет и Федор Васильевич. Седов, хотя ему и запрещено врачами, решает, что от одного стаканчика беды не будет, и пьет смело, одним глотком. А Дарья по-женски аккуратно и неумело держит стаканчик на отлете и вместо того, чтобы поднести его ко рту, сама к нему наклоняется и быстренько выпивает, охает — дух захватило, — и уже через мгновенье кровь ударяет ей в щеки, темно-синие глаза заискрились, засверкали радостью и весельем.

После удивительной дедовской настойки удивительно вкусными были и бесхитростные продукты — соленые грибы, моченая антоновка, капуста с луком, сочные крупные огурцы, сало, ржаной хлеб и дымящаяся, обжигающая картошка в большом старинном чугунке, которую всегда готовил Серафим Андреевич к приходу Дарьи. Ели неторопливо, без разговоров, чинно. Выпили по второй, опять покушали и тогда только заговорили. Начал Седов с искренних похвал хозяйке, с расспросов деда о прошлом этих мест. Вскоре узнал, к великому своему изумлению, что Серафим Андреевич хорошо помнит трех братьев Седовых, из которых младший, Николай, был дедом Владимира.

— Известные были плотники, но известность им от отца передалась, Феодосия Пантелеймоновича, — поясняет Серафим Андреевич. — Первостатейный был мастер. Не было ничего такого на свете, чего бы Феодосий Пантелеймонович из дерева не изобразил. Красоту в работе очень любил, — восторженно вспоминает он. — А человек был строгий, крутой, однако богобоязненный. Землицы у него было мало. А откуда она? Вон вы сегодня в Середке были, что там за простор? По нонешним временам — картофельное поле. А раньше там хлеб сеяли.

— Разве? Вот уж не знал! — удивляется Федор Васильевич.

— Ну как же? Середкинская рожь славилась. А ты ведь, Федор Васильевич, не из наших мест?

— Точно, я с другого берега. Но ведь кто-нибудь мог упомянуть.

— Так это давно было, — смеется Серафим Андреевич. — А после чего там только не сеяли, все и не упомянешь.

Седов спрашивает:

— Серафим Андреевич, а прадеда вы видели?

— Ну а как же? Вот как живого вижу — высокий, строгий, на шутку даже не улыбнется и все о чем-то думает. Уважаемый был человек, знаменитый. К нему в артель кажный за честь считал попасть, — с охотой вспоминает Серафим Андреевич. — Крут, правда, был, но уж никого без причины не обидит. Заработки по совести делил. С ним всегда хорошо зарабатывали. Пьянства он не допускал, разве по окончании работы. Да и то никто никогда лишнего не примет — боялись его. По воскресеньям всю артель к заутрене водил. И еще очень любил по музеям ходить. Величественный был, все лакеи ему кланялись, а купцы — так те первые спешили поздоровкаться. Сильно его уважали. Меня батя однажды с ним в Тверь брал, мальчишкой еще. В Тверь они часто ходили.

Дарья и дочь ее Настенька завороженно слушают деда, а для Седова воспоминание Серафима Андреевича звучит слаще, чем сказка в детстве. Федор Васильевич же в печальной задумчивости тихонько барабанит пальцами по столу.

— Что ж ты, дед, ни разу нам-то не рассказывал? — упрекает Дарья.

— А интересу не было, — отвечает Серафим Андреевич. — Вот человек расспрашивает, отчего же не рассказать?

— А правда, что прадед мой, Феодосий Пантелеймонович, перед смертью в Сосновку переселился? Вроде бы у него дом сгорел?

— Так вся Середка сгорела, — поясняет Серафим Андреевич и замолкает, задумавшись. Печаль осветила его лицо, расправила морщины. Он тяжело вздыхает, долго смотрит выцветшими глазами в дальний угол. Наконец начинает: — Не помню уж в каком и году было, кажись, в восемнадцатом, но вскорости после революции. Беспокоил очень нас отряд эсера Трысина. Даже не отряд был, а с десяток отчаянных головушек. И скажи — никакой на них управы не было. Перестреляли они много народу в Синеборье, особенно бывших помещиков и купцов, и тогда за окрестности принялись — не то, говорили, набор в армию осуществлять, не то хлеб реквизировать. А на деле — пограбить да попьянствовать. Вот они и рыскали.

— Насть, ты наелась? Так давай в другую комнату, книжку читай, — приказывает Дарья дочери.

— Мам, я не хочу, мне тоже интересно, — заканючила Настя.

— Насть, не серди меня, — грозит Дарья.

Девочка недовольно встает из-за стола и обиженная уходит а маленькую соседнюю комнату. Ну что ж: с меньшим удобством придется слушать, но матери разве поперечишь? Федор Васильевич опять садится в угол дивана, откидывает удобно голову на мягкую спинку, прикрыл сладостно глаза, приготовившись в полудреме внимать рассказу Серафима Андреевича. Он-то уж подобных рассказов наслушался. И об этом знаменитом Феодосии Пантелеймоновиче не раз слышал. Однако любопытно было, что вот этот бывший майор, так нежданно к ним пожаловавший и такой упрямый, что и не отвяжешься, оказывается, правнук того знаменитого и занимается прежде всего далекой историей — что, как да когда?

«Не поймешь, куда все движется? Э, да пусть! Ты уже свое, Федя, отработал, отпрыгал», — с легкостью очень усталого, немного выпившего человека думает Прохоров.

— Так вот прибыли они в Середку, — повествует Серафим Андреевич. — А дело было под вечер, и решили заночевать. Само собой, стучатся к Феодосию Пантелеймоновичу. Дом у него большой, красивый. А жили там, значит, он с женой — сыновья-то старшие Иван с Павлом на войне погибли, а Николай в Москве застрял. И еще они приютили старую помещицу с хроменькой внучкой лет семнадцати. Она еще потом учителкой в Синеборье работала. Да-а. Ну, значит, вышел Феодосий Пантелеймонович на стук и говорит: «Не пущу!» — «Как это не пустишь?! Ты, богатей, туды-растуды, помещиц скрываешь, а нас пущать не желаешь?!» — кричит ему Трысин, который себя революционером объявлял и каторжником. Ну, значит, Феодосий Пантелеймонович и отвечает ему гордо: «А так вот! Не желаю пущать, и все!» Тогда этот Трысин, озлобившись, со всей силы, значит, прикладом и двинул его в грудь. Свалил прямо наземь, во!

— Ой, негодяй! — возмущается Дарья. — За что же так?

— А за то, что Трысин считал себя властью и ему, значит, не смей никто противоречить. Эти тогда и не такое выделывали.

— А кто они все же были? — мрачно выдавливает Седов.

— Да кто их знает. Заявляли, что за советскую власть воюют.

— Советская власть ни при чем, — нетерпеливо вставила Дарья. — Нам другой не надо. Сказано — эсеры. Ты дальше рассказывай.

Дед не обижается и не спорит. Ухмыльнувшись, продолжает:

— Ну, значит, жена его, Авдотья Павловна, повела Феодосия Пантелеймоновича к соседям, а у него кровь изо рта хлещет, бледнеет на глазах, ну прямо смерть подступила. Мужики посовещались, погрузили его на телегу и во весь аллюр к дохтуру в Синеборье. А Трысин этот, значит, со своими дружками пьянствуют в седовском доме и над помещицами измываются.

— Ой, страх какой! — испуганно восклицает Дарья.

Как сказал Серафим Андреевич «седовский дом», почувствовал вдруг Владимир Седов, что гнев его душит, что, будь сейчас этот эсер жив, он бы его из-под земли достал, он бы его…

— Зло взяло мужиков, — продолжает повествование Серафим Андреевич. Он-то с высоты лет бесстрастно взирает на события. Столько он всего повидал, да и пострашнее случалось. — Ну и подожгли они дом. А дом-то громадный был, от него и все другие загорелись. Слава богу, что дождь сильный пошел, а то бы и лес вокруг выгорел.

— Ну а энти, что внутри были? С ними-то как? — со страхом спрашивает Дарья.

— А как? Сгорели, и все тут, — бесстрастно говорит дед.

— А помещицы-то как? — нетерпеливо допытывается Дарья.

— Спасли их, — отвечает Серафим Андреевич как о само собой разумеющемся и с хитрой ухмылкой к Федору Васильевичу поворачивается: — А ведь Трысин неизвестно с чего в каторгу попал, может, просто грабитель был. Набрал таких же душегубов — и у нас объявился. Так оно али как?

— Да, всяко говорят… — Прохоров встает. — Пойду на волю, погляжу — как там?

— Ну, дед, а дальше-то что было? — интересуется Дарья, когда Прохоров вышел.

— А ничего, — говорит спокойно Серафим Андреевич. — Середкинские, те на следующий год отстроились. Их избы и по сей день стоят. А Феодосий Пантелеймонович здесь поселился, сторожем при церкви устроился, набожный очень стал и ни в какую не соглашался плотничать.

Серафим Андреевич, впервые посмотрев на Владимира долго, испытующе, продолжает — и опять бесстрастно, даже отчужденно:

— Рассказывали: все время жаловался Феодосий Пантелеймонович: что же за беда случилась, побесились русские люди — сын отца забыл, брат с братом бьются. Не понимал. Так в большой обиде и помер. Помню, так же вот перед покровом было. Пожелал он на монастырском кладбище быть схороненным. Похоронили его, а ночью снег выпал. Зима в тот год лютая случилась.

Владимира Седова от волнения била дрожь, прерывистым голосом спросил:

— Серафим Андреевич, где могила?

— Да вон напротив, на острове, — сразу ответил тот. Пояснил: — Последним его схоронили там.

Владимир уже не слышал пояснение: перед глазами пошли сверкающие, разноцветные круги, голова закружилась, лицо побледнело — подступал второй обморок. А сквозь вертящееся, прыгающее сверкание он видел смутно высокого старика с белой бородой. Как утром! Неужели наваждение, фантазия, мистика?! Он вцепился в край стола, последним усилием сознания пытаясь предотвратить падение. Дарья быстро сообразила, что случилось, и крепко обхватила его за плечи, притянула к себе. Серафим Андреевич недоуменно уставился на них, ничего не понимая.

Через минуту, как из тумана, Владимир Седов вернулся к ясности.

— Ну ничего, — шепчет Дарья. — Обошлось.

— Простите, — слабым голосом произносит Седов, обращаясь к Серафиму Андреевичу.

Но тот ничего не отвечает, весь в изумлении, так и не взявши в толк, что же произошло.

— Сейчас чайку вскипячу, — засуетилась Дарья.

— Вы завтра свозите меня на остров? — просит Владимир.

— Оно можно, — неохотно соглашается Серафим Андреевич. — Однако же спина у меня стреляет, да и лодку уже давно на берег вытянул.

— Свозит, свозит, — уверенно кричит из кухни Дарья. — Обязательно свозишь, дед. Человек за этим приехал, а ты про лодку.

— Да уж свожу, — соглашается Серафим Андреевич.

К чаю вернулся со двора Федор Васильевич. Потирает с морозца руки, очень рад чаепитию. За чаем разговор снова идет о совхозных делах, о картофеле, о середкинском поле. Владимир в нем не участвует: он уже с трепетом готовится к завтрашней встрече со своим строгим, суровым и набожным прадедом, память о котором жива, оказывается, и через пятьдесят лет!

Кто-то стучит в окно. Дарья бежит открыть. Это Петр, неслышно подъехавший на своем газике. В темных сенях он крепко облапил Дарью, шепчет:

— Дашк, а, договоримся?

— У, дьявол! — вырывается она, чтобы не зашуметь.

— Москвича прихаживаешь, — упрекает он.

Тут она и треснула его по уху, так, что у того засверкало в глазах.

— Ну и дура, — шипит он.

Но дверь уже распахнута в свет комнаты, где за столом сидят трое. Этак бодренько, вприпрыжку, чуть очумелый от удара, Петр вскакивает в комнату, восклицает:

— Снег валит!

— Чему радуешься? — неласково осаживает Федор Васильевич.

— Извиняюсь, значит, последние известия, так сказать, — заискивающе оправдывается Петр — раскрасневшийся, здоровый. Неудачно он вторгся, неудачно и сообщил. А все от избытка молодости, от радости, что снег, морозец. Уж эта грязь чертовски ему опротивела — разве по ней езда? Одно мучение.

— Ануть, суровой будет зима, — вздыхает дед Павлов.

Петру налили чай. Он его быстро пьет. Все молчат, смотрят, как он пьет. Петр совсем смутился, потому и заглотнул чай, хоть и обжигался. Как в армии. Встали, попрощались с хозяевами, поблагодарили за угощение. Вышли на снежную белизну. И Дарья за ними выскочила, накинув пуховый платок.

Плыли белые хлопья. К озеру убегали черные собачьи следы. Оттуда доносился, как из глубины веков, в бесконечном отчаянии псиный вой. Замутнело проглядывала сквозь текущую завесу унылая луна, угнетая и подавляя озлобившегося пса.

— Поселяйся у нас, — вся прижавшись к Седову, просит Дарья.

— Хорошо, Даша, — соглашается он.

Часть II

Родниковый камень

1

Этот день, двенадцатое октября, расстроил Наденьку Болеросову непогодой, но не надолго. Злиться, считала она, самое плохое занятие в мире. Столько вокруг радостного и интересного, столько нужно успеть, что если бы она совсем не спала, то все равно бы не успевала сделать всего, что хотела. А ей хотелось многое узнать, многое рассказать, многим помочь — кого-то защитить, кого-то спасти, кому-то доказать, и что-то утвердить, и что-то отыскать.

Этот день был для Наденьки Болеросовой как-то особенно хлопотливым. Хотя в школьном расписании у нее значилось всего лишь три урока, однако вечером в клубе деревообделочного комбината проходило очередное занятие университета культуры, и потому лично ей, ответственной за университет, надо было провернуть уйму дел. К ее радости поезд из Ленинграда, с которым приезжал профессор Буданов, приходил рано утром, за час до ее начального урока в пятом классе. Но Надежда Святославовна Болеросова — Наденька — очень беспокоилась, что поезд по привычке опоздает в Синеборье, и тогда ни она, ни мама не встретят Сергея Константиновича.

Конечно, он не обидится на них, и, конечно, кто-то из профкома или парткома их деревообделочного комбината обязательно придет на станцию и будет встречать поезд со сдернутой кепочкой: шуточное ли дело, сам всемирно известный профессор русской истории Буданов не брезгует читать лекции в их заштатном и забытом городишке, да к тому же наотрез отказывается от вознаграждения и даже проездных! Наденька знает, что ему бы, конечно, и пышную встречу устроили в установленном порядке, как было в первый раз. Но тогда он крайне рассердился, заявив, что он не певичка и не футбольная команда, чтобы его встречать толпой.

Но Софью Владимировну, мать Наденьки, и ее самое он всегда первыми жаждет увидеть на перроне, ведь, по правде, из-за них-то он и приезжает в Синеборье и отрывается от своего капитального труда по средневековой Московии. Однако теперь это половина правды, хотя и лучшая. Неожиданный интерес к его лекциям в такой глубинке, как Синеборье, увлек и вдохновил Буданова, и он с все более обостренным интересом старается понять, отчего бы это в 70-х годах XX века простые и бесхитростные синеборцы так хотят знать о том, что происходило в давние времена в их местах и как жили их предки.

По утрам пассажирский поезд из Ленинграда всегда встречается в Синеборье с пассажирским из Москвы. Если один из них запаздывает, а это чаще случается с ленинградским, то второй уныло ожидает его, также выбиваясь из графика. Дело в том, что из Синеборья и к Ленинграду и к Москве на несколько десятков километров сквозь леса тянется одна железнодорожная колея. На карте по густому зеленому массиву с голубой озерной цепью она изображается тоненькой красной дугой. Главная магистраль проносится по окраине синеборских лесов, а дуга к Синеборью со стороны Москвы ответвляется от станции Исходня и, прикоснувшись здесь к озеру Всесвет, уходит к Ленинграду на станцию Перевальная. И потому на синеборской дуге движение одностороннее и отнимает до двух с половиной часов. В Синеборье, Исходне и Перевальной всегда стоят под парами старые паровозы «СУ», «ФД» или «Л», покорно ожидая своей очереди на дуге.

Синеборцы гордятся своей одноколейкой. Они ее соорудили в первые вдохновенные послереволюционные годы, привязав себя тем самым «железно» к внешней Большой Жизни. Правда, других выдающихся достижений в последующие годы советской власти они не совершили, если, конечно, не учитывать того, что лесопилки купцов Ярцева и Коромыслова превратились в лесопильный завод. Но им синеборцы не гордятся.

Безудержная вырубка местных лесов в тридцатые годы стала грозить жестокими последствиями, причем не только для синеборского края, но и для близлежащих краев, где прежде всего быстро обмелели реки. Тут-то и опомнились, вырубку сократили, совсем запретив ее в приозерных борах, которые теперь называются охранными, а часть рабочих по лесопилению переквалифицировали на деревообработку — изготовление сборных домиков. Так возник уже после войны второй цех и завод громко назвали Синеборским деревообделочным комбинатом, хотя в сравнении с другими подобными комбинатами он просто крошечный.

В общем, комбинатом синеборцы никогда ни перед кем не гордились, как и связанным с ним леспромхозом. А вот железной дорогой гордились и любили приходить на станцию, когда прибывали пассажирские поезда, особенно вечерние на Москву и Ленинград. Приходили просто поглазеть, вздохнуть с грустной мечтой о лучших краях и лучшей жизни.

На станцию Наденька поспела как раз к приходу пассажирского из Москвы. Она поспешила к диспетчеру поинтересоваться, намного ли запаздывает ленинградский, и к радости своей узнала, что он уже приближается к Синеборью.

Наденька Болеросова выскочила на перрон и оказалась лицом к лицу с Андреем Сильченко. Это было настолько неожиданно и неправдоподобно — ну никак не мог Андрей Сильченко очутиться в Синеборье! — что Наденька тут же решила, что обозналась, и сделала шаг в сторону. И он, сияя счастливой улыбкой, сделал шаг в сторону.

— Здравствуй, Надюша!

— Андрей, как ты здесь очутился?! — восклицает Наденька, подняв к нему недоуменные глаза.

Андрей высок, а Наденька чуть выше его плеча. Он с нескрываемым восторгом смотрит на нее сверху вниз.

— Неужели ты меня встречаешь?

— Ой, нет, — смущается она. — Сейчас приезжает Сергей Константинович. Но… Как ты здесь очутился?

— Тебя приехал повидать!

Радостная улыбка не сходит с его лица.

— Но откуда ты мог знать, что я именно здесь? — удивляется она.

— Очень просто, — объясняет он. — Я знал, что твоя мама живет в Синеборье. Позвонил в Синеборье, и телефонистка мне все рассказала.

— Как же ей не стыдно, — возмущается Наденька. — А вообще, Андрей, — продолжает она в глубочайшей растерянности, чуть ли не со слезами на глазах, — тебе совершенно, ну совершенно не нужно было приезжать. Зачем ты приехал?

— Я очень хотел тебя повидать, — искренне говорит он. — Если хочешь, я сейчас же уеду.

— Ах, я совершенно ничего не соображаю, — говорит она. — У меня кружится голова. Ну зачем же тебе сразу уезжать? Ах, какой день сегодня! Но лучше бы, Андрей, лучше бы ты предупредил.

— А мне хотелось как снег на голову, — говорит он.

Наденька Болеросова несмело оглядывает Андрея, высокого, сильного, с самоуверенным лицом, по-столичному, даже по-заграничному одетого, и совсем смущается, представив себя рядом — худенькую, провинциальную и, по ее убеждению, совсем некрасивую.

«Ну зачем, зачем же он приехал?» — в отчаянии думает Наденька. Да, она получила все его письма из Египта, которые он писал в Ленинград на адрес профессора Буданова и получив которые Сергей Константинович тут же звонил в Синеборье и радостно сообщал о прибытии корреспонденции от «египтянина». Буданов весело шутил о верблюдах и крокодилах, песках и пальмах, фараонах и мамлюках и, конечно, о Цезаре, Клеопатре и незадачливом Антонии, дух которого, смеялся Сергей Константинович, оказывается, до сих пор витает над Египтом и мешает арабам побеждать. Наденька любила получать эти письма, перечитывала их, мечтала, что и она могла бы оказаться в этой древней экзотической стране и увидеть своими глазами и пирамиду Хеопса, и загадочного Сфинкса, и много других древнеегипетских чудес. Современный Египет, со всей его бурной политикой, блекнул в ее воображении перед славной древностью. Может быть, поэтому и Андрей Сильченко, живший и работавший в нынешнем Египте, мало занимал ее мысли.

Наденьке Болеросовой еще в Ленинграде было совершенно непонятно и странно, что всеобщий «предмет обожания» Андрей Сильченко стал настойчиво ухаживать именно за ней, вызывая злое и завистливое раздражение ее подруг. Она сама считала это раздражение справедливым, потому что у Андрея было много общего с ними и совсем, просто совсем ничуточки с ней. Конечно, Надя бы обманывала и себя и других, если бы сказала, что он ей совсем не нравится. Но у них были настолько разные интересы в жизни и совершенно разные представления о мире и об их месте в нем, что только сам процесс узнавания обо всем этом мог представлять ценность, а дальше их дороги далеко разбегались. И та их встреча и их короткое знакомство были лишь той точкой пересечения двух линий, после которой на парусах молодости они летели дальше, полные надежд и юной нетерпимости. Но он, непонятно для Наденьки, стал слать ей безответные письма из Египта и, более того, вот прикатил нежданно-негаданно в Синеборье.

«Ну зачем, зачем он приехал?» — думает Наденька, готовая расплакаться от растерянности, от незнания того, что и как теперь делать.

А над речкой Моглой уже грохочет по железному мосту пассажирский из Ленинграда. Паровоз «СУ» протяжно гудит, оповещая Синеборье о своем прибытии.

Сергей Константинович выходит одним из первых. Он подтянут как юноша, в строгом черном пальто и высокой меховой шапке. Аккуратная борода с обильной проседью совсем не старит его, но в то же время придает некую стародавность. На узком, высоколобом лице особенно замечателен нос с горбинкой и тонкими ноздрями. Открытый взгляд спокойных, проницательных глаз с искрами иронии мало кто долго выдерживает как бы из боязни, что мысли могут быть прочтены, а намерения разгаданы.

Буданов опускает свой чемоданчик и сетку, набитую различными ленинградскими деликатесами, и обнимает, целует Наденьку в щеку. Тут же возникает со сдернутой кепочкой представитель профкома. Это на сей раз Тимофей Спиридонович Козлов — человек мягкий, вежливый, со скуластым лицом, на котором всегдашняя стеснительная, уничижительная улыбочка. Сергей Константинович протягивает свою узкую, с длинными пальцами ладонь, и Тимофей Спиридонович с острасткой, осторожно вкладывает в нее свою задубевшую, короткопалую. И взглядывает на Буданова кратко, испуганно, хотя чего бы, казалось, бояться?

— Стал быть, извините, — молвит он, уже совсем застеснявшись, — а рыбалочки сегодня не получится. Мы-то пожалуйста. А вот рыба, тать ее возьми, на глубину пошла, к зиме готовится. Ленивая, ну прямо, извините, ничем не заманишь. Конечно, попробовать можно, но проку, вот значит, мало выйдет.

— А как насчет того, чтобы съездить на Монастырский остров? — громко, четко расставляя и произнося слова, спрашивает Буданов. — Мне нынче очень захотелось побывать на островке. Можно это?

— Так мы, значит, с удовольствием согласны.

— А кто это «мы»? — интересуется Буданов, улыбнувшись.

— Да, значит, извините, я, стал быть, — совсем смущается Козлов.

— А может быть, Сергей Константинович, вам не следует ехать на Монастырский остров? — беспокоится Надя.

— Ах, Наденька, хоть и скверная погода, но непременно хочется побывать на монастырских развалинах, побродить по кладбищу и… — Буданов делает паузу, хитро прищурившись. — …и поискать надгробную плиту Порфирия Седого.

— Как! — восклицает взволнованно Наденька. — Порфирий Седой, предводитель синеборского отряда в войске Минина и Пожарского?!

— Да, да, — подтверждает Буданов, довольно улыбаясь. — Удивительно? А вот так! Порфирий Седой действительно после ратных своих подвигов был воеводой в Твери, но на склоне лет ушел в маленький монастырь в озерном крае, где и умер глубоким стариком свыше ста лет от роду. А озеро называется… — и опять пауза, и опять улыбка.

— Всесвет?! — крайне изумлена Наденька.

— Точно! Ты знаешь, — оживившись, торопливо сообщает Буданов, — мне чудом досталась старинная книга. Поверишь ли, мой букинист решил ночью разбудить меня! Называется она «Лжедмитрий» и издана в Санкт-Петербурге аж в тысяча семьсот сорок первом году! Чудесная книжица! Не-ве-ро-ят-но! Букинист рассказывает: пришел истопник какого-то старинного особняка и принес эту книжицу. А книжица, ей-ей! Столько в ней новых сведений! Удивляюсь, как она выпала из поля зрения всех без исключения русских историков?! — Буданов разводит руками, показывая всю огромность своего удивления, и продолжает, уже обращаясь к Тимофею Спиридоновичу: — Как вы думаете, удастся нам отыскать могилу упомянутого знаменитого мужа?

— Извините, не знаю, — смущается Козлов.

— А за что вы все время извиняетесь? — укалывает Буданов, пристально рассматривая Тимофея Спиридоновича.

— Да уж так, значит, — совсем теряется тот.

— А вы привезли эту книжицу? — с затаенной надеждой спрашивает Наденька.

— Привез, радость моя, привез, — ласково отвечает Буданов. К ним подходит Андрей Сильченко.

— Ага! — удивленно восклицает Буданов. — И «египтянин» здесь?! Вот так новость! — и он лукаво смотрит на Наденьку. — Здравствуйте, здравствуйте, молодой человек. Вы-то как здесь оказались? Я совершенно был убежден, что вы пребываете в Стране солнца!

— Здравствуйте, Сергей Константинович, — вежливо кивает Андрей, пожимая профессорскую руку, и поясняет: — Я в отпуске.

— Ну что ж, похвально. Рад с вами здесь встретиться.

— А я тем более, Сергей Константинович.

— Ой, я на урок опаздываю, — восклицает Наденька, взглянув на часы. — Сергей Константинович, бабуня вас очень ждет.

— Как ее самочувствие? — обеспокоенно спрашивает Буданов.

— Даше лекарство, говорит, очень ей помогает.

— Очень рад. Значит, к вечеру свидимся?

— Мне жаль, — говорит Наденька, — что я не могу с вами поехать.

— И не нужно сегодня. — Буданов внимательно, улыбаясь, смотрит сначала на Андрея, а потом на нее. — Совершенно не нужно!

Тимофей Спиридонович подхватывает сетку и чемоданчик, но Сергей Константинович настойчиво отнимает чемоданчик, считая достаточной услужливостью и то, что представитель общественности понесет тяжелую сетку. Они удаляются, о чем-то беседуя, не оглянувшись. Высокий стройный Буданов с аккуратным чемоданчиком в руке идет легко и быстро, а рядом с ним вперевалку-раскачку торопливо семенит низкорослый и толстый Козлов, часто перекладывая из руки в руку пузатую, неудобную сетку.

Андрей и Надя долго смотрят им вслед, не зная, что же теперь делать. Надя снова взглядывает на часы.

— Я, честное слово, тороплюсь, Андрей.

— Можно, я тебя провожу?

— Нет, нет, — пугается она.

— Но где же мы тогда увидимся?

— У нас дома, — просто отвечает она. — Ты подожди, пока мы с мамой вернемся из школы. — И заволновалась: — Быстрее догоняй их — они же к нам идут!

— Мне не хотелось бы, — решительно отказывается Андрей. — Давай встретимся где-нибудь в нейтральном месте.

— Ну хорошо, — соглашается она и быстро решает: — У разрушенной церкви на берегу озера. Ты, как спустишься к озеру, сразу ее увидишь. В два часа. Договорились?

— Да, Наденька, — ласково говорит он.

Он смотрит на нее с какой-то недоумевающей, нескрываемой радостью. С надеждой, которая в нем укрепилась, а не перешла в разочарование, чего он боялся. Он вспоминает единственный поцелуй в единственную, пожалуй, минуту, когда между ними вдруг как бы исчезли все преграды. Эту минуту и этот поцелуй он часто с щемящей тоской вспоминал на чужбине.

Наденька Болеросова догадалась, о чем он думает, с такой настойчивой светлой нежностью всматриваясь ей в лицо. Она смутилась и покраснела. И уже вся была в испуге от чего-то неотвратимого, чего она боялась и не хотела.

2

Лодка у Тимофея Спиридоновича просторная, устойчивая и легкая на ходу. Он всегда ее тщательно шпаклюет, и потому под ногами не хлюпает. Сам он привычно сидит на корме и управляет двенадцатисильным мотором. В свободной левой руке у него дымится сигаретка, которую он прячет от ветра и брызг в широком рукаве брезентового плаща.

Сергей Константинович сидит на главном срединном сиденье, тоже облаченный в огромный брезентовый плащ. Негнущийся капюшон у него поднят. За шумом мотора и ветром разговаривать трудно, и потому они молчат.

До острова от Синеборья по озеру больше часа ходу. Скверная погода и водяное однообразие нагнетают уныние. Вокруг тяжело утвердила себя серая беспросветность, в душе, как ни встряхивайся, нарастает подавленность.

Думы Буданова — невеселые, но по-стариковски ясные, итожные. Если бы он мог сейчас о чем-то поспорить со своим провожатым, в чем-то их всех здесь упрекнуть, что-то свое — проверенное, сокровенное — внушить, было бы легче. Но он ничего не мог сказать этому услужливому и замкнутому Тимофею Спиридоновичу, человеку, видно, душевно чистому, работящему, но не развитому, привычному к покорности и помалкиванию, о чем безошибочно свидетельствуют испуганно стекленеющие при взгляде Буданова глаза, привычные самоуничижающие извинения. От этого Буданову еще тоскливее.

Думает Сергей Константинович, что немало встречал он таких обезличенных, самих себя стесняющихся людей в российских глубинках. Знает он, конечно, что порой эта приниженность вдруг взрывается буйным пьянством, бессмысленной жестокостью, беспощадностью к себе и другим. Потом — опять абсурдное самоуничижение, вовсе не обязательно связанное с искренним раскаянием.

Так думает, может быть, излишне обобщая, Сергей Константинович о Тимофее Спиридоновиче, и надо сказать, что эти мысли рождают в нем неприязнь и раздражение к длинному ряду Тимофеев Спиридоновичей, воображенных им под нудное ненастье в этой недолгой поездке на лодке. Он наконец заставляет себя встряхнуться, кричит, спрашивая:

— Как вы думаете, дождь все-таки будет?

— Должно быть, — отвечает Тимофей Спиридонович, заерзав на месте, поглядев по сторонам, на небо.

Ему тягостно в присутствии профессора Буданова, не знает он, как себя держать, что сказать. Только и мысли у него, чтобы побыстрее эта неприятная миссия окончилась. Ничтожным ощущает он себя в присутствии ленинградского ученого, и от неловкости этого сознания он непрерывно курит.

Они причаливают к острову с заветренной стороны. Тимофей Спиридонович с разгону вгоняет лодку на песок, и потом они, предельно напрягаясь, еще тянут ее, чтобы попрочнее утвердить на берегу.

Тишина. Заброшенность. Грусть.

Они идут мимо вековечных дубов и лип к развалинам монастыря. Когда-то здесь пролегала ухоженная аллея. А теперь повсюду следы туристских костров. Толстенные стволы деревьев пестрят вырезанными инициалами и именами да любовной алгеброй, типа «А + В». Буданова это раздражает.

— Безобразие!

— Оно так, — соглашается Тимофей Спиридонович и продолжает: — Летошним годом пожар случился. От костров, стало быть. Все сгорело бы, но гроза подоспела. Однако ж огонь побуйствовал на другом конце. Явное дело, беспризорность.

— А в чьем ведении остров?

— Да ни в чьем, — неожиданно радостно кряхтит смешком Тимофей Спиридонович. Чему, казалось бы, радоваться? А ему вот стало весело, он осмелел даже. — Беспризорный, и все тут. Кому он ноне нужен? Энтим самым туристам? А энтим-то что беспокоиться? Порыбачили, попьянствовали и айда дальше. — Тимофей Спиридонович подавил смешок, рассерженно продолжает: — Ух, и поганый народ попадается! Что тебе разбойники! Насвинячит, костер не затушит, а сам мотает дальше. После него — хоть сгори все! Во какие! Начальство, значит, рассуждает, чтобы турбазу тут построить, да оно, начальство, скорое рассуждать, а до дела не валкое.

— А от кого конкретно это зависит? — спрашивает Сергей Константинович.

— От начальства, — уклоняется от конкретности Тимофей Спиридонович.

— Я понимаю, что от начальства, — настаивает Буданов. — Но от кого конкретно? От вашего директора Симакова?

— А Симакову что беспокоиться? У него своих дел хватает.

— Ну, а кто же все-таки?

— Откуда мне знать? — не сдается Козлов. — Говорят все: от начальства. А от кого в точности, извиняюсь, не знаю.

Знает, конечно, Тимофей Спиридонович, но ни за что не назовет того, от мнения которого все может сразу измениться. Этот профессор, думает он, из тех, видать, кто попрет на любую шишку и ткнет, значит, того мордой в безобразие. А кому из начальства, да и «вопче», такое приятно? Вот тогда и обернется для него болтливость бедой. Хоть умри, не назовет Тимофей Спиридонович главных начальников района. Не его это дело. А ежели профессор такой умный, то сам пускай догадается — невелика загадка. От начальства — и все тут. И его, Тимофея Спиридоновича, пытать бесполезно: не скажет он!

Сергей Константинович и сам понимает, что раз уперся такой человек, как Тимофей Спиридонович, то тут отступай. Это неожиданное и пустое упрямство, однако, развеселило Буданова. Он с удивленной улыбкой поворачивается к Козлову, но тот не поднимает глаз. Буданов, естественно, больше не настаивает на фамилиях, но разговор с Тимофеем Спиридоновичем приобрел для него интерес и значение.

— И сильно пьянствуют эти туристы? — спрашивает Буданов.

— А кто ж теперь не пьянствует? — охотно отвечает Козлов и тут только поднимает на Буданова виноватые глаза: стыдно ему все-таки скрывать такой пустяк о начальстве. Однако спокойней!

— И вы, бывает, пьете до чертиков? — спрашивает Буданов с противной ему невежливостью, но остро желая услышать истину.

— Бывает, и до чертиков, — хихикает Козлов, сам удивляясь такому факту.

— И часто бывает?

— Да у меня-то нет.

— По воскресеньям?

— Я-то редко. По праздникам, бывает, начнешь и не кончишь. А в будень ни-ни.

— А другие?

— Есть, конечно, у нас горькие пьяницы. Дня не может без водки.

— И такие работают?

— А что же с ними поделаешь. Как администрация его припрет, он к нам в профком бежит: спасайте, мол, несправедливость! А какая тут несправедливость? По мне уж лучше бы запретили по будням водкой торговать. Да и портвейном тоже.

— Самогон начнут гнать, а?

— Самогон — дело противузаконное, — солидно, с убеждением поясняет Тимофей Спиридонович. — Долго его гнать не будешь. Опять же власть захочет, так и слово такое забудут. Противу закона смелых мало. Наказание также строгое должно быть. А то вон нонче бабы и те напиваться стали, — презрительно, с недоумением говорит Козлов. — Иная хуже мужика хлещет. Возьмите Нюрку Голикову. Сколько уже раз на улице валялась? Вот-то! Совсем никудышнее дело. Вы, стал быть, человек ученый, значит, интересуетесь пьянством, а скажите тогда, с чего бы это так пьянство разрослось?

И Тимофей Спиридонович теперь смело поднял на Буданова свои заблестевшие хитрецой маленькие карие глаза, как бы рассчитываясь с ним за допытывания про начальство.

— Беда, беда, — бормочет Буданов. — Не знаю даже. Вроде бы жить стали лучше, а?

— Да, с достатком живут, — подтверждает Козлов, ожидая все же ответа.

Мог бы, конечно, Сергей Константинович перечислить те причины, которыми он объяснял пьянство, но долго, однако же, их выкладывать. А они уже подошли к каменной монастырской стене, и потому Буданов заключает разговор такой фразой:

— Вероятно, существует какого-то рода неудовлетворенность. Например, духовная. Или недостаток культуры, а?

— Да кто его знает, — с легкостью отмахивается Козлов, понимая, что ничего толкового по этому вопросу профессор ему не изложит. Как уж повелось, так и быть. Однако добавляет: — Вот беда с пьянством на производстве. Совсем народ от рук отбился. Закон тут строгий должен быть.

— Законы строго соблюдаться должны, — поправляет Буданов.

Они стояли перед заброшенным монастырским кладбищем. Оно являло собой странную картину, которую никогда еще в жизни не приходилось видеть Сергею Константиновичу, хотя было ему уже больше семидесяти лет. У развалин церкви среди засыпанной палым листом земли вкривь и вкось редко торчали обломанные деревянные и ржавые железные кресты. Они были так неожиданны на ярко-желтой, коричневатой листве, что казались изуродованным чудом.

