Елена Радецкая

Нет имени тебе…

Часть первая

Муза

1

С трудом разлепила веки и увидела белый свет. Низкое, рыхлое, облачное небо. Потом поняла – не небо, а потолок. И только успела подумать об этом, надо мной нависло чье-то лицо, смутное, бледное, как не прожаренная оладья. Рассмотреть его не могла, черты расплывались.

Кто-то сказал: «Она открыла глаза».

Кто-то другой уточнил: «Глаза открыла, но не в себе».

Голоса звучали отдаленно, будто уши забиты ватными тампонами. Однако я определенно была в себе, мысли не путались, хотя голова – чугунная. На лбу у меня лежала мокрая тряпка, от нее по телу растекался холод, Иван Иванович Ознобишкин, как говорила моя мама.

– Накрой ее и сделай грелку к ногам, – велел тонкий надтреснутый голос.

Я догадывалась, что нахожусь в больнице, но не представляла, как здесь очутилась. Зато я помнила все, что было перед тем: заветная арка во двор, которую я долго и упорно искала, а нашла случайно. Я вхожу в подворотню, и что-то страшное, гибельное, вроде аркана, молнией мелькает перед глазами. Рывком бросаюсь вперед, и… черный полумесяц отсекает мне голову. Все случилось мгновенно. Панический животный ужас, нестерпимая боль и спасительная тьма, куда я проваливаюсь. И вот теперь выясняется: голова моя на месте, правда, в очень плохом состоянии.

Накрыли меня чем-то тяжелым, но это не уняло Ознобишкина, а грелку так и не принесли. Накатывали приступы тошноты, и очень болело горло. Сделала попытку сглотнуть слюну, не получилось.

– Можете говорить?

Чтобы узнать, могу ли говорить, требовалась проверка, на которую не было сил, и я закрыла глаза.

– Опять впала в беспамятство, – прозвучал далекий голос.

Никуда я не впала, просто мне было очень плохо. Я догадывалась: меня пытались задушить. А может, я под машину попала? Хотя вряд ли, не было там никаких машин. И теперь мне почему-то казалось, что, войдя под арку, я слышала за спиной шаги. Тогда я, конечно, не обратила на это никакого внимания…

В глубине души жила мысль, что ничего непоправимого не произошло, я выкарабкаюсь, и сейчас лучше бы не вспоминать и не думать ни о чем, а спать, пока не полегчает. Это единственный способ восстановиться. Но отделаться от мыслей не удалось, они возвращались. Снова подворотня. Шаги за спиной. А перед тем я бегу за Додиком, а он ускользает.

Додик! Он подстерег меня и пытался душить?! Что за глупости?! Да был ли вообще Додик?

И тут я поняла, что меня сейчас вырвет.

Кто-то заорал: «Палашка!»

Не могла сообразить, что значит «палашка». Плашка, плаха, палаш, параша, парашка…

– Повыше ей голову задери, захлебнется! Да не так! Под затылок, дура, держи!

Отвратительно! Дребезжащий голос раскалывал мою бедную голову, но тут я, к счастью, отключилась и при дальнейшем не присутствовала.

Наверное, я все же бредила, а может быть, это был сон, отрывочный, смахивающий на кошмар. В мохнатой фиолетово-синей тьме покачивались перевернутые часы, настенные, в прямоугольном футляре, обрамленном точеными колонками – незамысловатым изделием токарного ремесла. Перевернутое время меня приводило в ужас, особенно вставший дыбом и совершавший мерное качание маятник. Несмотря на то что он был заключен в ящик, закрытый стеклом, отдаленно он ассоциировался с секирой, гильотиной или с чем-то, отрубающим голову. А еще я пыталась и не могла рассмотреть на полустертом циферблате, который час. Любопытно, что там, в бреду или в кошмарном сне, я опознала эти часы – часы Марка Шагала!

Потом страшные кривые шагаловские улицы, грязные и темные. Витебск? Косые домишки с подслеповатыми оконцами, крылечками, уродливыми вывесками, и шествие странно гримасничавших, кривлявшихся, пританцовывавших раскорякой и гомонящих людей. Там была невеста под фатой со зловещим выражением лица, с крючковатым носом. Белое мятое платье странным образом спустилось с плеча и вывалилась длинная дряблая грудь. Я была среди них, меня толкали, пинали, наступали на подол платья, в общей какофонии я слышала треск рвущейся материи. Меня куда-то несло этим адским потоком, а потом повалило в грязь. По мне шли, на мне танцевали, притопывая, пока кто-то не споткнулся, и вот уже груда барахтающихся потных тел воздвиглась надо мной, и воздуха не осталось. Я кричала, пока могла. Я не верила, что все это происходит со мной, я жаждала проснуться. Не знаю, сколько времени длились муки, но пробуждение настало – во сне.

Из грязных, вонючих, копошащихся, как черви, тел меня кто-то поднял и бережно обнял. Я разглядывала его и не могла разглядеть, это был незнакомый мужчина, но как будто бы я знала его всю свою жизнь, так сладко и покойно было у него на груди. Это был мой мужчина, единственный, и не требовалось говорить, как долго я ждала его и искала, он и так все знал. Мы были похожи на влюбленных Шагала, для которых в объятии начало и конец света. Возможно, я его целовала. А как не целовать после долгого расставания, длившегося вечность. Это не был эротический сон, какая эротика в моем состоянии? Ничего эротического. И все же… Если только самую малость…

Во сне я поняла, что просыпаюсь, и на этот раз совсем по-другому, возвращаюсь из объятий возлюбленного к болезни, белому потолку и надтреснутому голосу. Я сопротивлялась всеми силами, пыталась задержать своего мужчину, потому что расстаться с ним, едва найдя, было немыслимо. Я цеплялась за него, первую и последнюю мою надежду, а он таял и таял, пока не исчез. Окончательно утратив его, я пыталась вернуть и запечатать в памяти образ, но лица вспомнить не могла, осталось лишь ощущение тела, тепла, его руки, плечи.

Невыносимая печаль. Но наша встреча, пусть даже в сновидении, была живительна. Кажется, мне даже полегчало. Я чувствовала, что холодной мокрой тряпки на моем лбу нет, правда, лицо – мокрое, от слез. Снова белый потолок. По центру странный светильник, что-то антикварное. А еще прорисовалось лицо: бледное, с глубокими кукольными полукружьями век, легкими бровями, узким длинным носом с чуткими ноздрями, выпуклыми скулами, впалыми щеками и тонкими губами. Была в этом лице чуть уловимая асимметрия, что делало его даже по-своему красивым, впрочем, скорее интересным, примечательным, и немного болезненным. Змеящиеся губы произнесли:

– Очнулись?

И хотя ничего, кроме лица, я не видела, меня тут же осенило: горбунья!

Дребезжащий голос принадлежал ей.

– Ты можешь говорить? – спросил низкий с хрипотцой голос. Я перевела глаза и словно возвратилась в свой кошмар: разбойничье мужское лицо, обрамленное рюшем чепчика.

– Не смейте мне тыкать! – возмутилась я и не узнала своего шипящего бормотания. Говорить я могла, хотя и с большим трудом. – Мы с вами вместе гусей не пасли.

– Гусей? Каких гусей? – опешило существо в чепчике. Это был не мужчина, а старая карга!

Коров, гусей… Какая разница?.. Главное, она опешила и буркнула: «Не понимаю вас…» Вот так-то лучше.

Желая показать, что разговор закончен, снова закрыла глаза. Оказалось, я несколько преувеличила улучшение своего состояния: в мозгу работала целая бригада жуков-точильщиков, бурильщиков, сверлильщиков, пропади все пропадом. Я хотела погрузиться в сон, боясь перевернутого маятника-секиры и темного, опасного предместья, но надеясь на встречу с любимым. Если бы встреча состоялась, я согласилась бы улететь с ним, как на той картине, где Шагал с любимой летят над городом, даже не летят, а плывут по небу, причем он держит ее, будто спасает утопавшую, уже спас, и они отдыхают в несущем воздушном потоке. Им ничего не грозит в этом пространстве.

Заснуть не получалось. Мое ужасное состояние усугублял внешний дискомфорт: от меня несло блевотиной. И вдруг я подумала: какие странные люди вокруг, и горбунья, и старуха, и белых халатов ни на ком нет. И, кажется, лежу я без постельного белья на продавленном диване, меня даже не раздели, я все еще в бальном платье с полуголой грудью. И вообще все окружающее, я нутром чуяла, мало похоже на приемный покой или больничную палату. Это можно было понять даже с закрытыми глазами – по запаху. Сначала душат, а потом я оказываюсь в каком-то непонятном месте… В заложницы меня брать – не та я персона. Если только с кем-то не перепутали…

Но я полгода ни с кем не общалась. Только с Додиком… Так ли он безобиден, богемный мальчик?

2

Двадцать седьмого мая, в день рождения града Петрова, я отправилась на Невский, чтобы посмотреть на карнавал. Военные оркестры гремели маршами, а потом грянули «Оду радости» из девятой симфонии Бетховена. Радости – хоть отбавляй. Флаги, гирлянды, цветной дым, раскрашенные лица. Небо в горошек от воздушных шаров. Девочки с зонтиками, голыми животиками и пушистыми помпонами на кистях рук и лодыжках, мальчики с зенитовской символикой, дикари с тамтамами и ослик, дующий в тромбон. На платформах танцуют бразильянки в оборчатых юбках, принимают грациозно-жеманные позы коломбины с арлекинами, кувыркаются клоуны, роятся ангелы. Маршируют суворовцы и нахимовцы. Идут охотники в старинных костюмах с борзыми на поводках и соколами на руке. Ползет экскаватор, оформленный под слона, а в ковше его кувыркаются маленькие слонятки. Слонов много, и это понятно, ведь Россия – родина слонов, а Петербург, так уж исторически сложилось, город слонов. И надо всей этой красочной массой, на верхотуре машины с подъемным механизмом, стоит Петр Великий, простирающий длань, которая прорубила окно в Европу.

Кто-то мне сообщил, что прокат костюма стоит сто евро, но на Невском – дешевле. Брать напрокат костюм я не собиралась, и стало вдруг почему-то скучно, я почувствовала себя одинокой. Вот тогда меня и окликнул Додик, и я очень обрадовалась. Как мгновенно все изменилось, как мало нужно для того, чтобы ощутить вкус к жизни.

Додик (в то время он был для меня не Додиком, а Максом) показывает на карету, запряженную шестеркой лошадей, вокруг которой прыгают юнцы в ливреях и намазанные гримом дети-арапчата, а из окна, чуть не вываливаясь, машет рукой неказистая особа в белом парике.

– У каждого района своя карнавальная тема, но в каждом есть своя Екатерина Великая. Потом будет конкурс, и жюри выберет лучшую. Хочешь быть лучшей? – спрашивает Макс. – Я одену тебя в такой костюм, какого ни у кого не будет!

– Сначала разденешь, а потом оденешь?

Он смеется, и мы направляемся к Садовой в театральные мастерские, где он якобы, а может, и вправду главный художник. И без того узкий тротуар перегораживает щит с рекламой освежающего напитка: «Утолитель желаний».

– Это я – утолитель желаний, – веселится Додик. – Хочешь меня?

– Моих желаний ты утолить не в силах.

– Прежде, чем говорить, попробуй!

– И пробовать нечего! И так знаю!

Я тоже смеюсь, кокетничаю, на меня действует жаркий день, яркое солнце, праздник и музыка, доносящаяся с Невского, и, что уж скрывать, меня волнует красивый парень, который, словно невзначай, то за талию обнимет, то за плечи, то к руке прикоснется. Он не без обаяния и, возможно, не бездарь. Любитель распустить хвост. Хочет казаться интеллектуалом, уверенным в себе мужчиной, значительным, светским, и девчонки на это, наверняка, покупаются. Я не знаю, сколько ему, подозреваю, он лет на десять моложе меня. Говорит, закончил сценографию в Театральном. Год-два назад? И уже главный художник? Уж очень несолидно он выглядит.

Свернули в переулок, перешли канал Грибоедова, а там петляли обшарпанными дворами, он сказал, что срезаем дорогу. Большую часть одного двора занимал помойный бак размером с танк, из которого при нашем приближении со страшным шумом вылетела целая стая голубей. Второй двор-колодец был завален картонными коробками и магазинным мусором. Окна пыльные, неживые, хотя за некоторыми виднелись и горшки с цветами, и помидорная рассада. Кругом никого. Эта трущобная декорация меня насторожила. И тут мы оказались возле крылечка в три каменные, стертые ступеньки, с погнутым металлическим перильцем, и я, к своему облегчению, увидела рядом с дверью таблички, и удостоверилась, что здесь, среди разных организаций, действительно находятся и театральные мастерские.

Макс нажал кнопку звонка, открыла вахтерша и сообщила, что мастерская открыта. Мы поднимались по неухоженной лестнице на четвертый этаж, когда навстречу порхнула девица. Она окинула нас быстрым взглядом и с ехидной лукавинкой сказала: «Привет, Додик!», потрясла ключами и кинула их Максу. По ее веселому настроению не трудно было догадаться, о чем она подумала, увидев нас вместе. А Макс вспыхнул, неожиданная встреча не входила в его планы.

– Так кто же ты на самом деле? – спросила я, пока он открывал двери мастерской. – Макс или Додик?

С обиженным видом он потащил меня по коридорчику, заваленному реквизитом, к кабинету и указал на табличку: «Главный художник. Додолев Максим Всеволодович». Надо же…

В кабинете оскорбленный Додик показывал мне альбомы с фотографиями каких-то мероприятий, где он был запечатлен рядом с городской администрацией, что должно было удостоверить его личность. Конечно, аферистом он не был, он был Додиком – и этим все сказано, в меру обаятельным парнем, к которому я не могла относиться серьезно, и сотрудники, похоже, не испытывали к нему большого почтения. Пришлось пролистать целую кипу альбомов с фотографиями театральных спектаклей и праздников, с фигуристами и артистами, для которых мастерская делала костюмы и тряпичный реквизит, а также собственные Додиковы эскизы, и я вовсю их нахваливала, чтобы восстановить в нем чувство собственного достоинства.

Он приготовил кофе, потом мы обошли мастерские. В зале покачивались на сквозняке чудовищных размеров яблоко, груша, банан, помидор, арбуз, баклажан – обтянутые тканью каркасы. На перекладине висели расписанные флаги сказочных государств. Прошли по комнатам, где стояли столы, заваленные раскроенным тряпьем, гладильные доски с утюгами, стеллажи с отрезами, портновские манекены, шляпные болванки, вороха искусственных цветов, лент и перьев. Зеркала. Из одной комнатухи открывался замечательный вид на крыши. Они тянулись в разных направлениях, на разных уровнях, с ребрами и желобками, кирпичными трубами, увенчанными жестяными коронками, с мансардными и слуховыми окнами, решетками по краю, антеннами. Сбоку выглядывала пузатая башня, а на переднем плане на невысоком доме прилепился обшарпанный фронтончик, обрамленный валютами, с круглым окошком без стекла. И эта разномастная толчея крыш была на удивление гармонична и не случайна, словно оконная рама была рамой картины.

Если бы я была художницей, я бы это нарисовала.

Для нынешнего праздника мастерские не делали ни одного костюма Екатерины, но таковой они приготовили для спектакля «Малахитовая шкатулка». Пока Додик ходил за ним, я рассматривала перчатки, трогала дорогие ткани, примерила несколько шляпок, запустила руку в обувную коробку, полную стразов и просеяла их сквозь пальцы. Прямо на полу была навалена воздушная гора разноцветных юбок, а на вешалках висели дивные наряды.

Одно с пышной юбкой, узкими рукавами до локтя и многослойными кружевными манжетами, в гирляндах, бантах и букетиках так заворожило меня, что я скинула все, кроме трусов, и напялила его. Платье было как раз по мне. Мадам Помпадур да и только. Карнавальная пастушка. Не хватало разве что посоха, перевитого розами. Справиться с молнией не успела, появился Додик с грудой тряпья на вытянутых руках, да так и застыл на пороге. Я осталась довольна произведенным эффектом.

– Застегни молнию.

Повернулась к нему спиной и услышала шуршание ткани: Додик выронил облачение Екатерины Великой. Молча, непослушными пальцами, он начал застегивать молнию, но она не поддавалась, и руки его скользнули по спине к груди. Он прижался ко мне, дрожал, словно пятнадцатилетний подросток, и меня прожгло током внезапного и острого желания. Мы лихорадочно пытались освободиться от платья, но никак не могли стащить с рук узкие рукава, потому что одновременно обнимались, задыхались от поцелуев, а я к тому же пыталась расстегивать ему рубашку и брючный ремень. Трещала рвущаяся ткань платья, мы сопели и пыхтели, как бегемоты. Споткнувшись о кучу разноцветных юбок, рухнули в нее и потонули в ворохе тряпья, и уже не пытались снять платье, теперь нам ничто не могло помешать. Только быстрее, быстрее!.. Наконец-то!.. И тут все закончилось.

Щеку нежно царапала тонкая жесткая материя, на которой я лежала, а еще я видела окно и голубя, он прохаживался по подоконнику и заглядывал в комнату.

И попутал же черт!

Я уже собиралась спросить, не намерен ли Додик заснуть на мне, но он отвалился, а я одернула юбку, и совсем некстати меня одолел смех. Перевернулась на живот и впилась зубами в ткань, но скрыть сдавленное хрюканье не удавалось. Смеялась я над собой, и над этой дурацкой ситуацией, в которую попала. Додика обидеть не хотела, но кто сказал, что скорбное молчание в подобный момент пристойнее веселья.

– Мы с тобой… – пыталась я говорить сквозь смех, ласково похлопывая его по плечу, – мы с тобой… сплетясь, как пара змей… обнявшись крепче двух друзей… упали разом…

Он тоже попробовал хохотнуть.

Где ж твоя былая самоуверенность, мальчик? Стало его жалко. Погладил меня по шее, по плечу, по груди, похоже, собирался реабилитироваться. О, боже… Ничего ровным счетом мне уже не хотелось. Закрыла глаза. Открыла. Встала, без труда сняла платье. Опустилась в груду юбок, медленно притянула его к себе и стала осторожно целовать и ласкать.

Неуклюжий, неловкий, как железный дровосек, в его руках не устроиться, не угнездиться. Отбарабанил свое и, кажется, доволен, даже горд. Старался, как мог. Наверное, зеленым девицам, вроде той, что встретилась на лестнице, понравилось бы. Впрочем, кому ж такое понравится… Ему нужна учеба, вот только учительницей его я становиться не собиралась.

– Ну как? – спросил с надеждой.

– Что «как»?

– Как тебе?

– Все лучше и лучше, – говорю, и мы смеемся.

Потом Додик сидит на полу, удрученно рассматривая платье, которое мы с ожесточением пытались сорвать с меня, и, наконец, тряхнув головой, заявляет:

– Плевать, девчонки зашьют.

Я расчесываю свою гриву с бронзовым отливом, и ее пронизывают солнечные лучи.

– Ой! – восклицает Додик. – У тебя ж изумрудные искры в волосах! Ей-богу! Подними-ка их расческой… Ни фига себе!

Когда-то это подметил мой покойный муж, но о нем я вспоминать не хотела.

– И где же императорское платье? – спрашиваю.

– Полный облом, – сконфуженно говорит Додик. – Видимо, отвезли заказчику. Вот единственное, что обнаружил…

Я рассматриваю воздушное чудо с юбкой на кринолине, с широкими кружевными оборками, розовое с фиолетовым. Он обряжает меня с явным удовольствием, перевязывает лентой через плечо, привешивает бант с брошью и утверждает, что это звезда ордена Екатерины, хотя и намека на звезду в ней нет. На плечах и спине закрепляет мантию, отороченную горностаем. На шею надевает жемчужное ожерелье, на голову диадему с жемчугом. Крупная каплевидная жемчужина висит надо лбом. Потом оглядывает меня, хватается за голову и болезненно морщится.

– Ни на что не похоже, – говорит он, пока я верчусь перед зеркалом. – Винегрет какой-то. Это платье сшито для «Дамы с камелиями».

– Неужели? А по-моему, неплохо. – Я пускаюсь вальсировать, напевая из «Травиаты»: – Давайте поднимем мы кубок веселья ля-ля, ляли-ляли-ля, ляли-ляли-ля, ляли-ляли-ля, ля-ля!

Додик начинает хохотать.

– Ты прелесть! – восклицает он. – А вообще мне в голову пришли три клевых мысли. Первая: не наряд тебя украшает, а ты его. Вторая: это всего лишь карнавал. Третья: никто ничего не понимает. Ты видела этих императриц? Спорим, никто не заметит, что твое платье на сто лет старше Екатерины Великой? Давай проверим?

Мантия тяжелая, такое впечатление, будто она сползает вниз вместе с платьем. Если в один прекрасный момент я окажусь с голой грудью, тогда мне точно дадут первую премию. Додик поправляет мантию и внезапно весьма ловко проникает под лиф, а когда я освобождаюсь от его рук, ныряет под юбку.

Черт возьми! Он не безнадежен, игривый мальчик!

Мы идем по каналу. За Додиком вьется длинный шифоновый, вручную расписанный шарф. Меня провожают любопытными взглядами, приветствуют, шутливо заговаривают, а одна мамаша велит ребенку подарить мне ветку сирени.

Невский по-прежнему запружен бесконечной кавалькадой. Колонну полуголых девочек в перьях сменяет группа белых медведей и какие-то фантастические существа. Интересно, что и в этом круговороте я не потерялась, и здесь на меня направлены взоры, но, конечно, не столь восторженные: одно дело толкаться в костюмированной массе, другое – выступать соло. Честно говоря, я уже удовлетворила свое тщеславие. Мы пропускаем медленно ползущую «Аврору» на длиннющем транспорте. На ее фанерном борту приплясывают матросики, на носу стоят адмиралы. В толпе слышно: «Смотрите, Екатерина-девочка!» В открытой машине едет мужчина в шитом золотом кафтане и белом парике, на руках у него малютка в длинном платье. Как и мое, оно не блещет чистотой стиля.

Под гнетом мантии я начала потеть, мучила жажда. Сказала, что хочу «Утолителя желаний», что вызвало двусмысленные намеки и предложение вернуться в мастерскую: ларьки и кафе на Невском на время карнавального шествия закрыты. А еще Додик не без смущения заметил, что его беспокоит мысль о конкурсе, я свела его с ума, иначе он бы сообразил, что победительница была изначально известна, все продано и все куплено, и напрасно он втянул меня в эту авантюру. На конкурс я плевала, а в мастерскую больше не хотела.

– На Садовой, рядом с Гороховой, есть приятное арт-кафе, сейчас там наверняка пусто.

Это предложение мне понравилось. И тут глупая случайность. Додика окликнул знакомый, и он остановился, а меня закружила стайка клоунов в великанских цилиндрах и башмаках. Потом я металась меж зайчиков, Барби и какими-то придурками на ходулях, искала Додика, стояла на том месте, где мы расстались, а потом решила, что, потеряв меня, он вспомнил о договоренности идти в арт-кафе и направился туда, потому что другого места встречи не придумать.

Я пошла по набережной канала, где гулял ветерок, и собиралась уже свернуть в переулок, чтобы оказаться на Садовой, но тут мне почудилось, будто впереди, по другой стороне канала, идет Додик. Я крикнула, но он уже исчез в ближайшей улочке. Не будучи уверена, что это действительно он, все-таки добежала до моста, и на другом берегу устремилась туда, где он скрылся. Показалось, в конце квартала промелькнул его цветастый шарф. Теперь на меня смотрели не с былым восхищением, а скорее, с любопытством: тяжело дышащая и обливающаяся потом, подхватив тяжелую мантию и поддерживая раскачивающийся кринолин, я мчалась, как паровоз. Улочки были пустынны, я их не узнавала. Если такое случается в лесу, люди говорят: черти водят. Что-то подобное уже происходило со мной. Как заведенная, я гналась за фантомом, не в силах остановиться, хотя все яснее понимала, что, вероятнее всего, обозналась. Впрочем, сегодня я уже наделала столько глупостей, что еще одна не имела значения.

И вдруг я увидела этот домик с аркой, который безуспешно искала больше месяца. У меня оборвалось сердце. Не веря своим глазам, нырнула под арку, и в тот же момент шею мне захлестнула петля…

Неужели какой-то кретин-грабитель принял оторочку моей мантии за горностая, а лжежемчуга за настоящие?

Неожиданная мысль заставила меня выпростать руку и провести по шее и волосам. Жемчугов не было. И мантии тоже. И платья. Наконец-то удосужились переодеть меня в ночную рубашку. А я этого даже не заметила. Думаю, у меня сотрясение мозга.

3

В голове звон, но слышу и вижу хорошо. И то, что вижу, мне не нравится. Маскарад продолжается. Неужели все-таки Додик?

– Где я? – голос плохо слушается. – Где мантия и диадема?

– Мантию ей подавай! Я говорила, она актерка! – Мужиковатая старуха ко мне недоброжелательна.

– О чем вы? – говорит горбунья, не обращая внимания на старуху. И тут загомонили все сразу: «Она бредит?». «Потом обвинит тебя в воровстве!». «Она не из простых». «Я – Зинаида Ильинична Бакулаева». «Кто вы, где живете?»

Внезапно наваливается неодолимая усталость, разговаривать не хочу и не могу. Какие странные у них лица, как странно они одеты – горбунья, старая карга, пышная девица, рябая женщина с добрым выражением лица и голубыми глазами, которая поправляет мне подушку. Почему меня не отвезли в больницу? Кто такая Бакулаева? Может быть, мне известна эта фамилия?

Далекий голос старухи. Голоса горбуньи и рябой женщины. Спорят. Девица подвякивает. От старухи исходит угроза. Горбунья и рябая – мои защитницы. Происходит нечто непонятное и, возможно, опасное. Но я все равно не могу что-либо сделать. Кроме одного. Вспомнить то, что было давно и недавно, чему я не придала значения, не обратила внимания, прошла стороной… Надо вытащить что-то (не знаю что), запрятанное в подсознании. Всему этому существует объяснение! Зинаида Бакулаева?! Кто такая Бакулаева? Не помню! Никогда не слышала такой фамилии.

Всю зиму я была нездорова. Сначала – грипп, потом – осложнение, а позже – сама не знаю что: слабость, мокрая от пота ночная рубашка, полное безразличие ко всему, даже больше – нежелание жить. Врач сказала – астения, депрессия. Когда-то я думала, что депрессия – плохое настроение, и те, кто на нее жалуются, кокетничают. Я не подозревала, что это тяжелая болезнь, когда жизнь теряет смысл, мир – краски, когда под ватным одеялом содрогаешься от беспричинного страха. Я всегда считала, что у меня отменное здоровье и крепкая психика, а вот ведь – сломалась. И не грипп, наверное, тому виной, не осложнение, а Юрик. Просто я не вынесла разрыва с ним и одиночества. Сначала держалась, старалась изо всех сил, а потом сломалась. Заурядная и пошлая история.

Перелом случился в конце марта, в тот день, когда мне приснился Валерка Спиркин. Он жил в нашем доме, на пятом этаже, и был в меня влюблен, а я всячески ему демонстрировала свое презрение. Он был длинным, нескладным, с оттопыренными ушами и носом уточкой. Давно это было, в детстве, а потом они куда-то переехали. Слышала, будто он стал всемирно известным ученым и живет за границей, но я его лет с двенадцати не видела и почти никогда не вспоминала. Разумеется, я не представляла, как он может теперь выглядеть, но я его сразу узнала!

Мы столкнулись на деревянном мосту с Петровского острова на Крестовский. Там было очень красиво: небо такое синее, аж зернистое, растительность пышная и таинственная. Невка с островками у бревенчатых быков моста и ледорезов. Эти отмели заросли деревьями и кустарником, тростником и яркими красно-фиолетовыми – мама называла этот оттенок фуксиновым – цветами на прямых стеблях, словно языками пламени. Я шла на Крестовский, а Валерка – оттуда. И он спросил: «А где твоя шапка?» «Какая шапка?» – не поняла я, и он объяснил: «Помнишь, у тебя была такая голубая, вязаная? Кажется, такие капорами называли…»

В явь весеннего бессолнечного утра я вернулась с трогательным до слез ощущением. У меня действительно была вязаная шапка, которую я ненавидела и в конце концов сожгла у помойки, а маме сказала, что она потерялась в школьной раздевалке.

Дурацкий сон перенес меня в детство. В ночной рубашке я поплелась к комоду и в бездонных его ящиках, среди папок с бумагами, рисунков, книжек и всякого барахла раскопала семейные альбомы, чтобы увидеть молодых папу и маму. Потом, утирая лицо тыльной стороной руки, я ревела и рылась в бумагах, пока передо мной не выросла груда старых конвертов. Тут я заметила, что дрожу крупной дрожью, и с охапкой писем залезла под одеяло. Господи, какой знакомый, родной почерк, круглый, бисерный – отца! «Ненаглядная моя!» Тут я возобновила рыдания, потому что никто на свете, ни один мужчина, кроме отца, не называл меня так. «Сегодня проснулся, увидел на фотографии твою славную солнечную мордашку, и мне захотелось жить и радоваться. Жду не дождусь, когда увижу тебя наконец». Отец был очень нежный в отличие от мамы. Мама – скупая на ласку. Отец: «Солнышко ясное, радость моя!», «Кисонька!» И мама – косо летящими строчками: «Доча, слушайся бабушку и к моему приезду исправь, пожалуйста, тройку по математике. Приеду, проверю».

Скоро я устала и провалилась в сон, а на следующий день снова читала письма, вспоминала, плакала. Думала о Спиркине, как бы сложилась жизнь, если бы я вышла за него замуж? А еще мне захотелось узнать, что за цветы, похожие на язычки пламени, я видела в том сне, под мостом на Крестовский, как они назывались? Я еще не догадывалась, что с появлением Валерки Спиркина, с возвращением к своему детству и родителям пошла на поправку.

Глянула в зеркало. Оттуда смотрело привидение: бледное, одутловатое лицо, тусклые волосы, мутные глаза. И это – я! Ужас какой-то! Нужно нормальное питание, воздух и жидкости поменьше, я слишком много пью. Перед тем как уйти на работу, Любка принесла мне сардельки и гречневую кашу-размазню. Все это время она за мной ухаживала, кормила насильно, с ложки, когда я отказывалась есть. Но усердствует она не за спасибо, это – во-первых, а во-вторых, если бы ее не оказалось рядом, нашелся бы кто-то другой. А уж если бы за мной совсем некому было присмотреть, подозреваю, что так основательно не слегла бы. Так что умирать от благодарности к Любке я не собиралась, тем более я никак не могла найти бабушкины сережки с изумрудами, а взять их, кроме Любки, было некому.

