Сергей Саканский

Наблюдатели

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Часть первая. Эротические игры смертных

1

…крова мне, наверное, не понять уже никогда. Но не хочу больше думать об этом постылом и мучительном му… Впору бы биться головой о стену, выть, причитая – вплоть до вчерашнего дня, а теперь…

Весна. Первые пробы ее пера. В старом моем стихотворении была такая метафора, если бы он еще мне память не отшиб…

Он же ведь мне память отшиб, ты!

Поэт моего склада не терпит никаких листочков, он все держит в уме, он купается в стихах, своих и чужих, как в теплом ласковом море.

А если я теперь – больше ничего не смогу?

Не только вспомнить старое – нового написать…

Зачем тогда была вся эта жизнь, тридцать пять лет надежд и лишений? Годы чистого времени, проведенные с книгой в руках, чтобы познать и перевернуть всю мировую литературу? В то время, когда все просто жили, веселились, ходили на танцы, наслаждались музыкой, пенисом, шоколадом…

А ты избил меня ногами, сделал мне сотрясение мозга, ты мне всю память отшиб, ты мне всю душу отшиб, ты всё во мне отшиб, ты!

Белая обезьяна…

Не хочу даже и думать о Микрове, но он все лезет и лезет – со своими ручищами, со своим немытым членом, мой постылый, мучительный муж, десять лет моей жизни я отдала тебе, десять лет из жизни вылетело, скотина, а ведь я могла быть поэтом, и неплохим, я могла прожить огромную, удивительную жизнь, я могла…

Уютные литературные вечера. Белые, розовые, голубые гостиные. Путешествия. Скромная подпись в черновике: девятое марта 1998 года, Париж или Чикаго… Новые русские носят тебя на руках…

И старые русские тоже.

Он думает, что я простила его. Вчера, когда мы собирались в гости к Меньшиковым, он смотрел, как тщательно я наряжаюсь, шутил, а я позволила ему нарисовать мои губы, как в прежние времена, и он понятия не имел, что у меня на уме, и думал, что я простила его…

Три месяца прошло с тех пор, как ты избил меня – время лучший лекарь, господин Вольтер – будем жить, как жили, раз в месяц в гости ходить, а вообще, я буду вязать по выходным, протянув ноги к фальшкамину, ты будешь наливаться пивом у телевизора, ворчать на рекламу, высмеивать политиков и звезд, которых ты ногтя не стоишь…

Нелюбимая жена нелюбимого мужа.

Шлюха, развратная женщина.

Десять лет я была ему патологически верна, стирала его носки, сранки его, подтирала его блевотину. И лишь только вчера, да, лишь в первый раз вчера…

Какая сладость…

Какой удивительный подарок на праздник… А ты думал, что я говорю о твоем подарочке, о твоей жалкой вещице, на которую ты денежки с Нового Года копил, нищий ты мой, жалкий…

А ты измучил меня своей ревностью, невинную, ты растоптал и опозорил мое прошлое, выпытал и высмеял всех моих мужчин, которым ты, между прочим, и в подметки не годишься, животное.

Ну что ж! Вот я и приняла решение. Вот я его и исполнила.

Коль ты меня считаешь блядью, так я ей и буду. Вчера ты водил карандашом помады по моим губам, что, кстати, уже ничуть меня не возбуждало, я смотрела в зеркало и думала: сегодня же отдамся первому встречному, как принцесса из сказки. Не знаю… Почему-то именно в тот момент созрела мысль. О первом встречном, который – откуда он может взяться? Не знаю… Наверное, это было предчувствие, горячий глоток будущего, как крамбамбули, новогодняя жженка, когда стоишь по колено в снегу…

И мы пошли. Госпожа Меньшикова была великолепна. Господин Меньшиков припадал к дамским пальчикам. На столе стояли фрукты – груши, персики, виноград – я протянула руку, попыталась отодрать ягоду – пластмассовую или гипсовую – и все засмеялись, поскольку каждый тоже попался в эту дурацкую ловушку для гостей.

Убожество, какое же убожество – твои ученые друзья.

И был среди них Жан. Нас представили, и мы посмотрели друг другу в глаза, и сразу – Да! – сказала я себе, то самое – звездное – Да, – которое женщина говорит либо с самого первого взгляда, либо не говорит никогда, и только чуткие мужчины, истинные самцы, настоящие певцы твоего счастья, способны увидеть в твоих глазах этот тяжелый тайный свет.

Никто не танцевал, не пел, разумеется, не играл в буриме или в города – все только и делали, что говорили о политике, вернее, спорили, насколько тот или иной политик – козел или говнюк, вор или антисемит… Жан наступил мне на ногу под столом. Я невзначай опустила руку, и он пожал ее. Потом я, быстро посмотрев Жану в глаза, вышла в прихожую, «попудрить носик», а он вышел за мной.

Такие минуты помнятся всю жизнь, именно они – основа жизни, высокие столбы, на которые жизнь надета и между которыми она провисает, словно электрическая проволока. Высоковольтная…

Просторная прихожая сталинского дома Меньшиковых. Длинный коридор и высокий потолок. Где-то в зеленых сумерках висят валенки и санки… Жан молча привлекает меня к себе и с жадностью, будто мы давние любовники, встретившиеся после долгой разлуки, целует в губы, в язык… Повинуясь внезапному наитию, он распахивает какую-то дверь и с силой вталкивает меня туда. Щелкает задвижка, и все происходит немедленно, и мы не говорим друг другу ни слова, кроме галантного мужского – «Можно?» и влажного женского – «Да!»…

Как это было сладко…

2

Может быть, люди – это какие-то непостижимые сущности, которые находятся где-то на небесах, а здесь, в глубокой темной низине, слепо движутся их отражения, их безмозглые куклы? Сгустки кровавой мясной материи, управляемые на расстоянии с помощью зрения, осязания… Бессмысленные стада прямоходящих животных… Слизистых таких, потных, вонючих… А мы – где-то там, наверху, и все, что происходит здесь – лишь тайное средство нашего общения…

3

Иногда я ненавижу людей. Иногда мне людей жалко.

Эта мучительная, изматывающая борьба между духом и телом, которая начинается с детского рукоблудия, затем раздирает всю жизнь человека, ведет его к болезням, к преждевременной смерти, трансформируясь в широкомасштабный смертный бой, если целые народы оказываются вовлеченными в решение философских проблем, – разве все это не достойно жалости, сострадания, и вместе с тем – возмущения, переходящего в саркастическую усмешку ненависти?

4

А ведь я маленькой была девочкой, я в садик ходила, играла в дочки-матери, мечтала о единственном и прекрасном кавалере и принце на белом коне… Я октябренком, я пионером и комсомольцем была…

Зимы были таким морозными, снежными, а лета – таким жаркими и сухими. И листья были такими крупными и зелеными…

Стихи я начала писать в четыре года, а может быть, и раньше, просто, именно только с четырех лет я по-настоящему помню свою жизнь.

Помню, в шестидесятые годы было модным смотреть в глаза друг другу, если ты влюбленный.

Я маленькой была. Мы жили в Марьиной роще, там тогда были деревянные дома, и кое-где сохранились колонки, из которых было так вкусно пить ледяную воду. Я была с подружкой, не помню, как ее звали. Нет, вспомнила: это была Марфа, милая красивая девочка с редким именем…

Марфа, моя дорогая, где ты сейчас?

Вдруг мы увидели влюбленных, они стояли в глухом местечке за сараями и заборами, замерев, как неживые, и смотрели друг другу в глаза. Мы спрятались в лопухах и следили за ними – когда же они начнут целоваться. Но они сделали гораздо больше, чем целоваться, они вдруг все сделали – на наших изумленных глазах. Потом, когда я сама стала это делать, я все время мечтала тоже сделать это стоя, но никто еще, ни разу… Вплоть до прошлого воскресенья, когда в мою жизнь стремительно, словно смерч, ворвался – Жан.

Уже неделю я живу в этом новом облике, я чувствую будто большой гладкий камень в паху, словно бы это сама его сперма там затвердела, как древний трилобит.

Тогда мы курили на кухне потом. Мы молча стояли, курили и смотрели друг другу в глаза потом, как те влюбленные в шестидесятых.

Я вдруг поняла, что не знаю его имени: когда нас представили два часа тому назад, я машинально отметила, как он красив и свеж, и машинально отметила, как странно его имя, что-то легкое, журчащее, французское…

– Поль, – вертелось у меня на языке.

– Жан! – услышала я голос мужа в дверях.

И Микров вошел, меня как обожгло: я впервые встретилась с ним глазами после того, как это произошло.

– Что за странное имя, простите? – нетактично поинтересовался он от нечего сказать.

– Это мамка меня, – широко и дружески улыбнулся Жан. – В честь Жан Поля Бельмондо.

Милый мой мальчик, наивный, совсем еще ребенок…

Микров покурил с нами, поболтал, побалагурил с Жаном. Я положила голову мужу на плечо.

– Впервые в жизни я получаю такой удивительный подарок на Восьмое марта, – сказала я, глядя Жану в глаза.

– Спасибо, дорогая, – смущенно отозвался Микров, – я как-то совершенно случайно, интуитивно выбрал эту вещицу.

– А что вы ей подарили, если не секрет? – поинтересовался Жан.

– Секрет, – сказал Микров с особой важностью. – Вообще, я не очень люблю данный праздник, потому что наши скромные мужские подарки, – он энергично двинул ладонью в сторону Жана, надеясь найти в нем понимание, – олицетворяют извечное человеческое лицемерие. Целый год женщина моет посуду, стирает, и только в этот день, видите ли… Чтобы назавтра опять… Согласитесь, этот праздник просто унижает женщину.

– Ну, это как сказать, – сказал Жан, улыбаясь мне. – А если все это искренне, от души?

Микров ничего не ответил – принялся разминать вторую сигарету… Микров не верит в существование души.

Жалкий ты человек, профессор Микров, доморощенный философ. Чуть не оцарапал меня своими рогами…

А как ты блеял когда-то, как гордился своими учеными степенями, когда двигал перед собой, как бульдозер кучу – свою ученую карьеру. И все лопнуло теперь, ничего от тебя не осталось, ты ничтожество, ты фук, ты ничто. И теперь такой парень, как Жан, стал неизмеримо выше тебя, и ты прыгаешь, маленький, едва доставая до его яиц.

Ибо во всем виновато твое пьянство, господин профессор.

И если раньше ты, высокомерный, как баклажан, и пальца бы не протянул какому-то Жану, то теперь ты подпрыгивал и лебезил, нюхая яйца, которые пахли мной, и балагурил, шутил глупо, и шуткам твоим никто даже не улыбнулся.

Да, ты очень похож на тухлый баклажан в очках, профессор Микров. В очках, в шляпе, со старомодным кожаным портфелем. Жалкий гнилой баклажан, который на базаре продают смуглокожие торговки, которые за день зарабатывают больше, чем ты за месяц.

И мы переглядывались с Жаном, на кухне, при Микрове… И я посматривала на Жана исподлобья, грызя ноготь большого пальца, а это – моя привычка, и она, я знаю: нравится мужчинам…

Странно, но мы, кажется, вообще еще не сказали друг другу более тех двух слов, того мужского и того женского… Все было как во сне. Я представить себе не могла, что только полчаса назад мы неистово бились в тесном пространстве между двух стен, и внизу журчала вода, и я клюнула его в плечо, укусила, и на его рубашке до сих пор видны следы моих зубов, а там, под рубашкой, я думаю, тоже мои зубы – синие…

Вот и сбылась самая изысканная сексуальная фантазия моей жизни. И твоя извращенная мечта, Микров, сбылась.

Вот я и шлюха, наконец, что и требовалось доказать. Блядь…

Если рассуждать по-твоему, что, дескать, вы нас делаете, то вот еще одно доказательство микровской теории: десять лет ты меня делал-делал, вот и сделал в конце концов.

Знакомьтесь, шлюха!

Она трахается в туалетах, стоя, эта шлюха, эта блядь. И журчит вода, словно весенний ручей. И сладко ей, ой, бля, как ей сладко…

Впрочем, ты старомодный муж, Микров. Когда ты затевал процесс моего создания, шлюха шла со знаком минус, теперь же, когда процесс закончен, она идет со знаком плюс – putana, проститутка. Хорошая, нужная, престижная профессия. А ты в говне весь, вместе со всем твоим поколением.

Прощай, пуританский век. Здравствуй, век путанский. Здравствуй, племя младое, незнакомое… Нет, наоборот: очень хорошо знакомое племя – здравствуй!

5

Странный какой-то сон: снится чуждый, совершенно незнакомый мир, это даже и не другая планета, а что-то, что-то…

Что-то ужасное…

Я иду, вроде бы по городу, и город кажется уютным, приветливым: я вижу узкую прямую улицу, одноэтажные дома с плоскими крышами, их двери выходят прямо на улицу без закутков, потому что здесь тепло – сразу за тонкой дверью гостиная или спальня…

Но что-то не так…

Я чувствую нарастающее волнение, близоруко щурюсь – то, что я вижу, перестает мне нравиться, я вдруг понимаю, что кажется мне тревожным, а именно: не то, что есть, а то, чего нет…

Я не вижу под ногами земли…

Растения на этой улице выходят не из земли, а стоят в огромных горшках, и они похожи на искусственные, фальшивые растения, такие, которые сейчас модно ставить в офисах… Я срываю лист, темно-зеленый в крапинку, крупный такой лист и – точно вижу, что он неживой.

Это не улица, а коридор, и вокруг не здания, а стены квартир, и над головой не небо, а потолок, и под ногами не тротуар, а пол, но это само по себе не страшно – страшно другое…

Мне страшен мой собственный страх, именно то, что я испугалась чего-то совсем нестрашного… И, кажется, есть ответ: причина, по которой я этого испугалась, именно она представляет суть моего страха.

Я вхожу в одну из комнат, миную какие-то темные коридоры, кладовые и кухни, выхожу с другой стороны, как мне сначала кажется – на улицу…

Но это не улица…

Передо мной опять коридор, но только более широкий, над головой все тот же мертвенно бледный потолок, который и светит здесь, словно сплошная лампа, а под ногами – пол…

Вот что здесь самое страшное, и теперь кажется, что я знала об этом всегда, но притворялась, что это не так – этот потолок и есть здешнее небо, этот пол и есть здешняя земля.

И в тот самый момент, как я понимаю это, окружающие люди – если это, конечно, люди – узнают меня…

Да, они узнают меня, и узнают, что я здесь – чужая.

Они идут за мной, я вижу их, высоких и худых, и они идут за мной по широкой улице – пятеро в ряд…

Их лица скрыты под капюшонами, а из под капюшонов, из черноты, желто блестят их маленькие глаза…

6

Никогда не забуду сон, который приснился мне в детстве, пророческий сон, определивший всю мою дальнейшую жизнь и судьбу.

Действие почему-то происходит в другом времени, я узнаю это время, благодаря своему невъебенному опыту кинозрителя – девятнадцатый год, голод, гражданская война…

В Оренбургской области упал метеорит, я срочно еду туда, с экспедицией из Москвы. Это – тело яйцеобразной формы, размером с мешок картошки, оно полое внутри, там кто-то есть, он стучит…

Мы долго едем на место, по бездорожью, сидя на каких-то скрипучих подводах…

В Оренбурге нас встречают представители местного ЧеКа. Мы вскрываем объект в их присутствии, внутри два бледнокожих полумертвых существа, чем-то похожих на кур, только без перьев, как будто – уже ощипанных кур, и еще – с необычайно длинными ногами…

О да! Это был пророческий сон.

Пожалуй, впервые тогда в моей жизни появились куры, пусть пока что их странный, неземной, искаженный облик…

Важно представить себе это время, голодный год, голодный город, и по его обгорелым дворам уже ползут зловещие слухи – о курах…

Темная злобная толпа собралась на главной площади, напротив здания ГубЧеКа. Люди хочут есть, они ждут выдачи кур.

Но кур больше нет.

Чекист в кожаной куртке, худой, мертвенно бледный человек, курящий ядреную тамбовскую махорку, коротко стучит обнаженным наганом по столу.

– Курей не будя! – кричит он, полностью соответствуя лексическому стилю тех лет, и мы, биологи и врачи, приехавшие из столицы, понимаем, что куры съедены, и съедены самими чекистами, которым наплевать на отечественную и мировую науку, которым все равно, что в их руках были живые инопланетяне, они жрать хотели, и съели вот…

И мы, столичные биологи, врачи, астрономы, копаемся в мусоре на заднем дворе управления ЧеКа, собираем их сырые косточки, понимая, что даже жалкие вываренные останки для науки бесценны…

Но вскоре выясняется, что и этого они нам не дадут, потому что они – никогда, ничего не дадут – нам…

Комиссары запоздало соображают, что сделали ошибку, и, дабы мы не смогли донести на них в центр, они решают нас расстрелять, а останки инопланетян уничтожить. И наши останки – тоже…

И вот, столичных ученых – биологов, астрономов, врачей и лингвистов – подводят всех вместе к сырой деревянной стене…

В такие моменты обычно просыпаешься. Вероятно, так оно и было, ибо я больше ничего не помню из того далекого сна. Странно вообще, что такой сон мог присниться человеку в его пионерском возрасте и во времена пионеров вообще…

Этот сон приснился мне в моем далеком детстве, в шестидесятые годы, а действие его происходило в девятнадцатом году… Как давно, как умопомрачительно давно все это вместе взятое было!

7

Ужасно быть женщиной. Она идет, маленькая, среди огромных, плечистых мужчин, и каждый может ее обидеть.

Она видит наглые взгляды, к ней пристают всякие грязные типы, ее окликают на улице из машин…

Так, наверное, чувствует себя в охотничьем заказнике какая-нибудь особо вкусная дичь.

Как если бы мужчина всегда имел при себе полный бумажник и нарочито тряс им на каждом углу.

Женщина всегда носит с собой свое золото, и ни в каком надежном банке его не скрыть.

8

В воскресенье впустую звонил телефон, Микров брал трубку, чертыхаясь, затем многозначительно потрясал пальцем:

– Молчат, любовнички! – привычно шипел он, и если бы ему пришло в голову хоть посмотреть на меня, то он бы не без удивления заметил, как заливает мое лицо алая краска вплоть до кончиков ушей, ибо – я чувствовала! – что это звонил именно он.

Вечером я сама взяла трубку на кухне и услышала, наконец, его голос. Он спросил, могу ли я выйти на минутку прямо сейчас.

Сердце мое забилось необычайно: я быстренько, встав на табуреточку над раковиной, подмылась и переодела трусики. Микрову я сказала, что опять хочу сладенького. Он ничего не заподозрил, ведь со мной так бывает: вдруг очень захочется сладенького, и я хожу из угла в угол, мучаюсь, деньги жалею или выйти в темноту боюсь, пока, наконец, не решусь и не выбегу до ближайшего ларька…

Жан ждал в машине на углу соседнего дома. Сначала я прошла мимо, оглядываясь, словно шпион. Потом вернулась и нырнула в его машину, как бы в первый раз, весной, в холодную воду… Через три минуты мы доехали до окраины Перовского парка, и Жан выключил мотор.

Мы сделали все быстро и жарко.

Стекла в машине запотели, и я провела ладонью по стеклу, намекая на Титаник. На обратном пути мы коротко и насыщенно поговорили о фильме. Жану, как любому мужчине, понравились лишь те кадры, где тонет корабль. Мальчишки всегда остаются мальчишками. Я купила шоколадку.

– Ну, как, сладенько тебе было? – спросил Микров, глядя, как я, кончив свою трапезу, облизываю пальцы.

– Сладенько, – со значением сказала я. – Ох, как сладенько!

Микров терпеть не может сладкого, которое любят все нормальные люди, что еще больше делает его уродом.

А у Жана какие-то странные, добрые, какие-то оленьи глаза… Хочется писать стихи об этих глазах, об этом чудесном имени, за которым журчанье и Франция, жадная страсть и жажда самой жизни… Только не подымается рука, не время еще: стихи нужно выносить, под сердцем, словно ребенка…

О, ужас! Слово ребенок мне всегда словно острый нож…

Хочется вести дневник, как девушка – с засушенными цветами, строчками, размытыми каплями слез…

9

Я не люблю человечьи глаза.

В них есть что-то колючее, напряженное.

Особый какой-то свет или цвет, что трудно выразить словами.

Другое дело – глаза животных, на них отдыхаешь, в них погружаешься – глубоко…

Правда, не у всякого человека – человечьи глаза. Есть люди с коровьими, бычьими, паучьими глазами. Чаще всего встречаются глаза собачьи и лошадиные. Именно потому и происходит желанная подмена предмета: говорят, к примеру, что у кота или мерина человечьи глаза, но это – очередная иллюзия.

Показательно, однако, и то, что истинно человечьи глаза встречаются у людей не так уж часто и вовсе никогда не встречаются у животных.

10

Город, в котором пешеходы пропускают автомобили, а не наоборот, – чудовищный город, и люди здесь чудовищны – как те, что идут по улицам, так и те, что сидят в автомобилях. Этот город не страшно покинуть, без малейшего сожаления, навсегда.

11

Глаза… Я попросила у Жана фотографию, но он опасается, что ее найдет муж. Тогда я попросила, чтобы он дал мне только свои глаза, и он вырезал глаза из своей фотографии и дал мне. Этот крохотный кусочек картона я вставила в медальон и всегда ношу с собой.

У него удивительные глаза. Стоит мне только открыть медальон, как я дрожу и увлажняюсь, сладенький ты мой.

Мы встречаемся по воскресеньям, иногда – среди недели. Жан стоит с товаром на оптовке, пять дней в неделю, кроме среды и воскресенья, когда стоит его сестра. Я слишком хорошо представляю, каково это – стоять. Когда у профессора дела были вообще плохи, я вышла и стояла, и спасла семью от голода. Теперь Микров стал меньше пить, хоть и все равно пьет ужасно, потому что хоть что-то теперь зарабатывает.

А я стояла тогда. Я стояла и в дождь, и в холод, чтобы ты ел, кожистый мешок, наполнял себя, мешок этот, кусками твоих любимых овощей. И ты пил на мои деньги, пил и наслаждался своими вымышленными реальностями, пил и потел, пил и ссался, и раз даже обосрался, как маленький малыш.

Ты обвиняешь меня в том, что я не хотела детей, а я хотела детей – это ты не хотел детей, потому что у алкоголика не может, не должно быть никаких детей.

А в парках уже сошел снег, и мы гуляем среди деревьев, с треском лопаются почки на ветру, и если долго смотреть, видно, как медленно, со скоростью минутной стрелки, распускаются листья.

Сегодня он любил меня глазами. Он спросил:

– Девочка моя (а я для него, скорее, тетушка), девочка, расскажи мне свои фантазии, и я их исполню, как верный джинн…

– Я хочу, чтоб ты любил меня глазами, – сказала я.

И он сделал это! Сначала я не могла понять, что происходит. Он сжал мои груди и ввел между ними свой горячий язык. Потом я почувствовала легкое прикосновение… Что-то необычайно нежное, неуловимое и мягкое, как пух или сама душа, притронулось к моим соскам…

У него такие длинные, такие мягкие, такие бархатные ресницы… Он завязал меня в узел и вывернул наизнанку, раскрыл мое лоно и коснулся своими ресницами моей горячей точки, моей Чечни…

Я сделала удивительное открытие. Оказывается, Жан вовсе не любит женщин. С женщинами не о чем говорить, потому что они не умеют слушать. Надо же: и этой чертой характера Жан похож на меня! В детстве я играла только с мальчишками, сторонясь этих глупых, плаксивых, нежненьких де…

12

Иногда кажется, что у женщин вообще нет мозгов. В принципе, возможна такая трансцендентальная хохмическая теория, согласно которой мозг женщины физиологически отличается от мозга мужчины – на клеточном уровне, в невидимой глубине своей. Возможно, мозг женщины способен генерировать мысли лишь на мозге мужчины, как на некой матрице, тогда как собственные его способности весьма ограничены.

Внешне женщина производит впечатление мыслящего существа, она способна поддержать разговор на самые изысканные темы, но все это – лишь до тех пор, пока рядом находится мужчина. Стоит женщине остаться с себе подобными, как у них пойдет бесконечный разговор о тряпках, о тенях, о наслаждениях.

А когда она остается одна, о чем она думает? Мечтает, фантазирует, повторяет одно и то же слово, бубня, в лучшем случае – мысленно поет, считает. Порой она может обмозговать и решить какие-нибудь примитивные задачи, например, подобрать кулинарный рецепт или экономно постирать вещи. И вдруг – прорыв… В ее голову молниеносно врываются бурные, умные, феерические мысли… Онтологические конструкции о Боге, о Бытие, о Вселенной…

Это значит, что муж вернулся домой, или сосед этажом выше через бетонные перекрытия дал ей попользоваться, наконец, своими мозгами.

13

Надо сходить к экстрасенсу, к экстрасенсу, к экстрасенсу…

О, моя радость, мое счастье, мой челнок, мой наркотик. А наркоманов лечат, лечат, лечат…

Как я люлю тебя. Я люлю, люлю тебя так, что теряю буквы…

О, эти десять с половиной недель сладости, любви и безумия. Я люблю его, как никого никогда в жизни не любила, не люила, не люла…

Ла-ла, ла-ла, ла-ла!

Каждую жилку на его шее, каждую черную крапинку небритой щеки…

Он любит меня. Так нежно, так страстно, так сильно он любит меня. Я у него в гостях, в его комнате, где всюду его вещи, его запах, и он скоро уезжает, на неделю в Турцию, челноком, за товаром, я не перенесу этой разлуки в любви.

Туда сюда, туда сюда – челноком.

Я стала такой говоруньей: целую его губы и прямо в губы жарко шепчу ему, как я люблю его. Я говорю часто-часто, бессвязно, я тороплюсь, потому что знаю, что через несколько минут уже ничего не смогу сказать, потому что начну кричать. А через час ему выходить, он должен быть одет с иголочки, бодр и энергичен, а пока времени нет, время остановлено, как в «Фаусте» Гете – любовь побеждает время…

Он месит меня. Я – тесто. Я хочу растечься под ним, тонким слоем покрыть его кожу, залезть ему в уши и глаза. Я хочу жить внутри него.

Он крутит меня. Я играю в покорную куклу, мне нравится эта игра, я – кукла Суок. Он берет меня за лодыжку и вскидывает мою ногу себе на плечо, и я ласкаю ступней его ухо. Я растянута, как веревка в немыслимом шпагате, мне больно, но я наслаждаюсь болью. Вдруг он ставит меня на колени и неожиданно с силой вводит в другую… Он хочет проверить, выдержу ли я эту боль, это наслаждение, и я плачу, шепча, спасибо, спасибо, любимый мой, милый!

Потому что профессор тоже хотел делать со мной анал, но я не дала, я сказала: Даже думать об этом забудь! Ибо это казалось мерзостью, говном и болью, мерзким извращением, потому что гадко это делать с мужчиной, когда нет у тебя любви…

14

Любая новая мысль проверяется простым и ясным способом: восприняв ее, ты должен построить мир на ее основе, а затем сравнить его с реальным – если оба мира тождественны, то мысль верна.

Мысль: существуют радиоволны.

Мир: человек широко использует радиоприемники.

Ответ: радиоволны существуют.

Мысль: существуют телепатические волны.

Мир: человек широко пользуется телепатией.

Ответ: телепатических волн не существует.

Когда-то мы открыли природу молнии, это была жуткая, фантастическая идея – сам факт электричества. И, тем не менее, даже в тот век мракобесия, даже сами попы стали повсеместно устанавливать громоотводы на шпили своих колоколен. А что произошло с миром, когда открыли ядерную энергию?

Если бы действительно существовала астрология и хиромантия, если бы и вправду было возможным лечить по фотографиям, находить спрятанные трупы, оперировать руками, искать с помощью лозы…

В каждом полицейском участке на службе состоял бы экстрасенс, в правительствах заседали бы хироманты, астрологи и маги, в геологические партии ходили бы неутомимые лозоходцы, сотни фирм переставляли бы мебель в квартирах по силовым линиям Земли и те-де и те-пе…

Ничего этого не происходит по одной простой причине, а именно: ничего такого нет. Все это плоды мистификаций, жульничества, безумия.

Любая мысль, если она истинна, чрезвычайно быстро находит применение и распространяется в человечестве – и вот уже газовые трубы везут в переплавку, и наши города пылают электричеством, и в каждом доме заводится радиоприемник, и над Японией вырастает семейка ядерных грибов.

Идет какая-нибудь бедняжка к народному целителю, несет свои последние деньги, просит снять с нее сглаз…

Дура, ведь если бы существовала возможность какого-то сглаза, если бы кто-то мог наслать на расстоянии болезнь и несчастье, то мы бы жили в совершенно другом мире – мире, где болеют и умирают злодеи, благополучно самонаказываются преступники.

Сталин вряд ли бы дожил даже до середины тридцатых. Не было бы второй мировой войны. Не случилось бы никаких Ельциных и Гайдаров.

Можно представить себе мир, в котором на самом деле имеют значение молитвы.

Можно представить себе мир, в котором любовь порождает любовь.

Можно представить себе мир, в котором люди понимают и слышат друг друга.

Пришибить хочется эту дуру, чтобы мокрого места от нее не осталось. Как же я ненавижу глупость, эту благообразную голубоглазую глупость.

Ненавижу, ненавижу женщин.

15

Скорее всего, я ненавижу людей вообще, и жалость к людям, которая периодически на меня находит – есть лишь еще одна форма этой постоянной, глухой, гложущей меня ненависти.

Жалость, сострадание – нехорошие чувства. Они обоюдоостро унизительны, что и роднит их с ненавистью. Вообще, любое чувство, возникающее у людей или между людьми – есть вариация или частный случай какого-нибудь другого, более простого чувства, и в конечном итоге все сводится к простейшим да или нет, к черному или белому, изначальному двоичному коду человеческого существа.

Иногда мне хочется, чтобы это затянувшееся, длиною в целую жизнь, путешествие, закончилось – и чем скорее, тем лучше.

16

Вот еще один парадокс нашего разума. Мысленным взором человек проник в глубину вещества и в глубину Вселенной, физически вышел, пусть еще робко, в третье измерение, построив свои громоздкие самолеты, батискафы и космические корабли… Несколько рукотворных произведений человека, металлических банок, заполненных неглупой аппаратурой, достигли поверхности других планет, а иные навсегда ушли в галактическое пространство, преодолев притяжение родной звезды…

И все это грандиозно, человек!

Все это было бы грандиозно, если бы не парадоксальное устройство нашего сознания. Достигнув значительной высоты мысли, человек продолжает верить в какие-то неестественные сущности, в жизнь после смерти, в допотопных богов… Самое тут странное в том, что подобными верами наделены не разные, а одни и те же люди – те самые, которые делают ракеты и проникают в глубь вещества. Какой-нибудь математик, постигший гармонию формул… Какой-нибудь жрец космической химии, из ночи в ночь печатающий спектрограмму дальней галактики… Вот он идет из своего института, бросает окурок… И вдруг встал, так как дорогу перебежал черный кот. А в воскресенье он пойдет в церковь. По утрам он задумывается о смысле своего сновидения…

Может быть, причина – в двойственности человека, в самой асимметрии его строения, разнице в функциях полушарий головного мозга?

Вот почему мне кажется, будто время от времени в человека вселяется какой-то другой человек, посторонний, и тогда умный становится идиотом, а добрый становится злым и те-де и те-пе…

17

Люди не понимают, что нет ничего чудесного, ничего сверхъестественного – нет, и никогда не было, никогда и нигде – ни на Земле, ни какой-нибудь другой планете, и – разумеется – никогда нигде не будет.

18

Странное что-то со мной приключилось: лежала и задремала на грани яви-сна, и вдруг в голову полезли какие-то мысли, как бы чужие, как бы мысли мужчины, да не просто мужчины, а мысли моего мужа, с его присловьями, словечками – и те-де и те-пе, хохмически…

Будто и впрямь действительна его пьяная болтовня, когда, чтобы унизить присутствующих дам где-нибудь в гостях, он начинает развивать шутливую, мягко говоря, теорию, суть которой в том, что у женщин вообще нет мозгов…

Интересно, а когда ты избивал меня ногами, ты сделал мне сотрясение – чего?

19

В субботу нас снова пригласили Меньшиковы. Подумала нас и задумалась… Кого это нас? Меня и Микрова?

Конечно, с тех пор, как двое становятся мужем и женой, их начинают величать они…

В данном случае, это не идет. Есть я и он, Хромова и Микров, и нет никаких они.

Нет, не было и никогда не будет.

Позвонив Жану, я страстно попросила – пусть даже его никто не звал – внезапно ворваться к Меньшиковым, которые приходятся ему дальними родственниками, и вот, в самом разгаре вечера, раздался неожиданный звонок, а мы сидели с краю, я специально так подгадала, чтобы мы сели с краю – я хотела сама открыть ему, словно князь Мышкин Филипповне, – и звук этот, высокий, зудящий, пронзил меня снизу вверх, выйдя через рот стоном сквозь стиснутые зубы…

– Я открою, открою, – побежала я, и там, с неизменным своим дипломатом в руке, с тросточкой, в которой, я знаю, скрывается устрый озкий клинок, стоял он, и сразу, пользуясь зыбкой уединенностью угла, поцеловал меня – крепко и коротко, но все равно – с языком…

Улучшив минуту, он взял меня быстро и нежно, на том же самом месте, под журчание струй. Едва переведя дух, покуривая на кухне, мы снова приветствовали Микрова, что лишний раз доказывает повторяемость, чудесную цикличность событий в этом неуютном мире.

Беседа была полна тайны, значения, глубокого смысла…

Жан рассказал анекдот:

– Муж неожиданно возвращается домой из командировки. Жена дома одна. Она готовит ему ужин, они кушают при свечах, после чего ложатся в постель и занимаются любовью.

Жан замолчал, глубоко затянулся и выпустил дым в форточку, прямо в вечерние звезды… Микров, готовый рассмеяться по первому требованию, преисполнился напряженным, подобострастным вниманием, а я закусывала щеки от смеха, так как Жан уже рассказывал мне этот анекдот. Внизу моего живота тлели мягкие угольки – нежное, несколько минут назад воспринятое тепло… Жан кончил быстро, но и я тоже успела…

– Это все, – сухо сказал он, и профессор, поняв, наконец, что анекдот уже рассказан, засмеялся запоздало и лживо, жирафно…

В этот момент кто-то, сменивший нас в туалете, смачно и откровенно спустил воду.

– Классная музыка, – серьезно пошутил Жан. – Можно, к примеру, спорить о рэпе и диско, но эта музыка – она каждому понятна, и каждый ее любит больше всего.