— Раньше тут много мраморных памятников было, — вздохнул, поясняя, Тимофей Спиридонович. — Но как монахов разогнали, мужики все их по дворам растаскали. Черный мрамор вон и сейчас в Сосновке сыщешь.

Сергей Константинович не возмутился сему факту, промолчал.

— Стал быть, могилы вашего старца не найти нам, — уверенно заключает Козлов. Он-то убежденно представляет ее с большим мраморным крестом и потому намекал, что уж крест-то лучше поискать в Сосновке.

— Он такой же ваш, как и мой, — вдруг рассердился Буданов.

— Так нам-то неизвестно, извиняюсь, — смущается Тимофей Спиридонович.

— А если вы знали, — не скрывает раздражения Буданов, — что могилы не найти, зачем же было ехать?

— Так как же я могу вашему желанию перечить? — искренне удивляется Козлов. — Мое дело маленькое.

— Жаль, Тимофей Спиридонович, что вы постоянно принижаете себя, — в сердцах говорит Буданов, уже стыдясь своего раздражения.

Они подошли к единственному крепкому, прямому кресту. На проржавевшей железке можно разобрать: Седов Феодосий Пантелеймонович, крестьянин… умер 12 октября 1923 года…

— Почти Седой, — с мрачным сарказмом говорит Буданов и удивляется: — Однако занятное совпадение, не правда ли?

— Ну, Сядовых здесь хватает, — поясняет Тимофей Спиридонович, произнося в фамилии «я» вместо «е». — А энтот плотницким делом славился.

Они присели на поваленное дерево.

Молчали.

Буданов, конечно, иногда думал о смысле всех своих усилий. В эпоху потрясений и перестроек, казалось бы, какая может быть ценность в найденной древней могиле? Все в наше время мчатся, летят, устремлены вперед, и нет часа остановиться, раздуматься, попечалиться о предках. И к смерти отношение торопливое, как к неприятности.

А эпохи тоже умирают, как поколения, и приходят новые — эпохи и люди, и следующая эпоха следующих людей, убежден Сергей Константинович, должна как бы углубиться в себя. Люди займутся самоусовершенствованием. И прежде всего восстановят разорванную связь времен. Величие с гордостью будет утверждено на века, до скончания Человечества, перейдет в категорию вечного и непреходящего. Все низкое, подлое и жестокое будет со стыдом и презрением отвергнуто, должно быть отвергнуто, ибо без стыда, раскаяния нет прощения, а без прощения — очищения. Вот тогда и поблагодарят за каждый отысканный могильный холмик.

Подумав об этой приятной, хотя и далекой перспективе, Сергей Константинович повеселел, восстановил свое обычное душевное равновесие.

— Этот Седов плотницким мастерством славился, — прерывает молчание Тимофей Спиридонович. — Известный был человек. Сказывают, такими узорами дома украшал, как невест кружевами. Мне самому пришлось видеть, залюбуешься. Я ведь тоже по плотницкому делу, — поясняет он. — Специально однажды из Москвы в Ярославль завернул. Уж не знаю — седовской ли работы наличники, но дивны! Говорят, нонче в музей купили. А почему в Ярославль, — продолжает Тимофей Спиридонович, — так потому, что Феодосий-то Седов артельным предводителем был и за богатым заказчиком они по большим городам промышляли. Вот, видимо, один сезон в Ярославле работали. А ведь, скажи ты, не близко. Но они, говорят, и до Москвы доходили. Вот-то! Уж не знаю, остались там седовские кружева.

Суровый был человек, набожный, — с неожиданным жаром продолжал Тимофей Спиридонович. — Трех своих сынов в строгости держал: им бы уже жениться, а он их все ремеслу учит. Сказывают, что перед мировой войной черный ураган пронесся и снес главу у церквушки, что на горке в Сосновке. А через три дня архиерей должен был приехать, службу, что ль, служить аль еще что. Ну и беспокойство большое среди местных попов вышло. Пришли они к Седову, а он в Середке жил, и просят возглавить всех окрестных плотников и, значит, восстановить главу. День и ночь работали, а успели. Точь-в-точь сделали.

— Интересный рассказ, — замечает Буданов рассеянно.

— Попы золотом расплачивались, а Феодосий-то Седов сам лично отказался от денег, — с удивлением и уважением говорит Тимофей Спиридонович.

— Неужто такой бескорыстный был? — сомневается Буданов.

— Набожный был очень, — поясняет Тимофей Спиридонович. — Потому-то и последнюю волю выразил, чтобы его на монастырском кладбище схоронили. Видимо, считал себя достойным.

— А разве монастырь еще действовал? — заинтересовался Буданов.

— Какой там! — машет рукой и громко насмешливо хмыкает Тимофей Спиридонович. — Монахи разбежались, монастырь порушили. Но старик упрямый был. Народное шествие за гробом вышло. Мы тогда с батей и маманей тоже сюда на лодке прибыли. У острова целая флотилия собралась, как раньше-то по церковным праздникам. Апосля уже никогда такого не случалось. А день, помню, как нонешний был — тяжелый, хмарь. Ну точно — перед покровом хоронили.

Сергей Константинович хочет взглянуть на церквушку. Они идут по узкой тропинке к берегу, что напротив Сосновки. Он — впереди, а невысокий Козлов за ним. Вдруг Буданов останавливается, обеспокоенно оборачивается к Тимофею Спиридоновичу.

— Вы видели?

— Что видел? — передается Козлову профессорское беспокойство.

— Как упал этот человек?

— Который? — Тимофей Спиридонович пробирается вперед и выходит на берег. Он видит, что на мыске лежит человек в кожанке, раскинув руки. — А, энтот-то, — равнодушие и разочарование в голосе Козлова. — Видать, из городских. Ну энти, как приедут в деревню, так первым делом закладывают.

— Да он только что упал, — беспокоится Сергей Константинович. — Я сам видел.

— Захолодеет, так сразу протрезвеет, — остается безразличным Тимофей Спиридонович.

Буданов несколько успокаивается, хотя ему не по себе при виде лежащего на мокром песке человека, пусть и пьяного. Но вид обезглавленной церквушки отвлекает его.

— А вы говорили, что три дня и три ночи работали, — с иронией замечает он.

— Так то когда было? — ухмыляется Тимофей Спиридонович. — С тех пор чего не случалось. Церковь-то когда закрыли? Стало быть, гниль пошла, ну головка и рухнула. Без уходу что в негодность не придет? Оно и получается.

— Разве она не охраняется государством?

— А кто его знает.

Они видят, как от коровника под горку бежит женщина к тому, кто на мыске распластался.

— Вот-то и помощь спешит, — хмыкает Тимофей Спиридонович. — Сами напоят сперва, а потом расхлебывай.

Они возвращаются на кладбище. Опять сидят на поваленном дереве. Долго молчат. Наконец Буданов спрашивает:

— Ну и что еще вы знаете про того знаменитого плотника?

— А что еще? — откликается Козлов. — Похоронили, да и все тут. Вот, значит, еще в ночь снег выпал. Зима тогда лютая наступила, и очень сей факт не радовал мужиков. Да вот, значит, еще помню, заминка вышла: одни хотели его отдельно от монахов схоронить — тут за монастырем полянка есть, в давнюю бытность почитаемая, так там, а другие настаивали, что старик выражал желание со всеми вместе лежать, и бабка его подтвердила, потому тут и закопали гроб. Однако же сыновей его ни одного не было, я это точно помню. И куда они делись, не знаю.

— Вероятно, с войны не вернулись?

— Видимо так, — соглашается Козлов.

— А что же это за почитаемая полянка? — спрашивает Буданов, чувствуя, как радостное нетерпение захлестывает сердце. — Может быть, там и похоронен старец?

— Вот уж не знаю, — разводит руки Тимофей Спиридонович, но волнение профессора захватывает и его. — Однако же полянка тут совсем рядом.

Они углубились по тропинке в лесную чащобу и вскоре оказались на просторной поляне у родника. Рядом с родником валяются толстые черные головешки — остатки туристского костра. В прозрачном родниковом корытце лежит кусок серого стертого камня. Буданов падает на колени и, не обращая внимания на то, что мочит до локтей рукава, старается отодрать от дна этот камень. Но у него не получается, не хватает сил.

— Помогите же! — сердится Буданов на безучастного Тимофея Спиридоновича.

Тот сразу засуетился, крякнув, встал на колено, и вдвоем они с трудом отодрали камень. Буданов тут же в родниковом корытце стал смывать прилипшую грязь, и Тимофей Спиридонович увидел на его лице счастливую, детскую улыбку.

— Буквы, — только и прошептал профессор. Он бережно положил гладкий, как стекло, камень на колени и нагнулся вплотную, пытаясь различить едва сохранившиеся буквы. Он шевелил губами: — «П-о-оф-и-р… Порфир…» — Он поднял свое восторженное, счастливейшее лицо на Тимофея Спиридоновича. Он только смотрел на него, не зная, как выразить свою радость. Наконец он произнес: — Вы знаете, что это такое?!

— Неужто?! — в тон ему откликается Козлов, впрочем, в точности не зная, как вести себя. Не прыгать же от радости?!

Он-то «энтот» кусок камня в роднике знал хорошо, однако никогда и не помышлял вытащить его со дна да и не задумывался, отчего он там оказался. А теперь и ему самому это кажется странным: «Надо же — ценность, хм!»

— Это же то, что мы искали! — восторгается Буданов. — Несомненно, и другие части плиты где-то рядом. Что вы думаете, а?!

— Так, должно быть, — неопределенно соглашается Козлов.

— Давайте обшарим все вокруг! — радостно предлагает Буданов, но Козлов качает головой.

— Поздно, стало быть, — говорит он. — Возвращаться, извиняюсь, надо.

— Эх, экая досада!

— Завтра можно, — предлагает Тимофей Спиридонович.

— Непременно! — обрадованно восклицает Буданов.

Когда они вдвоем тащили камень к лодке, сорвался холодный дождь со снегом и стало так сумрачно, будто вечерняя темь подступила. Тимофей Спиридонович торопится, сильно беспокоясь за обратный путь. А седобородый Буданов, радостный, как ребенок, совсем не замечает непогодь и все возбужденно говорит, сбиваясь с темпа и шага:

— Вы не представляете, какая это находка! Потомки нас будут благодарить! Мы сохраняем им вещественную память об Отечестве, о лучших ее людях. Вы понимаете?

Но Тимофей Спиридонович понимал, что отвечать необязательно, и потому молчал. А Буданов не унимался:

— Ах, сколько бы мы могли сделать исторических открытий при другом к тому отношении! Ведь в них истоки настоящего патриотизма! Вы понимаете?!

— Как же, — бурчал Козлов, беспокойно думая о другом.

Он понимал, что обратный путь будет не легким и даже опасным — волна большая пошла, и решает потому, что лучше им поближе к берегу держаться. А это, значит, путь удлинится. Беспокойство Козлова — о том, чтобы поспеть в Синеборье до темени, а то ведь обернется их путешествие бедою. И чего бы он там ни говорил потом, не оправдаться ему.

«Ежели бы я один был, — с грустью думает Тимофей Спиридонович, — рискнул бы, конечно, напрямик править, а с профессором по глубине боязно. Вывалится за борт — и поминай как звали. Хоть бы дождь перестал да ветер поутих, — молит Тимофей Спиридонович. — А вот, значит, восторги профессорские, стало быть, по причине родникового камня — ну прямо ребяческие. Ну нашел он кусок плиты с могилы старца, а чего восторгаться?»

Тут Тимофей Спиридонович припоминает смутно, что будто в детстве бабка ему не раз сказывала об этом старце, но не уверен, что о нем именно: в том-то сказе все про битву было да про бояр московских.

«Чудилы они все, эти ученые люди, — думает Тимофей Спиридонович. — Взять, значит, туристов. Много среди них вежливых, приличных. Этак несмело подплывут на байдарочке, когда он рыбу удит, извиняются, стало быть, и все расспрашивают, что, мол, энто, да как, мол, тут. И что у людей такой язык нонче к старине? Никогда такого не было! Оно, конечно, старец, видать, славился. Ишь ты, городской голова…»

Однако ничего родственного в душе Тимофея Спиридоновича не проснулось. Начальники для него были людьми далекими и, в общем, несправедливыми. Что нынешние, что давешние. И покаяние их на исходе жизни Тимофей Спиридонович считал законным: им было в чем каяться. Грехов, видать, накапливалось столько, что и годами не отмолишь. Зато Феодосий Пантелеймонович, мастер плотницких дел, был в его глазах достоин всякого почтения. Ежели бы от него можно было ремесла набраться! Поздно родился Тимофей Спиридонович, да и плотницкое дело ныне не в моде.

Наконец они дотащили камень до лодки, и тут прямо чудо случилось. Дождь кончился, и ветер спал, и волна на глазах уменьшалась, совсем без барашков стала. А как поплыли, волнение совсем улеглось, посветлело и даже белое пятно появилось, где солнце за хмарью пряталось. Отошло беспокойство с души Тимофея Спиридоновича, радостно ему стало — короткий и спокойный путь предвиделся. Затишье же, рассуждал он, к зиме, к снегу.

А Буданов сидел в блаженной отрешенности на срединной перемычке и смотрел на дорогой ему камень. Думал Сергей Константинович, как он выставит его сегодня на сцене и начнет свой рассказ об их с Тимофеем Спиридоновичем путешествии, о ратных подвигах Порфирия Седого и его отряда синеборцев, о народном движении, спасшем Россию от Лжедмитрия, о любви к отечественной старине как части любви к Отечеству.

3

В Синеборье исторически сложились две главные улицы. Одна из них тянулась вдоль берега озера Всесвет и называлась Советским проспектом. Проспект начинался от деревообделочного комбината, расположенного у реки Моглы, и заканчивался у городского парка на взгорье, где возвышалась заброшенная церковь. Почти в самой середине Советского проспекта находилась лодочная пристань, откуда к вокзалу шла прямая Железнодорожная улица.

Половина Синеборья, замкнутая между рекой Моглой, Советским проспектом и Железнодорожной улицей, именовалась среди горожан «комбинатской» и была застроена типовыми бревенчатыми домами, среди которых выделялись трехэтажная школа из серого кирпича, Дом культуры ДОКа и длинная оштукатуренная столовая. Другая половина Синеборья, именуемая «старым городом», совсем не изменилась с прошлого века.

От лодочной станции начинались громадные торговые ряды, целые кварталы двухэтажных каменных домов с маленькими слепыми окнами, с вечно закрытыми парадными входами, с высокими дощатыми заборами, скрывающими крошечные внутренние дворы. Эти купеческие дома на Советском проспекте были заняты различными мелкими конторами, а на ответвляющихся улочках превращены в коммунальные квартиры, которые синеборцы не любили, стремясь перебраться из них в комбинатские типовые дома, более просторные и удобные.

Центром города исторически считалась часть Советского проспекта, которая начиналась от лодочной пристани и шла к городскому парку с церковью и где были торговые ряды, конторы и кинотеатр «Заря», поместившийся в безвкусном особняке бывшего дворянского собрания.

Андрей Сильченко поселился в Доме приезжих в начале торговых рядов. Он уже успел обойти всю невеликость Синеборья, перекусить в столовой и теперь стоял у окна в гостиничной комнате на втором этаже, где было три койки, стол с графином, стул и солидное продолжение огромной русской печи. Перед ним открывался весь унылый простор озера.

Ему было удивительно, что он стоит в этой стародавней, жарко натопленной комнате, а вокруг ни звука, ни говора, только тихо потрескивают дрова. Он пытался представить себе, что за люди останавливаются здесь, какие дела и заботы приводят их сюда. Сам себе он не мог не казаться странным и чужим в Синеборье, совершенно случайным. Но в то же время на душе у него было удивительно покойно и легко.

Андрей мог объяснить, зачем он приехал в Синеборье. Нужно ли это? — другой вопрос. В Каире, а потом в Москве он был убежден, что нужно. Он уверовал, что лучше Наденьки ему жены не найти. И он хотел убедиться в этом, побывав там, где живет она.

В душу к нему закралось некоторое разочарование после встречи, но он предвидел это. Где-то в подсознании он отводил Наденьке роль чуть ли не Золушки, а себе, конечно, принца. Во всяком случае, не одна московская «принцесса» мечтала о его расположении, мечтала «выскочить» за него замуж, укатить в Каир. Среди них были по-своему привлекательные девицы. Можно было жениться и на одной из них. Но и в этом случае, прежде чем принять решение, он хотел повидать свою Золушку.

Однако Золушки не было. Была интеллигентная провинциалочка, чем-то глубоко увлеченная, в чем-то восторженная, чему-то своему преданная и во что-то свое верующая. Андрею это было непонятно, хотя он признавался себе, что интересно.

За последние два года Андрей многое повидал, испытал, понял. Он повидал достаточно еще загадочную страну, как-то разобрался в ней, привык и полюбил. То, что удивляло его сейчас и вызывало неожиданную растерянность, так это то, что Синеборье — тот же Египет, который надо узнать, открыть, понять и полюбить. А Надя — во плоти и крови синеборочка со всеми местными страстями, убеждениями, может быть, заблуждениями. Он и раньше замечал в ней эту своеобразность, особенность, но не представлял себе, откуда это.

И вот теперь он думал: нужно ли ему открывать эту новую страну, привыкать к ней, чем-то жертвовать, чему-то учиться. В этой стране, чувствовал он, нельзя быть двояким. В ней ценится цельность. Надя! «Вот что меня еще тогда поразило в ней! — с радостным волнением соображает Андрей. — Цельность! Во всем — в поступках, в убеждениях, — именно поэтому она здесь, в Синеборье!»

Это маленькое открытие взволновало его. Он достал пачку «Явы», щелкнул зажигалкой, и комната наполнилась синеватым дымком. Он прошелся от окна к печке, обратно и стал в задумчивости вышагивать, не замечая стариковской скрипучести половых досок. «Цельность! Такая если пойдет за тобой, то преданно, до конца».

Андрей остановился у окна.

— Странно, — говорит он вслух, глядя на озеро. — Все здесь странно.

Он совсем не представлял себе этого Синеборья. Сколько таинственной задумчивости и печали в озере! О чем оно думает? Какую печаль таит? И где же люди, выросшие на его берегах? И что они хотят?

Пустынно.

Низкое в тучах небо.

Одинокая лодка вдали.

И где-то на горизонте маленький островок.

В нем появилось ощущение, что все это принадлежит ему, как Наде, как профессору, как сотням тысяч других. И что это какая-то его забытая часть — его, его! — и что только теперь он об этом вспомнил и — о чудо! — узнал. Здесь уже были такие парни, как он. Носили кафтаны или косоворотки и думали, конечно, о другом, заботились о другом. И уже были Наденьки Болеросовы — верные, верящие, любящие. И это глазастое, суровое озеро всех их видело и всех их помнит — родичей, предков.

— Странно, — взволнованно шепчет он. — Очень странно.

…Они встретились у городского парка в тот момент, когда начался холодный дождь вперемешку со снегом. Наденька сразу предложила забежать в пустую церковь, что отчужденно стояла в стороне.

Церковь в свое время была величественна, но ныне имела отталкивающий вид — облезлая, с ржавой бескрестной главой, ржавыми переплетениями окон, ржавыми, сорванными с верхних петель дверьми. Когда-то торжественные ступени были частью разрушены, засыпаны стеклом, поросли сорняком. Уродливость дополняла дощатая будка со стертой вывеской «Керосин», прикрывающая собой задний вход в церковное подполье, где помещался громадный огнеопасный резервуар.

Еще омерзительней было в гулкой высокой внутренности: стены на предел высоты случайного посягательства пестрели непристойными письменами, пол был покрыт многолетней грязью, камнями, стеклом, засохшими испражнениями. А вверху до сих пор сохранялась потускневшая и частью осыпавшаяся роспись, из-под самого купола печально и прощающе смотрел Иисус Христос.

Наденька с уверенностью провела Андрея в алтарь, где сохранилась какая-то часть деревянной конструкции, на которую можно было присесть.

Ветер со свистом врывался в узкие окна, но в алтаре было затишье.

Андрей чувствовал себя очень неуютно. Конечно, Иисус Христос был для него не больше как мифический персонаж из очень далекого прошлого. Но вот к церквам, этим каменным поэтическим храмам, у него было другое отношение. В нем не было к ним равнодушия, как к самой религии. Наоборот, они всегда теплили его душу. И потому от увиденной грязи, запустения ему стало не по себе.

Они долго молчали. Он достал сигареты и в нерешительности остановился.

— Можно? — спросил он.

Надя улыбается, глядя на него открыто и ласково.

— Что можно, Андрей?

— Закурить.

— А что тебя смущает?

— Да ничего, — действительно смущается он, осознав нелепость своего вопроса. — Скажи, Наденька, а почему просто не заколотят эту церковь?

— Закрывали однажды, да кто-то опять взломал двери.

— Но ведь это ужасно!

— Что ужасно?

— Да вот все вокруг.

— Мы мечтаем в этой церкви сделать краеведческий музей, но никак не можем найти средства.

— Но неужели, Наденька, так трудно привести ее в порядок для краеведческого музея?

— Ох, Андрей, это в самом деле трудно.

— Ты знаешь, я никогда не понимал верующих, — сказал он.

— А я понимаю их, — призналась она.

— Ты, видно, знаешь многое из того, о чем я даже не имею представления, — говорит он.

— Но ведь я то же самое могу сказать и про тебя, Андрей. Ты ведь наверняка знаешь больше меня. — Она продолжает с едва заметной грустью: — У нас просто разные с тобой области знаний. Разные цели. Разные пути. И вообще, Андрей, совсем не нужно было тебе приезжать.

— Как раз наоборот, — встрепенулся он, — теперь я убежден, что просто необходимо было.

Он поднялся и отошел к противоположной стене. Стал напротив, улыбнулся загадочно.

— Что тебя привязывает к Синеборью, Наденька?

Она тоже поднялась, поеживаясь. Все-таки было сыро и холодно в церкви. Холоднее даже, чем на воле. Она отвечала, чуть подумав:

— Я люблю Синеборье. Я люблю свою работу, школу. Люблю маму, бабуню. Люблю людей, которые здесь живут. Я хочу что-то делать здесь, я хочу возвышения здешнего края, я хочу помочь вернуть ему утраченную гордость. Ой, я очень многого хочу для Синеборья.

Андрей почувствовал, что он уменьшается в размерах при этих словах. Он бы лично не смог их произнести, потому что это была бы ложь. Он не думал никогда об этом. И если бы ему пришлось услышать подобное от кого-либо еще, он бы лишь высокомерно усмехнулся. Но в том, что говорила Надя, была вся она. И все говорилось ею искренне, с болью даже.

А он хотел бросить с дешевой щедростью к ее ногам заграницу! Для нее этот подарок явно не имеет никакого значения! И вот то, что основное его обладание, такое ослепительное еще день назад в Москве, вдруг ни с того ни с сего полностью обесценилось, и сам он, даже в собственных глазах, предстал мелким себялюбцем, заботящимся прежде всего о собственном благополучии, поразило Андрея.

А Наденька Болеросова вдохновенно продолжала:

— Я жажду видеть людей чистыми душой, без лжи. Полными достоинства и благородства. Преданными своей земле и деятельными на ней. Мне часто снятся сны, будто я смогла вдохновить синеборцев на добрые деяния. Ведь каждый человек в отдельности — прекрасен и добр. Но лишь люди оказываются вместе, как начинаются раздоры, борьба честолюбий. Я вижу зло, но бессильна справиться с ним.

Она говорила странные, не принятые для разговора слова, и Андрей было хотел возразить, но промолчал, не желая спугнуть ее непонятную искренность. Ему сладко было слушать ее речь, втягивать в память до мелочей ее печальное лицо, ее всю. Ему хотелось обнять ее, нежно прижать к себе и целовать, особенно наполнившиеся слезинками серые прекрасные глаза. И чтобы стряхнуть с себя неудержимое волнение, он оторвал свой взгляд от нее, и его потянуло взглянуть вверх, и под куполом он увидел живые глаза, глядящие в упор. Страх мгновенной конвульсией передернул его. Андрей потупил взор и, едва преодолев страх, вновь вскинул голову под купол: лик уже был тусклым, плохо видимым, неудачной плоской росписью, к тому же потрескавшейся, грязной.

— Фу, мистика, — поежился он.

Она удивленно, обеспокоенно посмотрела на него и, ничего не сказав, взяла за руку и уверенно повела из церкви.

Дождь уже кончился, ветер спал, резко посветлело, и казалось, что солнце, обозначившееся белым пятном, вот-вот прорвет хмарь.

— Эх я, дурило! — обрадовался Андрей. — Это, конечно, солнце сверкнуло под куполом, а мне что-то почудилось. — И он облегченно рассмеялся.

Они спустились к озеру.

Свинцовую тяжесть Всесвета едва колыхали волны и устало пенились на песчаном берегу, бесследно исчезая.

— Я знаю, ты приехал просить моей руки, — стыдясь своей откровенности, прошептала Наденька и легонько вытянула свою руку из его ладони. — Вот смотри вокруг: я хочу жить здесь и здесь умереть. А тебя влекут другие края, там твое призвание. Мне же здесь радостно, я счастлива. Правда, как все просто?

— Но, Наденька? — вопросительно произнес он, пытаясь срочно подыскать аргумент, чтобы увлечь ее иной мечтой.

— Нет, нет, Андрюша, — с поспешной решимостью остановила она его.

— Ну как же так, Наденька? Может быть, ты любишь другого человека?

— Пока не люблю, Андрюша. Пока я не думаю о замужестве. Да разве только в этом счастье?

— Я не знаю, конечно. Однако…

— Однако так думаешь?

— Ну не совсем так, конечно.

— Андрюша, — она ласково смотрела ему в глаза своими чистыми и правдивыми, — но разве существует только любовь для себя? А если наполняет сердце любовь другая, к другому, ко всему?

— Я не совсем понимаю тебя, Наденька.

— Ну как же, Андрюша. Я люблю свое Синеборье. Все это вокруг. Все, все. В этом моя жизнь.

— Можно тебя поцеловать, Наденька? — прошептал он.

— Можно, — ответила она, сжавшись.

— Я люблю тебя. Теперь я знаю, что люблю тебя, — проникновенно сказал он.

4

Софья Владимировна, мать Наденьки, не пошла на лекцию Сергея Константиновича прежде всего потому, что нужно было приготовить достойный гостя ужин. Раньше всем варевом-жаревом, а также домашними хлопотами ведала Домна Дмитриевна, мать Софьи Владимировны, но в последние месяцы старушка совсем сдала, едва передвигалась по дому, все забывала и уже почти не видела.

Ничто Домну Дмитриевну теперь не волновало. Она готовилась к смерти. К встрече со своим дорогим мужем Владимиром Афанасьевичем Рябининым, умершим девять лет назад. Она бродила на ощупь неуклюжим призраком по дому, ласкала рукой старинную мебель, особенно громадный буфет, приобретенный ею с Владимиром Афанасьевичем сразу после венчания, когда они вселились в этот большой красивый дом. Она часами сидела на диване, поставив близко к глазам давние фотографии, и что-то беззвучно шептала.

Софья Владимировна и Наденька с тоской и отчаянием наблюдали, как гаснет жизнь в их дорогой и любимой бабуне, и никак ее не тревожили. Их всегда открытый и хлебосольный дом (традицию эту давным-давно утвердил Владимир Афанасьевич, бессменный директор синеборской школы) был теперь тихим и печальным. Вот только приезд Сергея Константиновича восстановил эту традицию, и теперь Софья Владимировна неумело готовила торжественный ужин, а Домна Дмитриевна оставалась в своей комнате неподвижная и безучастная.

Софья Владимировна задумала испечь пирог с судаком и наделать котлет. Котлеты ее не беспокоили, она умела их делать сочными и нежными, очень вкусными, и даже Домна Дмитриевна всегда ее призывала настряпать котлет, которые в доме так и звали — «Софьины». Но вот приготовить тесто, ловко обработать судака, как это умела Домна Дмитриевна, спечь его так, чтобы он не оказался сырым или пересушенным, а в самый раз, когда, как говорится, пальчики оближешь, Софье Владимировне приходилось делать впервые.

К пирогам Домна Дмитриевна дочь не подпускала, рассуждая, что нечего ей терять часы на это хлопотливое колдовство. И так, мол, устает в школе, а тут еще с пирогами возиться. Но сама любила это дело и была известной мастерицей. Кто в Синеборье хоть раз отведал пироги Домны Дмитриевны, будь то с рыбой, капустой, грибами, яблоками или с чем еще, ее необыкновенные кулебяки или ватрушки, тот при случае или без оного вспоминал непревзойденную Домну Дмитриевну. И уже ни одна хозяйка в Синеборье не горела завистью к ней, горда была и тем, если удостаивалась сравнения: мол, как у Домны Дмитриевны. Это было лучшей похвалой синеборским хозяйкам. Многие из них за учебой да советом частенько бегали к Домне Дмитриевне, и всем она объясняла, какое тесто для рыбы или там для капусты лучше, и когда вынимать, и на каком огне, и когда посолить, и многие другие мелочи, от которых, правда, и зависело совершенство печеных изделий Домны Дмитриевны.

Однако ни дочери, ни внучке она свое умение не передавала. Они у нее по мужниной линии пошли — учительствовали. Это и радовало Домну Дмитриевну, и тревожило. Ум-то для женщины хорошо, но вот с умом-то, считала старушка, не бывает полноты бабьего счастья. Конечно, такую обидную мысль Домна Дмитриевна никогда не высказывала напрямик своей Соне, но каждый раз и так, и этак, а все же упрекала ее в том, что не одного достойного мужчину заставляет безнадежно сохнуть по себе. Сама, мол, вдовушка-одинешенька страдает и других страданиями изводит.

Софья Владимировна смеялась, говорила, что не нужно ей это все, но не убеждала мать. Не нравилось Домне Дмитриевне Софьино вдовство, да и рано умершего мужа ее Святика — Святослава Алексеевича Болеросова недолюбливала. Видела она его всего два раза — сутулый, болезненный очкарик.

«И чего уже в нем Соня нашла? — сетовала Домна Дмитриевна. — Ученость да смирение только в нем и были».

Домна Дмитриевна, когда Соня выросла, мечтала красавца в зятья получить. Но вот не так вышло. Бывало, вздохнет старушка со стоном, слезу утрет — ведь два ее сына-красавца, два ее солнышка ясных, оба на фронте погибли. Святик для нее святиком и останется, такого и на войну-то не взяли. И уже чего ему Соня так верна остается — в ум не возьмет Домна Дмитриевна.

Лежала Домна Дмитриевна в полузабытьи, тихонько, зная, что смерть уже приближается. О Соне да и о Наденьке думала, слегка корила их — все-то они о людях беспокоятся, а про себя забывают. Однако не в помощь она им уже. Услышала, как Софья Владимировна вошла.

— Спишь, мама?

— Готовлюсь уже.

— Зачем ты, мамочка, об этом?

— Так время, Сонюшка, пришло. А ты, чай, о пироге посоветоваться?

— Не получается, мам, что-то.

— Помоги-ка встать.

— Да ты подскажи мне только.

— Помоги, помоги-ка встать.

Поплелась Домна Дмитриевна в кухню, стала тесто, судака изучать, приговаривать, как да что. Спросила:

— Судака-то Федор Васильевич принес?

— Да, мама, еще вчера.

— Хороший он человек, Соня. И как он тебя обожает. Про дрова-то говорила?

— Говорила, — зарделась от смущения Софья Владимировна.

— Вот и ладно, — удовлетворенно пробормотала старуха.

Сама Домна Дмитриевна уже ничего делать не могла. Она насоветовала дочери и опять поплелась в свою комнату лежать. С болью и подступившими к горлу рыданиями проводила ее Софья Владимировна, едва сдержалась. А старуха, шаркая отяжелевшими ногами, повторяла:

— Снегу-то нонче нападает, на покров-то. Белым-бело будет. Белым-бело.

5

Из Дома культуры Сергея Константиновича, Наденьку и Андрея Сильченко привез на своем газике Жгутов. Он было поломался, отказываясь зайти в дом: мол, незваный гость хуже татарина, но дал Наденьке себя уговорить.

Жгутову очень хотелось повидать Софью Владимировну. Он всегда радовался общению с ней. Хотелось ему и вновь поспорить с профессором Будановым. Его заинтересовал Наденькин «жених». В общем, все было интересно и желанно Жгутову в учительском доме. Себе он мог честно признаться, что в этот дом он готов был зайти в любую минуту.

К Софье Владимировне Жгутов относился с подчеркнутым уважением, почтительно, с готовностью оказать всяческую услугу. Он терялся с ней. Для него она была не только прекрасным человеком и уважаемой учительницей, но прежде всего дочерью незабвенного директора школы, его школы, Владимира Афанасьевича Рябинина. Соню он помнил молоденькой учительницей в послевоенные годы, когда они, старшеклассники, часто захаживали в директорский дом поговорить с Владимиром Афанасьевичем обо всем на свете — о жизни! Все они, конечно, были влюблены в Соню, не признаваясь в этом друг другу, только в мечтах, сладких снах, только наедине с собой.

Жгутов и сейчас бы не признался в этом Софье Владимировне, потому что та первая томящая влюбленность осталась светлой, неподвластной старению и тайной. И признаться в ней значило признаться в любви, и, может быть, настоящей, потому что любовь, как известно, единственна!

Вот почему, когда Леонид Александрович оказывался в рябининском доме, куда-то тут же исчезала его грубоватая начальственность, так привычная ему и всем окружающим, и был он уже не ответственный товарищ, а просто Леонид Жгутов, сильный, жадный до знаний, споров, не совсем уверенный в себе, то есть такой, каким он был в славные времена далекой юности.

Стол уже был накрыт. Пирог Софье Владимировне все же удался. Все ели с удовольствием, нахваливали хозяйку. Выпили по нескольку рюмок таврического портвейна, а Жгутов и Андрей Сильченко опрокинули под закуску по граненому стаканчику водки. Все хотели, чтобы вышла Домна Дмитриевна к столу, но она отказалась, сославшись на немощь. Наденька от выпитого вина раскраснелась, чуточку захмелела.

Сергей Константинович кушал царственно: сидел он за столом прямо, изысканно орудуя ножом и вилкой, неторопливо, со вкусом прожевывая пищу. Отвлекаясь от еды, он высказывал короткие четкие реплики и опять продолжал есть, величественный. Андрей с легкостью следовал ему, привыкший к застольному ритуалу за границей. А вот Леонид Александрович сильно смущался своей неловкости, одеревенелости в работе тяжелыми серебряными ножом и вилкой. Он буквально растерялся, когда Буданов и Сильченко стали умело есть кусок пирога не руками, а теми же столовыми приборами. Леониду Александровичу сие показалось неестественным, но он решил последовать их примеру. От неумелого движения ножа кусок выскочил на скатерть к полной растерянности Леонида Александровича.

— Нет, пожалуй, я буду есть руками, — сердясь на себя, мрачно сказал Жгутов.

— Конечно, Леонид Александрович, — поддержала его Наденька. — Я тоже люблю руками.

— Вы любите, а я, выходит, не умею, — жестко подчеркнул Жгутов, разоблачая себя до конца, без снисхождения.

— А вы знаете, — с легкостью заметил Буданов, показывая, будто ничего особенного не случилось, — в Англии, например, детей в школе учат, как сервировать стол, как есть.

— Ой, — откликнулась Наденька, — этому ведь еще в детских садах надо учить. А вообще-то, по-моему, у нас многое надо пересмотреть в школьном образовании.

— Надюшка, — улыбается Софья Владимировна, только что пришедшая из кухни и присевшая к столу, — ты у нас великий реформатор.

— Но ведь это же так, Сергей Константинович? Возьмите историю. Нельзя же ее все время преподносить по-разному. Например, учебник для четвертого класса. Это — не историческая последовательность, а рассказы по истории. Рассказы! Я против.

— Ах, Наденька, — вздохнул Буданов.

— А как вы думаете, Леонид Александрович? — спрашивает она Жгутова.

— Я думаю, — мрачно говорит Жгутов, все еще сердясь на свою неловкость, — что у нас с историей все в порядке.

— Позвольте! — удивляется Буданов. — Вы действительно так думаете?

— Да, действительно так, — подтверждает Жгутов. Чтобы смягчить резкость суждения, поясняет: — Конечно, я лично над историческими проблемами не размышляю. Я едва справляюсь с текущими делами. Мне о них думать приходится.

— Однако, Леонид Александрович, — назидательно говорит Буданов, — история не лишена великого смысла. Без истории мы дети. Я убежден, что иногда надо размышлять над историческими проблемами. Для того чтобы приподняться над текущими делами и увидеть исторический простор своей деятельности.

— Вы говорите, как профессор истории, — резковато отвечает Жгутов. — А жизнь требует сиюминутных решений и забот. Ни рабочим, ни мне, как руководителю, не хватает времени для философствований и исторических чтений. Мы люди конкретного дела и конкретных целей.

— Вы не правы, Леонид Александрович, — возражает Буданов. — Согласитесь, если бы у рабочих не было интереса, они бы не посещали так широко и, я подчеркиваю, на добровольных началах наши исторические беседы.

— Да, соглашусь. Но пусть вас не обидит: найденный вами камень с могилы старца не прибавит им духу в выполнении планов. А это все-таки главное!