Раньше вся наша квартира и соседняя (они были едины, это потом сделали капитальную стенку и два входа – с парадной и черной лестниц) принадлежали нашей семье. Правда, некоторые считают, что это было давно и неправда, но это правда, хотя и давняя. Здесь благополучно жили мои пращуры, пока большевики не отобрали у них квартиру и все остальное. Теперь из всей квартиры, занимавшей половину этажа, мне принадлежит одна комната в трехкомнатной квартире, а из всех Андреевых-Казачинских ныне осталась одна я. Конечно, не Любка отобрала у моих предков жилплощадь, но, поскольку квартиру я считала «нашей», а Любка была «пришлая», иногда мне казалось, что она из тех, «захватчиков». Я из «этих», она из «тех». Она другой породы. Я не знаю, чем она живет. Бегом на работу и с работы, угрюмая, сумки продуктов, глаза в асфальт. Интересно, знает ли она, что вырезано в камне над подъездом? Там, в обрамлении модерных, певуче изогнутых листьев латинское «salve».

«Здравствуй!» – говорит мой дом, встречая меня, и какая бы усталая я ни была, я ободряюсь и отвечаю ему: «Здравствуй!»

Любка – бесцветная и безрадостная ханжа, все время что-то моет, подтирает, стирает, варит (как будто для молодой одинокой женщины нет других занятий). Я думаю, она старше меня, а может, просто выглядит старообразно.

Третью комнату занимает юная дева, аномальная и аморальная, которая не появляется уже долгое время. Может, ее убили, прости Господи! С ней все что угодно могло произойти. Может, ее насильственно лечат от наркомании или туберкулеза, либо содержат на государственный счет в казенном доме…

Пока Любка была на работе, квартира принадлежала мне. Я читала письма в постели и в ночной рубашке бродила из комнаты в кухню, держась за стены. Меня шатало. Еще бы, столько пролежать. Помыться под душем и одеться – не было сил. Иногда смотрела в зеркало, будто там могло отобразиться что-то новенькое. Смотрела в окно.

Морщинистые стволы старых лип, раскидистая черемуха, в развилке которой воронье гнездо, семирукий мощный дуб. Привычная картина, которую я любила. Но во время болезни скелеты деревьев представлялись мне почему-то страшными, черными иероглифами, в которых зашифрована моя злосчастная судьба. Я на них не могла глядеть без содрогания. Депрессивные липы, депрессивная черемуха. А главное – дуб! Он засох еще прошлой зимой, и теперь, несмотря на то что кора все еще облегала его ствол, среди других обнаженных деревьев он выделялся, он выглядел мертвым. Смерть отметила его своим клеймом. За голыми деревьями виднелся депрессивный дом, блестевший на закате молочно-серебристыми окнами, словно затянутыми рыбьими пузырями. И сам двор то в грязи, то в лужах, то в наледи казался депрессивным.

А теперь оказалось – дом как дом, двор как двор, хотя по-весеннему неряшлив, небо серое, но меня это больше не пугает. Рецидив был, когда увидела ворон, ломавших на дубе ветки для починки гнезда. Они не трогали гибкие ветви живых деревьев, а с костяным стоном выламывали засохшие. Слышать этот треск я не могла, он возник у меня в голове. И исчез.

Я не хотела думать ни о чем негативном. Телевизор не включала, чтобы не слышать о терактах, разбившихся самолетах и автобусах с детьми, столкнувшихся с поездами, чтобы не видеть взрывы, места катастроф и несчастий с лужами крови. Эти сообщения погружали меня во мрак.

* * *

Нашла прелестное письмо от отца. В конверт было вложено перышко, и он утверждал, что это перо ангела. Я помню, как получила это письмо, как помчалась к маме с воплем: «Папа прислал мне перо ангела!» Кто бы видел лицо моей матери в тот момент! «Какая чепуха! – сердито сказала она, а затем обратилась к бабушке: – Очень в духе Николая морочить ребенку голову».

Я перечитывала письмо. Отец велел посмотреть сквозь перо на солнце, не помню, смотрела или нет, но сейчас солнца не было, а слезы лились ручьем. Плакала я долго, громко, благо Любка ушла на работу. Со слезами из меня выходила болезнь.

После встречи во сне с Валеркой Спиркиным, что-то во мне определенно изменилось. Я вернулась в детство, где меня по-настоящему любили. Отсюда, с этой станции и следовало начать жить, выпустив годы, проведенные с Иваном и Юриком. Пора с ними попрощаться. Все в прошлом – и мой нелюбимый, благородный муж Ванечка, и мой несравненный возлюбленный, обожаемый предатель Юрик. Я еще встречу любовь, найду своего единственного.

Говорят, будто мысли и переживания в некотором роде материальны, они обладают силой, оказывают воздействие на окружающий мир и рождают будущее. Они, как свиль в дереве, прихотливо изогнутые волокна, пронизывают ствол жизни. Я почти не удивилась, получив письмо от Сергея. Любопытно, что он меня вспомнил. Всему этому нет объяснений, кроме фантастических: я нашла старые письма, думала о давно забытых людях, и мои мысли-волны докатились до него. Хотя лучше бы они докатились до кого-нибудь другого.

С Сережей из Мурманска я познакомилась в Ялте. Были романтические прогулки при луне, но романа так и не случилось, времени не хватило, отпуск кончился. Больше мы с ним не встречались, но он звонил, писал и в ультимативной форме заявил: если не выйду за него замуж, он женится на другой. Я благословила его, он обиделся и пропал. И вот объявился через столько лет. От него ушла жена, у него тяжелое заболевание почек, просил достать лекарство, которого нет в Мурманске. Вот те раз! Уговорила Любку поискать лекарство и отослать ему.

Еще дня через три, проснувшись, я увидела свою комнату залитой солнечным светом и почувствовала себя здоровой. Улетучились черные мысли. Мне весело! У меня все впереди! Я живая, я готова выйти из дома и отправиться навстречу своей судьбе и любви.

С легким удивлением и приязнью я смотрела фотографии, корешки книг, на акварели и пейзаж маслом со старым садом, в глубине которого скрывается деревянный дом, с детства я любила воображать, что живу в нем. Это все – мой старый добрый мир, где я родилась и существовала, и будто не было перерыва на неудачную семейную жизнь и несчастливую любовь к Юрику. И вдруг я поняла, что никогда больше не вернусь на свою работу, которая мне обрыдла, к докучным женщинам, их болтовне и чаепитиям, муравьиной суете и бесконечной бытовой озабоченности, не увижу лягушачье лицо заведующей и не услышу ее карамельный голос. В глубине души я хотела покончить с этим раньше, но боялась поставить точку. Теперь – баста. У меня больше нет никаких обязательств, кроме одного: быть счастливой!

Сколько я продержусь без своей нищенской зарплаты? До осени, а может, и до зимы я точно проживу, если не буду транжирить, а там будет видно.

Хочу вернуться к себе прежней. Почему люди предпочитают жить тяжело, из последних сил? Не хочу! Надоело! Буду плыть по течению: никаких планов, никакого насилия над собой. Запросы у меня скромные, я не алчу ресторанов, ночных клубов и казино. Может быть, перечту «Кола Брюньона», «Лунный камень» или «Три товарища». Схожу в Русский музей. Куплю букетик гиацинтов. Не буду есть ненавистные супы и пить кефир, потому что это полезно. Буду валяться на тахте, слушать музыку, пить кофе и есть сгущенку. Буду шататься без дела, без цели, глазеть на дома, витрины, деревья и людей. На мужчин! И они пусть на меня смотрят. Буду существовать по рецепту Монтеня: впереди – вечность, но надо проживать каждый день будто он единственный. Не стану искать любовь, ее не ищут, а встречают.

Произвела смотр гардероба. Приведение себя в порядок стоило мне последних сил, и все-таки я спустилась и постояла у подъезда. Воздух произвел ошеломительное впечатление, голова кружилась, ноги дрожали, в ушах – легкий хрустальный звон. Яркое солнце, небо пронзительно синее, стволы деревьев глубокого черного цвета с бархатной прозеленью мха на толстых пологих ветвях, а выше, в сеточке тонких веток, запутавшаяся связка голубых и красных шаров. Праздник воздушных шаров!

Хотела посидеть на скамейке, но ее оккупировали старухи. Лица, как печеные яблоки, одеты в уродливую одежду, смотрят недобро. Сколько раз ловила на себе их осуждающие взгляды. Они ненавидят молодость, от них пахнет смертью.

4

Снова был легкий рецидив: проснулась с черными мыслями. Открыла глаза, на потолке – муха. Вспомнила о новой жизни, которую собиралась начать.

На часах пять утра. Подошла к окну, открыла форточку и вздохнула полной грудью холодный воздух. Воробьишки скачут по веткам черемухи. Господи, вот ведь он мир, жизнь! Это все – мое! Свежесть утра! Птичьи голоса! Все спят, только я бодрствую. Но нет, еще один человек не спал. Он вывернул из-за дома и шел по двору заплетающимися ногами. Он был пьян.

Проспав до одиннадцати, вышла и постояла у подъезда. Скамейка опять занята старухами. Вернулась, съела тарелку Любкиного супа, потом валялась на тахте, наслаждаясь блаженным состоянием полусна-полуяви.

Вечером побродила по окрестностям. На расстоянии трех кварталов много перемен. На месте продуктового – «Персидские ковры», на месте хозяйственного – галерея «Мир мебели». Еще один филиал банка, еще одна «Студия красоты» (то бишь парикмахерская) и два суши-бара. Все это возникло за те месяцы, что я провалялась в постели! А также новый винный магазин с расставленными по стеллажам бутылками – «Винотека». Цены ни с чем не сравнимые. Купила в магазине «24 часа» недорогое сухое красное. Еле доползла домой, так устала. Пригласила Любку на бокал вина, она поджала губы и отказалась, но потом все-таки пришла с котлетами и квашеной капустой. Такое впечатление, будто ей приятнее, когда я болею и лежу в постели. А может, уход за мной привнес хоть какой-то смысл в ее жизнь? За последнее время она изрядно обнаглела, привыкла мной командовать, и, похоже, ей это нравилось. Устроила мне сцену: почему я накрывала старой кружевной шалью настольную лампу и она прогорела? Мне так захотелось! Ну и черт с ней, с шалью! Зачем поставила горячий утюг на старинный ларец с узором из скани? Во-первых, не такой уж он и старинный, во-вторых, я ставлю на него утюг давно и проволочные кружева уже изрядно помяты, а, в-третьих, вещица крайне безвкусная, ее давно следовало бы выбросить. Спросила ее:

– Хочешь, подарю? – Любка фыркнула с показным негодованием. – Да я и не собиралась. Куда ж я буду утюг ставить?

– У тебя на гладильной доске специальное место для этого!

– Что ты ко мне привязалась? Мой ларец: хочу – утюг буду ставить, хочу – в помойку выкину!

Мне нравится ее злить. Бедная Любка никогда не поймет маленького секрета обладания миром. Я смотрю на него – он мой! Я пожираю его глазами, ласкаю глазами, я наслаждаюсь музейным фарфором, эрмитажными геммами и камеями, водопадом цветущих азалий в оранжерее Ботанического сада. Я обладаю всем, что вижу. Неужели я буду плакать над каким-то ширпотребным ларцом старого времени?

Подозреваю, что Любка очень одинока. Возможно, она даже искренне привязана ко мне, хотя потихоньку и приворовывает. У нее есть подходящий ключ к моей комнате, я замечала, что она заходит, когда меня нет дома.

– Тебе ничего не жалко, – говорит она обиженным тоном.

– Почему же?.. Я вещи люблю. Кстати, хотела тебя спросить, не видела ли ты моего колечка с бриллиантиками? Оно лежало в шкатулке на подзеркальнике.

Вспыхнула:

– Об этом надо спросить твоего Юрика!

Посмотрела на нее и впервые допустила кощунственную мысль: а может быть, она права? Только правду я вряд ли узнаю. Однако, несмотря на обладание мною всеми сокровищами мира, было чертовски жаль этого колечка.

Я выпила совсем немного и опьянела с непривычки, а Любка, хоть и отказывалась, пила с удовольствием. Я надеялась, она расслабится и заговорит по-человечески, но ничего подобного, стала спешить к телевизору, свой-то я не включаю.

– Там хорошие образовательные передачи, я смотрю документальный сериал про фараонов, – говорит она.

– Ты бы лучше любовника завела, гораздо полезнее, чем сидеть у телевизора с фараонами.

– Ни стыда у тебя, ни совести!

Разозлилась и ушла, но настроения не испортила, и я доела ее котлеты с капустой. Готовит она хорошо, но, что бы на сей счет ни говорили, этого мало, чтобы удержать мужчину. И мужчина-то был никакой, пьяница и бабник. В борьбе за него Любка проявляла нечеловеческие усилия, и добро бы дело было в любви, я подозреваю, она просто хотела сохранить мужа. А может, она хотела того же, что и я: единственного мужчину на всю жизнь.

Понесла в кухню грязную посуду. Она там. Зареванная. Смотрит прямо перед собой, плечи и руки приподняты, как у культуриста, демонстрирующего свои бицепсы-трицепсы.

– Я наполняюсь, наполняюсь, наполняюсь, – шепчет она, – мощной, очень мощной жизненной энергией!

– Только не пукни от напряга, – не удержалась я.

– Иди к черту!

Я засмеялась, и она, хлюпнув носом, тоже.

– А может, у тебя не все потеряно? – спрашиваю. – Давай потанцуем?

Отвергла с возмущением.

– Почему не смотришь своих фараонов, не образовываешься?

Махнула рукой, по щекам слезы. И вдруг я вспомнила, что никогда не видела ее плачущей, и так мне стало ее жалко, что присела рядом, обняла. Плечи трясутся, нос распух, плачет горько, безутешно, как маленькая девочка. Я гладила ее по голове с невесть откуда взявшейся нежностью, словно она моя дочка, мой ребенок, которому чертовски не повезло в жизни, а она рыдала у меня на груди. Мы с ней давно живем рядом, разумеется, она меня по-своему любит, но она – собственница во всем, а я терпеть не могу, когда кто-то заявляет на меня права.

* * *

Предки моей матери были дворянской крови, но внешне она походила на крестьянку, каких Филонов рисовал, неуклюжих, с большими руками и ногами, словно топором вытесанных. Все предки моего отца были крестьянами, отец же, элегантный красавец с тонким, вдохновенным лицом и выразительными руками, отличался артистичностью и шармом.

Маму на протяжении всей жизни помню в одном и том же платье. Конечно, платья менялись, но фасон, а вернее его отсутствие, и темный цвет, оставались прежними. А еще ужасный длинный холщовый фартук, заляпанный масляной краской. Вот какой я вижу маму. Отца помню в хорошо сшитом костюме, в шляпе с полями, с его стремительной летящей походкой в развевающемся на ходу, не застегнутом плаще.

От мамы пахло скипидаром, от отца – дорогим одеколоном и трубочным табаком. Но это уже потом, а в юности они были бедны.

Как они сошлись? Как могли полюбить друг друга? Я часто задавала себе этот вопрос. Думаю, он полюбил ее талант. Но живут не с талантом, с женщиной. А если все мысли и чувства, все силы души этой женщины отданы искусству, мужчине, который любил ее, не позавидуешь.

Они поженились совсем молодыми. Они вместе учились. Я знаю, что оба были лучшими, первыми. Но ему пришлось бросить учебу, чтобы кормить семью. Работал в фотоателье, потом снимал для газет и журналов, так и не стал живописцем. Он пожертвовал собой ради семьи, но семья все равно развалилась. Отец нашел себе женщину, которая посвятила себя ему, а не творчеству. Он переехал к ней, а мать с еще большей истовостью отдавалась живописи.

Мать мечтала, что я стану художницей. Все данные для этого были, она видела это, об этом говорили и в СХШ при Академии художеств, где я училась. Но отец ушел из семьи, и все во мне восстало против матери и ее образа жизни. Я всегда любила отца больше, чем мать. И я сказала себе: никогда не буду ходить в рубище. От меня будет пахнуть дорогими духами, а не масляными красками. И у меня будет любовь. Слава богу, внешность я унаследовала от отца. Я никогда не стану такой, как мать, и никогда не стану художницей. Ей назло. Ведь матери так этого хотелось!

Какая-то ужасная бессмыслица. Из чувства противоречия, чтобы досадить матери, я пошла в Электротехнический, с трудом его закончила, но работать по специальности не стала, потому что специальность была мне отвратительна. Вышла замуж. Развелась. Второй раз вышла замуж за своего первого мужа, чтобы начать все сначала и родить ребенка. Но дети без любви не рождаются. Опять разошлись. Устроилась в библиотеку. Ни карандаша, ни кисти в руках много лет не держала, за исключением оформления студенческой стенгазеты и надписей на библиотечных выставочных стендах. Но мне все время хотелось рисовать! Особенно по весне! Однако я себя постоянно пересиливала и в какой-то момент в этом сопротивлении начала находить даже удовольствие.

Знаю, это ужасно, но я все еще не могу простить матери любви к искусству и виню в развале семьи. Прости меня, мамочка, что не оправдала твои надежды и не стала художницей, что зарыла талант. Я за это тяжко расплачиваюсь. Прости, что до сих пор тебя не простила, хоть ты уже много лет лежишь в могиле!

5

Темнота чернее ночи и глубочайшая тишина, от которой звенит в ушах. Перепугалась ужасно, потому что вообразила себя в гробу. Протянула руку, наткнулась на что-то мягко-пружинистое, оно подалось и обрушилось со страшным грохотом, который слился с моим воплем. И тут же захлопали двери, раздались голоса. Затеплился огонек, замелькали надо мной чьи-то враждебные лица. Из их переговоров я поняла, что уронила ширму. А зачем меня загораживать? Дали глоток какого-то питья с привкусом травы, и я подумала: может, это какой-то одуряющий напиток?

Было невмочь слышать гул голосов, а чтобы ничего не видеть, я закрыла глаза. Мне нужно вспомнить – не помню что. И фамилию, которую здесь назвали, я забыла. Я должна была вспомнить все и всех, с кем общалась в последнее время. Ко мне приходила и звонила Лёлька…

Лёлька – школьная подруга, мы за одной партой сидели. Нынче она в вечных заботах о своем семействе, о кормлении, лечении и прочем, но при всем том ей удается работать. Специальность Лёльки – романист. Разумеется, не тот, что романы пишет. Она специалист в романских языках и занимается переводами с испанского. У меня есть сборник стихов «Романсеро испанской войны» и еще что-то в этом роде, где она в числе переводчиков. Но в настоящий момент на романсеро нет спроса и Лёлька переводит тексты какой-то строительной фирмы, которая обретается в Питере. Печально, что Лёлька, влюбленная в испанскую культуру, в Испании никогда не была. А я была. Так странно и непредсказуемо складывается жизнь.

А еще в апреле я часто общалась с Пал Палычем. Между прочим, старый чекист, подполковник в отставке! Это уже серьезнее. Его разговоры про разгул демократии и прочие безобразия я пресекала, потому что они депрессивны по сути. А что он рассказывал о бандитах, помню только в общих чертах. В девяностые годы, когда уже был в отставке, бандиты приглашали его возглавить какое-то охранное предприятие, но он отказался. Ну, и что из этого следует? Не знаю. Я вообще о нем почти ничего не знаю. У него жена сумасшедшая, он ее из дома не выпускает. Говорят, когда они молодыми познакомились в Севастополе, она была там первой красавицей. Еще говорят, что она ему карьеру поломала. Как именно – неизвестно. Живет он скромно, но на хороший коньяк хватает, а может, и еще на что-нибудь. Наше с ним общение закончилось, потому что мне стало невыносимо скучно и противно. Может, он решил отомстить?

Я и общалась с ним потому, что была еще нездорова. Пройду три квартала и с ног валюсь. И негатив какой-нибудь в глаза лезет. Видела на водосточной трубе объявление – словно током ударило! «Потерялся человек! Мужчина, 60 лет, среднего роста, седой, глаза светло-коричневые, одет в серое демисезонное пальто…» Так о пропаже кошек и собак объявления развешивают. Я потом долго о нем думала, об этом седом мужчине в сером демисезонном пальто. Где же он? Что с ним случилось?

Гулять обязательно нужно. С Любкой ездила в Апрашку, обновила гардероб. Устала смертельно, но часа через два надела новую куртку и снова пошла на улицу. Весенний воздух пьянит почище всякого вина. Я воздушный алкоголик.

Во дворе обнаружила Пал Палыча. Он ковырялся в своем «форде» и спросил, не уезжала ли я, потому что давно меня не видел, и предложил прокатиться, но сначала заехать в авторемонтную мастерскую. Почему бы и нет? Бродить по улице нет сил, и старики не такие противные, как старухи.

Мастерская была на каком-то закрытом предприятии. Территория его выходила к Малой Неве, и здесь сильно чувствовался острый и свежий запах реки, водорослей, близкого моря, особый петербургский запах, который усиливал гуляющий на свободе ветер. Починки машины пришлось ждать долго, мы спустились к реке и уселись на ствол спиленного дерева. Вода мягко шлепала у берега, а когда проходил катер, пыталась волной дотянуться и лизнуть наши ноги. Я дышала полной грудью и не могла надышаться. Кругом валялась арматура, ржавые железяки, пластиковые и стеклянные бутылки, среди которых ободранный кустик вербы выглядел робко и трогательно.

Старик проявлял ко мне повышенное внимание, поддерживал за локоток, уступал дорогу, говорил комплименты и повел в ближайшее кафе. Даже не представляла, что еще существуют такие совковые заведения с заветренным салатом, жареным мясом-подошвой и жидким кофе из обычного кофейника. Но, как ни странно, эта поездка доставила мне удовольствие. Я просто жила, ничего необыкновенного не ждала, никуда не торопилась. По рецепту Монтеня. Это был праздник весенней Невы. На прощание старик поцеловал мне руку, я его – в вялую щеку, а вечером, когда я мылась в душе, принес ветку кустовой хризантемы и передал Любке. Она заметила с желчной иронией: «Цветы от поклонника, потрясенного твоей неотразимостью», а меня разобрал смех.

Я поставила хризантемы в воду, смотрела на мелкие нежно-сиреневые цветки и вдруг обнаружила, что у них славные, мохнатые, наивные, удивленно-любопытные мордашки. Как у щенков.

А на другой день мне показалось, что Пал Палыч специально поджидает меня возле своего «форда».

– Будет настроение покататься, пригласите меня.

– Куда прикажете? – обрадовался он и открыл передо мной дверь.

– Знаете деревянный мост между Петровским и Крестовским островами?

И мы покатили на Петровский остров. Это очень глупо, но я волновалась, с бьющимся сердцем чуть не бежала через мост, оставив Пал Палыча позади, чтобы предстать перед Валеркой Спиркиным. Но сон не был вещим. Не шел мне Валерка навстречу. А мост был точно таким, как во сне, только деревья еще не зазеленели и летние, красные цветы, взвихренные, как язычки пламени, еще не выросли. Но красота все равно была удивительная: синющие небо и Невка, и тростник тускловато-песочного цвета на отмелях. Белоснежные чайки реяли у берега Крестовского, где за деревьями светился розовый дворец, плавали на воде и льдинах и сидели на ледорезах, вертикальных бревенчатых сваях, опоясанных хомутами, которые стояли рядом с мостом. И кряквы плыли на льдинах и кучковались на берегу. И все это так ослепительно сверкало на солнце, что я поняла: хочу рисовать, хочу рисовать!

Я выздоравливала. Это было заметно прежде всего по мужским взглядам, которые я ловила на себе. Но я еще не была готова войти в контакт с внешним миром, тихо и радостно жила в себе. И кроме прогулок с Пал Палычем на острова, бродила по улочкам Барселоны и Гранады, Кордовы и Севильи.

Мое реальное путешествие в Испанию длилось неделю, но за это время мы проделали три тысячи километров в комфортабельном автобусе, и я не могла оторваться от окна, от красно-кирпичных полей, оливковых рощ, горных склонов, холмов, увенчанных руинами замков, и белых городов. Кажется, всю бы жизнь смотрела и не насмотрелась бы. Поездка случилась два года назад, но не тускнела в памяти, и теперь я укрывалась в этих лечебных воспоминаниях, ведь они никак не ассоциировались с моей работой, Юриком, болезнью. Эту безопасную, отрадную территорию я лелеяла и украшала своими фантазиями.

Листая свои замечательные книги с множеством ярких фотографий, я вглядывалась в глубокую синеву неба, охристый песчаник древних стен, тротуары, выложенные плитняком и галькой, словно рисунчатый паркет. Я ловила особый момент и выискивала особую фотографию, чтобы закрыть глаза и продолжать видеть ее перед собой, а потом дышать глубоко, пока легкие не наполнятся свежим воздухом, не погладит кожу вечернее щадящее солнце, а ноги сами не проследуют по улочке, бегущей ступенями вниз, такой узкой, что не раскинуть рук, чтобы не упереться в высокие стены с зарешеченными окнами и фонарями в кованых оправах.

И вот уже я иду, не зная, что за поворотом, а там обнаруживается маленькая площадь с сувенирными лавочками, веселая от множества витринок, густо заставленных завлекательными мелочами; с кафешками и вынесенными из них столиками; с массой цветов в горшках, закрепленных прямо на стенах домов, с окнами и балкончиками, утопающими в зелени, с пальмами в кадках возле дверей, обрамленных каменной резьбой, с гербами, львами и всякими украшательствами. Людей почти нет. Несколько прохожих да пузатый дядька в белом переднике и колпаке застыл, скрестив руки, в дверях кондитерской, а у одной из витрин что-то обсуждают две юные особы, одна покачивает коляску с ребенком. Эта витрина полна щитами, мечами, ножами, золотыми тарелками с чеканным узором, с обязательным Дон Кихотом и Санчо Панса в глубине магазина и рыцарем у входа, а точнее, одними латами, без рыцаря.

И я догадываюсь: это же Толедо! Здесь издревле трудились прославленные оружейники. В магазинчике и сейчас сидит мастер-чеканщик, демонстрирует публике мастерство. Но я не смотрю на его кропотливую работу, не захожу в кондитерскую, не останавливаюсь у витрин с веерами, керамикой, альбомами, я углубляюсь все дальше и дальше, в лабиринт улочек, в просвете которых толчея черепичных крыш или затейливая колокольня. Думаю о встрече с единственным мужчиной, иду без цели, куда ноги вынесут, пока не оказываюсь на площадке и вижу панораму: река Тахо, холмы, зеленовато-голубые дали, а в необъятном небе, среди разорванных облаков – белокурый ангел в развевающейся желтовато-розовой тунике…

Переживания мои настолько реальны, что я пугаюсь: однажды, углубившись в паутину улочек, я могу заблудиться и не найти дорогу назад. А может, не надо этому сопротивляться?

Пал Палыча, честно говоря, мне и вспоминать неохота. Не моя вина, что не смогла отплатить ему добром, и сейчас подозреваю во всех смертных грехах. А история вышла такая. Повадился он ходить в гости. Первый раз меня это позабавило. Пришел с цветами, конфетами, бутылкой вина. Мы провели вечер за разговорами и даже танцевали под «Рио-Риту». Но он зачастил с визитами, стал являться с бутылкой коньяка, которую сам и выпивал, потому что я крепких напитков не употребляю. Конечно же, он ни о чем романтическом со мной не мечтал, не идиот же он. Просто его собственный дом с сумасшедшей женой ему сильно обрыд, вот он и искал прибежища. Естественно, мое общество было ему приятно, хотя следовало для этой цели найти старушку и у нее отсиживаться вечерами. В общем, я сплоховала, затянув эти посещения.

Кончилось все странно и неожиданно. Он сидел с бутылкой и о чем-то говорил, а я стояла к нему спиной и смотрела в окно. Сначала думала о своем и вдруг поняла, что пою: «Не покидай меня, весна, грозой и холодом минутным меня напрасно не дразни…» А пела я, чтобы заглушить его, своими разглагольствованиями он мешал мне думать. Я обернулась, Пал Палыч ошалело смотрел на меня. Наверное, я давно громко пела. Тут же я вышла в кухню, и прошло прилично времени, пока наконец-то хлопнула входная дверь. Он ушел. И все. Мог он затаить на меня обиду?

6

Эта дурацкая и прискорбная история случилась в тот день, когда я впервые увидела дом с подворотней, под аркой которого меня пытались душить.

Накануне позвонила Лёлька и сказала, что едет с испанцами на экскурсию «Петербург Достоевского» и может взять меня. Автобус будет у гостиницы, совсем рядом с моим домом, только встать нужно очень рано, потому что днем испанцы улетают. И странная мысль у меня мелькнула: вдруг среди этих испанцев – мой, единственный, которого я искала в своих виртуальных прогулках по узким улочкам Толедо или Кордовы?

День, как специально, выдался серый, дождь то закрапает, то перестанет, «достоевский» день, тяжелый. Мы загрузились в микроавтобус: экскурсоводка, Лёлька-переводчица, я и пятеро испанцев. Двое мужчин, из которых песок сыпался, однако не лишенных испанской внимательной сдержанности и любезности, а также чувства меры. Две престарелые испанки походили на древних латимерий. Латимерии, одетые в широкие полупальто из дорогого меха, зрелище обворожительное. И была с ними девица в длинном черном пальто, на плечи накинут и свободно завязан на груди павловопосадский платок в розах. Лицо у нее было выразительное с резкими грубоватыми чертами, глаза – уголья, настоящая Кармен, так ее и звали, только мы привыкли ставить ударение на последнем слоге, у испанцев ударный слог – первый. Все испанцы были из Барселоны, связаны каким-то родством, а один из мужчин, дон Мигель, преподавал в университете русскую литературу и говорил по-русски, но плохо.

Мы заехали на Гороховую к дому Рогожина, а на Сенной высадились и пошли к станции метро. Экскурсоводка возвестила, что здесь в давние времена стояла церковь, а перед церковью стоял на коленях Раскольников после убийства старухи-процентщицы. Отсюда и начался его тяжкий путь раскаяния. И наш пеший путь по местам героев «Преступления и наказания» тоже начался отсюда.

У дома убиенной Раскольниковым Алены Ивановны – и надо же такому случиться! – увидели скорую, а подошли как раз в тот момент, когда на носилках вытаскивали старушку. Пока ее загружали в машину, испанцы со скорбными лицами тихонько переговаривались по-своему, а я не удержалась и хихикнула, и Кармен подавилась смешком и закашлялась, прикрывая рот платком с розами. Старухи и Лёлька на нас строго глянули, скорая отчалила, и одна из латимерий заговорщицки нам с Кармен улыбнулась. От дома старухи до дома Раскольникова испанцы под бдительным руководством экскурсоводки считали шаги, их должно было оказаться семьсот тридцать, столько насчитал сам Родион Раскольников, не раз следуя этой дорогой. Однако что-то у наших не сходилось, и они спорили и волновались.