– А вы, батенька, философ, – с дружеским любопытством сказал Микров. – Кто вы по гороскопу, если имеете такую склонность к обобщениям? Телец? Овен?

– Гусь, – грустно признался Жан.

– Гусь? – удивился профессор. – Но, позвольте… Гусь, как известно, склонен к импульсивности, яркости чувств и легкомыслию. Я ведь не ошибаюсь, дорогая?

– Да, – сказала дорогая, то есть я. – По книге Аполлона Взводного – все, кто родились под знаком Гуся, достигают наивысшего успеха в искусстве и любви, а отнюдь не в науке, бизнесе, и те-де и те-пе.

Мы оба не удержались и прыснули от смеха, подхихикнул и Микров, наш изысканный жираф.

На кухонном столе лежала газета. Я взяла ее и, открыв астрологический прогноз на следующую неделю, вслух прочитала обо всех нас. Выходило, что Телец внезапно заключит выгодную сделку, которая, впрочем, принесет ему несчастье в будущем; Дева будет приятно удивлена неожиданной встречей с возлюбленным, но вскоре (в этот момент я украдкой взглянула на Жана) она усомниться в предмете своей любви, а Гусь, как всегда, выйдет сухим из воды.

– Так уж и сделку… – пробурчал профессор. – Третий месяц в НИИ зарплату не платят, впору хоть курями торгуй.

– Курями? – оживился Жан.

– Курями, курями… – проговорил Микров, и это вышло так смешно, что все мы трое залились громким, каким-то визгливым смехом…

Казалось, что-то случилось в прокуренном воздухе: что-то невидимое, матерчатое, как бы взвилось откуда-то и разом накрыло всех троих, и мне стало страшно: в тот миг я отчетливо поняла, что все мы связаны в зловещий, мучительный, классический любовный треугольник, и вся эта история неспроста, и не может она кончиться просто так…

20

Я не люблю людей за их жадность, за их маниакальное, фанатическое, прямо-таки религиозное стремление к собственности.

Что человеку на самом деле надо? Пища и вода, потому что, ввиду своего природного несовершенства, человек без топлива просто погибнет. Ему нужны наркотики, такие как алкоголь, кофе, табак и прочие: эти дополнительные вещества хоть и сокращают его жизнь, но вместе с тем – значительно углубляют и облегчают ее. Человеку нужна одежда, чтобы он мог как прикрыть свой срам, так и защититься от холода, поскольку условия жизни на планете, в общем, малопригодны для такого слабого существа. Те же две причины заставляют человека строить жилища. Вот все, что надо человеку для поддержания жизни и ее продления.

Однако, как показывает практика, человек не только не желает обходиться самым простым и разумным, но и вовсе не знает предела своим потребностям. Он стремится иметь вещи, совершенно ему не нужные, стремится иметь деньги – как потенциальную возможность приобретения вещей.

Суть этого стремления заключается в тщетной надежде каждой особи утвердиться среди себе подобных, отделиться от них и над ними возвыситься. Единственный способ достичь этого – постоянное накопление собственности.

Собственностью могут служить не только материальные предметы, но и какие-нибудь свойства: знания, навыки, опыт или впечатления. В разные времена и у разных народов ценностями могли являться сила, ловкость, владение ораторским искусством или искусством любви, но все это в общем виде являлось собственностью, а именно: средством утверждения человека среди людей.

Собственность распространяется также и на самих людей: так, например, одни могут находиться, частично или полностью, в собственности других, причем эти связи между отдельными людьми довольно сложны и с трудом поддаются структурированию. Один и тот же человек может быть как владельцем человеческой собственности, так и ее объектом – муж может владеть женой и одновременно принадлежать своему начальнику, все трое принадлежат президенту страны и так далее. Имеется в виду, конечно, частичное и неявное владение, его сущность заключается в чистых часах жизненного времени, которое один человек забирает у другого в свою пользу. В данном случае, конечно, не имеет значения, является ли тот или иной человек юридическим рабом, подлежит ли купле-продаже, распоряжается ли хозяин его смертью. Важно лишь то, что, освободившись, в основном, от официально узаконенного рабства, люди научились распоряжаться, если не смертью, то жизнью друг друга, в чем по большому счету нет никакой разницы.

21

Говоря, что он родился под знаком Гуся, Жан думает, что приобрел свойства характера, связанные с этим знаком, и что знак каким-то таинственным образом влияет на него, определяя жизнь и судьбу.

Если бы Жан толком понимал, что на самом деле подразумевается под знаком Гуся, если бы представлял себе как устроена Вселенная, существующие в ней взаимодействия, то вряд ли бы он вообще придавал какой-то смысл как своему родному знаку, так и астрологии вообще.

Никакой астрологии не существует и – увы – вовсе не может существовать, и это бесспорная истина для того, кто знает, что такое Вселенная, знает ее реальные масштабы.

Если Солнце представить в виде кристаллика сахара, то какой-нибудь Антарес, размером с монетку, придется разместить где-то на расстоянии Москва-Варшава, да и свет идет от него сюда более ста семидесяти лет – о каком тут влиянии звезд можно говорить?

Если же некое влияние все-таки существует, тогда возникает естественный вопрос: а какие силы берут на себя ответственность за него? Гравитационное взаимодействие? Нейтринное излучение? Что-нибудь еще?

Жан родился под знаком Гуся, то есть, в тот период года, когда Солнце находилось в созвездии Гуся. Вряд ли он понимает физический смысл и этого оборота речи.

Жан знает, что Земля вращается вокруг Солнца, поэтому, как ни крути, в разные периоды года, мы будем видеть Солнце на фоне разных созвездий, то есть, на фоне реальных областей пространства, в которых находятся определенные звезды.

Предположим, что какое-то загадочное, еще не известное науке излучение действительно приходит из этих областей. Если оно существует, оно может быть связано исключительно со звездами и межзвездной материей, поскольку кроме звезд, межзвездного газа и пыли, да разве что, еще глобул, в нашей Галактике нет ничего.

Но вся штука в том, что Солнце находится на окраине Галактики, поэтому в разных созвездиях существует разное количество вещества. Так, в созвездии Стрельца расположен центр Галактики и ее большая часть, в сотни раз большая, чем в созвездии Тельца, и в тысячи раз большая, чем в созвездиях Рака, Рыб, и того же Гуся. Следовательно, Скорпион должен быть во сто раз сильнее Тельца, и в тысячу раз сильнее Гуся, чего мы в жизни на самом деле не наблюдаем, следовательно, вся эта астрология – вымысел, жульничество, чушь собачья, и Жан вовсе никакой не Гусь, а просто дурак.

22

Он вошел в мою жизнь, как шелковая нить входит в игольное ушко: не сразу найдешь дорожку, близоруко щуришься, хмуришься, высунув от усердия язык…

Все время хотелось записать то, что происходило со мной последние месяцы – только не подымалась рука, да и способа не могла придумать, чтобы профессор случайно не нашел. Теперь у меня есть такой способ, И я начинаю вести свой дневник…

6 июня

Свершилось – я полюбила другого!!!

И я начинаю дневник свой вести. Это нелегко, потому что муж может найти. Но и я способ хороший нашла.

Как рассказать?

Я женщина замужняя, с мужем в церкви венчанная. Верность хранить не легко, ещё тяжелее – нарушить верность… За долгие годы я ни разу мужу не изменяла, хотя было много их, мужчин, которые намекали на любовь со мной.

И вот, впервые, я полюбила сама… И не было сил противится этому чувству.

Он ухаживал за мной. Иногда, вечерами, я выглядовала из окна и видела: стоит его большая белая машина, и он в машине сидит, на мои окна смотрит.

А утром я находила замёрзший букет в талом мартовском снегу…

Он такой же как я, он – мистик!! Он знает о существовании тонкого мира. Такое слово как «Дух» – далеко не пустой для него звук. Мы можем часами разговаривать о «Розе мира», о Блаватской… Счастье то, что он есть и несчастье – то, что я не встретила раньше его.

В семье я не находила понемания. Мой так называемый законный муж – примитивный и грубый материалист. Он не верит в Бога и этим сказано всё!

Я в церковь пошла и молилась там. Я просила Господа: «Господи, дай мне знак!» Но всё молчало вокруг.

Однажды погожим весенним утром я увидела, как солнечный луч из окна коснулся светлого лика Богоматери. Младенец на её руках был в тени, что также имело смысл…

«Это знак!» – сказала себе я.

Тем же вечером, когда я опять увидела его большую белую машину, я выбежала, простоволосая, на улицу, смело распахнула дверь и он увёз меня в ночь…

Его зовут… Нет! Я не назову его имени даже тебе, мой дружеский, мой женский дневник. Он настоящий француз, парижанин, работает в посольстве, с миссией. Он умён и галантен, как настоящий джентельмен. Когда-нибудь он увезёт меня с собой во Францию. Прощай, немытая Россия!

О, это непросто – писать прозой, и не потому, что я отвыкла от клавиатуры: мне, с ранней юности привыкшей к сладкоголосию стихов, к ритмам и рифмам, к тайным мерцаниям смысла…

Дар поэта – особый дар: поэт и прозаик столь же отличны друг от друга, как адвокат и медик, биолог и астроном. Их семантическая общность лишь кажущаяся: вводит в заблуждение то, что оба работают со словом, но и многие другие специалисты также работают со словом – те же адвокаты и медики, ученые и журналисты… Но разве является художественным произведением какая-нибудь речь в зале суда?

Микров вернулся, в прихожей ступнями гремит… Несколько ловких движений пальцами – и скрыта от нежеланных глаз болью и кровью написанная страница моего дневника.

Вот что неожиданно приходит мне в голову: может быть, я гость на этой холодной Земле, и послана сюда лишь для того, чтобы молча наблюдать за людьми, созерцать, но не действовать в этом мире?

23

Сегодня кто-то позвонил в дверь, я пошла, простоволосая, открывать, наверняка уверенная, что это соседка пришла за луковицей, но – каково же было мое потрясение – на пороге с тросточкой, с черным дипломатом, такой же, как в воскресенье у Меньшиковых – стоял Жан. Я чуть было не закричала, с головой выдав себя. Я еле удержалась на ногах, меня шатало, из меня текло. Никогда никакой мужчина не был мне так глубоко желанен.

Я с ужасом вспомнила, что ела за обедом чеснок, много чеснока… Я с ужасом подумала, что под левым крылышком носа притаился у меня невыдавленный прыщик…

Но почему? Зачем он пришел?

Это остается для меня загадкой!

Он пришел не ко мне – к Микрову! Профессор пригласил его в кабинет, потребовал сварить кофе, и они проговорили около часа.

Микров пьет из своей любимой чашки, с уродливой глазурью аиста, несущего в клюве гроздь винограда, и я, разлив кофе, плюнула ему в эту синюю чашку, затем вытащила из носа козявку и бросила туда еще и козявку, но и этого мне показалось мало: тогда я погрузила пальцы в вульву и измазала край его чашки соком своим, соком – вот тебе, вот!

Соком, который во мне породил другой человек…

Когда, наконец, мужчины вышли (хотя, мужчиной, в прямом смысле, я бы предпочла называть лишь одного из них), все оказалось еще загадочнее, чем сначала. Остановившись в прихожей, они как-то странно улыбнулись друг другу, и я хорошо уловила эту улыбку…

– Стало быть, курица не птица, – сказал Жан.

– Не птица, – дурным эхом отозвался Микров.

Жан выразительно посмотрел на меня и вышел. Я влетела в свою кухоньку и в изнеможении прислонилась к стене.

Я слышала лифт, в котором спускался мой любимый, и словно какая-то упругая нить тянулась между нами, тянулась, натягивалась, пока не разорвалась…

Убирая со стола в кабинете мужа, я бережно взяла чашку Жана, отнесла на кухоньку – в чашке оставалась жидкая гуща – я опрокинула чашку в блюдце и посмотрела в черном узоре наши пути.

Две дорожки вились, путались, пересекались и сколько-то шли вместе, затем – расходились вновь, чтобы виться, путаться, скрещиваться с другими дорожками… Это и есть наша жизнь – моя и Жана! Слезы навернулись на мои глаза. Внезапно я схватила его чашку и стала ласкать, целовать и облизывать ее. Я обвела языком узкую золотую каемочку, где касались его губы, затем частыми, короткими поцелуями покрыла ручку, где были его пальцы… Я представила, что чашка – это и есть живой настоящий Жан: ноги мои подкосились, мое лоно переполнилось горячей влагой, небывалой силы оргазм несколько раз встряхнул мое тело, и тут же, как назло, на кухню вошел Микров.

Он вполз неслышно и гадко, словно глиста. Возможно, перед тем он несколько секунд внимательно рассматривал меня.

– Что здесь происходит? Ты рехнулась? Чем это ты здесь занимаешься?

– Мастурбацией, мой дорогой! – зло парировала я.

Микров уставился на меня расширенными зрачками.

– Да, да, да! А что ты прикажешь мне делать, если вот уже… – я принялась демонстративно загибать пальцы. – Вот уже девять с половиной недель ты не обращаешь на меня никакого внимания, будто у тебя перманентные месячные.

– О, Боже! – Микров схватился за голову, – какой же я осел!

– Курица не птица, не птица, – звучало во мне крупными толчками, словно некий рефрен, когда Микров, жарко дыша, имел мою законную плоть.

– Курица не птица, Монголия не заграница, – думала я, уже засыпая, и вдруг, словно молнией вспыхнула полностью вся эта присказка советских инженеров:

– Курица не птица, Монголия не заграница, баба не человек!

Вот, оказывается, что имелось в виду… Микров рассказал Жану свою теорию, и слова, произнесенные в прихожей, были именно об этом!

Неужели и Жан заодно с ним? Эта хохмическая теория, согласно которой «…мозг женщины физиологически отличается от мозга мужчины, на клеточном уровне, в невидимой глубине своей. Возможно, мозг женщины способен генерировать мысли лишь на мозге мужчины, как на некой матрице, тогда как собственные его способности…»

Жан, разумеется, пошутил, но пошутил в моем присутствии, переглядываясь с моим законным супругом.

Впервые у меня зародилось какое-то сомнение насчет Жана.

Так ли хорошо я знаю его?

Я повернула голову к голому Микрову: он спал. Не надевая халата, голая, вышла я на кухню, разыскала на мойке чашку, из которой пил мой любовник, и выбросила ее в форточку. Далеко внизу послышался жалобный мелодичный звон.

Голова моя кружилась. Мне было тошно, мучительно. И мне почему-то захотелось от лица мужчины заговорить. Вот так:

Я повернул голову к голому Микрову: он спал. Не надевая халата, голый, вышел я на кухню, разыскал на мойке белую чашку с золотой каемочкой, ту самую чашку, из которой пил мой любовник, и выбросил ее в форточку. Далеко внизу послышался жалобный мелодичный звон.

24

Один человек на свете, один. Он рождается один, он умирает один. Почему же в течение всей своей жизни он должен быть с кем-то другим?

Нет, никогда, сколько бы ни было потрачено напрасных сил, один не расскажет о себе другому ничего.

Никогда другой не поймет одного.

25

Я не люблю человека еще и за то, что он не только отделяет себя от животных, но и ставит себя выше их.

– Смотрите, – говорит он. – Вот я – человек, а вот они – животные.

И указывает на коз, лошадей, бабочек, или вот, кстати, на курей.

Он рассуждает примерно так:

– Я мыслю, следовательно, я существую, я строю города, летаю в космос, к тому же, я изобрел науки, искусства, религии, я прикрываю срам, я, блять, нравственный и духовный, а вот они – обезьяны, овцы, улитки безмозглые – они не мыслят, следовательно, не существуют, не строят они города и деревни, не прикрывают они срам, не нравственны они, не моральны и не духовны.

В этой фразе, которую, не задумываясь, произнесет вам любой человек, останови его на улице, ключевым словом, проходящим, однако, как бы между прочим, является слово срам.

Именно желание прикрыть срам и отличает человека от животного, а все остальное несущественно.

Если животным нужно строить города, они строят их, причем не менее сложные, чем какой-нибудь Париж или Чикаго, а по относительным размерам – гораздо большие. Обыкновенный рыжий муравей в четыреста раз меньше человека, но возводит грандиозное сооружение, порядка метра в высоту и полутора в диаметре. Если все это перевести в человеческие масштабы, то мы получим здание полукилометровой высоты, содержащее сложнейшую систему коммуникаций… Впрочем, большинству животных не нужны никакие города.

Вопрос о том, мыслят ли животные, обмениваются ли информацией, до сих пор остается открытым, несмотря на, казалось бы, грамотно поставленные эксперименты. Если, к примеру, продырявить человеку щеку и вставить ему фистулу, то он будет вести себя точно также как и собака Павлова. Во всяком случае, ничто не противоречит версии о том, что животные мыслят, только вот мыслят о чем и мыслят зачем? О чем и зачем мыслит человек, слишком хорошо известно, прежде всего – увы – самому человеку.

Остается только одно – тысячелетнее стремление прикрыть срам, а срам этот заключается именно в том, что человек ничем не отличается от животного. Это и есть его срам – его тайна.

Религия, культура, нравственность, собственно, мышление и язык, – все это есть лишь побочное следствие этого стремления. Отмежеваться от животных, найти, а затем, ужаснувшись, потерять пресловутое «недостающее звено», снова реанимировать религии, уйти в еще большее мракобесие, и все это лишь для того, чтобы подняться над животными, этими милыми, безобидными созданиями – свиньями, рыбами, курями.

Вот, кстати, о курях. Это животные из класса птиц, который характеризуется наличием крыльев, оперения, двух нижних конечностей, особым, присущим только птицам, строением скелета и головного мозга. Куры произошли от пресмыкающихся и, как сами пресмыкающиеся, они размножаются посредством яиц. Куры, собственно, мало чем отличаются от человека, но человек, убивая их миллионами, попросту их поедая, не признает своего с ними родства, тем самым питая собственную нравственность, то есть, опять же, прикрывая свой срам.

Если же с человека снять его одежду, как сам он ощипывает беззащитную курицу, да поместить его среди курей, коров, каракатиц, то мы увидим, что он ничем уже не отличается от животного. Человек, таким образом – это животное, которое носит одежду, что и есть самое точное и исчерпывающее определение этого существа.

26

Сегодня я начала писать стихи, о, удивительно, после стольких месяцев молчания и пустоты, белого, убийственно снежного холода листа, где мое тонкое перо, словно путник, замерзающий в степи…

Как это здорово сказано!

Откуда, вообще, берутся во мне эти удивительные слова?

Я – мать ваша, слова мои, я родила вас, как не смогла ребенка родить…

Я и не помню: может быть, больше года ничего не писала, я редактировала, конечно, перепечатывала на компьютере кое-то старое, когда редактор «Глаза» настоятельно потребовал прошлой зимой, но новые тексты упорно не хотели рождаться, и вот теперь, как-то так, вроде как-то случайно и неожиданно, взяла старую тетрадку – просто полистать, всплакнуть над былым, над белым, заперлась в туалете, ручку с собой также взяла на всякий случай – вдруг что поправить, и тут, обвалом, водопадом, снежной лавиной – тарара тарара тарара…

Это он, это Жан сделал меня, вытащил из этой гнилой глубокой силосной ямы… Куда ни гляну, всюду ты – стоишь, трепещешь, пламенеешь, и полудикие мечты тарарара рараеешь…

Прости, дорогой, но это наивысшее наслаждение моей жизни, это выше всего, выше самой жизни, выше самого счастья, которое даешь мне ты, и даже выше моей любви к тебе.

22 июня

Сегодня я начала стихи писать. Это удевительно. После стольких лет молчания, пустоты… Мне холодно было. Я как не сама была. Склонялась над листом, перо в чернила опускала. И перо было, словно прохожий в степи…

Я – мать своих слов.

Стихи – это дети мои.

Я не смогла ребёнка от мужа родить.

Я от другого мужчины стихи родила.

Я и не помню, может быть, больше года не писала ничего. Я редактировала, конечно, перепечатывала что-то старое на Компьюторе, когда редактор «Глаза» потребовал настоятельно прошлой зимой, но тексты новые не хотели рождаться упорно. И вот теперь, как-то так, вроде как-то неожиданно и случайно, старую тетрадку взяла – полистать просто, над былым всплакнуть, над белым, на кухне закрылась, ручку с собой на всякий случай взяла – вдруг поправить что, и тут, снежной лавиной, водопадом, обвалом, – тарара тарара тарара…

27

Не люблю людей. Курей люблю, собак, лошадей. Людей не люблю, хотя, как ученый, как биолог, я должен беспристрастно относиться ко всем живым существам. Но я не могу ничего с собой поделать и люблю: медведей, оленей, зебр, изюбрей, и не люблю: пауков, осьминогов, людей. Уток люблю, журавлей, вообще – птиц люблю как класс. Людей не люблю. Люблю: кошачьих, тигровых, ракообразных. Не люблю приматов как класс. Люблю голубей, оленей, медведей, зебр, цапель, гусей. Особенно люблю курей. Людей не люблю.

28

Никогда не делай людям добра: не давай людям советов, не устраивай людей на работу, не проси за людей, ни в чем людям не помогай, денег в долг не давай.

Не верь, не бойся, не проси – этот уголовный принцип, пожалуй, распространяется на все человечество. Лучше бы это Христос сказал, а не свое заунывное: Не пожелай ближнему того, что не же…

С каждым новым знакомым сразу поставь себя так, чтобы он понял: ты не заступишься за него, ты не пустишь его ночевать, ты вообще пальцем о палец для него не ударишь.

И тогда он, возможно, никогда не сделает тебе зла.

29

Москва – это не Россия, это – город предателей, бросивших свои родины.

Провинция – не Россия, но тело без головы, поскольку все самое умное, сильное, талантливое – бросило родины и ушло в Москву.

Где же ты – Родина?

30

Не делай добра – не будешь сукин сын, – народная мудрость гласит…

Чем больше ты будешь делать добра, тем больше накопится на тебя досады и злобы: тебя возненавидят – за то, что не смогут или не захотят отплатить добром за добро. Все, что ты можешь – это только добра желать: молча, искренно, тайно…

31

Ты всюду, куда ни гляну. Ты стоишь отражением в стакане, когда я пью вино, сунув в стакан свой нос. Ты трепещешь в пламени свечи. Ты реешь в облаке. Твой облик встречается в час пик по частям, у прохожих мужчин и женщин, у торговки цветами Твои глаза, у милиционера Твой рот, и рука Твоя указывает с рекламного плаката на меня. Весь день я собираю Тебя по частям, словно puzzle, чтобы ночью рассматривать и любоваться образом Твоим.

32

С детства хотелось думать, что за гранью реальности есть нечто, дающее надежду на лучшую участь, но с каждым шагом познания границы этого нечто отодвигались все дальше, пока не уперлись в стену. Порой приходится жалеть, что ты не настолько наивен, чтобы верить в чудеса, что ты слишком хорошо знаешь устройство Вселенной, чтобы верить в Бога. Мир, познаваемый тобой, становится все более материальным, и неизбежное окончание этого процесса – каменный, полностью застывший мир.

И это противно и жалко, и мне бывает нестерпимо жалко себя, в то время как другие, обладающие наивными и чистыми мозгами, живут, как бы тихо напевая себе под нос, живут, как бы с тихой песней собирая puzzle.

А я их всегда разбирал…

В юности я крепко верил в Бога, я носил косынку, чтобы скрыть нательный крестик, вероятно, тогдашняя мода на косынки имела под собой именно эту единственную подоплеку; я разыскал и посетил все храмы Москвы и Подмосковья, что было как своего рода паломничеством, так и элементарной реализацией моего пытливого научного «я»; я молился перед едой и на ночь и, наконец, желая еще больше приблизиться к Богу, желая еще глубже понимать свою веру, я ушел в подробное и доскональное изучение Завета, Ветхого и Нового, и в итоге нашел такое нагромождение несоответствий и нелепостей, такие бесспорные следы работы каких-то творящих вдохновенных разумов, что стало вполне ясно: эта религия была выдумана, выдумана человеком для людей, выдумана с определенными целями, и никакого отношения не имеет, ни, собственно, к Божьему бытию, ни к смыслу бытия человеческого, а занимается не более и не менее, как вопросами человеческого общежития.

И теперь я боюсь прикасаться к чему-либо, словно какой-нибудь царь Мидас, ибо все, к чему бы я ни прикоснулся, неизбежно превращается в истину.

33

Я прихожу, и он, как всегда, отправляет сестру в кино, вернее, она сама – удивительно чуткая девушка – уходит, как только появляюсь я.

– Пойду опять на «Титаник», в третий раз… Поплачу… – вздыхает она в сладком предвкушении близкой грезы – милая, наивная, юная… Как же они похожи!

И едва за нею хлопает дверь, мы сразу бросаемся друг на друга, всюду раскидывая наши одежды…

Его любовь – удивительное, ни с чем не сравнимое состояние. Почти всегда, как только мы начинаем ее делать, я чувствую, как все мои мысли, одна за другой, прочь улетают из головы. Будто бы лихой бородатый дворник в кожаном фартуке весело работает метлой под крышкой моего черепа, разметая, словно кленовые листья, все, что успело нападать во мне за мучительные дни от встречи до встречи… Такой перевернутый дворник, который метет вверх ногами крышку черепа моего…

Хорошая метафора, надо запомнить, записать…

Мой Жан просто опьяняет меня. Я становлюсь раскованной, свободной, абсолютно бесстыжей. Правда, потом наступает что-то вроде похмелья, даже слегка болит голова…

Сейчас особенно сладко: мы движемся медленно, плавно, наверное, уже больше часа не прекращаем это удивительное раскачивание, сонным шепотом переговариваясь, нежно споря о том, что бы такое нам сделать еще, и вдруг, коротко посмотрев друг другу в глаза, крепко и часто бьемся, громко крича, и кончаем одновременно – я сжимаю его своими вумами, как раз в тот момент, когда он начинает изливать в меня обильную, горячую любовь.

И сразу наступает похмелье. Я чувствую горький ком в горле, угрызения… Я представляю дохлого, бледнокожего Микрова, его жалкую, словно детский плевок, капельку…

– Какая же я дрянь, – говорю, грызя ногти. – Ведь он меня так любит.

– Но ведь и я тебя люблю, – искренне возмущается Жан.

– К тому же он муж, как ни крути.

– Неужели? – восклицает Жан. – А я? Разве я не хочу стать твоим мужем?

Я смотрю на него, не веря своим ушам.

– Ты?

– Почему бы и нет? Разве ты откажешь, если я сделаю тебе предложение?

– Предложение? Замужней женщине?

– А что? Детей у вас нет, так что делить особо и нечего. Кто сказал, что брак – это навсегда? Напротив, брак – это временный союз мужчины и женщины, и каждый может…

Но я уже не слышу, что он говорит. Та искра надежды, которая только что блеснула в разговоре, как рыбка на солнце, так же и погасла. Я сижу голая, скорченная, белая – на постели, грызу ногти и повторяю про себя:

– Детей у нас нет. Детей нет. Детей.

О, если бы он знал все до самого конца, какие он тогда нашел бы слова для меня?

34

Эта женщина меня раздражает, мне ее жалко, иногда кажется, будто я все еще люблю ее, в той, конечно, мере, насколько я вообще способен кого-то любить.

Меня раздражает в ней все, от манеры одеваться – в эти пышные, разноцветные, какие-то китайские тряпки, до ее патологической верности даже, ее неопытности в любви (кроме меня, у нее было порядка двух-трех мужчин, и то – каких-то дрянных и жалких), до ее дурацкого, набожного ко мне отношения, рабской покорности, молчаливости, природной тишины…

Я заметил, что она берет мой лаптоп и что-то кропотливо пишет чуть ли не каждый день. Я поначалу обрадовался, подумав, что она снова начала писать стихи, но как-то раз войдя, увидел издали, что текст на дисплее – проза. С помощью специальной программы «Antler», созданной для любопытных мужей, я проверил винчестер и не нашел ни одного нового файла. Следовательно, она сохраняет свои данные на дискете. Уж не начала ли она вести какой-то тайный дневник?

Намедни я вошел в кухню и увидел, как она… Странное зрелище, омерзительное. Правда, иные мужчины даже и деньги платят за то, чтобы только посмотреть на женскую мастурбацию. Я немедленно отнес ее в постель и исполнил свой супружеский долг. Последнее время мне все труднее делать это, притворяться желающим и желанным, притворяться мужчиной, или – еще шире – притворяться человеком.

Позже, когда моя куколка заснула, я долго думал о предложении, которое сделал мне этот молодой человек, Полянский Жан.

Я познакомился с ним в гостях у Меньшиковых, месяца три назад, а на днях, опять же у Меньшиковых, мы встретились во второй раз. Жан – что за дурацкое имя! – доводится двоюродным племянником Алексашке Меньшикову; он приехал откуда-то с Украины и вполне мог бы считаться бедным родственником, если бы не зарабатывал больше, чем все Меньшиковы вместе взятые. Он снимает квартиру в Медведкове и торгует шмотками на базаре, добывая их в Турции или где-то еще. В прошлой цивилизации его бы называли спекулянтом, барыгой, и место его было бы в тюрьме; Меньшиковы и на порог бы не пустили такого родственника, но времена меняются быстрее, чем меняются люди. Впрочем, и люди меняются. В прошлой цивилизации, если бы кто-то предложил мне подобную сделку, я бы вежливо (или невежливо) выставил его вон. А теперь…

Там, на вечеринке у Меньшиковых, за перекуром на кухне, и возникла эта странная идея насчет курей. Мы договорились встретиться, и Жан приехал ко мне сегодня, и вот я уже в сговоре, я член преступной группы, можно сказать. Правда, я не чувствую себя преступником, и это настораживает: неужели и я сам изменился за эти годы, как изменилось все вокруг?

Моя лаборатория занимается проблемами роста уже три года, и вот, недавно, мы, наконец, достигли практических результатов: куры, вскормленные Глазурином-Б, приобретают возможность обратного роста, правда, пока всего лишь на один цикл, после чего куры гибнут. До настоящих результатов, возможно, еще далеко, и эксперимент будет считаться удачным лишь в том случае, когда мы сможем вырастить хотя бы одну партию курей туда и обратно несколько раз, что и станет настоящим ключом к бессмертию. Все это дальние, может быть, даже и неосуществимые проекты, пока же мы можем отвечать лишь за то, что партия взрослых курей за несколько месяцев превращается в партию цыплят. Это и стало зацепкой для предприимчивого Жана.

Дело в том, что данный этап эксперимента уже пройден, надо переходить к следующему, но средств нет, и мы, чтобы не потерять в глазах начальства, будем вынуждены и в следующем году проводить один и тот же эксперимент, а именно: покупать на птицеферме партию взрослых курей и, прикармливая их Глазурином-Б, вновь и вновь доводить их до состояния цыплят, которые потом неизбежно погибают, потому что еще не выверен окончательный состав Глазурина-А.

В век всеобщего предпринимательства начальству пришла идея приторговывать этими мутантами, заключив договор с тремя солидными ресторанами на поставку свежих цыплят. Я посчитал: сумма, выручаемая на этих сделках – того же порядка, что и зарплата всех сотрудников моей лаборатории, казалось бы, чего тут проще – получили и раздали наличными, но деньги упорно уходят в бюджет института, растворяются в нем, и мы сидим уже без кофе, без шоколада, и я теряю лучших своих людей, что называется утечкой мозгов.

Тут-то и появляется Жан со своей идеей. Оказывается, мы можем покупать на ферме не взрослых курей, а непосредственно цыплят, оформляя их (а это Жан берет на себя) как взрослых курей, затем часть цыплят сразу же продавать в рестораны, оформляя их (это возьму на себя я сам) как курей, выживших после эксперимента, остальную часть мы будем выращивать обычным способом, без помощи Глазурина-Б, а затем просто продавать на рынке, что также берет на себя Жан. Кроме того, излишки Глазурина-Б Жан тоже собирается где-то пристроить и выручить за него какие-то деньги, хотя я ума не приложу, кому может понадобиться Глазурин-Б. Таким образом, частично превратив лабораторию в тайную птицеферму, я смогу, наконец, пусть и неофициально – как выплатить зарплату сотрудникам, так и поправить собственное материальное положение.

Жан налетел на меня с напором базарной торговки: наглость – вот движитель материального мира, она заменяет смелость, решительность, волю, и часто принимается именно за эти качества. Впрочем, может, и вовсе не существует никакой смелости и воли, а все это – лишь различные модификации наглости.

Когда у Меньшиковых и позже, по телефону, мы договаривались о встрече, суть сделки была для меня еще довольно туманна, и окончательный ее смысл стал ясен только тогда, когда Жан, уже усевшись ногу на ногу в моем любимом кресле, отхлебнув, не успел я и рта раскрыть, кофе из моей законной чашки с аистом, выпалил, часто, чисто маклачески лопоча, суть своего черного дела.

В другое время я бы выставил его вон, или нет, лучше сказать: другой я выставил бы его вон, затопал бы ногами, вырвал из его рук мою синюю чашку… Но этот я молча, не перебивая, выслушал, несколько секунд подумал и… согласился.

Трудно представить, что, в принципе, всему причиной было не что иное, как обыкновенная, склизкая, с зернышко ржи величиной – козюлька.

Впрочем, история знает и гораздо более курьезные примеры, когда насморк, головная боль или понос послужили причинами проигранных сражений, падений царств, государственных переворотов.

С того самого момента, как Жан начал говорить, меня мучила элементарная необходимость высморкаться, я думал только об этом: казалось, как только я открою рот и произнесу хотя бы слово, как все содержимое моего носа окажется на столе. Поэтому, и только поэтому, я выслушал его речь до конца, не вспылил, не погасил пламенного молодого человека энергичным тычком ладони в сторону его лица, как я люблю делать на совещаниях, м-да… Эти несколько минут и остудили меня. Почему, собственно, и нет? Мне предлагают, конечно, мошенничество, но ведь и ничего больше мошенничества – не воровство, не убийство. Да и цель (хоть она и никогда не оправдывает средства) лежит не в плоскости обогащения, а, скорее, в области выживания.

Я встал, прошелся в дальний угол комнаты, размышляя, отвернулся к окну, украдкой выковырял из носа увесистую, жирную козюльку, спрятал ее, незаметно размазав по краю пустой кофейной чашки, прямо по золотой каемочке, погасив алчный сусальный блеск, и лишь тогда впервые подал голос.

– Эта идея мне по душе, – просто сказал я, будто бы речь шла о загородной прогулке и заурядной выпивке.

На обсуждение деталей ушел почти час. Все оказалось просто: от меня требуется лишь подписать накладные на получение взрослых курей вместо юных цыплят, и подписать накладные на отгрузку юных цыплят вместо взрослых курей, разумеется, тщательно проследив за погрузкой-выгрузкой.