Софья Владимировна понимает, что разговор принял слишком резкий оборот. Обычно она никогда не вмешивалась в споры Жгутова с Будановым. Но Жгутов частенько бывал грубоват и нетактичен. Она всегда с грустью вспоминает уважительные бесконечные разговоры, которые вели, теперь уже в давние времена, Сергей Константинович и ее рано умерший Святик. Его докторская диссертация так и осталась не опубликованной и не защищенной. Как самую дорогую ценность, хранит ее Софья Владимировна до лучших времен, веря Сергею Константиновичу, что это — исключительное исследование и оно «еще прозвенит». Сергей Константинович по приезде радостно намекнул, что наконец складываются благоприятные обстоятельства для публикации. Софья Владимировна теперь с нетерпением ждет душевной беседы с ним, когда все разойдутся.

Однако Сергей Константинович нужен был не только ей, но и ее восторженной Надюшке, так во всем похожей на отца; Жгутову, хотя он вечно упрямится и наскакивает на Сергея Константиновича, а сам непременно оказывается в Синеборье, когда здесь появляется профессор; всем синеборцам, с интересом узнающим, как жили тут в давние времена их предки. И не прав, конечно, Леонид Александрович, убеждена Софья Владимировна, хоть и без зла, хоть и без умысла, но обижающий этого необыкновенного старика. Знает она душу Жгутова — сколько уже в школе было таких же своенравных, упрямых мальчишек, прячущих за грубостью и непослушанием свою уязвленную гордость, сердечность, доброту и неистовое желание добраться до сути вещей.

— Пора и чай подавать, — с улыбкой говорит Софья Владимировна. — За чайком, как известно, разговор душевнее. Надюшка, — обращается она к дочери, — помоги мне, пожалуйста.

Сергей Константинович подавлен, заметно обижен. Жгутов испытывает неловкость, сердится на себя. А Андрей Сильченко растерян: вроде бы поглупел он в Синеборье — не понимает он какого-то дальнего смысла спора.

— Не обижайтесь, Сергей Константинович, — со всей искренностью говорит Жгутов.

Буданов углублен в свои мысли, вздыхает:

— Нет, нет. Не беспокойтесь. Наши обиды — пустое. Я вот думаю о том, что вы, Леонид Александрович, противопоставили — выполнение планов, конкретные цели. Мол, в этом — поступательное движение жизни. Но вот сегодняшняя конкретность Синеборья — неубранное картофельное поле в деревне Середка, куда вы намерены мобилизовать почти треть рабочих ДОКа. Предвижу ваши возражения: картофель нужен стране, нехватка рабочих рук, не засевать полюшко — лесом порастет. Вспоминается мне, что так же было в прошлом и в позапрошлом году.

Жгутов развел руками, хмыкнул:

— Соль, однако же, на рану сыплете, Сергей Константинович.

— Отчего же, Леонид Александрович! — оживляется Буданов. — В этом историческая правда нынешнего Синеборья. И рана у нас с вами, между прочим, одна.

— Вот технику получим, дело пойдет на лад, — убежденно говорит Жгутов. — Неужели вы думаете, что мы здесь такие суконные, серые, заплутались в трех сосенках? И почему это все упреки нам? — раздражаясь продолжает он, вспомнив утренний спор с Седовым. — Бьешься как рыба о лед, а толку. Но я верю! Вот сегодня встретил в Сосновке москвича, бывший летчик. И тоже мне упреки, упреки. Ну он хоть ответственный мужик — принял вызов, решил остаться здесь. А вот летом толпы туристов бродят. Сюсюкают, восторгаются: ах, какая красота! Ах ты, Русь первозданная! А после них — свинство, лесные пожары. Я их всех скоро начну, как Федор Васильевич, ненавидеть.

— Ну зачем же так сильно, Леонид Александрович?

— Извините. Но на сердце накипело. Некоторые в Изведовск заглядывают. Шумят: почему турбазу на Монастырском острове не создаете?! Ведь идеальное место! А что в Изведовске шуметь? Шумите в Москве, там по адресу. Злость порой берет. Разве я не хочу того же?! Но не с турбаз начинать надо! Я мечтаю, чтобы в Синеборье современную больницу построили. Вы видели нашу? Вот так! Чтобы хотя бы три дома-башни — этак этажей в десять! — на набережной Всесвета. И чтобы самую набережную заасфальтировать. Знаю, что не просто все это, но верю, что будет. Ах, да что говорить, — и Жгутов в сердцах махнул рукой.

Наступило молчание.

— Десятиэтажные дома, — наконец сказал Буданов, — в Синеборье?.. Как-то трудно вообразить. — Он пристально посмотрел на Андрея Сильченко: — Хочу вам, молодой человек, как представителю нового поколения, к тому же загранработнику, поставить такой вопрос: чему вы отдаете предпочтение — Синеборью или Египту?

— Не совсем понимаю, — смутился Андрей.

— Ну все-таки? — настаивает Буданов.

Андрей растерялся.

— Ну, не знаю даже. Не принято как-то обсуждать такие вопросы. Да я, честно говоря, и не задумывался об этом.

— А вы как ответите, Леонид Александрович?

Жгутов сидел насупившись, сердитый. Он тяжело посмотрел на профессора, отвечал тихо, каким-то изменившимся, глухим голосом. Ему было трудно говорить, потому что вопрос был трудный. Но он не имел права не принять профессорский вызов.

— Я глубоко вас уважаю, Сергей Константинович, прежде всего за высокую интеллигентность. Интеллигент не может не мыслить критически. Мне часто кажется, что тот, кто не мыслит критически, попросту не интеллигент. Но я на стороне того критического мышления, которое, что-то отрицая, в то же время и что-то утверждает, как правило, лучшее и высшее.

— Совершенно справедливо, — согласился Буданов и с улыбчивой хитрецой посмотрел на Жгутова.

Леонид Александрович догадался, о чем хотел бы спросить профессор. Предупреждая его вопрос, он продолжал:

— Я понимаю, что у вас на языке, Сергей Константинович: считаю ли я себя таким интеллигентом? Отвечу так: в моем случае это не самое важное. Потому что важно то, что люди обо мне думают. У меня сейчас особое положение. Я не только должен думать, я должен решать. А это очень нелегкое дело.

Жгутов помолчал. Ему вспомнилась деревня Истошня, Водневы — Илья Семенович и Серафима Гордеевна, цветная фотография на стене, на которой толстый Джон и худенькая Зиночка и две веселенькие девочки в белых платьях-раструбах. Он твердо сказал:

— Я никогда не позволю себе поставить такую дилемму: Синеборье или Египет, Синеборье или Гана или что там еще?! Я знаю — и то, и другое нужно. Но Синеборье — моя ответственность: здесь я призван думать и решать.

— Хитер, хитер Леонид Александрович!

— Не без этого, Сергей Константинович. А как вы сами ответите?

Лицо Буданова стало серьезным и строгим. Взгляд как бы ушел в глубину. Резко обозначились глубокие старческие морщины.

— Я как человек, уже пришедший к итогу своей жизни, как русский человек, — подчеркнул он, — с совершенной определенностью отвечаю — Синеборью! — И, повернувшись к Андрею Сильченко, резко сказал: — А вы, молодой человек, меня крайне изумили! Неужели вы никогда об этом не думали?! Удивляюсь!

Пристыженный Андрей Сильченко пожал плечами и промолчал.

Подоспел чай. Софья Владимировна озабоченно оглядела спорщиков. Вдруг в дверях тихо появилась Домна Дмитриевна. С укором заговорила:

— Что же вы все спорите?! Что же вы все сражаетесь?! Не пора ли умиротвориться? Стать добрыми, простительными, тогда и счастье придет, и радость. И уж хватит-то нападать друг на дружку.

И ушла тихонько.

Все почувствовали себя неловко. Больше всех переживал пристыженность Сергей Константинович. Он не мог успокоиться, все сетовал на себя, повторяя: «Как же нехорошо получилось, расшумелся…»

После чая Жгутов и Андрей Сильченко сразу же попрощались. Наденька выбежала их проводить. На пороге пораженные остановились. Медленно плыли белые хлопья — зима! Андрею почудились тихие звуки старинного вальса. Но вокруг была глубокая тишина. Сквозь снежную завесу замутнело проглядывал месяц.

— Первый снег красив, — задумчиво сказал Жгутов, ступая сапогами на пушистую белизну. — Но вот и беда с ним.

Где-то очень далеко вдруг завыла собака, и в тон ей тоскливо и жалобно откликнулся из конуры болеросовский пес. От неожиданности сердце у Наденьки упало.

— Ой, — воскликнула она, — как страшно!

— Что с тобой, Наденька? — забеспокоился Андрей.

— Не знаю, — с дрожью в голосе ответила она.

— А когда я смогу тебя увидеть?

— Приходи к нам завтра обедать, Андрюша, — предложила она, испуганно добавила: — Ой, что-то у меня так тревожно на душе. Мне страшно. — И тут же сердито прикрикнула на пса: — Перестань сейчас же выть!

Но он продолжал выть в безнадежной тоскливости, жалобно.

— Не к добру это, — сурово произнес Жгутов, остановившись. — Ну прощай, Надюша.

— До свидания.

— До свидания, — сказал Андрей.

— До свидания, — отвечала она.

В жгутовском газике было морозно. От железок леденели руки.

— Совсем плоха Домна Дмитриевна, — сказал Жгутов. — А ты знал раньше профессора?

— Знал.

— Замечательный старик, — задумчиво продолжал Жгутов. — С ним поговоришь — для собственной мысли простор открывается.

Жгутов помолчал в раздумье. Напористо стучал мотор, разогреваясь.

— И все-таки он как-то свысока на нас смотрит. Как думаешь?

— С высоты возраста, — предложил Андрей обтекаемую формулировку. А сам все удивлялся необыкновенности ситуации, в которой он оказался, необыкновенности разговоров.

— Может быть, и так, — согласился Жгутов и включил скорость.

6

Петр остановил газик, не доезжая учительского дома. Федор Васильевич тяжело вылез из машины, прошел к забору, где была уличная скамейка, встал на нее, вглядываясь в окна. Его силуэт едва различался в снежной мути.

— Любви все возрасты покорны, — напел Петр.

— А кто там живет? — спросил Седов.

— Софья Владимировна, учительница. Высший класс. Мадонна, — пустозвонил Петр: устал за день, уверен был, что Седов сейчас заерзает от любопытства и придется все пояснять с самого начала. Но Седов промолчал.

— Платоника, — продолжал Петр, как бы разжигая интерес заезжего. — Дровишки, картошка, чтобы поблагодарила. Слова Софьи Владимировны что золото для директора. Посмотрит — рублем подарит. Гордая, сколько лет уже вдовствует. Но тут профессор зачастил ленинградский. Понятно, у Федора Васильевича — ревность.

— Перестань, — презрительно бросил Седов. — Самому-то не противно?

— Могу и перестать, — легко согласился Петр. Однако молчать он не умел: — А вообще-то, я женщин не уважаю. Им платоника что козлу кафтан. Они напор любят. Я лично…

Седов открыл дверцу и молча вылез на дорогу. С приятностью вдохнул свежий сыроватый воздух. Снежинки нежно касались щек и таяли. Прошелся, разминаясь. На душе было радостно.

«Как тихо, — подумал он. — Как одиноко. Какая ясность в желаниях, в мыслях. Так бывало только в детстве: грустно и счастливо. Как хорошо!»

Подошел Федор Васильевич.

— Как хорошо! — сказал Седов.

— Да-а, — неопределенно протянул Прохоров. Подумав, добавил: — Хотел с профессором о посылочке договориться. Жена тут письмо прислала. Она у меня в Ленинграде почти постоянно живет, с внучкой возится. А они мирно беседуют. Ну чего ж мешать? Завтра и зайду. Да-а.

Федор Васильевич помолчал, думая. Был он подавлен, горбился, особенно придавленность его плеч подчеркивалась снежными эполетами на пальто. Посмотрел исподлобья на Седова, устало и подозрительно, но спросил мягко, по-отечески:

— Поедешь-то завтра со мной в совхоз?

— Обязательно, — ответил Седов.

— Ну ладно, — покорно сказал Прохоров, протягивая руку. — В общем, давай-ка ты ко мне переселяйся. Я, можно сказать, бобыльствую. Веселей будет. А дом мой — вон, третий отсюда. Ну, прощевай.

Седов подумал, что уже дал согласие Дарье. Он посмотрел Федору Васильевичу вслед.

Уходил Прохоров сгорбившись, по-стариковски медленно. В свой холодный и пустой дом. Чтобы побыстрее там переспать. А пораньше с утра опять за дела. За трудные бесконечные совхозные дела. В них была его жизнь.

— Давай в гостиницу, — недружелюбно сказал Седов, заняв переднее директорское место.

Оскорбленный Петр, против обыкновения, промолчал.

Седов легко взбежал на второй этаж, толкнул дверь в темноту комнаты, убежденный, что в ней никого нет, и решивший сразу бухнуться спать, чтобы пораньше пробудиться. Он зажег свет и опешил: у окна стоял высокий, красивый парень. В руках он держал стакан, а на столе — заграничная бутылка. Андрей Сильченко, дружески улыбаясь, направился к Седову.

— Наконец-то вы пришли. А я уже заскучал. Вот балуюсь французским коньячком. Меня зовут Андрей.

— Владимир, — буркнул Седов, пожимая протянутую руку.

— Не хотите коньячка?

— Вообще-то бросил, но каплю налейте. Для знакомства. А вы корреспондент? Из Москвы?

Седов вспомнил, как Жгутов ошибся, приняв его самого за московского корреспондента.

— А почему вы так решили? — удивился Сильченко.

— Предположил.

— Нет, я не корреспондент, но действительно москвич. А вы откуда?

— Я тоже из Москвы.

— О, очень приятно. А сюда какие дела вас привели? Ну давайте за знакомство.

— Будьте здоровы. Чокнулись, выпили.

— Приятный коньяк, — сказал Седов. — Но совсем не похож на наш.

— Сигарету хотите?

— Бросил курить. А не дела меня сюда привели, — продолжил разговор Седов. — Приехал повидать землю предков. И все. А вы?

— Я тоже по личному делу.

— Надолго?

— Завтра уеду.

— А я решил остаться. Буду здесь жить, работать.

Седова потянуло на откровенность. «Парень хоть и выглядит пижонисто, но лицо у него доброе и держится он просто и искренне», — подумал Седов. Он продолжал.

— Никогда не поверил бы, что вернусь на землю предков, да еще к самому бесхитростному труду. — Он пояснил: — Буду в совхозе работать, в Сосновке. С директором уже договорились.

— А кто вы по профессии? — спросил Андрей.

— Бывший военный летчик. Майор в отставке. Думал, что долг свой перед Родиной выполнил. Ан нет! Хотел поселиться здесь и рыбку в тиши ловить. Но разве совесть позволит?! Налейте мне еще каплю, — повелительно просит Седов. Он неулыбчив, рассерженно взволнован, в напряженных словах едва различимо, но напористо звучит обвинение — и себе, и другим. Он говорит: — Приезжаем сюда — ах, какая красота! А что кроме красоты? Молодежь бежит. Их эгоизм можно понять. Край обезлюдел. Война? Да, война. Но не только! И все мы знаем, что не только война. Я уже встретил здесь замечательных людей. Но что они могут сделать? Один из них уповает на технику, агрогорода.

— Жгутов? — обрадованно спрашивает Андрей.

— Да, Жгутов, — подтверждает Седов, не став выяснять, откуда Андрей знает его. — Но все равно это упрется в людей, в средства. К этим краям должно измениться отношение. Понимаешь, мы сами должны измениться. Представь, что завтра война. Где мы будем черпать солдата?! Русского солдата! Так вот: если ничего другого, а только агрогорода, то завтра же их создавать нужно! Я так думаю.

Седов в сердцах махнул рукой, рассерженный и возбужденный, и недовольно замолчал.

— Не понимаю, — вслух сказал Сильченко, — почему вдруг именно сейчас так остро встал этот вопрос?

— Ну а сколько же можно? — отозвался Седов с раздражением. — Давно пора! Убеждать нужно собственным примером. А разве Синеборье выставишь напоказ?!

— Но разве у нас одно Синеборье? — возразил Сильченко.

— Да, Синеборье у нас не одно, — мрачновато согласился Седов.

Андрей вдруг подумал о родниковом камне, найденном на заброшенном Монастырском острове. Что бы изменилось, если бы этот камень никогда не был найден? Разве любовь к Отечеству стала бы слабее? Или в результате находки станет сильнее? А десятиэтажные здания на набережной Всесвета разве украсят Синеборье? Не будет ли наоборот? И что это за боль об утраченной гордости здешних мест? Или: что такое агрогорода в синеборской конкретности? Конечно, Андрей Сильченко понимал значение и смысл услышанных в Синеборье слов и споров и все же чего-то не схватывал. Это раздражало и сердило его. Он сказал:

— Я готов с вами согласиться, Владимир, что Синеборье ныне не лучшее место…

Седов угрюмо перебил:

— Для меня Синеборье — лучшее место в России. Но я им гордиться не могу.

— Правильно, — обрадовался Андрей. — Мы гордимся другими местами. Согласитесь, нельзя же всем сразу!

— Не соглашусь, — отрезал Седов. — Придет время, и вы не согласитесь. Но как бы не поздно. Я считаю, что именно сейчас нужно что-то решать. Я чувствую личную ответственность и личный долг. — Он твердо произнес, как присягу: — Это мой второй долг перед Родиной. — Но добавил в сомнении: — Однако многое ли я смогу сделать? Конечно, мои две руки — ничтожная малость в этом громадном деле. Сейчас важно то, что я осознанно начинаю, можно сказать, свою вторую жизнь. И знаете, что я еще здесь понял, — продолжал он, — счастье надо искать в себе самом. Счастье — в убежденности. И я верю, что буду здесь счастлив. А теперь спать.

Седов по-военному быстро разделся и быстро очутился под одеялом. Добавил:

— Я не спрашиваю, кто вы. Способный понять — поймет. Кому чуждо — не растолкуешь, не убедишь. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отозвался Андрей.

Он выключил свет и опять подошел к окну. Глотнул коньяка, закурил. Снег прекратился. Перед ним лежала белая полоса берега и черное озеро. Светил с вышины месяц. Вызвездило. Торопились тревожные тучки. Чувствовалось, как морозит. И было пустынно, таинственно и до невероятности одиноко.

Андрей разделся, лег спать. И как только закрыл глаза, они вроде бы сами собой открылись на что-то новое, страшное. По огромному озеру, как на плацу, маршировали полки солдат в длинных шинелях. Лица их были синеватые, как снег. И двигались они в жуткой первобытной тишине. А на берегу, на снегу, почему-то босиком, стояли Наденька, Буданов, Седов, Жгутов и еще тот услужливый мужичонка, который встречал профессора, — Тимофей Спиридонович. Этот радостно, страшно хохотал и кричал, обернувшись к окну, показывая пальцем на Андрея. Но слов Андрей не слышал. И вдруг лицо мужичонки стало злобным: он выхватил из-за пояса топор. Надя, вся в белом, спокойно дотронулась до его плеча, и он исчез. Она протянула руки к Андрею, ласково позвала:

— Андрюша, иди к нам.

— Нет! Нет! — испуганно воскликнул он.

— Иди к нам.

— Я боюсь! Боюсь! — закричал он.

Она улыбнулась и прощально махнула рукой. И пошла по черной воде мимо выстроившихся во фронт солдат. И вот все двинулись к Монастырскому острову. Она шла впереди, спокойно и величественно, и лунная дорожка тянулась за ней, как королевская мантия.

— Надя, Надя! — отчаянно закричал Андрей.

И тут он ощутил на своем плече тяжелую руку и пробудился. Над ним склонился Седов.

— Ты чего испугался? — мягко спросил он. — Сон приснился?

— Да, — прошептал Андрей, — страшный сон.

Он встал и опять подошел к окну. Была та же бело-черная таинственность при бледном отчужденном свете. Как во сне, только ни души нигде не было видно.

Андрей с пронзительной ясностью понял, что никогда больше сюда не вернется. И никогда Наденька Болеросова не будет рядом с ним. Никогда! Но понял и другое: захолустное старозаветное Синеборье останется в памяти как укор, как боль, как незаживающая рана. На всю его жизнь.

1973

Колокольня

I

От старинного села Богородского в конце семидесятых годов остались колокольня да пруд с пятью ветлами.

А село было большое, на сто дворов, известное еще со времен великого князя московского Дмитрия Иоанновича. Да, того славного Дмитрия Донского, под водительством которого русское войско разгромило полчища Мамая на Куликовом поле. В своем завещании в тысяча триста восемьдесят девятом году умирающий великий князь отказал Богородское одному из своих сыновей.

Церковь со странным, удивительным названием — Всех Скорбящих Радости — тоже существовала в те давние времена. Тогда она была деревянной: ее возвели местные мастера, не употребив ни единого гвоздочка. Село славилось хлебопашеством и плотницким мастерством.

Деревянная церковь, естественно подновляемая, простояла почти пять столетий и, пожалуй, могла бы дожить до наших дней. Но с начала прошлого века в России обветшалые бревенчатые храмы принялись заменять каменными — менее подверженными огню и, как казалось, более долговечными.

Так и в Богородском в тысяча восемьсот одиннадцатом году при усердии и на средства прихожан, включая и тогдашнюю владелицу села графиню Орлову, дочь одного из двух знаменитых братьев — столпов екатерининского режима, возвели кирпичную, с колоннами церковь и высоченную четырехъярусную колокольню.

Богородская колокольня прославилась сразу же после возведения. Видна она была отовсюду, за много верст. А звон ее стопудового колокола, как утверждали в прошлом веке да и в начале нынешнего, был слышен на все Юрьево Ополье, чуть ли не до Владимира с Суздалем.

Конечно, это преувеличение. Однако в предреволюционном «Описании церквей и приходов Владимирской епархии» действительно утверждается, что с верхнего, четвертого, яруса колокольни видны «тридцать шесть селений на многие версты в округе». Вероятно, это так и было. Но после закрытия церкви в тысяча девятьсот двадцать девятом году никто и не подумал это проверить.

Итак, к началу восьмидесятых годов от древней церкви Всех Скорбящих Радости осталась одна колокольня, а от старинного села Богородского еще пруд с пятью ветлами.

II

Конец марта. Утро. Серебристая мгла: солнце сверху плавит белесый туман. Волнистые дали покрыты крупитчатым настом. Они лежат затаенно в ожидании неизбежного появления светила. Часам к десяти солнце появляется в ослепительном самоутверждении и заливает просторы потоками лучистого света. В какие-то мгновения рассеивается, растворяется морозная мгла, и открывается необъятный лазурный купол. Осевшие, панцирные снега становятся голубоватыми, отражая высокое поднебесье.

Со старинного тракта, пересекающего от Суздаля до Переславля-Залесского старозаветное Юрьево Ополье, сворачивает «уазик» и в рычащей натуге по мерзлой, однако проваливающейся целине медленно движется к богородской колокольне. Около нее из машины выходят двое: один — приземист, толстоват, в кожанке, кирзовых сапогах и шляпе; другой — высок и тонок, в нейлоновой куртке и кепочке. Они о чем-то говорят, высокий достает полупустой мешок, вручает его приземистому, а сам вновь садится за руль «уазика», разворачивает его на леденистом взгорье и по колесному следу уверенно возвращается на шоссе.

Приземистого, с туго проступающим под кожанкой животом, большелобого, с сумрачным цепким взглядом зовут Бусыгиным Михаилом Семеновичем. Он уроженец села Богородского, хотя давно считает себя москвичом: из своих сорока двух лет двадцать восемь прожил в Москве. Он — шофер автобуса, уже семнадцать лет колесит по столице, изъездив ее вдоль и поперек.

Высокого, того, кто привез его к колокольне, с ясными, наивными глазами нежно-синего цвета зовут Сережкой Грылёвым. Он — племянник Бусыгина, сын старшей и единственной его сестры Екатерины. Сережка — совхозный шофер, впрочем, и тракторист. Ему двадцать три года. После службы в армии он мог отправиться на любую из великих строек, закрепиться в Москве с помощью дяди, поселиться, в конце концов, в Киеве, где живет его мать с отчимом. Но Сережка Грылёв, как и его друзья-товарищи Вовка и Ленька Базины, вернулся из армии в свой «рядовой» совхоз, женился; у него уже растет сын. Сейчас он шоферит на «уазике», возит в основном директора совхоза Меломко́ва Ивана Егоровича…

На мраморных, в нескольких местах расколотых, а потому перекосившихся ступенях колокольни Бусыгин аккуратно раскладывает различные инструменты, доставая их из мешка, и, спустив «молнию» кожанки, вытягивает из-за пояса новенький топорик. Подумав, он берет стальную автомобильную монтировку, оглядывается на три стороны — кругом сверкающее безлюдье, быстро вставляет ее в дужку замка на старой кованой двери и резко дергает. Что-то лязгает, и обветшавший механизм, вздрогнув, отвисает, открывшись. Бусыгин с силой тянет на себя жалобно повизгивающую железную дверь и входит внутрь колокольни.

Из полумрака на него дохнуло мертвяще-затхлой пылью, обдало застоявшимся ледяным воздухом. Где-то вверху испуганно и пугающе захлопала крыльями большая птица; заклекотала, зловеще вскрикнула. Из небольшого проема на перекрытии второго яруса таинственно и косо падает бледный, тусклый свет на высокую груду кладбищенских крестов и пирамидок.

Бусыгин торопливо распахивает во всю широту дверь, но мрак не растворяется, лишь солнечное пятно светло-желтым полукругом ложится на грязный, замусоренный пол. Кафельный!

«Вот он! Вот он, старинный кафель! — радуется Бусыгин. — А ведь и вправду отсырел. Отпустила плиточки церковная известь». Он наклоняется, хватает одну, пальцами стирает бархатную, мышиного цвета пыль. Он взбудоражен, волнуется: «Как новенькая!» На кремовом квадрате — витиеватый тонкий орнамент и большая восьмиугольная звезда, в центре которой три круга и яркая красная точка. «За такую штучку по пятерке можно просить! — думает Бусыгин. Он переворачивает кафельный квадрат и ахает, присвистывает: «Фью-у-у!» — Да по десятке оторвут!» На обратной стороне выдавлено: «Бр. Ивановы и Товарищество. В городе Киеве. 1808 год».

«Сувенир! Реликвия! Тюфы сельские!» Бусыгин торопливо, но осторожно поддевает острием топорика податливые плиточки и аккуратненько их складывает у солнечного порога по десять штук в ряд. «Тридцать восемь… Да это же триста восемьдесят рэ! Полторы зарплаты! За так! Как подарочек! Ну и тюфы!»

Но дальше плитки не поддаются, держатся крепко: надави — и лопнут. «Тут особый инструмент нужен, — думает Бусыгин. — А может, еще где отсырело?» Он входит во мрак, где деревянные залежи. «Неужто снесли сюда церковный алтарь? Эх жаль, что порченный! Но резьба-то, какая резьба! А вот, вот… Что за кукла-птица?! — Хватает, несет к солнцу. — Боже мой, да ведь ангел!!! Очистить от паутинки, грязи, позолотить красочкой — сто рэ! А то и больше! Можно, конечно, и у себя в прихожей повесить — на удивленье! Ведь как аккуратненько вырезано — крылья… перышки-то, перышки! А головка! Кудри-завитушки… А животик! Как у младенца! А ножки-то — пухленькие, с ноготочками! Ну мастера! Вот братва!» — радуется Бусыгин. Но прежде всего своей находке, тому, что теперь это его — не отнимешь!

«А вдруг придерутся? — мелькает тревожно. — Обвинят в разграблении. А я — по согласию с Меломковым Иваном Егоровичем, директором. Мол, откуда мог знать? Ведь заброшено-разрушено, никакой надписи, что охраняется… А Меломков? Этот выкрутится! Сам же, между прочим, надоумил. Вчера, когда ужинали, кто соблазнял? Вот так!»

Бусыгин слышит тяжело выдавливаемый из грузного тела басовитый, самодовольный смех Меломкова: «От твоего Богородского, ха-ха, ни черта не осталось! Одна колокольня. Хочешь — забирай на память! А то все равно порушу, ха-ха…» Вновь рокотал: «Срывай замок, открывай ворота и греби кафелю-то, ха-ха… На ванную! Вы там, в Москве, все с ума посходили — старинкой развлекаетесь, ха-ха. А мне она в печенки въелась, эта колокольня!»

«Хитрый черт! — думает Бусыгин. — Не поймешь, что и на уме-то. Ведь в глаза не смотрит, а все сбоку, со стороны…» Представляет его: здоровенный, лысый, с вывернутой нижней губой и хитрющими глазками, постоянно вспыхивающими презрительной насмешкой из-за круглых, в золотой оправе очков: все ведает «о человецех» Меломков, все их слабинки знает! И пользуется, конечно. Во имя, так сказать, общего дела. Но и про себя не забывает: все ухватит, к чему желание есть или интерес.

Вон стали в моде разводы, думает Бусыгин. За это теперь не гонят с работы, «строгачей» не вешают. Так Меломков быстрее других среагировал: «старуху» решительно прочь, а молодую — в новый дом! А та — дочке ровесница. Ну и что? Меломков пересилит, выдюжит. Весь лоснился самодовольством, подмаргивал: «Мы еще за себя постоим, ха-ха. Мы еще класс покажем, ха-ха…» Ненасытен! Напорист! И такой разный: то крут и беспощаден к людям, а то заискивает, унижается. А ведь уважают! А за что? Несимпатичный ведь человек…

А как лют к туристам! Бусыгин слышит: «У меня уборка, понимаешь, туды-растуды, а тут эти пижоны с девками. Табор у пруда устроили. Оголились, загорают, купаются: пруд-то чистый, родниковый, ни камышом, ни ряской не зарастает…»

Помнит Бусыгин, помнит!

«…А под ветлами, понимаешь, так-разэтак, костры жгут, шашлыки жарят. Ну мои механизаторы возмутились: или ты гони их, Иван Егорыч, к чертовой матери, или мы работать отказываемся. Что мы, туды-растуды, не люди? Что, нам отдыхать не хочется? Ну я шлагбаум поставил. Так они, нехристи, пешком к колокольне поперли. Она-то их и привлекает, черт побери! Тут планы, так-растак, рабочих не хватает, а они голопузые бродят. Ну я и перепахал дорогу!»

«Взял да и перепахал?! — удивляется Бусыгин. — Вот так Меломков!» Но мысль перескакивает на его личные отношения с Иваном Егоровичем: «Что он все же задумал, старый хрен? Нынешнее-то дельце понятно: надо было отремонтировать автобус перед инспекцией ГАИ. Вернее, достать лобовое стекло и кое-какие детали. Вот он и послал Сережку с миссией к дяде. С подношеньицем — свежее мясцо, медок да с обещаньицем заплатить двести рэ, но уже здесь, на месте, по ведомости, вроде за ремонт. Все понятно, все умело, почитай не впервой, шито-крыто. А вот плиточкой завлекает?! На будущее, значит.

А плиточка-то не простая, а золотце! Тут ты промашку даешь, Иван Егорович! — радуется Бусыгин. — Пожалуй, надо под кладбищенский хлам заглянуть. Сверху-то — дыра. Значит: дождь, снег — сырость! Может быть, и там отошла? Хотя бы еще сотенку набрать. А ведь это — тысс-ча в рубликах-то! А потом об инструменте покумекаем. Тут плиточек… да тыщи с две… фью-у-у! Двадцать тысяч рэ! Две машины! Наташка-малярша загорится. Заодно и метод снятия выясним. Придется в долю брать. Ей вот и ангелочка преподнесу. Все-таки зазноба. Рада-то будет! Она ох как к культуре тянется, прямо вся изворачивается…»

III

Бусыгин сидит на теплом мраморе крыльца, чистит ангела ветошью, щурится от ослепительного солнца: хорошо ему! С лазурного поднебесья льется звонкая, счастливая песнь жаворонка. И будто прямо в душу! Бусыгин пытается углядеть певца. Но куда там — солнце! Оно слепит, смеется. Весна! Торжествует март-зимобор! Седой стужевой даме пора подаваться в далекие логова, на вечную мерзлоту.

«А как пахнет весной! — удивляется Бусыгин. — Какая свежесть!» Он втягивает ноздрями целительный воздух, который прохладен, сыроват, но изумительно приятен, бодрящ. «А дорога, дорога-то! Обнажилась! Не та, что перепахана, а вот эта, остаток, у подножия взгорья и дальше — к пруду. Сверкает, сияет талью, журчит по колеям ручьями. А сама-то — будто траурная лента среди голубых снегов.

Как же все-таки: взял да перепахал?! — вдруг пораженно соображает Бусыгин. — Вековую дорогу-то! Наш богородский большак! Ведь теперь-то по летнему житу и не попадешь сюда! Колокольня с прудом — как остров! А ты и на них замахиваешься, Иван Егорович…»

Встревоженный Бусыгин встает, скользя, спускается по оттаявшему пригорку, по мягкой и нежной земле, а потом, увязая сапогами в вязкой грязи, с удовольствием шагает по черной ленте дороги к пруду.

Над ветлами кружатся, клубятся непоседы-грачи, с клекотом граят в сумасшедшем весеннем восторге. У комлей ветел — круглые затайки: травинки и листья уже сухие; показалась, пробивается зелень. Лед пруда осел, со стальными пятнами. А из голубого раструба у родничка вырывается светлый, чистый ручеек, журчит без устали и наконец ныряет под ледяную броню.

— Как хорошо-то! — говорит вслух Бусыгин.

Он зачерпывает ладонью воду из родникового ручейка, с наслаждением пьет. Ему кажется, что хмелеет. Но, видно, от чистой водицы, от чистейшего воздуха. Прислоняется к теплому сухому стволу старой ветлы. На сердце — грусть. Вспоминает.

…Там вот стояли дома вдоль дороги, и за прудом, и дальше — в низине, у самых полей. И их, небольшой, в два окошка, был вон там, во втором ряду. А школа была не в селе, а в барском доме, за взлобьем того вон угористого поля. И всегда из-за края виднелась ее крыша и верхушки старых лип…

«Но где же они, липы-то? Неужели выкорчевали? — удивляется Бусыгин. Он поражен. Возмущается: — Ну ты даешь, Иван Егорович!» Теперь над взлобьем — голубое бездонное небо во весь окоем. Ничего не осталось на закраине. Все исчезло!

…По угористому полю вверх, к липам, тянулась из последних сил за плугом мать. А он, карапуз, держался за ее юбку, хныкал, тянул назад, домой. «Ох ты, горе мое, сиротинка ты мой беспризорный», — и слезы сами собой текли по ее бескровному лицу: похоронку на отца они давно уже получили…

«Какой же это год? Сорок третий или сорок четвертый? Сестра ходила в первый класс. Значит, весна сорок четвертого… Бедно жили, голодно. В колхозе на трудодни ничего не оставалось. Корова да огород только и спасали».

…Он ходил по избе вслед за матерью, хныкал, упрямо приставал: «Мамка, хочу хлеушка». — «Нет, сыночек, хлебушка. Поешь щец». — «Не хочу щец. Хочу хлеушка», — и в рев. Получил подзатыльник, умолк. Но вскоре опять — упрямо, настойчиво: «Мамка, хочу хлеушка». — «Ах ты, горе мое!» Она достала припрятанную конфетку — розовую крошечную «подушечку» в редких крупинках сахара. Он пососал ее, успокоился, но хватило его забывчивости ненадолго. И опять за свое — о «хлеушке». Мать извелась: «Попей молочка, Мишуня. От нашей коровушки, от нашей спасительницы, от доброй Краснуши». — «Не хочу молочка, ыа-ыа», — ревел. «Парного, Мишуня», — уговаривала мать. «С хлеушком?» — и такая была надежда в голосе. «Ах ты, горе мое беспросветное», — вздыхала мать. А он с той же надеждой спросил: «Мамка, а когда папка вернется с войны, у нас будет хлеушек?» — «Твой папка никогда не вернется», — тихо ответила мать и заплакала. И он вновь в рев: «У нас никогда-а-а не будет хле-е-е-ушка…»

Ох, как он мечтал в раннем детстве о куске хлеба! Не о конфетах, не о сладком или соленом, а о кусочке ржаного «хлеушка»! Которого в их доме, в осиротевшем доме простой колхозницы, не было. Бусыгин очень хорошо помнит эту детскую непроходящую тоску о хлебе. До сих пор в нем не исчез страх, что когда-нибудь опять он может оказаться в таком непереносимом состоянии.

Нет, не любит Бусыгин вспоминать о своем колхозном прошлом. Ему кажется, что ничего хорошего в нем не было. Не любит вспоминать и о детском доме, куда попал после смерти матери весной пятьдесят второго года. Жизнь для него, он считает, началась только тогда, когда дядюшка Федор, двоюродный брат отца, живший в Москве с конца двадцатых годов, взял его из детского дома и устроил в ремесленное училище при автобазе, где работал шофером. Дядюшка Федор стал для него всем — благодетелем, воспитателем, авторитетом. Это он, дядюшка Федор, вывел его, Мишку Бусыгина, в люди. Они с тетушкой Ефросиньей поддерживали и сестру Катьку: посылали ей поношенную одежду, а к каждому празднику по тридцать рублей.

«По три рэ нынче, — думает Бусыгин. — Но тогда это было целое богатство! Но Катька не любила ни дядюшку, ни тетушку. За что-то была на них в обиде. А за что?»