Дом Раскольникова с памятной доской и металлическим рельефным портретом писателя был угловым. Экскурсоводка вывела нас на самый перекресток, чтобы показать удивительную особенность этого места.

– Оглянитесь вокруг! Взгляд упирается в дома, и создается впечатление, что этот перекресток никуда не ведет, словно подчеркивает безвыходность положения героя романа, – сказала она, а Лёлька повторила по-испански.

Все стали растерянно озираться, и я посмотрела – точно! У меня даже голова на миг закружилась. А экскурсоводка показала подвальное окно дворницкой, где Раскольников нашел топор.

Все здешние дворы закрыты кодовыми замками, потому что жителей одолевают туристы. Но экскурсоводка знала код, открыла калитку в воротах и завела нас под арку подворотни. Двор был вычищен и вылизан, превращен в питерский образцово-показательный или обычный европейский дворик с дорожками, выложенными плитками, огороженными газончиками с подстриженными кустиками, скамеечкой и фонариками, словно кто-то специально и старательно стремился уничтожить атмосферу романа. И лестница в подъезде была по нашим меркам образцово-показательная: побеленные потолки и выкрашенные грязно-зеленой масляной краской стены. Что ж, все правильно. Одно дело прийти на экскурсию, чтобы ненадолго погрузиться в «достоевскую» атмосферу, а другое – жить в грязи и разрухе. Впрочем, кое-что из антуража не могло не сохраниться: архитектура лестниц с отсутствием площадок, с поэтажными языками коридоров, куда выходили двери квартир, а также звуки и запахи. На втором этаже стоял густой капустный дух, слышно было, как гремели крышки кастрюль и работал телевизор. На третьем этаже за дверями полным ходом шел безобразный скандал с матом. На четвертом – жарили рыбу.

С остановками мы поднялись до самого верха, где потолок опустился, а лестница уткнулась в чердачную, наглухо заделанную дверь. К ней вели тринадцать ступенек. Здесь жил Раскольников!

На стекле лестничного окна я прочла выцарапанное: «Kill the babka», а рядом на стене, под нарисованным топором, с которого падали капли крови: «Ты сделал это, Родя!»

Через квартал, в подобном же угловом доме, жил сам Достоевский и писал там «Преступление и наказание». Надо же, и сегодня там живут люди! Интересно, какие они, читали ли Федора Михайловича, счастливы ли? Наверно, если поободрать обои в этой квартире, можно добраться до тех самых, старинных, если, конечно, там не было евроремонта. Не хотела бы я жить в его квартире. Экскурсоводка показала ее, на втором этаже, над воротами. В окнах большие белые буквы «SALE».

В этих пустых улицах, на этих перекрестках и Достоевский, и Раскольников, оба представлялись в равной степени реальными и одинаково фантастичными.

Нам предстояло еще узнать, где допрашивали Раскольникова, осмотреть дом каретного мастера и два дома Сонечки Мармеладовой (потому что, по мнению литературоведов, оба подходили под описание). Вот тут и случился со мной некий странный эпизод, хотя теперь я почти уверена, что был он не случайным.

В какой-то момент я немного отстала от группы, уловила свежий островатый, похожий на огуречный, запах корюшки и стала оглядываться в поисках продавца с лотком, чтобы узнать цену. Почему-то не подумала, что для торговли еще рано, улицы пусты. В общем, побежала я догонять испанцев, которые ушли довольно далеко, и на каком-то перекрестке, словно во сне, передо мной промелькнуло дивное видение. В конце улочки домик, точнее, двухэтажный флигель с односкатной крышей, прилепившийся к большому дому. Во флигеле круглая арка, кованые ворота с калиткой. Возле арки окно, на подоконнике за стеклом большой рыжий кот, на втором этаже два окна с вишневыми занавесками и геранью в горшках и чердачное окошко. На чердаке, наверное, жил художник, об этом говорил керамический горшок, полный кистей, и гипсовая голова какого-то античного чудака. Внезапно, откуда не возьмись, на улице появился и скрылся в подворотне флигеля высокий мужчина в темном длинном пальто, в шляпе с полями, с совершенно особенной, знакомой мне размашисто-летящей походкой. Лица его я не видела.

Не знаю, как я умудрилась на бегу ухватить эту картину так ярко, подробно и даже протяженно во времени. И почему не остановилась, не побежала к флигелю, не попыталась догнать этого мужчину? Возможно, я сразу и не поняла, что это видение означает для меня нечто важное, словно видела я когда-то этот уютный, милый для меня уголок, приходила сюда, связаны у меня с ним какие-то переживания. Когда это было, в какой жизни, да и было ли вообще? Дежавю…

Я нагнала испанцев и теперь шла рядом с Кармен, которая пыталась наладить со мной разговор через Лёльку.

– Ей здесь очень нравится, – сообщила Лёлька.

– А мне не очень. Вычистили все вокруг, вылизали, отремонтировали дома, как игрушки. Достоевский-лэнд! Туристские тропы! Не хватает трехзвездочного отеля «Достоевский».

Испанцы двигались впереди и не видели, как у нас из-под ног, из щели в асфальте, выскочила здоровая крыса и шмыгнула в другую щель, под дом. От неожиданности мы с Кармен одновременно взвизгнули, потом стали смеяться. Нас окружили, скрыть происшествие было невозможно, но, узнав причину переполоха, испанцы тоже засмеялись, а Кармен, заметив мое смущение, сказала, что в Барселоне тоже есть крысы.

Напоследок мы успели заехать в Никольский собор, где испанцы купили иконки и православные календари, а потом их повезли в ресторан и в аэропорт. А я – домой.

К тому времени я уже изрядно окрепла, могла совершать длительные прогулки, но экскурсия меня утомила. И все равно необъяснимо, почему о домике я вспомнила только вечером, когда заявился Пал Палыч. Я не могла избавиться от ощущения, что домик этот мне знаком. Давно-давно, может быть, в детстве, а может, во сне, бывала я там. И керамический горшок, и гипсовую голову, и герань я видела не раз. Словно сегодня все это выставили на обозрение специально для меня. Маячок!

И мужчина, так похожий на моего покойного отца! Сразу мне показалось, что похож, или позднее я нарисовала милый образ? Часто мы видим то, что нам хочется видеть…

7

Болит голова, ломит все тело, ноет плечо, переворачиваясь на спину, издаю стон, и кто-то кладет мне руку на лоб, такую легкую и сухую, будто лист с дерева. Не хочу возвращаться к реальности. С опаской открываю глаза. Мне казалось, прошло много времени, но утро еще не наступило. В комнате почему-то горит свеча, а рядом с постелью сидит горбунья и смотрит на меня. Я ловлю выражение ее лица, в тот момент, когда она еще не предполагает встретиться со мной взглядом. Это очень внимательное, печальное и нежное лицо. Я крепко зажмуриваюсь, и меня обволакивает тишина и покой.

И что это я напридумывала всяких ужасов и странностей? Хотя странности, несомненно, были. Флигель с рыжим котом и гипсовым антиком я искала чуть ли не месяц. Все в том районе было на месте: и дом Достоевского, и дом Раскольникова, и красные шелковые фонари на той же улице над входом в китайский ресторан, и все-все-все, – а заветный флигель исчез, словно был галлюцинацией.

Я бродила по улочкам, среди машин и людей, как в лесу. Кругами. Возвращалась туда, откуда пришла. От перекрестка к перекрестку. И вдруг заметила: справа, слева и впереди, куда ни глянь, улицы упирались в набережную канала! Я испугалась, что у меня с головой не в порядке. Вернувшись домой, посмотрела карту. Да, в этих местах канал делает загогулины. С картой снова поехала на Сенную, а оттуда в заколдованное место. На канале нашла кафе «Лента Мёбиуса». Говорящее название! Может, кто-то, кроме меня, блуждал здесь по этой самой ленте и не мог выбраться или найти, что искал?

От долгих поисков у меня развилась настоящая тоска по этому домику, по жизни, которую я никак не могла вспомнить, по другой жизни. Я и домик уже не представляла так ясно, как в начале месяца, а потому решила его нарисовать для памяти. Под руку подвернулся кирпично-коричневый карандаш для обводки губ, и я нарисовала флигель, как помнила. Весь день мурлыкала: «Не покидай меня, весна…»

8

Даже с закрытыми глазами я поняла, что уже рассвело. Подумала: сейчас открою глаза и окажусь в своей комнате. Но нет, комната была незнакомая. Целиком увидеть ее мешала ширма. Я лежала на кровати в белом балахоне до пят, с завязками у ворота и на кистях рук. Балахон насторожил, впрочем, на смирительную рубашку он не был похож.

С трудом привела себя в сидячее положение, дождалась, пока пройдет головокружение, и выбралась из-за ширмы. В комнате было окно без занавесок, белая кафельная печь и странная обстановка. Ореховый комод, два больших сундука, этажерка с засохшим цветком в горшке, треснувшей стеклянной вазой, всякими безделушками, чучелом пропыленной болотной птички с длинным, тонким клювом и одним глазом-бусиной, а также овальный стол под выцветшей ковровой скатертью, ампирный диван в плохом состоянии – просиженный, с прохудившейся обивкой, стулья, тоже знавшие лучшие времена, один, с подогнутой ножкой, положен сиденьем на собрата. К стене прислонена картина с порванным холстом, морской вид. Маленький столик-бобик. Самая впечатляющая вещь – косо висевшие большие настенные часы. Один из гвоздей, на котором они держались, вылетел, а стрелки сковала неподвижность, уж не знаю в каком столетии. Все в этой комнате было какое-то разностильное, театральное.

И тут прокричал петух. Я пошла к окну и схватилась за комод, чтобы не упасть. Наверное, у меня сотрясение мозга.

Окно выходило на улицу, вымощенную булыгой, напротив – дом: первый этаж кирпичный, рябой от отвалившейся штукатурки, второй деревянный, некрашеный. Резные наличники. Новое крыльцо. За забором деревья, наверное, сад. Дальше виден дом в один этаж, с мансардой. Скамейки у заборов. Березы, рябина в желтоватых корзиночках цветов. Все напоминает глухую провинцию. Предположений, где я и как здесь оказалась, не было. И тишина. Вдруг дверь противоположного дома открылась и вышло чучело, ряженая баба с корзиной на локте, словно из пьесы Островского. Баба ушла, а я так и стояла с отвалившейся от изумления челюстью, пока не дождалась еще одного персонажа – нетрезвого мужчину в чем-то мятом и в цилиндре на голове. Потом промчалась стайка ребятишек в немыслимой обуви и каких-то обносках, а вскоре цепочкой проследовали четыре ободранные бездомные собаки. И снова прокричал петух.

Еще раз осмотрела комнату. Открыла ящик комода – похоже, драное постельное белье. В другом – сборчатые юбки на завязках, старые корсеты и черт знает что… В сундуках какие-то зимние хламиды. В общем, что-то из девятнадцатого века.

Додик! Черт его дери! Я уже не сомневалась, что он вместе со своей театральной мастерской замешан в моем приключении, но пока мозаичные кусочки никак не складывались в цельную картину. Я разозлилась и развеселилась одновременно. Мне даже полегчало, расхаживала, не держась за стены и мебель. Снова прилипла к окну и смотрела на возвращавшуюся бабу с корзинкой. Что в корзинке – не разглядеть, накрыта платком.

Если бы поблизости снимался фильм, присутствие съемочной группы все равно что-то выдавало бы. Я искала это что-то и не находила, пока меня не осенило. А ведь это не фильм снимают! Это реалити-шоу!

Никогда не увлекалась этими шоу. Что в них происходит? Инсценировка жизни в заданных условиях? Купили, наверное, очередной иностранный проект – реалити-шоу из старинной жизни. Но разве участников набирают не добровольно? Или таким образом они добиваются эффекта неожиданности?

Голые ноги замерзли и дрожали, я не могла больше стоять, добралась до постели, рухнула в перину и закуталась в одеяло.

Ах, Додик! Негодяй! Он нашел меня на выставке Шагала.

Я шла по каналу, солнце сверкало, играло, искрилось в каждой рябинке на воде, плескалось в золоте и цветной глазури луковиц самого нарядного питерского храма – Спаса-на-крови. На корпусе Бенуа афиша – выставка Шагала. Я и в музей не собиралась, и к Шагалу пристрастия не имела. На репродукциях он темный. Кривые улочки и домишки, кривые зеленолицые евреи, тупорылые лошади и коровы с теленком в животе и розой на щеке. Сказала: «Не хочу». Но, постояв немного у афиши, решила: а почему бы и нет?..

Иностранцы роились. Служители навязывали магнитофончики с наушниками – личного экскурсовода. У меня задача была иная – пробежаться по залам от холста к холсту, составить общее впечатление, а если не составится – не надо. И первое, на что я обратила внимание, – не такой уж он, Шагал, и мрачный. Летающие перевернутые головы, коровы, козы, рыбы, танцовщицы. Похоже, он знал, что означает «потерять голову», оторваться от земли, перевернуть все ногами кверху и посмотреть на перевернутый мир, потому что иначе в нашей нищей в прямом и переносном смысле жизни можно удавиться.

И пресловутые полеты. Его люди летают без всяких крыльев, как наполненные водородом шары, они телесны, но плоть их легка и воздушна.

И любовники! В голубом, в зеленом, в сером…

Настенные часы на фоне ночного спящего предместья, в часах жених с невестой, нежное объятье, оброненный букет. Часы с крылом. Ходит маятник. Это часы их жизни.

Похороны и свадьбы, цветы, курицы, лошади, ослы, художники, музыканты, клоуны, ангелы. У ангела пушатся за спиной бутафорские крылья из гагачьего пуха.

Конец выставки.

В крошечном просмотровом зале показывали фильм о Шагале, но меня это не занимало. Пошла к выходу, однако в последний момент вернулась, чтобы снова посмотреть на шагаловских любовников и кое-что проверить.

Так и есть. Не страсть в их лицах с прикрытыми глазами, не дрожь желания в объятьях. Неизъяснимая нежность и грусть! Страх потерять! Так бывает, когда любовь неподдельная, настоящая, и влюбленные становятся очень чуткими, почти ясновидящими, и боятся, и печалятся.

Гигантские фотографии – Шагал и его жена. Ее звали Белла. Так называется одна картина, но на всех остальных тоже она. Видно, он очень ее любил. Хотела бы я быть ею, чтобы так, как у них, и на всю жизнь…

Еще раз полеты посмотрела. Как хорошо им лететь. Их двое. Я хочу быть ею.

А вот он стоит на земле и держит ее за руку, а она парит, как шарик, как птица. У него от счастья такое дурацко-изумленное лицо, какое бывает только у молодых людей, не обремененных ничем, кроме чистой радости и любви. Любовь – это тот самый газ, наполняющий плоть и отрывающий от земли. Если он ее отпустит, она улетит в небеса. Но он не отпустит. Я хочу быть ею.

Есть у Шагала и другие полеты. Для влюбленных не существует земного притяжения. Для Икара – существует. Он падает с огромной высоты. Он упадет и разобьется, у него есть крылья, но нет любви. А еще падающий огненный ангел. Он тоже не спасется, но причины этого мне неведомы, и я не знаю, бесстрастен ли он, добр или зол, кару нес или бунт. С ангелами, наверное, иногда случается то же, что и с икарами.

Уже на набережной меня догнал элегантный парнишка и говорит:

– Я наблюдал за вами на выставке и не мог оторваться. Вы с таким вниманием смотрели на холсты, что я мучился вопросом: о чем же вы думаете?

– Я показалась вам интереснее Шагала?

– Ну, я не первый раз на выставке… У меня интерес профессиональный, я художник. А у вас?

– У меня – просто интерес.

Я свернула на Итальянскую, а он предложил:

– Может быть, зайдем в «Бродячую собаку» на чашечку кофе? Вы были здесь когда-нибудь?

Прошли по сводчатым подвальным зальчикам, увешанным картинами, фотографиями поэтов, художников, артистов, которые очень весело и дерзко справляли здесь сумасшедшие праздники Серебряного века. Но старых росписей не осталось, и дух прошлого не витал. Нам принесли по бокалу красного сухого, от конфет и пирожных я отказалась. Мой кавалер активно пытался выставить себя интеллектуалом, повествовал об истории «Бродячей собаки», перечислял имена, потом перешел на Шагала и говорил какие-то банальности, вроде того, что «искусство – это состояние души». Я спросила, сколько ему лет. Уверял, что тридцать. Я бы дала от силы двадцать пять. Сказал, что зовут его Макс и работает он главным художником в театральных мастерских. Юноша был красивый, стройный, но излишне хрупкий. Я подумала, что лет через пятнадцать-двадцать будет неотразим. А он все пытался произвести на меня впечатление, перечисляя артистов, которым в их мастерской шили костюмы.

– А разве костюмы к спектаклям сочиняют в пошивочных мастерских? Я думала, этим занимаются театральные художники, – с невинным видом сказала я, и он сбился и покраснел. Смущенный он выглядел очень симпатично.

– Да, конечно, но бывает по-разному. К тому же есть еще звезды и звездочки шоу-бизнеса… – Опять пошли фамилии! – Есть праздничные представления. Сейчас я делаю костюмы для самодеятельного театра, который поедет в Финляндию с премьерным спектаклем «Питер Пэн». Вы знаете, кто такой Питер Пэн? – спросил он, и я кивнула.

– Это такой маленький сукин сын, который улетал куда-то от мамы.

Тут он вообще замолчал. А я сменила тему.

– Шагал, наверное, очень любил свою жену?

– Очень. Они прожили долгую жизнь.

– И умерли в один день?

– Нет, она раньше.

– Он больше не женился?

– Женился. Но первой и главной его любовью, его музой была Белла.

– Кстати, меня зовут Муза, – сообщила я.

Так уж получалось, что я все время ставила его в тупик. Теперь он решил, будто я шучу, и не знал, как пошутить в ответ.

– Это не шутка, вернее, это шутка моих родителей. И не спрашивайте, о чем они думали и чем руководствовались, называя меня таким именем. Мать была художница. И отец с художественными задатками. Но музой матери я так и не стала.

– А как фамилия вашей матери? Может быть, я ее знаю?

– Фамилия распространенная. Андреева. И вряд ли вы знаете ее как художницу, она почти не выставлялась и много лет работала для заработка.

– Вы, конечно, обратили внимание на картину Шагала «Поэт и Муза»?

– Все, что отдает кубизмом, мне не интересно.

Официант принес кофе и зажег свечку на нашем столике в фонарике рубинового стекла.

– Если судить непредвзято, имя у вас приятное и запоминающееся, – неожиданно сказал он.

– Только не надо меня утешать, на этот счет я давным-давно утешилась.

Отчасти я слукавила, потому что всегда хотела иметь простое человеческое имя и не случайно, когда знакомилась с кем-нибудь, представлялась Марией. А сейчас назвалась Музой, потому что начала новую жизнь. Я новый человек, свободный, независимый, без предрассудков, говорю и делаю, что хочу. И неожиданно мне понравилось быть Музой.

Потом мы сидели в скверике у Русского музея, и Макс навязывал мне книгу Шагала, а я отказывалась. Не интересно мне, что о нем пишут и что пишет он сам. Все, что меня интересовало, я увидела. Однако телефон свой Максу оставила.

Утром проснулась и вспомнила Шагала и его влюбленных. И Макса вспомнила, а вскоре он позвонил. Встретились в метро, посидели в кафешке. Книжку Шагала принес. Говорила же – не надо! Спрашивает:

– Так что же такого вы увидели в Шагале, что так пристально разглядывали?

– Давай на «ты»?

Обрадовался.

– Помнишь картину, где синяя ночь в спящем предместье и часы в воздухе подвешены, а в часах жених с невестой?

Он вспомнил.

– А помнишь крыло у часов?

– У них было крыло?

Крыла не вспомнил.

– Вот я и думала, зачем часам крыло?

– Не знаю. Если есть крыло, значит, они летают. У Шагала много символов, и большая половина родилась из его биографии.

– И что это за символ? Быстротечности времени или вечной, небесной любви?

– Для этого я вам… тебе!.. книжку принес.

А еще мальчик сказал, что я красивая (это разве что инопланетянин не заметил бы, простите за нескромность), в общем, начал наступление, хотя напролом не лез, робел, и это мне нравилось. Я знала, что не хочу летать с ним над городом, а делать я теперь намерена только то, что хочу. Гулять с ним за ручку, вроде бы, глупо, хотя не глупее, чем со старым подполковником кэгэбистом. Однако я притормозила ситуацию. Мы встретились всего три раза, правда, по телефону говорили часто. Шестнадцатое мая провели вместе. Это мои именины. Мама всегда отмечала этот день. Это была предпоследняя встреча. А последняя – в день рождения города. Театральные мастерские, канал Грибоедова, флигель с аркой…

9

То ли сама проснулась, то ли какое-то движение в доме разбудило. Я лежала лицом к выцветшим коричневым обоям и скоро в их узорах высмотрела свернувшегося в клубок кота, голову кролика и фигуру медведя. Но следующая находка относилась не к области фантазий и поразила меня чрезвычайно. По обоям, черт побери, полз клоп! Я окинула стену взглядом и нашла следы от давленых клопов. Однако кто-то обо мне позаботился, кровать была отодвинута от стенки.

Ширму тоже сдвинули, наверное, чтобы кровать была видна для съемки. Где у них спрятаны камеры? В глазу пыльного одноглазого чучела? В перевернутых часах? Наверное, я отвратительно выгляжу! Почему они не боятся, что я могу разоблачить их и подать в суд? А ведь не боятся! И любопытно, платят ли участникам реалити-шоу? Разоблачать их нельзя, по крайней мере, до того момента, пока не выясню, что происходит. У меня должна быть своя игра, правда, для нее нужен кураж. А где его взять, если у меня сотрясение мозга?

Когда дверь в комнату открылась, я сделала вид, что сплю. Я так и не успела продумать тактику, которой следовало держаться. Меж тем ко мне подошли, и я услышала знакомый надтреснутый голос:

– Вот, Афанасий Андреевич, это она и есть.

Глаза я открыла от неожиданности, потому что кто-то похлопал меня по щеке:

– Ну-с, как мы себя чувствуем? Ну-ус?

Это был бодрый старикашка с живыми глазами и жидкой растительностью на голове и подбородке. Он взял мою руку, пощупал пульс и удовлетворенно кивнул.

– Почему же мы молчим? Головка болит?

– Кружится, – ответила я, хотя лежа не испытывала никакого головокружения.

– Ну-с, и что же с нами случилось?

Отвечать я не стала, состроила презрительную мину, мол, нечего придуриваться, сами знаете. Рядом с фальшивым доктором Нусом, как я его обозвала, стояла горбунья, а в дверь просачивались и выглядывали из-за их спин разновозрастные бабки, похожие на дореволюционных кухарок, или богаделок, или не знаю на кого.

– И как же нас зовут?

– Вас – не знаю. Меня – Муза.

Переглянулись, лица удивленные.

– Какое сегодня число? – спросила я. – И перестаньте называть меня во множественном числе.

– Двенадцатое мая, – ответил доктор Нус. Похоже, я озадачила его своим вопросом.

– А год?

– Разве вы не помните? Одна тысяча восемьсот шестьдесят второй.

– Я и предполагала нечто в этом роде… – сказала язвительно, и вдруг мне стало скучно. – И что теперь вы намерены со мной делать?

– Пиявки ставить, – сказал доктор с удивительно искренним простодушием. – И покой прописать. Выглядим мы… вы… вполне удовлетворительно. Однако хотелось бы узнать, кто вы и где живете?

На этот вопрос я не стала отвечать. Доктор с помощью неуклюжей на вид, но ловкой бабенки, усадил меня в подушках, и я закрыла глаза. Я знала, что пиявки лечат все, даже бесплодие, но смотреть на них не хотела. Горбунья шикнула на кухонных бабок, и они тут же исчезли. К моим вискам что-то приложили, и скоро я почувствовала, будто комарики кусают, и поняла: это пиявки присосались, страстно поцеловали меня и не смогли оторваться.

– Где мы находимся? – спросила я.

– В Коломне.

Почему-то я подумала о маленьком старинном городке под Москвой. Я никогда в нем не была. Потом мне показалось, что силы покидают меня. Все поплыло.

– Сейчас я лишусь сознания, – пролепетала я.

– Не лишитесь, – успокоил доктор Нус. – Но если вас клонит в сон, поспите.

10

Меня с любопытством разглядывало юное создание: кровь с молоком, щеки, как у хомяка, брови – брежневские, ресницы завиваются, и ноль косметики. Платье на ней сидит так, словно сдерживает тело, которое рвется, просится на волю. Улыбается, спрашивает, стану ли я кушать, выбегает в коридор и зовет: «Наталья, Наталья, иди скорее! Она открыла глаза!» В коридоре девчонку перехватили и велели ей отправляться в свою комнату. Это была карга с мужским голосом. Но сама она ко мне не зашла, а явилась та самая, внешне неуклюжая, но ловкая, рябая, голубоглазая, которая помогала сажать меня в подушки. «Как же так вас обморочило… Ну ничего, голубушка, тотчас вас устрою, ничего…» – сочувственно бормоча и цокая языком, она начала скручивать бинты с моей головы. Оказывается, у меня была забинтована голова, а бинты в крови.

– Что это? – в ужасе спросила я, вспоминая какие-то фильмы, где в человека вставляют чипы, и он становится зомби.

– Ранки от пиявочек. Уже все прошло, – говорит Наталья ласково, как с ребенком.

– Хочу одеться и умыться.

– Афанасий Андреич не велели вставать.

– Чхала я на Афанасия Андреича!

Наталья почесала голову и удалилась с недоуменным видом, а я раздумывала, неужели принесет мой «императорский» наряд? Пока она ходила, я глянула в окно, там по-прежнему шла театральная жизнь, впрочем, вполне умеренная, статистов – раз-два и обчелся. Опять осмотрела комнату в поисках телекамеры. Чувствовала себя неплохо, наверное, пиявки помогли. Наталья принесла – хоть стой, хоть падай – пышные панталоны до колен на завязках, нижние юбки, белые нитяные чулки, корсет и платье цвета тухлой сливы. А вот туфли были мои, родные. Корсет я тут же отвергла, вырвалась от Натальи и, накрывшись простыней, оделась. Вуаля, уважаемые телевизионщики! Тут Наталья вновь овладела мной: откуда-то достала зеркало и взялась расчесывать и закалывать волосы, как она выразилась, «делать куафюру», а потом над фаянсовым тазом поливала воду из кувшина, и я умывалась. Делала она все умело и расторопно, удовлетворенно цокала языком, выражая удовольствие от результатов своей работы. Пообещала искупать меня вечером, сейчас нет горячей воды. Значит, она будет меня купать, а камера – снимать?

– Интересное кино! – отреагировала я.

Еще Наталья сообщила, что барыня с тетушкой и Анелей уже отобедали и отдыхают. Анеля – та, у которой тело хочет выскочить из платья. Мужиковатая карга – Серафима Ивановна, ее мать и тетка горбуньи. Сама горбунья – дочь покойного генерала, владелица этого дома, Зинаида Ильинична Бакулаева. Вот оказывается, что это за фамилия!

Я повертелась перед зеркалом, запустила в волосы пятерню, шпильки дрыснули во все стороны, Наталья ахнула и стала меня корить за то, что разрушила ее произведение, а я встряхнула бронзовой гривой и раскинула ее по плечам. Одежонка, конечно, сиротская, но во всех ты, душенька, нарядах хороша! Это видно было и по тому, как Наталья на меня смотрела. Но если уж мне предстояло очнуться в кем-то придуманном шоу, то почему местом действия не стал, к примеру, Версаль? Там мои внешние данные были бы гораздо уместнее, чем в русской провинции.

Наталья хотела принести обед в комнату, но я потребовала осмотреть дом. Моя комната тупиковая и, как подтвердила Наталья, впрямь служит складом старья. Рядом – черный ход, ведет он в сад. Напротив – комнатуха Натальи, а с другой стороны от меня живет горбунья. Рядом с ней – большая в два окна гостиная (она же столовая, она же зала), комнаты Анельки и ее матери. По другую сторону закрытые комнаты покойных родителей Зинаиды, лестница, ведущая «в сени» и на улицу, кухня и «девичья» – комната непонятного назначения, используемая для глажки, шитья и прочих хозяйственных нужд. Подготовлено шоу было более чем обстоятельно. Уж если клопов не забыли…

Дверь в Анелькину комнату была приоткрыта, в щели блестел любопытный глаз. А из соседней появилась собственной персоной Серафима, самое колоритное действующее лицо. Представьте себе Армена Джигарханяна в юбках и чепце – вот портрет старухи. К сожалению, это не был Джигарханян, он в таком дерьме не участвует.

Старуха посмотрела на меня мужскими глазами (от такого взгляда пот прошибает), что-то спросила, не ожидая и не интересуясь ответом, и мы направились в кухню, причем Наталья по дороге испарилась.

Кухня закопченная, в два окна, а света мало. Печка русская, когда-то была побелена, плита – в кафеле. Стоят ухваты рогами вниз, веник, но мусор от дров не заметен. Ушат с водой на полу. На полках медные тазы, сотейники, ковшики и горшки, на чугунах наросты нагара. На плите в большом котле кипятят воду, наверное, для моего мытья. На столе самовар. На веревках – тряпки, судя по всему, многофункционального использования. И по всем углам старухи понатыканы, сколько их – черт знает, они везде. Самой молодой на вид лет пятьдесят, но все равно старообразно выглядит. В этом антисанитарном пищеблоке есть миллион возможностей установить скрытые камеры.

Все с жадным интересом уставились на меня и молчали. Похоже, у них все на высоком уровне: и костюмеры, и гримеры, и бутафоры. Но такого тошнотворного натурализма можно было бы избежать.

Серафима велела налить мне щей и отнести в столовую. Тогда я решила установить свои правила игры. Уселась за стол и заявила, что намерена есть в кухне. Карга хмыкнула и, отпустив в мой адрес какую-то грубость, вроде того, что здесь мне и место, удалилась с гордо поднятой головой. И тут же из дальнего угла донеслось шамкающее: «Аминь, рассыпься!» На беззубую зашикали, а она залилась отрывистым, лающим смехом. Какая-то трюхнутая. Я бессильно опустилась на лавку возле стола, и та старуха, что моложе других, поставила передо мной тарелку со щами, а вторую – с пирогом. Это была Марфа, кухарка. Сама она выглядела опрятно, и стол был чистый, тарелки и ложка не замусоленные. Но не лезли в меня щи, не бывает аппетита пополам с тревогой.