Вечер закончился довольно весело: у нас с Жаном, как это часто случается в кругах по ту сторону закона, спонтанно родился как бы некий пароль.

– Курица не птица, – сказали мы друг другу на прощанье, хотя кому как не мне, в сущности, лучше кого бы то ни было знать, что курица – это птица?

35

Я ненавижу людей, ненавижу людей.

О, если бы было можно бросить тело и к чертовой матери улететь отсюда нахуй! Навсегда забыть этот жуткий мир мужчин и женщин, мир похоти, телесных устремлений, бесконечной жратвы и бесконечного сранья, бессмысленного деления клеток, продолжения рода, когда дети выходят из родителей, чтобы из века в век делать то же самое: жрать, срать, совокупляться, слушать так называемую музыку, читать так называемые книги, потрясая ими в воздухе: дескать, вот, мы тут не только, блять, жрем, нежимся, оргазмируем, мы вот еще и книги читаем, мы, знаете ли, мир познаем научно, мы еще и молимся порой. Как будто все это не одно и то же, как будто у всех этих действий, нарочито разделяемых на духовные и телесные, не одна подоплека – наслаждение. Все что тебе нужно, человек – это бесконечное наслаждение, физическое ли, духовное, все равно: низменна сама природа наслаждения, в какие бы одежды оно не рядилось.

Одни обжираются до икоты, ебутся до потери сознания, насилуют свое тело, превращая его в гору мышц, другие, считающие себя неизмеримо выше первых, – самозабвенно читают стихи и молитвы, барабанят по клавишам, плачут от естественных красот планеты и искусственных, такими же людьми созданных красот, но суть всего этого одна – наслаждения, только для этого и существуют как люди, так и животные, с той лишь разницей, что последние не умеют лгать.

Человек называет другого животным, когда хочет оскорбить и унизить, не представляя даже, что в абсолютном смысле это слово звучит не иначе, как комплимент.

Подумать только, что всего миллион лет назад на этой планете не было людей, и она всецело принадлежала животным. Это был идиллический, вполне гармоничный мир: животные не разрушали, но строили свою планету, они существовали по самым простым законам, они населяли планету четкими, строго разграниченными слоями, и лишь с появлением человека (чье происхождение, кстати, пока что совершенно необъяснимо) во всех без исключения слоях биосферы воцарился хаос.

Последнее время меня все больше привлекают куры. Куры – это птицы. Снаружи они покрыты слоем теплых, пушистых перьев. Вся жизнь курей протекает спокойно, размеренно, она как бы движется по идеальной прямой от точки рождения до точки смерти. Несмотря на то, что куры, как и люди, разделяются по половому признаку, они не ку…

36

Я еще живой пока. Вот моя рука, я могу сжать пальцы в кулак. Раскрыть ладонь снова. На ладони, как ни странно, пусто.

37

Хорошим летним утром идешь по улице, и навстречу девушка, и ты улыбаешься ей по-прежнему, загадочно блестя глазами, а тебе в ответ, вместо полновесной солнечной улыбки – рыбья морда… И ты понимаешь, что тебе уж далеко за тридцать, что далеко уж даже и за сорок, а скоро будет – за пятьдесят.

38

Не могу найти ее дискету: пока она дома, у меня нет возможности обыскать ее вещи, когда ее нет дома, дискеты также нет. Вероятно, она носит дискету с собой, в своей дамской сумочке, или же запрятала ее куда-нибудь слишком хитро.

Если рассуждать с ее точки зрения, то – куда?

Не получается рассуждать с ее точки зрения.

Есть два пути спрятать вещь: очень далеко и очень близко, как у Эдгара По. Разумеется, я потратил часы на то, чтобы просмотреть содержимое всех моих старых дискет, среди которых она могла небрежно бросить свою. Я дошел уже до того, что проверил металлические банки с крупами, коробки стирального порошка и те-де и те-пе. Нашел только какую-то дурацкую детскую куколку, которую она почему-то прячет от меня… Мне даже пришла бредовая мысль, что она подвешивает дискету в водонепроницаемом пластиковом пакете среди мокрого белья на балконе…

Я сойду с ума.

Хочется нанять каких-нибудь бомжей или пивняков, чтобы организовали нападение на улице, отобрали ее сумочку, пусть, кстати, намнут ей немножко бока…

Ужасная мысль.

39

Странный мне снится сон, ощущение такое, что уже был точно такой же, я знаю: это галлюцинация, во сне же и приходящая, и единственный способ проверить это – записать. Что я и делаю.

Я вижу планету. Ее поверхность почти ровная, покрытая густой сетью удивительных рек, многие из них столь огромны, что противоположные берега не видны за горизонтом. Их течение медленно и плавно, они разбиваются на протоки, рукава, образуют обширные дельты, растекаясь в гигантские озера, сравнимые с нашими морями, из которых опять вытекают реки, и все это сверху похоже на кровеносную систему какого-то огромного существа.

Безбрежные лесные дали открываются с невысоких холмов. Горизонт невообразимо далек, потому что планета раза в полтора больше Земли, воздух чист и прозрачен, как поцелуй ребенка, он принадлежит птицам.

Я медленно лечу над холмами. Я кого-то ищу. Этот кто-то – недосягаем…

40

Сегодня день рожденья моей дочки, сегодня ровно восемь лет, как ее не стало.

Иногда, если пристально об этом думать, я во всей полноте понимаю – что ты сделал со мной, Микров!

Я не хотела делать аборт, а ты – как ты говорил, как аргументировал! Ты предлагал повременить, не бросать институт, утвердиться в жизни, и лишь тогда…

Да, я окончила институт, я получила диплом биолога, чтобы бросить его в стол и навсегда забыть о биологии, а может быть, моя истинная профессия и состояла в том, чтобы быть матерью? Ребеночка моего ласкать, щекой прижиматься к его щеке…

Но все это было после, а сначала я твердо решила: рожать. И что это была за наказанье Божье? Когда все кончилось, и я попросила показать, мне не показали его, моего ребенка, а унесли от меня куда-то, и только потом, на другой день я увидела его…

Лучше бы я не видела его!

Это от тебя, Микров, это твое гадкое семя породило чудовище, но даже и это чудовище я хотела оставить, ведь это была моя дочка, я хотела кормить ее грудью, пока она не умрет, но ты настоял, а я была слишком слаба и напугана, чтобы возражать, ведь я чувствовала себя так виноватой, ведь только теперь я понимаю, что это не моя, а твоя доля создала чудовище…

Потом мы оба подписали отказ от ребенка и ехали домой из роддома, были первые желтые листья на тополях…

Потом ты сказал, что используешь свои связи и будешь следить за нашей маленькой уродицей… Потому что простым ведь родителям, которые отказались, этого нельзя.

Потом ты пришел хмурый и сказал, что она умерла…

Когда же я забеременела во второй раз, ты напугал меня, что и во второй раз может не получиться, вернее, получиться то же, что и в первый…

Я пошла у тебя на поводу, меня выпотрошили, мне было больно, и ты убил не одного ребенка – ты убил всех моих будущих детей, ты обесплодил меня.

Помнишь, как цинично, как гадко ты сказал, явно любуясь собственными словами, будто слетевшими с экрана коммерческого кино:

– У нас будет ребенок, – робко и нежно сказала я тогда.

– У нас будет аборт, – сухо и коротко ответил ты тогда.

Ты же не любишь детей, ты не в состоянии стать отцом, поэтому ты и вовсе не достоин любви женщины, Микров.

Слишком поздно я поняла, что никогда не смогу уйти от тебя, потому что кому я теперь нужна, пустая, бесплодная, как засохшее дерево? Вот каким изуверским способом ты привязал меня к себе!

Чтобы изо дня в день издеваться надо мной, чтобы унижать меня, чтобы бить меня.

И в этом весь ужас положения: я оставляла за собой право полюбить другого мужчину, но разве я могла, любя его, обмануть его, скрыть, что я теперь половина человека, уродина, засохшая древесина?

И вот теперь это свершилось: я полюбила, и есть человек, который может, наконец, взять меня от тебя, и я должна бы быть счастлива, но я испытываю лишь муку, тоску и муку, муку и тоску.

Quando paramucho mi amore defelice corazon.

Mundo paparazzi mi amore chicka ferdy parasol.

Cuesto obrigado tanta mucho que can eat it carousel.

41

Я ненавижу, ненавижу, ненавижу людей. Я метаюсь, я бьюсь в этом теле, натыкаясь изнутри на его стены, мне хочется прогрызть в нем дыру и вырваться наружу.

Еще немного, и я успокоюсь.

Да, я успокоился.

Сейчас это тело примет еще одну таблетку снотворного, и уснет. Я ненавижу это тело, этот разбалансированный организм.

Человек тем более омерзителен, что может производно оперировать понятиями тело и душа, он может делать это сколь угодно долго и по любому поводу.

Такое удобное разделение придумано на ранних этапах цивилизации и обусловлено, опять же, двойственной природой человеческого сознания.

Можно было бы сказать, человек не виноват в том, что он так устроен, не виноват как биологический вид, подобно тому, как хищник не виноват перед своей жертвой. Если бы человек сплошь и рядом не пользовался собственным несовершенством, а искренне пытался его преодолеть.

И все же человек вызывает жалость и сострадание, не как вид на общем фоне биосферы планеты, а именно один, отдельно взятый человечек, взаимодействующий не с природой, а лишь с себе подобными существами.

42

Люди делятся на мужчин и женщин отнюдь не по наличию или отсутствию каких-то там органов. Женское и мужское начала есть в каждой человеческой особи в произвольных пропорциях: большинство людей – это женщины-мужчины и мужчины-женщины, и сравнительно редко встречаются женщины-женщины и мужчины-мужчины.

Лично во мне процентов на двадцать женщины, и примерно столько же мужчины – в моей жонке. Может быть, именно по этому принципу и составляются пары, чтобы в сумме получить сто на сто. И может быть, именно потому муж и жена всегда внешне чем-то похожи друг на друга. Именно эта похожесть супругов и есть признак того, что данный брак совершенен, что эти двое действительно нашли друг друга, как мифические инь и ян. Но с моей Ленкой у меня нет ровным счетом ничего общего…

Мужчина должен быть главой семьи, заботится о семье, кормить ее.

Ну, а что если он на две трети женщина?

Скажем, этот молодой человек, этот Полянский Жан, столь недавно и неожиданно вошедший в мою жизнь? Женское начало в нем явно превалирует над мужским, иногда мне кажется, будто я вижу эту маленькую женщину внутри него, которая карабкается, подтягиваясь за ключицы, выглядывая из прорезей глаз.

Сестра его, наоборот, несет внутри что-то сильное, мужское… И вместе с тем, снаружи – это милая, маленькая, удивительно красивая женщина.

Рыженькая… Сестра его…

Есть ли у нее в Москве кто-нибудь – хотел бы я знать? Могу ли я закрутить с ней тайный роман?

Вчера я должен был передать Жану куриные накладные и бланки доверенностей. Жан уезжал за товаром и прислал на встречу сестру. Мы проговорили всего несколько минут, для приличия, чтобы не походить на шпионов, которые пересеклись у метро только для того, чтобы молча передать друг другу пакет.

Я ехал обратно и мечтал о ней. Увы, вряд ли я даже имею право мечтать о такой женщине, такие женщины никогда не принимали всерьез мне подобных, они играют только с сильными, с богатыми, ибо слишком хорошо знают себе цену.

Ночью я почувствовал ужасное, воистину фантастическое возбуждение и пришел к моей жонке. Странно, но мое состояние овладело и ее телом: моя куколка, совершенно размагнитив мозги, полностью расплавилась и растеклась, визжала, как свинья, звала мамочку, шептала бессвязные слова…

В такие, моменты, вопреки всякой научной логике, думаешь, что действительно могут существовать какие-то телепатические волны.

Я был тоже хорош: сделал куннилингус и многие другие непотребства. Если бы моя дурочка понимала, что в эти минуты ее и вовсе не было, так как я ее выключил, представляя на ее месте другую…

43

Мое небольшое открытие переворачивает многие догмы, предлагает по-новому взглянуть на казалось бы банальные истины, например, доказывает полную абсурдность феминизма: за какие права бороться, и чьи, если мы даже не сможем определить наверняка, какого пола существо, стоящее перед нами?

Что если еще дальше, как это всегда требует научный метод познания, развить эту доморощенную теорию? Например, по аналогии, если не каждый мужчина – мужчина, то, может быть, и не каждый человек – человек?

Допустим, на тридцать процентов он человек, а на семьдесят – животное. Как и в первом случае, здесь нет, и не может быть выделенного в чистом виде вещества, чистой истины.

44

Возвращаясь домой после обычной короткой встречи с Жаном и еще благоухая им, я спокойно и прямо смотрю в глаза своему мужу, хотя я должна чувствовать если не вину, то хотя бы стыд. Нет, и близко нет никаких таких чувств, только почему-то хочется размахнуться далеко-далеко и шмякнуть Микрова по морде, насколько хватит силы…

А профессор в последнее время стал каким-то бешеным в чопорной супружеской постели, видимо, так действует на него золотая осень: вылитый Пушкин… Я ловлю себя на том, что мне уже совершенно не мучителен этот суровый обряд: я ощущаю Жана и никого больше, и никакого Микрова в этой постели нет.

Было бы забавно, если бы и мой куровед в минуты близости отдавался каким-то своим фантазиям. В таком случае, не законные супруги занимаются здесь любовью, а какие-то совсем другие существа…

И все же я испытываю и угрызения совести, и стыд, но не перед Микровым, а перед самой собой. Сегодня я поделилась этими сомнениями с Жаном, и он сказал:

– Ты думаешь, крошечка, что Микров тебе не изменяет?

Я рассмеялась: настолько нелепой кажется даже сама мысль об этом.

– Если и изменяет, – остроумно заметила я, – то, пожалуй, лишь только со своими курями. Трахает их в клоаки целыми куриными стаями за раз.

– Курица не птица, – задумчиво пробормотал Жан.

Меня укололо какой-то странной и глупой ревностью, я ревновала любовника к мужу, не в том смысле, естественно, а просто обидно было, что за моей спиной творятся у них какие-то таинственные дела.

– Скажи мне, пожалуйста, что происходит? Что за странные у вас контакты, хотела бы я знать?

– Куры, – многозначительно ответил Жан.

– Знаю, что куры, – сказала я, даже немного раздражаясь. – Расскажи мне, наконец, все.

– О, это долгая история, – сказал Жан, залезая под кровать, где спрятался его розовый носочек: я увидела яйца, сморщенные, только что опустошенные в меня, выпитые мной.

– Профессор, – начал Жан, усевшись на край кровати, – занимается, как всем известно, курями. Грубо говоря, он – простой птичник, руководящий мелкой фермой, на которой он проводит свои сомнительные эксперименты. Эта деятельность санкционирована правительством, поскольку ее конечным результатом является возможность продления человеческой жизни. Надежды на успех, конечно, мало, но почему бы не попробовать, если это не столь дорого стоит? Зато ожидаемый результат заманчив: сильные мира сего могли бы жить в три-четыре раза дольше обычных людей, что вообще изменило бы мир до неузнаваемости. Пока что наш птичник научился превращать взрослых кур обратно в цыплят, прикармливая их замечательным веществом собственного приготовления, вот и все. Цыплята в конечном итоге гибнут. Вот я и придумал: вместо этого извращенческого цикла провести нормальный, то есть, просто вырастить курей из цыплят, продать этих курей, продать лишних цыплят, продать их пресловутый корм, только и всего.

– И сколько же он заработает?

– Твой муж получит около трех тысяч баксов, остальные – значительно меньше. Ну, и я кое-что заработаю. Словом, все будут довольны.

Боже мой, Микров! Сколько лет ты возишься с этими курями, а такая простая мысль не могла прийти тебе в голову. Кто же из вас профессор – ты или Жан, мальчик, университетов не кончавший? Ведь он все предусмотрел, даже пресловутый корм – и то умудрился где-то пристроить!

Я восхищена, я горжусь человеком, которого люблю.

45

Рыжая бесстыжая… Могу ли я мечтать о ней? Мечтать, как говорят, не вредно: чопорными ночами, покрывая суженую тебе жену, ты можешь воображать на ее месте другую женщину, столь тебе желанную, или, всматриваясь в черты компаньона по криминальному бизнесу (надо назвать вещи своими именами), напряженно вылавливать черты его сестры…

Я никогда не испытывал недостатка в женщинах – долгий период своей холостяцкой жизни; одновременное количество «возлюбленных» порой доходило до пяти, и я встречался с каждой примерно раз в неделю, путаясь в графиках своего пространственно-временного гарема, прихватывая у недели пару дней для отдыха и раздумий, а их общее количество – до самой моей женитьбы, до тридцати пяти лет – было семьдесят восемь, что в общем виде представляет собой даже небольшую толпу, хотя в среднем равняется четырем целым, трем десятым и трем в периоде женщинам в год, приблизительно – одной в квартал, и это доказывает, что я, в общем, умеренный человек, почти что однолюб.

Среднеарифметическое в этом случае является вялым, неточным показателем: наряду с периодами гаремов, виноградных гроздей, я существовал в периодах абсолютного одиночества, которые длились год или более, когда меня не интересовало ничего, кроме науки; я приходил домой за полночь и валился спать прямо в одежде, а наутро вновь возвращался к своим курям, такой же грязный и вонючий, как они, такой же, как они, счастливый…

И все же, с женщинами мне не везло, и образ донжуана, однако, разрушается сразу, как только я вспоминаю, что это были за женщины. Были среди них две-три настоящих красавицы, небольшое созвездие, сияющее среди тусклой звездной крупы, а основная масса и толпа – невзрачные, плохо одетые и бесчувственные интеллектуалки, студентки и аспирантки био, псих, жур-юр и прочих факов, учительницы, молодые и не очень, и прочая… Только с такими я мог найти общий язык, и, хотя общаться с ними было столь же скучно, как с любыми женщинами вообще, но эти-то, по крайней мере, хоть немного понимали, о чем говорю я…

Другие не носили очков, высоких причесок, не ходили на выставки, никогда не слышали слов «филини», «жанпольсартр», «эякуляция», они смотрели большими, холодными, глупыми глазами и отвечали «чува?» – с возмущением отвечали, если ты, пританцовывая, в погожий весенний день: разрешите познакомиться, я кандидат биологических наук, кхе, и – «чува вы говорите?» – так отвечали они, обливая тебя холодным великосветским презрением.

Именно таких я желал, безнадежно и страстно, тоскливо; я тихо стонал, стиснув зубы, когда видел такую где-нибудь в электричке, не смея даже поднять на нее взгляд, ибо боялся в ее глазах встретить вот это: Чува? Чува ты нах зыришь, бля, как ты смеешь на меня зырить, козел, ты даже зырить на меня не имеешь права, ты!

И далее, со всеми остановками, стоит продолжить этот мазохистский монолог:

– Ты кто такой, падла, ты доцент, профессор, да? Ну и ябись со своими сраными сучками, с лаборантками там, арфистками. Я дама светская. Я на такую дешевку неразменная. Мои ребята институтов не кончали. Мир нам принадлежит, нам, мы в нем хозява, а вы – профессорье всякое, жучье, инженеришки дохленькие, поэтишки там, художничешки – вы наша обслуга рваная, мы вам кости кидаем, мы вас терпим, вы нам кайф даете, а мы его ловим, когда хочем, а когда не хочем – не ловим, мы жрем вкусно, срем сладко, ябемся красиво, как вам и не снилось в ваших очках, галстуках, бородках козлиных, с вашими копейками в дырявых кошельках… Хуечек-та небось маленький, а?

Впрочем, один мой приятель, доктор физико-математических наук, женился на такой сучке, и счастлив до сих пор, и говорит о чем-то с ней по вечерам… При свечах… О, мой рыжий огонь!

46

Я ненавижу людей не потому, что я их не понимаю – напротив, я слишком хорошо изучил людей. Сущность человеческого мышления – ложь, ложное свидетельство, ложное понимание.

Ложь, как и все в двойственной природе человека, представляется в двух, четко различимых видах – ложь, направленная вовне, и ложь, направленная внутрь.

Первая является четко осознанным, вполне управляемым процессом, к ней прибегает подавляющее большинство людей. Вторая – бессознательный, инстинктивный процесс, такого рода ложь есть принадлежность каждого без исключения человека.

Внешняя ложь служит человеку для защиты от себе подобных, внутренняя – для защиты от самого себя. Человек окружает себя ложью, словно опутывает коконом, он живет в этом коконе всю жизнь, и первоочередная задача окружающих – разорвать этот кокон, чтобы увидеть человека обнаженным. Одновременно человек плетет свой внутренний кокон, чтобы отделиться от «я», которое в своем обнажении ужасно.

Таким образом, человек представляет собой что-то вроде оболочки, внутри и снаружи которой – ложь. Если каким-либо усилием извне разорвать не наружную, а сразу внутреннюю оболочку, то человек немедленно погибнет, то есть, все еще оставаясь в своем физическом теле, перестанет существовать как разумное существо. Для таких людей построены специальные дома, куда их забирают, и где они содержатся, как правило, всю свою оставшуюся жизнь.

Самым органичным, самым подходящим для человеческой природы является такое устройство общества, которое максимально замешано на лжи. Именно во лжи человек чувствует наивысший психологический комфорт, человек во лжи – что рыба в воде или птица в небе.

Так или иначе, любое общественное устройство замешено на лжи, и человечество перепробовало множество разнообразных моделей, но самой совершенной была та, что существовала несколько последних десятилетий на территории России. Здесь, как никогда и нигде, личное стремление к ложному гармонировало с ложными законами бытия. Человек был надежно защищен как внешним, так и внутренним коконом, но и эта цивилизация рухнула, едва состоявшись. Почему? Вероятно, причина заключается, опять же, в природном стремлении ко лжи: ведь достижение полной гармонии само по себе уже противно лжи: уравновесившись, внутренняя и внешняя ложь уничтожили друг друга как равные, взаимно противоположные векторы.

47

Лето в разгаре, но виден его конец, редкие жухлые листья, словно скрытые признаки страшной болезни… Осень! Первые пробы твоего золотого пера, дорогой ручки Parker. В Перовском парке – утки уже отдаленно и грустно кричат. Скоро пруды опустеют.

Есть только одна истина: увядание.

48

Если бы можно было не телами отдаться друг другу, но душами: душу другую в жаркой постели крутить, душу свою в разных позах другой подставлять, в душу духовную сперму принять…

49

Нет ничего на свете дороже и слаще истины. Я за истину любые деньги отдам, за истину я голову оторву.

50

Прихожу на работу, в мою милую «Кошку», в коридоре института мелькает знакомое лицо: это, без сомнения, доктор Бранин, он «не узнает» меня, ускоряет шаги, почти бежит… Я преследую его, но Бранин, сунув контрольному аппарату электронный пропуск, скрывается за дверью, ведущей в лаборатории С-14, куда у меня доступа нет.

Это уже интересно: если Бранин пользуется не временным, но постоянным пропуском, значит, он в институте не гость, значит, он давно работает здесь, а от меня почему-то скрывается.

В восьмую годовщину рождения «Юлии», 12 июля, я ждал, как обычно, звонка от Бранина, но он не соизволил; когда через несколько дней я позвонил сам, мне сказали, что доктор Бранин из отделения ушел, и не захотели сообщить, где его искать.

Итак, Бранин теперь работает у нас, и от меня скрывается. Это может значить только одно: что-то случилось с моей «дочерью».

Бедное мое сердце!

Если «Юлия», наконец, умерла, то почему Бранин не сообщил мне об этом? Может быть, кто-то донес о моих тайных посещениях? В таком случае, увольнение Бранина из клиники вполне логично, но каким образом тогда его, уволенного за нарушение врачебной этики, приняли в наш институт? Да и на какую должность?

Нет, вся эта история никак не могла бы пройти мимо меня, и дело тут в чем-то другом. Я должен найти Бранина – как можно скорее.

Бедное, бедное сердце мое!

51

Можно было стать кем-нибудь другим. Например, хирургом или преподавателем анатомии. Тогда бы я учился в меде или педе, и меня с самого начала окружали девушки, в числе которых я бы смог выбирать красавиц.

Лучше всего – если уж довести эту мысль до абсурда – стать спортсменом, бандитом, комсомольским лидером с дальнейшим переходом в бизнесмены… Отбою бы не было от красавиц.

Только здесь другая проблема: человеческая жизнь так иезуитски устроена, столь изуверски, что, решая проблему женщин, ты всегда вынужден решать проблему мужчин.

Стать спортсменом, иметь только красивых женщин, но всю жизнь общаться с ребятами, у которых вместо мозгов мышцы.

Будь у меня талант, я бы стал актером, работал бы в театре, и просто купался в женской красоте.

Честное слово, теперь, вступая в последний период моей жизни, погружаясь в собственную старость…

Да, именно вступая… Да, я уже в старости своей по колено. Образно говоря, потому что у меня развивается ангиоспазм сосудов ниже колен.

И я думаю: а что мне, в сущности, было от этой жизни надо? Может быть, мне больше всего и надо было именно этого – чтобы любили меня красивые женщины?

Тогда все это – зачем?

Зачем эта ученая степень? Эта мировая известность… В определенных кругах, конечно. Куриных кругах – среди мировых henmen’ов.

И хенвуменов – хенвуменш, таких жестких, таких в деловых костюмчиках женщин.

Боже, как кошмарны эти американки с узкими бедрами, которыми они стараются не вилять при ходьбе. Эта их омерзительное свойство – разделять деловое общение и секс. Когда, после последнего конгресса, был банкет, по-ихнему party, все эти дамы не только вырядились в вечерние платья, но и стали стрелять глазами, намекая, что их запросто можно увести на второй этаж, в туалет, и там трахнуть раком, сунув головой в унитаз.

И на кой мне тогда сдались эти куры, в конце концов, если вся моя жизнь…

52

Я кажусь себе каким-то Пьером Безуховым, с его фатальной страстью к Эллен. Мысль об этом животном меня доконает. Я не могу заснуть, сбиваю одеяло в потный ком, и едва мысли начинают путаться и таять, как вдруг все исчезает и замещается этими яркими, развратными губами, этим темно-рыжим каре…

Как она терялась в многолюдной прорве метро, покачивая бедрами, как оглянулась, улыбнувшись на прощанье, и сумочку ловким движением закинула на плечо…

Всю жизнь меня влекло именно к таким женщинам, и именно они всю жизнь были мне недоступны.

Евгения – так ее зовут, Женя. Попка, обтянутая черной кожаной юбкой, и кажется, что кожа вот-вот лопнет. Родная сестра Полянского Жана. Квадратные губы, крашеные в черный, улыбка обнажает десны, будто нечто исподнее, срамно-розовое. Евгения Полянская, киевлянка. Темно-рыжие волосы в каре, здоровые, тонкие, отливающие дивными оттенками целой гаммы разнообразных грехов. Никогда.

53

Я все рассказала Жану: про его издевательства, его побои, и главное – про убийство моего ребенка, про мое бесплодие. Жан молчал, лишь медленно качал головой, прислонившись к стволу березы. Он был так красив, так изящен на этом черно-белом объемном фоне…

– Ладно, не бери в голову, – ласково сказал он, – Я вообще, чисто по жизни, не очень-то хочу иметь детей.

Мы были в теплом, светлом, прозрачном осеннем лесу. Я вспомнила, что наша любовь началась ранней весной, а сейчас уже поздняя осень.

Грачи улетели…

Я прильнула к его лицу и стала целовать его глаза, глаза, глаза… Все мои страхи, сомнения этот мужчина развеял в один миг, одной коротко брошенной фразой.

Это – мужчина. Это – мой мужчина.

Мы были в теплом, милом, совершенно по-осеннему прозрачном лесу… Микров уехал по каким-то делам на весь день (у него, видите ли, появились теперь дела, даже в воскресенье) и мы встретились утром, недалеко от моего дома, и мне пришла в голову дерзкая идея, и я сказала:

– А что, если нам пойти сейчас ко мне?

Я боялась, что он откажется, и боялась, что он согласиться, но мне хотелось увидеть, как Жан моется в моей ванной, как он ест на моей кухне, я хотела задержать его запах в моей постели…

Жан неистовствовал. Он носил меня из комнаты в комнату и любил везде, как бы угадав мои тайные фантазии, помечая мое жилище, как кот помечает свою территорию, чтобы оставить всюду наши трепещущие призраки, чтобы тяжелыми вечерами, входя в любую из этих четырех комнат, на кухоньку или в ванну, я сквозь мучительного мужа видела эти смуглые, эти играющие мускулы…

– Ты не боишься? – игриво спросила я, когда мы, не торопясь одеваться, лениво ходили по комнатам с чашками кофе в руках, разыскивая и собирая разбросанную повсюду одежду.

– Ты не боишься… – наигранно получилось, потому что я все же боялась, – что вот сейчас заскрипит ключ в замке, и войдет, запотевшими очками тускло блестя…

– Ничуть, – спокойно сказал Жан. – Дело в том, что я хорошо знаю, где он, и сколько там пробудет. В этот самый момент лауреат государственной премии профессор Микров находится…

Жан выдержал эффектную паузу, зная, как я люблю в нем этот глубоко запрятанный сценический дар, и на подъеме кончил:

– В доме номер девяносто три по Ленинскому проспекту.

– Не может быть, – поразилась я.

– На третьем этаже.

– Да неужели?

– На моей съемной хате.

Я вздохнула:

– Ты, как всегда, шутишь.

– Ничуть, – парировал Жан. – Профессор занят подведением баланса куриных ведомостей, и помогает ему в этом никто иная, как моя сестра Женя. Эта работа часа на четыре. Тут как раз его башка и нужна.

– Так-так, – сказала я. – Значит, Микров и твоя рыжая Женя находятся в квартире вдвоем и занимаются подведением баланса.

Странная мысль пришла мне в голову. Я вдруг представила, как этот куриный Микров, этот почетный член общества верных мужей…

– Вот-вот, – прочитал мои мысли Жан. – Он только при тебе притворяется хорошим мальчиком. Женька рассказывала, как он на нее зырил: мало не покажется.

– Разве они уже встречались?

– Пять минут у метро, но этого хватит. Твой Микров вовсе не куриный профессор, а старых пердунов бакалавр.

– Ты меня удивляешь, – сказала я. – Я знаю Микрова более десяти лет. Он абсолютный пень в отношении женщин. Кроме меня, у него было две-три, не более, и то – они чуть ли не силком затащили его в постель. Этот, с позволения сказать, мужчина с юных лет занимался биологией и онанизмом, и больше ничего его в жизни не интересовало.

– Ты плохо знаешь мужчин, крошечка моя.

– Что? Это я плохо знаю мужчин? Да я… – взвилась было я, но прикусила язык.

Ведь у женщины всегда должна быть тайна. Что есть тайна женщины, если не все ее прошлые мужчины? И в чем моя женская тайна?

Да в том, что я и вправду плохо знаю мужчин. И было их у меня не так уж много. Впрочем, для женщины моих лет – нормально, а вот для поэтессы – просто катастрофически мало.

Ведь поэт должен жить полной жизнью – бурной. Поэт должен копить впечатления, наполняться ими, общаться с множеством людей, испытать все на свете сам. Мне всегда этого хотелось – в подвалах, на чердаках, в общежитиях, в туристических палатках и спальных мешках, по одному и по двое, по трое зараз… Но сначала я стеснялась, а потом была Микрову верна, как дура, как Татьяна Онегина.

А Жан – интересно! – он догадался? Ведь я из кожи вон лезу, я стараюсь, будто умелая, опытная. А ведь многое – почти все, что мы с ним делаем, я делаю впервые в жизни… И в жопу тоже. Он ведь мне анальную целку сломал, мой Жан! На старости лет.

Моя нынешняя, реальная жизнь – это квартира вот эта, этот вид из окна на Перовский парк, этот профессор Микров, любитель и любимец всех курей мира…

Мы завтракали вкусно, и мне хотелось плакать от несправедливости, в которую меня ввергла жизнь: ну почему бы ему не сидеть здесь каждое утро, так заботливо и трогательно ухаживая за мной, подливая мне молочка, подкладывая салатика?

А потом мы поехали в лес…

Москва отлетела далеко назад, и мы неслись по пустому шоссе, затем свернули на проселок, оставили машину на опушке и углубились в царство огромных деревьев.

Я знаю, что деревьям, а не нам дано величье совершенной жизни…

Листва уже опала, покрыв землю влажным темно-коричневым ковром. Удивительной была тишина – это улетели птицы, оставив свой сказочный город до следующей весны. Мокрые стволы блестели на солнце. Неистово синее небо сияло среди черных ветвей.

Тут-то, у ствола березы, я и рассказала Жану все – про то, как Микров избил меня ногами, сделал мне сотрясение мозга, про то, как он обесплодил меня, и Жан немедленно понял и безоговорочно принял меня такой, какая я есть.

Вернувшись домой, я увидела пьяного Микрова: он сидел на табуретке в прихожей и тщетно пытался снять свой грязный ботинок. В его глазах была какая-то бешеная, совсем неуместная радость: как же, провел несколько часов с красивой молодой женщиной, подвел баланс в куриных накладных, обтяпал дело, единственное стоящее дело своей жизни, и то – с подсказки – чужой…

И нажрался на радостях, как всегда.

Я заперлась в ванной, расправив крылья под горячим душем, и внезапно меня вырвало какой-то желчью, будто бы это не он, а я нажралась сегодня его любимой водкой «Привет».

А ночью он снова избил меня…

54

История порнографии иллюстрирует историю человечества вообще: первое время это были целомудренные девушки в кружевных панталончиках, туманные, высокохудожественные ню… Затем вошли в моду подробности, втыкание и выворачивание наизнанку, групповые хитросплетения… Теперь снимают анальные акты, обливание мочой и калом, брызги спермой в лицо… Следующим этапом будет путешествие по внутренностям, насыщение окровавленной плотью…

Пожалуй, будет в моде такая картинка. Вот лежит роженица на операционном столе. Отец ребенка, по новой моде принимающий роды, дрочит над ее лицом, брызжа спермой в глаза роженицы. Из ее лона вылезает ребенок. Видно, что это девочка, у нее недетская похоть в глазах. А доктор, отбросив щипцы, дает этой девочке-младенцу в рот.

Но даже это не будет венцом человеческой цивилизации, ее нравственности и религии, этой умопомрачительной толерантности, этого шизофренического либерализма. Что-то будет еще: большее – чего я не в силах вообразить…

55

Не могу представить, что это произошло – только вчера и именно со мной. Это всегда было трудно представить: два человека, которые только что сидели за столом и беседовали, вдруг начинают совокупляться – один человек тычет в другого каким-то отростком, один человек у другого лижет и сосет органы, которые совмещают две столь не похожие друг на друга функции.