Бусыгин этого не знал. Но главное — не понимал он свою старшую сестру. Никогда. Стыдно ему признаться — недолюбливал. А чем взрослее становился — просто не любил. Тетушка Ефросинья его стыдила. Но все равно: он не любил Катьку. Но ведь и она его не любила! С самого-самого детства. Она была зла к нему и часто била; он боялся ее. Нет! Все же в детстве он ее любил, даже гордился ею, как и мать.

…В тихой радости мать перешивала свое заветное шелковое платье. А он, Мишка, сидел рядом с ней на лавке. Катька, стройная и красивая, с русой косой, заброшенной на плечо, стояла у окошка, и золотистое вечернее солнце ласкало ее нежным светом. Катька — счастливая: она поступила в ветеринарный техникум. И Мишка с матерью счастливы…

«Я, маманя, — говорила Катька, — обязательно и институт закончу. Я буду хорошо учиться, не то что Мишка — с двойки на тройку». Он съежился, молчал, ему было стыдно. А мать нежно: «Умница ты у меня, Катюня, умница». — «Я, маманя, обязательно в Москве буду учиться». — «Правильно, доченька, правильно». — «Я, маманя, хочу быть счастливой, — заявила Катька. — Я знаю, что обязательно буду счастливой». — «Господи, помоги моей дочери, услышь просьбу ее», — и мать стыдливо, быстренько перекрестилась. Она часто осеняла и его, Мишку, крестом, часто молилась, обращаясь в пустой красный угол избы, — иконы прятала в укладке и доставала их крайне редко и обязательно тайно от Катьки. А тогда Катька презрительно рассмеялась: «Ну и отсталая ты у меня, маманя! Какой бог мне поможет? Его нет! Я сама всего добьюсь! Я, знаешь, маманя, в городе буду жить, в самой Москве. Тогда и тебя с Мишкой заберу. — И уже насмешливо-презрительно ему: — Только тебя туда не пустят. Туда двоечников не прописывают. Ясно? Вот и останешься вечным колхозником!» — «Не надо так, Катюня. Зачем ты так?» — мягко упрекнула мать.

А он обиделся, насупился, ушел в сени, потом в хлев к корове Краснухе. Та недоуменно косила настороженный глаз, а сама продолжала важно жевать сено. Он горько плакал, грозил Катьке и клялся, что сам попадет в Москву: вот совершит подвиг, и его сами туда пригласят, и еще он будет знаменитей Катьки, хотя и не умеет так хорошо учиться, как она. Потом пришла мать с пойлом Краснухе и успокоила его, прижала к себе…

«Все наоборот получается в жизни, — думает Бусыгин. — Не Катька, а я живу в Москве, и все у меня в порядке — и достаток, и жена достойная, и две дочери. Трехкомнатная квартира в Сокольниках, дача в Чепелеве по южной Курской дороге. И даже зазнобушка есть, Наташка-малярша! А что еще человеку нужно? Вот стоит в очереди на «жигуленка». Что еще? Главное — здоров, в силе: тьфу-тьфу, не сглазить бы! Выходит, он счастлив… А почему же и нет? В жизни — порядок и достаток. Больше ничего и не надо!»

А у Катьки все не так получалось, как мечтала, размышляет он. Еще в техникуме выскочила замуж за киномеханика Грылёва. Первый парень в Воздвиженском был — баянист, плясун, запевала. И красив — высокий, золотокудрый. Тоже мечтал учиться. На артиста! Но сначала они решили податься на целину — за деньгами и славой. Годовалого Сережку бросили бабке, грылевской матери. Так он при ней и вырос. И жил с ней до восемнадцати лет, пока не померла, а сам он не ушел служить в армию.

У отца с матерью из целинной эпопеи, продолжает размышлять Бусыгин, ничего не вышло. А точнее — все кончилось плохо. Грылёв стал пропойцей, попал в воровскую шайку, участвовал в крупной краже. Он не то погиб, не то умер…

Катька, конечно, развелась с ним сразу, как его осудили. Больше в Воздвиженском никогда не показывалась. От гордости, что ли? Или от стыда? А вернее всего, от эгоизма: очень уж всегда себя любила. Долго никто не знал, где она, чем занимается. Потом наконец объявилась. Сообщила, что закончила сельхозинститут, живет в Кустанае, занимает хорошую должность и, возможно, скоро заберет Сережку к себе. Он стал готовиться к поездке, мечтал о встрече с матерью и даже учился без троек. Но она вскоре забыла об обещании. Просто обманула сына! Правда, из Кустаная иногда слала деньги и очень редкие письма, в которых в основном призывала сына хорошо учиться. Лет семь назад вышла замуж за пожилого отставного полковника и поселилась с ним в Киеве. Узнав, что после восьмилетки Сережка стал работать в мехмастерских, сразу прекратила присылать деньги и даже письма. Грылёвы ее ненавидели…

Сережка после службы в армии решил побывать в Киеве: хоть посмотреть на мать — какая она? Рассказывал с легкой грустью, с далеко запрятанной обидой, снисходительно посмеивался, копируя высокомерно-отчужденную манеру матери держаться с ним: «Ты, я надеюсь, простишь меня, сын. Жизнь моя очень неудачно складывалась. Во всем виноват твой отец и его родственники. Ты уже взрослый и, я надеюсь, поймешь меня. Я только сейчас обрела покой и счастье. Да, должна сказать тебе, что с Андреем Николаевичем я истинно счастлива…» Сережка добавлял не без презрения: «Даже на минуточку, однако, не попыталась задержать».

«Она счастлива! — зло думает Бусыгин. — Она! А все остальные могут быть несчастны!» Нет, не понимал он своей сестры. Ее немыслимой, неестественной отчужденности от сына. Ее холодности, равнодушия!

А племянника Бусыгин любит: по душе он ему. С улыбкой вспоминает, как заявился он к ним в Москву. Лет двенадцать Сережке было. Открыла дверь жена, а на площадке — паренек. В просторной, взрослой телогрейке ниже колен, с рукавами, на треть подвернутыми, подпоясанный солдатским ремнем, в подшитых валенках с кожаными заплатками, в заячьей шапке, правда большой, скособочившейся, скрывшей одно ухо, а другое — приморожено, красное, как редиска. За плечами — армейский вещмешок. Застенчиво спрашивает: «Тетя, здесь Бусыгины проживают?» — «Здесь, — ответила жена. — Ухо-то потри быстрее». — «Да ничаво-о, — произнес солидно, но все же принялся тереть ухо своей грубошерстной варежкой. — Однако же, мне Бусыгина Михаила Семеновича проведать надо». — «Сейчас позову», — улыбнулась жена, а сама недоумевает: кто же это? А он его сразу узнал — вылитый Катька! Те же синие смышленые глаза, такое же белое лицо. И онемел — от неожиданности, волнения. Мальчишка солидно, как учила бабка, сделал вразвалку несколько шагов и протянул руку: «Здравствуйте, Михаил Семенович. Я — Сережка Грылёв из деревни. Значит, ваш племянник. Вот, однако, приехал на зимние каникулы посмотреть Москву». И стал быстро стягивать постромки вещмешка, приговаривая: «Бабушка, значит, тут вам гостинцев прислала — мед и грибы. Ужо чем богаты, так вы извиняйте». — «Да ты заходи, потом разберемся», — буркнул Бусыгин, а у самого ком к горлу: так ему и жалко его стало, и стыдно, что ни разу не поинтересовался судьбой племянника. Сережку сразу все полюбили — славным оказался мальчишка!

«Надо его в Москву перетащить, — решает Бусыгин. — В Москве интересней жить! — И упрекает себя: — Ну размечтался! В воспоминания ударился! А плиточки-то! Плиточки!»

С самого неба вдруг прямо ему под ноги с грающим восторгом, не пугаясь, падает иссиня-черная стая грачей с костяными длинными клювами и деловито принимается пить из ледяной лужицы целительную снежницу.

— Хорошо-то как! — радуется Бусыгин.

IV

Бусыгин вытаскивает кресты и пирамидки и аккуратно ставит их по обе стороны от ступеней: по одну — кресты, по другую — редкие пирамидки. Все они поржавевшие, с остатками серебряной или голубой краски. На некоторых навечно приклепаны металлические пластины из нержавеющей стали с четко вырезанными фамилиями, именами-отчествами, датами рождения и смерти.

Сначала он боязливо их читает, и все знакомые: Гусарев, Князев, Приданова, несколько Кошелевых, Наумовых, Красиковых, Позеловых; Чернышев, Дудина, Уваров… Больше всего Бусыгин боится наткнуться на материн крест. Но потом вспоминает, что он-то остался безымянным, и успокаивается. Но все равно ему не по себе. Он понимает, что занялся скверным делом. Пытается оправдать себя: мол, не он порушил кладбище, не он же стащил все это сюда. Противно думается: «А похоже на металлолом…»

Но вот наконец он углядел под оставшимися несколькими крестами сырость. Значит, удача! Значит, он не ошибся! Точно: плиточки расслаблены. Он ставит последние кресты вдоль стены и принимается за дело. Он осторожно, даже нежно, поддевает топориком плиточки — одну за другой — и опять аккуратненько складывает их по десяточке.

«…Шестьдесят семь! Ну еще пяточек для ровного счета. До ста десяти! А это — тыща сто рэ! Наташке — сотню. Законные десять процентов — за поиск клиента. А себе — тысс-чу!»

— Тысс-чу… тысс-чу… тысс-чу, — взволнованно повторяет он вслух.

«Ах, черт, сломалась! А эта как? Ну… ну… черт! И эта! Попробую-ка вон ту. Ага, родимая, и не сопротивляешься. Шестьдесят восьмая! А всего — сто шесть!..

Наташке, — думает Бусыгин, — можно и законных семь процентов. Как в комиссионках. — Уж очень ему не хочется разменивать «тысс-чу»! — Так и положу на срочный вклад, — мечтает он. — Ну конечно! Я же ей еще этого деревянного ангела отдам! А может, не давать? Может, он сам тысс-чу стоит? Ерунда! И сотня — красная цена. Вот управлюсь и еще пошурую в алтарном хламе. Ах, черт, сломалась! Ладно, отдам Наташке эту птицу-куклу. Все-таки зазноба, посчитай, четвертый год. Но пора с ней кончать! Наглая стала, требовательная…

Что же с бабами-то делается? С бывшими деревенскими? В Москве-то? — задается вопросом Бусыгин. — Куда делась их деревенская застенчивость? Смущение, робость? Хамовитые стали, уверенные. Все норовят поперед московских. Хапужничают! А развратничают еще и похлеще — ненасытно. Вон взять ту же Наташку. Мужа законного прогнала: мол, алкаш. И живет — точно знаю! — с двумя мужиками. Да и любому встречному не откажет. «Я тяперь свободная, — передразнивает Бусыгин ее пробивающийся еще рязанский говор. — Кто меня упрякнет?» Сбежала из своей захудалой деревни — тоже, говорит, умирает, одни старухи остались, — и все ей нипочем в Москве».

И хоть злится на нее Бусыгин, но вспоминает о ней с тоской: ближе, понятнее она ему, чем московская-то женушка. Да и нравится! Конечно, не в своем запачканном брезентовом комбинезоне — уродливая и неуклюжая, как водолаз. А вот в легком платьице, когда он прямо-таки ощущает ее большие мягкие формы… «Разъелась деревня в Москве! — злится Бусыгин. Но тут же смягчается, томительно думает: — А когда прикоснешься к ней — ну будто к горячей печке! — сам вмиг запылаешь. Да-а, Наташка — горячая баба… сладкая… и сам, значит, да-а…

А сын ее, Петька, — хороший парнишка: вежливый, воспитанный. Отличник! Уж для него Наташка все сделает, — продолжает думать Бусыгин. — Чего и поссорились? Она его на весенние каникулы — в оздоровительный лагерь, ну и понятно — полная свобода. А я, значит, сюда. Ну и езжай, говорит. Думаешь, ты у меня один? Знаю, что с Толькой Курышевым шашни завела…

Ладно, Наташка, — решает Бусыгин, — обделаем дельце с плиточками, и точка! С плиточками без тебя мне не обойтись. Ты вон все выходные напролет ремонтом занята. То у профессоров, то у разных других деятелей. Все в культурную жизнь лезешь! Очень уж хочется тебе к ней приобщиться! «Я свояго Петяньку обязательно в интялягенты вывяду», — опять сердито передразнивает рязанское «яканье» Бусыгин. — Ладно, Наташка, выводи. Только профессор твой нужен. Тот, что стариной интересовался. Помнишь? Ну вот. А потом — точка!»

V

— Дядь Миш, где ты? — слышит Бусыгин Сережкин радостный голос. «Эх, еще одна надломилась, жаль-то как», — досадует он. — Дядь Миш!

— Я тут, — отзывается Бусыгин.

— Ух ты! Сколько наковырял! — изумляется Сережка. — Неуж все для квартиры? С полу-то, с церковного? Я думал — с десяточек. Для форсу. Скажем, на порожек в ванной. А ты, видать, чего-то надумал. Ух ты! Старинные-то какие! — восклицает Сережка, а Бусыгин искоса, мрачно и подозрительно смотрит: догадывается ли? Но Сережка ни о чем таком и не думает. Он весел, непосредствен. — Нет, ты гля, дядь Миш, как я промок-то — по колена! Снега-то растопило, проваливаются. А я сдуру по насту попер. А надо бы по машинной колее. Замучился до дыр! Как-то выбираться будем? Машину-то я на шоссейке оставил. А то бы увяз. Это — точно!

Бусыгин спрашивает:

— Как пленум-то райкома?

— И не говори, дядь Миш, — сокрушенно машет рукой Сережка. — Больно нехорош пленум-то для Ивана Егорыча. А мы и не чуяли едучи-то. И настроение у него веселое было, все насмешничал. А тут как пошло! Как пошло! Всяк, кто горазд, поршнёт да поршнёт…

— Чаво? — по-старому, по-деревенски уточняет Бусыгин.

— Ну со всех сторон ударяют. «Сельхозтехника» — так та за то, что левачит с ремонтом. Может, про тебя слух дошел. А попробуй их нанять! — берет Сережка директорскую сторону. — Они тебе такие столбцы выставят — сам высший математик ужаснется! А это денежки! Однако, говорит, больше всех Буланов раскаялся. Ну этот все, конечно, по делу, ничего не скажешь. У них с Иван Егорычем давно границы в огне. Отношения, прямо скажу, порушены.

— А кто это?

— Да председатель соседнего колхоза, — поясняет Сережка. — Мужик он толковый, честный, химию Ивана Егорыча не терпит. А попробуй без химии! То-то и оно. Однако конфликт у них давний. Так сказать, конфликт поколений, — смеется Сережка.

— Что же между ними?

— А все из-за богородского клина. Оно, конечно, справедливо. Совхоз по ту сторону шоссейки, а колхоз-то — по эту. Ну, значит, со всех сторон окружает богородский клин. Буланову бы, конечно, всю землю воедино собрать. Но как же ему отдаст Иван Егорыч? Земля-то хорошая! Вот он и демагогничает…

— Что, что? — спрашивает Бусыгин.

— Ну демагогией занимается, — весело поясняет Сережка. — Говорит: нельзя, мол, государственную, то есть совхозную, землю в колхоз передавать — правило собственности снижается.

— Это что — серьезно? — удивляется Бусыгин.

— Пошто и говорю, — разводит руками Сережка. Он и сам считает несерьезным аргумент директора. Продолжает: — Какая теперь разница между совхозом и колхозом? В одном названии! А Буланов и поршнёт, значит, по делу: у него урожай рядом высокий, а у нас так, средненький. Ведь в самый последний срок беремся за богородский клин, — недовольно объясняет Сережка. — Да и работают тут шаляй-валяй. Далеко все же от усадьбы. — Он оживляется: — Ты бы, дядь Миш, летом приехал, вечерком и заглянули бы сюда. Ну и картинка: тракторов и машин больше, чем в мехмастерских! Все-то дно пруда в бутылках. А он — чистый, просвечивает. Это точно! У нас, знаешь, как это место называют? Богородским рестораном! — смеется Сережка.

— Вон оно что… — удивляется Бусыгин. — Значит, туристы мешали вашим, совхозным.

— А то нет? Само собой, — подтверждает Сережка. — Буланов-то все знает. Но он Ивана Егорыча не на этом поддел. Иван-то Егорыч летошный год урожайность завысил. А как? А сорок гектар утаил! Липовый парк свели, — Сережка загибает пальцы, — дорогу перепахали, закрайки вон той рощи. — Он неопределенно показывает в сторону. — Так там кладбище было, луга, болотники.

— Помню, помню, — вздыхает Бусыгин. — По грибы и ягоды туда бегали.

— Ну а мелиорация, наша славная обновительница-губительница, — продолжает Сережка, — тут как тут. В общем, бобра не убили: ничего там не выросло, а покосы потеряли. — Подумав, говорит: — Может, конечно, оно и правильно, что Иван Егорыч эти сорок гектар утаил. Он же с пустом на них остался. Однако же — химия! Вот Буланов и выждал свой час, когда и показатели в типографиях пропечатали, и премии роздали, ну и само собой… В общем, плохо Ивану Егорычу, — искренне сочувствует Сережка. — Комиссию создают, то да се.

— Да-а, настоящая война у вас тут, — качает головой Бусыгин.

— Пошатнулся Иван Егорыч, — вздыхает Сережка. Но не любит он унывать. Пока словоохотливо рассказывал, сам все наверх поглядывал в проем перекрытия второго яруса, но туда — никакой лестницы. — Эх, дядь Миш, на верхотуру бы слазить. Я давно мечтаю.

— Пацан ты еще, Сережка, — отечески говорит Бусыгин. — Ладно, что-нибудь придумаем.

Они подходят к алтарной рухляди. Царские врата вполне подходят: высоки и крепки. Они подтаскивают их к световому проему, прислоняют к сырой стене.

— Ух ты! Получше лестницы, — радуется Сережка.

— Испачкаешься только, — заботится Бусыгин.

— А ладно, дядь Миш, почищусь, — отмахивается он.

Сережка Грылёв ловко взбирается на царские врата и уже — в проеме, на втором ярусе. Сверху радостно кричит:

— Дядь Миш, тут лесенки целехоньки! Давай и ты! Красота!

Бусыгин колеблется. Но ведь с детства и он мечтал взобраться на колокольню. Только тогда нельзя было: в церкви, еще не разрушенной, хранили посевной фонд, а в первом ярусе колокольни — зерносушилку и другой инвентарь.

«А что? Полезу! — весело решает Бусыгин. — Осуществлю, так сказать, мечту детства. Когда-то еще здесь окажусь?!»

Бусыгин подставляет к «вратам» один из крестов, из тех, самых последних, что не вынес, а прислонил к стене, и осторожно взбирается по нему, потом по царско-вратовской перекладине, пока не удается втиснуться в проем второго яруса. Он пачкается в извести и сухой грязи, но не обращает на это внимания.

А Сережка с верхотуры орет:

— Красота-то! Дядь Миш, красота-а-а!

Бусыгин с предосторожностями поднимается по ржавой, шаткой лестнице, и вот он уже рядом с ним, там, откуда когда-то медленно, торжественно, величаво и гулко рассыпались, плыли удары большого богородского колокола.

А Сережка в сумасшедшем восторге:

— Ауу! Лю-уу-ди! Аууу! Ааа!

«Ну как весенний грач!» — улыбается Бусыгин и сам замирает от восторга. Ему кажется, что перед ним открылась вся русская земля — такие неоглядные дали! И смотри в любую сторону… Все — как на ладони… И если захочешь, то и Москву увидишь!

— Рууу-сь! — басовито ревет Бусыгин.

— Руу-ссь! — звонко подхватывает Сережка.

— С ума мы с тобой посходили, — хохочет Бусыгин. И так восторженно, как, пожалуй, давно уже не смеялся. И опять ревет: — Урааа!

— Урааа! — вторит Сережка.

— Красотища-то какая! — восклицает Бусыгин.

— Эх, крылья бы! — мечтает Сережка. — Полетел бы! Урааа!

— А ведь услышат, — беспокоится Бусыгин.

— Урааа! — еще громче вопит Сережка. — Рууу-ссь! Лю-уу-ди-и! Ааа!

— Ну хватит… хватит, Сережка, — утихомиривает Бусыгин, а самому не меньше племянника хочется орать, реветь, рычать от переполняющего душу восторга.

Теплый упругий ветер ласково обтекает их, и действительно хочется крыльев, хочется лететь, кружить над полями и рощами, как птицы. Или вот зацепиться за близкое кучевое облачко, забраться в его пуховую белизну и плыть тихо в дальние дали над всей весенней Россией.

— Хорошо-то как, — говорит Бусыгин.

— Эх, красота, — вздыхает Сережка.

Они смотрят на угористое поле. Южный обширный склон весь в прозорах и проталинах: земля лоснится, словно растаявший шоколад. А посеревший мокрый наст сияет старым зеркальным серебром.

— И зачем парк свели? — печалится Бусыгин.

— А мелиорация! — искренне возмущается Сережка. — План по культуртехнике перевыполняли. Так сказать, очищали и расширяли поля. А им все равно, что корчевать! — и машет безнадежно рукой.

— Ну а директор-то ваш, Меломков? Он, что ли, не мог остановить?

— Как же — мог! Да не захотел! Я же говорил: ему на богородский клин трижды наплевать! — В голосе Сережки — неожиданная злость. Но Бусыгин не замечает, он удивлен другому:

— Смотри-ка, как Вёстка разрослась! Вот это да! А в наше-то время совсем небольшая деревня была.

— Там булановский колхоз «Красная заря», — поясняет Сережка. — Лучший в районе.

— Нет, ты посмотри, посмотри! — продолжает удивляться Бусыгин. — Села-то и деревни сохранились только вблизи дороги. Так сказать, тракта. Или совсем рядом, как та же Вёстка. А сколько же исчезло?! Только вон облезлые церкви торчат.

— Стремительный век науки и техники, дядь Миш. Век космоса, — иронизирует Сережка.

— Это я все понимаю, — задумывается Бусыгин. — Но лучше бы деревню сохранить. Лучше бы! А то вон смотри, как плодят садоводства. Понимаешь?

Но Сережка молчит: эта дядина мысль ему не вполне ясна.

— Не понимаешь? Так вот: лучше бы из города в деревню на лето ехали. Честное слово, лучше! Связь бы не нарушалась. Понимаешь?

— Нет, дядь Миш, ничевошеньки уже не выйдет. Знаешь, как у нас люто против дачников настроены?

— Это почему же? Да и кто?

— Не знаю, — пожимает плечами Сережка. — Честное слово, не знаю. Говорят, что работать мешают. А почему — не знаю. Мне б, например, никто не мешал. Ведь не лезли бы они под колеса, правда? А жить бы веселее стало. Как бы на виду. Нет, я лично не возражаю.

— Ну а кто же лют к дачникам? Опять Меломков? — недобро усмехается Бусыгин.

— А то нет! — восклицает Сережка. И загорается: — Прошлой осенью мы с Вовкой и Ленькой Базиными как уговаривали директора, чтобы отдал нам богородский клин. Значит, хотели доказать, что тоже можем выращивать кубанские урожаи, как Буланов. Мы, правда, условие ставили: чтобы считалась эта земля нашей. То есть как наше личное поле. И чтобы мы на ней были от начала и до конца. И, значит, чтобы без всяких указаний этой девки-агрономши. Пусть сидит в конторе и бумажки перебирает. Она же, дядь Миш, поверишь, пшеницу от ржи отличить не может!

— Ну уж это ты загибаешь, — не соглашается Бусыгин.

— Вот тебе истинный крест, дядь Миш! — клянется Сережка. — Она же у нас по направлению, на институтской отсидке. Она же по цветоводству кончала. Точно тебе говорю! Диссертацию пишет.

— Ну ладно, а Меломков-то что?

— А что? Не хочет! Отшучивается: кто меня возить будет? Да любой другой, говорю. А он: погоди чуток. Мол, дурь сама по себе выветрится.

— А почему все же?

— А потому, что всю систему менять придется. Сейчас кто за поле отвечает? Да никто! Урожай не вырастили, а виноват кто? Одна госпожа Погода. Разве так можно? Вон бабка рассказывала, как раньше с землей возились! А сейчас, значит, сама корми, матушка.

Сережка возбужден, раздосадован. Бусыгин говорит:

— А я в газетке читал про это… про личное поле.

— Во, во! И мы читали. Но разве газетка — указ для Меломкова? — Сережка впервые назвал директора по фамилии, причем жестко произнес ее, с недовольством. — А он знаешь что нам демагогничает? Ну это: демагогию вправляет. Эко, говорит, хватили — личное поле! — Сережка передразнивает барственно-небрежную манеру меломковской речи. — Что мне, для вас хутор открывать? Ты понял, дядь Миш, — хутор! Выходит, мы назад, к капитализму тянемся. А мы-то: как лучше, с ответственностью! А он: пока таких постановлений нету, и у нас ничего не будет. Вот и все! И разговор окончен!

— Ретроград, выходит, Меломков?

— Нет, дядь Миш, он ловкий. Он быстро ко всему приспосабливается, когда нужно. Но, понимаешь, ему все равно. Ему в принципе на все наплевать.

— Слушай, Сережка, а давай я тебя в Москве устрою, а?

— Не-е, не хочу, — сразу отказывается Сережка Грылёв.

— А почему же? — удивляется Бусыгин.

— Пошто мне туда? Там и неинтересно — в толпе-то жить.

— А как же ты хочешь жить?! — восклицает пораженный Бусыгин.

— Да так, по-нонешнему. Может, маленько по-другому. Я, когда из армии вернулся, этот клин пахал. — Сережка опять возвращается к тому, что волнует его. — Земля, она, понимаешь, дядь Миш, вся разная, по-разному и лежит: где поглубже надо брать, а где и по самой поверхности. Тут, понимаешь, чутье нужно. А у нас все за показателем гонятся, побыстрее отрапортовать. А это, значит, гони да гони. Разве так можно? Ну я, конечно, неподходящим оказался. — Сережка зажигается. Какая-то обида его гложет. — Понимаешь, все бы хорошо, да уж очень сырой год вышел. А в общем, дядь Миш, я решил на трактор возвращаться, комбайн освою: не хочу больше Меломкова возить. Как ты, одобряешь?

Для Бусыгина откровенность племянника неожиданна. Он не знает, что и сказать. Говорит неопределенно:

— Тут подумать, Серега, надо.

— А чего думать, я уже решил. Завтра заявление напишу. Пахать мне хочется, дядь Миш. Знаешь, как хорошо! Как вот здесь, на колокольне. — Он поежился, скрестил на груди руки. — Однако продувает, хоть и теплый ветерок. Эх, тулуп бы сюда, весь бы день сидел!

Бусыгин тоже чувствует себя продрогшим, но спускаться с колокольни и ему не хочется: так на редкость спокойно и возвышенно на душе.

— Хорошо-то как, — мечтательно произносит Бусыгин.

— Красота, — соглашается, томительно вздохнув, Сережка.

VI

Сережка быстро, на одних руках — ну как обезьяна! — спускается по лестницам, ныряет в проем — и уже внизу. Бусыгин только ступил на перекрытие нижнего яруса, как снизу услышал его возбужденный голос:

— Дядь Миш, а крест-то на твою фамилию!

— Как это? — не понял Бусыгин. — Какой крест?

— А тот, что к церковным воротам подставил.

— К каким воро… — и замер; зазнобило, ноги будто отнялись. Понял: материн! Но как же так?

— Ты что, не слышь меня, дядь Миш? Написано: Бусыгина Анна Терентьевна. Кто она нам? Тетка какая?

Бусыгин едва выдавливает:

— Твоя бабка.

— Кто, кто? — И догадывается: — Баушка? Неужто? — И тихо, растерянно: — Как же я не знал-то?

— Ты отставь его в сторонку, — просит сверху Бусыгин. — Я и так слезу.

Он полуслез-полуспрыгнул, сильно ощутив пятки, но о боли не думает. Сережка стоит с крестом в солнечном свете у входа. Бусыгин, припадая на обе ноги, подходит. Насупленно, сумрачно спрашивает:

— Что же… того… не перезахоронил?

— Откуда ж мне знать? — пожимает плечами Сережка. Он опустил голову, оправдывается: — Я даже не знал, что она… того… здесь похоронена. У нас ведь все Грылёвы да Грылёвы. Я, конечно, тоже лопух. Мог бы, конечно, поинтересоваться. Но эта бабушка до моего рождения померла.

Бусыгин молча берет у него крест и выносит на крыльцо. На стертом сером мраморе стоят бутылка водки и граненый стакан. Рядом лежит золотисто-коричневая плитка шоколада «Улыбка». Недовольно спрашивает:

— А это откуда?

— Я купил, — не поднимая головы, отвечает Сережка. Он расстроен, считает себя кругом виноватым.

— А шоколад-то зачем?

— Меломков говорит, что в Москве так закусывают. Это, говорит, культурно.

Бусыгин молчит, злится. Нет, не на племянника. На себя: за то, что не углядел материн крест, и хуже всего — именно по нему полез на колокольню. Но больше на Меломкова. Ругает его: «Прохвост!.. Затейник!..» Более крепкими словами.

— Эх, дядь Миш, если б я знал, — сокрушенно вздыхает Сережка.

«Да-а… Откуда тебе знать, если мать тебя форменным образом бросила? — зло думает Бусыгин. — Всю жизнь свое счастье устраивала». Он с горечью и обидой вспоминает, что сестра ни разу не навестила его в детском доме. Правда, это она разыскала в Москве дядюшку Федора и тетушку Ефросинью. Но прежде всего для себя. Однако они больше его полюбили, Мишку.

«Эх, сиротство! Какое-то проклятье в нашем роду, — продолжает думать Бусыгин. — Мать осиротела в младенчестве, еще в гражданскую, у чужой старухи жила. И не в Богородском, а на хуторе, за рощей. Все цветы-травы знала: старуха знахарством занималась… И отец один в доме остался, лет с пятнадцати, в коллективизацию. Их и сосватали…»

Бусыгин сумрачно требует:

— Ешь шоколад-то.

— Да я не хочу, дядь Миш.

— Ешь, говорю, — приказывает Бусыгин. Он подавляюще крут с племянником. Сережка покорно отламывает дольки, безразлично ест. Насупился, смотрит в сторону. Но не может же он не подчиниться дяде! Бусыгин понимает, что не прав, что нечего ему срывать зло на племяннике, и он тоже отламывает дольку, сжевывает, говорит примирительно: — Да-а, брат, вот такая наша история. Что же теперь делать будем?

— Не знаю, — бурчит Сережка.

— А я знаю, — мрачно произносит Бусыгин.

— Что же, дядь Миш? — Сережка уже отошел, забыл о маленьком дядином насилии.

— А увезу я материн крест в Москву!

Сережка поражен, спрашивает:

— А зачем, дядь Миш?

— Чтобы помнить родительницу, — отвечает Бусыгин. Сердито добавляет: — А твоя мать даже на похороны не явилась. Однако избу сразу продала, как меня в детский дом отвезли.

Сережка молчит. И Бусыгин молчит…

…Лежала мать тихая-тихая в гробу, будто провинившаяся. В доме суетились женщины. А он одиноко сидел на завалинке, на солнечной стороне, и ждал. Чего ждал, кого ждал? Сестру ждал! Но сам-то знал, что она не приедет. Вернее, не знал, а чувствовал. Его звали поесть в разные дома, он молча ел, благодарил и опять уходил к завалинке, ждал…

…А тоже была весна, тоже голубо и солнечно, и тоже над колокольней, над ветлами, над всем селом носились, кружили грачи и граяли — тоже сумасшедше-счастливо. Приходил к ним, вернее к нему, сам дядя Коля Позелов, председатель колхоза, — громадный, на деревянной ноге, безрукий и со стеклянным глазом. Стеклянный глаз смотрел выпукло и пусто и пугал. Дядя Коля Позелов часто его терял, и однажды он, Мишка Бусыгин, нашел этот глаз на школьном проселке. Он с удивлением его разглядывал: красивый и как настоящий! Мишка тогда решил, что в школу можно не ходить, и отправился в правление колхоза. А одноглазый дядя Коля Позелов сильно смутился, но пожал ему руку и погладил по голове. И Мишка был горд и счастлив.

Вообще-то дядя Коля Позелов, хотя и выглядел сердитым и страшным и хотя много и матерно ругался, даже на детвору, к ним, мальчишкам, особенно к тем, у кого отцы не вернулись с фронта, относился всегда заботливо. «Ну что, Мишка, — сказал тогда, после смерти матери, — придется, брат, тебя в детдом отправлять. Вот если бы Катька вернулась в колхоз, то другое бы дело». Но Мишка знал, что Катька не вернется. Ни за что! Но все равно он ее ждал, надеялся: а вдруг она сжалится?

Не сжалилась.

…А на следующий день к вечеру он увидел, что наступило самое страшное: к их избе шел поп с древними старухами. Поп был толстый, круглый, с длинной седой бородой, а под черным суконным пальто полоскалась легкая ряса. Мишка, конечно, тоже пошел в избу и глазел, как поп важно ходит вокруг гроба, и осеняет мать тяжелым серебряным крестом, и причитает непонятной скороговоркой с тонкими завываниями. А все женщины громко всхлипывали. А когда хотели закрывать гроб, Мишка бросился к матери в ноги, рыдал и все просил: «Мамка, не покидай…»

…А потом уже, когда малиновое солнце спускалось к роще, забитый гроб с матерью поставили на телегу и его посадили на передок рядом с конюхом дядькой Андреем Наумовым — маленьким и тощим, почти таким же, как и он, мальчишка, но лысым, беззубым, с вечной самокруткой в поджатом, провалившемся рту; и огромная рыже-пегая кобыла бельгийской породы барбеню́, с длинной пепельной гривой, легко, но понуро потащила телегу на подъем, туда, к роще, где тогда было кладбище. Женщины в сапогах и телогрейках и в черных платочках, обходя кровавые на закате лужи, нестройно и молча тянулись сзади, уже без слез, задумчивые. И он тоже больше не плакал, потому что все уже было кончено. Гроб зарыли быстро, даже торопливо; женщины лопатами сгребли холмик из сырой весенней земли, а конюх дядька Андрей Наумов вкопал и затвердил этот вот крест, тогда свежевыкрашенный, голубой…

…До самой ночи в избе справляли поминки, и приходили со всего села женщины и мужики, и все утешали его, жалели, осуждали сестру Катьку и убеждали, что в детском доме не так уж будет и плохо. Он заснул на печке, когда в избе еще было многолюдно, заснул мертвым сном, как провалился в глубокую черную яму. А под утро ему приснилось, как бесконечно он падает в эту яму, кричит от страха, а внизу его ждет живая мама, прижимает к себе, гладит по голове, а сама ласково улыбается и молчит. Наконец тихонько толкает, и он опять летит, но уже вверх к свету, на землю. Он проснулся, пугается: над ним дядя Коля Позелов — с опухшим небритым лицом, одноглазый. Но говорит ему ласково: «Вставай, Мишка. Вот бумаги тебе принес для детского дома. Ты там держись! Где наша не пропадала…»

…Он в избе с соседкой теткой Марфой Крыловой и конюхом дядькой Андреем Наумовым. Попили чаю, и тетка Марфа Крылова дала ему сумку с пирогами и бутылью молока. Он собрал портфель и кое-какие вещицы. И с конюхом дядькой Андреем Наумовым они садятся на передок той же самой телеги, запряженной той же самой рыже-пегой старой кобылой. Потом долго, не спеша, они катят в бывшую усадьбу князей Гагариных, где тогда размещался детский дом. В тот же день вечером новые кореша под водительством переростка Герки Пономарева устроили ему темную, сильно поколотили, чтобы, значит, впредь не вздумал ябедничать и чтобы всегда и всем с ними делился. Они отняли его скудную провизию и тут же сожрали…

— Да-а, брат, такая вот наша история, — повторяет печально Бусыгин.

VII

— А что, — мрачно спрашивает Бусыгин, хотя какие могут быть сомнения, — кладбище тоже перепахали?

— А то нет! — вскидывается Сережка, утомившийся от тяжелого дядиного молчания. — Мне Лешка Князев, тракторист, рассказывал: там, у рощи, по всей полосе черепа и кости до сих пор попадаются. А почему? Да потому, что преподобная мелиорация там такую культуртехнику провела, пошто зря! Они, значит, так деревья корчевали, чтобы гробы выворачивало. Думали поживиться, колец золотых насобирать. Однако обманулись: ничего, кроме костей да черепов. А плуг, понятное дело, растащил по полю. В общем, зря, конечно, такое…

Сережка смотрит в землю; он ощутил стыд, будто сам во всем этом участвовал. Бусыгин молчит, тяжело думает:

«Что же это такое в самом-то деле? Неужели у нас не хватает земли? Неужели нужно перепахивать погосты, проселки? Корчевать липовые парки? И тоже перепахивать! Неужели нельзя оставить для памяти? Для красоты! Как бы хорошо забрести на старый погост — взгрустнуть. Или побродить по липовому парку — помечтать. А пруд с ветлами! А колокольня! Красота ведь! Кому же это мешает? Меломкову?!»

И все его сердитое недовольство вновь олицетворяется в Иване Егоровиче. Он видит его хохочущим. Грузный, уверенный Иван Егорович просто захлебывается в самодовольном хохоте: мол, нашелся защитничек, хо-хо; да мы не таких видывали, хо-хо; да если я захочу, хо-хо…

— Слушай, Сережка, — сердито спрашивает Бусыгин, — а что, у вас Меломков всесильный? Безнаказанный?