Старухи меж тем заверещали, повыползали из углов, стали меня разглядывать и о чем-то спрашивать. Я болтала ложкой в тарелке, если и отвечала, то односложно. Тогда старухи доложили, что при генерале Бакулаеве, отце Зинаиды, кухня была в подвале, а потом в подвал стали пускать жильцов и кухня переехала сюда. Затем начали бессвязное повествование о том, как жили при генерале и после, когда он умер, при его вдове… К счастью, пришла Наталья, а вслед за ней – новый персонаж, Палашка – Пелагея, горничная Серафимы. Это была та Палашка, имя которой я услышала в первые часы пребывания в этом доме, и в моем горячечном бреду оно обратилось в «палаш» и «парашу». Маленькая, тощенькая, бесцветная, как моль, похожая на лисичку-альбиноса, она неслышными шагами приблизилась к окну, посмотрела на двор и вышла вон.

– Палашку стерегитесь, она тут первая доносительница, – предупредила Наталья.

– Мне-то что с того?

– Не скажите, – загадочно произнесла она.

Старухи снова заверещали. Я слушала, но слова долетали будто издалека. Мне все время чудилось: что-то не так. И вдруг словно окатили ледяной водой, обжег страх. Что-то определенно было не так и в людях, и в обстановке. Какая-то нестыковка. Иногда казалось, переигрывают, но вся штука в том, что они вообще не играли! Эти люди не были актерами. И они были другими, не такими как я. Лица у них были другие и выражение лиц, они говорили иначе, мысли формулировали иначе, они думали иначе, все было иное. И чересчур натуральные декорации не были декорациями. Нельзя подделать бытовую обстановку до такой степени, чтобы ни одна ниточка не вылезла. Какая-нибудь мелкая деталь все равно выдаст! И ничего я здесь не узнаю, не пойму, никто ничего мне не объяснит. Разгадка за порогом дома, на улице. Я швырнула ложку и побежала вниз, к входной двери. Откинула крюк и выскочила из душного дома, как в прорубь прыгнула.

Не знаю, куда я бежала, наверное, была не в себе. Я рассчитывала найти объяснение происходящему, но и здесь его не было. Меня окружала какая-то старозаветная провинция с лошадьми и повозками, с людьми в немыслимой, театрально-убогой одежде. И этот люд от меня шарахался! А вслед спешила Наталья и пыталась набросить на меня пелерину, которая падала с плеч. Наталья подхватывала ее и снова преследовала меня. Все это было похоже на ужасный сон, а может, это и был сон. Я мчалась в клубах пыли по разрытой улице, которую мостили камнем. Я не верила своим глазам. Выскочила к реке в гранитных берегах. Что-то в глубине души екнуло, берега и решетка напоминали канал Грибоедова, но внутри берегов все было набито лодками и мусором, по набережной тянулись низенькие домики и пустыри, заросшие деревьями и молодым бурьяном, под ногами вместо асфальта лежал булыжник, и я все время спотыкалась.

И вдруг, словно занавес распахнулся: передо мной выросла колокольня Никольского собора, за ней сам собор! Тут я ошибиться никак не могла. Значит, «речка», по которой я шла, действительно была каналом Грибоедова. Здесь его пересекал Крюков канал, а широкая улица была Садовой. Вдоль нее – типичный гостиный двор с арочными галереями, залепленный вывесками лавок, а перед ним толчея! Никольский рынок?! И я поняла, о какой Коломне шла речь – о петербургском районе, что лежит за Крюковым каналом. Схватилась за решетку набережной – боялась упасть. Рыхлое серое небо, застывшие отражения в воде. Это не было шоу. Или я сошла с ума, или все происходило взаправду.

Подоспела Наталья со своей пелериной, что-то лопотала, а у меня в голове билось: «Не может быть! Не может быть!» А потом: «Я знаю дорогу!»

Помчалась вдоль канала. Вскоре он изогнулся, и открылся висячий мостик с чугунными львами на пьедесталах, крашеными под мрамор, с металлическими цепями, с фонариками посреди пролетов, с деревянным настилом. Я была на правильном пути, ноги сами несли меня вперед, к злосчастному флигелю. Я хотела вернуться домой. Меня окружал знакомый-незнакомый город. Но более незнакомый, чем знакомый. Я бегала от подворотни к подворотне, вдыхая пыль и запахи нечистот. Я металась в переулках и уже подозревала, что на нужную арку могу наткнуться только чудом. Я взмолилась, чтобы оно свершилось. Угрюмое небо наваливалось все ниже, словно перевернутая чаша, словно раскрытый зонтик или медуза с тонкой колеблющейся бахромой по краям. Кругом шел дождь, а я находилась на сухом островке.

Я уже не надеялась выбраться из своего кошмара, отчаялась, я была в капкане города-призрака. Никогда не воспринимала Петербург как призрачный город. Мой Петербург был четкий и определенный, призрачным был этот, сквозь который я продиралась. И люди – рой призраков, они пугали меня, некоторые сами пугались, другие любопытствовали, а я трепетала под их удивленными и холодными, недобрыми и равнодушными взглядами. Потом и люди-призраки куда-то исчезли. Все стало расплывчатым, а тело ватным, я прислонилась к стене и стала сползать. Тут небесный зонтик закрылся, меня настиг дождь.

Я видела, как Наталья остановила извозчика и что-то ему втолковывала, а потом посадила меня в тряскую повозку, и я оказалась в том же доме, где очнулась вчера и проснулась сегодня утром. С меня снимали мокрое платье, а я почему-то вспомнила книгу «Рукопись, найденная в Сарагосе». Там герой мистически возвращается к одному и тому же месту, от которого бежит – к виселице с мертвецами.

11

В комнате разговаривали. Еще не осознав, кто и что говорит, я все вспомнила, и меня пронзила недавняя убийственная мысль, что все происходящее со мной не розыгрыш, не телеигра, а ужасная и необъяснимая правда. Я провалилась в какую-то временную яму? А может быть, умерла? Может быть, так выглядит загробный мир? Но я казалась себе живой, и для подтверждения пошевелила большим пальцем ноги. Шевелится. Это меня почему-то рассмешило, и, возможно, я хихикнула, потому что они поняли, что я не сплю.

– Ну-ус, – произнес занудный голос доктора, – как мы себя чувствуем после экстравагантной прогулки? И куда это мы бегали?

– Не помню, чтобы мы с вами куда-то бегали, – ответила я с сарказмом и обратила внимание, как окреп мой голос. – Но если вы мне напомните, какой нынче день, месяц и год, буду признательна.

– Девятнадцатое мая тысяча восемьсот шестьдесят второго года, – растерянно отрапортовал он. – Снова запамятовали?

Ничего не изменилось. Реальная и жуткая фантастика, посильнее, чем 86 мартобря. И Додик здесь ни при чем, и престарелый кагэбэшник, и все прочие. Но неужели пыльная Коломна, черт знает какого года и века – мое настоящее? Так не бывает! Или это временное настоящее? Или ненастоящее настоящее?

– Где ваш дом? – сочувственно спросила горбунья Зинаида. – Как ваше имя? Вы можете сказать, где живете?

Я представила, что будет, если я назову свой адрес. Дом, в котором я родилась, жила и который много лет встречал меня дружеским «salve», построен в девятьсот третьем году. Значит, у меня не было дома. Еще не родились мои мама с отцом!

– Не помню. Ничего не помню, – сказала я, чтобы меня не сочли сумасшедшей.

И началось:

– Как же так?

– Неужели ничегошеньки-ничего?

– Такое бывает? – поинтересовалась горбунья у доктора, а тот только руками развел.

– В моей практике подобного беспамятства, исключая старческое слабоумие, не встречалось. Прелюбопытный случай. Будем наблюдать. А сейчас хорошо бы нашу больную напоить горячей ромашкой с ромом.

Горбунья отдала распоряжение о ромашке с вином, потому что рома не было, а потом утешила меня:

– Вас непременно кто-то ищет. Афанасий Андреич дал объявление в газету, уж скоро кто-то да откликнется.

Афанасий Андреевич, то бишь доктор Нус, велел мне лежать в постели, и они удалились. А я тут же встала. В комнате было сильно натоплено. Попыталась открыть окно, но оно не поддавалось, и форточки не существовало. На улице была явная непогода, дождь шел, ветер мотал ветви и верхушки деревьев. В доме напротив гуляли, даже при забитых двойных рамах я слышала приглушенные звуки фортепиано и шум. Меня навестили Анелька с матерью. Серафима недоброжелательно рассматривала меня, словно я зловредное насекомое. Девчонка проявляла сочувственный интерес, но веселье у соседей волновало ее еще больше. Она так и приклеилась к окну, но мать ее быстро увела.

Потом меня сморило, и я позволила Наталье уложить себя в постель. Она сокрушенно цокала языком, качала головой, изрекла нечто вроде: «Ну и делов с вами», – и зажгла курительную свечку. Это у них вместо проветривания.

– А что ты сказала вчера извозчику, который привез нас сюда?

– Что есть, – ответила Наталья. – Что барыня не в себе, надо ее домой.

По-крайней мере, хоть она считала меня барыней.

– Ах ты, моя незабудочка, – ласково пошутила я.

– Почему «незабудочка»? – опешила Наталья.

– Посмотри в зеркало! – Она пошла к зеркалу и посмотрела на свое рябое лицо. – Не поняла? Глаза у тебя – как незабудки.

Смутилась, но я отметила: доброе слово и кошке приятно.

После курительной свечки, а также изрядного куска кулебяки, ветчины и полновесной рюмки мадеры, прописанной доктором Нусом, я быстро заснула. Разбудил меня разговор за стеной, который велся на повышенных тонах.

– Разве я попрекала вас когда? – возмущенно спрашивала Зинаида.

– Не на словах! А в глазах попрек постоянный! Бог накажет тебя!

– Уже наказал! Вами!

Тут я стала искать под кроватью ночной горшок – да-да, такие там нравы! – и пропустила некоторую часть ругани, зато включилась в нужный момент:

– Неужели ты настолько безголова, что позволишь себя дурачить всякой комедьянтке? – возмущалась Серафима. – Я бы ее квартальному сдала, пусть бы и разбирался.

– Это выше моих сил! Вы несносны!

И тут, на самом интересном месте, Зинаида, всхлипывая, выскочила из комнаты.

Не могу сказать, чтобы эта заварушка произвела на меня сколько-нибудь серьезное впечатление. А вообще-то мое тогдашнее легкомыслие можно объяснить только стрессом, но было оно спасительным, иначе я бы просто рехнулась от ужаса.

Как-то само-собой вышло, что весь день я провела в постели: дремала, благосклонно принимала пищу, питье и говорила с Натальей. О распре между Зинаидой и ее теткой ничего выведать, кроме очевидного, не удалось: Серафима – «деспотка», «бранчлива» и «всех хочет сгнобить». Наталья ловко увернулась от опасной темы, переведя разговор на соседний дом, где живет купеческая вдова по фамилии Колтунова с двумя дочерьми на выданье. Раньше Анелька туда бегала, и Серафима захаживала, а теперь поссорились, и Анелька очень скучает. Причину ссоры Наталья тоже назвать не хотела, отвечала уклончиво, будто генеральская племянница Колтуновым не чета, а потом обмолвилась – вся ссора из-за жениха.

Зашла Зинаида, немного смущенная, возможно, подозревала, что я слышала перебранку. Спрашивала, не вспомнила ли я, кто такая.

– Решительно не пойму, как же это с вами случилось…

– Потеря памяти называется амнезией, – произнесла я назидательным тоном. – Происходит это от травмы, душевной или физической.

По моей просьбе она рассказала, как ехала с Анелькой по Большой Мещанской улице, как увидели меня, лежащей в подворотне, как внесли в экипаж и привезли домой. Когда она описывала, как я лежала на спине, бледная, словно полотно, с разметавшимися волосами, голос ее так дребезжал, что я подумала, вот-вот заплачет. Но нет, сдержалась.

– Вы помните то место, где подобрали меня? Отведите меня туда, давайте завтра сходим. Если я там окажусь, может, ко мне память вернется…

Она тут же согласилась, только сказала, что мы поедем, пешком – далеко. А я думаю, не так уж и далеко.

– Но как же не помнить, какого вы роду-племени, есть ли у вас муж, дети, счастливы вы или несчастливы? Как же так?

– Были бы у меня дети, наверное, помнила бы. Впрочем, не знаю. А то, что была несчастлива – это вряд ли.

Тут горбунья сказала что-то вроде: «Ну, конечно, такая красавица…» И тогда случился глупый и неприличный с моей стороны разговор на тему: не родись красивой… Сказанув что-то, я пыталась поправить дело негодными рассуждениями о том, что счастье – состояние не постоянное, человек не может быть счастлив круглосуточно, и вообще это зависит больше от внутренних причин, чем от внешних, и, очень возможно, что счастливыми или несчастливыми рождаются. В общем, чем дальше, тем хуже…

– Странные слова вы говорите, – горестно вздохнув, сказала Зинаида.

– Что же странного? Допускаю даже, что счастье – свойство характера. – Я все еще пыталась исправить бестактность. – Хотя мое нынешнее положение иначе как несчастьем не назовешь…

Разве последние слова не были правдой? Однако где-то в глубине души у меня таилась уверенность: я живу – это уже счастье. До последнего момента я надеялась очнуться от дурного сна, проснуться утром в своей комнате. Только почему я решила, что сон такой уж дурной? Я не в тюрьме, никто надо мной не издевается, не мучает, не пытает. Во всей этой истории меня больше всего томило непонимание того, что случилось. Как можно войти в подворотню, а выйти из нее полтора столетия назад? Впрочем, если разобраться, это не единственное, чего я не понимаю. Не говоря уж об устройстве Вселенной, некоторые вопросы школьной программы для меня совершенно неразрешимы. Из всех мыслей о моем приключении самая здравая была о безумии. Спросила горбунью:

– Похожа я на сумасшедшую?

Она посмотрела на меня своим долгим внимательно-печальным взглядом и покачала головой.

– Вы справедливо говорили о счастье, – неожиданно сказала она. – Одни люди всю жизнь плачутся, жалуются на судьбу, а другие не потакают унынию.

Она выглянула в коридор, позвала Наталью и велела принести мою одежду.

– Это то, в чем вас нашли. Все вычищено. Посмотрите, – попросила она, – может, чего вспомните?

– Самой царице такое носить не зазорно! – сказала Наталья и бережно положила на кровать произведение театральных мастерских Додика, оно топорщилось кринолином и дрожало оборками.

– Хорошо уже то, что я не воображаю себя Екатериной Великой!

Наталья засмеялась, и горбунья улыбнулась:

– А это что же?

Наталья положила на платье трусы, а я изобразила удивление и ответила вопросом:

– Наверное, что-то вроде усеченных панталон?

– Я доверяю Натальиному чутью, – вздохнув, сообщила Зинаида. – Она сразу сказала, что вы не из простых. Да я и сама это вижу, сразу понятно. А тетушка настаивает послать Егора в театры, разузнать, не пропал ли кто из французской или итальянской труппы…

Тут она завернула что-то по-французски, что я, естественно, понять не смогла, зато выдала все, что знала:

– Шерше ля фам! Парле ву франсе?

– Когда-то меня учили, – отозвалась Зинаида. – Но я все забыла. С кем мне здесь болтать по-французски? Пригласили Анельке учителя, так она заболела, а потом наотрез отказалась учиться. Ей занятий по музыке с лихвой хватает.

– Вот и я, похоже, забыла французский. Если знала…

– Может, по-итальянски?

– Подозреваю, бедная фемина и по-итальянски не говорит. А что доктор обо всем этом думает?

– Когда он был лекарем в полку, случился у него один раненый капитан, который себя не помнил. Так он вскоре концы отдал.

– Если завтра не будет дождя, – сообщила Зинаида, то в комнатах станут зимние рамы выставлять, вот тогда-то мы и поедем на поиски подворотни.

Еще раз Зинаида пришла ко мне, когда весь дом уже спал.

– Есть у меня голубок, – сказала она. – Хочу вам показать. Подобрала его со сломанной ножкой, распрямила ее и к щепочке прибинтовала. Ножка срослась, а голубок в клетке живет и по комнате летает, совсем ручной. Только его, должно быть, выпускать положено, он летать должен на воле, а боюсь: выпущу – не воротится. Как считаете?

– Голуби обычно прилетают домой.

– Так я не знаю, где его дом. Он не обычный голубок, не уличный.

– Вроде меня! – Я засмеялась, а она нет, и взглянула чуть ли не укоризненно.

Я накинула хламиду, которую мне презентовали в качестве халата, надела вышитые тапочки, и мы пошли в соседнюю комнату. Она была больше моей. Два окна, уставленных комнатными цветами, между ними высокое и стройное трюмо в изящной оправе, на столешнице флакончики и фарфоровая шкатулка с выпуклыми цветочками. Печь выложена белыми фигурными изразцами. Большой гладкий шифоньер красного дерева. Комод. В углу киот с иконами, под ним – горящая лампада. На постели много подушек в наволочках с кружевными вставками. Бюро с чернильницей и книгами. Столик для рукоделия с коробочками и корзиночками, где лежали лоскутки, ленточки и цветные нитки. В блюдцах – бисер разного цвета. На стенах, кроме симметрично развешанных гравюр, вышитые картинки. Возле рукодельного столика подобие мольберта с пяльцами.

– Покровец для нашей церкви вышиваю.

Она показала на незаконченную вышивку бисером: крест, а вокруг орнамент. Потом откинула шаль на большой клетке, там затрепыхался белый, как снег, голубь.

– Я зову его Белышом. Он ко мне привык, и я льщу себя надеждой, что он меня любит. Если б завела чижа или канарейку, то не мучилась бы, – вздохнула Зинаида. – Держала бы в клетке, и выпускать не надо.

– Положитесь на судьбу. Я думаю, он к вам вернется.

– Почему-то я верю вам, – сказала Зинаида. – А наш дом, наверное, кажется вам неприветливым, мрачным? Не надо вежливость соблюдать, говорите как есть.

– Я же и не видела его как следует. Но мрачным он мне не кажется. Для меня это добрый дом.

– О нет. Я знаю, дом не ухожен и печален, не то что при матушке. С нею отсюда ушла жизнь. При ней было все, а теперь ничего.

– Почему же вы не наполните дом жизнью? У вас племянница на выданье, это ли не жизнь?

– Не так все просто.

Я даже удивилась, как быстро мы с Зинаидой нашли общий язык. В первый же вечер! Говорили осторожно, словно на цыпочках подбирались друг к другу. И был еще в наших разговорах милый смешной, давно забытый оттенок: так девчонки, школьные подружки беседуют меж собой. Только что тайнами своими девчачьими пока не делятся, не пришло еще время. И еще я подумала, что Зинаида чрезвычайно одинока.

– Как-то надо вас называть, – сказала она. – Неловко без имени обращаться.

– Зовите Музой! Годится?

– Чудно. А по батюшке как же?

– Никак. Просто Музой. Мне нравится это имя. А я буду звать вас Зиной. Согласны? И хорошо бы, Зина, нам перекусить. Как вы на это смотрите? – бодро спросила я.

Снова внимательно-настороженный взгляд. Выглянула в коридор, стукнула своим маленьким кулачком в комнатушку напротив, и Наталья явилась тотчас же, как лист перед травой. Услышав о перекусе, она удивилась, а Зинаида стала наставлять ее, как добыть пищу, чтобы об этом не проведала тетушка. Я попыталась спросить, почему надо скрываться от тетушки, ей жалко еды? Зинаида сказала: «Она сочтет это неприличным». В общем, напрасно я спрашивала, могла бы и сама догадаться: Зинаида не хочет, чтобы тетка узнала о ее ночном кутеже с «комедьянткой» А меж тем Наталья принесла половину холодной отварной курицы, пирог с ягодами и мадеру в графине.

– Это-то зачем? – возмутилась Зинаида, увидев вино.

– Доктор велел.

– В самом деле… – неуверенно отозвалась Зинаида. – Так принеси посуду.

Все это мы поедали вдвоем у Зинаиды в комнате, говорили шепотом, заговорщицки переглядывались, опасаясь визита старой мегеры. Горбунья виновато хихикала. Как я поняла, таких шалостей в ее жизни раньше не случалось. Настоящее приключение! Бедная Зинаида!

12

Когда-то давно с моим покойным мужем Иваном пошли мы за грибами и заблудились. Уже смеркалось. Он шел впереди по горкам и низинкам, прокладывал путь через болотные кусты, похожие на спутанную проволоку, нервничал из-за меня, а я испытывала удивительное чувство, похожее на счастье. Я обожала это ощущение неизвестности, приправленной опасностью, но не настоящей, ведь я знала, что в конце концов мы выйдем из леса, все-таки не тайга, и медведей или волков мы не встретим, в крайнем случае – лося. И я не хотела, чтобы мы быстро нашли дорогу, даже устав, я длила в себе ожидание того, что предвидеть нельзя, и того, что можно: радости вернуться после приключения к обыденному, которое станет на время привлекательным. Разумеется, мы вышли из леса, появился огонек, и я радовалась, что идти к нему нужно через долгое поле. Огонек был в окне фермы, а потом шоссе, а потом грузовик до города…

Подобные случаи со мной происходили всю жизнь. Даже во сне я блуждала по незнакомым городам, и случалось, бродила по ним неоднократно, потому что узнавала улицы. Иногда я знала, как называется город, иногда – нет, но к реальности это в любом случае отношения не имело. Я ведь и по Петербургу ходила во сне, но он не был похож на город, в котором я жила. На этот, нынешний, он тоже не походил.

Даже с закрытыми глазами я по запаху, по особой тишине ощущала, что по-прежнему нахожусь в проклятой Коломне. Было раннее утро. Дождалась, пока часы в гостиной пробили шесть. Повторяя про себя: «Хочу домой!» – попробовала заплакать. Не получилось. Интересно, что присутствия отчаянья я в душе своей не обнаружила. Если только меланхолическую печаль…

Пошла в кухню и по дороге уяснила, что кухонные бабы спят и в коридоре на ларях и скамейках, и в самой кухне. Но спали не все. Марфа ставила самовар. Налила мне квасу, я попила и пошла досыпать.

Кто-то заглядывал ко мне, но окончательно разбудили стук и разговоры за стеной, а потом явилась Наталья, чтобы заняться моим туалетом. Получалось так, что теперь у нас с Зинаидой была одна горничная на двоих.

В соседней комнате начали выставлять зимние рамы. Я думала о поиске подворотни. Я не представляла, где эта Большая Мещанская, но что-то внутри меня в нетерпении дрожало и пело. Понятия не имею, откуда она взялась, эта уверенность, только я знала, что уже сегодня буду дома. Не знаю как, но скоро я вернусь в свой Петербург, в свое время.

Погода чуток разгулялась, солнце загадочно просвечивало сквозь облачную пелену. Я заглянула к Зинаиде, где бородатый дворник Егор, немолодой крепыш-коротыш, уже вынул внутренние рамы и распахнул окно. Пришли деревенского вида девушки (их наняли мыть окна и полы), но Зинаида отослала всех в мою комнату, а сама села возле клетки с голубем и спросила, не глядя на меня:

– Ну, что ж, не вспомнили, кто вы?

Вчера мы с ней чуть не подружками стали, а сегодня ее словно подменили. Взгляд недоверчивый, в разговоры не склонна пускаться. Возможно, сочла, что была излишне откровенна и любезна, и раскаялась. А может, тетка о тайном ужине проведала и устроила ей выволочку. Голубь, когда я его рассмотрела, действительно показался не обычным, не таким, как дикие сизари. Пропорции иные, хвост и ноги коротковаты, а клюв и шея толстоваты.

– Да, голубок-то особенный, – сказала я. – Не похож он на дикаря. И дело даже не в окраске. Это какая-то благородная порода.

– Несомненно, – голос Зинаиды потеплел. – Смотрите, что сейчас будет.

Она открыла клетку, сунула туда руку и, вынув голубя, поднесла к приоткрытым губам. Голубь приник к ним своим толстым клювиком и пощипывал их, так что складывалось полное впечатление, будто они целуются.

– Потрясающе! – Мое восхищение было немного наигранным, просто я заметила, что Зинаида оттаивает, когда я хвалю голубя, и в выражении лица появляется открытость, и в голосе доброжелательность. – Он совсем ручной!

– Может быть, сегодня его не отпускать? Подождать до завтра?.. – спросила она жалобно.

– Если решили, не надо откладывать. Вы хотите узнать, вернется он или нет? Так узнайте! – Зинаида гладила голубя по головке, спинке и целовала. – Смелее, – вкрадчиво сказала я. – Он обязательно вернется. Хотите, я его выпущу?

Я распахнула окно, и холодный воздух хлынул в комнату. Как они затхло живут! Зимой вообще не проветривают, а дымят ароматической свечкой, которая пахнет паленой газетой.

– Подождите, – попросила Зинаида, снова посадила голубя в клетку и стала рыться в каких-то коробочках-шкатулочках.

Я испытывала нетерпение и раздражение. Мы никогда не покинем этот дом! Но вот Зинаида нашла, что хотела, шелковую ленточку. Сняла с тоненького, словно детского, пальчика золотое колечко, продела в ленточку и повязала голубю на шею. Совершенно излишне, на мой взгляд. Я наблюдала молча, а она вынула голубя из клетки, понянькалась, поцеловала в клювик. Я распахнула окно, и она понесла его на вытянутых руках, но голубь не летел на волю. Руки у Зинаиды дрожали от напряжения.

– Не улетает, – обрадовалась она. – Не хочет со мной разлучаться.

– Может, у него от домашней жизни крылья атрофировались? Подбросьте его.

В первый момент мне показалось, что голубь падает, но он взмыл, сделал круг, другой и полетел выше и выше.

– Он не вернется!

Зинаида заплакала. Теперь надо было дать пережить ей горькие минуты расставания и отправляться на поиски злосчастной подворотни. Но Зинаида никуда не спешила. Она уселась возле окна и, видимо, намеревалась просидеть здесь до возвращения голубя, даже если это случится накануне второго пришествия. Стараясь скрыть возмущение, я пригрозила:

– Тогда я пойду одна. Но где эта улица и где подворотня, я понятия не имею. И вообще не знаю, что со мной может приключиться! Пусть это будет на вашей совести.

Зинаида тупо молчала, уставившись в том направлении, куда улетел голубь.

– Голуби летают часа по четыре, а бывает, и дольше, – заметила я, хотя не знала, как долго они летают. – На всякий случай, надо посадить у окна Наталью, а самим отправиться на поиски подворотни. Так и время быстрее пройдет.

В моей комнате уже мыли окна. На улице было градусов десять-двенадцать, не больше. Зинаида покидала наблюдательный пост с тяжелым сердцем и утомительно долго давала наставления Наталье, как вести дежурство. Дел у Натальи было невпроворот: следить за уборкой, караулить голубя, а для начала одеть меня. Вчерашнее сиротское платье и перчатки, без которых, видите ли, неприлично выйти из дома, были из гардероба Анельки. Пелерина и дурацкая шляпка – от Зинаиды.

Из тихого захолустья, где и экипажи ездят не часто, мы вышли на оживленную Садовую. Яркая театральность и своеобразная красота окружающего, убогость и грязь, все смешалось.

Лавчонки и трактиры. Коренастые фонари. Увидев пьяную беременную бабу у кабака, думала, это зрелище долго будет стоять перед глазами. Ничего подобного. Самые разнообразные картины мелькали передо мной, и живые, и нарисованные. Завораживали пестрые вывески, с самоварами, колбасами, окороками, арбузами и яблоками, хлебами и калачами, а также ножницами, мундирами, сапогами и т. д. На табачной лавке – индеец в перьях с деревянно-отставленной рукой, в которой, подобно Везувию, дымится сигара. В окне цирюльни банки с пиявками, а на вывеске надпись: «Здесь стригут и бреют, рвут зубы и кровь отворяют». И картина: с задумчивым видом сидит разряженная барыня, опершись на трость, в то время как некий франт в синем фраке и панталонах желтого попугайского цвета пускает ей из локтевой ямки кровь, бьющую фонтаном в тарелку, которую держит мальчик. Наверное, никто не собирает этих милых и наивных петербургских Пиросмани, веселящих глаз.

Вокруг Никольского рынка толкотня. Телеги, пролетки, кареты, крики извозчиков. У них здесь стоянка. С трудом уговорила Зинаиду идти пешком. В галереях все лавки пронумерованы, и фамилия купца написана. Стены, словно заплатами, покрыты вывесками. Приказчики зазывают: «Пожалуйте к нам!» Снуют торговцы-разносчики, у кого-то товары навалены прямо на земле, на рогоже. Человек с глубокой плетеной корзиной на ремнях орет:

– Подайте в пользу ночлежного дома! Пожалейте бесприютных! – В корзине зелень и кости с мясом, какие у нас продавали для собак. Подходит баба, еще что-то добавляет. – Господь вас спаси и помилуй!

Зинаида пытается меня увести, тянет за руку, а меня окружающее прямо гипнотизирует.

Одежка людей живописна. Одни прилично одеты, но гораздо больше простонародья: поношенные шинели, подпоясанные кушаками суконные халаты, а встречаются совершенные лохмотья. Кое-кто в лаптях, есть даже босые, однако видела и в валенках. Зимние шапки на мужиках тоже видела, и полушубки овчинные, под которыми голая грудь. Кто во что горазд. Весна, конечно, у них запоздалая, но все равно странно: то ли надеть нечего, то ли, как говорится, «жар костей не ломит».

Некоторые стоят с потерянным видом, с котомками, с узелочками в руках. Мужики с топорами и пилами. Кто они, чего здесь толкутся? Оказывается, сюда приходят те, кто ищет место, на работу нанимается. То есть – биржа труда. Большинство – из деревень. Вероятно, у меня такой ошарашенный вид, что Зинаида интересуется, неужели я раньше здесь не бывала?

Продают рубец, печенку, жареную рыбу. Парень пытается втридорога всучить кому-то незрелую вишню, а потом вдогонку орет:

– Вернитесь, уступаю!

– А какая ваша цена?

Монахини. Низко кланяются и гнусят:

– Смилуйтесь для обители святой по копеечке…

Под ногами крутятся совершенно обнаглевшие голуби, тоже кланяются, клюют рассыпанное там и здесь зерно. Страшный на вид мужик зычным голосом оповещает:

– Кусок щековины всего три копейки!

– Дорого, отдай за две! – просит старуха, замотанная платком.

Щековина – это щеки бычьих голов. Тут же варят в огромном котле похлебку из этой щековины и прочей требушины. Воняет варево тошнотворно. Под ногами вертятся собаки, ждут, не обломится ли чего. И здесь же, у канала, стоя под навесами, люди едят за засаленными столами из глиняных плошек деревянными ложками.

Наконец Зинаиде удается меня увести, но я не сожалею, потому что тут же переключаюсь на что-то новое. Сенную украшает роскошный собор (на месте нашего метро). Здесь такой же шурум-бурум, как на Никольском. Рядами стоят дюжие ломовики с возами сена. Кухарки с корзинами спешат на базар и с базара. Мы отмахиваемся от пирожников, калачников и прочих добрых молодцев в передниках, с тележками, с лотками на груди и корзинами на голове, полными кренделей, пирогов и бубликов. Эти тоже дерут горло, нахваливая свой товар.