Верующие люди упорно не хотят замечать этого издевательства, этого, как принято в рекламных роликах – два в одном. Такое просто невозможно, будь человек действительно творением божьим. Именно это обстоятельство косвенно доказывает обратное, в противном случае, надо поставить вопрос: а кто такой этот Бог, если он допустил в собственном творении подобную мерзость?

Вообще, можно поставить вопрос шире: кто такой этот Бог, если он сотворил человека по своему образу и подобию? Неужели он сам так же слаб, лжив, низок и несовершенен, как человек?

56

Журчанье Франции и жажда жизни в имени твоем!

Лесных полян стеклянный обоюдоострый снежный звон…

Жирафы стройной изысканный ручной кинжал…

И росчерк ясный.

И обман.

57

Я отвлекся. Возможно, то, что произошло вчера, настолько непостижимо, что мозг отказывается воссоздать эти удивительные картины вчера.

Она отдалась – эта рыжая, на двадцать пять лет младше, Женечка…

Мои женщины сначала были гораздо старше меня, потом пошли, в основном, ровесницы, затем – младшие, на десять, от силы на пятнадцать лет, и вот теперь – почти совсем еще ребенок, Лолита, бутончик мой нераспущенный.

Попытаюсь представить, какими глазами она может смотреть на меня. А какими глазами смотрел я, когда меня, пятнадцатилетнего, соблазнила медсестра, которой было тогда… Сколько же ей тогда было? Теперь, она, наверное, уже истлела в земле, а прежде превратилась в сморщенную желтую старуху. Мне самому не так долго осталось до этой сморщенности, желтизны, смертельных пятен лентиго…

Итак… Начинаю думать о ней, вспоминать, что было вчера, но как бы падает в голове какой-то барьер, захлопывается черная дверь… Вообще, последнее время что-то происходит с моей головой, от спирта, наверно. То не могу вспомнить чье-то доброе имя, то забываю, что было час назад. Или это и есть первые визиты старости?

Вчера… Мы пили кофе, вернее, это я пил кофе, а себе она заварила чай. Жан уехал по срочным делам, мы остались вдвоем. Когда он выходил, я заметил, что он как-то нехорошо, со значением улыбается. Помню, мне стало тогда тоскливо от этой улыбки: она имела бы какой-то смысл, подумал я, будь мне хотя бы на десять лет меньше, и так же я оставался вдвоем в квартире с молодой, безумно красивой девушкой…

Мы занимались схемами, диаграммами, графиками… Я нюхал ее. Я чувствовал удивительное возбуждение, болезненную, мощную эрекцию.

Помню, в юности, когда еще в школе, в далеком и провинциальном Брянске, когда мы собирались, чтобы потанцевать… Точно такое же чувство.

Я был еще мальчиком, ночами я плохо спал, смертельно борясь с онанизмом и, надо заметить, успешно. Ценой моих побед над плотью было, однако, колоссальное дневное возбуждение, граничащее с безумием. Вероятно, такие как я, борцы, в конце концов, становятся насильниками и навсегда исчезают в концлагерях.

Я ловил любую возможность прикоснуться к девочке и, разумеется, очень любил танцевать. Мои родители даже опасались, что я стану балероном, то есть, поступлю в хореографическое училище, звездного успеха, конечно, не добьюсь, так и пропаду в столице под каким-нибудь московским забором, после долгих лет неудачничества, пьянства, содомического растления… Обо мне ходила слава самого лучшего танцора в городе, девушки охотно приглашали меня на белый танец, иной раз по двое с разных концов зала – они шли сквозь толпу, сияя, и вдруг, заметив друг друга, останавливались смущенно, и меня приглашала третья, внезапно вывернувшаяся из толпы…

Помню, я даже сунулся, маленький дурачок, в центральный дворец пионеров, где была балетная школа, и танцевал там, перед учителем, кружась и высоко вскидывая ноги на деревянном полу. И он послал меня на хер…

Потому что на самом деле я и вовсе не умел танцевать, а девочки наперебой приглашали меня – я гораздо позже это понял – из-за того лишь, что слишком бурная, слишком быстрая была у меня эрекция во время танца, не как у других мальчишек, которые по несколько раз в день усердно отбивали руками.

Представляю, как наши чистые девочки, наши брянские дурочки, действительно, невинные в физическом смысле, поскольку в те времена целколом порой затягивался лет до девятнадцати, как они шушукались, обсуждая меня по своим углам, и правда ли они так и говорили в те комсомольские времена: потанцуй вот с этим, у него всегда стоит? Нет, в чистые, светлые, комсомольские времена они говорили: вот с этим потанцуй, он очень хорошо танцует, он самый лучший в городе танцор… И вот уже слово танцевать меняет свое значение, как и другие тотемные глаголы – гулять, иметь, спать, дружить, любить, жить, и ясно, что потанцевать – это на глазах у сотни людей потереться о набрякший член незнакомца, невинно истекая слизью в черных комсомольских трусах…

58

Журчанье Франции и жажда жизни, страсть —

Все в имени твоем!

Лесных полян стеклянный снежный звон…

Глаза оленя!

Жирафы стройной рой ручной кинжал…

И росчерк ясный.

И обман.

59

Но я опять отвлекся. Более чем тридцать лет минуло. Я сидел над куриными накладными, графиками, диаграммами. Мы касались друг друга краешками рукавов, один раз она завозила ногами под столом и мы соприкоснулись икрами… Когда я встал, чтобы сходить в прихожую за спичками, она все увидела. И покраснела… И я сразу вспомнил свой первый раз. Пожилая медсестра в областной больнице, которая делала мне укол – лет ей было все же не меньше сорока – так же вот увидела и покраснела тогда. Боже, она ведь тоже была рыжая. Или крашеная… Она посмотрела мне в глаза и вдруг схватила меня, прямо за… Тогда уж и я покраснел, а она, уже ничуть не смущаясь, как дело пошло, профессионалка, ловким жестом замкнула дверь процедурной, и я познал этот бесчеловечный акт сразу, в каких-нибудь пятнадцать минут, во всех его возможных способах и проявлениях, минуя изнуряющие вечера поцелуев, лавочек, нежных смешков с влюбленными, сильно потеющими девушками…

Вообще, как я сейчас полагаю, это несчастное физиологическое обстоятельство определило всю мою дальнейшую судьбу. Я перестал ходить не только на танцы, но и на пляжи, в спортивные залы, в результате я почти разучился плавать, быстро потерял форму, стал заядлым туристом комариного Севера. К каким только ухищрениям я не прибегал, какие изобретал с резинками гульфики, чтобы прятать маленького Микрова: помню, как мать нашла у меня один из этих странных предметов моего туалета и долго близоруко рассматривала его на вытянутой руке…

Фатальным образом был определен тип всех моих женщин, поскольку мое знакомство с ними начиналось одним и тем же образом, что играло роль своеобразного фильтра.

Вот и вчера, когда я вернулся в комнату, спичками гремя, Евгения, передавая мне сигареты, вдруг оступилась на высоком каблуке, и мне пришлось поддержать ее: мы соприкоснулись, маленький Микров затрепетал, прокладывая себе дорогу, мы сотворили жадный безумный поцелуй, и тотчас полетели в разные стороны наши одежды… Какое животное, какое чудесное, сильное, дикое животное…

Потом я сбегал в палатку, мы пили португальский портвейн, вместе купались в ванной, снова пили, я пил португальский портвейн из ее грудей…

Мы почти не говорили, да и о чем с ней говорить? Правда, под конец она меня удивила:

– Я ведь с первого взгляда тебя полюбила, Иван. Прямо тогда, в метро. Мне прямо тогда сразу захотелось с тобой в какой-нибудь парк побежать или подъезд. Я еще подумала: на фиг я ему нужна, профессору, столичному фраеру… А я вообще девушка верная, честная, ты не смотри, что я так выгляжу. Это обман. Я ведь очень подло выгляжу, да?

– Ну что ты! – смягчил я. – Нормально ты выглядишь.

– Меня с детства все за блядищу принимали, проходу не давали. Иной раз десять раз подумаешь, прежде чем из дому выйти.

И те-де и те-пе. Скотинка! Надо же… Но слово скотинка я произношу с восхищением…

Подобно матерому уголовнику, который для очередной аферы в поезде представляется, скажем, инженером, наивно полагая, что слово может скрыть его блатное рыло, Евгения щебетала всю эту чушь и простодушно верила, что я ей верю. Мы не умеем представить работу интеллекта, чей уровень выше нашего собственного, и, затевая обман, можем рассчитывать только на себе подобных. Обман удается лишь потому, что обманутый испытывает стыд: вот почему мы подаем мелочь нищему мальчику в метро, краем глаза подмечая, какая у него толстенькая, откормленная попка.

На обратном пути я напился, останавливаясь у каждой палатки и усугубляя маленькими бутылочками коньяка – я выпил их три, чтобы залить свои лживые глаза. Жена ничего не заметила. Ей и так было не до меня: она снова обожралась шоколадом, мы вошли почти одновременно, она еще дожевывала, входя.

– Опять не вытерпела, – призналась она, хлопая себя по карманам, и через несколько минут ее потянуло блевать.

Я слушал эти грубые, никак не вяжущиеся с образом хрупкой женщины звуки, и говорил себе: слушай, слушай… Чем больше я увижу в этой женщине мерзости, тем лучше.

– Сла-а-аденького, – передразнил я ее, когда она, бледная, выползла наружу, и тут же увидел, как краска наливает ее щеки, и услышал:

– Что ты вообще понимаешь, ты! Я люблю сладкое, я такая, и все. Я буду делать то, что я захочу, жрать, то, что захочу. Какое тебе дело, вообще?

Она говорила, я слушал. Что-то темное ворочалось во мне, ворочалось, пока не прорвалось наружу, как тогда… Моя рука помимо воли сжалась, и я ударил ее в живот, потом удивленно посмотрел на свой эрегированный розовый кулак и снова ударил сверху по спине. Скорченное тело распласталось у моих ног. Шатаясь, я сделал несколько шагов и рухнул ничком в кровать. И немедленно вырубился.

60

Профессор совершенно прав – разве можно любить людей, у которых органы, предназначенные для того, чтобы заниматься любовью, практически совмещены с органами, предназначенными для того, чтобы гадить. Разве можно любить таких людей. Впрочем, не бывает никаких других людей. Я ненавижу людей, ненавижу людей.

Совмещение органов – два в одном – и есть ключ к пониманию сущности человека. Вот почему в человеке так мирно уживается высокое и низкое, доброе и злое, черное и белое, вот почему так зыбок, так расплывчат образ человека вообще.

61

Свойство тела вообще не является принадлежностью тела как такового, и уже тем более не претендует на неотъемлемость. Например, такие свойства как запах тела, цвет его и вкус могут быть изменены искусственно. Вес тела, в отличие от массы, есть функция тяготения на данной планете.

Сегодняшняя медитация касалась именно массы.

Масса, являясь лишь свойством тела, должна быть подвержена произвольному изменению извне, как и любое другое свойство.

Взять, к примеру, цвет. Казалось бы, изменение цвета тела косвенно связано с изменением его массы, если учесть ничтожную величину, идущую на наружный красочный слой. Но возможно также изменение цвета и внешним образом, то есть, путем изменения освещения, и в этом случае, масса тут совершенно не при чем.

Люди еще не научились варьировать массу как свойство, но когда это произойдет, материальные тела смогут существовать в совершенно непривычных для людей качествах: скажем, мгновенно набирать скорость, или же менять ее направление…

Что за чушь из школьного курса физики? Откуда во мне эти мысли – каким-то мгновенным вихрем пронеслись еще в полусне, с похмелья… Будто бы кто-то генерирует на моих мозгах, словно я женщина, какие-то свои соображения. Как я однажды пошутил своей жонке… Боже мой! Вспомнил…

Я окончательно просыпаюсь, будто свалившись откуда-то, все еще сжимая в ладонях чьи-то твердые груди, которые немедленно тают и желеобразно просачиваются между пальцев… Я смотрю на свои руки и ужасаюсь – как рыжим своим развратом, так и домашним буйством, но все-таки рыжий разврат, наряду со своей слизистой мерзостью, несет сильную положительную эмоцию, только вот, в сумме с вектором рукоприкладства, выбрасывает на поверхность сознания – ноль. Мне не хорошо и не плохо – мне никак. Только во рту говно и мучительно хочется пить, и столь же мучительно – хочется наоборот. Пью из кувшинчика, в котором отстаивается вода для цветов, пью жадно, с надрывом, затем выливаю остаток воды в цветок и на ее место делаю наоборот, в кувшинчик, потому что не представляю, как выйду сейчас в коридор и увижу ее. Я включаю Beatles: “Scrambled legs”, ее любимую песню. Я хочу дать понять своей избитой жонке, что проснулся, однако она не вошла: слышно ее на кухне, как она хлопает дверцами шкафов.

Алкоголь последнее время все хуже действует на меня: похоже, произошло какое-то сугубо энгельсовское изменение: я перестал терять память, что странно: раньше я помнил отчетливо лишь начало пьянки, медленно затягивая спасительным туманом свои вечера, теперь картина опьянения стоит передо мной едва ли не ярче обыденной, зато я стал агрессивен, гадок и глуп: за последний год я уже второй раз поднимаю руку на свою жонку, а в первый я чуть не забил ее до смерти.

Это не правда – что у трезвого на уме то у пьяного на языке – ощущение такое, будто в пьяного человека вселяется какой-то другой человек, да, это совершенно другой человек, или, может быть, вообще, это – какой-то нечеловек.

Это некая сущность, которая живет глубоко внутри своего носителя, и в пожизненных трезвенниках она также живет, но никогда не выходит наружу. Она поднимает голову, ладонью вниз заталкивает человека, будто топит его, и говорит миру:

– Вот я!

Она мыслит иначе, совершает иные поступки, у нее совершенно другой характер, она – не я, и поэтому я, настоящий я, личный – не могу нести за нее никакой ответственности.

Это очевидно, это лежит на поверхности, но, тем не менее, люди не желают думать об этом, и за неуправляемые действия другого отвечает, опять же, сам этот несчастный, вплоть до того, что в судопроизводстве опьянение является не смягчающим, но отягчающим обстоятельством. Преступление совершил один, а судят другого, причем, еще строже судят, чем если бы то же преступление совершил он сам. Вместо этих пространных рассуждений мне бы надо немедленно встать, выйти на кухню и попросить у нее прощения. А Beatles между тем, продолжают, как и тридцать лет назад, когда я был юным, наивным, трезвым еще…

Scrambled legs,

Oh my baby, how I loved your eggs,

Now it looks as they’re old funny pegs,

Oh, I began with honey quex…

Я звоню в институт, сказать, что сегодня меня не будет. Трубку берет Павел Пульских, адъюнкт. Он единственный, кто посвящен в куриный мой дивертисмент, он мой сообщник и тоже преступник. Он согласился на это дело, почти не раздумывая, так же как и я. Пожалуй, и нет у меня такого сотрудника, который бы не пошел на это грязное дело, можно было просто созвать официальное совещание и все предать полной гласности, а то непонятно, почему нечистый на руку Пульских должен получить большую долю, чем все остальные…

Я одеваюсь и иду на кухню, к своей жонке, я готов ей в ноги упасть, и ноги мои, в самом деле, подкашиваются, я еле волочу свои ноги, пораженные ангиоспазмом, и лишний раз убеждаюсь, что благими намерениями…

Она сидит вполоборота за кухонным столом, где, среди луковиц и перевернутых тарелок, светится мой лаптоп. Она манипулирует пальцами, и текст исчезает с экрана. Но дискета, я вижу, вставлена в щель дисковода! Я завладею ею, чего бы мне это ни стоило.

62

Это чудесно – свалить свои несчастья на кого-то другого, причем – неизвестно кого. Это удобно и трогательно:

– В него вселился дьявол!

– Я был сам не свой!

– Не знаю, почему я это сделал!

– Я потерял управление!

На этот счет даже придуманы какие-то медицинские теории – о сознании и подсознании, всяких темных силах, живущих внутри людей. Суть-то, конечно одна – снять с себя ответственность, обеспечить существованию своего разума наивысший комфорт.

Это логично: ведь если бы люди знали и хотели узнать всю правду о себе, то вряд ли кто-либо из них доживал до совершеннолетия в здравом рассудке.

Тяжел запах твоего говна, человек.

63

Значит, он опять ссыт в окно. Как-то раз я вошла к нему утром, думая, что он еще спит, а он стоит в своей пижаме у раскрытого окна, стоит и ссыт в окно, ссыт, ссыт…

Вчера он опять избил меня, с кайфом, с садистским наслаждением.

За что ты опять избил меня?

Нет, можно подумать, что я действительно достойна вожжей, я, сучка, блудница, я признаю, что изменяю тебе, и ты целуешь меня вечером в те же самые губы, которые утром были облиты спермой другого мужчины, но ведь ты же не знаешь об этом, ты!

Ты бьешь меня – не как блудницу и гадину, а как жену, которая тебе верна, готовит тебе еду, стирает твои сранки, ублажает тебя в постели, заботится о тебе – «жонка» твоя!

В первый раз ты избил меня, когда я действительно такой была, и сейчас, во второй раз, ты избил меня точно такой же, потому что в твоей башке я такой и осталась.

И он завел свою постылую музыку опять.

Я ненавижу эту песню, ненавижу Beatles вообще, но всегда приходилось соответствовать – не столько потакая твоим прихотям, сколько боясь твоего снобизма: ведь тот, кто не любит Beatles, не имеет вкуса к музыке, так ведь?

Ну, чего стоят эти слова, эти ужасные, никакого отношения к поэзии не имеющие слова?

Walrus walls,

Oh my baby, how I loved your balls,

Now they looks as empty squirrel halls,

Oh, I believe in rolling rolls…

Они мешают мне сосредоточиться, выстроить буквы в единственно возможном порядке, а я должна, именно сейчас должна вновь обратиться к своему дневнику…

Но что это?

В падающем списке недавно сохраненных файлов я нахожу какой-то микровский Mydream, из любопытства его открываю и вижу подробную запись его сновидения!

Что же может сниться профессору Микрову?

Читаю, надеясь узнать что-то новое и гадкое, но вскоре меня охватывает ужас.

Микрову снится планета, та же самая, которая не раз снилась мне самой!

Именно эта планета с огромными реками, у которых не видно берегов… Всегда ветры – сильные и теплые… Небо кажется безмерным, очень высоким, и облака, огромные, белые, кучевые облака плывут неправдоподобно высоко… Все на свете – деревья, овладевшие холмами, валуны в буйной траве – кажется большим, будто в детстве… И это снится мне уже давно, сколько я себя помню…

Меня невообразимо тянет туда. Мне хочется навсегда остаться там, одной… Но почему Микров увидел мой сон? Мой чудесный, дорогой, мой поэтический сон, который я никому не рассказывала, даже Жану…

Все это надо записать, немедленно…

4 октября

Случайно открыла в Компьюторе файл Микрова. Это сон о планете, которая снится мне. Это – планета больших величин. Я хочу туда. Огромные облака над равниной. Гор действительно нет. И я лечу над холмами, голая.

Это мистика. Наконец-то я поймала её за хвост. С поличным. Если исповедывать материализм, то это не имеет никакого объеснения. Это доказательство того, что существует тонкий мир. Интересно, что скажет Микров, когда я предъявлю ему это доказательство?

Врочем, это слишком явно. Это – первое прямое доказательство. Наверно, я всё-таки рассказала как-то свой сон Микрову, но только не помню теперь. А он запомнил, собака. И видит теперь мой сон. И воспомнит, как кондовый материалист, когда именно я рассказала ему этот сон. Дату и время назовёт.

Ничего не осталось в жизни уже моего. Всё – его.

Это слишком уже. Это пора прекратить давно. Кажется, я знаю выход, хоть это и страшно. Ведь может он просто заболеть. Он уже не молодой человек, в его возрасте болеют уже.

Я знаю один способ, который наверняка сделает…

Микров входит. Я не успеваю сохранить файл и просто выключаю компьютер. Может быть, это и хорошо, что не записался мой план – слишком страшно…

Что, если внутри человека, глубоко внутри, спрятанная так тщательно, что и сам он того не подозревает, живет некая чуждая сущность; она-то и руководит его мыслями, поступками, а он – человек – лишь только ее наблюдатель?

64

Кажется, она интуитивно нащупала истину, но снова пройдет мимо, ибо истина слишком чудовищна, чтобы можно было в нее поверить.

Человек устроился удобно в тенетах своего разума, он никогда не примет истину, он искренне будет считать ее клеветой. Допустим, существование Бога и Дьявола будет доказано научно, на уровне школьной теоремы, ну и что из того? Атеисты останутся атеистами, равно как верующие остались верующими даже тогда, когда научно было доказано отсутствие Бога и Дьявола.

Мне нужен отдых.

Почему я должен заниматься людьми? Ладно, пусть это слишком общий вопрос, обсуждению не подлежащий. Тогда почему я должен заниматься именно этими двумя людьми? Пусть я и сам когда-то выбрал их, у меня были на то какие-то свои причины, но теперь мне кажется, что это было ошибкой, и, может быть, мне следовало бы выбрать каких-нибудь других людей?

65

Я растерян, у меня нет слов, на меня накатывает волна жалости, бедная моя жонка, ее ведь тоже можно понять: она выходила замуж за перспективного ученого, хотела жить у него в тепле и достатке, заботиться о нем, воспитывать детей, а он, то есть я, что я дал ей?

Все оказалось совсем не так, как ей грезилось: когда брачный период закончился, выбранный ею мужчина превратился из любезного веселого жениха в угрюмого мужа, которому нет дела ни до чего, кроме курей…

Она говорит:

– Сейчас будешь завтракать или попозже?

Я говорю:

– Абсолютно не хочется есть.

Я понимаю: мы ни слова не скажем о вчерашнем, и все это останется с нами, будет стоять в шкафу, в скрипучей коллекции наших скелетов.

– Мне снился удивительный сон, – говорит она. – Я видела огромную планету, покрытую реками. Огромная, плоская равнина. Гигантские облака…

Я угрюмо смотрю на нее. Вот он, повод, хватай его!

– Значит, ты прочитала мои записи? – говорю я. – Ты без спросу открыла мой личный дневник?

– Вовсе нет… – она закусывает губу, лживая дура.

– То есть, да, случайно… – вскоре, однако, сознается она. – Я только хотела сказать, что и мне самой, правда, всегда снится похожая…

– В таком случае, – говорю я ледяным тоном, – я тоже имею такое право.

Я щелкаю кнопкой дисковода и ее дискета в моих руках. Я быстро прячу ее в карман халата.

Но ее реакция поражает меня. Она… смеется. Она запрокидывает голову и хохочет, рассматривая потолок, словно в романе какого-нибудь Саканского. Что ж, дорогая! Возможно, это твой последний смех…

66

В словосочетаниях умная женщина и умный мужчина определения столь же различны по смыслу, сколь и определяемые слова. Было бы неверным утверждать, что женщины лишены интеллекта вообще, но интеллект их настолько отличен от мужского, что в некоторых вопросах высокий женский и низкий мужской проявляют себя одинаково. Например, высокоорганизованная женщина и низкоорганизованный мужчина одинаково лишены многих качеств, например, естественнонаучного любопытства. Если высокоразвитый мужчина всегда стремится к познанию мира, и это стремление можно даже считать критерием его организованности, то работяге со сталелитейного завода и какой-нибудь пожилой писательнице в равной степени нет никакого дела ни до строения клетки, ни до устройства Вселенной. Ни тот, ни другая знать не хотят, что собой представляют, скажем, кометы.

– Я тут с утра до ночи вкалываю, нах бля, я чушки стальные таскаю, бля нах, вечером у телека лежу, в пятницу ханку жру, а ты мне тут за кометы гутаришь, да я ж тебя, козел сраный, мордой об стол, мордой, мордой, – примерно то же могла бы сказать и пожилая писательница, правда, в других выражениях и с другими реалиями:

– Я, видите ли, занята глубокими проблемами человеческого бытия и сознания, я изучаю мировую религию и культуру, философию, пишу детские стихи, по воскресеньям хожу в церковь, и внуков нянчу, так что, вали отсюда, козел сраный, мужчина, со своими кометами, нах бля…

Можно ли сделать из этого вывод, что мозги примитивных мужчин целиком и полностью женоподобны?

Между тем, кометы – это небольшие, поперечником в несколько километров, космические тела, состоящие из рыхлого, сильно загрязненного снега и льда.

Ядра комет обращаются вокруг Солнца по сильно вытянутым эллиптическим орбитам, и большую часть своей жизни комета проводит на периферии Солнечной системы, в холоде и темноте, но когда, раз в несколько десятилетий, комета приближается к Солнцу, ее ядро нагревается, и замерзшие газы, испаряясь, образуют ее голову и хвост, размеры которых колоссальны: их хвосты тянутся на сотни миллионов километров, а поперечник головной части нередко превышает диметр самого Солнца.

Существует мнение, и это единственное, что ассоциируется с понятием кометы в мозге женского типа, будто бы кометы, кроме своих физических, имеют еще и некие мистические свойства: предвещают глобальные события в человеческой истории, преимущественно, катастрофического характера.

Мистические свойства всегда приписываются явлениям, если знание их физических свойств недостаточно или отсутствует вообще. Это касалось в свое время таких явлений, как молнии, метеоры, затмения, солнечные и лунные, даже обыкновенные дожди. И в наше время некоторые народы, в целом обделенные научными знаниями, продолжают обожествлять перечисленные явления, равно как и отдельно взятые люди в культуре народа высокоразвитого.

Что касается комет, то мистическая природа была приписана одной из их недавних загадок – нестабильной периодичности. Так, комета Галлея может появиться в окрестностях Земли то через 74 года, то через 76 лет, казалось бы – нонсенс с точки зрения небесной механики. Сравнительно недавно эта загадка была благополучно разрешена, но люди, которые об этом еще не знают, люди, которым на самом деле нет никакого дела до комет, продолжают верить в их чудесную природу.

Однако, загадка нестабильной периодичности комет объясняется довольно просто: на расстоянии около 150000 астрономических единиц от Солнца, там, где Солнце по виду практически не отличается от других звезд, со всех сторон нашу систему окутывает облако Оорта, состоящее из потенциальных комет – миллионов ледяных глыб, произошедших, вероятно, в результате взрыва десятой планеты Солнечной системы, имевшей массивную ледяную кору. Под действием возмущений со стороны ближайших звезд некоторые из них могут приобрести орбиты с малым перигелийным расстоянием, пересекающие планетную систему. Таким образом, комета может то возникать, то появляться, по нескольку десятилетий отсиживаясь в районе облака Оорта…

Все это можно было бы опустить, ограничившись одним логическим рассуждением. Дело в том, что из тысяч существующих комет мы видим лишь единицы, те, которые либо имеют большие размеры, либо подходят слишком близко к Земле. Разумеется, о земных катаклизмах «предупреждают» только видимые кометы. Вопрос в том, какую именно комету считать видимой – ведь есть кометы, которые, приближаясь к Земле, видны только в южном полушарии, есть кометы, которые видны только людям с особо острым зрением, в этом последнем случае, какой процент видимости надо брать за точку отсчета, и как здесь учитывать постоянно прогрессирующую близорукость человечества с одной стороны, и набирающие силу методы лечения близорукости – с другой?

Однако, как ни крути, какая-то определенная связь между появлением хорошо видимых комет и историческими событиями все же прослеживается… Почему?

Здесь причина, конечно, не в комете, а в психологии человека. Если большинство людей на земле верит в комету как в мрачный вестник и в силу своей веры ожидает катастрофу, то все их усилия будут бессознательно на эту катастрофу направлены. В таком случае, действительно может начаться война или разразиться революция – и связана она будет именно с появлением кометы, только причинно-следственная связь реализуется тут с точностью до наоборот.

67

Словно дворник какой-то в моей голове, машет лихо метлою, сметая осенние листья. Я одна на земле. Люди выпали осенним листопадом, все до последнего листа. Он нагреб огромную кучу посредине двора и, нервно чиркнув спичкой, запалил…

68

Журчанье, жажда жизни, страсть, обман —

Все в имени твоем, о мой кинжал!

Лесных полян стеклянный снежный звон…

Жирафы стройной бег среди озер…

И росчерк ясный рог оленя межу строк…

И смерть в конце пути, как злой итог.

69

Я хочу вывернуться наизнанку.

Я хочу щеголять перед ним своими сизыми внутренностями – кокетливо трясти легкими, красным сердцем зазывно трепетать…

Я хочу быть большим белым червяком, чтобы путешествовать по его кишкам.

– Я хочу быть твоим тампаксом, – говорит Жан.

– А я хочу быть твоим гандоном, когда ты трахаешь другую женщину в зад, – говорю я.

Так мы играем иногда словами…

70

Теперь понятно, почему она смеялась: файл на ее дискете защищен паролем. Не зря, однако, прошла она компьютерные курсы, хоть и работать потом не захотела, но все ж пригодилось.

Diary – так называется ее файл, и совершенно ясен его смысл: дневник, а никакие не стихи.

Представляю, о чем моя девочка пишет и, может быть, даже и не хочется знать, ибо скука все это, смертельная скука.

Вряд ли кто-нибудь у нее есть, я и вовсе не знаю за ней никаких знакомых мужчин, разве что только пресловутый Полянский Жан, которому она и в гробу не нужна, старая…

Впрочем… Если и подозревать любовника, то иной кандидатуры не найти. Прошло то время, когда я грешил на нее, думая, что она вытащила какого-то тайного возлюбленного из своего поэтического прошлого, вышла за меня, не прерывая с ним отношений, изредка, но бурно встречается с ним… Несколько первых лет мучила меня эта дивная галлюцинация, пока не отпустила совсем.

Спросил невзначай, после обычных лобзаний, у Евгении:

– Тяжело, небось, твоему брату: работа, поездки… Девушка-то у него хоть есть?

– Нету девушки, – горестно вздохнула сестра. – Времени нет.

Но что-то прозвучало не так. Она не умеет врать, то есть, неправильные слова: когда говорят о ком-то, что он не умеет врать, имеют в виду, что это честный человек, здесь же другой случай: моя рыжая сучка – лживая насквозь – очень хочет соврать, но действительно, по глупости своей – не умеет.

И что-то меня задело. Зачем ей скрывать, что у брата есть девушка? Если нету, то кого ей скрывать?

Я скопировал файл Diary на винт, переименовав, и пытался работать с ним. Хорошая фирма Microsoft – содержимое файла можно открыть другими редакторами, но там он превращается в бессмысленный набор символов. Очевидно, пароль в файле значит, что он как-то кодируется. Но если есть код, то можно подобрать и ключ.

Спросил программиста в своем отделе, он подтвердил. Не зная пароля, прочесть файл невозможно, вот если попытаться дешифровать… Вспомнили «Золотого жука» Эдгара По и римейк по нему – «Пляшущих человечков» Конан Дойла…

Опять встречаю доктора Бранина, на сей раз – лицом к лицу. Хлопаю его весело по плечу: ты как здесь оказался, Саид!

Курим по цигарке, беседуем о том, о сем. Оказывается, Бранин уже три месяца работает у нас. Почему не позвонил? Да некогда как-то… Лживые глаза.

Спрашиваю о «Юлии». Ничего не знает. Не видел ее с тех пор, как оставил клинику.

Расстаемся. Я чувствую, что здесь что-то не так. Чувствую, что вся история с Браниным, его новая секретная работа – все это как-то связано с «Юлией», с моей дочерью.

71

Вот уже более десяти лет мы живем вместе, в этом мучительном браке, только ты да я, представители последнего поколения брака на двоих. Следующее будет вступать в брак по другим законам: по трое, по четверо, в произвольном количестве самок и самцов.

Уже никого не устраивает этот тупик, эта замкнутость в пары, миллиарды людей живут парами, мучаются, не видя выхода, не понимая, что выход уже близко, только что и ждут сигнала – бессознательно…

То тут, то там уже появляются многочленные семьи, с каждым годом их становится все больше, уже появляются первые книги и фильмы, прокладывающие дорогу новой морали, уже стал нормой гражданский брак, уже сняты условности с группового секса, уже не кажутся аномальными внебрачные дети, уже давно в норме развод…

Еще немного – и человечество полностью переориентируется, групповой брак будет оформлен законодательно, станет общепризнанной нормой…

Мы с тобой последние могикане здесь – муж да жена…

72

С наслаждением вдыхаю запах его пота, его мочи, его дерьма… Я бы с удовольствием выпила его мочу, схавала его дерьмо, высосала его склизкие сопли, вылизала бы его гнойные лейкоциты, если бы не знала точно, что меня сразу же вырвет… Склоняюсь над унитазом, когда он только что сходил, и вдыхаю, с шумом вдыхаю его молекулы, натягиваю на нос его ботинки и молекулами наполняюсь, чтобы еще слаще ненависть свою вскормить, чтобы вечно пребывать в состоянии тошноты – в этом сумеречном доме, в этой жизни с ним, в этой лжи…

Ублюдок!

Когда ты сдохнешь, я прибегу на твою могилу – ночью при полной луне – и навалю жирную клейкую кучу, кончая при этом от счастья и хохоча на луну, а после вышвырну все твои вещи на помойку, все до последней тряпочки вынесу: водкой оставшейся оболью и подожгу.

Гадина!

И приглашу санитаров с санэпидемстанции, квартиру продезинфицировать, чтобы духу твоего больше не осталось в этих стенах.

Никогда!

73

Сегодняшняя медитация касается социального устройства человеческого общества. Его организация поражает не менее, чем сам отдельно взятый человек.

Фатальная неспособность людей к взаимопониманию, основанная на отсутствии малейших телепатических способностей, приводит к тому, что отдельная особь не в состоянии учитывать интересы другой и самостоятельно корректировать свое поведение в крупном сообществе, как это делают здругдглягли.

Уже небольшая группа людей, собравшись вместе для какой-нибудь цели – сделать общую работу или произвести так называемый отдых (то есть, собраться именно для того, чтобы не делать никакой работы) не в состоянии действовать в гармоническом единстве. В результате любого объединения в группу, они ссорятся, дерутся и в конечном итоге остаются недовольными друг другом.

Чтобы облегчить свое существование, группы людей вынуждены назначать координатора для осуществления своих действий. Таким координатором может являться один человек и, если группа невелика: он разъясняет каждому члену группы его задачи, время от времени применяя к нему физическое воздействие, попросту ударяя палкой.

Координаторами больших групп являются также группы, которые требуют, в свою очередь, координатора для своей деятельности. Таким образом на Земле возникают государства.