— Оно конечно. Однако маленечко пошатнулся.

— Да я не об этом. Вообще.

— Как сказать, — задумывается Сережка. — Вот ежели на него нажимают, так он сразу в область едет: там у него знакомства. Ну там он и поет лазаря: я, мол, ветеран войны, труда и так дальше, а меня, значит, обижают. — Сережка усмехается, продолжает весело: — Планку нацепит, значок обязательно — ну этот, который удостоверяет, что прожил после войны тридцать пять лет. А планка-то у него жиденькая и вся не боевая: ну там медальки за победу над Германией, Японией, за отличную службу. Мы с ребятами как-то все разобрали, для интересу. А то как же? Не узнаешь — не поймешь. Ведь вроде герой!

Сережка смеется, но продолжает без язвительности, с пониманием:

— Вообще-то Иван Егорыч обычно и сам стесняется нацеплять планку. Что он, к примеру, против дяди Кости Базина? Вот у того планки — так это да! И орден Красной Звезды, и два ордена Красного Знамени, и две Славы, а медалей — «За боевые заслуги», «За отвагу» и других — не счесть! Дядя Костя Базин всегда шутит: все, говорит, в герои хотел попасть, но вот не повезло. Знаешь, дядь Миш, как мои дружки Вовка и Ленька Базины отцом гордятся! Да-а, он человек! Совесть, можно сказать, у нас в мехмастерских.

Бусыгин тепло смотрит на Сережку, думает: «Вот откуда в нем здоровый стержень. От дяди Кости Базина! Слава богу, что около нас в детстве оказываются такие люди! Как дядюшка Федор — для меня… А вот для Сережки — Базин!»

А Сережка опять разговорился:

— Знаешь, дядь Миш, а Иван Егорыч-то и на войне не был! Точно! То есть как? Вроде бы был. Значит, его призвали еще до войны, и он попал в пограничники. Так всю войну и провел в горах на границе с Афганистаном. — Сережка посмеивается. — Он, дядь Миш, когда вспоминает про свою службу, так больше про баб — про таджичек, про эвакуированных из больших городов — хохлушек, русских, евреек, татарок. Я, говорит, баб перепробовал, как дегустатор вин. Я, говорит, везучий — до ста лет доживу.

— С молодой женой? — язвительно спрашивает Бусыгин.

— А то нет! Ивана Егорыча надолго хватит. Только, конечно, он лишку прихватил — до ста лет не доживет. — Сережка оживлен, радостен. — Я вот еще что тебе расскажу про Ивана Егорыча. Он до войны, понимаешь, почему-то и шести классов не кончил. Говорит, работать рано пошел. А после войны учился на областных хозяйственных курсах. Ну и после них сразу в председатели. А образование пишет — вернее, сам он не любит писать. Клавка-машинистка печатает, — какое бы, ты думал? Высшее хозяйственное! Во! Ты понял, дядь Миш? Высшее хозяйственное! Я, говорит, в колхозах и совхозах столько институтов закончил, что академики позавидуют. — Сережка продолжает: — А в анкетах есть еще такой пунктик: специальность по образованию. Так что, ты думаешь, он отвечает? Не поверишь! Руководящий работник! Точно тебе говорю! Вот специальность — блеск! И ведь верят! Так у нас на селе все дети, кого ни спроси: «Кем хочешь быть?» — как отвечают? «Уководящим аботником, как Иван Иголыч!»

Бусыгин смеется: развеселил его племянник. Начали, как говорится, за упокой, а закончили во здравие: жизнь!

А Сережка наконец задает давно застрявший в уме вопрос:

— А ты, дядь Миш, куда крест-то денешь? В Москве-то?

— Как — куда? На кладбище отвезу. В оградку поставлю, где могилы дядюшки с тетушкой.

— Пошто можно просто так? — недоумевает Сережка.

— А как же по-другому? — мрачнеет Бусыгин.

— Так, может, лучше у нас, на новом совхозном?

— Нет, — твердо говорит Бусыгин. — У вас ненадежно. Вы скоро и новое перепахаете. — Зло добавляет: — У вас тут ничего святого не осталось!

— Оно, конечно, бывает, — неопределенно соглашается Сережка.

— Щей-то Светка наварила? — спрашивает Бусыгин.

— А то нет! Специально печь топила.

— Ну тогда давай кресты и пирамидки обратно таскать.

— Я тебе, дядь Миш, вот что скажу, — начинает Сережка, смутившись. — Тут, понимаешь, вот какое дело: колокольня-то государственная…

— Ну и что? — перебивает Бусыгин.

— Понимаешь, как бы, значит, неприятность не получилась…

— Отчего же? Пусть себе и красуется. Хоть тысс-чу лет!

— Неуж не понимаешь?

Бусыгин пожимает плечами и вопросительно смотрит на племянника.

— Иван Егорычу-то что? Он толкнул тебя, значит… — Сережка мнется, не желая произносить неприятное слово, но решается: — Фактически на воровство.

— Ну ты даешь, парень, — смеется Бусыгин. — Не я возьму, так те же туристы.

— Нет, ты погодь, дядь Миш, — настойчиво продолжает Сережка. — Ежели б Меломков не знал, то шито-крыто. А так он тебя продаст первой же музейной инспекции. Точно! Из интереса подставит, понасмешничать. А заодно и Москву унизить. Он любитель всяких потех, я уж насмотрелся. Чтоб, значит, другие в дерьме, а он на коне. А потом, дядь Миш, он тебе такой списочек на запчасти подготовил, что и само министерство не справится. А ежели откажешься, то, честное слово, он сам тебя заложит: колокольня-то не его! Вот и подумай.

Бусыгин нахмурился: действительно, есть над чем поразмыслить. Просит:

— А ну-ка плесни.

Пьет и не чувствует ни горечи, ни крепости: не то голова занята беспокойной мыслью, не то на свежем весеннем воздухе и водка не водка, а будто вода. Добавить бы еще, чтобы затуманить мозги, но сдерживает себя. Нет, он, Бусыгин, не привык подставляться; не привык и быть пешкой в чужих затеях. Племянник, конечно, прав, но жаль — ох как жаль! — расставаться с мечтой о тысс-че рубликов.

— Я точно говорю, дядь Миш, он сюда обязательно явится после нас, — убеждает Сережка. — У него манера: доверяй, но проверяй. А ты о десяточке лишь заикался. Вот ведь, однако.

— Ладно, — решает Бусыгин. — У порога все, кроме одной, положим. А под крестами — возьму! Он не догадается. Кресты перетаскивать не станет. Не станет же?!

— Кто его знает, — уклоняется от ответа Сережка.

— А замок я сейчас починю. Это я умею. Еще в детдоме сию науку освоил. Был у нас один домушник — Герка Пономарев: ну и мастер! А ты подтвердишь потом: мол, бабкин крест взяли да всего-то одну-единственную плиточку. На память, так сказать, о почившем на веки родном селе. Ясно?

— Неуж нет?! Я как могила, дядь Миш, — обещает Сережка.

— Во, во, как могила, которая не вопиет — подтверждает Бусыгин.

VIII

Сережка таскает кресты, а Бусыгин с осмысленной небрежностью, однако же аккуратно, складывает их горой. И так это получается крепко сцеплено, что любой, лишенный подозрительности, без прямой нужды никогда и ни за что не возьмется их разбирать. Сверху крестов Бусыгин рассовывает пирамидки и делает это так, чтобы они щерились звездами или торчали квадратными основаниями. Когда взялись за пирамидки, Бусыгин вспомнил про дядю Колю Позелова и попросил Сережку читать все имена и фамилии. И вот Сережка радостно кричит, будто открытие сделал:

— Есть, дядь Миш! Позелов Николай Евграфович. Тыща девятьсот пятнадцатый — тыща девятьсот пятьдесят седьмой!

Бусыгин выходит на солнечный припек, на слюдянисто мерцающую мокрую грязь освободившегося от снега пригорка, и осторожно берет из Сережкиных рук обычную ржаво-коричневую пирамидку с небольшой и такой же ржавой звездой, на которой каким-то чудом сохранилась красная капля краски. Но приклепанная пластинка из нержавеющей стали, хоть и схваченная легкой желтизной, которую без усилий можно и оттереть, — темно-серебриста, и на ней четко вырезано: «Николай Евграфович Позелов, 1915—1957».

«Да-а, — думает Бусыгин, — это он, дядя Коля Позелов, важный человек из моего детства. И понятно, что это он заказал такие вечные пластинки на могилы богородских колхозников. А мать-то ненамного пережил… И умер-то сорока двух лет. Как мне сейчас… А разве сравнишь нас? Он таким пожилым выглядел… совсем старик…»

— Кто это, дядь Миш?

— Это, Сережка, — председатель нашего колхоза. Замечательный был человек… — Бусыгин заметно волнуется, говорит подчеркнуто уважительно: — Он, Сережка, с фронта без ноги, без руки и без глаза вернулся. Но не в этом дело. Он колхоз, понимаешь, на ноги поставил. При нем только и стали жить по-человечески. Очень его уважали и побаивались. Он для себя — ничего, а все, значит, — для колхоза. Для всех! О нас, безотцовщине, очень заботился. Да-а… Таких людей теперь и не сыщешь.

— А-а, знаю, — вспоминает Сережка. — Про него рассказывала бабушкина подруга, старуха Нюра Кошелева. Огонь-мужик, говорила, хоть и полный инвалид. Первый бескорыстный председатель. За идею твердо стоял и за народ. — Сережка улыбается. — Правда, говорила, охальник был и ругач. А иначе как же с народом? В общем — живой человек, — в своей манере заключает Сережка и опять смеется. — А потом, говорила, как он умер, богородский колхоз «Восход» превратился в форменный «Закат». Значит, Позелов Николай Евграфович. Будем знать.

— Он, Сережка… — растроганно начинает Бусыгин, — ему бы, понимаешь… да! Памятник бы поставить! Ей-богу, заслужил!

Бусыгин вспоминает:

…Июльская жара, начало жатвы. Директор школы Александр Евгеньевич Пименов… Да, тоже был фронтовик и тоже безрукий, как и председатель. Однако у него из рукава пиджака… А пиджак директор в любую жару носил и еще галстук. Единственный был в селе, кто умел галстук завязывать — и одной рукой! Они на спор подсматривали… А председатель в гимнастерке ходил или в простой рубахе, и рукав у него всегда был подвернут и заколот булавкой: руку-то под самое плечо оторвало… А Пименов, Александр Евгеньевич, в пиджаке-то, видно, потому парился, что у него был протез: из правого рукава у него торчали желтые, как воск, пальцы. Он ими на уроках географии водил по карте вместо указки. Их за глаза Безрукими командирами звали…

— А фамилию Пименова не встречал? — взволнованно спрашивает Бусыгин.

— Нет, дядь Миш, не попадалась.

— Мне вот тоже не попадалась.

…Директор школы Александр Евгеньевич Пименов торжественно выстроил всю богородскую детвору, и все пионеры были в чистых рубашках и отглаженных красных галстуках, вот здесь же, на этом самом пригорке у колокольни, где начинался въезд в село с большака и где сворачивал проселок к школе. А все их матери, принаряженные, в белых платочках, и редкие из отцов — в кепочках, в праздничных рубахах, толпились напротив, при дороге. Жарища! Духота! Но все терпеливо ждали. А ждали они появления первого самоходного комбайна, за которым в МТС еще до зари отправились Позелов и молодой агроном Гудин…

«В каком же это было году? — размышляет озадаченно Бусыгин. — В пятидесятом или в пятьдесят первом? Примерно за год до смерти матери. Значит, в пятьдесят первом».

— Так что, дядь Миш, однако? — спрашивает заскучавший Сережка.

— Погоди, брат, сейчас, — отвечает Бусыгин и присаживается на ступени с ржавой позеловской пирамидкой в руках.

…И вот он показался, густо пыля по сухой июльской дороге. И они, ребятня, запрыгали от восторга, закричали, и никто их не останавливал, потому что все и Александр Евгеньевич Пименов — подались вперед, двинулись навстречу, чтобы быстрее разглядеть эту не виданную еще машину…

«Бог ты мой, первый самоходный комбайн — малосильный, неказистый», — улыбается своим воспоминаниям Бусыгин.

— Что-то ты радостное вспоминаешь, дядь Миш. Весь светишься, — говорит завистливо Сережка. — Хоть бы мне порассказал.

— Погоди, браток, погоди, дай вспомнить.

…А на комбайне во весь рост, держась единственной рукой за железную стойку открытой кабины, стоял председатель колхоза Позелов Николай Евграфович с развернутым красным знаменем, древко которого было крепко примотано веревками к его груди, — суровый и величественный. А когда самоходный комбайн, это послевоенное чудо, поравнялся с восторженными односельчанами, он зычно крикнул: «Даешь ударную жатву! Вперед!» И, не сбавляя хода, комбайн прямо с большака устремился вверх по угористому полю вдоль узкого школьного проселка. А за ним пристроилась полуторка, в кузове которой возвышался светловолосый и улыбчивый агроном Гудин. И тогда они, детвора, во весь пыл, обгоняя друг друга и взрослых, бросились с пригорка на проселок догонять «самоходку». И мелюзга оказалась впереди, потому что им, пионерам, бежать было неловко с поднятой в салюте рукой…

…Толпясь, все восторженно смотрели, как хватает сухие, высокие стебли вертящаяся жатка. И как наконец из бункера в подставленные мешки потекло зерно. Все дружно таскали мешки на полуторку, а счастливый агроном Гудин зачерпнул пригоршню ржи и, улыбаясь до ушей, посыпал себе на голову…

— Да, брат Сережка, — растроганно говорит Бусыгин, — таким людям, как Позелов Николай Евграфович, памятники ставить нужно. Это я тебе точно говорю! — Он вздыхает. — А что же теперь с ней, горемычной, делать?

Бусыгин заботливо принимается ветошью оттирать желтизну с позеловской пластины.

— А знаешь, дядь Миш, — обрадованно говорит Сережка, — я придумал. Давай установим ее на верхотуре! Подвесим вместо колокола. Ее отовсюду видать будет.

— Как же это? — недоумевает Бусыгин, не очень представляя то, что предлагает племянник. — Как же так — подвесим?

— А очень просто, — горячо поясняет Сережка. — Я там проволоку видел, ну и крюк от колокола. Замотать под звездочкой, вот и повиснет. А издали-то — как стоит!

— Нет, это как-то нехорошо… подвесить, — сопротивляется Бусыгин.

— Ну давай попробуем. Проволоку-то незаметно будет. Вот увидишь, — убеждает Сережка. — Ну а если не то, так я просто там оставлю, на верхотуре. На красоте-то! Пусть полюбуется, — и осекается, подумав: что ж говорю-то? Будто о живом!

Но Бусыгин не обращает внимания, решая: как же быть? Наконец соглашается:

— Ладно, давай попробуем. А на высоте — это хорошо.

Сережка быстро взбирается по царским вратам на второй ярус, и Бусыгин подает ему пирамидку Позелова Николая Евграфовича. Сам идет к пруду смотреть, что же получится. Сережка долго возится, присев; видна только его голова в кепочке. А Бусыгин стоит, задрав голову, сняв шляпу. Его редкие русые волосы с незаметной сединой легонько треплет ветерок. Наконец Сережка продевает проволоку в крюк. Он залез в один из оконных проемов, заматывает.

Бусыгин кричит:

— Не сорвись!

— Я не боюсь высоты! — хвастается Сережка. Спрашивает: — Ну что, закреплять?

— Чуть пониже, — командует Бусыгин. — Еще ниже… хорош! Давай сюда!

«А что, и вправду здорово!» — радуется Бусыгин. Проволока едва заметна, как паутинка, и впечатление такое, что пирамидка с крошечной звездочкой действительно стоит на твердом основании.

— Ну как? — кричит с верхотуры Сережка.

— Здорово! — отвечает Бусыгин.

Он ждет племянника у родника, у журчащего, искрящегося ручейка под старой ветлой. На душе светло и радостно. Все-таки доброе дело сделали. Подбегает запыхавшийся Сережка.

Он в восторге:

— Ну, дядь Миш! Вот это да! А то нет?! Точно!

Бусыгин обнимает его за плечи, крепко прижимает к себе. У него наворачиваются слезы. Он стесняется племянника, а потому крепко держит его в своих жестких объятиях.

А Сережке будто этого и надо: он уткнулся дяде в шею, затих и целует его.

— Ну ладно, идем, малыш, — вытирая ладонью слезы, говорит Бусыгин. — Ладно… все хорошо… немного расчувствовались. А ты — молодец!

IX

Три часа пополудни. Солнце сияет вовсю и так ослепительно, что невозможно на него взглянуть. Снег размяк, отсырел, сочится блесткой талью. Они идут по глубоким водянистым колеям, продавленным утром «уазиком», и чуть ли не с каждым шагом увязают в мягкой, вязкой земле. Сережка то и дело оглядывается. Издали подвешенная позеловская пирамидка выглядит колоколом.

— Как колокол! — восторгается Сережка. — Правда ведь, дядь Миш? А то нет?! Все сбегутся глазеть-то! Точно!

Но Бусыгин сосредоточенно молчит. Он думает. И странно — ни о чем конкретном, а как-то сразу обо всем, о своей жизни, вообще о жизни человеческой: как бесконечна она и как быстротечна, как бывает радостна и как горька…

У него на левом плече — увесистый, неудобный мешок с инструментами и церковной плиткой. Ему тяжело, он устал. Мысль его начинает сосредоточиваться. Он уже думает, что не надо было красть плитку: это наверняка закончится неприятностью. Теперь бы, конечно, он поступил иначе, но именно теперь и трудно исправить содеянное.

«Но как же быть? Как же?! Как исправиться?» И тут его пронзает: просто отказаться от наживы и отдать украденный кафель в музей. И от этого покаянного желания сразу на душе светлеет; он облегченно, даже со стоном вздыхает, будто сбрасывает с себя непосильную ношу.

А Сережка идет беззаботно и весело. Под мышкой у него — деревянный крылатый ангел, который никак его не отягощает. На душе — и легко, и ясно. Раскаиваться ему не в чем. А думать — вроде и не думается. Но всей своей здоровой молодой плотью он ощущает, как хорошо, как привольно, как радостно ему живется в родных просторах!

А между ними, соединенный руками, — железноузорчатый крест с маленькой пластиной, сверкающей словно зеркальце, похоже, во имя «всех скорбящих радости», — память о матери и бабке.

1982

Колядкин

1. «АМ-плю-А»

Валентин Афанасьевич Колядкин — актер. Не заслуженный, тем более не народный. Вообще почти неизвестный. Актер театра, хотя снимается и в кино. Но всюду — на малозаметных ролях.

Ему уже тридцать семь лет. Из них девять он — профессиональный артист. Талантлив Колядкин или нет? Так просто не ответишь. Рюрик Михайлович Гартвин, главный режиссер театра, не представляет Колядкина в главных ролях. Он брал его в свой театр изображать трактористов, шутов и милиционеров. Это у Колядкина получается. Этим Гартвин доволен. И этим должен довольствоваться Колядкин.

Рюрик Михайлович — не злодей. Напротив: он сама доброта. Посмотреть на него — благожелательнее человека не встретишь: толстый, розоволикий, с постоянной отеческой улыбкой. Он никого никогда не бранит, только учит. Бывает, конечно, и пожурит, но не строго.

Его театр как часовой механизм: все в нем знают свое место. Это в театральных кругах называется гартвинской системой. Естественно, она ни в каком противоречии не находится с системой незабвенного Константина Сергеевича Станиславского.

Гартвин уже почти тридцать лет является главным режиссером театра. А вообще-то он режиссер чуть ли не с пеленок. Вернее, уже в раннем детстве он знал, что будет режиссером. Вас это удивляет? Однако дело в том, что его отец был видным театральным деятелем и в ломкие двадцатые и в бурные тридцатые годы. Он был хорошо знаком с самим Анатолием Васильевичем Луначарским. Таким образом, Рюрик Михайлович Гартвин в самом деле с пеленок рос в театральной среде.

Конечно, он никогда во всеуслышание не произносит, что «театр — это я». Но, однако, убежден в этом. И в этом суть его театральной системы. Поэтому в его театре существует актерская пирамида. То есть каждый актер точно знает свое амплуа.

Слово «амплуа» Рюрик Михайлович очень любит и часто употребляет, причем произносит его так: «ам-плю-а». На сочетании «плю» его пухлые губы вытягиваются трубочкой, и тогда, извините, брызжет слюна. В театре считается неприличным вытирать гартвинское «плю» с лица. Правда ведь, можно и потерпеть, пока высохнет? Никто не решается обидеть Рюрика Михайловича!

Но вот Колядкин, похоже, по причине своего деревенского происхождения и в силу солдатско-рабочей биографии однажды посмел посмеяться над гартвинским «ам-плю-а». Он прямо-таки в точности передразнил Рюрика Михайловича и исказил это слово так: «Я… м-м… плю… на». Получилось, конечно: «Я плюю на…» А он еще и пояснил: «Плюю на вас всех со всеми вашими дарованиями».

Сами понимаете, что такое случилось не в присутствии Рюрика Михайловича. Но он сразу об этом узнал. Нет, никаких оргвыводов сделано не было. По своей привычке Рюрик Михайлович просто добродушно похехекал: хе-хе-кха… Ну вот как после такого ответишь на вопрос: талантлив Колядкин или нет?

Вообще-то Валентин Афанасьевич совсем не понимает пирамидальной системы Гартвина. Возможно, из-за отсутствия тонкостей городского воспитания. В свои первые артистические годы он совершал одну ошибку за другой. Представьте только: Колядкин вообразил себя способным не хуже, а, может быть, даже лучше других исполнять некоторые главные роли. Кому такое может понравиться? Никому!

В актерской пирамиде Гартвина на вершине находятся два знаменитых трио — три актера и три актрисы. Над ними, как горный пик, естественно, возвышается сам Рюрик Михайлович. Мы не будем трогать женского трио, потому что оно никак не касается творческих порывов нашего героя. Мужское же трио состоит из следующих знаменитостей: Арнольда Лебедева, Игоря Рытвина и Авангарда Семибратова. Они очень разные — три угла золотого гартвинского треугольника. По-гартвински: три главных «ам-плю-а».

Арнольд Лебедев, подошедший к шестидесятилетнему рубежу, имеет все звания и много разных премий. Он до сих пор, как в далекой юности, строен и красив и, по неколебимому убеждению женщин, неотразим. Поэтому Арнольд Казимирович Лебедев исполняет роли героев-любовников в пьесах всех времен и народов. И во всех без исключения костюмах он верен своему главному амплуа — показать себя.

Игорь Ростиславович Рытвин, в отличие от Лебедева, и не высок, и не красив, и даже не строен. Он играет характерные роли. Рытвин — главный лицедей гартвинского театра. Рюрик Михайлович считает его великим трагиком. Понятно, что и сам Рытвин не сомневается в своем величии и в неповторимости своего таланта. Однако актеры других московских театров с этим не соглашаются и, бывает, даже заявляют об этом публично. Но зависть, как известно, многим не дает покоя.

Авангард Семибратов ни обликом, ни талантом не похож ни на Лебедева, ни на Рытвина. Авангард Иванович мощен и грозен. У него суровое лицо с оттенком угрюмости. Он на сцене, как тяжеловес на ринге, готов нокаутировать любого противника. Он играет только положительных героев. Причем людей сильных и властных. Ну там министров, генералов, председателей с железным характером, бескомпромиссных, абсолютно не сомневающихся в правоте своих мыслей и дел. Семибратов бывает порой так неистов на сцене, что зал замирает, страшась реальных событий. И актеры, признаться, тоже, бывает, побаиваются Авангарда Ивановича.

Под знаменитым трио в гартвинской пирамиде находится второй немногочисленный слой актеров. Они, конечно, надеются когда-нибудь оказаться на самой вершине. Под вторым — более многочисленный третий. Ну а у самого основания — групповка и массовка, как правило, очень юная и непостоянная. Так вот, наш Колядкин — в самом многочисленном третьем слое.

Передвижение в слоях гартвинской пирамиды происходит только по благоволению Рюрика Михайловича. Поэтому: что надо делать? Соглашаться. Подчиняться. Славословить. То есть льстить, льстить и еще раз льстить. Даже корифей лицедейства Рытвин не устает восхвалять Рюрика Михайловича, говоря о нем всюду как о «непревзойденном творце сценических образов», как о «деятеле, преобразившем театр», как «об одном из самых выдающихся режиссеров двадцатого века». Конечно, неуемная похвала в духе всех подчиненных. Однако же этому верят!

Но вернемся к нашему Колядкину. Что же вздумал он сделать, чтобы преодолеть гартвинскую многослойность? Он дерзнул — да, дерзнул! — показать «непревзойденному творцу» Рюрику Михайловичу, как он, Колядкин, понимает образ Жана Батиста Мольера в пьесе Михаила Булгакова «Кабала святош». Более того, взялся объяснять, в чем он видит непонимание этого образа Рытвиным.

Если подумать, неслыханная наглость. Но Рюрик Михайлович Гартвин по своей огромной душевной доброте терпеливейше выслушал колядкинскую ахинею и даже посмотрел некоторые его, как выразился Игорь Рытвин, кривлянья. И еще, между прочим, он пренебрежительно добавил: «Ну надо же: прет дерёвня! Де-рё-вня!» Гартвин же отечески посоветовал Колядкину не думать пока о главных ролях. Тогда-то он и произнес афоризм, тут же подхваченный коллективом: «Главное, особенно в главных ролях, — не желание, а талант». Этой фразой он, можно сказать, полностью уничтожил Колядкина. Тот сразу же стал всеобщим посмешищем. Именно тогда его и прозвали в театре Афоней. Даже более презрительно: Афоней-лицедеем.

2. Прозвище

Как это случилось? С горя Колядкин пооткровенничал со своими близкими приятелями — Сверчковым и Тимохиным. С ними он попеременно играет третьестепенные роли, как уже упоминалось, — справедливых милиционеров, королевских шутов и несознательных трактористов. Приятели искренне журили его:

«И дернуло тебя, Валька, лезть на главную роль».

«Да какой я там Валька! — в сердцах бросил Колядкин. — Настоящий Афоня!»

«Почему?» — удивились Тимохин со Сверчковым.

«Да Афоней меня в школе звали», — пояснил Колядкин.

«Почему Афоней?» — настаивали, переглянувшись, приятели — жители городские, московские.

«А вот почему, — стал рассказывать Колядкин. — Кто я? Валентин Афанасьевич Колядкин. Значит, сын Афанасия. Афони. Непонятно? Да, теперь многое из прошлого русской деревни кажется непонятным. Быстренько все забывается! А у нас, в Еропкине, — село наше недалеко от Москвы, на Владимирщине, — все мы были Афонины: и мать, и старшие брат с сестрой, и я. До школы, до первого класса, я просто не представлял, что настоящая наша фамилия — Колядкины».

«Интересно», — заметил Сверчков, посмотрев на Тимохина.

«Любопытно», — Тимохин подморгнул Сверчкову.

«А если бы не отец в семье верховодил, а мать, — доверчиво пояснил Колядкин, — то могли мы быть Анненковы или Аннушкины. Ее в селе то Анненкой, то Аннушкой звали — за доброту, за тихий нрав. Но нет, не по матушке именовали нас, а по буйному батюшке, то есть Афониными. Так вот, — простодушно продолжал он, — в школе, в первом классе, я долго и упрямо не откликался на фамилию Колядкин. Она мне ужасно не нравилась. Злился, плакал и все твердил учительнице: «Афонин я… Афонин!» Отцу пришлось меня побить, чтобы не упрямился, — посмеялся он над собой. — Только после этого подчинился. Однако для товарищей так и остался Афоней. Да-а, как был непонятливым в детстве… непонимающим… ну, в общем, настоящий Афоня», — вздохнул Колядкин.

Федор Тимохин зычно, как сам Авангард Семибратов, с расстановкой пришлепнул тогда Колядкину и в театре то же прозвище. Он воскликнул: «Афоня!.. Лицедей!.. Из Еропкина!.. Афо-о-ня!»

Сколько потом остроумных, но безжалостных шуток напридумывали коллеги про Колядкина! А он терпел. Молча. Сам виноват: никто ведь за язык не тянул! И ни на кого не обижался. Что толку обижаться? Не обижался и на Рюрика Михайловича, который тоже позволял себе подшучивать — добродушно, конечно, — над ним, Афоней-лицедеем.

Однажды, года два тому назад, Колядкин решил с известной деревенской хитрецой, что почти равняется смекалке, воспользоваться насмешничеством в свою пользу. Тогда как раз ставилась нашумевшая пьеса Азата Абдуллина «Тринадцатый председатель». Ну, кому, как не ему, бывшему сельскому жителю, сыграть председателя колхоза? И он опять отправился к Рюрику Михайловичу предложить себя на главную роль. Гартвин, конечно, по-отечески его выслушал и очень убедительно отказал. Ну, в самом деле, кто же, кроме Авангарда Семибратова, может олицетворять такую крупномасштабную личность? А какой образ он, Колядкин, оставит в памяти зрителей? Нет, дружески разъяснил Рюрик Михайлович, этот актуально-политический образ, несомненно, ам-плю-а Авангарда Ивановича. И Гартвин, подняв указательный палец вверх, заключил: «Там!.. Знаете где?.. Там!.. Театр могут не понять».

После очередной претензии «Афони» Колядкина на главную роль посыпались очередные беспощадные шутки. На этот раз он не то чтобы обиделся, а сник и замкнулся. Впереди ему виделась лишь черная пустота. Вот и решайте: талантлив Колядкин или нет? К сожалению, и свои малые роли он стал играть без всякого подъема. Он даже иногда появлялся на сцене нетрезвым. Как те же Сверчков и Тимохин. Рюрик Михайлович в таких случаях покачивает головой, сочувственно вздыхает: «Ну вот… опять крепкие духом — на сцене…» Однако в отношении «святой троицы», как зовут в театре Колядкина, Сверчкова и Тимохина, пока никаких мер не принимается.

Неизвестно, чем бы вся эта история кончилась, если бы на горизонте не появился студенческий друг Колядкина Константин Понизовцев. После режиссерского факультета Понизовцев уехал на Урал. Там через пять лет он сделал свой первый фильм для телевидения. Фильм заметили, наградили премией, а Понизовцев, кроме того, получил возможность отснять новый фильм — о рабочем пареньке. Этот телефильм тоже хвалили, дали уже две премии, одну из них — комсомольскую, а Понизовцева пригласили в Москву на киностудию. Тут ему вручили плановый сценарий о молодом председателе колхоза, который за один год поднимает отстающее хозяйство до уровня передовых, решительно расправившись с нерадивыми механизаторами.

Понизовцев разыскал Колядкина и предложил ему роль непутевого Петьки-тракториста. Пробы ему понравились, и, казалось бы, вопрос решен. Но вот Колядкин стал по-дружески просить Костю позволить ему попробовать себя на главной роли — председателя колхоза Бубнова. «Да пожалуйста, Валя», — пожал плечами удивленный Понизовцев, видя, с какой заискивающей униженностью тот об этом просит. И когда Колядкин изобразил себя председателем Бубновым, Понизовцев уже не сомневался, что это и есть нужный ему председатель. Константин восторженно хвалил Колядкина. Он бросил: «Понимаешь, Валя, актер ведь должен быть равным режиссеру. На равных творить! Понимаешь, ведь актеру прежде всего верят люди!..» И так далее. В общем, Колядкин в свои тридцать семь лет получил первую главную роль.

Все вроде бы было предрешено: оставалась лишь небольшая формальность — утверждение ролей на художественном совете. И вот это утверждение должно было состояться в день, о котором пойдет речь.

Казалось бы, Колядкину беспокоиться не о чем. Но он волновался, как абитуриент на вступительных экзаменах. А что его тревожило? Трудно даже объяснить. Ведь Костя предать его не мог, и это Колядкин знал твердо. И все-таки он чувствовал, что злой рок его преследует. Он перебирал в памяти все, что могло помешать ему. Гартвин? Но всесильный Рюрик Михайлович никогда не мешал своим актерам сниматься в кино. Это ему даже импонировало: гартвинская «школа мастерства» приобретала массового зрителя. Не правда ли, приятно читать или слышать: эту удачную роль сыграл актер «театра Гартвина».

Тогда что же? Правда, было у него небольшое недоразумение с Федором Тимохиным. Тот собрался уехать на месяц в Сибирь с группой Росконцерта — развеяться, как он говорил, и подзаработать. Поэтому Тимохин просил Валентина подменять его во всех спектаклях. Сверчков у них вышел из строя — попал в лечебницу. Вот тогда-то и пришлось Колядкину открыться. «Ну уж, Афоня… ежели главная роль, — обалдел Тимохин, — я отступаю!» И, конечно, он дал честное слово, клятвенно обещал все сохранить в тайне. Правда, Колядкину пришлось по такому случаю угощать Федора в ЦДРИ[18].

И все равно Колядкин боялся, что Федька Тимохин протреплется. Но тот как будто бы молчал. Потому что до этого самого дня никто в театре никак не обмолвился, что что-то знает или прослышал. Но на душе у Колядкина, однако, было неспокойно и тягостно. Хорошо еще, что день этот у него оказался свободным, и потому с утра пораньше он отправился на природу — куда-нибудь подальше, только бы не, дожидаться звонка Понизовцева в своей малогабаритной квартире. Это было бы невыносимо томительно. Он измучился бы: ведь как-никак решалась его будущая актерская судьба.

3. На природе

Колядкин решил насобирать грибов. Но какие, однако, грибы в октябре? Он особенно не рассчитывал на богатый сбор, но все же надеялся, что лукошко опят привезет. Он выехал из Москвы еще до рассвета, с первой электричкой, окончательно не решив, где сойдет.

Электричка была пуста, кроме первого и последнего вагонов, да и в них набралось всего несколько пассажиров. Можно было только удивляться, кого и что гонит из Москвы в такую рань. Грибников, как он, и вовсе не угадывалось. Ему хотелось добраться до родных еропкинских мест, но это было далековато, почти два часа езды, да еще столько же пешком. И все же он решился.

Он сошел на одинокой глухой платформе, вокруг которой стоял темный еловый лес. Утро было сумрачным, дождливым. Непроглядное сизое небо плотно прижималось к земле, будто его давили сверху чем-то тяжелым, немыслимо громадным. От этого, похоже, оно и сочилось моросящей влагой. Ни звука не было слышно, ни голоса — первобытная тишина и безлюдье. Ему стало тоскливо и даже боязно: зачем он тут?

С одной стороны, за лесом, лежало огромное болото. На его краю с довоенных времен велись торфоразработки. Там находился рабочий поселок. Поэтому-то и сделали в этом глухом месте остановку электропоезда. С другой стороны платформы тянулись пустые проселки с несколькими покинутыми деревнями — тоже глухомань. За ней — за малыми полями и буреломными перелесками, километрах в десяти от этой безлюдной станции, — лежали его родные еропкинские места. Его село было связано с Москвой не железной, а шоссейной дорогой. Автобусом, решил Колядкин, он и вернется в столицу.

Он торопливо и настороженно зашагал сквозь притаившийся ельник по мягкой, черной грязи давно не езженной дороги. Лес быстро кончился, и открылась понурая даль неубранных полей. Он остановился и грустно смотрел на полегший, густо сеянный ячмень. Созревший злак был похож на ворсистую ткань и ровным бурым покрывалом прятал и грел под собой землю. Колосья уже частично осыпались, и зерна, видно, прели, потому что Колядкин в моросящей прохладе чувствовал сладковатый запах.

Он стоял и вспоминал приметы этого времени года по рассказам своей деревенской тетушки, все ведавшей Прасковьи-добруши-Никитичны. По старому календарю выходило, что церковное вздвиженье уже миновало, а следовательно, и последняя копна должна с поля сдвинуться. Вздвиженье — конец бабьему лету, а оно уже недели две как пролетело. Значит, поля должны пустовать. А когда пустеют поля — улетают птицы. Выходит, и Никита-гусятник миновал. А он в Москве и не видел, как проплыли высоко в небе гусиные косяки. Вот поэтому-то и такая настороженная тишина — даже вороны не каркают. Тетушка всегда предупреждала его, чтобы в это время в лес не бегал, потому что там лешие бесятся, зверей пугают, а те со страха друг на друга кидаются и на людей. Да, лешие именно сейчас бесятся… А в Еропкине капусту начинают рубить, посиделки устраивали — капустники…

Но почему  о н и  все же не скосили ячмень? Запоздали вовремя, а теперь комбайн бессилен. И спишут, сактируют поле, сошлются друг на друга и на вечные погодные условия. И ни у кого душа не заболит — а, леший с ним! Пришлют трактор с плугом, перепахают и забудут до следующего года. Эх, Россия! Эх, матушка! Что с тобой?!

4. Председатели

Колядкин побрел по скользкому проселку вдоль нескошенного поля к дубовой роще на дальнем холме. Он уже ощущал себя тем гневным председателем из будущего фильма Кости Понизовцева.

Он остановился на опушке под могучей кроной великана-дуба, еще не сбросившего спои порыжевшие жестяные листья. Поскрипывали под ногами, лопаясь, сухие желуди. Колядкин сбросил с плеч рюкзак, достал зеркальце.