Зинаиде наша прогулка совсем не нравится. Я стараюсь поменьше спрашивать, но с трудом сдерживаю напавшую на меня болтливость. Возбуждение мое усиливается вместе с открытием удивительной способности узнавать и называть вещи, с которыми я никогда не сталкивалась. Такое впечатление, будто подобные знания хранятся где-то в глубинных кладовых сознания и никогда не всплыли бы в другой обстановке. Это генетическая память! Говорю Зинаиде: «Тот мужик в армяке, который торгует дышлами…» Она не понимает, о ком я. Однако оказывается, мужик совсем не в армяке и торгует он совсем не дышлами, а шлеями…

От Сенной сворачиваем в переулок, но Зинаида тут же тянет меня назад. По переулку движется процессия, и я застываю на месте, не в силах оторваться от удивительного зрелища. Мне все ясно, хотя ничего подобного я даже представить не могла. Это каторжане. В серых куртках и шапках, гремят кандалами. А за ними на повозках жены и дети. Оказывается, здесь рядом пересыльная тюрьма, теперь этих людей ведут к вокзалу, чтобы доставить до Москвы, а оттуда пешком, по Владимирке, в Сибирь. Народ, особенно женщины, подают ссыльным милостыню, суют в повозки бабам и детишкам булки. А я вглядываюсь в заросшие щетиной лица, в глаза этих людей.

– Полагаю, и здесь вы впервые, – говорит Зинаида и смотрит на меня настороженно.

А потом мы идем по улочкам Достоевского, но ничего конкретного я не узнаю. Булыжная мостовая, дома в три-четыре и даже в пять этажей, темные подворотни, грязные дворы-колодцы. И что я высматриваю? Уютный домик с рыжим котом и с геранью в окнах? Так он остался в двадцать первом веке, если он здесь и существует, то выглядит иначе. Многие дома и перекрестки кажутся знакомыми. Где-то здесь дом Раскольникова, но я его не найду, ведь на нем нет мемориальной доски и чугунного рельефа с писателем, спускающимся по лестнице. На одном похожем перекрестке я пытаюсь поймать тот эффект, о котором говорила экскурсоводка: ощущение замкнутости, безвыходности, когда взгляд упирается в стены домов. Смотрю по сторонам и ловлю это ощущение на каждом перекрестке. Бермудский треугольник! Спрашиваю Зинаиду, где же эта Мещанская, а она и сама не знает, справляется у дворника. И вот мы у цели. Но Зинаида не может найти подворотню, возле которой меня подобрали, и мы бродим по улице вперед-назад.

– Похоже, вот эта, – наконец говорит она.

Во двор захожу в смятении. Мелькает мысль, что через миг могу очутиться дома, но, оказывается, я не совсем уверена, что хочу этого. Конечно, хочу, но экскурсия по старому Петербургу была слишком короткой, я ведь даже на Неву не вышла и на Невский! Однако во дворе, куда мы попали, не оказалось прохода в следующий или на другую улицу. Это был не тот двор, не та подворотня! И тут я испытала горестное разочарование и страх, что могу остаться здесь навсегда. Такие противоречивые чувства терзали меня.

– Неужели я ошиблась? – недоумевала Зинаида. – Быть не может! Или может?

– Со мной все возможно! – На меня напал припадок нервного смеха, а потом пришла в голову мысль, что, окажись этот двор тем самым, я попала бы к себе домой с Зинаидой! И что бы я делала с ней? И вторая отчаянная мысль: если существует эта волшебная подворотня, то люди ходили бы из века в век почем зря, туда-обратно, туда-обратно. Вряд ли я такая особенная, что для меня путь открыт, а для других закрыт. А ведь получается, что особенная!

Я стала проверять все встречные подворотни, заходила во дворы, чтобы узнать, проходные ли они. Зинаида сопротивлялась, дворники подозрительно на нас смотрели и спрашивали, кого нам надо.

Зинаида устала и еле плелась. Я тоже устала, но не от беготни, я была сломлена морально. Зинаида пребывала в мыслях о своем голубке: прилетел – не прилетел. Извозчика мы не добыли до самой Сенной.

– На все воля божья, – вздохнув, сказала Зинаида.

Обо мне или о своем голубе она думала, понять трудно. Однако в ее словах был смысл: пусть все идет своим чередом, авось, куда-нибудь да вывезет. Что суждено, то случится, и теперь мне казалось, что должно это случиться внезапно, когда я и ждать не буду. И рыпаться нечего. Однако я чувствовала, что завтра опять стану бродить в окрестностях Сенной. И послезавтра. Снова и снова.

13

В доме было свежо, пахло мытыми полами, а окна стали так прозрачны, что кажется, скрипели. Моя комната приятно преобразилась. На окне свежие кисейные занавески и горшок с розовым бальзамином. Хлам вынесен, зато появился туалетный стол с зеркалом, мраморной столешницей, тазом и кувшином, полосатый диван, стол и стулья, и предметы роскоши: массивный подсвечник на четыре свечи и чугунный вздыбленный конь. А кровать – голая, без перины и белья.

Наталья сказала, что кровать мою собственноручно пролила кипятком и сейчас застелет. А Белыш прилетел через час-полтора после нашего возвращения. Бог ты мой, сколько восторженного квохтанья! Окно в выстывшей комнате Зинаиды было тут же закрыто, и началась ловля голубя, который не спешил отдаться в руки. Наконец Зинаида овладела им, на глазах у нее вскипели слезы радости, последовали поцелуи, хотя птица в тот момент, как мне показалось, совсем не была к ним расположена. И вдруг:

– Что это?! Что такое?!

Поначалу я решила, что к хвосту голубя что-то приклеилось, но это что-то оказалось привязано шелковой ниткой! Своими костлявыми пальчиками Зинаида отвязала длинненькую трубочку и сообщила, что это обрезок гусиного пера. Он был очищен с двух сторон от бородки, один конец зашит, другой заткнут чем-то наподобие восковой пробочки, которую Зинаида ловко сковырнула иголкой, а затем подцепила то, что находилось в этом футлярчике, и вытянула миниатюрный свиток тончайшей бумаги. На нем было что-то написано бисерным почерком, и тут у Зинаиды затряслись руки, она так разволновалась, что передала бумагу мне, и я прочла вслух:

«Милостивая государыня! Возвращение голубя было для меня большой радостью и неожиданностью, поскольку я уже не надеялся его увидеть. Не знаю, догадались ли Вы, что птица эта – почтовый голубь. Он совсем молод и только начал обучение, но способности имеет выдающиеся. Я назвал его Белышом…»

Чтение пришлось прервать, потому что Зинаида чуть в конвульсиях не забилась от этого совпадения. Полагаю, имя для белого голубя было не слишком оригинальным. Я бы, конечно, назвала его Снежком. Тоже банально, но, как я уже успела заметить, у них и у нас банальное не совпадает.

«…Когда Белыш в положенное время не вернулся домой, я догадался, что он попал в беду. В городе голубю может угрожать залетная хищная птица и несмышленая ребятня. Ежели птица жива, но в воздух подняться не может, то большая угроза от котов, собак и недобрых людей. Историю путешествия, ранения, лечения и дружбы с Вами я прочел по внешнему виду Белыша, а кольцо добавило важную замету о Вас. Я понял, что голубю повезло встретиться с добрым человеком, который подвязал к дощечке сломанную ножку и, пока она не срослась, ухаживал за ним с любовью. А колечко на нарядном шнурке рассказало о том, что спаситель относится к прекрасной половине человечества. Это маленькое колечко сообщило мне также о маленьких ручках, о тонких пальцах, ласковых и ловких, умеющих вылечить птицу с редким успехом. Об успехе говорю не случайно, я знаю толк в ветеринарном искусстве. Я написал Вам об опасностях, подстерегающих голубя, а для голубя с золотым колечком на груди они многократно увеличиваются. Беру на себя смелость просить Вас о позволении доставить Вам кольцо и лично засвидетельствовать мое глубочайшее уважение, восхищение и благодарность. Ваше согласие и адрес жду голубиной почтой.

Искренне преданный Вам

Дмитрий Васильевич Бахтурин».

Зинаида потеряла дар речи, а, когда обрела его, я не могла понять, что ее больше поразило – само письмо или то, что у голубя обнаружился хозяин.

– Что же теперь делать? – потерянно спросила она.

– Писать ответ.

– Это невозможно! Это против всех правил приличия…

– По-моему, против правил приличия не ответить на такое милое письмо.

– А как же Белыш? Его придется отдать?

– Вы же не хотите сгноить его в клетке? А кольцо вы не хотите вернуть?

– Да бог с ним, с кольцом! – Она с горестным видом взирала на птицу. – Так вы считаете, что требуется ответ? А что же писать? Я не желаю, чтобы он сюда приходил!

– Так и напишите, – я с трудом удерживалась от смеха. – Мерси за галантное письмо, но видеть вас не желаю.

– Мыслимо ли такое написать?

– При желании все можно изложить вежливо, элегантно и даже хитроумно, и если он джентльмен, то подарит вам Белыша.

– Думаете, подарит? – Такой поворот дела явно заинтересовал Зинаиду. – Но как же составить письмо, вы можете это сделать? Я и бумаги годной не сыщу. Поблизости не купишь такой. Впрочем…

Она очень споро куда-то заковыляла, а вернулась с французской книжкой большого формата, гравюры в ней были покрыты вкладками из тончайшей папиросной бумаги.

– Надо попробовать, не расплываются ли чернила, – сказала она, и мы сделали пробу. Чернила не расплывались. – Теперь пишите!

Тут я и подумала: ведь у них не только календарь «старый», у них и орфография «старая», которой я не владею.

– Нет уж, пишите сами. Я пишу как курица лапой, а здесь нужен бисерный почерк.

– Но я же не знаю, что писать!

– А я буду диктовать.

И вот она вывела первые строки изумительным каллиграфическим почерком:

«Милостивый государь Дмитрий Васильевич! Меня удивило и взволновало Ваше письмо, а в особенности то, что Вы точно распознали, что случилось с голубем, и назвали его тем же именем, что и я. Я тоже звала его Белышом, хотя, возможно, учитывая цвет его оперения, в этом и нет ничего удивительного…»

Тут я задумалась, а Зинаида с надеждой смотрела на меня и терпеливо ждала, пока я продолжу диктовку. И я продолжила:

«…За то время, что я ухаживала за Белышом, я очень привязалась к нему. Мне трудно представить, что теперь я должна с ним расстаться, и я буду Вам очень признательна, если Вы станете иногда отпускать его ко мне погостить. О кольце не беспокойтесь, а для личной встречи пока нет никакой возможности. С уважением и признательностью…»

– Что значит – «погостить»? – спросила Зинаида. – Нельзя ли прямо попросить подарить голубя? И как подписать, чьим именем?

– С джентльменом – нужно по-джентльменски. Должен понять намек. А подписать – своим именем.

– Своим – ни в коем случае!

– Тогда – любым. Безразлично каким. Мы же не собираемся с ним встречаться. Подпишите – «Муза». По-моему, интригующе.

– Ладно, подпишу «Муза». Только посылать Белыша будем завтра. Вдруг он его больше не отпустит? Пускай хоть сегодня побудет со мной.

Зинаида ловко скрутила свое послание в рулончик, заправила в обрезок пера, потом зажгла свечку и, колупнув кусочек воска, помяла его в пальцах и залепила отверстие. Белыш клевал зерно в своей клетке. Меня разбирало любопытство, что же ответит наш корреспондент.

– Я бы послала голубя сейчас, и, возможно, уже сегодня мы получим ответ. Неужели не интересно, что он напишет?

В общем, уговорила на свою голову, потому что окно снова было распахнуто, голубь с письмом выпущен, и у окна посажена Наталья ждать его возвращения. А я должна была выслушивать бесконечные глупости о том, дома ли наш Дмитрий Васильевич, вдруг голубь его не застанет, ответит ли он, летают ли голуби ночью, хоть ночи и белые… К счастью, пришел доктор Нус и своим посещением украсил вечер.

14

Мы собрались в столовой (она же гостиная, она же зала), в комнате с тремя окнами и темно-синими мрачными обоями, с диванами и стульями по стенам, большим квадратным столом посредине, напольными часами, которые своим боем оповещали весь дом о каждом наступившем часе, с портретами какого-то доморощенного художника покойных генерала и генеральши в массивных рамах, пальмами и фикусами в кадках и цветами в фарфоровой вазе, которые при ближайшем рассмотрении оказались матерчатыми.

Доктор Нус, адресуясь ко мне, сказал «ну-ус» с вопросительной интонацией. Он хотел знать о самочувствии, о возможном возвращении памяти и прочее. Но ответить я не успела: покраснев и раздувшись, как индюк, выступила Серафима:

– Видать, того, что было, и вспоминать неохота.

– А вам, Серафима Иванна, предписано было принимать горячительное не внутренне, а наружно, как растирание, и не гневаться, а то достукаетесь до удара, – строго сказал доктор. – А еще я рекомендовал бы вам выпустить две глубокие тарелки крови. Прислать оператора?

– Я от этого только слабею, – умирающим голосом сообщила мегера, и только тут я заметила, что она пьяненькая.

– Не преувеличивайте. Вы бодры и неукротимы, как Робеспьер, – сказал доктор со смешком.

– А у вас ничего нового. Все лечебные средства – пиявицы да кровь пустить.

– А теперь преуменьшаете, дражайшая Серафима Иванна. Пиявицами мои средства не ограничиваются. А меркурий? А хина? Сера? Алтейный корень с селитрой? Все болезни побеждают! – Доктор отвесил шутовской поклон, а старуха метнула в него уничтожающий взгляд и демонстративно вышла из комнаты.

Что-то симпатичное было в докторе Нусе. Насмешливый оптимизм, вот что. Невысокий, глаза блестят, а на щеках играет юношеский румянец. От волос остался полумесяц, окаймляющий обширную лысину сзади. Здесь он волосы стриг, а с боков, отращивал и зачесывал справа – налево и слева – направо, чтобы лысину прикрывали. Чем-то он их прилеплял, может, глицерином, может, сахарной водой. Ко всему тому, это произведение парикмахерского искусства и бачки он красил в рыжеватый цвет, сквозь который седина все равно пробивалась.

Я уже знала, что доктор Нус настолько уважает пиявок, что даже пишет о них научный труд. В своем саквояжике он носил баночку с пиявками, и в доме Зинаиды повсюду были расставлены банки, где они плавали, изящно изгибаясь, или дремали, присосавшись к стеклу и переваривая то, что высосали. А переваривать или «отдыхать» кровососы должны были не менее трех месяцев. Вообще же они могли обходиться без пищи полтора-два года.

– Они понимают хороших людей. Подойдите, поднесите к стеклу палец, – напутствовал меня доктор. – Видите, как они рвутся к вам, как радуются! Вы видите?! Я же не шутейно, я на полном серьезе. Они не станут устремляться к плохому человеку.

– Кушать хотят, а у хорошего человека и кровь слаще. Не то что у некоторых… – сказала Наталья, принесшая самовар.

Серафима как ни в чем не бывало разливала чай. К чаю Марфа подала свежие ватрушки и варенье. А после чая доктор показал «Полицейские ведомости» с объявлением обо мне. Оно чрезвычайно меня насмешило.

«Найдена женщина неизвестного звания в машкерадном костюме, со следами удушения на шее и ударом головы, также было украдено жемчужное ожерелье. Ничего о себе не помнит и не может сказать. На вид лет 30-ти, волосы темно-русые, глаза серые, нос правильный, рот прямой. Если кто знает что-нибудь о пропавшей, сообщить в Коломну…» и т. д.

Особую курьезность объявлению придавало то, что я оказалась рядом с пропавшими собаками.

«Сбежал со двора кобель породы водолаза с зеленым лайковым ошейником. Кличка ему Милорд. Кто доставит оную собаку тому будет дано вознаграждение 3 рубля серебром…»

«Потерялась сучка породы мышеловок, на голове шерсть беловатая, нижние зубы все на виду, кличка Куля. Кто приведет в Караванную…»

«Пропал старый пудель, наполовину выбритый, светло-рыжей шерсти, кличка Драгун. Нашедшего просят доставить во дворец Великого Князя Михаила Николаевича…»

Но все превзошла следующая потеря:

«Утеряно порт-моне, где медальон с волосами и деньги. Кто принесет в дом Розенфельда на Большую Морскую медальон с волосами, получит вознаграждение, а также порт-моне с деньгами может оставить себе…»

Никто не понял, что меня так развеселило, и не сопоставил меня с кобелями и сучками, а также с волосами в медальоне, то бишь локоном возлюбленной. Серафиму заинтересовали совсем другие объявления. О новых лекарственных средствах! В частности, о каком-то «Роб Лафекторе» – парижских подкрепляющих лепешках, которые лечат насморк, катар, золотуху, бледную немочь, биение сердца и английскую болезнь. В общем, лечат эти лепешки все, а изобретатель их получил медаль. Во избежание подделки «Роб Лафектора» покупателям советовали требовать ярлычки и печати, а также объясняли, как производить химическую пробу лекарства.

– Не злите меня, Серафима Иванна, этим бредом сивой кобылы, – говорил доктор с наигранной сердитостью, но было видно, что настроен он добродушно. – Тем более нет у вас ни золотухи, ни бледной немочи, ни даже английской болезни. Нет! Вы феноменально здоровый человек. Для вашего возраста… Если вы будете вести правильный образ жизни, проживете до Мафусаиловых лет.

Анельку больше волновал розовый зубной порошок, анисовая эссенция, ореховое благовонное масло, лавандовая вода и все подобное.

– Благовонные масла – не вредны, – констатировал доктор Нус.

Весь вечер он посматривал на меня с заметным интересом и удовольствием. Черт подери! Смешно это все, но веселит мужское внимание, даже если мужчина старый сморчок! А Зинаида то и дело семенящей походкой убегала к дежурившей у окна Наталье, чтобы узнать, не вернулся ли голубь. Даже доктор в конце концов не выдержал:

– Что это, матушка, вы все бегаете? Что с вами такое?

Зинаида просила меня никому не говорить о нашей почте, а сама вела себя подозрительно, бормоча время от времени: «Пропал мой голубок», «Не станет он нам писать, этот Дмитрий», «Зря послали Белыша». Я тоже засомневалась, придет ли ответ, хоть диктовала письмо в расчете на это. Может быть, стоило писать пространнее, завлекательнее и задать конкретный вопрос, требующий конкретного ответа?

Но Белыш не пропал! Ф-р-р – приземлился он на подоконник. Клац-клац – мягко простучали коготки по дереву. На шейке у голубя было кольцо на Зинаидиной ленточке и письмо.

«Милостивая государыня! Простите, если допустил нескромность. Побуждение написать Вам было вызвано необычной ситуацией и благодарностью, и писал я со всею искренностью и простотой. Поступок мой извиняет воспитание и долгое житье за границей. Человек я русский, но в России находился только до двенадцати лет, а вернулся всего год назад. Все здешнее мне вспомнилось, я вполне освоился и, мне казалось, узнал и понял родину, как иностранец понять не смог бы. Теперь я достаточно наказан за самоуверенность. Еще раз приношу Вам свои глубокие извинения и не смею более Вас беспокоить. Надеюсь, Белыш благополучно доставит Вам кольцо.

Я с радостью подарил бы Вам голубя, однако для содержания и благополучия его требуются специальные условия – гнездо на чердаке и голубка. Голубя нельзя разлучать с голубкой, голуби – однолюбы, пары у них складываются на всю жизнь. Случится, ястреб унесет самца, на голубку без жалости смотреть нельзя. Самым жалобным голосом зовет она друга, прячась в осиротевшем гнездышке. Замену вдовствующим голубям или голубкам найти не легко. Особенно голубки бывают непримиримы и даже жестоки в обращении с ухажерами. По две-три недели держат подбираемую новую пару под тесной корзиной, а дело не слаживается, идет ожесточенная борьба, перья летят во все стороны, пока голубка не смирится или молодой голубь не окажется настолько избитым и окровавленным, что приходится оставить голубку в покое. Такое завидное постоянство. Недаром голуби пользуются почетом, а убить голубку – святотатство.

Боюсь навязываться, но, коли есть желание, мой помощник доставит Вам пару голубей, устроит им жилье и научит, как ухаживать.

Ваш усердный слуга – Дмитрий Бахтурин».

– Вот оно как… – задумчиво сказала Зинаида. – Что-то не то мы написали, вот он и не хочет нам докучать.

– Вы сами пожелали от него отделаться. А он даже готов подарить Белыша с голубкой!

– Ничего такого я не желала, просто не хочу, чтобы помощник сюда приходил. Вот если бы голубка жила у Дмитрия, а Белыш летал к ней и возвращался сюда, было бы хорошо. Только Дмитрий больше не напишет, он и кольцо вернул.

– Хотите, чтобы написал?

– Конечно, – печально сказала она.

– Напишет. А кольцо мы ему снова всучим.

И мы сотворили следующее письмо:

«Любезный Дмитрий Васильевич! Между нами вышло какое-то недоразумение, которое мне сложно разъяснить, тем более я тоже ощущаю себя в родной стране чуть-чуть иностранкой; иногда обычные вещи и отношения представляются мне до удивления странными. Кажется, Вы решили, что я не хочу Вас знать. Уверяю Вас, это не так, просто я считаю, что личная встреча немного преждевременна. Никакой обиды своим письмом Вы мне не нанесли, а уж в нескромности Вас обвинить просто невозможно. И более того, Вы очень заинтересовали меня жизнью голубей и голубиной почтой, о которой я слышала, но совсем ничего не знаю. Если бы Вы были так добры и рассказали о голубях и устройстве голубиной почты, я была бы признательна Вам. Белыша я действительно полюбила, но отнимать его от родного гнезда совсем не хочу. Чтобы уверить Вас в своем добром отношении, я снова посылаю Вам кольцо (дай Бог, Белыш и на этот раз долетит благополучно!) как залог наших необычных дружеских отношений.

С надеждой быть правильно понятой

Муза».

15

Бакулаевский дом был населен гораздо плотнее, чем я предполагала. Весь нижний этаж занимали квартиранты. Всякую шушеру, как сказала Наталья, сюда не пускали, жилье снимали люди семейные, тихие и без детей: офицерская вдова, какой-то «переписчик из Пассажа» со старушкой матерью и типографский рабочий с женой. Внешность типографа была дикая, устрашающая, но человек он был добродушнейший. После обморожения у него отняли одну ногу, поэтому ходил он на культяпке, как капитан Сильвер. Здесь же дворник Егор жил, который подметал перед домом, снабжал всех жильцов водой и дровами, нюхал табак и чихал по пятнадцати раз кряду, а по праздникам, но не чаще, напивался.

Кухонные бабки – я отчаялась их сосчитать – появлялись из ничего и исчезали в никуда. Эта ветошь походила на призраков. Кто-то, как официальная кухарка Марфа и дворник Егор, раньше были бакулаевскими крепостными, а после освобождения остались у Зинаиды, а кто-то был пришлым. Горничная Наталья тоже из бывших крепостных, она выросла здесь и всегда находилась при ровеснице Зинаиде. Ее положение было привилегированным.

Вдовая Серафима – единственная родственница Зинаиды, приехала с дочкой из уездного Порхова после смерти генеральши Бакулаевой, своей сестры. При жизни матери Зинаида с бедными родственниками не общалась, а оставшись одна, приютила их. Кроме Палашки, как я поняла, они никого и ничего с собой не привезли.

Серафима вела хозяйство и занималась квартирантами. Считалось, что у нее большие способности к домоуправству. Она их использовала в первую половину дня, а во вторую – потихоньку прикладывалась к заветному штофику, который стоял в заветном шкафчике у нее в комнате. Она любила раскладывать гранд-пасьянс в гостиной (она же столовая и зала), где Зинаида читала вслух, но постоянно, отлучаясь к шкафчику, доходила до кондиции и тогда удалялась по-английски. Впрочем, утром она вскакивала как ни в чем не бывало и бралась распекать всех подряд.

Старая карга никак не могла успокоиться по моему поводу, я снова слышала, как она приставала к Зинаиде:

– А что на театре, свои платья носят или дают?

– Какой вздор! – вспылила Зинаида. – И о чем вы только думаете, тетенька, несправедливо думаете. Оставьте ваши придирки, я больше не хочу ничего подобного слушать.

– Увидишь, никто не придет по объявлению. Хороша пропажа, да дурна находка!

«Комедьянткой» я сделалась поневоле. Но предчувствие мегеру не обманывало, явиться за мной было некому. Проходя мимо, Серафима делала вид, что не замечает меня и сокрушенно говорила, будто бы сама с собой: «Могу представить себе, какого поведения эта женщина». Ясно, какую женщину она имела в виду. Она хотела вызвать меня на грубость, но я была подчеркнуто вежлива. Старуха чуяла, что Серафима потянулась ко мне, и то, что у нас завелся секрет, тоже почуяла.

* * *

С утра Зинаида маячила у окна, пока не прилетел Белыш.

«Трудность моего положения заключается в том, – писал Дмитрий, – что я не знаю, как следует к Вам обращаться. Имени своего Вы не пишете и, должно быть, имеете на то причины, но боюсь, напиши я «любезная Муза», будет это выглядеть чуть ли не фривольно. Возможно, Вы не хотите назваться, поскольку не знаете, что я за человек? Если Вы усомнились в моей добропорядочности, то смею уверить Вас, вся моя прежняя жизнь не давала знакомым со мной людям повода стыдиться меня. И справки обо мне навести очень просто, если это обратит Ваше доверие ко мне. Рекомендовать меня может такой уважаемый человек, как профессор Военно-медицинской академии Алексей Львович Полынников. Но ежели причина в том, что наша переписка может быть неправильно расценена кем-либо из Ваших близких, это достаточно серьезный повод, и мы должны ее прекратить. Напишите мне об этом прямо, и более я Вас не потревожу.

О голубиной жизни вкратце сообщу Вам следующее. Сложившаяся пара голубей – идеал любящей четы, и любовь их ничем нерушимая, до гроба. Яйца высиживают оба родителя, причем самец сидит на гнезде от девяти утра до четырех пополудни, а самка остальное время. Можно наблюдать, как голубь, сердясь и воркуя, гонит голубку к гнезду, если она долго не возвращается, чтобы сменить его, но гонит он ее осторожно, нежно, драки же и ссоры, как случается у людей, у них не бывает. Голубята вылупляются слепыми и беспомощными, родители согревают их и кормят питательным соком, который вырабатывается у них в зобу. Через две недели голубята покрываются пухом, а со времени появления первых перьев родители согревают их уже только ночами.

Голубиная почта, как принято считать, ведет свое начало от Ноя, выпустившего из ковчега голубку, которая вернулась обратно с масличною ветвью. Привязанностью голубя к родному гнезду и способностью возвращаться к нему издалека пользовались еще в глубокой древности. Молодых, полностью оперившихся голубей, поначалу пускают летать вокруг голубятни, а уж затем начинается дрессировка: голубя увозят от гнезда и приучают возвращаться, постепенно увеличивая расстояние. Как я уже писал Вам, Белыш не прошел всей дрессировки, и его полетам я удивлен и обрадован».

Зинаида проявляла большое волнение при получении и чтении очередного письма. Бросить переписку она не хотела, и, мне кажется, причиной здесь была не просто возможность видеть голубя, а разнообразие в ее скучной жизни. Она воспринимала эту переписку как приключение, как захватывающую авантюру. Ее мучила совесть, что мы обманываем нашего корреспондента, однако познакомиться с ним лично она тоже не желала, и причина этого ясна. Она боялась предстать пред ним такой, какая есть: маленькой, тощей, горбатой Крошкой Цахес. Маска – именно то, что ей нужно. Я рассказала ей о сущности венецианского карнавала, когда люди под маской были свободны в проявлении чувств и могли говорить и делать то, что без маски не осмелились бы. Я долго внушала ей, что ничего неприличного в наших письмах нет, тем более эта переписка – игра, и мы продолжим ее на наших условиях. В настоящий момент у нас одна задача: заинтересовать Дмитрия, даже заинтриговать, чтобы у него не пропало желание отвечать на наши письма. Я продиктовала Зинаиде следующее:

«Муза – христианское имя, хотя и не слишком распространенное. Жила во времена оны праведная отроковица Муза, которую Богородица взяла в свою свиту, правда, для этого Музе пришлось умереть от тяжелой болезни. Так что Муза – мое настоящее имя, и, мне кажется, оно лучше звучит без отчества. В обращении «любезная Муза» не вижу ничего из ряда вон выходящего. Я же обращаюсь к Вам – «любезный», потому что Вы и в самом деле чрезвычайно любезны.

Для нашей переписки нет препятствий. Для меня она интересна и познавательна. Я даже не представляла, насколько своеобразен мир голубя. И хотя эти птицы окружают нас, я никогда не обращала на них внимания, а ведь именно с голубями у меня было связано одно замечательное детское переживание. Однажды, обиженная чем-то или кем-то, я спряталась на чердаке и, наплакавшись, заснула там, а перед тем как окончательно проснуться, на грани сна и реальности, ощутила нечто необычное. Течение Времени! Стоял летний день, и все пространство чердака было заполнено скользящими солнечными пятнами, роями золотых пылинок и мерным голубиным воркованием. Что-то как будто струилось сквозь все мое существо, и я покачивалась на его волнах. Почему-то я знала, что это – Время! Это блаженное и покойное чувство я запомнила на всю жизнь, неоднократно пыталась его поймать снова, но больше оно не вернулось».

– Вы вспомнили? – спрашивала Зинаида. – Что это был за чердак? Что за дом?

– Все это фантазии. Нам же надо о чем-то писать.

Однако случай с чердаком, голубиным воркованием и ощущением Времени был в действительности, на даче, в Мартышкино. Конечно, есть вероятность, что мысли о Времени навеяны последними событиями моей жизни. Подозреваю, там было что-то иное: предчувствие пробуждения женственности, сексуальных чувств? Не помню, осталась только необычность ощущения.

– Пишите дальше, – сказала я. – Надо тактично, аккуратно задать ему вопросы: кто он по профессии, сколько ему лет, каково его семейное положение? Нам это интересно?

– Да, – тихо ответила Зинаида.

– Как бы это спросить поизящнее? Вы знаете?

– Нет, – ответила Зинаида, не поднимая глаз от бумаги.

«Никаких справок о Вас я наводить не хочу, – продолжила я диктовать. – Мне не нужны рекомендации, Вы сами себя отрекомендовали…»

16

Зима – это смерть, снег – саван.

Пышное лето – самая грустная пора, потому что его зрелость и дебелость – от близости увядания. От одряхления его отделяет один шаг.

В багрец и золото одетая осень – бутафорская, пошлая, как ярмарочная картинка, и тревожная – вспыхнет на миг пожаром и не оставит после себя жизни.