Функции государства ничем не отличаются от функций лидера, который бьет членов своей группы палкой. Однако на этом, высшем уровне, придуманы более громоздкие средства управления, например – законы, мораль, религия – эти и многие другие институты постоянно разрабатываются с целью управления растущими массами людей.

Государства, однако, не в состоянии справиться традиционными средствами, поэтому они делят свои полномочия с другими общественными организациями, многие из которых, как ни парадоксально, находятся вне закона.

Физических и духовных средств, опять же, становится недостаточно, и на помощь приходят химические, так называемые наркотики. В этом смысле, государства и незаконные структуры четко разграничивают эффективные вещества: государства воздействуют на человеческие массы алкоголем, а незаконные структуры – наркотиками.

Алкоголь и наркотики часто используются людьми в их отношениях друг с другом, на бытовом уровне. Один человек часто воздействует на другого химически, чтобы ослабить его волю, использовать в своих целях. Мне все труднее работать с профессором в последнее время, поскольку его новая женщина каждый раз подсыпает ему в вино какое-то наркотическое вещество – с тем, чтобы усилить его наслаждение и еще крепче привязать к себе. Ясно, что эта парочка строит насчет моих подопечных далеко идущие планы, и мне иногда даже становится их жалко.

Порой на несколько часов я теряю контроль не только над ним, но над собой, и наблюдение вовсе становится невозможным. Мне самому требуется отдых после этих случаев «опьянения», двое или более земных суток – вот почему мой отчет получается все более отрывистым, это еще плюс к обычным немротомическим помехам среды.

74

Первый снег всегда требует крови, и кровь всегда появляется, но только на второй день, потому что первый снег, по известным метеорологическим причинам, выпадает обычно ночью, а носы разбивают, зубы дробят, как правило, вечером. Я бродил сегодня по парку и никакой крови не видел. Кровь будет только завтра, а пока – спасибо тебе, белый, что закрыл собой мусор, грязь и дерьмо…

75

Не только ублюдки ходят без шапок в морозы, но и ублюдицы: сегодня наблюдал двух девок лет семнадцати, в коротких шубках, самовязных колготках, созданных, по-видимому, немощью какой-нибудь нищей старушки, но – без шапок.

Эта лихая манера, порожденная, конечно, бедностью, олицетворяет так называемую крутизну поколения, но в итоге приведет лишь к болезням. Эти любители пофорсить так никогда и не поймут, отчего они умерли…

Вот еще одна милая, наивная черта человеческого характера: мы всегда подменяем причины своих действий и никогда не задумываемся о следствиях.

76

Только истинные эксгибиционистки со стойкостью, достойной уважения, носят в такой мороз короткие юбки. Сегодня утром моя жонка вертелась перед зеркалом в пальтишке, которого не надевала уже несколько лет: вероятно, оно снова вошло в виток модной спирали. Я обратил внимание, насколько толстыми стали ее ляжки, и понял, что она напялила две пары шерстяных колготок, чтобы не замерзнуть в этом коротком пальто.

Мне стало жалко ее… Я увидел ее старость: вот она подходит сзади, огромная, и быстро, деловито снимает с моей женщины, словно какое-то платье, ее прежнюю кожу, сворачивает, прячет в карман и надевает другую, желтую и дряхлую… Это происходит так быстро, что я едва успеваю заметить мелькнувшие под кожей мышцы и жировые ткани, оплетенные венозными кореньями… Откуда это прямо-таки наркотическое видение?

77

Это первые пробы пера твоего, старушка зима! Белый пушистый снег только для белых пушистых людей – белый. Нет-нет! Он полон красок и разноцветных теней. Это ты, мой любимый, вливаешь в меня краски мира, как в широкий сосуд обожженной глины, это твои глаза отражаются в бесчисленных ледяных зеркалах моей холодной планеты.

78

Нарисую тебя в лодке посреди замерзшей реки – под розовым небом. Нарисую тебя в розовом небе алмазном, где звезды растут, как цветы. Нарисую тебя посреди цветов, чтобы пил ты, снедаемой жаждой, росу. Нарисую тебя посреди этой жажды – в лодке посреди замерзшей реки, под розовым небом, посреди цветов – пусть в облаках скроется голова твоя…

79

Что в имени мине твоем?

Журчанье Франции печальной

И Турции обрывок дальной,

В самосознании глухом.

Дрожит на свадебном листке

Жирафы профилю подобной

Строка – что надписью надгробной

Все вертится на языке.

Плывет челнок средь волн мятежных,

Бокалы выпиты давно.

Анатолийское вино

Звенит среди напитков нежных.

Но, в день печали, в тишине,

Произнесу его, тоскуя;

Скажу: есть память о тебе,

Есть в мире сердце, где живу я…

80

Лежу, пержу и нюхаю. Рукой махну и снова нюхаю. Перну, и снова махну рукой. Невыносим запах твоего говна, человек. Ужасен запах бытия.

81

Что же произошло с человечеством в девяностые годы, как объяснить эту тотальную скачкообразную деградацию, этот воистину вулканический вывал дерьма?

Удивляет уже не процесс деградации как таковой, а именно резкий скачок в этом процессе.

Сущность процесса была определена мной еще лет двадцать назад и подробно описана в одной из теневых статей, но ее не решился опубликовать даже самиздатский журнал. Его редактор – тогда молодой человек, нынче покойник – совершил типичную ошибку, приняв истину за клевету, что было довольно странно для истового диссидента.

В тот год я…

82

Сегодня все утро я чувствую себя необыкновенно хорошо, будто в ожидании какого-то заранее обещанного чудесного вечера. Или это давление прыгнуло, или это пятна на Солнце…

83

Человек несовершенен. Человек считает себя разумным существом, а прочие обитатели планеты, по его мнению, вовсе разумом не наделены. Это утверждение ложно, оно основано на гордыне и снобизме.

Я ненавижу людей. Хотя, в принципе, моя ненависть некорректна, поскольку она направлена против самой человеческой природы, которую невозможно изменить.

84

О черт, все кончилось… Сегодня мне так же плохо и мучительно, как и всегда. Вспоминаю вчерашний день, как вспоминают детство. Откуда берутся такие дни? Почему вчера я чувствовал себя здоровым и бодрым, почти счастливым, несмотря на не столь веселый, мягко говоря, общий фон событий… А сегодня… Нет, мы не муж и жена – мы ничто друг для друга…

85

Друг для друга, другдля… Гля… Что за наваждение? Откуда взялось это слово?

Здругдглягль!

Что-то не варит моя голова…

86

У Христа есть одна неисполнимая заповедь, которая сводит на нет всю его религию. Такие слова:

– Сказано НЕ ПРЕЛЮБОДЕЙСТВУЙ, а я говорю, что каждый, кто пожелал жену ближнего, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем.

В дискуссиях на эту тему я обычно делюсь своим собственным опытом. А именно: двигаясь по улице, я сам мысленно, в сердце своем, желаю женщину всякую, в которой есть хоть какая-то сексуальность. Не желаю я только старух и откровенных уродин. Жен друзей, как правило, не желаю, потому что они все некрасивы, несексуальны. Красивую женщину в нашем кругу встретить трудно, даже вообще – невозможно…

И то, у супруги Меньшикова, например, сексуальная грудь, и порой, сидя за общим столом, она испытывает возбуждение, наверное, желая кого-то из гостей. И я вижу, как напрягаются ее соски. И тогда я желаю ее, и значит – прелюбодействую в сердце своем.

То же и в «Кошке»: там женщин замужних гораздо больше, чем одиноких. Да и одинокие все – чьи-то крепкие подруги, считай – жены. Но стоит мелькнуть под полой белого или синего халата какой-нибудь округлой коленке… Или даже острой…

И я утверждаю за этими застольными разговорами, что каждый мужчина, если он не болен психически, испытывает те же чувства, что и я.

И тогда все возмущаются. Женщины начинают уверять, что есть мужчины, отличные от меня, например, ее муж.

– Почему вы так думаете?

– А он хочет только меня.

– Да с чего вы взяли?

– А он мне сам говорил.

– Так вот: ваш муж, сударыня, лжет.

И я вижу в ее глазах искреннее желание меня убить. И, перефразируя Христа, добавлю:

– Сказано НЕ УБИЙ, а я говорю, что каждый, кто пожелал убить ближнего своего, уже убил его в сердце своем.

Меня называют циником, потому что я говорю истину. И нет ничего на свете дороже и слаще истины. Я за истину любого друга-Платона отдам, любого здругдглягля, за истину я ему голову оторву.

Что за… Откуда опять взялось это слово? Что оно значит? Что происходит в моей голове?

Меня называют циником, и эти добропорядочные мужья-христиане публично клянутся, что я не прав, что не желают они никаких прохожих женщин, и только я один такой, больной, сексуальный маньяк. Но я им спокойно скажу в лицо:

– Сударь, вы лжете.

И именно поэтому нарушаете еще одну Его заповедь:

– НЕ СОЛГИ.

Уже третью. Которая спокойно вытекает, словно из озера река, из первой – провокационной.

– НЕ УКРАДИ, – тоже нарушается, за провокационной следуя, так как желать жену ближнего – это и есть хотеть ее у ближнего УКРАСТЬ.

Порой это желание так велико, что ты можешь захотеть и смерти ближнего, у которого желанная жена. Тем самым, нарушив еще одну заповедь – по второму кругу…

– НЕ КЛЯНИСЬ!

Да ладно вам, как говорил старина Мюллер. Как раз и клянетесь, и именно в том, что не желаете всех женщин подряд.

Дальше у них обычно не хватает аргументов, и они приступают к мордобою. Но вряд ли они при этом желают по своей морде получить. Вот и выходит, что рушится в этой системе отсчета и еще одно:

– НЕ ПОЖЕЛАЙ БЛИЖНЕМУ ТОГО, ЧЕГО ТЫ САМ НЕ ЖЕЛАЕШЬ СЕБЕ.

Вот какая скрытая бомба заложена в этой религии – религии, которую сильные придумали для слабых, богатые для бедных, евреи для гоев.

Но что-то не можется мне думать об этом дальше. Из головы не выходит этот безумный здругдглягль.

87

Человек за свою жизнь проходит такую муку, которая вам и не снилась, здругдглягли, друзья мои!

88

Я всегда завидовал мужчинам, которые находят искреннее удовольствие в общении с женщиной. Они могут обсудить с женщиной свои дела и чувства, могут высказать свои глубокие мысли и с интересом выслушать ее глубокие мысли, поиронизировать, поспорить. Не только в этом отношении я всегда завидовал дуракам, но и во ве…

89

Никогда бы не подумала, что так сладка может быть ложь… Ложь волнует, ласкает и гладит. Что-то есть в ней такое острое, словно чили или соленый лимон с текилой. Иногда хочется вкусить чего-нибудь такого, чтобы все твое лицо сморщилось, кожа стянулась к носу, и нос превратился в хобот.

Я хочу быть слонихой, большой и белой, чтобы хоботом громко трубить в тишине, среди слабых и сирых, этих гу…

90

Из всех праздников я больше всего ненавижу Новый Год.

Праздники вообще ненавистны мне, поскольку лишают возможности работать. Новый Год же отвратителен еще и тем, что подразумевает действия, выполняемые с точностью до секунды – параллельно с миллионами других людей. Меня мутит, когда я, подымая бокал шампанского под бой курантов, думаю о том, что все жители нашего часового пояса, этой гигантской дольки арбуза, делают сейчас то же самое. Вот еще почему мое внутреннее чувство свободы противится любым праздникам вообще: я не люблю выступать как представитель стада, больше всего на свете я люблю быть один – пить и веселиться, когда хочется только мне самому.

Нет, не подходит эта теория, потому что в противном случае, я должен был бы любить день своего рождения, а я и этот день не люблю.

Новогоднюю ночь мы провели, естественно у Меньшиковых…

91

Из всех искусств я больше всего люблю танцы: единственное безыскусное искусство, как и десятки тысяч лет назад, выражающее лишь воинственность самцов да сексуальность самок. Танец не придуман человеком, а унаследован непосредственно от животных, правда, в виду неуклюжести двигательного аппарата, человеку надо долго учиться, стать какой-нибудь Плисецкой, чтобы исполнить движения столь же безупречно, как тарантул или муравьед.

Музыка, придуманная человеком как аккомпанемент танцу и, несмотря на упорные усилия, так и не нашедшая самостоятельного значения, хоть и вызывает отдаленные аллюзии с искусством животных, все же слишком иррациональна, чтобы задевать самые крепкие струны моей души.

Живопись, возникшая как организационное средство в охоте на зверей, литература, берущая начало в любовных письмах, театр как способ куртуазного общения, кино как удачная, но недолговечная попытка синтеза в искусстве, – все это, словно одежда эпохи фижм, наслоило на первородное искусство невыносимый груз лицемерия, не забывая, однако, подобно корсету и декольте, напомнить все же о том, что одежда не одевает, а, главным образом, раздевает человека: оде…

92

…того, и надо лишь только появиться на сцене негру, который пердит и трясет яйцами, как становится слишком ясно, для чего мы здесь все собрались.

93

Я баба не глупая, хоть и баба я. Микров любит баклажаны. Он всегда напоминал мне какой-то странный баклажан, в шляпе и очках, со своим старомодным кожаным портфелем. Ощущение, будто бы он сошел с экрана какой-то…

94

Ох, трудно мне с вами разговаривать, мадам. Ну, насчет инопланетян я, конечно, загнул, похоже, что загнул…

95

Мужчина с женщиной никогда не может быть вместе. Чтобы понять женщину, надо женщиной стать. Нам, на самом деле, не те мужчины нравятся, что мужественны, а те, что женственны. Самый приятный мужчина – это тот, кто разбирается в тряпках, в косметике, обратит внимание не на твои формы, а на твою одежду, прическу, макияж. Жан же…

96

Двадцатилетние люди этого понять не могут, потому что выросли уже в новом мире. Сорокалетние понимать не захотят, потому что они достигли какого-то положения и не верят, что это положение у них отберут. Пятидесятилетние понимают после долгих объяснений. Старше шестидесяти сами могут все объяснить, потому что слом происходил на их собственной жизни.

А слом-то чудовищный. Произошел примерно за последние тридцать лет и вступает в завершающую фазу. Слом равносилен переходу к патриархату, что было более пяти тысяч лет назад.

Один молодой эмигрант как-то заметил, что в России вообще не осталось мужчин. Интуитивное суждение, но отчасти верное. Можно добавить, что мужчин как-то и вообще нигде нет в чистом виде. Частично трансформируются в женщин, частично – в детей. Причем, суть трансформации попробуй – осознай. Это как безумие: человек не может понять, что это с ним уже произошло. Со стороны кому-то видно. Видно, что кто-то уже превратился в ребенка или женщину. Но тоже – спорно, ибо сам-то ты кто?

Вот и попробуй сейчас, пойми. Попробуй убедить взрослого ребенка, что он не прав? Если он-то считает себя настоящим мужчиной. Или женщину, которая думает, что она женщина, когда она уже мужчина. Или – любой из вариантов. Но когда официальный тинэйджер – уже настоящий мужчина-женщина? Когда в тинэйджера превращается президент страны, адвокат, учитель? Генерал? Ученый-философ?

Я формулирую это осторожно, примерно так: За последние десятилетия мир переходит к новому матриархату. То, чего не было несколько тысяч лет. Время, в котором наивысшее значение будут иметь женщина и подросток. И наинизшее – мужчина.

Ну, а на бытовом уровне: безработный мужчина, который не может понять, почему у него ничего не получается. Мужчина, которого бросила жена. Мужчина, который почему-то работает в фирме, где все, кто по чину выше – женщины и тинэйджеры. Женщина, которой почему-то разонравился секс. Или юноша, который считает себя гением, хотя – на самом деле он – один из многих. Или женщина, которая думает, что произвела какую-то там индивидуальную эмансипацию, а на самом деле – она давно превратилась в мужчину. Но самое-то страшное, когда генералы, высокие чиновники превращаются в женщин или детей.

Никто не примет, как любой безумец, своего безумия. И каждый решит, что из мужчины в женщину или подростка превратился среди нас один Микров. И это как бы его личная болезнь, его безумие. А в мире все идет нормально. Остается незыблемым патриархат. Как и тысячу лет назад.

Особенно трудно убедить в этой истине эмигрантов. Ибо они переехали в другой мир. И изменение этого мира они принимают за постепенное познание этого мира. Да и люди вообще думают, что изменение мира – это на самом деле их возраст. И начинают старую песню о том что вот, всегда был конфликт между поколениями, и мы тоже ходили в джинсах, а родители в штанах…. И даже я не отрицаю, что все это мне просто кажется. Что качественный скачок нашего мира – это иллюзия.

Но все-таки. Освенцим – это чудовищный итог мира патриархата. А террористки-смертницы – это первые, ярко заявленные симптомы мира женщин и детей.

97

…и все это вместе взятое – прерогатива темного, обделенного информацией, преимущественно, женского сознания.

За что я не люблю женщин?

За то же, за что не люблю дураков.

98

Я изнываю, я хочу, я дрожу…

Я кусаю губы, встаю на мостик, как перевернутый жук-попрыгунчик…

Был в детстве такой жук, он прыгал, щелкая головой, словно пружинкой. Один раз я убила такого жука. И плакала потом. И я знаю, за что убила его.

Я смеюсь:

– Жанчик, что ты там делаешь, за ширмой? Может, включаешь скрытую камеру? А потом на какой-нибудь канал продашь, бизнесмен? Ну, иди же ко мне!

– Да, блять! Гандон не могу найти, мать его…

Милый мой мальчик…

99

Почему я так ненавижу молодых – их бритые головы и квадратные рты? Я им завидую? Вовсе нет. Я не завидую, скажем, моим аспирантам, у которых вся жизнь впереди, как научная, так и просто – жизнь… Это целеустремленные мальчики, бедно одетые, живущие черт знает где и как, все свое время проводящие в «Кошке», все трое похожи друг на друга даже внешне, и, по крайней мере, из одного – выйдет настоящий зубр науки.

Я не завидую молодости как таковой – просто она наглядно, словно некий живой график, показывает общую деградацию человечества, вектор, противоположный прогрессу. Вопрос – развивается или деградирует человечество – закрыт для меня. Только постоянным нравственным падением можно объяснить извечный конфликт между отцами и детьми, между молодостью и старостью. Если бы в мире шел обратный процесс, то взаимоотношения между поколениями были совершенно другими…

100

Я убила этого жука за то, что он слишком много на себя брал. Жук не должен прыгать – он не кузнечик. Но я плакала потом, потому что мне всегда было жалко насекомых, которых убивали в Марьиной роще мальчишки. Их было более жалко, чем мальчишек самих, и я желала смерти этим мальчишкам. Впрочем, многие из них умерли молодыми: кого в девяностые убили, кто от водки сгорел.

Был такой Витя Пименов. Он ловил божьих коровок, а потом созывал девчонок – смотреть. У него была малиновая пилотка с кисточкой, и он говорил, что он – палач. Она клал божьих коровок на красный кирпич, десяток или больше, и растирал их сверху другим кирпичом. А мы плакали, терли кулачками глаза. Думаю, как садист этот Витя Пименов не убийством наслаждался, а слезами. Он стал каким-то средней руки бизнесменом, был зверски истерзан и убит за долги. Не знаю, плакала ли его жена, и кто ее слезами насладился.

101

Задним числом запоздало начинаю понимать, что сталинские соколы и орлы, уничтожая врагов народа, были по-своему правы: надо только ясно и обоснованно сформулировать, кого можно считать врагом народа и почему, понять, что такое народ вообще, и какой имеется в виду народ.

Народ ненавидит интеллигенцию, поскольку она мешает ему жить, навязывает мораль и право, тычет его носом в собственное дерьмо.

Так называемый интеллигент действительно является врагом народа, потому что он, по определению, промышляет истину, а истина, безусловно, является врагом человечества.

За истину никто тебе не скажет спасибо. За истину тебя только убьют.

102

Астрологи просто не знают устройства Вселенной, для них звезды по-прежнему, как и пять тысяч лет назад – не более чем прорехи в черном бархатном куполе н…

103

…танная лучшими умами человечества, а вот апологету какого-нибудь изотерического учения гораздо труднее: ему приходится выкручиваться самому. Поэтому для него лучший способ выиграть диспут – это закончить диспут. И христианину не страшно вести теологический спор, поскольку за ним стоит многовековая база казуистики, нарабо…

104

Одни люди зарабатывают деньги, другие их получают: те же самые деньги, и так будет всегда. Взять, к примеру, Винсента Ван Гога – сумма, которую он заработал в течение своей жизни, написав некое количество картин, с трудом поддается исчислению, зато хорошо известна сумма, которую он получил от продажи одной-единственной работы – четыреста франков. Однако вот уже более ста лет картины несчастного приносят кому-то доход, служат средством накопления, производят в мире все новые и новые деньги, и с каждым годом множится, словно клубок червей, эта довольная толпа паразитов. Так будет и с моими курями. Открытие, к которому я уже вплотную подошел, конечно, обеспечит мне безбедную старость, но сколько немыслимых денег принесет оно после моей смерти, сколько опарышей вырастет на нем, словно на куче дерьма?

105

Профессор ошибается. Если ему относительно легко удалось синтезировать Глазурин-Б, это еще не значит, что он сможет вообще когда-либо даже определить состав Глазурина-А.

Да и сам Глазурин-Б – довольно сомнительное вещество. На самом деле, вовсе и не существует никакого феномена обратного роста курей. Являясь по природе сильнодействующим наркотиком, Глазурин-Б вызывает у курей устойчивую галлюцинацию о том, что они якобы растут обратно, превращаясь в цыплят. Только и всего.

И Полянский Жан лишь для отвода глаз заключает с профессором сделки по поводу торговли цыплятами или взрослыми курями. И как, будто бы заодно, забирает на реализацию остатки Глазурина-Б. На самом деле, настоящая цель Полянского Жана и есть Глазурин-Б, наркотик, который и является, в конечным итоге, главным его бизнесом. И все это кончится, конечно, не Нобелевской премией, а элементарной тюрьмой.

106

Он довозит меня до угла, и я иду вдоль парка домой. Мы всегда выбираем разные места для моей высадки, чтобы не примелькаться какому-нибудь досужему наблюдателю: пенсионер с собакой или гувернантка, гуляющие в одном и том же месте, могут рано или поздно заметить, как женщина выходит из машины и идет. Почему он высадил ее не прямо у подъезда, а где-то вдали от зданий, чуть ли не посреди поля? Каждому станет ясно, что здесь прощаются тайные любовники. Каждый может выследить меня, найти моего мужа, начать шантаж… Мне бы никогда не пришло такое в голову о, мой мудрый Жан!

И я иду…

После встреч с тобой даже краски мира становятся ярче. Этот снег, пушистый и белый, отливает розовым и голубым. Все предметы – и собственная ладонь в варежке, и крыши далеких домов – настолько реальны и выпуклы, что будто бы находятся на одном расстоянии от меня, руку протянешь и тронешь…

Твоя огненная капля тает внутри меня – глубоко! – растекаясь с кровью по венам. Я ненасытна, я все еще возбуждена, хотя не каждой женщине дано испытать такое наслаждение, которое я, еще полчаса назад… И странные мысли: я вижу прохожего подростка, лихого, с непокрытой головой и чубом «Титаник», и мне хочется немедленно отдаться ему…

Я прихожу домой: там Микров. Он тоже только что вернулся откуда-то, с мороза румяный, его глаза горят. Он помогает мне снять пальто, и вдруг мы начинаем грубо целоваться в прихожей, и мне хочется отдаться кому угодно, хоть Микрову, я чувствую, что маленький Микров вдруг неожиданно быстро встает – и мне смешно, и я как пьяная, и у меня подкашиваются ноги, и он овладевает мною тут же, в прихожей, на этом пальтишке – я кричу и слышу, как движутся в доме лифты – туда-сюда, туда-сюда снуют в этом громадном здании лифты…

107

Ничего удивительного нет в том, что ему снится этот сон. Напротив: удивительно то, что этот сон снится ему довольно редко, хотя наше взаимодействие так тесно, что иногда, особенно в периоды его опьянения, граница между нами настолько размыта, что я не могу определить, где кончается он, и где начинаюсь я.

Гораздо удивительнее то, что и ей также снился Зигель. Может быть, я ошибаюсь, и какие-то примитивные телепатические связи между людьми все же существуют?

Знал бы он, насколько агрессивной стала бы для его тела среда моей прошлой командировки: эти реки – не совсем реки: они движутся не по уклону местности, поскольку такового не существует, а по направлению силы Кориолиса, как морские течения. В сущности, эти реки – и есть океан планеты.

Если еще учесть, что на Зигеле нет воды в жидком состоянии, а биологический растворитель, составляющий эти течения – жидкий аммиак, водный раствор которого, так называемый «нашатырный спирт», люди применяют при обмороках, и как жидкость он существует в интервале температур от –78 до –33 градусов Цельсия, – то вряд ли эти сновидения показались бы ему столь приятными.

Ненавижу людей. Ненавижу возиться даже с их сновидениями.

108

Я только что вернулся от своей маленькой гадины. Я вернулся в мой город, знакомый до слез… Господин Полянский, этот старый сводник собственной сестры, отвез меня к ней, якобы по куриным делам. Скорее всего, он знает о наших отношениях. Возможно, она сама простодушно все ему и рассказала. Наверно, он рад такому повороту, так как ему кажется, что еще крепче привяжет меня к себе пиздою сестры своей.

Эта бестия меня сегодня удивила: когда сеанс был окончен и она принялась щелкать своими многочисленными застежками, вдруг уставилась на меня исподлобья с блядским черным чулком в руке и кротко так спросила:

– Вы меня хоть немножечко любите?

Я чуть было не расхохотался ей в лицо, главным образом, потому, что слишком смешно прозвучало это нелепое Вы, на которое она время от времени неуправляемо переходит, вспоминая, что перед нею не пылкий лизун-любовник, а пожилой респектабельный профессор.

Я тут же упал перед нею на колени, пряча улыбку в шелковых кружевах ее белья, и произнес примерно такой монолог:

– О, ты! Нет слов, чтобы выразить мое чувство к тебе. Это чувство настолько странно и глубоко, что я боюсь в него поверить. Краем своего сознания… И те-де.

Подняв голову, я увидел, что ее глаза наполнились оловом: она ничего не понимала из моих слов, но верила интонации, словно обласканная кошка. Впрочем, я так искусно построил свою речь – тихое одноместное развлечение – что не сказал ни слова неправды: нейтральный термин чувство, несколько раз с жаром мною употребленный, мог значить все что угодно, то есть – какое угодно чувство.

Например:

– О, ты! Нет слов, чтобы выразить мой аппетит к тебе. Этот аппетит настолько странен и глубок, что я боюсь в него поверить… И те-пе.

Я действительно набрасываюсь на нее, как алкоголик с глубокого похмелья на кружку холодного пива. Как голодный на ломоть сочного бифштекса. Я никогда в жизни не чувствовал такого возбуждения, и оно не проходит еще несколько часов, когда я покидаю ее.

Пусть это всего лишь нормальные предклиматические симптомы, но только теперь я понял, каким сильным наркотиком является секс.

У большинства мужчин, мозгами не отягощенных, а у женщин особенно – секс подобно ветру легко сдувает их легкий разум, расчищая дорогу простым спинномозговым рефлексам: вот почему они испытывают столь мощное наслаждение. До сих пор мне это было незнакомо: может быть еще и в том причина, что к старости я слабею умом…

Во всяком случае, еще несколько часов после встречи с рыжей я чувствую странную легкость и пустоту в голове, будто большая часть моих мозговых клеток спит. Окружающее кажется каким-то другим в этом состоянии: люди в метро, словно нарочно, попадаются какие-то особенные, обостряются запахи, зрение и слух – совершенно как у дикого зверя, мне хочется продолжать и продолжать наслаждаться простыми чувствами, я хочу каждую женщину на своем пути – вот и сегодня, только что вернувшись от рыжей, я встретил на пороге свою корову и, сорвав с нее пальто, прямо на этом пальто ее отымел…

Это пальто я купил ей в первый год нашего брака. Тогда я еще хотел ее. Тогда мне казалось, что лучшей женщины нет на свете. Сейчас мне приходит в голову шальная мысль: что если бросить корову и жениться на рыжей, которая так трогательно любит меня, чтобы остаток моей мужской жизни провести в простых человеческих радостях? Постоянно иметь под рукой это маленькое крепкое тело, этот совершенный, самим Господом Богом созданный тренажер…

109

Я очень устал и хочу сделать перерыв. Я отключаюсь. Я честно трудился десять земных месяцев, занимаясь изучением биосферы этой планеты, для чего подключился к сознанию квалифицированного биолога, можно сказать, моего коллеги, чей накопленный опыт и информация изрядно помогли мне в работе. Надеюсь, я имею право использовать накопленные за это время выходные, и провести уик-энд где-нибудь на Азиусе или Зигеле.

Посылаю вам черновые наброски отчета, содержащего развернутые описания организмов, живущих на этой планете. Особое внимание прошу обратить на пресмыкающихся, в частности, «черепах», чье строение не изменилось за сотни миллионов лет, приматов, в частности, «людей» – тупиковый, но быстро развивающийся на планете вид, и птиц, в особенности – и я настаиваю на самом пристальном их изучении – «курей».

Наряду с отчетом, посылаю вам любопытные образцы «мышления» здешних приматов – особи, к которой я был непосредственно подключен, и особи «противоположного пола», обитающей с ней в одном жилище.

Само понятие пола я подробно раскрываю на страницах отчета, а также в популярной игривой форме обозначаю в одной из прилагаемых статей, предназначенных для массовых журналов – надеюсь, все это будет интересно среднему здругдгляглю.

Здесь отмечу лишь то, что мыслительные процессы «мужчин» и «женщин» значительно отличаются друг от друга.

«Мужчины» мыслят самостоятельно. Поэтому я сознательно выбирал записи мыслей профессора – те, которые считал наиболее интересными.

«Женщины» мыслят, используя мозг «мужчин» в качестве своеобразной матрицы. Поэтому обрывки мышления «женщины» мне выбирать не пришлось: я только сумел разложить в хронологическом порядке те куски, которые были более-менее связно приняты мозгом «мужчины».

В принципе, и то и другое можно назвать «мышлением» лишь условно.

Человечек культивирует различные религии, что говорит не столько о низком уровне развития, сколько о двойственной природе, корень которой, как мне теперь кажется, в физическом строении мозга: этот орган является своеобразным компьютером, обеспечивающим мыслительные операции.

Здругдглягль мыслит на коре своей планеты, человек – на коре собственного головного мозга.

Мысль здругдглягля обретает законченную форму, только пройдя тест на выживаемость, чтобы не повторить мысли других здругдгляглей. Человек же мыслит в одиночестве.

Память здругдглягля хранит информацию, добытую всеми здругдгляглями за сотни тысяч лет нашей цивилизации. Человек же почему-то рождается с совершенно чистой матрицей. Более того: память человека приблизительна, данные искажаются во времени, как если бы здругдглягль, приняв какую-либо информацию, воспроизводил бы ее в разрозненных отрывках.

Как вы заметили, мой отчет получается примитивным и путаным. Кто-то даже засомневался – я ли это? Не овладел ли каналом связи какой-нибудь землянин?

Хочу напомнить, что, интегрировавшись в сознание землянина, я как раз и использую именно его кору, потому что кора этой планеты – не более чем смесь неодушевленных минералов.

Самое смешное, что мне приходится использовать земной язык и его многочисленные клише. И я не в состоянии стройно изложить свои мысли. Я постоянно кажусь сам себе каким-то больным. Поэтому я и прошу отпуск – и чем скорее, тем лучше.

Вот, я хотел сначала о религии землян, но перешел на мышление. Так, продолжу о религии.

Несмотря на то, что земляне культивируют множество различных религий, на самом деле религия у них одна, и связана она с таинством размножения.

У жителей Земли этот процесс довольно прост: даже у высших особей он разделяется всего на три фазы: яйцо – личинка – куколка. Появление новой особи не образует новой соты существования в коре планеты. Не совершается перенос информационного столба в центр местной звезды и те-де и те-пе.

Я не редактирую образчики «мышления» землян, снятые мною между делом, в часы «праздной неги», как сказал один из здешних ваятелей, и даю их на языке оригинала (оператор-переводчик прилагается). Надеюсь, эти сугубо служебные материалы помогут будущим исследователям сориентироваться в принципах «мышления» человека. Кроме того, возможно, и наши ваятели смогут использовать их с чисто художественной стороны.

Материалы эти не столь важны, как сам отчет, но для тех, кто дополнительно ими заинтересуется, я прилагаю оглавление пронумерованных отрывков, выстроенных мною во времени, в порядке их записи.

Так, женской особи явно принадлежат фрагменты – 1, 4, 5, 7, 8, 11, 13, 18, 19, 22, 23, 26, 33, 40, 44, 48, 53, 63, 69, 72, 89,93, 95, 98, 100 и 106.

Фрагменты – 2, 6, 10, 12, 14, 16, 17, 21, 24, 28, 29, 30, 32, 34, 36, 37, 38, 39, 42, 43, 45, 49, 50, 51, 52, 54, 55, 57, 59, 61, 65, 66, 70, 71, 74, 75, 76, 81, 82, 84, 85, 86, 88, 90, 91, 92, 94, 96, 97, 99, 101, 102, 103, 104 и 108 – принадлежат мужской особи.

Фрагменты – 3, 9, 15, 20, 25, 27, 35, 41, 46, 60, 62, 64, 73, 83, 87, 105, 107 и 109 – мои собственные дневниковые записи (прошу их вырезать и сохранить до моего возвращения).

Фрагменты – 31, 47, 56, 58, 67, 68, 77, 78, 79 и 80 – идентификации не поддаются и были приняты случайно, как фоновое излучение. Я все-таки решил сохранить их все до последней капли: как знать, может, и пригодятся когда-нибудь?

Часть вторая. Алгоритмы убийств

1

Я в Брянске, иду Мичуринским проспектом, зима, прохожие выделяют пар, ощущение такое, будто бы это сочатся их души… Солнце светит подозрительно ярко, и снег недвусмысленно искрист: это мое детство – вот куда на этот раз забросила меня съемочная бригада сновидений.

Навстречу идет Павлов Виктор, друг моего детства, он тоже маленький, как и я, но он, будучи лишь персонажем моего сна, думает, что все вокруг настоящее.

Мы хлестко встречаемся руками, как взрослые, как рабочие, сплевываем под ноги, зыркаем по сторонам: достойный ли эффект произвела на прохожих сцена встречи этих матерых, видавших виды людей…

И вдруг я вижу его лицо… В этот момент знание отпускает меня, я забываю, что это сон, и чувствую самый настоящий явственный страх.