Конечно, первоначально должно быть выражение глубокой печали, усталого раздумья. Пока идет вдоль плохо вспаханного весеннего поля. А когда увидит застывшие тракторы и  и х!.. Скулы сжимает праведный гнев, лицо твердеет, глаза прищуриваются. Руки — чуть вразлет, с напряженно сжатыми кулаками… Говорит ударно и кулаком тычет перед собой, будто бьет их… И гнев все нарастает, до взрыва… Да, начинать надо на самой высокой ноте!

Колядкин достает сценарий, читает его, присев на корточки, привалившись спиной к корявому стволу дуба. Он часто готовит роли на природе. Особенно любит на опушках. Сзади — преданный молчаливый лес, впереди — даль полей, будто зрительный зал. Ему свободно и привычно, и никто не дергает, ничто не мешает. На природе он чувствует себя уверенно, не то что в Москве, и вдохновение не заставляет себя ждать. Колядкин и сейчас вдохновенно принялся расхаживать вокруг дуба, придумывая запоминающиеся жесты, движения, мимику, речевые интонации — репетируя! И ему все дается легко, сразу.

Итак, первая сцена:

«— Сидите?.. В картишки перекидываетесь?.. На троих соображаете?.. Почему не пашете?!

Тракторист Петька, один из деревенских сорвиголов, нагло смотрит на Ивана Бубнова, отвечает с вызовом:

— А потому, что отдыхаем. Положено.

— Поле, значит, невспаханным останется?

— А пусть.

— Что-о-о?! Саботаж?! Да я вас!.. да я тебя!.. — задыхается от гнева Бубнов. — Да разве вы люди?! Разве вы думаете?! Негодяи… А ну давайте ключи! И марш отсюда! Паа-нятно?!

Петька-тракторист и два шефа — шоферы крупного предприятия — совсем не пугаются председательского гнева. А Петька даже непонятливо пожимает плечами. По очереди небрежно бросают ключи на свежезеленую травку. Уходят: шефы — тяжело, сумрачно, опустив головы а Петька — ломкой походкой, напевая веселенькое:

Объявился председатель,

Сто восьмой по счету.

Обвинитель, воспитатель,

Атакует с лёту.

Смеется. С угрозой бросает:

— Пожалеешь, хрен-пред. Видали мы таких.

Бубнов в ярости:

— Уволю тебя! Сегодня же!..

Остается один, с тоской:

— Что же делать? Что?! С чего начинать? С  к о г о  начинать? С ко-го?!»

Колядкин думает о том, как трудно начинать любое дело, если хочешь что-то изменить. Как трудно было его сценарному председателю поднимать, по деревенскому выражению, лежачий на земле колхоз. Сколько же сил, энергии, нервов затратил он на это дело?! Но поднял! За один год… Реально ли такое?

А у нас, в Еропкине, думает Колядкин, председатель был неизменный — Горесветкин Игнатий Феоктистович. Он никогда никого не ругал, а всех всегда упрашивал. Как говорится, давил на совесть. Поэтому-то его и прозвали Упрошайлович. Бабы говорили, уж так привяжется, что не захочешь, да родишь. Но Игнатий Упрошайлович умел не только своих колхозников на совесть брать, а и районное начальство. У соседей, смотришь, все закрома по осени очистили, а Горесветкин упросил, вымолил. Колхоз хоть и не в первых числился, однако и не в последних. Да и помощь районную всегда получали…

Другой удивительной особенностью Игнатия Упрошайловича, думает Колядкин, было и остается то, что он умеет уважать начальство и беспрекословно с ним соглашаться: раз просят — согласись, раз положено — сделай, раз приказано — исполни, нужно верить — верь! Он выполнял все постановления, решения, указания. Как  э т о  ему удавалось?! Но, выполняя, просил снизить планец, списать должок, обязать спецуправление…

Да-а, Игнатий Феоктистович умеет упрашивать — нудно, неотвязно. Во всех хозяйствах района сколько уж сменилось председателей? Сколько из них взлетало и сколько падало? А Упрошайлович — вечный! Теперь возглавляет племенной совхоз «Еропкинский» — выкармливают телок. Только вот в одном не преуспел Игнатий Упрошайлович — не смог остановить уход молодежи. Из коренных работников, еропкинских, никого, пожалуй, в совхозе не осталось. Кроме самого Горесветкина…

Колядкин читает дальше сценарий — сцену в школе. Председатель Иван Бубнов выступает перед выпускным классом, заклинает «остаться на земле».

«— Ребята… — долгим взглядом обводит каждого. — Это же ваша родина… Земля отцов и матерей… Всех ваших предков… Неужели бросите?.. Не верю! Это же вторая целина! Наша… с вами… целина!»

И когда это Центральная Россия, думает Колядкин, историей повенчанная Русь, как написал поэт, превратилась во «вторую целину»? Чушь какая-то…

А сценарный председатель продолжает:

«— Это же… наше! родное! Нечерноземье!»

И когда же это историческая Россия превратилась в Нечерноземье, думает Колядкин. Да и как это слово произнести с экрана?! Нечерно-зёмье… Нечерно-земье… Нечер-наземье. Не-чур… Нет, надо без него обойтись. Но мы-то — мы-то уже с экрана родную Россию… родным Нечерно-земьем называем! Да разве вся владимиро-суздальская земля нечерназемье?! Нет, чур!.. Тогда давайте Украину переименуем в Черноземье… А Белоруссию в Песчаноземье. Или — в Болото-земье… Да и с чего бы это страну по почвам разделять?! Проблема-то не в этом! Народ ушел из русских сел и деревень. По городам расселился, по новостройкам… Землю бросил! Будь она чёрная или нечерная.

5. Петька-тракторист

Колядкину начинает не нравиться сценарный председатель. Как никогда не нравился и их собственный Игнатий Горесветкин. Разве они способны изменить положение вещей? Разве они могут вернуть полнокровную сельскую жизнь? И опять же: разве дело в земле? Разве землю возрождать нужно? Нет! Нынче нечерная земля может дать такие урожаи, какие и не снились когда-то на украинских чернозёмах. Возрождать нужно истинного труженика. Хозяина земли! Петьку-земледельца! Разве бы настоящий крестьянский Петька  с а к т и р о в а л  поле? Оставил бы его неубранным? Немыслимо! Он бы серпом его скосил! Сберег бы до последнего зернышка! Человека потеряли! Человека!..

Колядкин взволновался. Он понял, что хоть и главная роль председателя Бубнова, а художественного открытия ему не сделать. Сколько уже этих бубновых отсняли на студиях! Сколько лет снимают?! И все по трафарету: пришел — увидел — победил. Но почему же до сих пор там и тут поля остаются неубранными? Урожайность низкой? Поголовье скота не увеличивается? У нас, на исконных российских землях? Техники мало? Нет! Ее, пожалуй, здесь больше, чем самих тружеников. Агрономов не хватает? Зоотехников? Хватает! С избытком! Что же тогда? О душе Петькиной забыли! О его крестьянской душе. Превратились петьки в разгильдяев… Но душа-то их тяготится. В городе-то они без корня. Обрубили корень! И кто? Вот такие сильные, волевые личности, как «преобразователь» Нечерноземья товарищ Бубнов. А ведь Петька последним с родной земли уходит. П о с л е д н и м!

— Ох, как я его чувствую! — восклицает вслух Колядкин. — Я по сути своей тот же Петька! А старший брат? А сестра? А все остальные, еропкинские?

Нет, мы все же были другими, думает он. Мы уходили сознательно. Мы и на день задержаться в Еропкине не хотели. Конечно, другие времена были, иное умонастроение. Что мы заявляли? Мол, что, мы хуже городских? Мол, что, мы недоразвитые, чтобы в колхозниках вековать? Пусть те остаются, кто поглупее. Но и те, кто поглупее, тоже уходили. Разными путями: одни — через армию, другие — по оргнаборам…

А что же Горесветкин, Игнатий Феоктистович, знаменитый на весь район Упрошайлович? Ох как он крутился вокруг нас! Он и в школу захаживал, и учителей наставлял, и вечерами в избы заглядывал, на совесть родительскую давил, светлые дали предсказывал — ничто не помогало. А ведь действительно, какие ныне заработки на селе! Разве можно было  т о г д а  в такое поверить? Ни за что!

Почему же Петька остался? Наверное, был младшим в семье. По традиции и остался. Но, наверное, к земле больше привязан. Сам себе пуповину не резал. Это делает председатель Бубнов. Который торопится. Ему ведь надо побыстрее побеждать. А значит: подчинись, согласись, сполни… Зачем ему в Петькиной душе копаться? Зачем ему знать, ч т о  Петьке не нравится в колхозе? Нарушаешь — вон! Мне, мол, все права да́дены. Всю политику понимаю. А ты — пьянь, разгильдяй! Но вот такого-то  о ч е р е д н о г о  «обвинителя-воспитателя» Петька и не приемлет. Да и любого другого, который не увидит в нем  ч е л о в е к а  з е м л и. Личность! Причем  н а  р а в н ы х  ответственного за судьбу колхоза. Да, на равных!.. А пока он протестует: наплевательским трудом, бесшабашностью. Выходит, крутые меры вредны? И Горесветкин больше прав, чем Бубнов? Вернее, большего может добиться. Он все-таки к душе апеллирует, к совести. У него бы Петька в лучших ходил!..

Колядкин быстро переворачивает машинописные листы сценария, ища сцену ухода Петьки из деревни. Он так поглощен проникновением в сценарные образы, что не заметил, как кончился дождь, как приподнялось, посветлело небо, как примчался откуда-то ветер. Он даже не слышит, что нижняя сухая крона дуба мягко скребется, будто ветхая ржавая кровля. Колядкин весь сосредоточен в себе. Его объяло, изолировало, поглотило нечто эфемерное, импульсивное, ускользающее — творящая мысль!

Он обязательно убедит Понизовцева расширить образ Петьки. Сценарист не прав. Он дает Петьку штришком, в противовес главному герою. Более того, как противника. Но разве Петька  п р о т и в н и к?! Разве его изгонять, искоренять надо? Как несознательный элемент? Но разве Петька — не сознающий всего того, что происходит? О нет! Петька — значительно сложнее, чем представляют его бубновы. Он — трагичный и одновременно светлый образ. Как сам вечный наш крестьянский вопрос!

Сцена прощания Петьки с матерью, думает Колядкин, должна быть пронзительно трогательной. Она всхлипывает у него на груди, все просит: «Не забывай меня, сынок». А он гладит ее по седой голове, как невесту, и его взгляд — далекий, задумчиво-печальный. Вся чистота его души отражается в спокойном, ясном лице: он смирился со злой судьбиной. Но вот он идет по деревенской улице — куда? зачем? почему? — и лицо меняется, мрачнеет; в глазах появляется мутная злоба; он в бешенстве бросается к председательской конторе и в остервенении гаечным ключом, который всегда при нем, начинает бить стекла. А потом, сотворив зло и зная это, во весь дух мчится за околицу, оглядываясь, уверенный, что за ним гонятся. Но — никого! Он — злой, мстительный Петька — и  э т и м  никого не удивил! Он никому не нужен. Он уже вычеркнут…

И вот тут, думает Колядкин, необходима еще одна, завершающая сцена. Петька сидит у ручья, смывая кровь с пораненной стеклом руки; сердито взглядывает на деревню, шепча ругательства. И вдруг начинает всхлипывать — беспомощно, как ребенок. Он растирает по лицу кровь и слезы и плачет, плачет в безнадежной покинутости — открыто, навзрыд. Куда делся ухарь-тракторист? Да и о чем он плачет? О чем ведает обнаженная душа его? Ему жалко все! Ему обидно за все! За свою поломанную жизнь, за несчастную старость матери… Он понимает, вернее, чувствует, что навсегда кончилось что-то такое важное, такое близкое, такое долгое, тянувшееся от века к веку… То, чем он будет мучиться всю оставшуюся жизнь… Ему невыносимо горько, и он плачет, плачет…

И Колядкин начинает испытывать ту же горечь, ту же невыносимость: он проник в Петькину душу! Он слился с ней! И он уже сам плачет — естественно, безудержно, будто не с Петькой, а с ним все это случилось. И зрители, те же Петьки — в Москве или где-либо еще, — обязательно поймут, обязательно почувствуют эти праведные слезы о покинутой сельской родине…

Колядкин устал. Он больше не может работать. Он вытирает платком глаза, суеверно стучит три раза в ствол дуба и молитвенно шепчет просьбу, как когда-то учила его славная тетушка Прасковья-добруша-Никитична:

— Да помоги мне, сила небесная, исполнить сей образ. Чтобы донести его в мир таким, каким он представился в мыслях. Жертвую главной ролью. Жертвую! Во имя высшей правды. Чтобы возбудить души, дать им прозрение…

Колядкин  у ж е  знает, что в фильме Понизовцева «Обретение» ему предначертано все же играть тракториста Петьку. Тетушка учила искренне просить у таинственной силы то, что желаешь, и обязательно жертвовать чем-то, не менее дорогим. Тогда все сбывается. У Колядкина неоднократно так бывало. Не получалось лишь ни разу в театре, где все подчинено воле Рюрика Михайловича. Но в данном случае Гартвин ни при чем, и, значит, все сбудется!

Вот почему Колядкин  у ж е  все знал, не зная еще ничего, о том, что происходило на киностудии в данное время. Он знал, что ему предстоит играть Петьку, но это теперь было и его естественным желанием. И он  у ж е  знал, что образ Петьки в его исполнении станет художественным откровением, а кроме того — благоприятным переломом в его пока неудачливой актерской судьбе.

6. Опята

Колядкин с удивлением вспомнил, что еще и не думал собирать грибы. Он тут же углубился в лес, не сомневаясь ни на миг, что быстро наполнит лукошко опятами. Ему теперь во всем будет везти, радостно сознавал он. И действительно, в каких-то двадцати шагах от опушки на крошечной поляне, размером с комнатный ковер, возвышался трухлявый пень, обсыпанный опятами, как ржавое днище корабля ракушками. Колядкин аккуратно собирал склизкие палевые грибки, часто отдирая их гнездами с тонким слоем сыпучей коры. Особенно те, которые были крошечными, как гвоздики.

Через полчаса его плетеная корзинка была полна доверху и он задумался: что делать? Возвращаться в Москву? Но время лишь приближалось к полудню, да к тому же распогодилось. Ветер куда-то угнал хмарь, небо засинело, по нему низко плыли серые обрывки туч. Солнце сияло в последней осенней щедрости, серебря мокрую листву. Было таинственно-тихо без птичьих голосов, томительно красиво.

Возвращаться в Москву?.. Но что ему там делать, в их малогабаритной квартире, наполненной совсем другими заботами. В ней царствуют не его интересы, а школьные дела двух дочерей да домашние хлопоты жены. У него-то и места постоянного там нет. Смешно сказать, разучивать роли приходится в ванной комнате; ночью — на кухне.

Впрочем, когда завод им с Тамарой давал квартиру, у них и детей еще не было, да и никто не ведал о его творческой судьбе.

А кого сейчас это заботит? Гартвина? Нет, только не Рюрика Михайловича. По его системе и блага получают согласно месту в «пирамиде». Хотя он уже пять лет в первоочередниках на жилье, но не получит, нет, не получит…

Отсюда и разлады с Тамарой. На заводе им давно бы уже дали трехкомнатную. Видно, опять от завода и получат. Но — на окраине, там теперь завод строит. А как же ему ночью со спектаклей возвращаться? В театре — это учитывают, да что толку? Потому-то и приходится ему репетировать, читать, думать в ванной, на кухне, и лишь в лучшие свободные дни — на природе. Он привык. Да и что поделаешь?..

7. Лестница

Он стоял на кирпичных глыбах взорванного барского особняка. Ветер за длинные годы нанес земли, и из щелей меж глыбами тянулись тонкие березки. Когда-то, сразу после войны, еропкинские колхозники решили разобрать пустующий особняк на кирпичи и построить коровник. Но ничего из этого не получилось: особняк возводили, как церковь, на белковом замесе. Раздосадованные и разозленные солдаты минувшей войны, у которых в этом деле верховодил Афоня-бригадир, отец Колядкина, поступили решительно и просто: взорвали особняк! Рассуждали так: мол, хоть кирпичный щебень пойдет в фундамент коровника. Но барский особняк развалился капризно на неподъемные глыбы. И тогда на него взяли да плюнули — только и всего! А коровник соорудили из бревен разобранных личных сараев. Но и он оказался неудачливым — вскоре сгорел…

Далекий царский вельможа ставил свой небольшой, но мощный, как крепость, сельский дом на высоком крутобережье реки Торьва. Из окон классически простого особняка с четырьмя колоннами открывался удивительный вид. Внизу лежала плоская луговая долина Торьвы. Речка со склоненными старыми ивами, будто укутанная в одежды, своевольно извивалась к дальнему крутобережью, где располагалось Еропкино. А прямо, за просторной речной луговиной, начинались холмистые дали — поля с перелесками. Вечно смотри — не устанешь, не насмотришься.

От развалин вниз вела каменная лестница, хорошо сохранившаяся с первоначальных времен, — двенадцать ступеней между пятью квадратными площадками. Она оканчивалась у искусственного пруда, обсаженного липами. Тут же был большой липовый парк с радиальными аллеями. Ныне, конечно, он зарос подлеском, кустарником, был завален сушняком, павшими деревьями, засыпало канальчик, соединявший его с Торьвой. И не пруд он уже, а лишь тонкая пленка воды над болотистым дном, в котором увязли коряги, торчат тут и там бутылки, блестят консервные банки. Давно уже ни пруд, ни парк никому не нужны. А когда-то, выплыв на лодке из пруда в Торьву, можно было отправиться в далекое речное путешествие — на Нерль, на Клязьму, хоть до самой Оки-Волги. Впрочем, и сейчас байдарочники пользуются этим маршрутом, и черное пепелище у пруда, и консервные банки с бутылками — память о них…

Колядкин любил третью площадку лестницы: сверху, с развалин, его уже было не видно, если там останавливался случайно забредший путник, как правило, грибник-пенсионер или московский художник. Но зато перед ним во всей прелести оставались открытыми родные еропкинские дали. Вообще-то, и в детстве, и в юности все они, еропкинские школьники, любили и этот барский холм, и развалины особняка, но особенно каменную лестницу. Сюда они убегали с уроков, здесь назначали свидания первым избранницам сердца. С ними мечтали, наблюдая золотисто-оранжевые, вполнеба, закаты, о будущей городской жизни. И конечно, томились запретной близостью. Где его Люба-Любочка-Любка, славная Коротухина? Замужем за военным где-то на Дальнем Востоке. А когда-то здесь, на лестнице, они клялись в вечной дружбе. Да, они только дружили и совсем не любили, хотя иногда Люба-Любочка-Любка и разрешала ему поцеловать себя…

Колядкин улыбается милому воспоминанию. Он развязывает рюкзак, достает термос и бутерброды. Ест быстро, с наслаждением — проголодался; запивает почерневшим, потерявшим аромат, но все еще горячим чаем. Хорошо ему, свободно, и такое умиротворение на душе, какого никогда не бывает в Москве.

Он вытаскивает три книги: том Гоголя, пьесы Булгакова и стихи Рубцова. Он всегда захватывает в свои походы книги. Обычно три: ведь никогда не угадаешь, какое будет настроение, что захочется почитать в электричке, или на лесном пеньке, или вот здесь, на старинной лестнице. Сейчас он раскрывает «Ревизора». Казалось бы, знает всю эту пьесу наизусть, а вот хочется вновь и вновь пробежать глазами по печатным страницам и находить, угадывать что-то еще не замеченное, недопонятое.

В дипломном спектакле он, можно сказать, прославился, сыграв Осипа, слугу Хлестакова. Рюрик Михайлович Гартвин тогда воскликнул: «Лучшего Осипа я не видел! Беру Колядкина в театр». С тех пор он и играет у Гартвина слуг да шутов. Правда, зрителям нравится, даже аплодируют. Но Гартвин не устает повторять: «Умерьте пыл, Колядкин. Вы не один на сцене».

Эх, Рюрик Михайлович, а как же без пылу-жару? Как же без полной самоотдачи? Без импровизации? Ну, умерил — и самому стало скучно появляться на сцене. Эх, эх, Рюрик Михайлович…

Голубая мечта Колядкина — сыграть Ивана Александровича Хлестакова. Как легко, и свеже, и традиционно он  п о к а з а л  бы его! Так, как создал этот образ сам Николай Васильевич Гоголь. А то ведь нынешние режиссеры и актеры в сатирическом изобличении николаевской эпохи, в так называемом оригинальном прочтении классики, прямо-таки безбожно исказили и пьесу, и образ Хлестакова, и образ городничего, и все образы — Ляпкина-Тяпкина, Земляники, Анны Андреевны, Марьи Антоновны… Ах, да всех! Но особенно — Ивана Александровича…

Мало кто замечает, думает он, что в образе Хлестакова Гоголь весело высмеивает — именно высмеивает, да! — самого себя! А за одно всех петербургских провинциалов, всех своих бывших товарищей по нежинской гимназии, оказавшихся, как и он, в столице. Вообще вечную похвальбу молодости. Вот он, знаменитый монолог:

«Эх, Петербург! что за жизнь… право!..»

Колядкин встает, откидывает руку и восторженно произносит: — «Эх, Питер-бургх! что за жизнь… право!»

Он расхаживает с книгой в руках по квадратной площадке, выискивает насмешки-откровения, читает их вслух: «…в один вечер, кажется, все написал, всех изумил»; «с хорошенькими актрисами знаком»; «с Пушкиным на дружеской ноге», «Смирдин дает… сорок тысяч»; в передней «графы и князья толкутся и жужжат»; «меня сам государственный совет боится»; «во дворец всякий день езжу».

Все это — мечты в столице мелкопоместных провинциалов. А престарелые родители верят своим отпрыскам. Чуть сомневаются, но верят. Хотят верить! Такова человеческая натура. Как верит прожженный городничий Сквозник-Дмухановский, перед которым в силу обстоятельств хвастается Хлестаков. И поди узнай в бескрайней России столичную правду! Страна-то как континент. И вся — провинция! И вся — в наивной вере. И всю ее так же легко обмануть, как дитя малое. Она сама хочет быть обманутой. Ах, какие бессмертные образы!..

А учительница литературы, вспоминает Колядкин, Таисия Федоровна Смородина рассказывала им, что Гоголь, вернувшись из Италии после почти что десятилетнего отсутствия, поселился не в Петербурге, а в Москве и однажды навестил здешние места. Правда, потом ему ни в одной книге не удалось найти подтверждения этого факта. Но суровая, и неулыбчивая, и очень серьезная завуч Таисия Федоровна — в пенсне и вечном темно-синем платье — внушала им абсолютное доверие. Поэтому Гоголь обязан был посетить их места, а значит, и был для них своим. И они знали  е г о  так, как никого другого из классиков…

Они даже ставили в школе «Ревизора»! Но он, Колядкин, играл не Хлестакова, а городничего. Так решила Таисия Федоровна. Хлестаков больше сам по себе, говорила она, а городничий — центр произведения, он задает тон, и от того, как он будет действовать на сцене, зависит игра всех остальных. Откуда она могла знать секреты сцены? — думает Колядкин. Действительно, если бы он тогда играл Хлестакова, то просто бы выпал из спектакля и ничего бы у них не получилось. Хлестакова играл заносчивый красавчик десятиклассник Владлен Горкин, сын главного агронома, и делал это плохо, без всякого понимания, одни лишь слова произносил, и все с пафосом. Как ни странно, Хлестакова не очень-то воспринимали. А вот за городничим и его присными следили жадно. И он, восьмиклассник Афонька Колядкин, стал в Еропкине знаменитым… А Анну Андреевну играла Любка Коротухина, Люба-Любочка… »

Спасибо, Таисия Федоровна, светлой памяти!..

Да-а, все Еропкино ходило смотреть их «Ревизора». Причем многие неоднократно. А Игнатий Упрошайлович Горесветкин посетил все спектакли и восхищался больше всех… Еропкинские же старухи, улыбнулся Колядкин, уже после первого представления принялись авторитетно утверждать, что Гоголь, «однако ж, точно-точно, вот те крест, был здешним барином, видный такой, высоченный, дак еще в цирлинде, и сам театру имел, в особняке-то…».

8. Сказ об актрисе

Ох и путанна, своеобычна деревенская молва! Но театр действительно существовал в барском особняке. И действительно сюда мог заехать Гоголь. Спускался и поднимался вот по этой лестнице — п о  э т о й! И любовался их просторами. И, возможно, плавал в лодке по Торьве мимо Еропкина… Даже если он здесь не был, все равно он нам близок, все равно он  н а ш, Николай Васильевич Гоголь!..

А тетушка Прасковья-добруша-Никитична говаривала ему, что он-то, «видать, в прабабку Софью пошел, в актрису. Да ить тебе-то она прапрабабка! — восклицала, удивляясь, тетушка. — Правда-правда, истинное слово»…

«Так вот, — рассказывала она, — барин, по преданию, сам наезжал в село, отбирал самых-пресамых наикрасивых девок. Значит, служить ему на театре, в актрисах. Одни-то горько кручинились, а другие с охотой стремились. Софья-то, прабабка, та из тех была, которые стремились. Очень уж, сказывали, сама себе нравилась. Ну и то правда: красавицей уродилась — статная и белолицая, с глазищами большими, как небо. Посмотрит — и будто привяжет к себе. Еще-то и я ее помню. Почти до ста лет жила. Так…

Барин любил ее. А когда помер, то наследники его имению разделили, театру ликвидировали, а актрис всех разогнали. Вот и явилась Софья в село — ни девка и ни баба, а так, одно слово — актриса. Да еще барыню из себя изображает, под зонтиком ходит. Ну, на ее счастье, мельник овдовел, к ней посватался. Да недолго замужество длилось. Мельник-то на своей мельнице надорвался и помер, как и барин. И осталась она с единственным сыном, с нашим дедом, значит. Да ить, малец, он тебе прадедом будет. Правда-правда, так…

Ну и что же тогда? Работать она не хотела. Все книжечки читала да с зонтиком прохаживалась. Значит, мельницу продала, капитал в губернский город свезла, для проценту. Надел, который от мельника достался, старшим братьям уступила, за долю. И жила себе припеваючи, без нужды. Ну вот…

А когда сын подрос, то исть наш дед, дядья ему надел вернули и настояли, чтобы сам хозяйствовал. Тут противоречие вышло. Она-то хотела его в студенты определить: всей силушкой из мужиков вытягивала, в коммерческой школе учила, во Владимире. Но дед не до учебы охоч оказался, а до земли. Оно конечно, влияние дядьев сказывалось. В общем, они верх над ней взяли. Ну она их и прокляла, до смерти и не простила. Так-то…

Дед толковым получился хозяином, зажиточным. Двух выездных лошадей держал, тарантаску. В тарантаске ее возил, чтобы отщипывала от капиталу-то на хозяйство. Так…

Детей у деда было четверо: трое сыновей и одна дочь. Значит, старший — Иван. По его линии твой отец Афоня и ты. Средний — Никита. Это — мой родитель. Третьего, Ильюшечку, господь бог во младенчестве прибрал в ангелочки. Четвертая, значит, — Мария. Та замуж за мещанина в Суздаль выдана. Там от нее у нас родни много. Ну вот…

Прабабку Софью помню древней старухой. Мы ее боялись, ведьмой звали. Злая и вредная была. Ни внуков, ни правнуков на дух не принимала. Бывало, сидит у ворот скрюченная, морщинистая, как кора, и дырявый зонтик в клешнях держит. Энтот зонтик ей и в гроб поклали. Так-то, Валёк, знай да помни притчу своего рода».

Ох, сколько притчей-историй выслушал он в детстве от своей тетушки Прасковьи-добруши-Никитичны. Сколько поучений, примет, заговоров — всего-то и не припомнить теперь. Только зачем же ты, милая тетушка, сожгла себя? Зачем же такую мученическую смерть надумала? Ведь не случайно пожар случился, не случайно…

Колядкин смотрит туда, где на склоне крутобережья виднеются несколько деревянных изб, а за ними, на вершине, — пять панельных двухэтажек, из тех первых, экспериментальных, с плоскими крышами. И не дома вроде, и не бараки… Нет, в таких пристанищах, думает он, родословные не завяжутся. Так и останутся приютом кочующих сельчан. Эх, до чего же ты дожил, Игнатий Упрошайлович? До града Еропкина! И теперь, перед близким отчетом вечности, втемяшил себе в голову совхозный театр завести. Замучил просьбами. Но зачем, Игнатий Феоктистович?!

Колядкин присаживается на ступеньку, закуривает. Курит он редко: когда сильно волнуется. Зачем вспомнил наши спектакли в школе? Или мерещится барский театр? Или хочешь возродить, странно сказать, театральную традицию Еропкина? Отчего вдруг? Отчего на пенсию не уходишь, товарищ Горесветкин? Ведь давно пора — уже и так называемый средний возраст позади. Неужели не надоело руководить? Неужели не устал, а? Ведь и подходящ-то был для старого деревянного Еропкина. Для тех людей, по крайней мере. А из них — один остался! Всех если не пережил, то переработал. Всех, всех — до единого!

Не будет больше старого Еропкина, грустно думает Колядкин. Никогда не будет! Порвалась связь времен. Человеческая связь… А будет — и есть уже! — новое, панельно-каменное. Не город и не село, а между — агрокомплекс. И люди будут — и есть уже! — между городскими и сельскими. На земле, а не крестьяне. Рабочие, а с пашней да скотом. Пусть… Жаль только старозаветную жизнь. Идиллия! Хоть никогда такой и не была… И старозаветных тружеников — их трудолюбие и совестливость, их обряды и преданность родине. Жаль! Таких людей уже тоже больше не будет. Как отец и мать, как славная тетушка Прасковья… Жаль! Правда-правда, истинное слово… Эх, тетя Прося! Сгубило тебя и Ванечку новое Еропкино. Безжалостным оказалось к вам…

Ну вот, говорит себе Колядкин, расскажу-ка сказ-притчу о старом Еропкине. А что? Почему бы и в самом деле не повспоминать?

9. Притча о врачевании зубной боли

Жили-были престарелая тетушка, дочь крестьянская, ее взрослый сын Ванечка, деревенский дурачок, и умная, добрая корова Марфуша. Жили они в старой избе с теплым хлевом на краю села. Часто к ним захаживал мальчик по имени Валёк. Он любил их всех троих, а они все трое любили его.

Тетушка была очень добрая, и поэтому все ее звали Прасковьей-добрушей-Никитичной. Она работала в колхозе и еще занималась врачеванием. Тетушка рассказывала Вальку, что видит всех людей насквозь. Вот почему она может их лечить от разных болезней, если только они ей верят. Верить тетушке нужно было обязательно. Однажды она вылечила Валька от зубной боли.

Как это было? У Валька с детства болели зубы. А той осенью разболелись так нестерпимо, что он не мог ходить в школу. Он даже выл от боли, катался по полу и бился головой о стенку. Таблетки, которые давала фельдшерица, совсем не помогали. Тогда мать послала его к тетушке, дав рубль. Валёк еще тогда не знал, что тетушка — знахарка.

Прасковья-добруша-Никитична встретила Валька, как обычно, ласково и приветливо. «Что с тобой, Валёк? Отчего плачешь?» — «З-зубы болят… н-нестерпимо», — прохныкал он и протянул ей скомканный рубль. Деньги она приказала спрятать в карман и потом вернуть матери, а сама все смотрела, смотрела на него, и так неотступно, вроде внутрь заглядывала. Ему даже страшно стало, он оглянулся, но — никого. И тут вдруг Ванечка напрягся, вскочил с лавки и наступает осторожными шажками в угол избы, что-то руками от себя отталкивает, гневится: «Фу!.. фу!.. пошла!..» Валёк задрожал, хотел дать дёру, но тетушка строго окликнула: «Стой, малец!» А сама к Ванечке подошла, прижала к себе и сильно надавила пальцами в живот, под ребрами. Ванечка тут же расслабился, вздохнул и виновато заулыбался. Он тогда тоже болел: у него были осенние приступы. Валёк хоть и знал об этом, но тогда так испугался и так себя зябко почувствовал, будто в колодец ледяной упал. Он весь дрожал, и зубы у него часто-часто стучали.

А тетушка и говорит, и опять ласково, спокойно: «Сейчас теплого молочка с Ванечкой попьете, а потом я тебя научу, что сделать, чтобы навсегда о боли зубной позабыть». И вот что она ему наказала: в самую полночь, когда месяц в вышине, побежать за два поля к большому кусту рябины, сорвать три веточки и быстро обратно вернуться. Потом забраться на сеновал и спать столько, сколько захочется. А когда проснется, к ней прийти, веточки принести, и тогда она новый наказ даст. И никому ничего не рассказывать — ни матери, ни отцу, ни брату, ни сестре, а то боль вернется.

Валёк все сделал, как она учила. Но знал бы кто, как ему было страшно совершенно одному в пустых тусклых полях при таинственном свете месяца. За буграми чудились волки, а в перелесках — лешие, а может быть, и сами черти. Он так бежал туда и обратно, что и не помнит, долго ли бегал или коротко. И не помнит, как примчался к родной избе, как забрался на сеновал, как заснул. А проснулся в самый полдень, когда родители уже пришли обедать. Он есть, конечно, не стал, а сразу помчался к тетушке с тремя веточками рябины. Она ласково его встретила и спросила, улыбаясь: «Ну как, болят зубы?» А он и забыл уже, что вчера поутру катался по полу и бился лбом о стенку от нестерпимой боли. И тогда Прасковья-добруша-Никитична наказала ему надевать всегда ботинки с левой ноги и никогда с правой. Если он будет помнить об этом, говорила она, то зубная боль навсегда пройдет…

Колядкин улыбается: ну при чем здесь ноги? Разве не странно все это? В чем тайна? Впрочем, в чем врачующие тайны йогов, модных ныне экстрасенсов? Однако же он действительно забыл с тех пор о зубной боли. Когда служил в армии, дантист обнаружил у него восемь дупел и никак не мог понять, почему они не тревожат его. Ну что он мог объяснить? Рассказать про тетушку Прасковью-добрушу-Никитичну? Не поверит… Конечно, не поверил бы! Но сам он чем старше становится, тем больше верит. И каждый-каждый день суеверно надевает обувку с левой ноги…

А вот вставлю-ка я, думает Колядкин, в свой сказ-притчу о старом Еропкине историю излечения отца от паралича ног.

10. Притча о том, как обезножел бригадир Афоня и как тетушка Прасковья-добруша-Никитична вернула его к жизни

Отцом у мальчика Валька был колхозный бригадир Афоня, человек упрямый, неутомимый, вспыльчивый и ругательный. Бригадирская должность как нельзя точно соответствовала его характеру и принципам. Принципы у бригадира Афони были убежденно коммунистические. В коммунистах он состоял еще с войны, с сорок третьего года. В Еропкино после Победы он вернулся израненным и контуженым, но никогда не обращал внимания на свои недомогания. Он верил, что скоро наступит светлая, зажиточная пора — вот только бы иметь стране побольше тракторов и комбайнов да повыше снимать урожаи. И тогда непременно все будут довольны и счастливы. Дурь старой деревни, с ее собственническим укладом и церковными обрядами, с суевериями и знахарством, он, конечно, презирал. Афоня-бригадир неколебимо верил в социальный прогресс и честно всего себя отдавал его достижению.

Свою двоюродную сестру Проську с ее юродивым сыном Ванечкой бригадир Афоня недолюбливал и старался не замечать. Для него Проська с ее лечебным шарлатанством олицетворяла темноту прошлого. И он был очень недоволен тем, что младший сын Валька часто проводит время на краю села в доме Прасковьи Помеловой. Афоня-бригадир ругался, бил Валька ремнем, чтобы, значит, не позорил его. Но ничто не помогало: Валёк все равно навещал любящих его тетушку и Ванечку-дурачка.

Так шли годы. А однажды летом бригадир Афоня, распалившись, изругав в пух и прах нерадивых плотников, строивших новый коровник, не удержался на скользком, свежеструганом бревне и упал с высоты стропил на землю. В тот же миг с ним случилось несчастье: у него отнялись ноги. Плотники сначала сердито сказали: «Так тебе и надо», — но потом забеспокоились — все-таки не за свое радел Афоня, а за колхозное! — на руках понесли к правлению, где стояла полуторка. В кузов набросали сена и повезли несчастного бригадира в районную больницу. Сам председатель Игнатий Горесветкин сопровождал Афоню, чтобы в больнице ему первостатейное внимание оказали.

Что только не делали врачи, чтобы восстановить парализованные Афонины ноги — кололи уколы, массажировали и даже резали, — ничто не помогло. Из районной больницы инвалида Афоню перевезли в областную, где был светило-профессор. Но и он ничего не смог сделать. И так, недвижимого, Афоню вернули в родное село, и сидел он целыми днями на кровати несчастный и угрюмый и ни о чем ни с кем не говорил, а только мрачно ругался: «Доработался, твою мать… Чего жить-то дальше?!»

И вот тогда тетушка сказала Вальку, чтобы он передал ее двоюродному братцу Афоне, то есть своему отцу, что она знает одно верное средство, но пусть он только сам ее позовет. Однако бригадир Афоня наотрез отказался — из принципа: был он все-таки, как говорилось, очень упрямый и несговорчивый. За это его многие недолюбливали, хотя все уважали — за трудолюбие, бескорыстие и справедливость.