Лучшее из времен года – весна. Сок жизни, суть жизни – в ее расцвете, в нежной глянцевой не пропыленной зелени, у которой такое богатство оттенков, какое может смело сравниться с осенним разноцветьем. Но там – аляповатость и безвкусица, а здесь – нежность и изысканность. Я бы хотела, чтоб весна длилась вечно.

Из дома доносятся звуки, сопоставимые с воплями мартовских котов. Это Анелька мучает фортепиано. А я хожу по солнечному бакулаевскому саду с цветущей сиренью и боярышником и пою: «Не покидай меня, весна, не оставляй меня, надежда…» Сад запущенный, в нем есть старые деревья, дряхлая беседка, есть прелестные уголки. Особенно мне нравится курганчик (мусорная куча?), покрытый яркой шапкой сурепки цвета яичного желтка. Этот курганчик притулился к деревянному сараю, и над ним картинно изогнулась ветка цветущей жимолости.

Если бы я была художницей, я бы нарисовала это.

Слышала жемчужное, булькающее коленце соловья. Это ни с чем не спутаешь. Вечером они должны запеть как следует, если еще не сели на гнезда. Встретила нелепого котяру. Сам огромный, раскормленный, голова, как котел, а зад узкий и костлявый. Он пятнистый, черно-белый, но пятна так неудачно расположены, что ноги кажутся кривыми, а морда, не пойми-разбери, будто кто взял ее в кулак и пожамкал, все перемешав, только янтарные глаза остались на своем законном месте. Смотрит застывшим взглядом.

– Кис-кис-кис, – зову я. Ноль внимания, глаз не отводит. Хотела погладить. Шипит, шерсть стреляет электричеством. Да кот ли ты?

Но это была не единственная встреча. У беседки я увидела Палашку. Она меня даже не заметила, так поглощена была своим занятием: подсовывала что-то завернутое в белую тряпицу под ступеньку беседки. В другое время я бы прошла мимо, но какое-то внезапное и необъяснимое чувство остановило меня, словно впереди зажегся красный прожектор и надпись: «Внимание, опасность!» В несколько прыжков я оказалась у беседки, схватила одной рукой Палашку за запястье, а другой – вытащила тряпицу. Она развернулась, и оттуда, сверкнув на солнце глазами-изумрудами, выпала, свернувшаяся кольцами, змейка. Это был золотой браслет.

Палашка вырывалась, и я, оставив браслет, с трудом удерживала ее двумя руками. Хлипкая на вид, девчонка оказалась на удивление верткой и сильной. Наша битва проходила в полном молчании, а в голове у меня вертелось только одно: нельзя выпустить ее из рук. Я не знала, у кого она украла эту змейку, но воровкой должны были объявить меня. Возможно, она и не украла, а получила браслет от Серафимы. Слишком банальная история. К сожалению, у меня не было наручников, но помощь небесная была в этот день на моей стороне.

Случайно я навалилась на Палашку и придавила ей ногу так, что она взвыла. «Будешь орать, маленькая дрянь, в порошок сотру, – прошипела я, – бог простит за это все грехи!» Я потащила ее, хромающую, к дому, где Наталья развешивала проветривать зимнюю одежду. Я очень боялась, что она закончила работу и ушла, но нет, Наталья была во дворе! Чтобы не привлечь чужого внимания, близко не подошла, стала звать. И Наталья услышала, а увидев меня с Палашкой, бросилась на помощь. Втроем мы вернулись к беседке, где лежала тряпица и светилась в траве, как живая, золотая змейка Клеопатры. У Натальи от бешенства только что пар не пошел из ушей. Она схватила Палашку за шкирку и валяла ее от души, и костерила, а самым ласковым ругательством было – «шишимора проклятая».

Этот браслет Зинаида подарила Анельке на Пасху.

Палашка размазывала по бледному лицу слезы вперемешку с землей, громко всхлипывала, клялась, божилась, а в чем, я так и не поняла. Наталья вручила ей браслет с приказом положить его на место и молчать, как рыба.

– А если еще какую гадость учинишь, Христом Богом клянусь, сгниешь у меня в съезжей! Ты меня знаешь. – Напуганная насмерть, Палашка еле ноги унесла, а Наталья пообещала: – Будьте покойны, больше ничего она против вас не учинит, это я обещаюсь.

Я была так взбудоражена, так благодарна Наталье за то, что избавила меня от большой беды, что, проговорив с чувством: «Ах ты, моя незабудочка!», чмокнула ее в щеку. Наталья была крайне смущена, хотела что-то сказать, но махнула руками, словно стряхивая воду, и пошла к дому.

Я и раньше чувствовала, что она по-доброму ко мне относится. С Зинаидой обращается как с ребенком, а со мной – как со взрослой, хотя в этой их жизни я ничего не смыслю, и она это понимает. В общем, за помощью я бы скорее к Наталье обратилась, чем к Зинаиде.

Во время обеда я наблюдала за Серафимой, но так и не уяснила, была ли она участницей сегодняшней истории. А то, что Наталья ничего не сказала Зинаиде, это очевидно. Что ж, ей виднее…

После обеда дом затихает, здесь принят тихий час, а я решила пойти к каналу. Я укрепилась в мысли, что специально искать волшебную подворотню не надо. Она откроется сама, неожиданно, когда я не буду этого ждать. Но, если сидеть дома и гулять по саду, кроме старой выгребной ямы, мне вряд ли что откроется. Так что надела я короткую пелерину, шляпку-корзинку, перчатки и – аля-улю!

В коридоре наткнулась на Наталью. Она говорит:

– Зина будет ругаться, что ушли без спросу. А если потеряетесь?

Я хотела пройти по Садовой, чтобы осмотреть торговое царство, которое простирается от Никольского рынка до самого Невского. После Сенной площади с рынком – Апраксин двор, за ним, ближе к Фонтанке, Щукин, о котором я только слышала, а напротив – Гостиный. Говорят, продается здесь все: от гвоздя до подвенечного платья. Любые овощи и заморские фрукты, мясо, рыба, дичь, живые кролики и курицы, певчие птицы и ежи, картины, ковры, мебель и масса всевозможных вещей, которые у нас назывались антиквариатом. И конечно, развалы книг и журналов, где любопытно покопаться. Колоритный и красочный мир. Но для начала меня затянул все тот же ближний рынок – Никольский, где я пропала в рыбных рядах, засмотревшись на горы рыбы во льду и бочонки с маринованными миногами, в мясных – на говяжьи и свиные туши, на колоды с топорами, на мясников в белых замызганных передниках и кожаных нарукавниках, с громадными ножами на широком поясе. Изумленно смотрела на ощипанных воробьев и свиристелей в корзинах: десять штук – пять копеек. Я разговаривала с людьми, задавала вопросы, часто получала вежливые ответы, хотя некоторые смотрели на меня тупо, как бараны на новые ворота, словно говорила я на иностранном языке.

Часы Никольского собора отбивают каждые полчаса. На другие рынки, на развалы книг и галантерейные прелести уже не осталось ни сил, ни времени. Однако я решила дойти до Невского и направилась вдоль канала, ни на что особенно не надеясь, но внимательно оглядывая подворотни. От воды тянуло прохладой и свежей рыбой. Временами канал с лодками был очень живописен, но это не тот канал, который я любила. Еще не построили дома с безумной лепниной, с эркерами – уютными гранеными фонариками, с многочисленными башенками, похожими на шлемы, тюбетейки, ротонды, пагоды, еловые шишки, шахматные фигурки, с куполками и шпилями. Здесь еще не знали прихотливой вычурности модерна и всякого рода затейливой эклектики. И вдруг меня поразила мысль, что моих любимых художников тоже нет, и любимые картины ими еще не написаны. Импрессионистов нет, никто даже не подозревает, что возможна такая живопись! Уж не знаю, родился Левитан или он только в проекте? Какое-то глухое время. Все еще впереди. Почему я не попала в Петербург Серебряного века?

Сразу я и Невский не узнала бы, если б не мостик с грифонами и колоннада Казанского собора. Обогнув ее, попала на площадь, огромную и пустынную, без привычных газонов, фонтана и кустов сирени, лишь два одиноких чугунных истукана торчали на ней – Кутузов и Барклай. И сам Невский казался шире, наверное, потому, что дома ниже и нет засилья машин и людей. Однако нет и грациозной махины Дома книги – здания общества Зингер со стеклянной башней, увенчанной сферой, нет Спаса-на-крови с разноцветными куполами – луковицами, турецкими чалмами, булавами…

На Невском оживленно и нарядно. Тротуары от мостовой отделены чугунными столбиками, над витринами – маркизы, дома залеплены вывесками, причем многие на французском и не знаю, на каком еще языке. Ездят здесь и телеги, и простонародье болтается, но все не так, как в нашей захолустной Коломне, не те экипажи, не те всадники, не тот типаж. Сюртуки и мундиры, цилиндры и кивера, султаны черные и белые, эполеты и сабли! Особенно военные хороши, и более всех – верховые. Понимаю, почему раньше так любили военных. Одеты – ни морщинки, а какая выправка! Да они все красавцы, молодцы, удальцы!

Как ни странно, лошадный транспорт весьма опасен. Несется сломя голову какая-нибудь колымажка или поворачивает неожиданно, когда совсем не ждешь. Светофоров нет, одни низкорослые фонари. Интересно, увижу ли, как они горят, увижу ли, как светят граненые фонарики на каретах? Внутренний голос мне говорит: это сомнительно. Когда закончатся белые ночи и станут зажигать фонари, я буду уже дома…

Ловлю на себе мужские взгляды. Я к этому привыкла, но, кажется, здесь меня дарят ими щедрее. Или только кажется… Я неважнецки одета. А здесь формула «во всех ты, душенька, нарядах хороша» – не работает. Может, меня принимают за кокотку?

Хотела взглянуть на Аничков мост, но не нашла в себе сил. Я еще не окончательно оправилась от болезни, быстро устаю, иногда испытываю легкое головокружение. Задумавшись, перестала слышать шум и гам, громыхание экипажей, крики извозчиков: «Эй, берегись!» Зажмурилась и загадала: досчитаю до двадцати, нет, до тридцати и, когда открою глаза, все будет на своих привычных местах – зингеровский дом, Спас-на-крови, вход в метро, потоки машин и людей. И я пойду домой.

– Да что с тобой, боже милостивый! Идем, я тебя отведу… – услышала я неприятный ватный голос, и кто-то схватил меня чуть ниже локтя.

Я открыла глаза и увидела страшенную старуху с разверстой пастью, рванулась и припустила по набережной. Интересно, куда она меня собиралась отвести? Может быть, это и был мой шанс? Однако через какое-то время я уже смеялась над своим испугом. Никакая старуха не страшная, просто у нее не было зубов и, вероятно, она решила, что мне плохо и я упаду прямо на мостовую. Был бы это мой шанс – я бы не убежала. А вот теперь, между прочим, я следовала тем самым маршрутом, который проделала в день рождения города, когда гналась за фантомом. Разумеется, я не помнила, где мчалась, куда сворачивала. Останавливаясь и отдыхая, я еле дотащилась до Коломны, и иногда мне казалось, что я вижу Петербург моих снов, тех самых, «географических», и блуждания мои, потерянность, ветер в голове и свобода – оттуда. А еще я подумала, что, возможно, где-то здесь ходит тот, кого я искала всю жизнь, кого узнаю с первого взгляда. Стала оглядываться вокруг, а потом смеяться на себя самое. Чего я ищу?.. Куда иду?..

17

Письмо от Дмитрия начиналось словами: «Любезная Муза!» Себя он также просил именовать без церемоний – Дмитрием. Рассказ о течении Времени, испытанном мною на голубином чердаке, не только не показался ему глупым, но встретил живой интерес. Нечто подобное происходило и с ним, когда он в детстве болел и лежал с высокой температурой. Также он писал, что ничуть не считает нескромным желание знать о нем подробнее, и более того – желание это взаимное. Он не молод, ему сорок лет, вдовец, бездетный. Как он уже сообщал, вся его сознательная жизнь прошла за границей, учился он в университетах Берлина и Вюрцбурга, где изучал зоологию и анатомию. Дмитрий – орнитолог.

«Я занимаюсь орнитологической географией, то есть законами распределения птиц по поверхности земного шара, – писал он. – Совершая путешествия по Германии и Франции, я вел наблюдения и делал описания ландшафтов, изучал распространение и условия обитания птиц в определенных местностях, устанавливал пролетные пути, а также историю местной фауны. Я давно мечтал приехать в Петербург, а ускорила приезд смерть моего однокашника по университету, собрата по научным интересам, который жил в Петербурге. Он оставил после себя многочисленные записи наблюдений и сборы фауны (около тысячи экземпляров птиц), совершая экскурсии от села к селу, от города к городу по северным губерниям. Одним словом, приехал я, чтобы помочь обработать коллекцию товарища, и нашел здесь людей, знакомых мне по переписке или рассказам, и даже таких, имени которых не слыхал, оказавшихся близкими мне по интересам. Один из них – выдающийся зоолог, автор множества научных трудов, директор, а по сути дела и основатель Зоологического музея в Академии наук Федор Федорович Брандт. Его заинтересовала и даже вдохновила моя идея по созданию орнитогеографического атласа Европы. Для одного человека подобные труды неимоверны. С помощью Федора Федоровича я нашел увлеченных соратников для совместной работы, так что мы даже решили расширить атлас, включив в него Азию.

Кажется, я увлекся совершенно неподходящими и скучными для Вас материями, которые у дам должны вызывать одну зевоту. Подумал было, как бы изложить все это проще и красочнее, только боюсь, успеха не достигну и не закончу до ночи. Прошу покорно простить меня… С неизменным почтением…»

Зинаиде письмо скучным не показалось, но она испугалась, что ученому человеку будет не интересно вести с нами переписку. А еще она не могла взять в толк, что такое орнитогеография и что за атлас хочет составить Дмитрий. Пришлось объяснить на пальцах, что Дмитрий – натуралист, ученый-путешественник.

– В разных краях живут разные птицы. Вот Дмитрий и намерен установить, какие птицы где проживают и куда летают.

– А зачем это устанавливать? Надо? – озабоченно спросила Зинаида и посмотрела на меня пытливым взглядом.

Ох уж мне эти долгие взгляды и печальные глаза!

* * *

Зинаида говорит:

– Как странно, вы так много знаете, так складно говорите, а в простых вещах не разбираетесь, кто такая, не помните.

– Надеюсь, вы не подозреваете, что я валяю дурака и для своего удовольствия сижу в вашей Коломне?

– Нет, конечно, – заверила она даже с некоторой горячностью, а потом спросила: – У вас бывают минуты, когда вы ропщите на Бога?

Я отрицательно покачала головой. А она пригорюнилась, по-птичьи склонив голову к плечу. Похоже, она на Бога ропщет.

Отец Зинаиды был старше матери чуть не на тридцать лет, а умер, когда Зинаиде не исполнилось года. Не в сражении погиб бравый генерал Илья Артемьевич Бакулаев, не от ран скончался, а от холеры. Никаких капиталов после себя он не оставил, пенсию вдове назначили маленькую, так что вскоре ей пришлось продать именьице в пензенской губернии. Отца Зинаида, естественно, не помнила. В пензенском имении, где он родился, никогда не бывала. Но в памяти запечатлелся рассказ о бакулаевском роднике. После того, как его живая вода исцелила какого-то слепца, родник почитали святым источником.

Дом в Коломне построил отец, при нем были посажены яблони, малина, крыжовник. Он собирался выкопать в саду пруд и населить его карпами, но не успел начать работы. Участок при доме когда-то был гораздо больше, часть его продали после смерти отца.

Зинаида прожила в Коломне всю свою жизнь. Были какие-то учителя, читала хороших писателей: Пушкина, Гоголя, Вальтера Скотта. В доме есть книги и толстые журналы. Хвалила Зинаида «Поленьку Сакс» Дружинина и «Страдания юного Вертера» Гете. Она превосходно шьет, вышивает шелком, шерстью и бисером. Никуда дальше Троице-Сергиевой пустыни, что рядом со Стрельной, никогда не выезжала. В театры не ходила. С удовольствием вспоминает гулянья на Масленицу на Исаакиевской площади и в Александровском саду, где ставили балаганы. Была у нее подруга, лет десять назад она вышла замуж за военного и уехала с мужем туда, где стоял его полк. Поначалу переписывались, потом переписка сошла на нет. Как я понимаю, вся жизнь Зинаиды была обусловлена ее уродством, полноценной она себя чувствовала только в стенах родного дома, при матери, которая умерла три года назад. Зинаида до сих пор ходит в черном, но, возможно, это траур по ее собственной стародевической жизни? Я бы не удивилась, если б она нашла отдушину в религии, но Зинаида религиозна в меру, никакой истовости. О мечтах и фантазиях мне не удалось ничего из нее выудить, кроме желания найти тот пензенский бакулаевский родник. Зачем? Во-первых, несбыточно, а во-вторых, она ведь не дура, чтобы надеяться, будто живая бакулаевская вода рассосет ее горб?

Дмитрию я писала преимущественно о себе, но с вкраплениями биографии Зинаиды.

«Моя матушка была хорошей художницей и хотела серьезно учить меня живописи, но так уж сложилось, что я сама прервала учение. Давно уже я не рисую, но при виде чего-то красивого у меня бывает пронзительное желание рисовать. Почему я не отдаюсь этому призыву? Лень это или неуверенность в себе? Может быть, не поздно начать все заново? Посылаю Вам миниатюрку одной из самых, на мой взгляд, оригинальных птиц. С ней связаны мои единственные орнитологические наблюдения, любительские, конечно же, далекие от научных.

Этой весной я поправлялась после тяжелой болезни и наблюдала в окно, как в развилке черемухового дерева вороны строят гнездо. Они ломали сухие ветви с окружающих деревьев, носили то ли солому, то ли паклю, сновали туда-сюда, примеривались, как сидится в гнезде, пока однажды ворона не села на гнездо окончательно. С утра день был серенький, но теплый, а после полудня ветер усилился и погода изменилась. До темноты я следила, как мотало ветви деревьев, как содрогалось воронье гнездо, как мокрый хлесткий снег несло, словно колышущийся занавес. А она лежала, не шелохнувшись. И угораздило же ее садиться на гнездо в такой день! Ненастье продолжалось неделю, а ворона упорно сидела на гнезде, низко, словно вжав голову в плечи. Я восхищалась ее стойкостью и преданностью делу жизни. И мне легче было бороться с болезнью рядом с такой соседкой.

А еще я заметила, что ворону подменяет супруг. Она улетает кормиться, а он усаживается на гнездо. В конце апреля появились на свет воронята. Теперь я уже была почти здорова, гуляла, но любила смотреть, как супруги выкармливают детенышей. Из окна моего второго этажа жизнь семейства была видна, как на ладони. А потом случился сильный ураган, который расколол старую черемуху пополам, и гнездо оказалось на земле, погребенное под ветвями. Я оплакивала воронят, а когда дворник стал разгребать завал, спустилась взглянуть на гнездо. Оно поразило меня своими огромными размерами и мастерством постройки: с внешней стороны это было переплетение грубых веток, в которые была вмонтирована толстая проволока, какую и человеку трудно согнуть, а внутри – полушарие из материала, очень похожего на войлок. Среди наружных веток я нашла – в это трудно поверить – вилку! Из эстетических соображений ворона принесла ее, где-то украв, или для укрепления гнезда? Но что больше всего меня порадовало – воронят в гнезде не было! Никаких следов! И я вспомнила, что уже за день до урагана не видела ворон на черемухе. Могла ли семья ворон предчувствовать беду и унести детенышей в безопасное место?»

– Как живо вы все рассказали, – похвалила Зинаида. – Вы все это придумали, глядя в окно? Черемуху и вправду буря поломала этой весной.

Я видела, что черемуха у дома Колтуновых сломана, но моя история была связана с черемухой, которая еще не выросла на Петроградской стороне возле моего непостроенного дома. Потренировавшись, я нарисовала перышком ворону.

Еще тот день мне запомнился тяжелой сценой, свидетелем которой я стала. Поздно вечером в комнате Зинаиды раздался душераздирающий вопль. Я бросилась туда, но Наталья меня опередила.

Первое, что мне пришло в голову, когда я увидела, как на кровати бьется бедное уродливое тельце: приступ эпилепсии. Но это оказалась вульгарная истерика, и я думала, что в таких случаях нужно по щекам отхлестать или холодной воды в лицо плеснуть. Но Наталья поступила иначе. Она сграбастала Зинаиду в объятия и стала укачивать, как ребенка. Рыдания начали стихать, сквозь икоту Зинаида прерывисто, капризно выговаривала: «Вы меня в гроб хотите загнать!» «Чтобы духу его в доме не было!» «Я найду на него отраву!»

Потом уже, когда Зинаида спала, Наталья рассказала, что это из-за кота. То ли он в комнату залез, где Белыш летал, то ли по коридору шел. Кот – Серафимин, он спит у нее в постели. В дом ему вход запрещен, но Серафима вылавливает кота вечером и запирает в своей комнате. Должно быть, не уследила и он выбрался.

– Я его видела. Черно-белый? Все правильно, у настоящей ведьмы должен быть кот. И как же Зинаида будет с ней разбираться?

– А никак. Ничего не скажет. Но назавтра после такого она как больная делается.

– Она котов ненавидит?

– Это из-за Белыша. У нас раньше жили кот и кошка, еще при генерале-покойнике были заведены. Звали Кинжал и Шашка. Долго жили, особенно Шашка. А потом собачка была – Финетка.

– Странно, что ни Серафима, ни Анелька не прибежали на крики.

– От греха хоронятся.

18

Проснулась под впечатлением сновидения. Сначала были одни ощущения. Я ощущала Время. Оно окружало меня, и было приятнее, невесомее пушинки, летучее, воздушнее. Потом оно стало пульсировать и густеть, сделалось вязким, так что приходилось из него вытаскивать ноги, как из болотной почвы. А потом кто-то поднял меня и вытянул из трясины. И это был он. Так начался замечательный сон. Тема сна – сладострастие.

Дождалась боя часов. Слишком рано я просыпаюсь и почему-то часто от голода. Воздух здесь аппетит возбуждает? В кухне нахожу сочувственное отношение у Марфы, она меня угощает чем-нибудь вкусненьким, хотя Серафима всю провизию держит под контролем. Я слышала, как Марфа принимала ее распоряжения, кивая головой и со всем соглашаясь: «Да, благодетельница… Сделаю, кормилица…» А чуть та вышла за порог, скривила рожу и буркнула: «Сатана в юбке!» А еще Марфа потчует меня всякими историями, городскими происшествиями и сплетнями о соседях, этого в кухне предостаточно знают, а может, здесь же и придумывают. Самая кровожадная такая: у публичной женщины, которая живет недалеко от нас, в Дровяном переулке, в сенях, в ушате для грязной воды нашли новорожденного. А что, может, и впрямь нашли. Но нынче самый животрепещущий предмет обсуждения – восстановление дипломатических отношений между Серафимой и Колтуновыми. Зинаида к Колтунам (Колтунчикам, Колтунишкам), как их называют, не ходит.

Мать семейства – вдова, Колтуниха. У нее две дочки-двойняшки – Маша и Саша, ровесницы Анельки. Ссора случилась из-за чиновника, жениха Анельки. Познакомились с женихом в доме Колтунихи, она и пристроила его к Зинаиде на квартиру. Парень оказался ловкий, втерся в доверие, и Серафима возмечтала увидеть его зятем. Уже и разговоры об этом шли, но в благородном семействе случился скандал. Жених оказался аферистом! Я поняла со слов Натальи, что он занял денег с выплатой небольших процентов под залог золотых часов и скольких-то там полуимпериалов. На глазах заимодавца и свидетелей он положил все это в коробочку и запечатал. Но коробочку-то подменил! Когда пришел срок возвращать деньги, в запечатанной коробочке у кредитора оказалась фига. Случился большой шум, жених долг не вернул и требовал от кредитора оплатить залог. Вот тут случайно и выяснилось, что у жениха это не первый случай с фигой в коробочке. Жених был изгнан с квартиры и из жизни Анельки. С Колтунчиками произошел разрыв, а теперь примирение. Слились в экстазе.

Сестрички-Колтунички проявляли большое любопытство к моей персоне. Еще бы, в монотонной коломенской жизни мое появление для юных особ было равнозначно падению метеорита в их огород. Сашу и Машу я видела из окна, они завороженно смотрели на меня и восторженно махали платочками. Анелька же, в отсутствие Серафимы, затащила меня в свою комнатку, полную горшков с цветами, кукол, бантиков и всякой ерунды. Мне был показан модный журнал и масса рисунков, снятых из журналов через пергамент. Оказывается, у Колтунчиков жила модистка, у нее девчонки многому научились.

Вдосталь наслушалась я Анелькиной стрекотни.

…Кисейная шемизетка… Лиф с баской… Низкий каблучок… По бокам ленты… Отделка бархоткой… Рукав а-ля пагод… Из шелка, батиста, органди… Оборки, оборки, оборки…

Кроме словесного потока, тряпье вывалилось на меня из гардероба шелестящей грудой. Сказать честно, здешняя мода мне не нравилась. Тяжелые, перегруженные мелкими деталями платья. Кринолины – каркасы гигантских абажуров. Корсет – орудие пытки. Сплошная неловкость, никакого движения ткани на теле. Ничего хрупкого, женственного. Результат: манекены, а не женщины. Однако, рассматривая журнал, а также платья, перчатки, ботиночки, бальные туфельки, которые вынимала из шкафа Анелька, я все больше и больше оживлялась, и вся эта мода почему-то уже не казалась мне столь ужасной. Я примеряла Анелькины наряды, а она щебетала:

– Как вам это к лицу, душенька Муза, как к лицу! Пусть Зинаида заберет это платье для вас, сама отдавать не стану, чтобы маменька не заругалась. А может, вам что другое приглянулось?

Анелька на удивление простодушна и добра.

Баволе, баволе… Баволетка… Что это? А это косыночка, отделанная кружевом и собранная в складочки, которая крепится сзади к шляпке. Наверное, я хорошо, изобретательно и с удовольствием мастерила бы шляпки. Если мне суждено здесь остаться, видимо, этим и займусь. Ну да, открою ателье.

– Почему вы не хотите носить корсет? – спрашивает Анелька.

– Корсет меня стесняет. Без него свободнее.

– В Вене корсет даже на ночь не снимают, так и спят.

– Это вредно. Все внутренние органы сжимаются и деформируются. И знаешь, что я тебе посоветую… Не шнуруй так сильно корсет. Это тебя не красит. Если твоя талия станет тоньше на сантиметр, два и даже три, этого никто не заметит, зато сразу бросается в глаза, что у тебя дыхание спирает, пыхтишь, как паровоз, и лицо краснеет, как рак. Ты меня поняла?

– Поняла, – сказала она, и вид у нее был такой славный, глупый и доверчивый. – Я знаю свою талию и не льщу себя.

– Мужчинам такие талии нравятся.

– А Саша говорит…

– Поменьше слушай Сашу. И Машу тоже.

19

Двадцать шестого мая – родительская суббота. Все поехали на кладбище, а мне там делать нечего. Ненавижу кладбища!

В воскресенье – Троица. Это двадцать седьмое мая по-здешнему, то есть по-старому стилю.

Какой красивый, умытый день! Ночной дождь прибил пыль, юная зелень блестит на солнце, словно лаковая.

Окна и ворота соседей украшены березовыми ветками. И дома у Зинаиды березка заткнута за образа. Праздничный звон колоколов. Принаряженный люд с березовыми пучками спешит на службу. Наша приходская церковь – Покровская, она недалеко, в конце Садовой улицы. Чтобы скрыть свое неверие в Бога и не ходить в храм, я твердила, что не уверена в своей принадлежности к православию, потому что крещусь слева направо, как католики, однако отговориться от похода в церковь не получилось. И я решила: почему не посмотреть на праздничное богослужение?

На площади толчея из всякого транспорта. Бегают парнишки с квасом и пряниками, с разной дешевой церковной мелочью – иконками, ладанками, крестиками, пузырьками с лампадным маслом. Паперть заполнена нищими и увечными, среди них и бабы с ребятишками. Много собак-бомжей, которые здесь тоже находят пропитание. Зинаида щедро раздает медяки.

Пол в церкви устлан травой, березовые ветки и сирень по всем углам, вокруг икон, к подсвечникам привязаны. У Зинаиды, оказывается, в церкви есть свое место, за решеткой на клиросе. Все мы там и кучковались, как вдруг Зинаида увлекла меня к аналою, столику перед иконостасом, где божественная книга лежит. Сюда подошел священник. Тощенький, невысокий старик с залысинами чуть не до макушки, а там – петушиный хохолок. Нос у него – клювик. Вид задиристый. Чистый петушок. А вот бородка козлиная. Это батюшка Василий. Делаю поклон головой – молча здороваюсь, а Зинаида представляет меня:

– Это Муза, я о ней говорила.

– Значит, забыла, как креститься? – Ответа на вопрос старик явно не ждет. – Слева направо, говоришь, крестишься? Хорошо, что не снизу вверх. – Задумчивая пауза. – А что с тебя взять, ежели памороки забило? – Снова пауза. – А молишься по-каковски? По-русски?

Этот вопрос уже требовал ответа, и получился он дурацкий.

– После сотрясения мозга я забыла молитвы. Молюсь по-русски, но своими словами.

Священник глубокомысленно покачивал головой, словно обдумывая сказанное, и вдруг, совсем неожиданно хряснул кулаком по аналою так, что божественная книга подпрыгнула, и гаркнул громовым голосом, какого и заподозрить было нельзя в тщедушном теле:

– Крестись!

От внезапного испуга я дернулась и машинально, суетливо перекрестилась и, судя по всему, правильно, потому что старик улыбнулся и спокойным голосом, ласково сказал:

– Вот и ладно. – А потом, обернувшись к Зинаиде: – Нашей она веры, нашей! – И куда-то проворно убежал. Я решила, что аудиенция закончена, но он вернулся и надел мне на шею крест. – Хорошо молись, день сегодня особый. В Пресвятой Троице Бог близок к нам втройне.

Он перекрестил меня, и мы отправились на свое место. Зинаида выглядела утешенной, а я испытывала разные противоречивые чувства, главное из которых – смущение. Батюшка мне понравился, только что с того. Я не нехристь какая-нибудь, но я человек неверующий. Я со всем уважением к вере предков, и именно поэтому не собираюсь вживаться в несвойственную мне роль. Вера – не предмет для самообмана и актерства. Раньше мне и в голову не пришло бы воображать себя или представляться верующей, а теперь я послушно стояла, крестилась, когда все крестились, и ненадолго даже ощутила свою общность с народом, со всем православным миром и испытала радостное, волнующее чувство.