Витькино лицо…

Старое, бугристое, красное, как у всех рабочих, испитое лицо, и я понимаю с ужасом, что и я такой же, что каким-то немыслимым образом я пропустил свою жизнь и не помню ее, и вот уже скоро пора…

Я просыпаюсь, как всегда, в момент наивысшего ужаса…

Рядом – жонка. Похоже, она тоже проснулась только что…

2

Я иду по улице, мимо новых, только что отремонтированных зданий, солнце высвечивает улицу вдаль, где-то во дворе упруго метет дворник, искрят трамваи, люди висят на вагонах гроздьями…

Я не могу понять, как оказалась здесь. Какой-то провал памяти: только что была с Жаном, мы кувыркались под одеялом, потом пили кофе на кухне, и Жан сказал, что дальше так продолжаться не может, мы должны быть вместе всегда, и мы приняли решение избавиться от Микрова, но потом со мной что-то случилось, я как-то поплыла… Что это – сердечный приступ?

И вот я иду по улице, мимо каких-то новых, только что отремонтированных зданий, и район кажется мне знакомым, но я не могу узнать его и не понимаю, зачем Жан привез меня сюда, привез и бросил?

Помню, я возражала против его предложений насчет Микрова, это были какие-то ужасные, неприемлемые предложения, вдруг он обиделся, поругался со мной, а потом, когда мне стало плохо, отвез меня сюда и бросил, ведь он такой, он – горячий, безрассудный молодой человек, милый мой, как я люлю тебя, как я хочу всегда, всегда качать бедрами, всем телом качать навстречу тебе!

Кто-то идет навстречу…

Это Марфа, она улыбается, мы обнимаемся посреди улицы, и только теперь я понимаю, что я в Марьиной Роще.

– Почему ты не была в школе? – спрашивает Марфа, но я не могу объяснить, не могу признаться в том, что у меня есть Жан, настоящий взрослый мужчина, что я была у него, а Микров, я теперь понимаю – это директор, и еще он ведет у нас географию…

– Я проспала, – говорю я и вдруг вижу, что с Марфой что-то произошло со вчерашнего дня: она какая-то другая – другого цвета ее лицо и волосы, что-то с ней не так.

– Марфа, почему ты какая-то?.. Такая…

Она почему-то в пальто своей матери, она на высоких каблуках, а нам ведь еще нельзя так одеваться.

– Ты на себя посмотри, – смеется она. – И ты теперь тоже такая.

И вдруг я понимаю, что она – старая.

А она протягивает мне зеркало: смотри. И я вижу свое лицо – о, ужас! – я тоже старая, у меня морщины, у меня уже нет зубов…

– Как же это получилось, Марфа, как же это я не заметила? Где же вся моя жизнь, и почему я не помню ее?

– Все очень просто: ты проспала.

И тут я догадываюсь, что все это сон, действительно, ведь это сон о будущем: вон какие дома, их уже надстроили… Меня разбирает любопытство, я не хочу просыпаться, я хочу посмотреть, что станет со всеми нами…

Марфа увлекает меня с собой, к своим, мы подходим к нашему дому и видим старух и стариков на лавочке, и я узнаю их всех, дворовых моих парней и девчонок, и я смеюсь, потому что это сон, я знаю, что скоро проснусь, выйду во двор, где они опять играют в теннис, качаются на качелях, сидят в песочницах, ебутся в кустах, и всем расскажу, какими они станут когда-нибудь… Мы все смеемся, старухи и старики, стуча палками об асфальт, утирая веселые слезы.

Я просыпаюсь. Какой чудовищный сон!

Я, конечно же, дома, ведь Жан, как всегда, довез меня до угла, я вскакиваю с постели, бегу босыми ногами на кухню, мама что-то варит, она смотрит на меня…

И тут я просыпаюсь окончательно: рядом храпит Микров, мой мучительный муж…

Я вспоминаю все. Вчера мы говорили с Жаном…

3

…где люди ходят гуськом, потому что им нечего сказать друг другу. Если идут мужчина и женщина – значит, это муж и жена, поскольку любовникам незачем ходить по улицам вместе. Они идут гуськом, мужчина впереди, женщина сзади, он чувствует ее спиной, она ненавидит его спину. Они идут в магазин или в гости к родственникам, именно и только к родственникам, потому что друзей у нас иметь не принято. Они нажрутся сегодня: сначала будут сидеть молча, пока хмель не развяжет языки, потом разговорятся – о какой-нибудь семейной ерунде, когда же разговор иссякнет, они запоют, и дядя пощупает племянницу под столом, а потом, может быть, и прижмет ее на кухне. Часто вечер кончается дракой. На обратном пути жена уже идет впереди и чувствует мужа спиной, отмщенная за несколько недель унижений, а муж ненавидит ее прямую спину, вяло гребет ногами, что-то невразумительно бурча…

Вот из какой среды я вышел и вот как я должен был провести свою жизнь – в том унылом городе, в той грустной стране, но я сменил и город, и страну, впрочем, последняя изменилась сама, и черт знает что творится теперь на моей брошенной родине, но я не был там уже двадцать лет, с тех пор, как все умерли, и живу здесь, в этой просторной, честно заработанной квартире, часть которой, впрочем, хранит в себе Брянск, словно модернизированный компьютер какие-то старые блоки, а в городе моей юности всегда стоит жаркое неподвижное лето…

4

Готовлю ему завтрак. Не удержалась – опять плюнула в яичницу. Два желтка на сковороде, как желтые глаза убийцы. Не отпускает утренний сон: я буду старухой, Микрова тогда уже не будет, а Жан станет таким же, как Микров сейчас…

Все, что я вижу, я вижу сквозь Жана. Мой Жан – это бледная дрожащая картинка, за которой вся остальная реальность. Его гладкие, блестящие мускулы. Его мягкая детская улыбка, когда он кончает.

Сегодня все обошлось без утренней ссоры: Микров тих и задумчив. Он ест. Он молчит. Грудь почесал под халатом. Ненавижу.

Он собирается на работу, как студент, пешком, когда все уже давно живут в собственных машинах, он часто говорит, что ему не нужна машина, ибо он не такой как все, а он просто нищий, он пропойца, он не может удержать денег…

Хлопнула дверь!

Он будет глазеть на девушек в утреннем метро. Жалкая доля: ведь в это время едут одни дурнушки, а красавицы по утрам еще спят, они едут часа на два позже, а настоящие, супер-красавицы – в метро не бывают вообще…

Вчера Жан намекнул, что у него созрел какой-то план… Кажется, скоро мы будем спасены. Мы встретимся сегодня, совсем уже скоро, и спокойно поговорим.

5

В том мире все подчинялось стройной, каким-то определенным законом описанной гармонии, а что же происходит в этом?

Каждое явление прежнего мира служило нескольким однонаправленным целям – ничего случайного, ничего лишнего: любая, казалось бы, самая незначительная деталь, при ее пристальном рассмотрении обнаруживала свою сущность как единственное и необходимое звено дьявольской цепи.

Взять, к примеру, очередь. Порожденная дефицитом товаров, очередь, вроде бы, была следствием, а не целью, на самом же деле она выполняла важнейшие задачи и функции.

Очередь была средством общения, причем, общения, управляемого и регламентированного: в кругу незнакомых людей мало кто мог высказаться свободно, а выявление инакомыслия легко проводилось с помощью добровольных стукачей.

Очередь была средством отъема времени у населения: свободное время чревато свободой вообще, и если мужское население страны отдавалось пьянству, женское отдавалось очередям.

Очередь была средством накопления нервозности в обществе, которая была необходима для того, чтобы поддерживать общий уровень преступности и страха.

Тогда мне казалось, что эта дьявольская гармония существует лишь в том мире, мире «социализма», и является плодом хорошо разработанных программ, над которыми неустанно трудились какие-то закрытые институты. Теперь становится ясным, что человеческое общество, обладая природной живучестью, просто-напросто автоматически выстраивает свою организацию таким образом, чтобы дьявольская гармония стремилась к совершенству.

В нынешнем мире поразительно быстро возникают гиперсвязи между явлениями бытия, вновь выстраивая те же однонаправленные векторы.

Взять, к примеру…

6

Я не могу. Он заедет через два часа и позвонит мне снизу по мобильнику. Да, у него теперь есть мобильный телефон, он уже почти новый русский! Я не могу больше ждать.

Прыгну в машину и сразу, ни слова не говоря, прильну к нему, и меня не будет видно с улицы несколько минут, просто будет казаться, что сидит молодой человек за рулем, ждет кого-то или отдыхает, а на лице его – мягкая, блаженная, совсем еще детская улыбка…

7

До сих пор в отношении женщин мне почти всегда приходилось идти на компромисс: не только в смысле общения – я давно смирился с этим – но и в самом физическом влечении к ним.

Настоящие красавицы попадаются в мире нечасто, а в жизни отдельно взятого мужчины могут и вовсе ни разу не встретиться. Каждый день, совершая свой путь на работу и обратно, я вижу несколько сотен женщин, и большое счастье, если удастся заметить даже одну красавицу: о ней потом думаешь несколько часов, лаская ее медленно тускнеющий образ… Такая встреча происходит примерно через день. Следовательно, красавица попадается не чаще, чем на две, две с половиной тысячи женщин… О, этот утренний мир электрички и метро, это вездесущее, не слишком напряженное, но чрезвычайно тонкое поле мужчин и женщин – вот еще одна причина, почему я не пользуюсь автомобилем, м-да…

Внешне все выглядит вполне благопристойно: люди сидят и стоят, читают, молодые слушают музыку, кто-то дремлет, занимая у ночи ценные минуты, и в этой толпе гораздо больше одиночества, чем в больничной палате. Вот студентка листает конспект, на несколько секунд подымает голову, обдумывая числа, и снова углубляется в пространство векторов и эпюр, но странное дело: она почему-то всякий раз подымает голову в другую сторону, и это значит, что на самом деле девушка рассматривает окружающих – торсы и ягодицы мужчин, одежды и сумочки женщин, косметику, плееры, прически… Вот товарищ с востока, у него узкие бегающие глаза: видно, что он торопливо, но методично берет окружающих пассажирок одну за другой… Или вот эта пара средних лет, сегодня они сидят в одном отсеке, тет-а-тет, у окна, они незнакомы, но несколько раз встречались в этом же утреннем вагоне: они медленно, зная, что в запасе целых десять минут, занимаются любовью, и кто знает, может быть, их галлюцинации время от времени совпадают… Вообще, в этом вагоне едут в основном, одни и те же люди, уже много лет этот вагон неизменен в пространстве-времени, здесь все давно отымели друг друга во всех возможных вариантах: утренним сумраком, сумеречным городом – мчится сквозь метель ярко освещенный поезд, в котором совокупляются сотни мужчин и женщин, захлебываясь в своих оргазмах, крича и стеная на разные голоса…

Вот и метро. Я переглядываюсь с цветочницей Лизой (как-то случайно услышал ее имя), она меня давно выделила в этой толпе, мы оба греемся мыслью, что рано или поздно я куплю у нее цветок и заговорю. Впрочем, у нее много таких, как я…

В метро картина несколько иная: люди теснее прижаты друг к другу, мужские зады трутся о женские животики, некоторые, самые молодые и горячие, успевают кончить, самые хитрые, введя руки в карманы, занимаются онанизмом, все это, конечно, молча, с каменными лицами…

Светает. Как же я все-таки ненавижу Москву…

8

Я рассматриваю свою девочку пристально, сквозь облака мыльной пены. Девочка моя! Разных ты принимала гостей – темных и светлых, красных и совсем белых, жилистых… До тех пор, пока не обрела единственного, самого любимого, суженого…

Плохо вижу ее без очков: сверху черное, внутри красное, засунешь – приятно. Марфа сто лет назад загадала мне эту детскую загадку-задачку, а я не смогла ее сразу решить. Красное у нас тогда, конечно, было, а вот до черного оставались годы.

– Дурочка, здесь у взрослых теток волосики растут. И здесь, – Марфа погладила меня под мышками, мне стало щекотно…

А сейчас думаю: не лесбиянкой ли стала моя Марфа?

– И у дядек тоже, – со знанием дела сказала я…

Потеряла ее из виду, как переехали из Марьиной рощи, может быть, и выросла она лесбиянкой…

– А ты видела?

Пришлось рассказать ей странную историю, похожую на сон. Мы с мамой ездили на трамвае купаться. Тогда вдоль Яузы была большая зона городских пустырей, и речка была чиста… Только спустя много лет я поняла, что там на самом деле произошло, в этих кустах.

Я играла в салочки с девчонками, бегала за большим красно-синим мячом… И на пляже возле нас все крутился какой-то дяденька. Не думаю, что он был давнишним маминым любовником, а это купание – очередной тайной встречей. Просто моя покойная мама была – что говорится – слаба на передок: обыкновенная баба – блядь, которую можно уговорить за несколько минут.

А мне попала в ухо вода, я кружилась, скакала на пятке, как меня научила одна большая девочка. Потом я стала искать маму, чтобы сказать ей, что мне попала в ухо вода, и теперь уже вылилась, но мамы нигде не было. Наша одежда лежала на песочке – мое розовое платье в ромашках, мамина коричневая мягкая юбка…

Я бегала по пляжу и маму звала… Потом большая девочка сказала, что мама с дяденькой в кусты пошли.

– Они ебаться пошли, – добавила девочка, и в ее голосе была такая важная серьезность, что я подумала: «ебаться» – это такое значительное, такое секретное дело…

И я побежала в эти кусты – кусты были полны жучьего жужжания, ветрового шелеста, таинственных вздохов и стонов, странных таких звуков, будто где-то далеко секут ремешком непослушную девочку…

И вдруг я увидела среди густых ветвей, что будто бы скачет какая-то белая собачка… Мне так показалось, что это такая мохнатая белая болонка, и она почему-то прыгает вверх-вниз. И именно она издает эти странные звуки, только человеческим голосом:

– М-м-м… М-м-м…

Голосом моей мамы…

Мне стало страшно, я закричала, но мама – если это была она и почему-то превратилась в белую собачку – не слышала меня. Я побежала по кустам, царапаясь, потом остановилась, оглянулась. Белая собачка исчезла, но с той стороны, где она была, кто-то шел, большой, он громко трещал кустами… Я спряталась за пенек. И тут мимо меня прошел тот самый дяденька… Он был совершенно голый, и у него была белая попа, и он что-то искал в кустах, я подумала, что меня… Но, оказалось, он ищет свои плавки: они висели на ветке, он взял их, расправил и надел. В тот момент я и увидела, что внизу живота у него растут волосы, много волос. И еще что-то висело на ветке – черная тряпка, он и ее взял. Мне показалось, что это – мамин купальник… Меня пронзил страх: я подумала, что моей мамы больше нет в живых, и от нее осталась только черная тряпка, я побежала, вылетела на пляж, упала на песок, забилась… Но вскоре из кустов вышла мама, она была в своем черном купальнике, улыбалась, на ходу заплетала косу… Она подняла меня на руки и стала целовать, смеясь и плача одновременно. Почему-то она и смеялась, и плакала, и пахло у нее изо рта чем-то непонятным: какой-то сырой рыбой, показалось мне… И у меня от этого запаха закружилась голова. Много лет прошло, пока я сама впервые вдохнула этот головокружительный запах.

9

Троллейбус. Здесь повсюду царим мы: старики и старухи, льготники и инвалиды… Молодые, богатые ездят на маршрутке. У меня проездной, оплачиваемый администрацией института. Какая-то пожилая блядь смотрит на меня издали. Она лет на пять старше меня. Думает, что я как раз подходящая пара, и неплохо бы с ним… Как-нибудь вечерком… Чайку… Знала бы ты, сучара, сколько лет моей девочке, и что я вытворяю с ней…

У меня никогда не было автомобиля, и я не хотел его иметь. Вопрос материального положения, или, как принято сейчас формулировать, престижа никогда не волновал меня, а что касается экономии времени, то машина его вовсе не экономит, а наоборот. Правда, это только в моем специфическом случае.

Допустим, я добираюсь на работу около часа на общественном транспорте, десять минут на электричке плюс полчаса на метро, плюс две остановки на троллейбусе, а на машине тратил бы вдвое меньше, но в этот час, когда меня везут в утренней или вечерней толчее, я могу себе позволить делать то, что не мог бы делать за рулем: читать или размышлять. Иной раз я так глубоко задумаюсь, что проеду свою станцию. Хорош бы я был за рулем!

В итоге, пользуясь общественным транспортом, я не экономлю полчаса времени, а напротив – приобретаю целый час. Это, конечно, не мешает некоторым сослуживцам считать меня скрягой или чудаком.

10

Почему-то опять вспоминаю о моей девочке, и странная приходит мысль: вдруг Микров солгал, и моя дочка жива, живет где-то, несчастная уродица, кушает, перебирает погремушки… Может быть Микров, используя свои связи, регулярно ее посещает, смотрит на свое произведение со скорбной физиономией, в шляпе, качает головой…

Все могло быть иначе, у меня была бы дочка от другого мужчины: живая и здоровая…

Она бы пришла из школы, бросила на пол ранец, переодеваясь, всюду расшвыряла свои вещи, она непременно получила бы сегодня двойку по математике, и не было бы никаких слов, чтобы отругать ее за какую-то невинную шалость… С таким трудом пришлось бы заставлять ее делать уроки, убираться в комнате…

Я бы на цыпочках подходила к ее кроватке, чтобы проверить, спит ли она, перед тем, как заняться любовью с мужем, обзванивала ее подружек, когда моя девочка загуляется, ожидала ее первых месячных…

Поздно вечером мы бы лежали рядом, такие теплые, и я в который раз рассказала бы ей сказку про Герду и Кая. Как бы я лакомила ее, ласкала… Я бы наряжала ее, словно куколку, учила варить, гладить, шить – пусть и сама не умею – я бы посвятила ее во все наши женские тайны.

Я бы рассказала ей о жестоком мире мужчин и женщин, об опасностях, которые подстерегают женщину на каждом шагу. Я бы сказала ей, что мужчина настолько же отличается от женщины, как собака от кошки, и это только видимость, что мы существа одной породы, это только слышимость, что мы можем как-то договориться друг с другом.

11

Иду по липовой аллее – это самый приятный отрезок утреннего пути, самый последний, самый живописный. В июне липы цветут, и аллея становится ароматическим туннелем безумия, ведущим в туман самых отчаянных мечтаний. Почему-то запах цветущей липы всегда приглашает к путешествию, и ты думаешь о дальних странах, о молодости, о том, что еще не все потеряно в жизни.

Осенью под ногами шуршат липовые листья. Они ярко-желтые, пока держатся на ветвях, но, умерев, упав, становятся грязно-оранжевыми. Химия этого процесса основана на… М-да… Пигментация, растворение естественного красителя в щелочной среде дождевой воды – лишние, ненужные знания. Сейчас деревья голы и безлики настолько, что даже трудно идентифицировать их как вид.

Здесь всегда полно девушек, спешащих в это время в торговый техникум, расположенный по соседству с моей «Кошкой». Некоторых я знаю в лицо, а также в другие части их тел. Часто весной я поворачиваю от ворот «Кошки» и иду обратно к остановке, убеждая себя в том, что хочу прийти на службу не на пять минут раньше, а точно, минута в минуту.

Если бы девушки знали, какие внутренние монологи произносят мужчины в таких сумеречных аллеях, ведущих к торговым техникумам.

Ах, ты блядь… Какие же у тебя сиськи, сучара! И ведь кто-то будет сегодня, через несколько часов, мять эти сиськи, облизывать, кончать в них. Может быть, кто-то насрет в эту ложбинку, размажет, как суровый штукатур, по этому животу свое говно… А ты тоже ништяк, падла! Ну-ка, расскажи, кто тебя ебет в эту задницу? Кто тебе в этот рот заправляет? Прямо оттуда и в рот…

Это, пожалуй, мысли молодого человека, похожего со спины на Шерлока Холмса, который, порождая серые дымные грибы, медленно идет впереди. Покуривает какую-то причудливую трубку, пижон.

Мои мысли по поводу той же картинки мало, чем отличаются от евойных. Пожалуй, так:

Ах, ты блядь… Хотел бы я заправить между твоих грудей, сучара! Но сначала я буду долго мять эти груди, облизывать их, растирать меж пальцев эти соски. Словно щепотью вытягивая из пуха нить, вытащу на свет твое жалкое наслаждение. Чтоб завизжала, заплакала и засмеялась, закричала «Мамочка!» И крестить тебя буду: сначала в рот, потом в клитор, потом в правую, в левую подмышку. А потом я насру в эту ложбинку, размажу, как суровый штукатур, по этому животу свое говно… И шептать буду: люблю, люблю… Единственная! А ты тоже весьма, падла! Жопа круглая, упругая, правда, такие жопы расплываются вширь, когда ставишь их раком. Ну, ничего. Я в тебя стоя заправлю.

Или что-то в этом роде. Запиши я эти слова, кинь их в мировую паутину, да что на той доске начнется! Женщины будут орать, что есть мужчины, которые вовсе так не думают, у них есть дела поважнее. Например, ее собственный муж такой.

В принципе, все это недоказуемо. Если кто-то скажет, что означенные монологи не имеют к нему никакого отношения, то я отвечу, что он лжет. А если кто-то сам себе скажет то же самое, то пусть знает, что он просто больной. Нормальный мужчина всегда крутит в своей тупой башке подобные слова.

Можно только пожалеть этих несчастных женщин: одна нас с Шерлоком обогнала, другая прошла навстречу, вскинув на Шерлока глаза: понравился, захотела запомнить, ей невдомек, что о ней сейчас думают.

Можно и всех остальных женщин планеты пожалеть. Ведь каждая существует в поле этих слов, постоянно произносимых вокруг нее, и какая разница, что эти слова не произносятся вслух? Будь я женщиной, я бы просто покончил с собой.

Хотел бы я знать, какие внутренние монологи произносят они…

Ах, ты блядь… Ты че одела-та? Не идет тебе красный шарфик. Мне б такой! Где взяла-та? Сучара. Думаешь, кому твои сиськи нужны? Насрать в них только и все. А меня мужчинки любят. И я их – знаешь как? – люблю… А этот трубку курит. Ничего так. Трубку курит, значит, бабки есть. А у этого, в портфеле, со шляпой… Нет у него бабок. И старый…

Бабы, наверное, острее реагируют друг на друга, чем на мужчин… Думаю, мир бабы состоит из зависти, злобы, дурости неверных предположений…

Ах, ты блядь… Это че? Шапка такая? Ну и дура. Не твой это стиль. Мне б эту шапку, к шарфику… Думаешь, тебя за твою жопу берут? Тебя берут, потому что ты классная соска. И все знают, что ты классная соска. А этот, с трубочкой, ничего: на меня посмотрел. Облизала бы ему все пальцы на ногах. А этот, на баклажана похожий – полный урод, старик. Бабла не ломает, ясно…

Вот и институт, моя «Кошка». Люблю это здание: люблю вообще смотреть снаружи на здание, которое хорошо знаю изнутри. Когда-то я мечтал быть хозяином всего этого дома, но теперь мне достаточно владеть пусть лишь флигелем моей лаборатории. Он расположен в глубине институтского двора, сейчас хорошо виден, поскольку зимой деревья исчезают. Я иду по ледяной дорожке, успеваю выкурить сигарету, бросаю ее в снег, рядом с окурком, который бросил вчера…

Стоп. Кто-то стоит на крыльце и смотрит на меня. Это доктор Бранин. Кроме меня, ему здесь некого ждать. Наконец-то все выяснится, но я почему-то испытываю страх…

12

Я – древняя женщина в эпоху матриархата, я добываю огонь…

Я – труженица, я пчелка, я собираю мед с цветка…

Я – птица, я дятлица, я ищу пищу своим дорогим птенцам…

Я чувствую каждую дрожащую жилку, я знаю, как кровь пульсирует в его венах, я могу сосчитать удары его сердца, отсюда далекие, словно зимний гром в горах…

Его руки гладят мои волосы, он уже начинает дышать, и сейчас он запоет, и будет сладкой песня его…

Он дышит, дышит, дышит, уткнувшись мне в голову, как ребенок, жарко дышит мне в самое темечко…

Я тружусь, тружусь, тружусь, уже близок конец туннеля, скоро яркий свет плеснет мне в лицо…

Он поет. Он мой. Крупный мужчина в большой шикарной машине своей – сидит и поет себе всласть во власти маленькой женщины…

Я знаю глазами каждую его родинку, я знаю ноздрями смены его настроения, языком я знаю все движения его души…

Он поет. Нарастает песня его…

Подушечками пальцев, как пианистка клавиши, я чувствую движение любви из всей глубины его существа…

Я сосу, сосу, лижу, сосу, сосу и лижу…

Вот первый толчок, волна напряжения в часовой пружине, пауза перед прыжком свернувшегося змея…

Я хитрая, я чуть прижимаю его канальчик…

Он стонет, стискивая зубы, сливая наслаждение и боль…

Я отпускаю змея на волю, с жадностью всматриваюсь в его лицо с маленьким, хищным, чуть приоткрытым ртом…

И я слышу радостный клич с вершины горы…

Чистый, прозрачный ливень любви орошает мою улыбку…

Раз, два, три… нет, четыре раза! И пятый, последний вдогонку капелька, последняя крупная слеза его любви…

Миллионы его маленьких детей…

И запах, тот самый чудесный запах, от которого кружится голова: морские водоросли, глубокое рыбье царство…

Я умываю ладошками лицо, и лицо стекленеет. Я не помню уже, какой это по счету стеклистый слой, который, словно карнавальная маска, закрывает меня от враждебного мира…

Мы молчим. Мы дышим. Мы улыбаемся друг другу. Скоро мы будем говорить…

13

Лживые глаза доктора Бранина. Странный какой-то разговор – о западных инвесторах, о дефолте… Он что – хочет предложить мне какую-то работу?

– Извините, – говорю. – Я вообще-то не люблю опаздывать на службу: дурной пример для юных коллег…

– Иван Сергеевич, стойте! – окликает Бранин, когда я уже готов скрыться в дверях. – У меня серьезный, очень серьезный разговор.

Так-то оно лучше. Я спускаюсь на одну ступеньку.

– Что с моей дочерью?

– Она здесь, в институте.

– Об этом я уже догадался. По поводу?

– Аномалия. Чрезвычайно серьезная аномалия.

– Это любопытно. Где она?

– В подвале. Пятый сектор. У меня распоряжение проводить вас туда немедленно. На вас уже заказан пропуск.

– К чему такая спешка?

– Консилиум. Приглашены другие специалисты.

– Я нужен вам как специалист или как кто?

– Как специалист. И как… отец. Я, разумеется, был вынужден все рассказать. Им, конечно, наплевать, что я нарушал закон, позволяя вам встречаться с дочерью, но…

– «Им» – это кому?

– ФСБ.

– Моя несчастная дочь оказалась японской шпионкой?

– Нечто худшее. Эти ослы… Простите, я не хотел говорить этого слова… Эти люди считают, что «Юлия»… Вы только не волнуйтесь. Они серьезно полагают, что она не является человеком.

– Правильно. «Юлия» – генетический урод и, действительно, не вполне человек.

– Имеется в виду другое. Исследования показывают, что ее организм – это не человеческий организм и, возможно имеет, ну… инопланетную природу.

– Что за вздор! «Юлия» – это просто моя дочь.

– Вот в этом-то и вся штука. Мы должны провести анализы до того, как соберется консилиум. Лично для меня совершенно очевидно, что произошла какая-то путаница, и «Юлия» вообще не ваш ребенок. Но мы должны это доказать.

– Что значит не мой? Вы хотите сказать, что моя супруга изменяла мне с каким-то инопланетянином?

– Я просто думаю, что детей где-то перепутали, в роддоме или в больнице, и этот экземпляр… Простите, этот ребенок, вообще неизвестно откуда взялся. Тогда мы оставим вас в покое и продолжим исследования.

– Вы рассчитываете провести генетический анализ за полчаса?

– Вовсе нет. Консилиум соберется через неделю. Именно поэтому мы и должны начать анализы сегодня.

– Стоп. Я понял, что я нужен вам не как ученый, а как подопытное животное. Значит ли это, что я все равно не увижу свою дочь?

– Но это, может быть, вовсе и не ваша дочь…

– Пока не проведены анализы, я могу оставаться в своем прежнем заблуждении. Итак, увижу ли я ее или нет?

– Об этом не было разговора.

– Тогда поговорите. Скажите «им», что я согласен предоставить анализы только в том случае, если мне предварительно разрешат встречу с «Юлией». Всего доброго.

Я хлопаю дверью и иду через холл на дрожащих ногах. Я рассеянно здороваюсь с кем-то, проходя через лабораторию, мимо куриных клеток, отпираю свой кабинет… Остается ждать телефонного звонка.

Все это, конечно, несусветная чушь – насчет неземного ребенка – но мысль о том, что ребенок может оказаться не моим, приводит меня в ужас: ведь если моя коровка мне все-таки не верна, то что же тогда остается в этом мире истинным?

14

Мы курим. Это дорогие, очень вкусные сигареты. Жан тепло обнимает меня, а моя голова лежит на его плече. Он говорит:

– У меня к тебе есть базар, детка, – и я вдруг вся сжимаюсь под его ладонью, как будто он не обнимает меня за плечо, а держит на весу апельсин.

Я думаю: вот оно!

Что ты там фантазировала, дура, о каком-то плане спасения, о побеге, может быть, о тайном венчании?

Сейчас он скажет, что полюбил другую, или что-то в этом роде…

Я мысленно готовлюсь к тому, что должна вынести сейчас.

– Я так больше не могу, крошка, – говорит он ласково, но в голосе тяжелый металл.

Я обречена. Я этого не вынесу. Я вижу, как плача и кусая ногти, свиваю петлю на трубе в туалете, почему-то именно в том самом, том высоком туалете у Меньшиковых, туалете с высоким потолком, где мы тогда в первый раз…

Я отстраняюсь.

– Продолжай, – холодно говорю.

Он долго смотрит на меня, я вижу в его глазах лед и металл, он ненавидит меня, я давно надоела ему, жалкая старая шлюха, соска и спермоглотка – так немцы не любили предателей, предавших однажды – ну что я, в самом деле, хотела, на что надеялась – не надо, милый! – хочется остановить этот миг, зажать ему ладошкой рот, чтобы не говорил того, что скажет сейчас.

– Любой ценой, – говорит он. – Мы должны избавиться от Микрова любой ценой.

Я холодею. И внезапная радость, жар охватывает меня. И я холодею. Я хватаю его за щеки и целую, целую все его лицо.

Милый мой, милый, ведь ты не бросишь меня!

Но я холодею.

Ибо сказано: любой ценой.

15

Очень хочется выпить. Я уже готов развести спирт, но рука застывает на полпути к сейфовому замку. Возникает странная мысль. Если, как предположил Бранин, «Юлия» – вообще не мой ребенок, то где же теперь искать моего? Я думаю, конечно, не в том смысле, что моя благоверная прижила уродца с другим мужчиной, а в том, что «Юлию» нам подсунули в роддоме, если, например, она была отпрыском какого-нибудь бандюка или чиновника. А нашего, здорового ребенка, продали в чужие руки…

Звонит Бранин, наконец. Передает кому-то трубку. Вежливый молодой голос. Вежливый и твердый, что-то вроде графита – чистый черный углерод…

– Вы не могли бы…

– А вы…

– Мы согласны…

– Ну, тогда и мы…

Я неторопливо одеваюсь и иду, чувствуя себя курицей. Я иду через весь «Кошкин» двор, длинный, витиеватый, действительно сверху похожий на распластанную кошку, занимающий порой даже две сигареты, если идешь к начальству на порку.

В детстве, когда я еще верил в добро, казалось, что мне просто не повезло с этим двором и улицей, где верховодят ублюдки. Казалось, что существуют другие дворы и улицы, где правят умные, добрые и честные мальчишки, вроде носовского Знайки, но, расширяя географический кругозор, я с ужасом убедился, что ублюдки правят на всех дворах и улицах города, и тогда я с надеждой стал думать о других городах… Впрочем, уже тогда я сомневался, что существуют какие-то иные порядки, но, все еще веря в абсолютную тенденцию победы добра над злом, думал, что, может быть, такие порядки – прерогатива времени или возраста, что когда-то раньше все было иначе, или, может быть, все это как-то иначе у взрослых людей.

– Кто же из них, – глядя на своих сверстников, думал я, – станет когда-нибудь милиционером, судьей, адвокатом? И где теперь тот ребенок, который станет правителем страны?

Будущее показало, что наверху по-прежнему те же ублюдки, которые бесчинствовали в наших дворах, издевались над стариками, пытали слабых, мучили зверей и птиц, плевали и ссали в лица девчонок, те же ублюдки, только выросшие, заматеревшие, носящие галстуки, именно они и стали хозяевами взрослой жизни, и так было и будет всегда, потому что иначе и быть не может: если ты уже в десятилетнем возрасте овладел собственным кругом власти, с чего тебе эту власть кому-либо отдавать потом?

И вот теперь меня, убеленного сединами, неволят какие-то моложавые феэсбешники, читай кегебисты, ублюдки, приехавшие в Москву из своих городов, из своих солнечных, своих засранных дворов, чтобы продолжать, как в детстве, в соплях, в пятнах скудной мальчишеской спермы…

Брошен окурок в снег. Дверь дубовая впереди.

16

Я смотрю на него долго-долго, ноготь большого пальца грызу, затем говорю твердо:

– Это невозможно. Да о чем ты, милый?

– Я говорю: надо избавиться от Микрова. Надо позаботиться о нем. Не догоняешь?

Он смотрит. В глазах – огонь.

– Это в каком же смысле? Это как в кино говорят – позаботиться – когда надо кого-то убить?

– А что в этом такого?

– Как это – что такого? Ты это серьезно?

Я вдруг хохотнула, закашлялась, Жан стучит меня по спине. Я кашляю:

– Уморил ты меня!

Он говорит:

– А что нам еще делать? Предлагай, я выслушаю. Так и будем жить, до конца века, сосаться в машине, да? Я, может быть, тоже жить хочу. Он тут пожил с тобой, теперь пусть я поживу.

– Странный ты человек, – говорю я. – Зачем нам его убивать? В крайнем случае, я все-таки подам на развод… Соберусь с духом и подам. Завтра же. Нет, сегодня!

– Квартиру менять? – возмущается Жан. – Я же говорил: нельзя эту квартиру менять.

В его глазах тревога. Он не на шутку рассержен.

– Так что же, вот так и убить его? Из-за квартиры?

– Квартира, между прочим, больших денег стоит. А я так дальше жить не хочу.

Мы молчим.