Ну, значит, принялись обезножевшего Афоню упрашивать. Прежде всего, конечно, мать Валька, Анна Аникиевна, и сам Валёк. Но он их грубо гнал прочь. Тогда мать вызвала из Москвы старших — брата Николая и сестру Евдокию. Николай работал на заводе, а Евдокия — в конторе стройтреста. Но и их он не послушался. И их прогнал прочь. Тогда на просьбу матери откликнулись его друзья-товарищи. Они тоже принялись настойчиво повторять: «Ну чего тебе, Афоня, не попробовать? Вона скольким помогала. Может, и тебя восстановит. Чего, сидя-то на кровати, упрямствовать?» Но он все равно упрямствовал. Уговорить его взялся сам Горесветкин. И только великому Упрошайловичу удалось это сделать.

И вот настал день, когда явилась тетушка, а за нею и Ванечка. Тетушка, как всегда, была спокойна и радостна и улыбалась, будто ожидался праздник. Она принесла две бутылки из-под водки, в которых были ее снадобья. Сначала сидели все вместе за столом и пили из самовара чай, и тетушка изредка пронзительно поглядывала на нахмуренного отца, который сдержанно молчал, но готов был взорваться в любую минуту и прогнать ее вон вместе с «пресловутым Ванечкой», как он того иногда называл. А потом тетушка попросила мать и Валька удалиться и не подглядывать, потому что никто не должен знать и ведать секретов ее врачевания.

Долго оставались Прасковья-добруша-Никитична и ее сын Ванечка наедине с упрямым Афоней-бригадиром. Что там было — никто не знает. Только когда Валёк и его мать вернулись в избу, они увидели другого человека. Бригадир Афоня был не похож на себя. То есть он оставался таким же, но с лица исчезли угрюмость и озлобленность, а взгляд стал далеким и мечтательным, как будто бы он видел за тридевять земель. Таким светлым и добрым Валёк никогда и не помнил отца. А мать даже испугалась. Осторожно спросила: «Что с тобой, Афонюшка?» — «Эх, Аннушка, — мечтательно отвечал отец, — вот ежели встану, то обязательно сам Прасковье избу починю. А то ведь стоит покосившаяся, завалится еще…» — «Ну дай бог», — облегченно вздохнула мать.

И что же было дальше? Принялись Валёк с матерью ни свет ни заря бегать на конюшню за теплым навозом. Принесут и обкладывают бесчувственные ноги Афони да тряпками заматывают. Целый месяц! Да еще тетушкино зелье на спирту отец пил пять раз в день и был от него вечно сонно-спящим, так что даже есть забывал. А сама Прасковья-добруша-Никитична не являлась. Сказала, что тогда придет к ним с Ванечкой, когда Афоня ноги свои почувствует. «А почему с Ванечкой?» — полюбопытствовал Валёк. Потому, ответила тетушка, что господь забыл отделить Ванечку от ее души или уж не захотел. И живут они, значит, одной душой…

За месяц беготни на конюшню и со всем другим, относящимся к излечению бригадира Афони, Валёк с матерью извелись и измучились вконец. Они уже, если по правде признаться, и не верили, что тетушкино знахарство сможет сделать то, чего не смогли все врачи во главе со светилом-профессором. И чем более они не верили, тем больше верил сам Афоня. И чем более они сникали от усталости и сомнения, тем более становился оживленным и веселым обезноженный. Афоня уже перестал быть сонно-спящим, а начал смеяться и шутить. Только одно не позволял себе — ругаться. И вот когда Валёк с матерью уже едва таскали ноги, молчащие и сомневающиеся, бригадир Афоня вдруг просиял и радостно воскликнул: «Чувствую! Ноженьки чувствую! Ноженьки!..»

Ну, Валёк, конечно, из последних сил побежал к Прасковье-добруше-Никитичне. И, честно говоря, радости у него никакой не было. Лишь озабоченность и тревога — что же дальше-то? А тетушка как знала о случившемся! Сразу отправилась со своим Ванечкой к ожившему братцу Афоне. Она и банки уже приготовила с чем-то желто-зеленым — не то медом с болотной тиной, не то маслом, топленным с осиновой корой. Об этом так и не проведал Валёк.

Ну вот: пришли, а Афоня-бригадир сидит улыбчивый на кровати, свесил ноги и болтает ими как маленький. Такой счастливый, будто конфета во рту, — слюни пускает! Ну в общем — ожил! А мать Валька стоит в сторонке, подперев подбородок рукой, и тихо плачет. Наверное, и у нее, как и у Валька, на радость сил не осталось.

И на этот раз тетушка прогнала Валька с матерью в сени, но ненадолго. А когда разрешила им вернуться, то отец стоял посреди избы и глупо, неверяще оглядывал свои ожившие ноги и был похож на годовалого малыша, отчаявшегося наконец-то сделать первый самостоятельный шаг.

А уже через месяц Афоня Колядкин вновь бригадирствовал — ходил, и даже бегал, и, конечно, много ругался. В общем, совсем забыл, что недавно был полностью обезноженным.

Вскоре наступила цветущая весна, месяц май, и бригадир Афоня выполнил свое обещание — отремонтировал избу Прасковьи-добруши-Никитичны, своей двоюродной сестрицы, да так хорошо, что она как новая смотрелась. И ему, конечно, помогал Валёк…

11. Тетушка

Колядкин всегда с печалью и радостью вспоминает свою тетушку Прасковью-добрушу-Никитичну. Маленькая, подвижная, с глазами чистыми и сияющими, как родниковая вода на солнце, внимательная, ко всем участливая. Она, безусловно, была незаурядным созданием. Когда и откуда она постигла тайны врачевания — никто не знал, да она и сама не умела объяснить. Он, Валёк, ведь допытывался!

«Тетушка, — спрашивал он, — ну расскажи, почему ты все знаешь?»

А она смущенно улыбалась, пожимала плечами:

«Да ить и сама не знаю, Валёк. Не каждому, дружочек, и помочь можно. Другой вот таков, что тебе каменная стена, ничего не разглядишь. А того, кого всего вижу, то и чувствую, что ему надобно».

«Да как же ты, тетушка, насквозь видишь?»

«Да ить и вижу. Поверил мне человек, так и открылся — насквозь и вижу. Тогда и понимаю, что ему надобно. А отчего, почему — разве расскажешь? Про снадобья да травы многие знают, а вот кому что — загадка. Потому-то и видеть-знать человека надо, да еще и почувствовать, да еще и самой поверить. Ох, малец, разве такое объяснишь?»

«Ну, тетушка, попробуй. Жуть как любопытно», — умолял Валёк.

«Да ить каждый случай — все новое, дружочек. Сколько людей, столько и случаев. Как же тут объяснишь? Про каждый в отдельности рассказывать? Одно только скажу: очень желать добра нужно. И верить, всегда верить. И это как в излечениях, так и мечтаниях человеческих. Тогда-то все и сбывается. Правда-правда, истинное слово…»

После того разговора Валёк начал желать и принялся верить, что будет артистом в самой Москве. Тетушка Прасковья-добруша-Никитична поддержала его:

«Вот умнёхонек, Валёк. Будешь людям зеркалом служить, радовать их».

«Почему радовать?» — спрашивал он.

«Ну а как же: лучше они становятся, лучше, когда себя-то видят…»

А отец с насмешкой заявлял:

«Тоже мне дело надумал — рожи корчить да плясать. Не для нас эти занятия, Валька. Наш труд — в руках. В Москву захочешь — к брату пристраивайся, на завод. А то выдумал: в артисты! Ха! Может, в кино метишь? Ух ты какой! Ха! Там тебя так и ждут, в кино-то! Ну насмешил! Откуда ты здесь, в деревне-то, таланту наберешься, дурень? Ну придумал! Ну придумал! Ха!..»

А тетушка вот верила! Говорила ласково:

«Будешь, Валёк, артистом, будешь. Однако не ленись, старайся, книжки читай. А так чего ж? Всякого представить можешь. Не только внешность показать, но и голосом, как скворушка весенний. Эко изобразил Горесветкина, председателя-упрошайловича, смех да слезы. А отца своего, грубияна-ругателя, бригадира Афоню? Ой весело, ой радость! И петушком можешь, и Марфушей-коровушкой. Это — дар у тебя, дружочек, неоценёмый. Старайся, старайся, Валёк. Нелегко тебе придется, не гладко, да станешь артистом, станешь. Да знаменитым еще…»

Эх, какие он представления устраивал в тетушкиной избе! Как готовился к ним! И как верил! Потому-то и решил десятилетку кончать, чтобы, значит, в театральный институт поступить. Все бы, может, так и было, а не так, как потом вышло, если бы… Да-а, если бы…

Ну вот, наверное, и пришло время завершать сказ-притчу. Расскажу-ка теперь о сыне Прасковьи-добруши-Никитичны — о Ване-дурачке — и о новых временах в Еропкине.

12. Притча о Ване-дурачке

Жил Ваня-дурачок и не ведал, сколько ему лет, в какой стране родился и какие события случаются в мире. Дальше Еропкина никогда нигде не бывал. Фигурой Ваня был человек солидный, в два раза больше своей матушки Прасковьи-добруши-Никитичны, но с лицом совсем детским — гладким и белым, с пухлыми розовыми щеками. На окружающее и на людей смотрел чистым, наивным взором, не тронутым никакой потаенной мыслью.

Всю свою жизнь Ваня пас брюхастую и добрую Марфу-коровушку. И не ведал, что в его жизни уже было четыре Марфы. Для него существовала всегда одна. А оттого все это, что Ваня совершенно не понимал ни коровьей, ни человеческой смерти. К смерти он относился недоуменно и безразлично. Ну вот: кроме того как гнать на па́сево коровушку и преданно сидеть подле нее, мыча тихо что-то под нос, Ваня-дурачок ничего больше не умел. Если, конечно, не считать того, что Ваня умел и любил есть. Особенно он любил Марфушино парное молоко с горячими ржаными пекйш-ками. В селе никто никогда не обижал Ваню, потому что суеверно боялись его праведных глаз. Не боялся Ваню, пожалуй, только один мальчик Валёк, который единственный мог его рассмешить, устраивая в тетушкиной избе представления. Ваня смеялся так искренне и звонко, как могут смеяться только дети, и все пытался найти тех, кого изображал Валёк, а не найдя, со счастливой догадливостью повторял: «Валё-ё-к… лё-ё-к… лё-ё-к…»

Ваня говорил мало и плохо, но всех и все понимал. Вернее, он понимал то, что другие и за всю жизнь не смогли бы понять, — добрые перед ним люди или злые, добро в их сердцах или зло.

Но если бы Ваня только одной этой способностью обладал, может быть, и не особенно его боялись. Может быть, и ругать принялись, и обижать, да в конце концов со свету сжили: кому, в самом деле, хочется свое злое сердце обнажать? Но вот была в нем такая особенность, которая пугала: куда бы ни являлся Ваня, оттуда исчезала так называемая нечистая сила.

Есть ли она или нет — до сих пор об этом мало что знают. В старом же Еропкине про Ваню говорили, что он эту нечистую силу везде чует и даже видит — и отовсюду гонит. Ну и все тогда в это верили.

Построят новую избу — за Ваней-дурачком посылают. Явится он с матерью — без нее никогда ни к кому не ходил, — а уже угощение приготовлено. Так заведено было. Сядут они за стол — мать и не притронется к кушаньям, а Ваня за обе щеки уплетает и виновато, но счастливо улыбается. Хозяева еще больше его счастливы: тоже улыбаются, радуются, потому что, значит, не поселилась в их избе эта самая — нечистая. А в другую войдет Ваня и вдруг напряжется, да такой весь натянутый, как балалаечная струна, весь покраснеет, руки вытянет и что-то все толкает от себя — страшно прямо-таки! Да еще и шипит сердито: «Фу! Фу! Пошла!..» И так устанет, что и сил поесть нету. Ну тогда ему с собой собирают. А он еще и брать не захочет. Значит, не победил нечисть, значит, вновь Ваню звать надо…

Странно все это, правда ведь? Глупости деревенские! Может быть, мать его научала? Да только корысть в том какая? А никакой! Для нее — одни хлопоты. Да и не ее на эти дела звали, а его, Ванечку. Если соглашался, то как же ей-то не идти? А звали многие! И даже не из суеверия: к тому времени, о котором сказ, всякая вера в людях поостыла. А по опыту жизни! В тех избах, куда не приглашали дурачка, нелады да несчастья, как горох из дырявого мешка, сыпались, злоба между людьми царствовала. Вот и говорили, что нечистая или там черт с дьяволом правят в таких избах. А уж гнать из обжитой избы — дело почти невозможное: много больно нечисти там набирается. Но все-таки звали. Так такое происходило — удивленье одно! Упрется дурачок и ни в какую в избу не идет: на мать сердится, ругает ее, а это уж крайний случай. Нет, еропкинские всё своими глазами наблюдали и своим умом определили: там, где Ваня вовремя разогнал нечисть, спокой да лад надолго. Опыт жизни! Что ж главнее-то может быть?

Не знаю уж: рассказать кое-что еще про нечистую силу или побыстрее к концу вести эту притчу? Ныне ведь на такие темы не принято высказываться. Мистика, говорят, выдумки. Но вот только не пойму: раз была такая правда, а может быть, и доныне где-то существует, чего ж рот-то затыкать да научным мнением злоупотреблять? Наука-то чем больше в глубь материи проникает, тем больше новых тайн обнаруживает. Да и до сих пор не все явления в мире объяснить может. И не ради спора все это вспоминается, а по причине жизненной правды. Тогдашней, конечно. Не нынешней, которую рассказчик, можно сказать, и не знает…

Колядкин задумывается. Странная все-таки получается история про еропкинского Ваню-дурачка. Не начни ее рассказывать, так и никогда бы не натолкнулся на загадки, которые для него и поныне без отгадок. В Москве если и есть такие дурачки, то никто их не знает, а уж об особенностях их и подавно не имеют никакого представления. Они, бывает, мелькнут в торопливой толпе, так что о них говорят? Умственно неполноценные, то есть дебилы и идиоты. Мол, бессмысленные да бесполезные существа. Однако в деревнях к ним по-другому относились. Жалели да побаивались: ведь хоть малую, но такую правду дураки ведали, какая для нормальных людей всегда за семью печатями. Поэтому продолжим далее нашу притчу о еропкинском Ване-дурачке.

…Жил Ваня безмятежно и счастливо около своей матушки Прасковьи-добруши-Никитичны. Пас Марфу-коровушку, гонял нечистую силу да обличал людей с недобрыми умыслами. Любил горячие ржаные пекишки, и Марфушино парное молоко, и смешные представления, которые устраивал мальчик Валёк. Не любил почему-то — и очень! — кошек, а также блудливых собак с косящими, дурными глазами. Иногда непонятно отчего тосковал, и все говорили — к несчастью; иногда вдруг начинал плакать, и тогда говорили — к смерти. На переломе весны, когда земля обнажалась, подсыхая, и оживали жучки с комарами-мухами, Ваня обязательно заболевал. С ним случались долгие припадки, и он бесконечно бредил: «Ну!.. Фу!.. Пошла!..» То же происходило и на переломе осени, когда наступали первые зазимки и на Торьве крепчавший морозец схватывал шаливший на воде ветерок в ледяной ребристый панцирь. Болел Ваня обычно две недели, и матушка измучивалась с ним до изнеможения. А все остальное время особого беспокойства он ей не доставлял.

Так шли годы, а Ваня никак не менялся. Каким его помнил Валёк в раннем детстве, таким он и оставался. Сам же Валёк из мальчика превратился в длинного отрока и учился уже в восьмом классе. Он теперь редко заходил в избу тетушки и стеснялся подходить к Ване, который, как и прежде, дни напролет проводил на зеленом пасеве около Марфы-коровушки. Но дурачок, завидя Валька, радостно вскакивал и, светясь счастьем, звал «Валё-ё-к!.. лё-ё-к!.. лё-ё-к!..» — «Потом, потом, Ваня», — стыдливо бурчал повзрослевший Валёк и спешил дальше.

Так вот, шли годы, и многое менялось, кроме Вани. В начале шестидесятых перестали существовать маленькие колхозы вокруг Еропкина да и колхоз в самом Еропкине. Вместо них создали крупный совхоз «Еропкинский». Председатель еропкинского колхоза «Заря» Горесветкин Игнатий Феоктистович остался, можно сказать, на своем посту, но теперь уже в качестве директора совхоза. И Афоня-бригадир, отец Валька, тоже не двинулся с должности, впрочем, как и все остальные в Еропкине. С места посрывало лишь тех, других, которые жили и работали в деревнях-колхозах вокруг Еропкина. Для них в самом центре села начали строить двухэтажные панельные дома.

Может быть, не стоило бы рассказывать обо всем этом, но все это имеет самое прямое отношение к нашей притче о Ване-дурачке.

Неведомое стало твориться с ним. Такое, чего никто из еропкинцев никак не мог взять в толк. Бросил Ваня свою подругу-коровушку и дни напролет проводил рядом со строящимися двухэтажками. И что его привлекло? Что за невидаль обнаружил? Однако что-то сильно тревожило его. Ходил он вокруг двухэтажек напряженный, беспокойно-тоскливый. Бывало, начинал громко мычать: «У-у… у-у… у-у…», а бывало, присаживался в сторонке и горько, безутешно плакал. К беде, говорили еропкинцы, к беде. Ждали беду: неурожай, падеж скота или чью-нибудь смерть. Но никто в то лето не умер, со скотом ничего не случилось, а урожай даже выше среднего собрали. Вот и возьми в толк: что же дурачок чует? Может, и взаправду панельные двухэтажки невидаль для него? Ну заинтересовали, однако печалиться-то, плакать зачем? В общем, поговорили-поговорили о странном поведении Вани-дурачка да и забыли, замолкли. Не все же время Ванины шарады разгадывать! Ведь дел хватает — и в совхозе, и по дому. До дурачка ли? Вспомнили обо всем этом только в холодном октябре…

А в том жарком августе дома возвели — трудились ударными методами! — и к началу школьных занятий их заселили разные люди — все приезжие да не старые. Кто по вербовке прибыл, кто из соседних деревень перебрался — механизаторы, скотники, доярки. Да так небрежно и разухабисто принялись жить, что сразу нарушили спокойный еропкинский быт. Ничего им не было любо-дорого в Еропкине. Совхоз да совхоз — что особенного? Принципы, мол, везде одни: трудись поменьше — получай побольше; нажиться — не наживемся, а напиться — напьемся; не было бы только войны, а потеху сами устроим… От таких «принципов» еропкинские даже приуныли. Задумались: что-то чужое вторглось в село. Тут некоторые вспомнили про Ваню: не это ли тревожило дурачка? А что толку? Тревожься не тревожься, а жизнь так, а не по-другому развивается. Куда ж денешься?

Сам же Ваня-дурачок, как заселили панельные двухэтажки, и близко к ним не подходил. Опять дни напролет сидел около Марфы-коровушки на порыжевшем осеннем пасеве. Однако оставался таким же печальным и молчаливо-тоскливым, как и все лето.

«Что же будет-то? Что же будет-то? — вопрошала-переживала его матушка Прасковья-добруша-Никитична. — Что же учуял-то? Не смерть ли свою? А то ить и мою, может?» Она-то знала, что беда неотвратима. Только вот когда случится да какая — не ведала.

Долго притча наша складывается, но и ей конец приблизился…

Колядкин прерывает свое мысленное повествование и размышляет. Думает он о панельных двухэтажках и об их недобром участии в судьбе села Еропкина. Конечно, дело-то, в общем, не в них. А в тех, кто там поселился. Кто они, эти люди? А случайные! Одно слово — переселенцы. Может быть, когда-нибудь и из них появятся патриоты здешних мест. Но из тех, из первых, почти никто не укоренился в селе. Потащили их дальше ветры жизни. Туда, где побольше платят да поменьше спрашивают. Патриотизм, он ведь на корнях держится! Вот и он, Колядкин, — кто? Москвич? О нет! Хотел бы! Однако зачем примазываться? Он — еропкинский! Но ныне — без Еропкина! Без того Еропкина, которое взрастило его, дало душу и совесть…

Но пора досказывать притчу. Итак, что же?

Был солнечный тихий денек, один из редких в конце октября. Из тех прощальных томительных деньков, после которых неизбежно наступает промозглая ноябрьская хлябь. Ванечка и не заметил, как от машинного двора прошли к Торьве трое механизаторов. Он слышал за спиной их крики, но не обращал внимания. Не то он дремал, не то мечтал, подставив лицо солнышку. Он только избавился от своих мучительных осенних припадков, устал от них и ослаб. Время клонило к вечеру, и он ждал, когда же кликнет матушка гнать Марфушку домой.

Они крались к нему сзади, и он учуял их лишь совсем рядом. Он обернулся, вскочил и в страшном испуге замычал: «У-у! у-у! у-у!..» А они весело ржали. От них на версту несло водкой. Один из них, худой и хилый, едва держался на ногах, и его голова на тонкой шее болталась туда-сюда, будто у забитого гуся. Другой, большой, побольше Вани, со страшной рябой рожей, по-волчьи скалил зубы, и Ванечка задрожал, заскулил. Третий же, невысокий, но плечистый, с пустыми серыми глазками, выступил вперед и даже ткнул Ваню пальцем в лоб, заорав:

«Здорово, дурак!»

«У-у-у…» — мычал Ваня, вытягивая руки и как бы отталкивая их от себя.

«Вот потешка-потеха! — ржал пустоглазик, по прозвищу Колька Потешкин. — Это он нечистую силу отгоняет. Понял?! То есть нас! Га-го-го…»

«А ты пымай… нам… нечистую сссилу», — потребовал хилый, с болтающейся головой.

«Му-у-у-у», — тревожно заревела корова Марфа.

«Слышь, дурак! — И Потешкин опять ткнул Ваню пальцем в лоб. — Слышь, о чем Генка просит? Пымай нам нечистую силу! Может, она баба?! Мы ее… Га-го-го!»

«Да… пымай!.. пымай!..» — с пьяной настойчивостью требовал Генка-хилый.

«Фу! фу! Пошла! — вдруг сердито зашипел Ваня, весь напрягся и невидяще двинулся на большого с волчьим оскалом. Он толкал его в исступлении руками и все повторял — сердитее, гневнее: — Фу! фу! Пошла!..»

«Ну ты! Дурак!» — заводился, мрачнел здоровый детина, отмахивая Ванины руки.

«А ты, Митяй, его двинь! В морду! — подсказывал, веселясь, Потешкин. — В порядке самозащиты. Митяй! Дозволено! Двинь же! Двинь! Ну, ну!»

И Митяй двинул… Как рычагом, снизу вверх, в челюсть. Ванечка даже приподнялся, оторвался от земли и рухнул на землю плашмя.

«Вот это ударчик! — завопил Потешкин. — Раз! Два! Три!.. Десять! Аут! Ну потеха!»

А Ванечка вдруг дернулся, и расслабился, и затих. И глаза его — чистые, незамутненные — голубели в неподвижности.

«Эй, чё с ым?.. Сдох, чё ли?» — пораженно бормотал хилый, опускаясь на четвереньки около застывшего Вани.

«Братцы! Тикать надо», — трусливо зашептал Потешкин, воровато оглядываясь.

«Му-у-у-у!» — вновь заревела громоподобно корова Марфа и, выставив рога, двинулась на Потешкина. Тот отшатнулся, и Марфа ударила в бок стоявшего на четвереньках хилого. Удар был хоть и сильный, но рога у Марфы — тупые, да и болтоголовый пьяница оказался в ватной телогрейке. Он растянулся около мертвого Ванечки, затаился, трезвея, вспомнив, что коровы лежащих не тронут. А Митяй — страшная рожа и пустоглазик Потешкин, пригибаясь, бросились бежать к Торьве, к мосткам, чтобы на том берегу скрыться в березовой роще.

Умная Марфа-корова недвижно стояла над затаившимся хилым и, задирая голову, мощно трубила на все Еропкино: «Му-у-у-у…»

Митяя — страшную рожу и пустоглазого Потешкина поймать не удалось. Той же ночью, прихватив паспорта и кое-какие пожитки, они бежали из Еропкина. Хилого Генку судили «за соучастие в преднамеренном убийстве» и дали небольшой срок, который он отбывал на лесоповале в Архангельской области. В Еропкине он больше не объявился.

Вот, пожалуй, и конец этой истории, печально думает Колядкин. Однако ж надо дорассказать, решает он, о бедах-напастях на еропкинцев после смерти Вани-дурачка, сына Прасковьи-добруши-Никитичны. С нее и начнем…

13. Притча последняя — о бедах-напастях на село Еропкино, — разделенная на четыре части

I

Как не стало у Прасковьи-добруши-Никитичны сына Ванечки, так и она перестала хотеть жить дальше. Бросила все — работу, врачевание, не ела, не пила. Марфушу не доила. Да и доить ее стало не нужно: у дойной Марфуши в тот ужасный день пропало молоко. Пытались утешать Прасковью-добрушу-Никитичну, да ни у кого убедительных слов не находилось. Ходил к тетушке и Валёк-Валентин вместе с матерью, но что они могли ей сказать? А тетушка сидела за столом с потухшим взором, исхудалая до неузнаваемости, совсем старенькая, и тихонечко говорила — не то им, не то себе, не то просто мысли озвучивала:

«Счастливо иль несчастливо прожила свой век? Да ить как ответить? Старалась добро людям делать. Многим помогло. Значит, счастливо…

Ну что ж, овдовела рано. Бабью радость почти не знала. Значит, господь так рассудил. Зато другую дал радость. Силу дал избавлять от недугов. Так…

Ну вот теперь думаю: овдовела ли или брошенной осталась в молодости? А зачем об этом думать? Гришу-то моего ты, Аннушка, помнишь. Как же его не помнить? На голгофу сам напросился. Страстный был, все спорил. Отправили его, милого, с раскулаченным батюшкой в саму Сибирь. Дав-но-о-о. В самом начале колхозного строя. Меня ить пожалели, не тронули, с грудным-то Ванечкой. Спас меня Ванечка. А зачем? Зачем?..

Я вот Гришу всю жизнь ждала. Ох, как до-о-о-лго-о-о. Но не дождалась. Обижалась, бывало. А как же? Он ведь и весточки никогда не прислал. Жив ли, где? А знать-то хотелось. Ну о том, бросил он нас с Ванечкой или вернуться не позволяют, а может быть, давно уже на том свете ждет? Теперь скоро узнаю. Так…

А что дурачком пребывал Ванечка среди людей, так разве это несчастье? Несчастье — от ума да от гордыни. А Ванечка праведным был. Зло от людей гнал. А как же без этого-то? Да ить без этого все в сатану обратятся. Жить на свете нельзя станет. Вот поэтому, значит, такие, как Ванечка, и посылаются в мир. Чтобы в людях вера праведная не иссякала. Истинное слово говорю…

Да ить и счастлива я с ним была. Хоть, может, кто и усомнится. А он ведь — дитя малое, а значит, всегда радостное. И значит — в вечной материнской заботе пребывала. Счастлива! Счастлива! Так…

Ох, господи, а не углядела. Грех-то какой, грех! Кто же мне его простит? Пора мне, пора. Там отмаливать. Душа рвется к Ванечке, к Грише моему. Рвется, Анненка, рвется. Ты и не уговаривай, не надоть. Господь с вами. Прощевайте…»

В тот мокрый стылый вечер, когда Валёк-Валентин со своей матерью, Анной Аникеевной, возвращались домой, поднялся вдруг буйный ураганный ветер. В один миг он перепутал, порвал провода, и все Еропкино погрузилось во тьму. Не успели они обогреться у печки, попить чаю, как тревожно забили в железный рельс — пожар! Бросились из избы, а огонь вполнеба трепещет там, на краю села, откуда они только что пришли. И люди со всех концов бегут, кричат друг другу: «Прасковьина горит! Добрушина горит!..»

Как потом догадывались, проводила Прасковья-добруша-Никитична племянника своего Валька с матерью и пошла в хлев со свечечкой вновь допытываться у Марфуши, как пьяные изверги, злодеи-потешники, обидели, убили ее сына Ванечку… Или сама свечечка упала на сено, или тетушка ненароком толкнула ее — кто теперь ведает? Только вспыхнул хлев в темени черной превеликим заревом. А за ним и дом занялся великаном-кострищем. И часа не прошло, а на пожарище одни угли древесные дотлевали да пепел искрился.

Все с испугом и ужасом говорили, что могла-де Прасковья от огня-то спастись. Мол, двери разве заперты были? Но, однако, не спасалась. Захотела, значит, смерть мученическую принять. Побыстрее со своим Ванечкой свидеться. Страшно было на пепелище: в ознобе трясло — и от ветра ледяного, и от ужаса душевного. А все равно не расходились и всё гадали, какие еще такие напасти грянут на село Еропкино.

II

Беды-напасти с той поздней осени действительно повалили в еропкинские избы, как нашествие тараканье. Взять хотя бы дом Афони-бригадира. Жена его, Анна Аникиевна, так продрогла на пожарище, что в ночь занемогла, загорелась таким жаром, что впала в бред и в беспамятство. Как ни бились врачи, спасая ее, задохнулась она от воспаленных легких, не выжила. Бригадир Афоня искренне убивался над гробом женушки своей. Казалось, скорби его конца не будет.

Но прошли поминальные сорок дней, почтили светлую память жены и матери, уехали старшие дети в столицу, и сказал тогда бригадир Афоня младшему сыну Вальку, что берет в дом Марью-переселенку, чтобы, значит, стряпала им и постирушку делала…

Колядкин дословно помнит тот сбивчивый монолог отца:

«Ну чего, значит… Без матери, значит, ни туды ни сюды. Все хозяйство запущено. Понял? Ничего не понял и не поймешь. Не дорос еще. Длинный вот, а ума нету. Все рожи перед зеркалом корчишь. Артист, тоже мне! Пора, Валька, за ум браться. Учу вот тебя, учу, а у тебя одна дурь в голове. Артист, тоже мне! На агронома бы метил, на инженера. В директора попадешь. Что, Горесветкин вечный? То-то. А в начальстве разве… ну это… плохо, что ли? Всему голова, все под тобой. Понял?.. Ну раз не понял, то ничего и не поймешь…

Вот я и говорю: без матери, значит, ни туды ни сюды. Хозяйство запущено. Ну это… такое-самое. Понял? В общем, значит, я решил пустить в избу Марью-переселенку… Ну чего, чего ты на дыбы-то сразу? За собой вот и тарелку не вымоешь. А она стряпать будет. Постирушки, значит. Ну и все такое-самое… Да я тебя и не спрашиваю! Понял?! Вот так-то! Я — отец, и слушайся! А то мне, не ндравится ему! А я и спрашивать не стану! Завтра и переселится! Понял?! С девкой она маленькой… Ну чего, чего?! Девка в детсад ходит. Мешать, видите ли, ему будет?! А у тебя комната отдельная! Закрывайся и никого не услышишь! Понял?! То-то… Чего, чего?! У Кольки с Дуськой спрашивать?! Да я что, женюсь?! От нужды пускаю. Чтобы и ты, оболтус, сытым был. Так вот! В обчем, хватит! Дискуссию прикрываем! Завтра Марья явится! Понял?! То-то. Понимать — оно лучше…»

И появилась в доме Афони-бригадира Марья-переселенка с пятилетней дочерью. Была она молодая, лет двадцати семи, крупная, тяжеловесная. Тощий бригадир Афоня выглядел рядом с ней подростком. Но держался властно, по-хозяйски.

Вальку́-Валентину переселенка не понравилась: и по внешности, и по манерам, а главное — по взгляду. Смотрела она на человека не прямо, а как-то мимо него. А когда человек отворачивался, то зорко, цепко оглядывала. Валентин вскоре спиной стал чувствовать вороватые Марьины взгляды. И еще он заметил, что переселенка не улыбается. Говорила же она медленно, мало, но если уж скажет, то весомо, давяще. Тяжелой оказалась эта женщина — и обликом, и нравом. Языкатые еропкинцы тут же ей прозвище приклеили — Гренадер! За глаза так и звали: Марья-гренадер или просто Гренадерша.

Принялась эта Гренадерша наводить в избе Колядкиных порядок и, не торопясь, уверенно все сделала. Готовила она невкусно — не то что мать, но много и сытно. Так бы, наверное, и шло незаметно время, как незаметно, по-кошачьи вжилась в дом Марья-переселенка с тишайшей своей дочерью Надькой. Ну что, в конце концов, плохо разве Валентину? И сыт, и ухожен, а полтора годика быстро пролетят. А там умчится он, как брат с сестрой, Москву, ну а вы, Афанасий Иванович, и вы, Марья Григорьевна, живите дальше, как пожелаете.

В мечтах у нас — одно, а в жизни все по-другому складывается. Проснулся однажды Валентин ночью, при полном лунном свете, по нужде человеческой. Вышел из своей комнаты и ахнул. Лежал его отец Афоня на толстой Марьиной руке, уткнувшись ей в грудь, и сладко посапывал. А Гренадерша открыла глаза, будто и не спала, и уперла свой тяжелый, немигающий взгляд в Валентина. Он и забыл, зачем вскакивал.

Ну вот и подошли мы к развязке. После этого случая бригадир Афоня уже не стеснялся сына и сразу, с вечера, заваливался с Гренадершей в постель, в которой еще совсем недавно спал с матерью. А сын страдал, гневался, придумывал переселенке, которая вдруг стала молчаливо, ядовито посмеиваться, страшные казни. Но как их осуществить — не знал. И тогда отправился он в Москву советоваться с сестрой и братом.

III

Сестра Евдокия, как узнала о таком, сразу же взбеленилась, зашумела. Ну точь-в-точь как бы сделал отец, на которого была похожа. А брат Николай в тихой задумчивости молчал, так, как молчала бы мать, понимая неизбежность случившегося и невозможность что-либо переменить. Нет, он не осуждал праведный гнев брата с сестрой, а думал уже о дальнейшем, о том, что придется Валентину перебираться в Москву, устраиваться к нему на завод. Но куда там! Евдокия и младший брат пылали ненавистью к переселенке и истово верили, что изгонят ее из родного дома и восстановят там вновь совесть да честь. Однако все случилось так, как и предполагал старший брат.

Ну, значит, явились Евдокия и Валентин в свой родной дом к вечеру. Первой после работы пришла Гренадерша со своей девкой-молчуньей. Глянула на них зло, как колодой придавила, усмехнулась с презрением и молча повернула назад. «Мотай, мотай, шлюха бесстыжая!» — крикнула ей вдогонку торжествующая Евдокия.

Отец их, Афоня-бригадир, долго не появлялся. А заявился под хмельком, мрачный и взбудораженный. Ну Евдокия и пошла его стыдить почем зря да без остановки. Он слушал, слушал, да как вскочит, да как закричит бешено, да как схватит топор из-за печки, да с ним на Евдокию: «Убью, сука! Убью!» Ну та, ясное дело, стремглав из избы. Он — за ней. Да бежит, топочет сапогами по асфальту, топором над головой машет, во всю глотку орет: «Убью! Убью!..»

Валентин, конечно, понял, что и ему время давать дёру. Схватил сестрину сумочку, напихал в портфель учебников и было из избы, а в дверях громоздится Марья — всю дверь собой заслонила. Смотрит на него снисходительно, с улыбочкой, но не мстительной, не ядовитой, а даже приятной. И говорит ему медленно, властно, что не пустит. Да еще всякие соблазны обещает…

До сих пор до единого словечка помнит Колядкин ее речь. И до сих пор, как тогда, ощущает себя растерянным, не знающим, куда от стыда деться. Вот та Марьина речь:

«Ну чего ж ты, соколик, доносы учиняешь? На отца-то на своего на родного? Чай, не маленький. Стыдно! Стыдно должно быть…

Твоим старшим, в Москве-то, чего в нашу жизнь лезть? Устроились в городе — живите, радуйтесь. А мы по-деревенски, по-простому будем, как знаем-умеем. Поэтому помирись с отцом. Оставайся. Школу кончай. Дальше учись…

Меня-то чего невзлюбил? Робеешь чего? Аль завидки берут? А ты посмелей будь, приласкайся. Чай, и тебе достанется. Что, думаешь, не хватит? Хватит, соколик. Обомлел-то чего? Ну вот…

А я тебя давно приметила. В спектакле видела. Полюбился ты мне. Может, из-за тебя-то и к отцу твоему пошла. Делай выводы. Понял? Вот как я тебе открываюсь…

Останешься — обижать не буду. Ты вот и сейчас в мою комнату, в панельном-то, переселяйся. Чтобы тебе посвободнее было. Учиться не мешали. С друзьями встретиться. На артиста готовься. Там тебе стесняться некого. Да и отцовское недовольство не услышишь. А поесть долго ли прибежать? А то и сама принесу…

Ну а мне в избе любо жить. Привыкла. Хозяйствовать люблю. Я бы по доброй воле из деревни не двинулась. Но кто нас спросил? Взяли и закрыли деревню-то, как книгу прочитанную. Всех вот сюда сселили, на комплекс. Одних старух там оставили. Доживут — и забудут навсегда деревеньку-то нашу. Тихий Брод называлась. Знаешь?..