После службы все были благостные. Притащили домой березовые ветки, с которыми ходили в церковь, повесили в кухне сушить. Утверждали, будто потом можно заваривать весь год от любых болезней.

На торжественный обед пришел доктор Нус с мальчишкой-помощником. Я думала, ему лет семнадцать, а выяснилось – двадцать два. Мерзкий тип, в прыщах, улыбка глумливая, за столом помалкивал, но смотрел на меня масляными глазками, как похотливый старик. Серафима его за глаза Помоганцем зовет. Помоганец-поганец.

Через неделю начнется Петровский пост, так что ели с удовольствием, впрок. Особенно Анелька старалась, так что Зинаида порекомендовала ей не налегать на еду.

– Жалко тебе, что ли? – спросила Серафима. Лицо у нее было распаренным, мне показалось, она уже хлебнула из заветного штофика.

– Ничуть не жалко, только скоро она в платья не влезет. Хоть у Афанасия Андреича спросите, обжорство не полезно.

– Все полезно, что в рот полезло, – буркнула Серафима.

– Умеренность – добрая привычка, – отозвался доктор Нус, неожиданно рыгнул, засмеялся и сказал: – Прошу прощения. Душа с Богом беседует.

– Что за непотребство вы говорите в праздник! – возмутилась Серафима и глянула на меня волком, потому что я хихикнула вслед за доктором.

– В Троицу нельзя ссориться и ругаться, – тихонько вякнула Анелька, но Серафима и на нее шикнула, а когда доктор ушел, сварливо заметила:

– Афанасий Андреич, как разбогател, так стал совсем невозможен. Только откуда его богатство? На пиявках сильно не разживешься.

– Вы прекрасно знаете, откуда, – сердито сказала Зинаида. – Дядюшкино наследство!

– Ни про какого дядюшку мы раньше не слыхали!

– Афанасий Андреич и сам не слыхал.

– Так какое же это должно быть наследство, чтоб дом такой отгрохать с расписным потолком, конюшни, занавески с золотой бахромой? Погоди, он еще и женится. – Серафима прямо слюной брызгала от злости.

– А коли женится, так и слава богу! – совсем рассердилась Зинаида. – Он еще не старик.

Доктор в бакулаевском доме не был чужим. Его отцу, денщику, генерал Бакулаев был обязан жизнью. Не знаю, как денщик спас генерала, но сам он погиб, а генерал не оставил своим попечением вдову и сына Афанасия, а когда вдова скончалась, продолжал заботиться о сыне и выучил его. Доктор Нус окончил Медико-хирургическую академию, бывал на фронтах, а теперь занимался частной практикой и, судя по всему, очень успешно. Мать Зинаиды любила его и привечала, она и умерла у него на руках. Так что, возможно, для Зинаиды он был ближе и родственнее, чем тетка.

– Маменька порадовалась бы, как идут его дела, – сказала Зинаида.

Все разошлись по своим углам, одна Анелька сидела с печальным видом на подоконнике в гостиной.

– Скучно здесь, – пожаловалась она. – Дома мы на Троицу венки заплетали. А если поссоришься, через венок нужно поцеловаться. А еще гадали: венки по речке пускали. У меня венок никогда не тонул, но и не плыл, к берегу приставал. Но я тогда дитем была, замуж не спешила.

– Ты теперь спешишь? Зачем?

– Чтобы весело было. Буду ездить на гулянья. Вот сегодня все гуляют, в Екатерингофе оркестры, воздушные шары с бенгальскими огнями, а у нас тоска смертная. Выйду замуж, буду веселиться.

– Замуж выходят не для гуляний.

– И для них тоже. Я бы хотела, как у Колтунчиков, у них на вечеринки зовут студента на фисгармонии играть. Я много плачу, а хочу смеяться, смеяться, смеяться и танцевать до упаду.

– Семейная жизнь состоит не из веселья. Придется о муже заботиться.

– Слуги-то на что?

– А дети пойдут?

– Что дети? Я детей люблю.

Наш разговор прервала Зинаида, потащила меня к себе в комнату и заперла дверь, чтобы заняться почтой. Я сказала, что Анелька совсем глупенькая и рассуждает как ребенок. Неужели кто-то возьмет ее замуж? Зинаида говорит – возьмут, и тем охотнее, чем основательнее будет приданое. Не знаю, во что Анелька станет Зинаиде в денежном отношении, а наволочки с кружевными прошвами она шьет и скатерти вышивает белой гладью по белому, готовится к неизбежному. Мне кажется, что она не очень хочет, чтобы Анелька замуж выходила, боится остаться одна.

Из-за праздничной суеты мы еще не написали ответ на письмо, полученное утром. Вот это письмо:

«Догорает лампада. Как тиха нынешняя ночь. Спасибо Вам за содержательное письмо (Ваше выражение!) и чудесный, анатомически точный рисунок вороны. Какое верное и легкое у Вас перо. Размечтался о том, какие прекрасные рисунки Вы могли бы сделать к моему «птичьему» атласу. Вам обязательно нужно вернуться к рисованию и не откладывать это в долгий ящик. Вы бы очень меня порадовали, если бы сделали свой портрет. Не откажите в этом, великодушная Муза! Меня разутешил Ваш интерес к жизни ворон и склонность к наблюдениям. Описание гнезда – блестящее! Вы спрашиваете, могли ли родители унести птенцов перед ураганом? Предчувствовать ураган – могли, а птенцов унести – нет. Птенцы, я полагаю, сами вылетели, способность летать появляется у них с трех недель. А я сейчас постараюсь ответить на Ваш вопрос о том, где я родился и как попал за границу.

Увидел я свет в бабушкином имении, в сельце Покровском, расположенном в двадцати верстах от Твери. Матери я не знал, она скончалась в родах. Родитель мой, капитан в отставке, Василий Дмитриевич Бахтурин, служил управляющим у князя Арепьева, человека очень богатого, обладавшего землями и винными заводами в средней и в южной стороне России. Сам князь проживал за границей, а отец мой вел все его дела; к нему, в Петербург, стекались отчеты из разных мест от тамошних управляющих, и сам он часто бывал с проверками в разъездах. Так что первоначальное мое воспитание было поручено бабушке, женщине преклонных лет и слабого здоровья, и няне, простой деревенской женщине. До шести лет я рос на свободе и усвоил многие хозяйственные приемы: знал, как пашут, косят, как варенье варят, мог бы и лошадь запрячь, если б росту и сил хватало. Все домашние животные занимали меня чрезвычайно, я сам кормил кроликов и голубей, живших у нас на чердаке. В комнатах держали птиц – варакушек, ольшанок, зарянок, которые часто вылетали из клеток и курсировали по комнатам, даже на двор вылетали, но к кормежке возвращались домой. Смерть бабушки прервала мое вольное житье, и оказался я в Петербурге, с отцом и дедом. Отец, человек чести и долга, управлявший большим и сложным хозяйством, не имел ни малейшего понятия, как управляться с ребенком. Он был чрезвычайно добр ко мне, но один мой вид приводил его в замешательство. Другом и наставником стал для меня дед, Дмитрий Митрофанович Бахтурин, человек веселонравный и очень любивший меня. У него я учился по-французски и немецки, я очень быстро усваивал языки, хотя в дальнейшем выяснилось, что ни один француз или немец не может понять меня, а я их. От деда я услыхал о дальних странах, океанах, тропических островах, разных народах, о птицах и зверях, которых увидеть можно было только в книжках. Потом я понял, что многие его повествования были совершенными фантазиями, иной раз доведенными до крайних нелепостей, однако это не только не вредило, а разжигало интерес к географии, истории и зоологии, наклонность к последней уже тогда открылась во мне. Дед же пристрастил меня к чтению книг, самые новые из которых принадлежали екатерининским временам. Мой незабвенный дед не утерял в старости живость и армейскую выправку. Он обладал дивным, кротким и одновременно детски озорным и заговорщицким выражением блекло-голубых глаз, словно говорящих: «А я знаю что-то особенное!» Он имел разные чудачества и приверженность к Бахусу, которую ребячески скрывал, уверяя, будто пьет декохты от желудка. Воспоминание о деде рождает в моей душе трогательное чувство, которое делает меня бодрее, добрее и веселее.

Я не собирался писать мемуары, а всего лишь хотел рассказать начало моего пути, но люди и события, давно миновавшие, обступили меня, подошли столь близко, что кажется, услышал я голоса родных, шаркающую походку деда и увидел его чудесные глаза, глаза старого ребенка. Это Вы разбудили ушедшее; никому до сих пор я об этом не рассказывал, потому что ни у кого сии незначительные события и чужие люди интереса не вызвали бы, да никто меня об этом за всю мою сознательную жизнь и не спрашивал. Вот и думаю я, что, возможно, обманулся, откликнувшись на Ваш интерес, проявленный из вежливости, и напрасно утомляю Вас байками о скучном прошлом, быть может, Вы даже ругаете болтуна, читая пространные излияния. Однако для меня эта ночь оказалась неожиданно счастливой, словно повернуло время вспять. Спасибо Вам и простите. В следующем письме я постараюсь очень кратко изложить свою историю, чтобы не испытывать Ваше терпение, а сейчас прощайте. С большим нетерпением жду Ваш портрет, если Вы не сочтете просьбу мою чрезмерной».

– Хотелось бы посмотреть, какой он, Дмитрий Васильевич, – мечтательно произнесла Зинаида. – А что будем делать с портретом?

– Рисовать.

Портрет я рисовала долго. Все это время, как часто бывает, когда мы с Зинаидой запираемся и пишем письма, за дверью слышались шаги. Неймется старухе. А портрет получился похожим на меня, как отметила Зинаида. Если честно, я этого добивалась.

– Пусть так, – сказала я. – Не все ли равно на кого похожа мифическая Муза?

«Мой искренний друг Дмитрий! – начала я диктовать, а Зинаида писать. – Не сомневайтесь в том, что мне интересно читать Ваши письма, и вопрос о Вашей жизни я задала не из вежливости. Я ведь и сама сомневалась: не сочтете ли Вы его неуместным любопытством. Боюсь, это и в самом деле любопытство. Но не праздное, а дружеское. Нет ничего стыдного в том, что люди открыто говорят друг с другом о себе и делятся мыслями и чувствами.

Напрасно Вы считаете, что надоели мне. Ничего подобного. С нетерпением жду продолжения Вашей истории. Пишите же, пишите быстрее! И если признаете меня другом, буду счастлива. Надеюсь, это заявление не выглядит нескромно?

Ваш голубиный друг, Муза».

20

Стояла удивительно теплая, безветренная ночь, через открытое окно долетали далекие пьяные крики и пение. Наверное, не было десяти, когда я решительно поднялась, накинула шаль и вышла в сад. Бродила по густой, тронутой росой траве, среди одуванчиков, ждала соловья (похоже, они уже отпели!), пока не заметила, что в саду не одна. Среди деревьев маячила Серафима и звала: «Кися-кися-кися!» Я притаилась, а она скоро затихла и удалилась, видимо, дозвалась котищу и унесла к себе.

Стоял легкий туман, казалось, юная зелень дымится и вот-вот облаком оторвется от ветвей и взмоет в воздух. Молодая, пернатая зелень. И тут я подумала о Дмитрии и его замечательной науке, связанной с птицами и путешествиями. Хотелось бы хоть краем глаза взглянуть, какой он, мой корреспондент. Мой, а не наш, в мечтах я не собиралась делить его с Зинаидой. И вдруг я представила его как мужчину из моих снов.

Я узнаю его издалека. Он идет мне навстречу, ближе, ближе, и я различаю его черты… Он берет в ладони мое лицо и смотрит, смотрит… Я приникаю к его груди, обнимаю, перебираю пальцами волосы на затылке. Это мой мужчина, единственный. У нас будет все, как в сказке. Как в стихах Шагала. Суть этих стихов такова: я готов подхватить тебя на пути к небесам, я парю и все время ищу тебя. Где ты?

Я здесь. А ты где?

Шагал любил свою жену, как любят в сказках, а когда она умерла, женился еще раз. Что ж, у всякой сказки бывает конец, важно, чтобы сказка случилась…

Добрела почти до границы сада, отделенного глухим дощатым забором от параллельной улицы, и вдруг среди деревьев заметила мелькнувшую и исчезнувшую человеческую фигуру. Произошло это бесшумно и молниеносно, так что похоже было скорее на видение. Этот сад полон сюрпризов! Подойдя к тому месту, где прошмыгнула фигура, а точнее фигурка, потому что, если это был не призрак, то, скорее всего, мальчишка лет двенадцати, я осмотрела свежепримятую траву и забор, а в заборе доску, державшуюся только сверху, на большом гвозде. Доска ходила, как маятник, но, выглянув на улицу, я не застала даже мелькнувшей спины. В общем, этот тайный ход был удобен, чтобы попадать на другую улицу, не обходя квартал, правда, это не объясняло, что делал в саду мальчишка. Трава распрямлялась на глазах, и, оглядываясь вокруг, я отметила, что в дупле старой ивы что-то белеет. Это было письмо, и содержание его оказалось очень даже примечательным.

«Прости мой хладный разговор

Последнего свиданья!

Я был не свой: участья взор,

Твой взор очарованья,

И звуки ласковых речей

Мне душу оковали,

Я не сводил с тебя очей,

Но звуки в сердце замирали…

Лелею надежду видеть тебя. Наверное, ты сможешь уговорить матушку быть в Духов день в Летнем саду для важного разговора».

Письмо меня очень развеселило. Кому оно предназначалось, догадаться было не трудно. А вскоре я обнаружила и саму адресатку, скользящую меж темных стволов и пернатой зелени, словно бесплотное романтическое видение Борисова-Мусатова. Похоже, она собиралась уклониться от встречи со мной, но я прямиком направилась к ней.

– Ну что, прелестное дитя, не спится? – Она залепетала что-то, надеясь отвязаться от меня, но не тут-то было. – Спешить некуда. Послание твоего Дубровского случайно попало ко мне в руки. Извини, что прочла. Так уж получилось.

Анелька стала пунцовой, у нее покраснела даже шея, она взяла протянутое письмо, но от волнения не могла читать, и слезы полились по щекам. Бедная девчонка, не желая того, я ее напугала.

– Что ты плачешь? Уверяю тебя, ничего страшного не случилось. Давай рассказывай, кто он и что. – Я обняла ее и повела по направлению к беседке.

– Вы не скажете Зине и матушке? – с надеждой спросила она, наконец-то прочла письмо и патетическим тоном произнесла: – Завтра решится вся моя жизнь!

История банальнейшая. Он военный. Она увидела его на гулянии в Летнем саду, потом еще где-то, думала о нем, мечтала. На Крестовском, куда она ездила с Колтунчиками, их представили друг другу, и оказалось, он тоже заметил ее, думал о ней и мечтал. Затем они встречались у Колтунчиков, и Маша с Сашей устраивали им свидания наедине. У него красивое имя – Владимир. И сам он очень красивый, у него черные вьющиеся волосы и шелковые усы.

– А откуда ты знаешь, что шелковые?

Снова покраснела, краснеть ей, пожалуй, идет.

Владимир проиграл какие-то деньги и поэтому не мог сказать отцу, что хочет жениться, а теперь, наверное, все утряслось, и завтра состоится решительный разговор. Вот поэтому она отвергала всех претендентов и того гадкого чиновника-афериста, который жил в их доме и метил в женихи.

В настоящий момент Анелька пребывала в отчаянии. И вся загвоздка была в Зинаиде. Она ни за что не отпустит Анельку с матерью в Летний сад. Завтра, в Духов день, там состоится ежегодный смотр купеческих невест. Зинаида считает, что кузине на этом смотре не место, в общем, не по рангу, хотя Анелька утверждает, туда не только купцы дочерей водят. Там оркестры играют, по главной аллее мамаши дочерей выгуливают, а по обе стороны женихи со свахами шпалерами стоят, и военные, и партикулярные, рассматривают невест. А те, расфранченные, в бриллиантах и разных драгоценных каменьях. Я и сама заинтересовалась этим мероприятием, предложила замолвить перед Зинаидой слово, чтобы она отпустила девчонку с матерью и со мной, но Анелька стала умолять:

– Даже не заикайтесь о Летнем саде! Зинаида называет это гуляние базаром. Она говорит, что продают невест и торгуются за приданное, что осмотр ведут с головы до ног, только в зубы не заглядывают.

– Не понимаю одного, почему твой кавалер не может прийти к вам в дом и объясниться? Или кого-то прислать, чтобы посватать тебя? Есть же какие-то правила… И если он порядочный человек, почему матери и Зинаиде не быть согласными? Скажи своему Владимиру, что тебя не пускают в Летний сад.

– Как же я скажу? – Она снова заплакала. – Я могу только письмо оставить в дупле, а когда он своего почтальона за ним пришлет, не знаю. Теперь он надеется, что я завтра приду.

– Странное место он назначил. Там ведь разглядывают невест, а он уже все, что нужно, разглядел.

– Ничего в том нет странного. – Она помолчала и, одарив меня загадочным взглядом, проникновенно сказала: – Ведь там мы увидели друг друга в первый раз. Год назад. Зинаида не знала, что мы пошли на гуляние, а когда узнала, сильно раскричалась. Теперь вы понимаете, почему Владимир хочет встретиться в Летнем саду? Это символично.

– Ладно. Постараюсь Зинаиду куда-нибудь увести и подольше отсутствовать, – пообещала я. – А уж ты действуй.

– О, матушку я быстро уговорю, – обрадовалась она. – Только бы не было дождя!

Просила надеть додиково платье. Конечно же, нет проблем!

Мы продрогли, я с удовольствием оказалась в постели, укуталась чуть не с головой одеялом и улыбалась этой старомодной любовной истории и своей роли старшей многоопытной наперсницы. А еще я подумала, что в этом городе с моей какой-либо пра-пра-пра… происходит то же, что и с Анелькой. А что, собственно, происходит? То, что всегда и везде. И почему переживания маленькой Анельки, ее любовь и мечты кажутся мне глупыми? Не я ли сегодня представляла себя на груди у Дмитрия Васильевича в поисках скромных, томных ласок?

Интересно, когда женщина перестает желать мужчину? Говорят, никогда. Но я в это не верю. Думаю, у каждой по-своему, кто-то вообще никогда не желает мужчину, у других с климаксом интерес пропадает. У меня-то вряд ли когда-нибудь пропадет.

И, как юная девица, я орошаю слезами подушку и одновременно мурлычу:

Не покидай меня, весна,

Когда так радостно и нежно

Поют ручьи и соловьи.

Не покидай меня, весна,

Не оставляй меня, надежда,

На чувство счастья и любви,

Не покидай!

21

Есть у меня одна особенность: не прилагая никаких усилий, оказаться в эпицентре чужого скандала. И ничего меня не учит. Хотя это так просто, грядет скандал – отойди, не ввязывайся.

Зачем прикрывать Анельку, если это грозит размолвкой с Зинаидой? Какое мне дело до их отношений и проблем, и какой смысл в этом прикрытии? Зинаида все равно узнает, куда она ездила со своей распрекрасной мамашей. Анелька говорит, в прошлом году из-за этой поездки чуть не подрались, Зинаида вопила: «Только через мой труп!» Когда все-таки уехали, изорвала на мелкие куски нижнее белье, которое шила Анельке в приданое. Но когда вернулись, была тиха, ни о чем не поминала и не спрашивала.

А ведь она психопатка! Или истеричка? В любом случае с кроткой Зинаидой не все в порядке, и тем более не надо лезть в их дела. Но я уже влезла. Зинаида сказала мне:

– Я все время вспоминаю наш первый вечер. Вы тогда спросили, почему я не наполню этот дом жизнью? Я думала над вашими словами и вдруг поняла: а ведь это сделаете вы! Вас мне бог послал!

Ой, как она заблуждается. Безусловно, я наполню этот дом жизнью, но принесет ли она кому-нибудь счастье?

В Духов день сияло солнце. Чтобы удалить Зинаиду из дома, попросила съездить со мной на Петроградскую сторону (у них она – Петербургская), уверив, что в голове крутится название улицы Плуталовой. Может быть, я там жила? Она сразу согласилась, но собиралась, как всегда, долго. Сначала нужно было отправить почту, потом дать Наталье указания, попить чаю, найти перчатки и т. д. И только тогда она послала Егора за извозчиком. Анелька совсем извелась, дожидаясь, пока мы выкатимся. Интересно, что Серафима, осведомленная о нашем заговоре, по-прежнему меня не замечала.

Наконец мы с Зинаидой отправились в поход. Честно говоря, я тоже извелась, так мне хотелось на Петроградскую. Мой дом на улице Плуталовой построят через половину столетия, но я все равно ожидала встречи с чем-то родным. Хотела этой встречи и боялась.

На улице тепло, но сильный ветер. Он шумит деревьями в Летнем саду, где уже собралось общество, окутывает облаком пыли пустынное Марсово поле (у них – Царицин луг) без вечного огня в честь революционеров, без кустов сирени. А потом я наконец-то увидела Неву. Это было самое чудесное впечатление за все время, что я провела в старом Петербурге. Уличная суета, камень, грязь, навоз, неуклюжие и шаткие, гремучие экипажи, вывески, словно пошлые фантики, залепившие фасады домов, бессчетные кабаки, рюмочные и трактиры, нищета и убожество, торчавшие из каждой щели – все исчезло, утонуло в небесной и речной синеве, растворилось в праздничном блеске воды, взвихряемой яростным ветром. И не пошлые фонтаны, которые у нас уродовали Неву, заслоняя вид на набережные, а стройные парусные суда, прекрасные, как морские птицы, и деловые ворчливые пароходы, трогательно дымящие высокими трубами, яхты и лодки украшали ее. Вот уж действительно, главный и лучший проспект города.

Слева Дворцовая набережная и стрелка Васильевского острова. Впереди Петропавловская крепость. Все на месте. Все даже лучше, чем можно было представить, потому что освободилось от лишнего, наносного. Особенно справа – на Выборгской стороне, где толпились стеклянные высотные уроды. А на Литейном не было зловещего Большого дома – обиталища КГБ. Даже «Крестов», следственного изолятора, еще не было! Зато Смольный собор прекрасно смотрелся. И взирала я на этот «очищенный» от наслоений времени Петербург с необычного ракурса. Троицкий мост, по которому мы ехали на Петроградскую сторону, оказался «наплавным» – низким, подрагивающим деревянным настилом с перилами, лежащим на пузатых барках! И здесь я впервые почувствовала, что это мой город, пусть другой, но тот самый, который я люблю.

Эйфория, в которую я впала, не прошла и на Каменноостровском, хотя здесь узнать нельзя было ничего. Не оказалось ни памятника «Стерегущему», ни мечети с голубыми самаркандскими куполами, ни станции метро, ни великолепных доходных домов с горделиво вздымающимися башнями. Это была широкая пыльная дорога на острова, на дачи, с деревянными домами, садами и огородами по сторонам. Но я не почувствовала разочарования, а приняла все это как должное. Если бы не извозчик, поворот на Большой проспект я бы пропустила. А Плуталову улицу и извозчик никак не мог найти. Кстати, Плуталова получила свое название не от глагола «плутать», а от фамилии владельца распивочного заведения. Плуталовского кабака мы тоже не обнаружили, а сама деревенская улочка, которую я сочла Плуталовой, пробуждала во мне ровно столько же ассоциаций, сколько и соседние: справа – Ординарная, слева – Бармалеева, Подрезова, Подковырова и т. д. То есть никаких. Вглубь улицы я не пошла. Сказала ей: «Salve!» Все-таки не чужая! И тут меня разобрал смех. Зинаида сказала, что, разумеется, на этой убогой улице я не могла жить. А я потребовала ехать на Карповку. Возможно, с этой речкой у меня что-то связано.

Еще бы! Здесь случилось множество разных разностей. Здесь стоял «кривой» дом – великолепный образец конструктивизма, где жил наш учитель физики с круглыми, как у филина, глазами. Я была в него тайно влюблена, а он был тайно и несчастливо влюблен в учительницу литературы. Все знали о его любви, но тактично помалкивали, потому что физик был женат, и литераторша – замужем. А еще на Карповке я впервые поцеловалась с мальчиком в садике дома, где жил и в блокадную зиму умер от голода художник Филонов, и откуда его сестра отвезла на саночках его работы в Русский музей. Много всякого связано у меня с Карповкой, как и со всей округой. Конечно, нет моей Карповки в гранитных берегах, и Филонов еще не родился, и монастырь Иоанна Кронштадского не построили. Травяные откосы живописной речки желтели одуванчиками и сурепкой. По берегам – дачи. Деревянный мост тоже наплавной. Посидеть на травке нельзя, земля холодная и влажная. И ветер сильный: мотает деревья, запорашивает пылью глаза, пытается рвать одежду. Зинаида жалуется, что продрогла, а мне ничуть не холодно.

Состояние взвинченное, на обратном пути, не усидев в пролетке, выскочила и пошла рядом, почти побежала, так что ветер гудел в ушах. То, что я испытывала, с натяжкой можно было назвать восторгом, но с примесью тревоги и тоски. Наверное, чтобы унять мой жар, требовался не просто ветер, а настоящая буря с ливнем и наводнением. Вот что было бы мне в помощь. Гром и молния!

Бедная Зинаида, вероятно, решила, что я тронулась умом. Забралась в пролетку. Лошадь пошла быстрее, но по мне все равно медленно. Нагнавший нас человек на бегу что-то крикнул извозчику, только мы с Зинаидой не расслышали что.

– Гостиный двор горит! – гаркнул наш извозчик и стеганул лошадь.

И тут я заметила, что все устремляются к центру. Мы, разумеется, тоже. Зинаида причитала: «Батюшки святы, что же это делается…» Чем-то должна была разрядиться моя неуемная тревога. Я призывала наводнение – случился пожар. Не знаю почему, но мне было весело.

От Марсова поля (Царицина луга) мы еле двигались в пробке среди экипажей и бегущего к Невскому народа. Летний сад представлял собой ужасную картину: дикая давка и неразбериха, крики и визг, публика стремится к выходу, кто-то падает, кого-то поднимают, под напором тел люди валятся с высоких травяных берегов в Лебяжью канавку, встают, пробираются по пояс в воде, карабкаются по откосам, чтобы выбраться. Разорванные платья, мятые шляпы и цилиндры, какую-то расфуфыренную грузную мамашу тащат под руки, у нее отказали ноги. Зинаида бледна, как мел. Знала бы она, где в настоящий момент находится ее родня. Я вглядываюсь, надеясь их увидеть, но напрасно.

Народ все прибывает, он валом катит прямо по мостовой, кого-то придавили, кого-то ушибли каретой. Ветер раскачивает на думской башне зловещую связку из трех черных шаров, указывающих, где пожар. В перспективе Садовой улицы все выше поднимаются и набухают клубы черного дыма. Теперь уже ясно, что горит не Гостиный, а Апраксин двор. На Садовую на всех парах несутся телеги, запряженные тройками и парами лошадей с пожарными в блестящих касках, похожих на древнеримские, с бочками, лестницами, с какими-то приспособлениями. Несутся с шумом, бьют в колокола, чтобы дорогу уступали. Навстречу бегут торговцы, увешанные тряпичным товаром с головы до ног, едут повозки с мебелью и коврами, пролетки, набитые тюками, даже кареты на крышах везут груды шуб и платья. Свободных извозчиков не достать. Тут мы и попрощались с нашим, чтобы уступить экипаж купцам. Не из человеколюбия, иначе нас бы просто выбросили оттуда.

Лавки в Гостином закрыты, в аркадах второго этажа толпятся люди, боятся, что у них тоже загорится, а понизу движется процессия с образами и молитвенным пением. Дым застилает солнце, нас окружает неестественный страшный сумрак, крупными хлопьями летит пепел. Последний день Помпеи! Говорят, что полыхают лесные склады на Фонтанке и поймали какого-то поджигателя, который брызгал горючим на заборы. Вроде бы загорелось сразу в нескольких местах, и огонь быстро пошел пожирать лавки, палатки, ларьки, прилавки под навесами, а на лесных складах разгулялся вволю. Улица перед Апрашкой завалена узлами, корзинами, бочками, из окон второго этажа, откуда вырывается пламя, продолжают выбрасывать вещи. Штуки ситцев и шелков разматываются в полете и полощутся, вьются, как фантастические стяги, а внизу собирают все это и волокут в покрывалах, в тележках, на носилках. Спускают на веревках мебель. Сверху летит огромный окованный железом сундук. Вопли: «Раздайся!» «Батюшки, раздавили-и-и!» «Уйди с дороги, пьяная рожа!» «Карау-у-л!» Страшно рыдает, вжавшись лицом в стену, какой-то мужик.

Прилегающие к Апрашке переулки перекрыты солдатами, ездят конные казаки, ахают зеваки, мечется среди толпы, заливаясь лаем, обезумевшая собака. Треск, вопли, плач, брань. Истерический крик: «Святые угодники! Петербург жгут!» «Со всех концов подожгли!» Где-то стреляет пушка. Пожарные с водой и насосами не могут въехать в узкие ущелья рыночных лабиринтов, на Садовой качают воду и пускают тонкие струи из пожарных кишок в разъяренное пламя, но это все равно что писать в пылающий костер в надежде его затушить. Огонь будет свирепствовать, пока не утолит голод, пока не выжрет все, что может, лоскутные и ветошные, меховые и табачные, мыльные и свечные ряды, он не успокоится.

Дьявольский карнавал!

Кое-как минуем Ассигнационный банк, я волочу Зинаиду за собой, она почти висит на мне, и продвигаемся мы очень медленно. Апрашка угрожающе гудит и дышит жаром, мостовая под ногами так разогрелась, что жарко подметкам.

Кто-то орет: «Литейную подожгли! Коломна горит!» И в ту же минуту раздается оглушительный взрыв, густой столб черного клубящегося дыма взвивается над дымным войлоком, накрывшим весь район. Зеваки-всезнайки толкуют, что огонь добрался до пороховых и оружейных магазинов. Зинаида моя оседает на землю, я с трудом успеваю ее подхватить и продолжаю тащить дальше и дальше от пожарища, усаживаю на какой-то ящик, обмахиваю своей шляпкой и снова волоку по направлению к дому, а потом она и сама начинает успешно передвигаться. Коломна не горит, мы бы увидели. Страшное дымное облако осталось за спиной, а крики слышны, и отчетливый запах гари ощутим. За Сенной уже народу не видно, все на пожаре.

Когда мы подходим к нашей улице, то обнаруживаем, что со стороны канала движется комическая парочка, похожая на опереточных нищих: старуха в коричневом порванном платье припадает на одну ногу, и растрепанная простоволосая девица с чумазым лицом колыхает кринолином, с которого свисают клоки когда-то розово-фиолетовых воланов. Зинаида сразу все поняла, Анелька завыла в голос, а меня разобрал смех, и я пыталась делать вид, что закашлялась. Зинаида голосила об отсутствии гордости, совести и еще чего-то, Серафима орала про монастырь, куда Зинаида хочет спровадить кузину. Но я перекричала всех, даже Анельку.