– Ты же его ненавидишь, – говорит Жан. – Вот и задавим его, как комара.

Милый мальчик! Его простодушие и юношеский максимализм всегда умиляли меня.

Мы молчим опять. Жан, похоже, весь внутри кипит – настоящий мужчина… Я жду. Мне странен этот разговор, но я жду.

– Ладно, – решительно говорит он. – Не хотел я тебе этого рассказывать, но выхода другого нет.

– Что – рассказывать?

– Поехали! – Жан заводит мотор.

Я не понимаю, какой еще сюрприз приготовил мне мой любимый, но любопытство разбирает меня.

Я – женщина. Я должна быть любопытной.

17

Когда мой взгляд разбирается среди складок одеяла, выделяя то, что я считаю моей дочерью, меня буквально бросает в дрожь. Я вынужден спрятать руки в карманы, чтобы эти люди не приняли меня за алкоголика. Гм! Я, впрочем, и есть алкоголик, но, возможно, они об этом не знают, хоть и работают на ФСБ.

Невыносимо. Как же это они об этом не знают? Если бы я не был алкоголиком, то почему тогда на свет появилась «Юлия»? Как они говорят: инопланетянка. Ну-с, посмотрим…

За это время «Юлия» сильно изменилась: она почему-то растет головой, а не телом, как бы растет наоборот, из взрослой превращаясь в ребенка, и телосложением теперь еще больше напоминает зародыш примата. Ее огромный выпуклый лоб нависает над маленьким лицом; носа почти нет, лишь небольшой бугорок с дырочками… Но самое отвратительное в ее облике – это рот. Ее ротовое отверстие круглое, несколько утопленное внутрь лица, отчего вокруг рта образуются радиальные морщины… Я вздрагиваю. Только сейчас мне становится ясно, что рот «Юлии» больше всего похож на анальное отверстие, на какую-то курью жопку.

Я брежу, наверное, и то, что я принял за голову, на самом деле и есть – задница, только она лежит на подушке. Но тут «Юлия» открывает глаза, маленькая моя задница с глазами…

Они у нее стали неправдоподобно большими – неподвижные и грустные, темные глаза… Кажется она смотрит на меня и – это совершенно невероятно – узнает. Нет, этого не может быть. Что ей помнить о большом человеке, который приходил к ней раз в месяц, а потом приходить перестал, который вставлял ей в рот бутылочку с соской…

– Она по-прежнему питается молоком? – сухо спрашиваю я.

– Нет, – отвечают, почему-то переглянувшись. – Представьте, нет.

Слово, прокашлявшись, берет доктор Бранин:

– Она как-то раз внезапно отказалась от молока. Еще там, в клинике. Она ничего не ела несколько дней. Мы подумали, что она умирает. И вот, однажды…

Доктор Бранин внезапно краснеет, как нашкодивший школьник, и беспомощно смотрит на одного из штатских. Тот утвердительно кивает, почему-то злорадно улыбаясь.

– Все получилось случайно, никто не хотел ей предлагать это в качестве пищи… Но, как только выяснилось, что она с аппетитом ест это, мне и пришла в голову мысль, что с происхождением объекта что-то не так… Тогда я и позвонил коллеге, который занимался специсследованиями… И вот, мы с «Юлией» – здесь…

– Не морочьте мне голову! – огрызаюсь я. – Что такого вы дали ей это, чтоб она съела? И почему на таком основании делается вывод, что она житель далекой туманности и так далее?

Я смотрю на феэсбешников, и меня вдруг прокалывает мысль, что меня посадили в сумасшедший дом, и все они – просто пациенты, которые разыгрывают со мной свои галлюцинации. Потому что феэсбешники смотрят на меня, закусывая щеки от смеха, и, наконец, не выдержав, прыскают…

– Расскажи ему все, Бранин, – успокоившись, говорит один.

– Голую, обнаженную правду, – уточняет другой.

– В ротовое отверстие «Юлии», – говорит красный Бранин, – случайным образом попало вещество… – он отходит на несколько шагов, обходит тумбу с аппаратурой и встает позади нее. – Случайно в ее рот попала сперма мужчины. Девочка, которая, заметьте, была при смерти, мгновенно ожила. Более того, необъяснимым образом она стала набирать вес. Заметьте, Иван Сергеевич, я не стал этого скрывать, а сразу сообщил, куда следует…

– Он сообщил, потому что его застукали за минетом, – уточнил феэсбешник.

– Во имя науки! – воскликнул Бранин. – Я сделал это во имя науки… И ничего более.

– Извращенец Бранин давал девочке в рот. В один из этих пикантных моментов в палату вошла медсестра. Она пыталась его шантажировать, за что, кстати, получит свой срок… Или условно? Как ты думаешь, Гера, дадут ей условно?

– Ну, не знаю… – сказал феэсбешник, которого звали «Гера». – Я бы ее вабще отпустил. Трахнул и отпустил…

Гера хлопнул Бранина по плечу и оба феэсбешника засмеялись.

– Не расстраивайтесь, уважаемый. И не убивайте Бранина: он на работе.

Это была подсказка: я тотчас понимаю, что когда-нибудь действительно убью не только Бранина, но и обоих феэсбешников.

– Словом, Иван Сергеевич, нам необходим ваш генетический материал, – посерьезнел Гера. – Сейчас мы дадим вам ознакомиться со всеми результатами исследований. Каким бы образом объект, – тут он кивнул на безмятежно хлопающую глазами «Юлию», – ни подвергся мутации, но уже совершенно ясно, что мы имеем дело с чем-то экстраординарным.

Это просто дурной сон. Мы идем по коридору, проходим сквозь какие-то двери… Меня усаживают за компьютер и оставляют одного. Просматривая материалы, я понимаю, что либо кто-то затеял со мной непонятную игру, какую-то феэсбешную интригу, целью которой является вывести меня из равновесия, а затем использовать, либо…

18

– Я хочу тебе кое-что показать, малютка, – Жан ловко вставляет кассету в квадратный рот видеомагнитофона. – Ты должна это вынести. Если станет тяжело, то сразу закрой глаза, и я выключу. Или подумай, что это типа прикол.

Мы сидим у него. Чашечка кофе стучит о блюдце в моей руке. Зачем он мне это показывает?

На экране мужчина и женщина – трахаются грязно и гадко. Неужели я сама так выгляжу в эти минуты? Зачем мне эта порнуха? Чего он от меня хочет?

Мужчина трахает ее раком, всеми разновидностями рака, и лежа на боку, и стоя, и сидя, но всегда сзади, в зад, потом внезапно в рот и снова в зад, как ее только не вырвет, наверное, она очень любит его…

Я вопросительно смотрю на Жана, подняв бровь.

– Не узнаешь? Ты что, плохо видишь? Может, дать тебе очки?

И вдруг – о Боже! – я вижу, вижу: это ведь Женька, это его рыжая Женька, и комната – та же, в которой мы сидим, и вот эта самая кровать!

Беда, с Жаном случилась беда, его сестру окрутили, заставили сниматься в порнухе, бедная девчонка, как же ей выкрутиться, и Жан поделился своим горем с самым близким человеком – со мной!

– Что же нам делать? – спрашиваю растерянно. – Надо ведь как-то спасать девчонку!

– Какую девчонку?! – кричит Жан. – Ты посмотри на эту падлу, которая ебет мою родную сестру!

И тут чашка падает из моих рук, катится по ковру блюдце…

Микров, мой тихий муж. Я ведь сразу отметила, что этот мужчина на него похож, но глазам не поверила и не узнала. Глаза всегда подводят меня.

Я выхватываю у Жана пульт и выключаю это, но это продолжает происходить на темном экране, на фоне моего отражения: Микров имеет девушку на смятой постели, мучительным толчками вставляет ей в зад, кончает ей в груди… Это невозможно, Микров! Это будто бы твою голову приживили к какому-то другому туловищу. Ты никогда не был способен ни на что подобное…

– Не может быть, – упало говорю я.

– Может, – отвечает Жан, вновь овладевая пультом.

– Как ты это снял? И зачем?

– Это не я. Вероятно, они сами и сняли, на автомате. Я случайно наткнулся на кассету.

– Может, это не Микров, а просто похожий человек? – фальшиво сомневаюсь я.

– Хочешь повторить?

– Хочу, – выдыхаю я.

И снова: мой Микров, это именно он, несомненный мой Микров и эта рыжая сучка – видно, как он лижет ее срамные губы, у него фамильная родинка на правой щеке, и видно, как он делает фистинг и вставляет ей в зад аж три пальца, ну и дыра же у этой малютки, затем он лижет, лижет с оловянными глазами эту сраную дыру…

– Когда это было? – спрашиваю.

– Посмотри в угол кадра.

Это было на той неделе? Немыслимо. Боже, ведь после всего этого он меня целовал!

Пленка закончилась. И Микров кончил ей между лопаток. И размазал по ее спине…

Потом стащил бесчувственную девушку на пол, широко расставил ноги и помочился ей на живот… Стряхнул.

– Еще? – спрашивает Жан, словно какой-то крупье, и я ловлю себя на том, что ненавижу в этот миг все: и Женьку, и Микрова, и даже любимого своего человека.

– Еще, – твердо соглашаюсь я.

19

Уфология – одно из проявлений религиозности, правда, в отличие от Бога, инопланетяне все-таки могут существовать. Именно это и ужасно. Любой верующий и молящийся где-то в глубине своей прекрасно понимает, что никакого Бога нет, в виде реального существа, и вера его – суть поклонение идее. Но в данном случае все совершенно наоборот. Они – какие-то чудовищные, непостижимо курсивные ОНИ – действительно могут существовать.

О, я знал, что со мной рано или поздно произойдет что-то в этом роде. Что я окажусь в центре неких значительных, совершенно невероятных событий. Похоже, я знал это еще с детства, с той самой ночи, когда мне приснился пророческий сон, с того самого возгласа:

– Курей не будя! – каким бы смешным все это ни казалось тогда.

Итак, гемоглобин, который содержится в крови моей дочери – это вовсе не гемоглобин. Ее белковая ткань – это не белковая ткань. Вещества, которые накапливаются в ее жировых отложениях, не имеют ничего общего с жирами. О том, кто она, и каким образом существует, не выдвинуто пока ни одной гипотезы. Ясно лишь одно: «Юлия» – это все же моя дочь. Как это ни дико звучит, но существо, которое даже не дышит кислородом, то есть, не усваивает его посредством легких, которых, кстати говоря, у «Юлии» и вовсе нет, – это существо просто-напросто моя дочь и все. В таком случае, возникает совершенно справедливый вопрос: кто же тогда ее мать?

20

Кто ты, Микров? Выходит, что, прожив с тобой столько мучительных лет, я и вовсе не узнала тебя?

Я думала, что ты чистый, а ты грязный.

Я думала, что ты честный, а ты лгун.

Я думала, что ты верный муж, рогоносец величавый, а ты кобель паршивый, скотина ты.

Я думала, что ты простачок, а ты хитрец.

Я думала, что ты гений, а ты злодей.

Я думала, что ты скромный, стеснительный, а ты, оказывается, так гнусно разнуздан, так мерзко развращен.

Я думала, что ты хочешь только меня, а ты…

Я думала, что ты любишь меня, а ты…

Мне очень плохо. Я чувствую себя размазанной по стенке. У меня будто что-то отняли, как отняли любимую игрушку, как отняли когда-то ребенка…

Вот, как бы и нет уже милого, карманного Микрова, резинового Микрова с дырочкой, которым можно свистеть…

– Мы сделаем это, – сухо говорю я.

– Не мы, моя детка, а ты, – говорит Жан.

– Как я это сделаю? Задушу его во сне? Проткну ему ухо шампуром для шашлыка?

– Ну, не кипятись!

– Утоплю его в горячей ванне? Нападу за углом в черной маске?

– Да брось ты дуру валять! Он просто отравится левой водочкой и все.

– Да? А где он ее возьмет?

– Купит в какой-то палатке.

– Ее попытаются идентифицировать, что тогда?

– Что попытаются?

– Определить, где он ее купил.

– Палаток в Москве – море разливанное. А водочка будет настоящая.

– Как это – настоящая?

– Элементарно, Ватсон! Один мой знакомый как раз недавно попался с водочкой, которая содержала цианиды. Два бомжа подохли прямо у него за палаткой. Поставщиков, разумеется, не нашли. Но водка эта по всей Москве разошлась, и менты ее знают. Так что, Микров мог эту водку в любой палатке купить.

Жан открывает шкафчик и достает бутылку водки, завернутую в яркий, подарочный пакет.

– Непроданный товар пришлось уничтожить. Я ему помогал с машиной. Ну, прихватил бутылочку на всякий случай…

Жан крутит бутылку в воздухе, забалтывает, с гулким стуком ставит на стол.

– Видишь, здесь даже змея-горыныча нет! – восклицает он.

– Кого нет? – удивляюсь я.

– Горыныча! Это когда водочка настоящая, то внутри крутится такой водоворотик, его змеем-горынычем зовут. А если это не водка, а бавленный спирт, то вместо горыныча там просто болтаются пузырьки. Смотри!

Жан берет бутылку и снова трясет ее. Я смотрю на эти взбалмошные пузырьки, и мне становится горько на душе.

– Все это хорошо, – говорю я. – Только Микров не будет пить эту водку. Он пьет только водку «Привет», кристалловского завода, или даже коньяк. Дешевый, конечно, но все-таки коньяк.

Жан смотрит на меня хитро, торжественные искры светятся в его глазах.

– А он и не будет пить эту водочку. Ты купишь бутылку «Привета» и перельешь эту водочку туда. Когда он выпьет, ты перельешь обратно, а «Привет» выбросишь в мусоропровод. Ну и… Привет!

Я грызу ногти. Возражаю:

– Есть еще одна деталь. У нас в жизни ни разу не было такого, чтобы я сама купила ему водочки.

– Да? А если ты пришла домой, стала доставать всякие продукты из пакета, невзначай достала бы эту водочку, и он бы спросил: чего это ты? А ты бы сказала: вот, подруга просила купить. А он, как алкоголик, не вытерпел бы и выпил ее… Ведь у него водка и часа простоять не может, ты же сама говорила!

– Только если она открытая. А запечатанная бутылка может и несколько дней простоять.

– А ты распечатай. Скажи, что купила себе на компресс, отлей в пузырек, а остальное – в холодильник поставь. А когда хряки наступят, перельешь и выбросишь.

– Какие хряки? Куда наступят?

– Ну, когда он кони кинет. Не понятно опять?

– Понятно.

Я хохочу, наверное – нервным смехом. Картина каких-то хряков, которые бегут, наступают на Микрова, затаптывают его… Другая картина: как я устанавливаю пластмассовую воронку, переливаю эту водочку… С пузырьками. Мне уже не смешно: я грызу ногти. Все это кажется нереальным, еще далеким во времени…

– Мы сделаем это сегодня, – говорит Жан.

Я смотрю на него умоляющим взглядом: не торопи!

21

Отрываюсь от монитора. Я уже несколько раз прочитал материалы, больше мне узнать нечего. Бездарности. Здесь и не нужен никакой генетический анализ – все и так ясно из этих формул и таблиц.

Я звоню по местному телефону, за мной приходят. Я говорю, что хочу поехать домой, все обдумать. Феэсбешник предлагает довести меня на машине. Я отказываюсь.

Возвращаюсь в свой корпус, разыскиваю адъюнкта Пульских, сообщаю, что уеду… И вряд ли буду завтра.

Захожу в свой кабинет, машинально открываю сейф, достаю спирт, разбавляю, стакан теплеет в руке… Мне становится отчетливо противно: именно оттого, что я назубок знаю формулы процессов, которые сейчас идут в стакане под моими пальцами…

Знание, вообще, обременительно, оно мешает жить. Зачем-то я увлекался всем на свете, стремился сорвать с реальности ее одежды, а это какая-то нездоровая эротика. Я изучал архитектуру и механику, ботанику и медицину… В результате, когда я иду по городу, то вижу не трехмерную картинку из разноцветных стен, бликующих стекол, зелени и человеческих глаз, как это воспринимает всякий нормальный человек, а вижу чудовищное строение материи: как устроены здания изнутри, как выглядят эпюры сил, раздирающих здания, как здания продолжаются под землей, прорастая в разные стороны корнями коммуникаций… То же касается деревьев, автомобилей, организмов, шагающих навстречу… На моих глазах узконосые жуки точат целлюлозу заболоней, горючий аэрозоль стремительно летит из карбюратора в цилиндры, и в хаотическом танце трутся друг о друга бензольные кольца… И больные организмы шагают навстречу, все до единого чем-то больны, и стучат внутри них кровавые клапаны, перекачивая по тончайшим трубкам мелкий песок… Да, именно песком, сыпучим, чрезвычайно мелким и является, в конечном счете, любая жидкость.

22

Жан выпроваживает меня, мы спускаемся по лестнице, я прижимаю к груди яркий подарочный пакет с водочкой для Микрова. Вспоминается какой-то киношный тип, которого немцы вели в лес убивать, и он так же прижимал к груди узелок со своей одеждой. Так крепко прижимал узелок, будто это сможет защитить его грудь от пуль, хотя всем было ясно, что стрелять будут в спину…

Молча садимся в автомобиль. Жан везет меня домой. Молчим. Кажется, что мы больше никогда ни слова не скажем друг другу.

23

Две остановки на троллейбусе, плюс полчаса на метро, плюс десять минут на электричке… В обратном порядке утро мое. Вспоминаю безмятежные, ровные, как сама дорога, попутные мысли: о машине, иметь или не иметь, о виртуальном сексе пассажиров, об очередях при социализме, о Брянске, родине большой и малой, что изначально проистекло из сновидения – причудливого скачка в старость…

Спирт продолжает внутри меня свою уже неуправляемую реакцию. Кровь разносит его молекулы по сосудам и капиллярам, они осаждают мозг… Мне становится теплее, веселее…

Итак, «Юлия» – это моя дочь, дочь человека. Родила ее моя жена. Но сама «Юлия» – нечеловек. Следовательно, моя жена – тоже нечеловек. Иного объяснения я дать не могу.

Самое противное, что неизвестно даже, женщина ли этот инопланетянин или мужчина… Кого я трахал-то? Или это трахали меня?

Ненавижу гомосексуалистов. В этом еще одна мерзость нашей эпохи, хотя, бурное развитие однополой любви, в принципе, можно понять. Человечество ищет выхода из тупика перенаселения. Отсюда же – и массовое бесплодие, и разрушение института брака… Повышение рождаемости нежизнеспособных младенцев…

Мой-то ребенок, все же – откуда он взялся?

Выходит, все эти годы рядом со мной живет какой-то человекоподобный андроид, биологическая машина, лишенная собственного разума, способная только имитировать мышление и диалог.

А управляет ею некто чужой и страшный – тщательно замаскированный исследователь, который обитает внутри этой женщины, как в пустотелой оболочке. Может быть, это какой-нибудь юркий таракан, он бегает по пыльным стенкам ее пустого тела, выглядывает из ее глаз…

Нет, не то. Скорее, это особый вид инопланетного паразита: ничто не противоречит существованию подобных особей – они полностью или частично замещают разум носителя, словно одну программу на другую, и строчат, строчат в глубины Вселенной свои доносы…

Чем же тогда питается такой паразит? Как он присасывается, каким образом покидает тело?

Все это может быть основано на доселе не известных науке энергиях и взаимодействиях. Надо перестать думать об этом, поскольку современной научной базы не хватит для изучения подобного феномена.

Впрочем, почему же перестать? Ведь сам теоретический аппарат как раз и может сложиться в процессе исследования неизвестного феномена, который и описывается при помощи этого аппарата, поэтому я мо…

24

Меня болтает, меня трясет. Я то в упругое плечо Жана ткнусь – горячее, то в мягкость обивки – прохлада металла за ней. Машина движется медленно: пробка, пурга… Мой любовник нервничает, тихо матерится.

Ловлю себя на том, что так и подумала о Жане: любовник.

Мысли мои так же толкаются в черепе туда-сюда, как я в салоне машины.

Еду я в машине с любовником, мужа убивать еду. Это плохо.

Но тут вспоминаю, как Микров на моих глазах с другой кончал… И думаю, что правильно: надо его убить.

Думаю, что Микров закашляется, как этой водочки глотнет, глаза его выпучатся, глянет он в зеркало, а там – другой, пучеглазый какой-то человек… И не хочу я его, этого пучеглазого убивать.

Думаю, что Жана люблю, что впервые в жизни мне с мужчиной так повезло… А муж мешает. Значит, надо его убить.

Но вспомню, какой Микров трогательный, как жалко его, когда он с похмелья болеет… И, значит, не надо его убивать.

Но смерти этой он и не почувствует даже. Так, закашляется и все… И больно не будет ему.

Ничего, Микров. Все решено, Микров. Я убью тебя, Микров. Я не больно тебя убью.

25

Интересно, как чувствует себя человеческая особь, пораженная таким паразитом? Наверное, у нее должны возникать какие-то провалы мышления, когда ее мозгом завладевает постороннее существо, назовем его – «Наблюдатель».

Но если у женщин вообще нет мозгов, то чем же тогда завладевает Наблюдатель? Стоп. Как мы знаем, мышление женщины устроено следующим образом: женщина использует для этого процесса мозг своего мужчины. Получается, что Наблюдатель овладевает не мозгом моей жены, которого, в сущности, нет, а моими собственным мозгом. Грубо говоря, Наблюдатель находится не внутри жены, внутри меня. Да убоится жена мужа своего!

Гм… Это все действует спирт.

Вот и выход. Эскалатор. Нет ничего чудеснее девушек на эскалаторе… Перед глазами как бы медленно вращается бюст девушки, создавая иллюзию плоскопараллельного движения.

Гм… Бюст девушки! Напиши где-нибудь такое, а потом объясняй, что имел в виду бюст в скульптурном, а не в скабрезном смысле.

И еще эскалатор оставляет надежду, что нижняя часть девушки не такая привлекательная, как верхняя. Это и есть пресловутая женская тайна. Чтобы комфортнее себя чувствовать, мы должны знать или хотя бы надеяться, что женщина, навсегда не твоя, все-таки наделена каким-то изъяном…

На улице снегопад. Снег падает крупными медленными порциями, словно кто-то верхний разорвал в клочья любовное письмо… Цветочница Лиза стоит за его строчками, издали смотрит на меня. Ну что ж! Пора познакомиться с нею поближе…

Я подхожу, указываю на цветы за стеклом.

– Лиза, я бы хотел выбрать один крупный махровый цветок для девушки примерно твоих лет.

– Один?

Ее голос оказывается неожиданно писклявым.

– Суть подношения как раз и заключается в его уникальности, эксклюзивности, так сказать…

Она не понимает, о чем я говорю, пожимает плечиками… Думает, наверное: что это за пургу гонит тут старый пердун? Я и сам знаю, что смехотворен перед нею, мерзостен. Она думает, что я бедный, что мне жалко денег на целый букет. Разумеется, она права.

– Я бы мог забашлять за весь твой ларек, но один крутой бутон может рассказать о любви больше самого навороченного букета, – так я пытаюсь, неуклюже используя современный сленг, загладить свою вину, но тут соображаю, что девушка ее поколения (а я уже в них немного разбираюсь) под словом любовь подразумевает секс, а под словом бутон – невесть что, наверное…

Лиза смотрит на меня, пытаясь понимающе улыбнуться. Эх, знала бы ты, как я прикалываюсь с твоей ровесницей – мало не покажется… На вашем языке, опять же.

Я осматриваю цветок, вручаю девушке деньги.

– Это тебе, – говорю и протягиваю розу обратно ей в руки.

Она смотрит непонимающе, сейчас улыбнется, расцветет… Она почему-то зыркает по сторонам, потом наклоняется ко мне. Я уже знаю, что сейчас будет, чувствую, как натягивает лицо отвратительная вымученная улыбка…

– Оставьте этот цветок себе, – тихо говорит Лиза, потом, чуть громче:

– И не смей мне тыкать, урод! Я сейчас Шамиля позову. Мало не покажется.

Я продолжаю паршиво улыбаться, будто кто-то более сильный, неприкосновенный, ударил меня по лицу у всех на глазах.

Я поворачиваюсь и иду. Меня трясет. Снег залепляет глаза.

Я трезвый, спирта как не бывало. Все, сгорел, переварился, едва организму потребовалась энергия – на бессильную злобу и стыд.

И вот, энергии мало. Я заплетающимися ногами заворачиваю к спиртной палатке. Вижу, как бы глазами Лизы – жалкого старика, у которого ноги веретеном, путаются в полах его светлого пальто. Но боковым зрением замечаю: Лиза больше не смотрит в мою сторону…

Я ненавижу ее. Я бы ее убил. И себя бы убил – жалкого, прямо на этом месте. Взял бы ее за волосы и бил бы головой об угол ее ларька, пока она не умрет. И себя бы бил, бил, бил… И Женьку. И жонку свою…

В спиртной палатке – тоже молодая девушка. Сейчас и она скажет мне то же самое. Я стараюсь не смотреть в ее лицо. Кто я такой? Я даже смотреть на нее не имею права. Носом киваю в сторону своей любимой водки, говорю:

– «Привет».

Девушка почему-то улыбается. Я говорю:

– «Привет»! «Привет»!

Девушка глубоко кивает:

– Привет! Если не шутишь…

Я вскрикиваю фальцетом:

– Не надо мне тыкать! Я с вами не шучу. «Привет»! Мне нужна водка – «Привет»…

Я беру из ее рук прохладную гладкую бутылку – как же знакомо мне это ощущение! Быстро иду прочь. Здесь, в ладони – моя энергия, моя сила. Водочка моя. Это ощущение возвращает меня на землю. Я запоздало улыбаюсь: действительно, получилось смешно с «Приветом». Это нужно попробовать еще раз, с какой-нибудь другой продавщицей. Или нет – не нужно…

Электричка. В это время дня вагон полупустой. И снова, как утром в троллейбусе, какая-то пожилая блядь смотрит на меня издали. Отворачивается к окну, сделав загадочный профиль: вот она какая, любуется пейзажем… И снова смотрит на меня. Подойти сейчас к ней и просто сказать:

– Как насчет минета, мадам? В тамбуре?

А ведь возмутится, может быть, даже – заголосит. Хотя – по глазам видно – сидит тут и мечтает, как бы сделать кому-нибудь тамбурет.

За весь сегодняшний день, за всю дорогу туда и обратно, мне не удалось поймать ни одного взгляда, который бы ободрил меня. А ведь это и есть необходимое и достаточное условие существования любого мужчины: взгляд красавицы, воспоминание, которое будешь бережно хранить до самой смерти…

Странно, что теперь, когда у меня есть собственная девочка, с которой я делаю то, что и не снилось многим жителям Земли, я все равно ловлю эти взгляды, стремясь навсегда унести с собой образ каждой встречной красавицы…

Между прочим, пердунами нас правильно называют: к старости кишечник слабеет, и пук человеческий вновь становится неуправляемым, как во младенчестве…

26

Я выхожу из машины. По улице кто-то все гонит и гонит махровую пургу. Будто клочки любовных писем бросает в лицо…

Жан сидит в машине, я стою на улице. Жан заговорщически кивает на мой подарочный пакет. Я медленно наклоняю голову: чувствую себя какой-то маркизой-отравительницей. Наверное, оно все так и было в те сказочные времена… Интересно, как они трахались в этих пышных фижмах, в этих китовых кринолинах?

Я иду к дому. Позади, журча, разворачивается машина. Я не оглядываюсь, хоть и очень хочется, как всегда, посмотреть на черный бюст в рамке из железа и стекла, помахать, а потом долго стоять, ожидая, пока скроется машинка за самым дальним углом…

Этот дом, этот подъезд. Отсюда через несколько дней будут выносить… Или нет – не отсюда?

И вдруг вижу Микрова, вполне живого, в своей шляпе. Главное будет – не покраснеть, не выдать себя. А то все на меня посмотрят, ткнут в меня пальцами со всех сторон, скажут:

– Это она.

Он подходит к подъезду с другой стороны, прижимая к груди свой жалкий портфель, другой рукой – удерживая у подбородка воротник. Это не он гонит пургу, а пурга гонит его… Это длинное тело будет лежать в гробу, уже не перебирая ногами…

Неужели, это именно он там трахался на экране? Неужели это его белая попка, прячущаяся сейчас под теплым пальто, до сих пор там скачет и скачет, как пляшущая собачка?

Останавливаюсь, жду. Он долго меня не видит, будто это он близорук, а не я. Вдруг мне кажется, что он ранен, что посередине груди у него кровавое пятно… Может, кто-то уже выстрелил, и тогда мне совсем не надо будет…

Я дергаюсь в его сторону, щурюсь и вижу: вместе с портфелем он прижимает к груди красный цветок.

Зачем, откуда? Кто подарил ему? По какому поводу? Мне он дарил… Дай Бог памяти…

– Привет! – вскрикиваю я сквозь пургу.

Микров вздрагивает, замирает, как вкопанный, испуганно озирается по сторонам. Глаза его злые: видно, слишком уж ясно видно, как не радует его встреча. Конечно! Я застукала его с женей, которую он хотел подарить Розе…

27

– Привет, привет! – бурчу… И на меня опять наваливается все пережитое у метро. Как будто бы сама реальность издевается надо мной, выбрасывая на поверхность одни и те же слова…

Она сморит на розу, которую я купил для Жени, глаза наливаются вопросом, будто слезами… Застукала. Попробуй, объясни… Мужчины все же должны время от времени дарить цветы своим женам, на случай, если поймают вот так…

Но вопрос не успевает вылиться наружу: медленно открывается дверь подъезда, оттуда высовывается гроб… Нет, это детская коляска. Такая дорогая: навороченная… Как они говорят. Эта сучка живет этажом выше. Сначала она орала, как резаная, когда ее саму вывозили на двор в коляске, потом было несколько лет затишья, но мало-помалу на небесах разрасталась уже новая музыка.

Ломали целку. Прыщавые парни порой ошибались этажом, что-то гугниво мыча, тычась широкими лбами в мою дверь. Топали по потолку телячьи ноги, гулко долбили басы, барабаны, будто там постоянно кого-то ебут.

Потом все стихло. Теперь опять орет как резаная, но только ее дочка, новое отродье, которое через несколько лет затишья врубит свой новый музон, и новые ебунцы затопчутся перед моей дверью, а я буду старым, слезливым лауреатом Нобелевской премии… Почему-то мне кажется, что я буду жить очень долго: пожалуй, доживу до эпохи, когда будут ломать целку и у внучки той, которую сейчас тут выносят в гробу.

28

Как в наше время происходят похороны замечательных людей? Организуют какую-то комиссию, держат тело в открытом доступе, в вестибюле академии… Микров сердито, как Муссолини, косится на Санечку Майскую, молодую мать, которая, вытаскивая на улицу коляску, замешкалась в дверях. Хоть бы помог, дубина!

Я придерживаю дверь. Санечка, благодарно улыбаясь, опустив глаза… На улице ненастье, но ребеночку все равно нужен воздух. Так, постоят здесь, под козырьком…

Может, мне и не надо будет ни о чем хлопотать? Прямо из морга привезут в институт, оттуда – на кладбище.

Микров замечает в моей руке подарочную коробку.

– Это кому?

– Подруга.

– Какая?

– Маша Лисовская.

– Когда?

– Завтра.

– Дай-ка посмотреть.

Я холодею. Впрочем, и так холодно.

– Дома покажу. А у тебя по какому поводу цветок?

Ужас! Зачем спросила? Теперь он свяжет мою «ревность» со своей.

– Подарили. По поводу закрытия темы курей.

– Тема курей закрыта?

29

Бог мой, заврался совсем… Мне хочется размозжить голову своей жене или кому-то, кто прячется под ее оболочкой… И я протягиваю ей розу, высоко подняв ее над головой, будто это какая-то убийственная дубинка. Эту розу я хотел укоротить, упаковать… А потом скормить ее моей девочке по лепестку, всем ее дырочкам…

– Тема курей, видишь ли…

30

Едем в лифте. Как же это будут в этом лифте спускать гроб? Раньше он всегда целовал меня в лифте, и я начинала отбиваться, потому что на этаже мог кто-то стоять, и вот, открываются двери, а там пожилой профессор целует и мнет свою молодую жену…

Нет, конечно, глупости! Гроб несут по лестнице.

31

Входим в наш дом. Как бы суметь замочить этого пришельца, наблюдателя из центра Галактики, из созвездия Стрельца?

Она ставит розу в уродливую красную вазу, красное в красное: роза красит вазу, ваза красит розу… Мне кажется, будто оба предмета горят.

Эх, знала бы ты, как я прикалываюсь, что я творю с этими цветами и моей другой девочкой…

32

Входим в наш дом. Скоро уже только мой. Микров сразу берет стакан, быстро идет с ним в свою комнату. Мне надо обязательно что-то сделать с коробкой, чтобы утвердить ложь. Я открываю коробку, ставлю водочку в холодильник. Бутылка кажется мне очень теплой, как будто там кипит и клокочет яд. Ну да, коробка лежала в машине, прямо под обогревателем, теплый ветер дул мне в колени…

Я достаю куколку, которую мне подарил Жан, которую я искусно прятала в одной из кухонных банок. Кладу ее в коробку. Снова завязываю ленту и тут же слышу его шаги…

33

– Ну-с, и что у нас там в коробочке? – спрашиваю, потирая руки. Будто это и впрямь мне интересно. А водка греет мое горло. И все, происшедшее сегодня, проваливается вместе с ней, будто водка толкает прошлое волшебным поршнем вдоль моего пищевода…

Она разворачивает коробку, там лежит куколка. Страшно. Почему-то я чувствую страх, когда вижу эту куколку. И, кажется, я уже когда-то где-то видел ее…

34

Кукла в коробке выглядит, будто Микров в гробу. Мне жутко. Кукла лежит в той же коробке, где минуту назад лежал яд.

Яд!

Неужто я действительно собираюсь сделать это?

35

– Что с тобой? Ты побледнела прямо на глазах!

– Это похоже на гроб.

И она вдруг делает то, чего давно не делала: обвивает мою шею руками, встает на цыпочки и прижимается ко мне.

Всхлипывает.

Так она всегда делала, когда я уезжал в командировки. На пороге расставания…

Однако! Только что произошло доказательство. Я подумал эту мысль, насчет трупа и гроба, а она возникла в ее мозгу.

Получатся, что инопланетянин сидит во мне, и генерирует мысли в ее головушке. Надо срочно принять стакан. И закусить.

Мягко снимаю ее руки с плеч, отталкиваю. Открываю холодильник, беру кусочек сыра.

Странно…

– Что это за бутылка? Откуда в нашем холодильнике этот амброзий для бомжей?