Ну а теперь догоняй свою сестрицу глупую. Сумочку ей доставь. Да скажи, чтобы думала сначала, а потом слова произносила. Оно надежней. Сам возвращайся — отец простит. Да портфель-то оставь! Зачем он тебе? Так-то…

А я про тебя и еще кое-что надумала-намечтала. Открою потом, когда к мирности и порядку возвернемся. Благодарен будешь. Ну а теперь лети, соколик, торопись. Да поскорей возвращайся».

Но не поддался Валентин на Марьины соблазны, уехал с сестрой в Москву. В чем был, в том и уехал, не захотел ни за вещами, ни за книгами-учебниками возвращаться. И стал он, как старшие брат с сестрой, тоже москвичом. Поступил работать на завод, поселился в общежитии. И, как брат с сестрой, ни за что не хотел прощать отца.

IV

Прошло три года. От еропкинцев дети бригадира Афони знали, что женился отец на Марье-переселенке. Теперь Гренадерша законно владычествует в их родном доме. Рассказывали, что ходит по селу гордая и неподступная, будто принцесса, а постаревший Афоня за ней жалкой собачонкой бегает. Так сильно измотался и сдал, что и ругаться уже не ругается и на все дела, как ни сделай, рукой машет. Кончился, в общем, буйный бригадир Афоня, кончился! Видать, все жилы Гренадерша вытянула, все силы забрала. А детям горько такое слушать, стыдно. Да что поделаешь? Ничего!

Однажды получают они телеграмму: «Отец при смерти». Поехали втроем — отец все же! Разве только дурное было? Разве не бился бригадир Афоня, чтобы и им дорогу прокладывать? Чтобы и они достойными повырастали? Разве плохо им жилось при отце с матерью? Это все переселенка, змея подколодная, перечеркнула. Ошибся отец, бес попутал. Но чего ж теперь винить-то его? Чего теперь-то обиды выставлять? Жизнь только в одну сторону движется, назад не вернешься. Прожитое не исправишь. Прощать надо. Как же по-другому? По-другому нельзя. Вечность, она и есть вечность. Одно слово — при смерти. Смирить гордыню надо. Прощать отца, прощать!

А что случилось? Простудился Афоня-бригадир, занемог, спину не разогнет. Решил в печке мыться, по старинке, прогреть себя до косточек. Ну Марья-гренадерша самовар двухведерный вскипятила, рядом с печью поставила. Не то отец неловко задел его, не то сама Марья подтолкнула — кто знает? — да только упал самовар, придавил бригадира Афоню, всего крутым кипятком ошпарил. Кричи не кричи, а положение аховое. Врачиха пришла — ужаснулась: в больницу скорей! Да чего в больнице-то помирать? — решил Афоня. Уж лучше в своей избе. И велел детей созывать. Покаяться захотел.

Сидел Афоня на высоких подушках, худющий, лицом осунулся, седой щетиной зарос, а глаза расширились, слезятся, и в них — мука смертельная. И молчит. Только смотрит неотрывно и виновато на детей своих — на Валька-Валентина, на Кольку-Николая и на Дуську-Евдокию. Он молчит, и они молчат: что говорить-то? Дуська плачет, конечно. А Марья, змея подколодная, в сторонке стоит, спиной стену подпирает, и нет в ее лице ни сострадания, ни сочувствия. А во взгляде даже торжествующее презрение. Евдокия, понятно, не выдержала, требует, чтобы она, такая-сякая, удалилась. А та усмехается нагло и отвечает, что, мол, с какой такой стати она из своей избы пойдет? Как это — из своей?! А так-то: подписал ваш батюшка избу и все имущество ей, Марье, завещание имеется. Ах ты, баба поганая! Ах ты, переселенка паскудная! — так ругается Евдокия. А Марья ухмыляется еще наглее и заявляет: если, говорит, ваш отец не помрет в ночь, то везите его в больницу или в Москву с собой забирайте, а ей он уже надоел, повозилась, мол, с ним, хватит. И вышла из избы с презрительной ухмылкой, да так тяжело хлопнула дверью, что стекло в окне лопнуло. А у отца, Афони-бригадира, от слов ее мерзких да поступка подлого лицо сморщилось, как прошлогоднее яблоко, и так он горько заплакал, так безутешно, что и сыновья не выдержали, засопели, завсхлипывали. И долго они плакали все четверо, вспоминали мать, и сквозь обильные слезы все друг у друга прощение просили, все друг перед другом каялись. А ночью Афоня-бригадир тихо помер…

Колядкин расстроился, вспомнив о смерти отца. Но что же поделаешь — все люди смертны. И все равно: жалко Афоню-бригадира, жалко! Отца жалко! Принялся думать: что же еще добавить в притчу о бедах-напастях на село Еропкино? Рассказать о неладах да несчастьях в других семьях? Длинно получится, а уж вечер, пора и в Москву возвращаться.

Он смотрит на красный закат, придавленный сизой тучей. Пора, пора возвращаться! В печальной задумчивости вглядывается в Еропкино. Там, за рядом непривлекательных двухэтажек, продолжает стоять их большая пятистенная изба, в которой живет-здравствует постаревшая и еще более отяжелевшая Марья-гренадерша, знаменитая теперь в Еропкине заведующая складом. Рассказывали, что после смерти Афони-бригадира она уже дважды приводила в дом мужей. Первый из них, вдовец, быстро отправился туда же, куда и Афоня, — в лучший мир. А другой, значительно моложе, помладше самой Марьи, сбежал от нее с ее подросшей тихоней-дочерью…

Ну вот и все… Вот и все!

Эх, Еропкино! Что за жизнь была! Славная… право! Вроде бы и идиллией не назовешь, а как ее жаль! Как жаль людей твоих, дорогое Еропкино, — Прасковью-добрушу-Никитичну, Ванечку — праведного дурачка, ругательного Афоню-бригадира, тихую мать, учительницу Таисию Федоровну… Ах, да сколько еще было светлых, добрых людей в старом деревянном Еропкине! Возможно — и наверняка! — есть и в новом Еропкине достойные, хорошие люди, да он их просто не знает…

Эх, Еропкино! Эх, родина! Эх, прошлая жизнь! Незабвенная ты… право!

14. В квартире

Жена Тамара возилась на кухне. Девочки играли в «большой» комнате — четырнадцать квадратных метров — при громко включенном телевизоре. Они старались перекричать телеголоса, о чем-то споря. Было шумно, суетно, тесно в их двухкомнатной малогабаритной квартире. Еще раздеваясь, Колядкин почувствовал, как исчезает возвышенная наполненность души, как ему становится тоскливо и неуютно в домашней обстановке.

— Ну чего ты там принес? — крикнула Тамара, отрываясь от мясорубки. В голосе не звучало ни радости по поводу его прихода, ни любопытства к его грибному сбору. Так, обыденная привычка о чем-то спросить. Он замкнулся, насупился. Она посмотрела на него с сожалением: мол, опять в плохом настроении.

— Одни опята, — сухо ответил он, ставя лукошко на табуретку. — Понизовцев не звонил?

— А разве он в Москве? Вот новость! Почему же ты мне не сказал?

— Не было случая.

— И что же он здесь делает?

— Будет ставить фильм.

— Вот как! И что-нибудь предлагает тебе?

— Да, предлагает.

Она вздохнула — тяжко, устало, показывая свое недовольство. С ним все труднее становилось разговаривать, особенно на профессиональные темы.

— Значит, Понизовцев не звонил, — угрюмо произнес он.

— Заезжал Горесветкин, ждать тебя не стал, — сказала она, не скрывая раздражения. Добавила: — Да, привез банку меда, липового.

— Горесветкин? — удивился он. — Я — в Еропкино, а он — в Москву.

— Ну уж не знаю, почему вы так договариваетесь…

— А мы и не договаривались… И зачем он приезжал?

— Сказал, что был в министерстве. Там приветствуют их намерение создать в совхозе народный театр. — Тамара помедлила, как бы подчеркивая, что и об этой новости она узнает не от него, а со стороны. Продолжала с иронией: — Хорошо отнеслись к твоему желанию оказать им помощь. Обещали связаться с вашим Гартвином и поддержать твою инициативу.

— Какую инициативу?! — возмутился Колядкин.

— Ну уж не знаю, Валентин, какую. Ты уже давно не посвящаешь меня в свои дела, — с мстительным удовольствием говорила Тамара. — Кстати, Горесветкин собирается тебя определить на должность с окладом рублей в сто пятьдесят. Говорит, что понимает наши трудности. Ты бы их понимал!

— Тааак, Игнатий Упрошайлович, — и возмущаясь, и удивляясь, заговорил Колядкин. — Ну и ловкач! Вот уж не ожидал! Ну и закрутил! Прямо ферзевый гамбит! Недаром тетушка говаривала, что вера у Горесветкина обманная. Его добрые намерения часто во вред людям выходят.

— Какой же тут вред? — презрительно усмехнулась Тамара. — Тебе деньги предлагают! А тебе они, оказывается, вредны. Ну и Колядкин! Артист! Игнатий Феоктистович сказал, что являться-то туда всего один раз в неделю. Человек помнит о тебе, заботится, и это, оказывается, — вред!

— Ну неужели ты не понимаешь?! — вспылил он. — Тебе-то я не должен объяснять! Ну представь, — успокаиваясь, продолжал он, — из министерства звонят Гартвину. Достопочтенный Рюрик Михайлович, конечно, решительно поддерживает, так сказать, шефскую работу на селе. А что он скажет, положив трубку? Ну что он скажет? — Валентин помолчал и заговорил по-гартвински: — Прекрасная новость… наконец-то для Колядкина… нашлась главная роль… в совхозе «Еропкинский»! Хе-хе-кха!

— Ты, по-моему, преувеличиваешь, — буркнула Тамара.

— Нет, я преуменьшаю, — вздохнул он. — Вот отсюда и получается тот самый вред от добрых намерений Горесветкина. Да и добрые ли это намерения? Он стремится любой ценой заполучить меня. Я ведь отказался! Понимаешь, от-ка-зал-ся.

Она внимательно смотрела на него — с каким-то снисхождением, показывая неприятие его аргументов. Сказала не без язвительности:

— Ну что ж: ты теперь сам все решаешь. Я давно уже не посвящена как в твои дела в театре, так и вообще.

— О чем ты, Тамара? И зачем?

— Да уж так, Колядкин, — ответила она с вызовом.

Он обиделся. Молча пошел в их «большую» комнату: днем — гостиную, ночью — спальню. Дочери не обрадовались появлению отца: он мог помешать их безнадзорой игре. Сел в угол дивана, тупо уставился в телевизор. Телефон был под рукой, на Тамарином трюмо. Почему не звонит Понизовцев? Вопрос навязчиво подавлял всякую иную мысль. В комнату заглянула Тамара. Видимо, с тем, чтобы сгладить размолвку. Или почти ссору? Нет, просто непонимание. Сначала смотрела на него с легкой улыбкой: мол, хватит дуться. Потом улыбка стала скептической, в глазах — осуждение. В который уже раз! Он все замечал боковым зрением, но упрямо не отрывался от телеэкрана. Она постояла в дверях и молча ушла. Они теперь часто молчали, оказываясь вместе. Когда-то он делился с ней всем. Но те времена давно прошли. Любили ли они друг друга теперь? И он, и она уже этого не знали. Звонка все не было. Вновь появилась Тамара:

— Ох и задал ты мне работку, Колядкин, со своими грибами. Весь вечер только и делаешь что-то, а все равно не успеваешь.

— Я сам сделаю, — мрачно пообещал он.

— Ах, да ладно! Знаю, как ты сделаешь.

Она приказала девочкам мыть руки и садиться ужинать. Они с восторгом наперегонки понеслись в ванную.

— Ты-то будешь есть?

— Что-то не хочется. Потом.

— Могу я хоть знать, чего ты ждешь от Понизовцева? — обидчиво, с напряжением в голосе поинтересовалась она.

— Он обещал мне роль, — насупленно ответил Колядкин.

Она ничего больше не спросила и ушла в кухню.

Кормя девочек, Тамара думала о всем том, что есть семья, дом, знакомые. Когда-то она обожала Колядкина. Это было пятнадцать лет назад. Она считала его великим артистом. Да, не меньше, не больше, а великим! В любом случае она не сомневалась, что он станет знаменитым. И их жизнь будет сплошным праздником. Какая верящая, наивная девчонка!..

Им трудно далась его учеба. Решительно не хватало денег. Ну в самом деле — ее скромная зарплата чертежницы и его небольшая стипендия, а нужно было есть, одеваться, принимать гостей, потому что у Колядкина, единственного на курсе, была работающая жена и собственная квартира. Потом родилась первая дочка, стало еще труднее. Если бы не помощь ее родителей, то она просто не представляет, как бы они сводили концы с концами. Но все равно им тогда жилось радостно, весело, счастливо. Они знали: впереди — осуществление больших надежд.

И после окончания училища им жилось хорошо, хотя его артистическая зарплата не принесла достатка в семью — родилась вторая дочка. Но они верили, что вот скоро он получит большие роли, его начнут приглашать в кино, и тогда наконец они заживут безбедно. Однако Рюрик Михайлович Гартвин не спешил «открывать» Колядкина, более того, не видел в нем ничего выдающегося. Ох, как она ненавидела тогда Гартвина! Как возмущалась, как жаждала мщения! А Колядкин? Тыркнулся раз-другой с желанием показать себя — и отступил. Как она его ругала, как сочувствовала, как требовала пробовать, пробовать снова и снова! Эх, Колядкин! Разрушил веру в себя. Превратился в посмешище, в притчу во языцех, в театрального Афоню! Так тебе — за смирение, за покорность! Эх ты, деревня!

Да-а, тогда-то она впервые подумала, что таким он и останется — неудачником! Да, именно тогда она, коренная москвичка, осознала, что он-то — из Еропкина! Что же от него ждать? И так высоко вознесся! Но в городе-то этого мало. А в столице — тем более. И Рюрик Михайлович прав: у каждого свой потолок возможностей. И нечего обижаться, незачем гневиться. Поэтому-то ее Афоня замкнулся, сник, молчит, принялся «бегать» на природу — то по грибы, то на лыжах, и все не с семьей, а в одиночку. А куда от себя-то убежишь?

Ну не вышел в большие артисты, думала Тамара, так развивайся по другим линиям — по административной, по партийной. Слава богу, биография незапятнанная, рабоче-крестьянская, да и умом не обижен. Становись большой персоной, добивайся больших окладов. А то ведь стыдно на заводе отвечать: как успехи Валентина? Ха! Успехи! Какие там успехи! Сплошные неудачи!..

Да-а, давно уже она разуверилась в нем. И ничего светлого не видит впереди. Ах, о чем только она не мечтала, когда выходила за него замуж! Как подруги ей завидовали! Валька — будущий артист! Знаменитый артист Колядкин! Триумфальный праздник жизни! Ох, наивная, глупая девчонка…

А теперь что? Что теперь?! Молчание, недомолвки, вранье, отчуждение. В прошлом году Гартвин предложил ему стать директором театра. Подумать только: директор театра! Отказался! Видите ли, он — артист. Какой, к черту, артист! Десять слов текста и пять минут на сцене! Таким артистом всякий может быть! Она сама была такой артисткой в заводском драмкружке. Как ни убеждаешь — слушать не хочет. Деревня! С места не сдвинешь! Вон превратился в комок нервов. В истукана! В посмешище! Афоня и есть! И как отрезал — ни полслова касательно театральных дел. Силой — и то не вытянешь…

Ну как же тут не скандалить? А его, Афоню проклятого, ничем не проймешь! Запрется в ванной комнате, бормочет что-то перед зеркалом. Роли разучивает, ха! А теперь приспособился ватное одеяло стелить в ванне. И блаженствует, как на кушетке, кум королю! Да еще воду в умывальнике включит, чтобы телевизор не слышать. Почитывает, декламирует… Ну погоди! Вместо того чтобы помочь по хозяйству, он, видите ли, делом занят. Каким делом, Колядкин? Кому оно нужно, это твое дело? Тебе одному! Устала бороться, Колядкин, надоело. Хватит! Разъезжай по гастролям, торчи на съемках, хоть по месяцу домой не являйся. Словом не упрекну…

А чего теперь-то упрекать? Раньше ревновала, искала доказательств измен, а теперь и этого нет. Впрочем, ей и самой это стало не нужно. Да, года три как не нужно… А он, похоже, догадывается. Ну и что?! Она работает в большом коллективе, и почему же никто не должен обратить на нее внимание? Что она, уродина? Или старуха? А то ведь и в старуху превратится, и ничего запретного не узнает. А какой же женщине не хочется быть обожаемой? Нет таких! Вон инженер Мироничев просто с ума по ней сходит, требует, чтобы разводилась. Ха! Легко сказать — разводись! А дочки?..

Интересно: когда же Колядкин догадался об этой ее связи? Вероятно, тогда, когда мать неделю жила, а она вроде бы в командировку уезжала. Ха! Аборт делала! Да неудачный, чуть не загнулась… Он понял. Разве от этого лицедея что скроешь? Он все по роже видит… Хорошо, что тогда промолчал, а то бы расстались. А может быть, и лучше бы было?

15. Гость

В дверь позвонили. Тамара бросила возиться с грибами, пошла открывать. Заглянула в комнату: Колядкин спал, запрокинув голову на спинку дивана. Кто же это так поздно? — тревожно подумала она. А вдруг Понизовцев?! Она торопливо одернула халат, взбила волосы.

— Кто там?

— Свои, — ответил уверенный мужской голос.

Она открыла дверь.

— Ой, Костя! А я так и думала. Сколько лет, сколько зим!

— Да лет десять, — сказал Понизовцев, протягивая ей букет пышных георгин.

— Ой, спасибо. Ну заходи же, заходи! Колядкин! Костя пришел! Ну дай я тебя рассмотрю. Возмужал, заматерел. Ну настоящий кинорежиссер. Молодец, Костя, молодец! Ну раздевайся же! Колядкин! Проснись наконец! Костя к нам пожаловал! Сколько лет, сколько зим, — и растерянно, и восхищенно говорила Тамара, жадно рассматривая Понизовцева, в котором и по внешним признакам угадывалась солидность положения, прошлые и настоящие успехи. Когда-то он ей тайно признавался в любви, а ей было и радостно и страшно такое слышать, и просто немыслимо сознавать, потому что тогда она любила Колядкина.

Понизовцев снял дорогое кожаное пальто и остался в сером спортивном пиджаке, черных брюках и красном свитере, с низкой горловиной, над которой возвышался голубой воротник рубашки. Высокий, жилистый, лицо худое, с резкими морщинами на лбу и по щекам, с крепким, костлявым подбородком, выдвинутым чуть дальше нормы, — все подчеркивало твердый, решительный характер. Только глаза — по-мальчишески веселые и чистые — выдавали сердечную простоту, доверчивость и какую-то стеснительную незащищенность.

— Ну ты молодец… молодец, Костя, — восхищенно повторила Тамара и грустно подумала, что теперь-то уж ей не услышать тайный лихорадочный шепот. — Ты совсем не постарел. По-моему, даже помолодел.

— А ты, Томочка, хороша, как всегда, — весело, радостно сказал он.

— Ну уж куда мне! Вон смотри, какие бока отъела. Старею, Костя, старею, — принужденно засмеялась она.

— Любимые женщины никогда не стареют, — искренне, без всякой иронии произнес он.

В коридор вышел заспанный Колядкин, тер пальцами глаза, как бы изгоняя остатки сна, протянул руку:

— Здорово.

— Здравствуй, Валентин.

— Значит, что-нибудь случилось, — утвердительно сказал Колядкин.

— Ну вот: ты сразу плохое подумал, — запротестовал Костя. — Будто бы мне просто так нельзя повидать вас.

— Конечно, Костя, конечно, — поддержала Тамара. — Валентин такой нелюдимый стал, никого в гости не пригласит.

— Так бы просто ты сегодня не пришел, — упрямо продолжал Колядкин. — Давно уже вы все забыли дорогу в этот дом. А здесь, как видишь, ничего не изменилось.

— Пора бы давно изменить, — язвительно вставила Тамара.

Понизовцев обезоруживающе улыбнулся:

— Я вот тут кое-что прихватил. Ну а остальное, Томочка… — и он развел руками.

— Я вам сейчас, ребятки, котлет с картошкой и грибами нажарю, — обрадовалась Тамара. Все вдруг вернулось к забытой счастливой молодости. — Дайте только переоденусь. И скоренько все приготовлю.

— Вот это да! Ну как всегда! Как раньше! — весело, искренне восклицал Понизовцев.

И как раньше — сколько лет, сколько зим! — сидели Колядкин с Понизовцевым в «большой» комнате — не то гостиной, не то спальне, на старом, местами продавленном, раскладном диване, покрытом, правда, уже не плюшевой накидкой, а клетчатым шотландским пледом. На том самом диване, на котором когда-то подолгу, за полночь, они спорили и мечтали о своей будущей жизни в искусстве. И на котором супруги Колядкины проводили и дни и ночи уже пятнадцать лет. Понизовцев бегло осмотрел комнату: мало что нового добавилось в ней. Но, как и раньше, было уютно и чисто. «Честная бедность», — подумал он не без жалости к Колядкиным. Конечно, живут от зарплаты до зарплаты. И в мыслях сердито обратился к Гартвину: «А знаете ли вы, уважаемый Рюрик Михайлович, как живут-существуют ваши артисты?!»

— Почему Гартвин так тебя не любит? — напрямую спросил Понизовцев.

— Не любит, говоришь? А за что любить-то? — Колядкин помрачнел. Заговорил о другом: — Значит, Тимохин меня предал. Впрочем, что нынче стоит нарушить честное слово? Даже клятву? А потом: что это — зависть? подлость? Я еще днем все это почувствовал… вычислил.

— Что вычислил? — удивился Понизовцев.

— То, что не достанется мне главная роль в твоем фильме. Ну а раз ты упомянул Гартвина, то на роль председателя он рекомендовал Семибратова. Олицетворение силы, мощи. Не так ли?

— Ну, в общем так. Откуда ты знаешь?

— Я ничего не знаю. Просто догадываюсь. Но почему же ты не настаивал? Ты же постановщик! Впрочем…

— Погоди, Валя, — решительно перебил Понизовцев. — Во-первых, это мой первый самостоятельный фильм в Москве. Сам понимаешь, какая ставка, и ссориться в открытую с Гартвином, если он…

— Костя, опомнись! Ведь Семибратов угробит фильм! — запротестовал, не сдержавшись, Колядкин.

— Погоди, Валя, — потребовал тот. — Это я и сам знаю. И Семибратов у меня не будет сниматься.

— Ну это уже лучше, а то представь…

— Погоди! Знал бы ты, как меня замучили звонками. У этого вашего Семибратова что — семь высокопоставленных братьев в Москве? Или это все Рюрик Михайлович организовывал?

— Не знаю… честное слово, не знаю, — Колядкин пожимал плечами.

— Так вот, Валя. И это во-вторых. Я хочу быть с тобой откровенным до конца. Только не обижайся и не унывай. Все будет хорошо! Так вот: интригу вел Гартвин против тебя. Поэтому я и спрашиваю: почему он тебя не любит?

— Э-э, Костя, все, оказывается, значительно серьезнее, чем я предполагал.

Колядкин задумался. Выходило, что не случайно он превращен в театре в посмешище, в Афоню. Не случайно Гартвин держит его на десятых ролях. Если бы достопочтенный Рюрик Михайлович был уверен, что он бездарен, то никогда бы и ни за что не развил такой бурной деятельности. Ну в самом деле, ради чего? Наоборот: решительно поддержал бы! Провал его третьестепенного актера на главной роли в кинофильме только бы доказывал правильность всей гартвинской системы. Ну а если фильм будет успешным, а значит, и успешной главная роль, то вскроется порочность всей его системы и еще то, что пресловутый великий режиссер Рюрик Михайлович Гартвин умышленно губит неугодных ему актеров, насаждает систему произвола, как ее ни назови — «ам-плю-а» или «пирамида».

И скольких уже сгубил, возмущался в своих мыслях Колядкин, и скольких еще сгубит! Если, конечно, будет продолжать царствовать — единолично, бесконтрольно. А почему же не будет? Будет! Вот отсюда и гартвинская нелюбовь. Потому что по наивности душевной — а может быть, и в самом деле по деревенской наивности? — да еще по святой вере на право равных возможностей, по крайней мере на право бросить вызов так называемым корифеям сцены, актер Колядкин зашел слишком далеко. Оказался вне правил и условностей, насаждаемых Гартвином. Более того, всем своим существованием стал их отрицать. Вот и получается, что он, Колядкин, является бомбой замедленного действия, которую теперь уже надо — точно надо! — обезвредить. То есть выкинуть его из театра.

— Знаешь, Костя, — заговорил Колядкин, — а ведь мне придется покинуть театр. Причем в ближайшее время. Или меня выкинут из него с клеймом «бездарь».

— Не знаю, Валя, чего ты там так долго задержался? Ты же на курсе был одним из лучших!

— Постой, Костя. Я, кажется, начинаю что-то понимать! — воскликнул Колядкин, беря телефонную трубку. Он быстро семь раз покрутил диск. — Алло! Добрый вечер, Мила. Федора, пожалуйста… Как?! Вчера?! И ничего мне не сказал! С Гартвином согласовал? Ну хорошо, доброй ночи. Да-а, — произнес Колядкин. Он выглядел ошеломленным. — Представляешь, Костя, мой напарник Тимохин срочно… срочно, — резко подчеркнул он, — отбыл в Сибирь с группой Росконцерта на два месяца. Представляешь?! С благословения Гартвина. А это значит, что меня подменять в спектаклях теперь некому. Сверчков надолго застрял в известной лечебнице, а Тимохин — аж в Сибири! Вот и получается, что я должен отказаться от съемок в твоем фильме. Или требовать увольнения. По собственному желанию. И дадут его мне со скандалом. Ясно?

— Да, любопытная ситуация, но не безнадежная, — сказал Понизовцев. — Я тоже начинаю понимать, что творится в вашем театре. Ну и Гартвин!

— Слушай, Костя, — задумчиво продолжал Колядкин, — ведь правда, Гартвин внушал тебе, чтобы ты взял меня на роль Петьки-тракториста?

— Откуда ты это знаешь? Тоже вычислил?

— Нет, Костя, ты послушай, как он тебе предлагал. Разреши маленькую миниатюру, а?

— Ну конечно, давай.

Колядкин замер, внутренне сосредоточиваясь. Вот он приоткрыл рот, вытянув лицо; прищурил глаза. Получилось гартвинское снобистское выражение. Подвигал губами, как бы разминая их, — и тоже по-гартвински. И заговорил со снисходительной манерностью, неторопливо, негромко, подчеркивая определенные слова и произнося отдельные звуки шипяще, приглушенно — абсолютно как Рюрик Михайлович.

— Дорогой мой… Косс-тя! Коля-ткин… э-э… это артисс-т малых ролей. Да, да! Это его… ам-плю-ааа. Он… э-э… деревенсс-кий парень. Да, да! Так вот… дорогой Косс-тя… представьте зеленый лю-жочек… и бирюсс-совые глаза Коля-ткина. У васс цветной фильм?.. Э-э… крупный план… и этот сстакан! И лицо… Коля-ткина… розо-веет. Эф-фектно! Эта роль… да! да!.. для Коля-ткина. Он у насс… э-э… такой!

Понизовцев хохотал громко, неудержимо, до слез. Вбежала перепуганная Тамара — напряженная, похорошевшая.

— Мальчики, что стряслось? Что за смех?

— Ну лицедей! Ну артист! Ну молодец!.. Твой муж, Томочка, — хохотал Понизовцев и никак не мог остановиться. Наконец сладил с собой, заговорил возбужденно: — Так вот слушай, Валентин. И это серьезно! Я уже говорил со сценаристом — будем развивать образ Петьки-тракториста. Ведь, понимаешь, он должен не отрицательный пример являть, а противостоять председателю как личность. Понимаешь: как личность! Историческая-то правда в чем? В том, что эти Петьки должны вернуться на землю. Понимаешь: должны! И одними сельскими руководителями дел не поправишь! Согласен? И наш Петька вернется! Только надо подумать, как это сделать. Как?!

— Ну слушай, ты мои мысли читаешь, — развел руками Колядкин.

— Председателя я, может быть, буду играть сам. Но мне нужен достойный партнер. И им будешь ты! Я в тебя верю, Валька, если бы ты знал как! И пошел Гартвин со своими семибратовыми ко всем чертям! Нам надо правду, и только правду! Убедительно-зримую. Чтобы задумались, понимаешь, задумались!

— Я вот что предлагаю, Костя… — Колядкин медлил: он весь был углублен в себя, о чем-то соображая. — Вот, пожалуй, как следует повернуть… Ведь вспомни: с кем задружился Петька? С шефами! Пусть он и уходит из деревни к ним. К шефам. На завод. И уже летом с теми же шефами вновь появляется в деревне.

— Гениально! — воскликнул Понизовцев. — Великолепно, Валька! Вот это сюжетный ход! Действительно, кого же завод пошлет на село, как не того же Петьку, который умеет все — и пахать, и сеять, и хлеб убирать?! А круг замкнулся!

— Но Петька, — перебивает, тоже возбуждаясь, Колядкин, — должен уже измениться. Кто-то умный должен что-то важное заложить ему в душу. Да и сам он должен что-то понять, что-то увидеть со стороны. Между прочим, и председатель должен понять, что не увольнять, а воспитывать надо. Понимаешь?

— Слушай, Валя, — задумавшись, произносит Понизовцев, — а ведь Петька-то становится главным героем фильма. И это правильно!

— Мальчики, давайте за стол! — крикнула из кухни Тамара. — Все уже давно готово!

— Да, конечно, — всполошился Колядкин. — Идем, Костя. — Извини, что прием — на кухне.

— Ах, какая разница! — небрежно бросил Понизовцев. Он был взбудоражен. — А ты знаешь, Валя, ведь мы кое-что сотворим новенькое, а? Мы покажем то, что вроде бы все видят, а на самом деле не замечают, понимаешь? Петек-то этих сколько по стране? Сотни тысяч! Если не миллионы, а? Они и шефы плохие, и рабочие не лучшие, а? Мы покажем, где они могут и должны стать личностями, правильно?

— Я тоже так думаю, — согласился Колядкин.

— Ну, мальчики! — опять крикнула Тамара. — Сколько же вас ждать? Все стынет!

За столом, с букетом великолепных георгин посредине, они сразу забыли обо всем — о фильме, о Гартвине, о сельских проблемах и театральных делах, и вообще о всех сложностях человеческих. Они с удовольствием ели, торопливо говорили, о всяких пустяках — о том о сем; вспоминали, шутили, смеялись. Им было хорошо, как в давние времена.

Неожиданно выяснилось, что Костя разведен уже три года, что в Москве он пока без жилья, вынужден снимать комнату, и очень далеко, аж где-то в Ясеневе. Тамара стала допытываться, как это случилось. А как это случается? — весело объяснял Костя. Непонимание, несогласия, нетерпимость, раздражение, злость, и в конечном итоге — развод. А Тамара беспокойно думала: как же это ужасно, взять да и порвать, стать чужими… И как-то само собой для нее померк ореол Костиного благополучия, его успехов. Ей даже стало его жалко — такой одинокий, неухоженный. А сам Костя все шутил: свобода, независимость, спокойствие, весь принадлежу искусству!..

За полночь они пили чай, и за чаем Константин с Валентином опять вспомнили о будущем фильме. Колядкин принес стопку бумаги, и они вместе принялись придумывать новые сцены с участием Петьки-тракториста и быстро забыли о Тамарином присутствии.

Но она не обиделась. Мыла посуду, вытирала ее, прислушивалась к их рассуждениям, спорам, однако не воспринимала их, потому что думала о своем, и думала как-то по-новому, с той тревожной и светлой надеждой, которая была когда-то, а потом исчезла. Она испугалась, взглянув на часы, — была глубокая ночь, а они как будто забыли о времени.

Тамара не стала им о нем напоминать, зная по доброму прошлому, что бесполезно, и незаметно ушла в детскую комнату. Не раздеваясь, прилегла на кровать меньшей дочери. И хотя ей до пробуждения, до шести тридцати, оставались какие-то четыре часа, она не хотела спать, не могла.

Она чувствовала, уже не сомневалась, что в судьбе Колядкина произошла перемена, и перемена к лучшему. И он, безусловно, докажет, какой он артист, настоящий артист! И ей было стыдно, что она так разуверилась в нем, что она изменяла ему — о боже! А он все терпел, абсолютно все! Только он один, только сам он верил в себя. Нет, вот еще Костя! Он убедил Валька завтра же, то есть уже сегодня, подавать заявление и бежать — бежать! — из гартвинского театра, в котором, оказывается, Валёк никогда и ничего не смог бы достичь. Потому что чужой — чужой! — там, и травят его, высмеивают не случайно. И они вместе будут делать фильм! С полной отдачей, не щадя себя… Они же друзья! Все будет хорошо…

Но как же она? Как же она так долго мучила Валька своим непониманием, раздражительностью, злостью? Зачем же она создавала ему нетерпимые домашние условия — ведь умышленно, в отместку за неудачи, за то, что он не сдавался, оставался верным себе.

Завтра — да нет же, сегодня! — думала Тамара, уже почти засыпая, но упрямо борясь со сном, потому что хотела сейчас — именно сейчас! — все обмыслить и предрешить, она переселит девочек в большую комнату, им-то все равно, а они станут спать в маленькой — только спать! — а все остальное время он будет там работать, и она обязательно купит ему письменный стол! Займет у матери денег и купит. Обязательно! А сама начнет добиваться квартиры, их законной трехкомнатной квартиры, и на заводе ее должны понять, обязательно должны.

Какой же он хороший, Колядкин! Валечка, Валя… Сколько же в нем веры, силы! Сколько же ему пришлось мучиться! Боже мой… Боже мой, я люблю его снова. Неужели мы вновь будем счастливы? Неужели праздник жизни все-таки состоится? Знаменитость! Премьеры! Достаток! О боже…

1983

Примечания

1

Мой крестный отец (англ.).

2

Британский конгресс тред-юнионов.

3

Флоренс Найтингейл — (1820—1910) — прославленная сестра милосердия в Крымскую войну 1853—1856 гг., национальный символ доброты и сердечности.

4

Establishment — власть имущие; правящие круги — деловые, аристократические, политические и др.

5

Традиционно в Англии общество делится на три класса: высший класс, средний класс и рабочий класс.

6

Так называют по цвету спецовок индустриальных рабочих.

7

«Социальный контракт» был заключен в 1973 году между лейбористским правительством и британскими профсоюзами с широковещательной целью оздоровления экономики страны. Эту цель намеревались достичь за счет сдерживания роста заработной платы трудящихся.

8

В Англии, где проходит нулевой меридиан, берега рек обозначают по частям света — северный или южный, западный или восточный. Но мы все-таки будем придерживаться традиционно русского обозначения — по сторонам от течения реки: левый и правый.

9

Батюшка Темз. К сожалению, исторически искажено название главной реки Англии; в русском языке эта река женского рода — Темза, а для англичан это — Темз, Батюшка Темз.

10

Меридиан, как многим известно, по-русски означает долготу — в пространстве и времени.

11

Лондонское просторечье, не всегда понятное самим англичанам.

12

Виктория, победа (англ.).

13

Разве забудется старая дружба

И никогда не придет на память?

Разве забудется старая дружба

И все, что с нами случалось?

14

За все, что мы пережили, друг мой дорогой,

За все, что нам даровалось,

Наполним чашу добротой, пока с тобой еще живы,

За все, что с нами случалось.

15

ПИДЕ — португальская охранка во времена фашистского диктатора Салазара.

16

Кашиаш — салазаровская тюрьма для политических заключенных под Лиссабоном.

17

КОМИКОН — временные органы безопасности, созданные восставшей португальской армией.

18

ЦДРИ — Центральный дом работников искусств.

Content

Нулевая долгота

Перекрестки судеб

Нулевая долгота

Глава первая Взоров

Глава вторая Дарлингтон

Глава третья Нулевая долгота

Глава четвертая Гайд-парк

Глава пятая Митинг

Глава шестая «Внезапно…»

Печаль и радость

Глава I Мистер Стивенс в роли спасителя

Глава II Освобождаясь от одиночества (Записи Купреева, тетрадь первая)

Глава III Маленькие открытия Рея Грейхауза

Глава IV О тебе радуется (Записи Купреева, тетрадь вторая)

Глава V Загадочная миссис Стивенс

Глава VI Угасание (Записи Купреева, тетрадь третья)

Глава VII Ветлугин выбирает прямую

Ржавый след

Этот день…

Ночь в Веймуте

Обязательно помочь!

Тайны старой фермы

Татушка-архивариус

Прощальное письмо Пошатаева

Другая правда

Этот день

Апрель в Лиссабоне

Самая жгучая связь…

Неужива

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Синеборье

Часть I Серёдкинское поле

Часть II Родниковый камень

Колокольня

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Колядкин

1. «АМ-плю-А»

2. Прозвище

3. На природе

4. Председатели

5. Петька-тракторист

6. Опята

7. Лестница

8. Сказ об актрисе

9. Притча о врачевании зубной боли

10. Притча о том, как обезножел бригадир Афоня и как тетушка Прасковья-добруша-Никитична вернула его к жизни

11. Тетушка

12. Притча о Ване-дурачке

13. Притча последняя — о бедах-напастях на село Еропкино, — разделенная на четыре части

14. В квартире

15. Гость

Примечания