36

– Взяла для сантехника, – говорю, не сморгнув глазом.

Почему Жан подарил мне эту куклу? Что он имел в виду? Может быть эта кукла – и есть я?

37

Пью в кабинете водку. «Привет!» Ну-ну. Она пошла в ванну. За стеной мирно журчит вода.

Где же находится этот чертов паук? Ловлю себя на том, что ощупываю свою грудь…

38

Я приняла решение. И теперь все потечет по воле волн… Этих волн, которые создают мои руки и ноги… Этих счастливых волн…

39

Она лежит в ванной – это розовое распаренное туловище, обитель непостижимой космической тайны… Это лучше бы исследовать, а не уничтожать, как тех курей, в Гражданскую…

Из-под воды торчат ее пальчики с аккуратным педикюром, они шевелятся, будто печатают какие-то слова на некой карикатурной клавиатуре для ног…

ФВА… ОДЖ…

Дальше, за клочьями пены, словно в разрывах облаков, просматривается ее далекое тело: лесистые икры, ляжки с венозными реками, еще севернее – пологое плоскогорье живота, вулканы грудей, м-да… Метафора разворачивается непроизвольно, наверное, во мне погиб великий стилист.

Мне всегда хотелось лизать эти пальцы, да и вообще делать с ее телом гораздо больше, чем я делал, но мешал стыд… А теперь мне стыдно от моих желаний, а тело это вызывает лишь ужас и отвращение.

Она улыбается. Видит траекторию моего взгляда и понимает его по-своему…

– Хочешь сейчас?

С чего бы это вдруг? Когда в последний раз она сама предлагала, тем более – в ванной?

Она смотрит на меня, сощурившись, проводит ладонями под водой по ляжкам, по животу, останавливается на грудях и ласкает их круговыми движениями. Соски мелькают меж ее пальцев, видно, что они набухли. Она закусывает губу и закатывает глаза.

И говорит:

– Мамочка!

Как всегда говорит во время своего оргазма. Это она намекает, что хочет действительно крикнуть Мамочка! – здесь и теперь.

Я нагибаюсь, трогаю руки ее и груди, груди трогаю сквозь руки… И мне приходит в голову неожиданно удачное решение. Она картинно высовывает язычок и смотрит на меня с блеском в глазах. Другого случая не будет. Я улыбаюсь, осматриваю ее, наверное, чтобы лучше запомнить, наклоняюсь и целую на прощанье, и медленно прижимаю ко дну. Она улыбается под водой, из ноздрей выскакивают два маленьких пузырька. Это будет не долго, не больно…

Она смотрит из-под воды, очень уже далекая за облаками. Все еще улыбается, но уже несколько ненатурально, вымученно, как я с цветочницей, там, наверху… Интересно, как я выгляжу из ее глубины?

40

Я думаю, что он шутит. Шутит-утит… Но нет, ведь он меня и вправду утит. Вместе с моим утенком, который у меня внутри…

От Жана…

Это я брежу: нет у меня никакого утенка.

Ты ведь так шутишь, Микров? Помучаешь, а потом трахнешь.

Мой садист…

Ну, хватит уже. Я вижу твое лицо из-под воды: так нас видят рыбы. Долго же я могу не дышать. Но не бесконечно, милый!

Хватит! Я бьюсь, что есть силы, вода волнуется, лицо мужа плывет, он превращается в чудовище.

Он и есть чудовище. Я поняла: ты с далекой планеты гость. Вот почему моя девочка, моя маленькая Юлечка такая была…

Хватит! Я больше не могу, выпускаю воздух, я кричу, он меня слышит, крик мой слышит через поток пузырей, и под водой тоже передаются звуковые волны, но это уже не моя мысль, а его, и я вынуждена вдохнуть воду, гона орячая…

Я вся полна воды, вся… Я была пустая внутри, а теперь я полна воды…

41

Она мертва. Вода еще колышется. Я стою весь мокрый, вода стекает с кончиков моих пальцев. Я выбегаю из ванной, я мечусь по квартире, что-то ищу, но сам не могу понять – что? Или – кого? Вдруг до меня доходит, что я ищу ее, свою жонку, но она ведь лежит в ванной, мертвая. Нет, я ищу выпить. Да вот же она, водка – стоит, как стояла, в бутылке еще на два глотка. Я хватаю бутылку, подношу к губам, но замираю: нет, так не пойдет. Из горла вырвет. Наливаю в стакан, пью…

Возвращаюсь в ванну. Вода все еще колышется. И это самое странное. Кажется, что уже много времени прошло, но эта вода…

Моя женщина лежит, широко расставив ноги, коленки выглядывают из воды. Оказывается, у нее родинка на внутренней стороне ляжки, слева, а я и не помнил. Хотя, довольно часто лизал ей эту алую дыру, этот розовый клитор, при свете и без.

Убил, утопил… Как пенсионерку за квартиру…

Иду на кухню. На столе лежит ее раскрытая сумочка. Теперь уже не ее…

Лезу зачем-то к ней в сумочку. Все какие-то кусочки, клочки. Вот листочек бумаги, на нем зеленой шариковой ручкой что-то написано по латыни. Вот и ручка эта зеленая.

Что бы это значило? Абракадабра какая-то:

ZDRGL

Реникса…

Но я где-то уже слышал нечто подобное…

Пять букв. Только согласные – почему? Что-то припоминаю… Да, она любила сокращать слова в письмах, очень давно. Так и писала: Здр. Мкр!

ЗДРГЛ

Здравствуй дорогой друг любимый!

Нет не то… Моя голова работает не в том направлении…

Еще немного, и я пойму смысл этого послания…

Стоп. А что, если это не буквы, а цифры? Если получится семизначное число – то это может быть каким-то телефоном.

Я включаю лаптоп, открываю словарик, там английский алфавит. Выписываю порядковые номера этих букв:

Z=26

D=4

R=18

G=7

L=12

Попробуем в строчку.

264-18-71-2

Не получается. Такого телефона не может быть.

Мои пальцы дрожат над клавиатурой, оказывается, у меня довольно кривые, нескладные пальцы… И тут мне приходит в голову другой ключ к шифру:

Z=1

D=3

R=4

G=5

L=9

Тогда получаем:

134-53-59

Обычный московский телефон, где-то на Ленинском проспекте…

Ключ не в порядковом номере буквы по алфавиту, а в ее позиции на клавиатуре, если считать слева направо.

Ну что ж! Позвоню по этому телефону, и тогда… Что – тогда?

Допустим, по этому телефону проживает любовник.

– Здравствуйте, вас беспокоит Микров Иван Сергеич, я муж Елены Васильевны Хромовой, той женщины, ну помните, вашей любовницы – кхе! Я ее только что убил, утопил, так сказать, в ванной… Вот этими кривыми пальцами груди ее сжимал… Отутил я ее, как утку…

Я вдруг понимаю, что все это время шел по ложному следу. Я смеюсь – это маразм какой-то, песня злого криптографа на фоне полной луны…

И я просто нахожу файл diary, запечатанный паролем, кликаю на нем. Ввожу в окошко – ZDRGL – и передо мной открывается текст ее дневника.

42

Оказывается, я могу дышать под водой… И вижу из-под воды свою ванну… Этот кафель, который моим рыбьим глазам кажется выпуклым.

Я вижу кран, который кажется расширяющимся, словно старинное ружье. Нацеленное мне прямо в лицо…

Зачем? Зачем еще и ружье, если я и так уже умерла…

Стоп… Ничего не понимаю. Это ведь думаю я, и никто другой. Почему же я думаю как будто от лица своей жены? Мертвой уже жены…

43

Боже, какое убожество!

Свершилось – я полюбила другого!!!

Немыслимо!

Я другого мужчину люблю. Я этого мужчину хочу…

Оказывается, моя курица все же с кем-то трахалась – в лесу, в машине…

Имени его я назвать не могу. Святое имя его…

Интересно.

Что в имени минет…

Я возвращаюсь в ванну и долго смотрю на тело. Вот ты, оказывается, кто. Инопланетянка. Поябушенька.

Вода успокоилась, пена растаяла, но еще теплая эта вода. Странно, чудовищно. Как там было?

Хочу лизать, бесконечно лизать его яйца, сосать его соски…

Странное дело. Когда убивал – инопланетянина убивал, а сейчас передо мной моя жонка лежит, любимая женщина. Значит, какой-то другой мужчина ей в эти груди кончал. Что она прилежно описала в своем мерзком дневничке…

Возвращаюсь в кабинет, читаю:

Вчера мы трахались раком. И он в ночь уехал, я не перенесу этой разлуки в любви. Мы трахались у него на квартире, и это была его идея, потрахаться именно раком, всеми разновидностями рака, и лёжа на боку, и сидя. Он хотел проверить, выдержу ли я эту боль, это наслаждение, и на четвёртой или пятой перемене ввёл мне в зад без вазелина, но я не закричала – я заплакала, шепча: мамочка, спасибо, спасибо, мамочка моя!

Может быть, все это выдумка просто? Эротическая фантазия стареющей самки? Что-то вроде «Дневной красавицы…»

Нет. Слишком предметно оно.

Сначала он долго мои губы лизал. Потом попросил язык высунуть наверх, и стал мой язык снизу лизать. Потом попросил высунуть язык наниз, и стал его сверху лизать. Потом поставил меня раком и три пальца засунул в меня во все мои дырочки три. Я стала извиваться, всем его пальцам подмахивать. А он член мне в подмышку ткнул. У меня там потно уже было, и заскользил хорошо. Застонал. А мне не щекотно, потому что возбуждена я. Резко выдернул, и, вскрикнув, кончил. Я спиной почувствовала капли. Размазал. У Микрова никогда столько спермы не было. В три глотка умещается, в три глотка… Какая же я дрянь!

Где это я слышал это слово – наниз? Совсем недавно… Три пальца в нее, стало быть, засунул. Брызнул на спину. А я потом эти губы целовал.

Теперь надо избавиться от трупа. Самый простой способ – расчленить. На этом и остановлюсь.

Только не надо делать это так кустарно: куски трупа найдут и идентифицируют. По родинкам, что ли… Им не докажешь, что убит был и вовсе не человек. А женщина. Курица какая-то – не птица.

Вдруг внутри этого трупа какая-то другая анатомия? Сердце под черепной коробкой… Мозг под брюшиной или в районе матки…

Нет, я когда-то любил слушать это сердце, прижавшись головой к ее груди, засунув ее сосок себе в ухо…

Думаю, нужно перемолоть мышцы, жир и субпродукты на мясорубке и по ложечке спустить в унитаз. Кости раздробить и отправить туда же. На подобную работу понадобится не менее трех дней.

Или этот труп и вправду внутри пустой, и при первом же надрезе оттуда выскочит таракан, вопьется мне в пальцы…

Нет, не пойдет. Думаю, что у ментов существует специальный аппарат, который определяет, была ли совершена в данной квартире расчлененка или нет.

Допустим, муж заявил о пропаже жены. Первое что делают менты, это входят в квартиру с аппаратом. На запрос о расчлененке аппарат отвечает: Yes.

Конечно, аппарат всегда отвечает: Yes, даже если жена просто убежала с любовником.

Это как при самоубийстве жены – в любом случае обвинят мужа. И посадят по статье «доведение до…»

Это как индикатор онанизма, который продавался в аптеках в 60-е годы, только для взрослых.

А ведь если жена не из-за мужа покончила с собой, а из-за любовника? Все равно обвинят мужа. И посадят мужа в тюрьму, где его сразу начнут ебать в жопу. Из-за женщины, по их суровой уголовной морали. Достигая оргазмов. А любовник вздохнет, загрустит, в церковь сходит, свечку поставит. И новую чужую жену найдет…

Как же безумен этот мир, как непоправимо болен он.

Метастазы…

Устройство было простое, механическое, на том же принципе что и шагомер. Бдительные родители устанавливали его под кроватью мальчика. Основу устройства составлял маятник-метроном. Если мальчик дрочил, то метроном раскачивался, сочлененный механизм отмечал колебания, и стрелка начинала свой бег по циферблату.

Индикатор расчлененки работает на химическом принципе. Его, наверное, можно обмануть: например, перед расчлененкой залепить стены и потолок прозрачной синтетической пленкой для парников.

Водочка-то моя кончилась. Но у нее еще бутылка была. Дешевка какая-то, для сантехника. Но все равно уже.

Иду в кухню, открываю холодильник. Нет нигде. Ищу по шкафам. Нет и нет.

На улицу бежать? Но, кажется, будто сейчас первый, кто меня встретит, скажет в лицо:

– Убивец!

– Кто убивец?

– Ты убивец. Вы и убили-с, Родион Романович…

Но нет. Он-то топором убил, а надо было в ванной утопить. Но тогда не было в тех домах ванн. А Топоров есть такой, писатель. Пили с ним как-то, на похоронах Коли Дмитриева…

Брежу…

В принципе, если превратить ее в фарш, то фарш этот можно просто отнести на улицу, в мусорном ведре. А собачки съедят.

Открываю дверцу под раковиной: там – мусорное ведро. И в этом ведре как раз и лежит ее водочка. Зачем она ее выбросила? Теперь не узнаешь. Но это не имеет значения.

Срываю пробку, наливаю в стакан. Подношу к губам. Рука моя дрожит… Зубы стучат о стекло…

Часть третья. Смерть отменяется

1

Ох, бля… Еб вашу мать, суки… Я вернулся. Козлы, вонючие козлы, как сказали бы люди. А я бы сказал: Люди! Гнусные вонючие люди!

Потому что козлы – животные высшие. Не куры, конечно, куда им до кур! Но и они тоже не убивают себе подобных, и на смерть идут покорно. А люди их едят. Хотя козлятина популярностью и не пользуется. Не жирная, жесткая. К тому же – убивают они только старых козлов, и вообще держат козлов только для производства коз.

Козье молоко считается у них деликатесом, одним из их наркотиков. Чем-то подобным может стать для здругдгляглей человеческая сперма.

2

Какая милая, зеленая была планета. Деревья в несколько дреглей высотой, по-земному – километров семь-восемь.

На деревьях – гнезда, где живут великолепные насекомые. Столь же неразумные, как и люди Земли. Изобрели письменность. Создают семьи. Но гомосексуализма у них нет, и поэтому – более здоровая раса. Несут яйца и приносят их в дар другим семьям, меняются ими. Словом, раса гораздо более умная, чем люди – теплокровные, живородящие, не отпускающие от себя своих детей.

Я провел на этой планете год. Называется она Сейгрдля. Это на нашем языке. Пятая планета в системе Веги. Так, кажется, именуется по-земному эта звезда – косматое белое солнце, чудовище с голубыми волосами, несущееся в пространстве к центру Галактики со скоростью 50 километров в секунду. А у нас-то оно просто идет под номером, ибо очень далеко.

О, как дивен этот мир, здругдглягли! Мир гелия и водорода, мир тьмы и огня…

Земные созвездия красивы. Но ни с Азиуса, ни с Зигеля, ни с Сейгрдли не видно земной звезды. И я тосковал по ней. Мне на нее смотреть хочется…

Глупости. Не должен я любить эту звезду.

Пожалуй, я сам превращаюсь в землянина. Она ведь любила своего микроскопического Микрова, и он ее любил…

3

По земному времени я отсутствовал всего один день. За этот день произошло множество событий. Впечатление такое, что земляне только и ждали, чтобы я от них оторвался. Шутка.

Профессор, оказывается, был отцом типичного здругдглягля. Третьего уровня, не самой лучшей расы. К тому же, на земле его успели сделать законченным наркоманом.

Пусть мы имеем дело с уникальным наркотиком, совершенно безвредным для организма. Но субъект, употребляющий такой наркотик, не перестает быть наркоманом, вне зависимости от качества самого наркотика.

Здругдглягль этот содержится в некой клинике и вызывает интерес местных спецслужб.

С этим бороться просто: кое-кому стереть память, кое-кого – просто стереть физически. Главная проблема – доставить здругдглягля на родину. Если хоть один волос упадет с его головы, я просто сотру всю эту планету. Образно говоря, конечно: нет у здругдгляглей никаких волос…

– Гм… – как говаривал Микров.

Есть несколько путей. Самый легкий, с точки зрения энергетических затрат, отбросить окружающую область на некоторое время назад, на долю земной секунды. Без презерватива. И тогда все вещество, которое находится на этой планете, войдет само в себя. Все предметы займут то место, которое они занимали долю секунды назад. На месте этого дома окажется другой, но тот же самый дом. На месте этого трупа, лежащего в ванной, окажется тот же самый труп.

Я никогда еще не проводил такого эксперимента, но, думаю, что его последствия скажутся только в пределах данной звездной системы. Подумаешь, здругдглягли не досчитаются на своих картах одной какой-то звезды. Главное, что жизнь представителя нашей расы будет спасена.

4

Профессора чуть было не убила его жена. Я вернулся как раз в тот момент, когда он поднес к губам стакан с ядом, и успел бросить несчастного на три часа назад по ленте времени. И кое-что подтер в его памяти. Ну и – немножко подправил эту реальность вообще.

5

Я составил полную запись одних земных суток, включая сновидения моих подопечных. Им действительно приснился один и тот же сон.

Нет ничего странного в том, что двум человеческим особям, к которым я был подключен, снились мои сны – планета, где я наблюдал в прошлый раз, а мне всегда снятся эти планеты…

Прошлая командировка, на Азиус, где жители, спасаясь от излучений, построили над поверхностью планеты потолок… Которые вычислили меня, которые преследовали меня несколько месяцев, не наших, а их месяцев, по этим бесконечным гигантским комнатам и коридорам…

Но сегодня ночью им обоим приснился именно земной сон, что ничем нельзя объяснить, кроме как наличием телепатической связи между людьми.

Странно. Выходит, я не так уж хорошо разбираюсь в людях. Гм! Эти слова надо стереть, чтобы не попались на глаза начальству… Поздно: уже отправлено. Ну и хуй с ним, с начальством. По правде говоря, я не своей репутацией дорожу, а истиной.

6

Картина реальности практически восстановлена. Осталось еще разобраться с Полянскими, которые, словно в старинном романе, выдавали себя за брата и сестру. План этой парочки складывался стихийно, но, в конечном итоге, оказался простым, как репа. Охмурив обоих супругов, они долго не могли решить, кто будет их первой жертвой. Глобальной целью было овладеть так называемой квартирой, жизненным пространством, которое необходимо всем существам, имеющим материальную оболочку.

Но вот что я никак не могу понять: объем, действительно необходимый для существования человека, ненамного превышает объем гроба, в котором этого человека хоронят. Тем не менее, при своей жизни, эти особи стремятся к бесконечной экспансии пространства, что неизбежно приведет к полному разрушению биологической оболочки планеты.

В своем отчете я уже замечал, что феномен биосферы Земли – обратное ее развитие, от высшего к низшему. От мельчайших, совершенных и самодостаточных организмов – к громоздким и сложным системам, чье существование затруднено даже в пределах собственной среды обитания. Вершиной этой чудовищной эволюции является гигантское существо под названием «человек». Оно совершенно не приспособлено к выживанию в естественной среде и обречено на вымирание.

Вероятным выходом из сложившейся ситуации было бы уничтожения человека как вида, с тем, чтобы предоставить возможность для развития иных, более совершенных существ, но…

В том-то и загвоздка. Люди могут быть нам полезны: ведь они производят удивительное вещество, которое может перевернуть привычное представление здругдгляглей о наркотиках. До сих пор нам так и не удалось синтезировать ни одного безвредного наркотика. Теперь же я почти уверен, что этот наркотик у здругдгляглей есть.

К своему последнему сообщению я прилагаю лучевую копию здругдглягля, рожденного от земной женщины, а также образцы этого чудесного вещества.

7

В нескольких простых тезисах профессор почти точно вычислил принцип действия наблюдателя, хотя и не обладает для этого ни теоретическим аппаратом, ни какими-либо опытными данными.

Признаюсь: не могу не симпатизировать моему коллеге, его гибкому парадоксальному уму, его подлинно научной интуиции…

Что ж, профессор Микров опять выходит на сцену, и я обязан ждать, что будет дальше, добросовестно фиксируя процесс его жизни.

8

Только вот что странно: я почему-то об этом сразу не подумал. Когда появился на свет здругдглягль профессора?

Почему здругдглягль появился раньше, чем я сам был подключен к сознанию его «отца»?

9

Где я? Откуда я здесь?

В голове шумит. Помню, пришел домой, стал пить. Жонка заперлась в ванной.

Когда я успел допиться до потери памяти? Почему я оказался на улице?

Сижу на лавочке, внутри темно, снаружи холодно… Почему-то при мне мой портфель. И эта дурацкая роза, которую я купил у цветочницы Лизы…

Но я же ее подарил жонке, я притянул ей розу, высоко подняв ее над головой, и Лена поставила розу в уродливую красную вазу, красное в красное: роза окрасила вазу, ваза окрасила розу… Мне показалось, будто оба предмета вспыхнули…

Зачем-то я снова взял портфель, взял эту розу и пошел куда-то…

Куда можно идти с этой розой? К какой-нибудь женщине. Но у меня нет никакой женщины! Последняя попытка была три года назад – история с одной молодой лаборанткой.

Я очень хотел ее. А ей, полагаю, столь же очень нужна была прибавка в зарплате.

Она была умной девочкой: не стала говорить о любви, сказала, что просто хочет попробовать с папиком: никогда у нее папика не было.

Это, конечно, ложь: были у нее папики – слухами-то земля полнится…

– Иван Сергеич, если хотите, то можно было бы сомкнуть жалюзи и запереть дверь на ключ.

Я молча поднялся, подошел к окну… Помню, меня сильно возбудило слово сомкнуть… Маленький Микров, будь он неладен, встал в этот миг, где-то в виртуальном пространстве второго слоя бытия, в позицию высокого старта перед стометровкой.

– Иван Сергеич, надо еще бумаги убрать со стола: запачкаем.

От этих слов меня уже просто затрясло. А она так и продолжала сидеть за столом, за тем самым столом, на котором, спустя минуту или две предполагалось…

– Иван Сергеич, дверь!

Это она вскрикнула, потому что я, взяв было какую-то папку, ринулся к ней через стол, вытянул шею, словно злобный лебедь…

И я бросился к этой двери… Но замок не работал. Помню, пришла мысль, что это был какой-то специальный офисный замок, который не запирается изнутри, именно для того, чтобы сотрудники не трахались в кабинетах…

Ну, не в туалет же бежать?

И как-то все у меня опало, скукожилось, стало скучно. Я строго сказал:

– Полагаю, что наша шутка зашла слишком далеко.

Девушка вдруг густо покраснела, как эта роза в вазе… Так у нас с ней ничего и не произошло. Наверное, вся моя жизнь пошла бы по-другому, если бы я позволил окунуть себя в эту грязь.

10

Я просидел на лавочке минут десять, пока окончательно не замерз. Естественно, мне захотелось водочки. Расплачиваясь в ближайшем магазине и стараясь не смотреть в глаза очередной сексуашке, я заметил еще один странный феномен.

Дело в том, что я прекрасно помню, как, покупая водку у метро, обратил внимание на одну надорванную и запачканную купюру достоинством в десять рублей. Я прекрасно помню, как десятка утянулась из моих пальцев пухлой рукой продавщицы… Но сейчас купюра опять оказалась в моих руках! Как будто я переместился во времени на несколько часов назад.

О таких вещах интересно читать, ни капли в них не веря. За всю мою жизнь со мной не произошло ничего, что выходило бы за рамки законов физики – как известных, так и предполагаемых.

Нет, этому должно быть какое-то другое объяснение. Ведь случаются же у человека кратковременные провалы памяти?

Дело может быть, к примеру, в следующем. Допустим, я перенес приступ стенокардии, присел на лавочку, потерял сознание… В забытьи мне привиделось то, что я и собирался сделать: прийти домой и выпить. На пороге дома я будто бы встретил жонку, картинным жестом подарил ей розу… В этой воображаемой сцене отразился мой страх быть застуканным… Потом Лена якобы залезла в ванную. Последнее время она вообще стала чаще мыться: часами плещется в ванной, как утка. Наверное, сказывается возрастная перестройка организма…

Подхожу к своему дому, ловя себя на том, что озираюсь по сторонам. Нет, на сей раз, жонка не ждет меня у порога…

В дверях сталкиваюсь с соседкой сверху, Санечкой Майской, она протискивает в дверь коляску со своим ребенком. Я придерживаю дверь. Санечка, благодарно улыбаясь, опустив глаза… На улице ненастье, но ребеночку все равно нужен воздух. Так, постоят здесь, под козырьком…

11

Жонка дома: в ванной горит свет.

– Привет! – кричу ей через дверь.

Она не отвечает, наверное, обиделась на что-то. А в руке моей тоже – холодненький, запотевший «Привет».

Однако!

Почему сейчас день, почему я так рано ушел с работы? Еще провалы? Какие провалы?

Звоню.

Подходит та самая Оксана, с которой не получилось на столе.

– Иван Сергеич! Как же вы вовремя!

Из ее невразумительного лепета понимаю, что в институте случилось ЧП. Через полчаса после того, как я ушел, сказавшись больным (что ж, это знакомо: обрыдло все, захотелось выпить в одиночестве…) случился пожар в секретных лабораториях С-14, погиб доктор Бранин и еще несколько сотрудников другого ведомства. Там же сгорел один любопытный живой экспонат и те-де.

Ну, мне нет никакого дела до их секретов, до их экспонатов. Только, боюсь, что теперь, из-за Бранина, из-за того, что он сгорел, я уже больше никогда не увижу мою «Юлию».

Что ж! Это не могло длиться вечно. Для ее матери «Юлия» давно умерла. Пусть наши реальности соединятся в одну…

Кстати… Иду по коридору, подхожу к двери ванной, спотыкаюсь о свой портфель. Пьян уже…

Дергаю ручку двери, кричу:

– Сколько же можно сидеть в ванной, черт бы тебя побрал!

12

Мне кажется, что я схожу с ума. Я не верю своим ощущениям. Может быть, то, что я вижу – нереально, у меня спуталось представление о времени?

Это же совершенно немыслимо! Нет, этому должно быть какое-то объяснение!

Здругдглягль профессора появился на свет на несколько лет раньше, чем я сам вселился не только в профессора, но и вообще появился на Земле.

Кто же тогда отец здругдглягля? Или, может быть, дело вовсе не в отце, а в матери?

13

Дверь ванны заперта на тряпку. Распахиваю дверь. Ленка лежит в ванной, глаза ее закрыты.

– Что-то ты стала часто мыться, дорогая! Уж не завела ли себе любовничка?

Ленка раскрывает глаза, улыбается. Хлопая глазами – как это мило…

– Это просто возрастное, – говорит.

Я подхожу и склоняюсь над ней.

Она лежит в ванной. Из-под воды торчат ее пальчики с аккуратным педикюром, они шевелятся, будто печатают какие-то слова на некой карикатурной клавиатуре для ног…

ФВА… ОДЖ…

Дальше, за клочьями пены, словно земля в разрывах облаков, слабо мерцает ее далекое тело…

Мне всегда хотелось лизать эти пальцы, да и вообще делать с ее телом гораздо больше… Но что-то мешало… Какой-то лицемерный стыд…

Она улыбается. Видит траекторию моего взгляда и понимает его…

– Хочешь сейчас?

С чего бы это вдруг? Когда в последний раз она сама предлагала, тем более – в ванной?

Она смотрит на меня, сощурившись, проводит ладонями по ляжкам, по животу, останавливается на грудях и ласкает их круговыми движениями. Соски мелькают меж ее пальцев, видно, что они набухли. Она закусывает губу и закатывает глаза.

И говорит:

– Мамочка!

Я нагибаюсь, трогаю руки ее и груди, груди трогаю сквозь руки… Она картинно высовывает язычок и смотрит на меня с блеском в глазах. Я улыбаюсь, осматриваю ее всю, наклоняюсь и крепко целую, и медленно прижимаю ко дну. Она улыбается под водой, из ноздрей выскакивают два маленьких пузырька…

Она смотрит из-под воды, очень уже далекая за облаками. Интересно, как я выгляжу из ее глубины?

Я отпускаю тело, тело всплывает. Срываю с себя халат и залезаю в эту теплую воду, к этой женщине, к этой далекой русалочке…

Которая любит и хочет меня, как прежде.

14

Находясь на этой дальней командировке, я, подобно тому, как писатель выбирает своих героев, выбрал произвольную пару особей и решил провести с ними ровно один земной год, каким и являлось типичное задание для типичного наблюдателя, путешествующего по казенной надобности.

О других наблюдателях, работавших параллельно со мной, мне ничего известно не было.

Теперь оказывается, что за несколько лет до меня на той же самой площадке работал другой наблюдатель. Или – что еще хуже – он работал тут одновременно со мной, и я наблюдал не человека, а здругдглягля…

Если же здругдглягль родился не от семени Микрова, а от ее семени, и другой наблюдатель был подключен к ее сознанию, то это можно доказать только непосредственной проверкой данного здругдглягля, чья электронная копия уже лежит на столе в вашей лаборатории, далекие мои друзья.

15

…ошибка, в результате которой два наблюдателя были подключены к одному объекту, вернее, один наблюдатель, был подключен к другому наблюдателю, в данном случае, я был подключен к наблюдателю, который находился в сознании моего профессора, и наблюдал не столько профессора, человека, сколько здругдглягля, наблюдателя, в то время как сознание человека, профессора, было полностью или частично замещено здругдгляглем, наблюдателем…

16

…и я покидаю тело своего носителя. Пусть дальше плывет сам, как говорят земляне – по воле волн…

17

Моей задачей как наблюдателя было вселиться в сознание человеческой особи, полностью заместив данное сознание.

Есть два типа подключения: параллельный и последовательный. При параллельном наблюдатель остается за гранью сознания носителя, он лишь только фиксирует его мыслительные процессы. При последовательном – наблюдатель как бы сам становится исследуемой особью.

Я, как наблюдатель, была должна… Тьфу, опять лезет этот пресловутый пол. Моей задачей было прожить жизнь так называемой женщины, и я эту задачу выполнил.

Я провел в этом мире более тридцати земных лет, не только наблюдая земную жизнь, но и непосредственно участвуя в ней.

Я не закончил своих экспериментов, так как в мою жизнь ворвался другой здругдглягль. Некий странствующий наблюдатель подключился к сознанию моего мужа.

Я не сразу заметила это: первое время казалось, что мой муж просто завел романчик на стороне. Мне не изменило чисто женское чутье: романчик действительно был. Но был и наблюдатель.

Я пыталась войти с ним в контакт, преодолев границы сразу двух сознаний, но все попытки были безуспешны. Наблюдатель внутри моего мужа воспринимал меня как человека-женщину. Это и не могло быть иначе, потому что его подключение было параллельным, и он воспринимал мир через призму своего носителя.

В принципе, все наше дело было провалено: как у него, так и у меня. Долгое время мы просто наблюдали друг друга, как бы выглядывая из человеческих глаз. В конечном итоге, никто из нас так и не понял, что же это за существа – люди…

Вероятно, догадавшись о моем существовании, наблюдатель решил просто уничтожить тело моего носителя. Чему только его учили в школе? Пока внутри носителя наблюдатель, причинить носителю то, что на Земле называется смертью, решительно невозможно. Он пытался привести меня в состоянии смерти, отделив мои дыхательные пути от атмосферы планеты водной преградой.

Надо заметить, что земляне сильно зависят от атмосферы своей планеты и не могут существовать вне контакта с некоторыми ее газами. Но это касается только тех редких случаев, когда землянин свободен от наблюдателя. Разумеется, мне удалось поддержать жизненные процессы в теле моего носителя, ибо я тогда еще не собирался покидать его.

Но теперь я ухожу. Грустно покидать это тело, но миссия выполнена. Или провалена, как угодно можно считать…

18

Как это здорово, как тепло и струйно… Что-то мешало нам соединиться вот так, как прежде. Я и не соображу – что…

Мне кажется, что я вижу совершенно другой мир, другими глазами. Я как будто проснулась. Последний год меня мучили страшные головные боли, вперемешку с эротическими фантазиями. Как Дневную Красавицу…

К мужу заходил один парень, глупый такой, примитивный. Но я страстно желала его. Он снился мне по ночам. Этот образ разрывал мое сердце, мешал моей близости с Микровым.

На меня он не обращал внимания, и я едва перекинулась с ним несколькими словами. Но я думала о нем, даже допускала мысль в реальности стать его любовницей. Бр-р-р!

А сейчас вдруг отпустило. И мы плещемся в ванной с Иваном, который кажется таким смешным и неуклюжим. И меня завораживает моя полная власть над телом моего мужа… Телом, которым я безраздельно владею…

19

Кажется, что я вижу совершенно другой мир, другими глазами. И сегодня, как никогда, мне хочется бросить пить.

20

Ну, вот только допью эту водку, и больше не буду.

21

Будто какой-то червь, который грыз меня последнее время, вдруг отпустил, уполз…

22

Что это было? И почему сейчас стало иначе?

23

Получается, что я, подключившись к сознанию наблюдателя, мало, что наблюдал внутри него другого наблюдателя, но и моей женой был еще один наблюдатель…

24

…вывод может быть только один. Они подключили наблюдателей ко всем жителям планеты Земля. Это понятно. Это и есть пример подлинно научного анализа.

25

…только я не хочу больше участвовать в этих играх…

26

Вселенная бесконечна, следовательно, во вселенной действует бесконечное число цивилизаций. Следовательно, любое явление, существующее во Вселенной, повторяется бесконечное число раз. Следовательно, если существует один наблюдатель, подключенный к сознанию землянина, то должно существовать бесконечное число этих наблюдателей. Следовательно, не существует ни одного землянина, к которому не был бы подключен наблюдатель, и человечество полностью заражено…

27

Человек вовсе не произошел от здругдгляглей – это ошибочная теория. Человек вообще ни от кого не происходил, ибо никакого человека нет. Первый здругдглягль вжился в мозг обезьяны, и с тех пор на этой планете успешно развивается боковая ветвь цивилизации здругдгляглей. Просто ходят по поверхности планеты полые белковые оболочки, внутри которых, как тараканы, бегают здругдглягли. И моя ненависть к человеку бессмысленна. Оказывается, я не внешнее ненавидел, а внутреннее – не человека вокруг себя, а здругдглягля внутри. И никакие мы наблюдатели на самом деле. Мы выполняем миссию, уже давно ее выполняем. Мы просто и есть земляне, самые настоящие жители Земли. Вот почему мы не понимаем друг друга. Вот почему ни эту женщину, ни самого Ми…

Content

Сергей Саканский
Наблюдатели

Часть первая. Эротические игры смертных

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

Часть вторая. Алгоритмы убийств

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

Часть третья. Смерть отменяется

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27