– Перестаньте, – воззвала я. – Кругом ужас, а мы живы и здоровы, и дом цел! Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке!

За руки никто не стал браться, но все разом замолкли, а мегера, как мне показалось, уставилась на меня с благодарностью. Однако через минуту Анелька, всхлипывая и показывая на клочья юбки, заревела с новой силой.

– Да пропади оно пропадом! – воскликнула я. – Не стоит это платье твоих слез, у тебя еще будет много платьев и хороший жених!

Умиротворила всех, как могла, но более всего меня радовало потепление в отношениях с Серафимой.

Все были настолько взбудоражены, что даже о послеобеденном отдыхе никто не вспомнил. Только о пожаре и говорили. Анелька рассказывала, какого страху они натерпелись в Летнем, как люди бежали, давили друг друга, кто-то лишался чувств, а негодяи срывали с дам жемчуга и бриллианты, а одной девице порвали ухо, выдернув из него сережку. Наши в обморок не падали, а Серафима даже проявила немалую смекалку: увидев разбой, она отстегнула замочек на Анелькином колье, и оно скользнуло за корсаж платья.

Егор и кухонные бабы приносили сведенья, собранные на улице. Пожар свирепствовал по-прежнему и как будто бы перекинулся на другую сторону Фонтанки, где были дровяные склады. И якобы, идут расправы над поджигателями, хватают всех, не разбираясь, правый или виноватый. А еще говорили, что вовсю разошлись мазурики и разбойники. Вместе с пожарными прут в самый огонь, чтоб поживиться купеческим добром. В грязи валяются разбитые бочки с кофе, головы сахара, люди набивают карманы миндалем и собирают горстями рассыпанный чай.

– Съестное брать не грех, – констатировал Егор. – Все равно прахом пойдет.

Вечером заявился доктор, уставший, но такой возбужденный, что казался веселым. Он только забежал домой умыться, сменить одежду и к нам. Был на пожаре, качал воду. Говорит, на Садовой страшное пекло. Пожарные совсем обессилели, доброхоты подвозят им хлеб, вино, калачи, а воду качать помогают все без различия классов и состояний: и офицеры конной гвардии, и пажи (рядом Пажеский корпус), и студенты с гимназистами, и профессора. Жандармы еле сдерживают толпу любопытных, люди пятятся, падают на груды наваленных вещей. Мародеры разгулялись. В наружных зданиях Апраксина бьют окна, ломают двери, лезут по водосточным трубам, выкидывают шубы, шапки, сапоги. Над Щукиным двором – целый ураган пуху. Разбитые бочки с яблоками, грушами, апельсинами…

– Толпа – дитя! Ей нужен пример старшего, чтобы подвигнуть на доброе или злое, – взволнованно говорил доктор Нус. – Многие извозчики плату не берут, с Литейной безвозмездно прислали четвероместные кареты. Сейчас все в огне, настоящий ад.

Вместе с доктором мы отправились на Фонтанку, к Египетскому мосту. Самого пожарища отсюда видно не было, но все небо заливало багрово-пепельное зарево, густое, колышущееся, как кисель. Какой-то пьяный орал дурным голосом: «Грудь моя полна тоской, а ночь такая лунная…» Время от времени Анелька принималась плакать, и я знала, что это не только последствия пережитого дня, она мне шепнула, что шелковоусый Владимир не явился на свидание, возможно, они поздно прибыли и он не дождался. А Зинаида беспокоилась из-за отсутствия Белыша, боялась, что Дмитрий живет в переулках возле Апраксина или на Фонтанке.

– Господи, – лепетала она, – пусть их не тронет пожар, пусть сохранит их.

22

С утра все нервные. Анелька бегает по саду. Глаза полные слез. Письма от Владимира нет.

– Могли же его отправить в командировку? – тщетно пытаюсь ее утешить. – Их же посылают куда-нибудь по службе?

– Он бы нашел способ сообщить…

Письма от Дмитрия тоже нет. Зинаида по этому поводу сходит с ума. Наталья дежурит у окна. Повсюду тошнотворный запах пожарища.

Что происходит, понять совершенно невозможно. Утверждают, что ночью пожар был остановлен возле Пажеского корпуса, ранним утром – меж Чернышевым мостом и Загородным, а… Апрашка по-прежнему горит! Кажется, небо уже никогда не будет голубым, в него въелся зловещий пепельно-розовый оттенок.

Серафима, выглядевшая вчера прирученной, вернулась в исходное звероподобное состояние. Я слышала, как она говорила Зинаиде, что скоро все в доме станут плясать под мою дудку и выполнять мои требования, чуть я рот открою. Вот стерва! Я сказала Зинаиде, что пойду и посмотрю, что творится на Садовой, Зинаида идти боялась, но в результате потащилась за мной.

На Садовой картина ужасная: черные, закопченные, полуобрушенные фасады рынка с зияющими дырами окон и арок. За этой жуткой декорацией все еще что-то горит и клубится дым. По улице не пройти. Раскаленный булыжник, поливаемый водой, превратился в крошево, смешавшееся с пылью, сажей и водой, все забросано головешками, обгорелыми досками и рамами, остатками калеченой мебели, ящиками, бочками, тряпьем, однако кто-то бродит здесь, что-то выискивает. У ворот рынка солдаты.

Мы свернули к каналу, потом вышли на Большую Мещанскую, а там поймали пролетку и доехали до Невского. Мы собирались вернуться домой через Фонтанку, но туда не въехать, все перекрыто. И все-таки на Фонтанку мы попали. Прошли через Катькин садик. Садик – есть, а вот памятника Екатерине не оказалось! Александринка – есть, улица зодчего Росси – есть, и более того, на ней все, как у нас. А Екатерины с сидящими у нее под юбкой Потемкиным, Румянцевым, Безбородко и пр. – нет. Слава богу, кони на Аничковом мосту на месте!

На мощеной площади возле Чернышова моста (где у нас был сквер с бюстом Ломоносова) на сундуках, узлах и перепачканной мебели сидели погорельцы. У стен были расставлены иконы, снятые с рыночных ворот. Все в саже, в грязи, все засыпано бумагой – полусожженными «делами», которые выбрасывали из окон Министерства внутренних дел. Ветер листал их, шевелил, разносил страницы. Погибли не только Апраксин и Щукин дворы, но и десятки жилых домов на огромном пространстве. А пожарные команды продолжали работу, заливали тлеющие угли, там и здесь вздымались мощные струи дыма, выныривали языки пламени. На другой стороне Фонтанки, словно декорации, стояли страшные черные остовы домов с проваленными крышами и торчащими балками, обугленные скелеты деревьев.

По всей округе в окнах уцелевших домов были выставлены иконы «Неопалимая купина» – защитница от пожара. Неопалимая купина – несгораемый куст. Но почему изображен не куст, а богоматерь с младенцем в перекрещивающихся ромбах? Зинаида не знала. Она рвалась домой, потому что ожидала письма. И точно – Белыш принес письмо, которое Дмитрий так же, как и мы, писал накануне.

«Какой страшный день, какая страшная ночь! Я видел настоящий ад, иначе не скажешь. Картины пожара до сих пор стоят перед глазами. На Фонтанке купцы сбрасывали товары на каменные спуски, деревянные плоты и прямо в барки, которые канатами тянули к Аничкову мосту. Тогда еще можно было что-то спасти. Но вскоре крупные искры, носимые ветром, и целые головни, выстреливающие в сторону Фонтанки, стали поджигать груженые суденышки и дровяные дворы, навесы и дома на другой стороне реки. Народ отчаянно противостоял огню, бегая по крышам, и сбрасывая эти смертоносные факелы, но силы были не равны. Рынки горели гигантским остервенелым костром, Фонтанка пламенела, у Чернышева моста полыхало. Масса людей, еще сегодня утром полагавшая себя состоятельными и счастливыми, вмиг оказались в самом бедственном, а кто-то и в безвыходном положении. Но, глядя на человеческое горе, на беспомощность прекратить этот чудовищный, адский фейерверк, я не мог не думать о Вас, о том, что и Вы тоже поспешили сюда на страшное зарево, что я могу всякую минуту увидеть Вас, и я вглядывался в лица, я искал Вас. Я тревожился, не коснулся ли пожар Вас впрямую. Хотя за почтовым голубем трудно проследить, я предполагаю, что дом Ваш где-то за Сенной и пожар его не затронул.

Я обещал Вам написать продолжение моей истории, но сегодня предаваться воспоминаниям нет никакой возможности. То и дело выхожу в сад, проверяю, не стихает ли ветер, и смотрю на воспаленное, багровое небо. С Вашим портретом, за который сердечно благодарю, я не расстаюсь, то и дело смотрю на него и думаю: неужели Вы и вправду запечатлели себя или посмеялись надо мной и нарисовали ангела?»

Мы тут же отправили голубя с готовым уже письмом, и в этот день успели получить еще одно.

Дмитрий тоже совершил сегодня экскурсию на пожарище и ходил по тем же местам, что и мы. Он прошел по Садовой, куда мы не рискнули сунуться, и писал, будто чугунная решетка Ассигнационного банка, что напротив Апрашки, расплавилась и прогнулась, а цоколь ее растрескался и обсыпался. А еще он сообщал, что портретик мой хранит под крышечкой часов, и теперь он постоянно при нем.

Письмо читала вслух Зинаида, и, когда дошла до слов о портретике, голос ее предательски дрогнул.

Пожар продолжали тушить и на третий день. А утро началось с суматохи в кухне. Сорока принесла на хвосте кухонным бабам известие, будто где-то на ближней к нам улице нашли под лестницей корзину с тлеющими угольями, то есть кто-то хотел поджечь Коломну!

Обстановка в доме была крайне нервозная. Мы с Зинаидой снова ходили на Садовую и Фонтанку, и я поймала себя на мысли, что неспроста стреляю глазами по сторонам. Я искала Дмитрия. А понаблюдав, как Зинаида воровато оглядывается, я поняла, что она занимается тем же.

В ответ на наше беспокойство, не затронул ли его пожар, Дмитрий написал, что живет в переулке меж Фонтанкой и Загородным проспектом, далеко от бушевавшего пожара, в тихом, почти нежилом районе, чтобы удобнее было держать голубей. Дом, который он снимает, стоит в большом запущенном саду, где он неделю-полторы назад слушал соловьиное пение и концерты лягушек, обитающих в пруду. А рядом – неработающие торговые бани и сады Целибьева.

– Сады Целибьева! – говорили мы кстати и некстати друг другу, как пароль, и заговорщицки смеялись.

23

Пожар догорал неделю, дымились подвальные этажи, а в угольях на рынках уже кто-то копался. Медные и серебряные изделия превратились в огне в слитки металла, и кресты часовен внутри рынка расплавились. Наконец-то появилось сообщение о пожаре в «Полицейских ведомостях». Сгорели тысячи лавок, товару погибло на миллионы, более половины петербургского купечества пострадало, а многих постигло полное разорение. Обнищали посудники, мебельщики, галантерейщики, бакалейщики, книжники, писали, что погорело и было украдено много старопечатных книг.

Потихоньку начали расчищать территорию рынков, но эта расчистка дело долгое, а на обочине пожарища меж тем появились шалаши и палатки. За бесценок продавали обгорелые или намокшие штуки ткани. Анелька с матерью ходили на «развал», но ничего приличного не нашли, а Колтунчики будто бы очень выгодно купили какой-то холст.

Разговоры о пожаре уже надоели, но нелепые слухи, которые газеты почему-то не опровергали, лишь накаляли страсти. И тут трагедия соседствовала с комедией. К трагедиям я отношу расправы над людьми и массовую вспышку панического страха в Михайловском театре. Там, в коридоре райка подрались буфетчик с братом. Кто-то вышел на шум, драчуны испугались и дали деру, а шаги их громко отозвались в здании. И тогда побежали зрители, началась давка. Говорят, мужья покидали жен, какая-то дама свалилась в оркестр, и кто-то выпал со второго яруса.

С комической стороной пирофобии нам пришлось столкнуться вплотную.

Распространилась молва, будто поджигатели мажут пожароопасной жидкостью заборы и, когда их нагревает солнце, они вспыхивают. Все подозрительно осматривали свои заборы, страшное химическое вещество будто бы проявлялось на них пятнами бурого цвета, кругами, подобием иероглифов и даже буквами, теми самыми, которые пишут уличные мальчишки и от которых отворачиваются проходящие мимо женщины. Их, якобы, пробовали стирать тряпкой, но тряпка начинала дымиться. Люди опытные учили смывать пятна горячей водой с мылом, а один умник даже вырубил кусок своего забора с пятном и зарыл где-то возле Крюкова канала.

Я думала, все это анекдоты, пока курьезная история не развернулась у нас под окнами. Колтунчики обнаружили на своем заборе пятна желтоватого цвета и заявили в полицию. Приходили оттуда какие-то расследователи, терли пятна, нюхали, только что на язык не пробовали. В конце концов при большом скоплении окрестных жителей намазанную половинку ворот сняли с петель, положили на солнце и поставили трех караульных, чтобы те наблюдали за химическим процессом, а при воспламенении залили бы створку ворот водой. Весь день они караулили, а к ночи плюнули и под проклятия Колтунихи, обещавшей устроить им козу на возу, ушли спать. А возле створки забора, которую солнце уже не нагревало, всю ночь просидел дворник. Наутро кто-то вспомнил, что на соседней улочке есть забор, выкрашенный охрой. Должно быть, тогда же, проходя мимо Колтуновского забора, маляр похулиганил и вытер о него кисть. Судили-рядили, пока не согласились, что это остатки охры, намазанные чуть не год назад. Створку ворот навесили на прежнее место, предварительно помыв горячей водой.

Все хорошо в меру. Смешное имеет свойство надоедать так же, как и печальное.

* * *

На наши просьбы дописать историю своей жизни Дмитрий тут же откликнулся.

«Продолжу свое повествование и, несмотря на Вашу благосклонность, постараюсь быть сдержаннее. Итак, второй безоблачный период моего детства закончился со смертью деда. Никаких определенных наклонностей, кроме любви к птичкам, кошкам, собакам и прочей живности, что в расчет, разумеется, не шло, во мне не открылось. Отец к тому времени накопил некоторые средства, собирался оставить службу и устроить мою судьбу, а чтобы передать многочисленные свои обязанности, нашел себе честного, основательного преемника, собрал всю отчетность и с бумагами отправился к князю в Италию, взяв с собой меня и дедушкиного слугу Кузьму. Был Кузьма молодой, но необычайно серьезный и дельный парень, с которым я не расставался с тех пор во всю свою жизнь, он и теперь со мной, главный заведующий моим голубиным почтамтом.

Бедный мой отец, не имевший никакого опыта в обращении с ребятишками, конечно же, понимал, как далеки мы друг от друга, а путешествие – лучшая возможность для сближения. Он обещал показать мне какие-то заморские чудеса, а главное – Берлинский зверинец. Однако с самого начала все не заладилось. В дороге отец простудился, и ему было уже не до чудес, все свои силы он собирал на проезд до очередного пункта назначения, там отлеживался, и снова в путь. До Берлина мы не доехали, отец умер прямо в дилижансе, и нас ссадили в небольшом селении, возле церкви. И остались мы с Кузьмой и с телом отца, не зная, к кому обратиться. Немецкий язык, который преподал мне дед, себя не оправдал, но помогла моя способность легко схватывать чужие языки. Хуже некуда, но я все же объяснился, и в конце концов лютеранский священник прочел над отцом свои молитвы, мы прочли свои и похоронили его на окраине сельского кладбища. Сидели мы с Кузьмой у свежей могилы и не знали, как дальше быть, а поскольку свой отчет князю отец считал очень важным, дома нас никто не ждал и изрядная часть пути была проделана, решили мы ехать в Италию. Где она, эта Италия, мы понятия не имели, однако нам указали дорогу, ведущую в Берлин, по которой мы и отправились, то пешком, то на крестьянской телеге или даже дилижансом. Покойный отец в дороге не расставался с портфелем, где лежали бумаги, теперь его не выпускал из рук Кузьма. В пути нас обокрали, и как мы все же добрались до Флоренции, как нашли в 50 милях от нее виллу князя, сейчас даже представить трудно. И вот однажды предстали мы нежданно-негаданно перед незабвенным Павлом Феофиловичем, дикие люди, грязные и оборванные, с волосами до плеч, мальчишка и юноша. С тех пор в России мы с Кузьмой не были тридцать лет.

К тому времени жены князя уже не было на этом свете, а замужняя дочь жила во Франции, внуков своих он видел лишь единожды, так что всю невостребованную родственную любовь отдал мне. Евгений Феофилович нашел хороших учителей и заботился обо мне, как не все родные отцы радеют о чадах, так что истинного сиротства я никогда не ощущал. Попечитель мой был человеком умным и энергическим, светскости, как ее понимают здесь, в нем не было. Долгая жизнь вне казенных правил приучила его ценить частную жизнь, и высшими наслаждениями он почитал занятия искусствами, науками, товарищеские беседы и путешествия. Одним из страстных увлечений князя были почтовые голуби, так и я пристрастился к разведению их, воспитанию и до настоящего времени, где бы ни был, содержу этих чудесных птах.

Вы просите мой портрет, и, поверьте, я даже пытался рисовать его, но успеха не достиг совершенно. А физиономия моя самая обычная, и выгляжу я вполне заурядно, мундир с серебряным шитьем и каска с белым султаном, наверное, сделали бы меня привлекательнее, но и того нет. О своем образе жизни я Вам уже вкратце писал. В свете я не вращаюсь, если я правильно понял Ваш вопрос. Пирушками не увлекаюсь, не по возрасту мне, да и приятелей, охочих до такого времяпровождения, нет. Федор Федорович Брандт, о котором я уже упоминал, ввел меня в общество образованных людей, благодаря его дружескому участию я сделал полезные и приятные знакомства. Вы спрашивали, волнуют ли меня общественные политические вопросы. Да, мне внятны высшие идеалы, служение общественным интересам я почитаю самым благородным занятием. Но каждому определена своя служба, спасать страждущее человечество не мое призвание. По мне главное – заниматься своим делом с пониманием и любовью, каким бы оно ни казалось маленьким, и тогда польза от этого дела будет очевидной, а жизнь, посвященную этому делу, никто не назовет ничтожной. За литературой я стараюсь следить, но не большой в ней знаток, основную часть времени посвящаю чтению книг естественнонаучного и философского содержания. Уж не знаю, то ли Вы хотели услышать, не разочаровал ли я Вас этим откровением?»

24

По сравнению с пожаром все остальные события проигрывают в значимости. Однако они не перестают происходить. Даже не знаю, с какого события начать. Начну с неизбежного. С поста. Он называется Петровский и бывает длинный, а бывает короткий, это зависит от Пасхи, ранняя она или поздняя. В этом году – короткий. А еще говорят, он не строгий. В общем, мои гастрономические потребности ничуть не были ущемлены и более того – возможно, все это даже полезно для фигуры.

Второе событие касается доктора Нуса. Сам он ни о чем не рассказывал, но у Серафимы свои информационные каналы. Доктор пришел к ужину, и все мы сидели за столом, когда Серафима елейным голосом спросила:

– Что же вы, Афанасий Андреич, лучших друзей на свадьбу не зовете? Уж весь околоток судачит на ваш счет, а мы – ни сном ни духом!

Надо было видеть, как у Зинаиды с Анелькой отвалились челюсти и округлились глаза. А доктор насупился и говорит:

– На всякий роток не накинешь платок. Да и что трезвонить, любезная Серафима Иванна? И какая-такая свадьба в наши годы? Бакулаевы всегда были для меня ближе родственников. Уж, конечно, Зинаида Ильинична, вам первой все сообщу, но покамест обсуждать рано. Ближе к зиме и поговорим.

– А что же, Афанасий Андреич, невеста ваших лет? – спросила Серафима.

– Не девчонка, разумеется. Но и не перестарок.

– Еще и наследником обзаведетесь…

– А почему бы и нет?

Серафима снова открыла было рот, но Зинаида ее оборвала:

– Ради бога, тетушка! Какая вы, однако… Афанасий Андреевич нас известит, когда сочтет нужным. – А потом с посветлевшим лицом обратилась к доктору: – Как это хорошо, если вы надумали жениться. Как матушка-покойница была бы рада за вас.

Разговор о женитьбе не продолжился, а, когда доктор Нус ушел, Серафима процедила сквозь зубы:

– Один наследничек уже есть, куда ж теперь его девать?

Потом Зинаида объяснила, что доктор взял Помоганца мальчишкой, вырастил, и теперь он ему как сын. А Наталья мне шепнула, что мальчишка и в самом деле докторский сын, внебрачный, все об этом знают. Зинаида странная, могла бы прямо сказать. Впрочем, она до сих пор делает вид, будто не замечает, что старуха каждый вечер подшофе, и пыталась мне втолковывать, что у тетушки такая манера поведения, словно она в подпитии.

Известие о предстоящей женитьбе доктора явилось для домашних событием номер один и вызвало много толков. Особенно неистовствовала Серафима. Гнусная она баба. Даже доктор говорит: «Чтобы желчь не бунтовала, пейте, Серафима Ивановна, брусничный чай». Бунтует желчь! Иногда она бранится за спиной человека, причем «сволочь» или «холера тебе в бок» далеко не самые крепкие выражения. Выругается злобно, вполголоса, и перекрестит рот. Увидев это в первый раз, я чуть со смеху не умерла. Когда я мимо иду, за моей спиной обязательно пробурчит: «Странно, что ее никто не ищет! Остается думать, будто она упала с Луны». Тоже смешно.

Я привыкла к этому дому и к этому городу. Иногда с моих уст срываются совершенно несвойственные мне слова: «извольте», «полно», «как вам будет угодно», «смею заметить», «соблаговолите». Однажды я от самой себя обалдела, сказав доктору: «Чувствительно вам обязана». Я стала говорить, как они! Наверное, когда попаду домой, мне и город покажется странным, и люди. Хотя я уже сомневаюсь, попаду ли домой. Мои прогулки по Большой Мещанской закончились. Гулять-то можно, но по дворам и подворотням шарахаться, как я делала, нельзя. После пожара дворникам предписано всякого подозрительного, кто без дела шляется и что-то высматривает, тащить в полицию. И я подумала, значит, так судьба моя распорядилась, то есть ничего случайного тут нет, хотя все зависит от случая.

Погода не радовала, редкий день обходился без дождя, поэтому мы с Зинаидой воспользовались солнышком и выбрались на прогулку по Невскому.

Из приоткрытого, но занавешенного окошка Зинаидиных жильцов, слышались стуки-грюки, стоны и женские вскрики: «Ох! Ох! Ох, не могу! Ох!»

– Что там творится? – подозрительно спросила Зинаида.

– В жмурки играют, – сказала я. – Там семейная пара живет?

– Да, типографский рабочий с женой.

– Это отмороженный, с деревянной ногой?

– Он самый. Только зачем им в жмурки играть, не ребята. А чего она не может?

Зинаида шла, в недоумении оглядываясь на окно. Смех и грех. Замшелый мир, где встречаются подобные тридцатилетние девы.

Извозчика взяли у Никольского рынка и доехали до Невского. Посетили Пассаж, а потом я потребовала у Зинаиды зайти в трактир «Палкинъ» на углу Невского и Литейного, потому что увидела любопытные витражи, и Зинаида сказала, будто там изображены сцены из книги Гюго, а в трактир ходят одинокие писатели. Но в этом случае Зинаида была тверже скалы: не положено женскому полу ходить по трактирам. Больше Зинаида ни о каких завлекательных местах мне не рассказывала, зато показала большой многоквартирный дом купца Лыткина, где живут артисты Александринки. Лет пять назад там случилось трагичное происшествие.

В этот дом явилась старуха, поднялась на четвертый этаж, бросилась в пролет и разбилась насмерть. А история ее такова. Жила старуха на окраине с воспитанницей, к которой ходил, а потом и посватался молодой почтовый чиновник. Старуха готовила девушке приданое, но никто не догадывался, что настигла ее поздняя страсть, влюбилась она в жениха своей воспитанницы. На другой день после бракосочетания, гонимая безысходной тоской, ушла старуха из дому, бродила по городу, но реки и каналы были скованы льдом, тогда она нашла другой выход покончить с собой. Потом любители острых ощущений ходили смотреть на погнутый кронштейн газового фонаря, который старуха, падая, повредила, а также на пятно, которое так и не удалось вывести окончательно – кровь всосалась в рыхлый песчаник пола. Говорили, будто старуха появляется по ночам на лестнице и раскрывает объятия запоздалым квартирантам.

Эта история поразила мое воображение. Нет повести печальнее на свете… Вот о чем можно было написать Дмитрию и порассуждать, как странно устроен мир: любовь старика к девушке вызывает душевное сочувствие и представляется чуть ли не трогательной, если же немолодая женщина полюбит юнца, это кажется неприличным и в лучшем случае вызывает брезгливую жалость.

Вернулись мы домой, потому что замерзли. Как говорит доктор Нус о нынешней погоде, демонстрируя свою просвещенность: «Наше северное лето – карикатура южных зим». Финал же нашей поездки был ошеломителен. На лестнице нас встретила Наталья и сообщила: «Анна умерла». Кто такая Анна? Оказалось, жиличка, жена отмороженного типографа, того, что с деревянной ногой. В дальнейшем выяснилось, что у нее был заворот кишок, умирала она в муках.

Спала я отвратительно. Никогда мне не доводилось ночевать с мертвецом в одном доме. И хотя комната отмороженного была не подо мной, все время мерещилось заупокойное пение и стук деревяшки, будто отмороженный ходил вокруг стола, на котором лежала покойница. Но не я одна бодрствовала на нашем этаже. Явилась Зинаида и забралась ко мне в постель. Ее била дрожь, и она тихо поскуливала. Я закутала ее своим одеялом и гладила по голове.

* * *

Господи, как же я устала, как хочу домой. Где ты, где ты? Я призывала тебя, но ты даже во сне перестал являться.

Проснувшись утром, я заплакала. Это плохой знак. И тогда я подумала, нет, милые друзья, плакать вы меня не заставите! Кто такие «милые друзья» – понятия не имею. Наверное, так я к судьбе обратилась. Вытерла глаза и, хотя слезы продолжали литься, запела:

– Когда воротимся мы в Портленд,

мы будем кротки, как овечки,

но только в Портленд воротиться

нам не придется никогда.

Плакала, пела и улыбалась. В комнату заглянула Зинаида, нерешительно вошла, уставилась на меня и вдруг тоже смущенно улыбнулась. Ее старушечье личико разгладилось и стало на минуту юным и красивым.

– Где это – Портленд? – спросила она, наверное, подумала, что я вспомнила, где мой дом.

Ладно, пусть все идет своим чередом. Прочь, мерехлюндия!

25

Мне казалось, если захочу, то смогу любого человека склонить в свою пользу. На Серафиму мои чары не распространились, а дружба с Зинаидой по-прежнему выводила ее из себя. Она неслучайно предполагала, что у нас есть секрет, и пыталась ножницами вскрыть запертый ящик Зинаидиного бюро, где хранилась шкатулка с письмами Дмитрия. Ее застукала Наталья, а Зинаида после этого завернула письма в платок и каждый день перепрятывала: то в комод под белье положит, то в сундук, то в Натальин чулан. Надо сказать, что она беспрестанно их перечитывала, а когда думала, будто я не вижу, прижимала зачитанные клочки папиросной бумаги к своей горбатой куриной грудке, где трепыхалось ее горемычное сердечко. Вот бедняга! Но я тоже с нетерпением ждала писем Дмитрия. В нашей пустой жизни они явились большим развлечением. Только о чем ему писать, я уже не знала, все, что могла придумать, уже придумала.

«Меня тревожит мысль о том, что Вам, человеку с такой сложной и богатой впечатлениями жизнью, скучно переписываться с особой совершенно ординарной, живущей заботами и впечатлениями сегодняшнего дня».

«И сам не заметил, как привык получать Ваши замечательные письма, а когда они задерживаются, тревожусь. – отвечал Дмитрий. – Не кокетство ли с Вашей стороны называть себя ординарной? Меня удивляет и радует живой отклик на всякое событие, и серьезное, и незначительное, что говорит о присущем Вам уме и неравнодушном сердце. Как прелестно Вы описали караульных, стоявших над снятыми с петель воротами перед домом Колтунчиков! До сих пор, перечитывая, я смеюсь над этой потешною историей и неизбывной глупостью человеческой. Пишите мне, пишите о своих заботах и впечатлениях…»

Я бы ему и про Серафиму с Анелькой написала, но на эту тему наложен запрет.

Совершенно неожиданно в темной лавочке букиниста я нашла «Дон Кихота» и заставила Зинаиду купить книжку, хотя и подозревала старомодно-корявый перевод. Как давно я не путешествовала по Испании! Со мной не было моих чудесных книжек с картинками, которые помогали мне попадать в разные города и вспоминать то, что стерлось в памяти! Но кое-что я помнила и без книжек. На второй странице «Дон Кихота» меня посетило вдохновение, и я поспешила к Зинаиде, чтобы использовать его на полную катушку.

«Милый Дмитрий! Мне захотелось рассказать Вам о самом замечательном, что случилось в моей жизни, о поездке в Испанию. Только давайте условимся до поры до времени не обсуждать, с кем и для чего я там была, ладно? Будем считать (и это правда!), что мое личное участие в поездке было чисто экскурсионным. Итак, мы заключили договор, что писать я буду только о том, что сочту возможным.

Путешествие было кратким, но, быть может, мысль о его быстротечности и обострила чувства. Когда мы обладаем чем-то, не боясь потери, то вряд ли можем относиться к этому трепетно и восторженно. А я знала, что праздник мой ненадолго. Время путешествия – зима. Маршрут: от Барселоны через Кастилию в Андалусию, а оттуда по валенсийскому побережью обратно. В городах мы останавливались для их осмотра и ночевки, а большую часть времени проводили в дороге. Мимо тянулись оливковые рощи, миндальные и цитрусовые сады, огороды, спящие виноградники и поля – желтые, зеленые, коричневые, красные, ржаво-кирпичные, лежали они аккуратными заплатами на равнинах, холмах и на горных террасах. И так все было ухожено здесь и красиво, что возникала невольная, глупая мысль: смотрит Боженька на этот край и радуется. Про Бога я думала, потому что часто дорога лежала в горах и смотрели мы на окрестность с высоты, откуда и Он смотрит. Горы тоже разного цвета, от серых до красных, поросшие лесом – зеленые, на юге – укрытые снегами и сверкающие на солнце серебром. В пещерах, как стрижи, живут цыгане. На вершинах гор развалины замков и дозорных башен. В долинах – городки и селения, небольшие и невысокие, а посреди обязательно несколько колоколен. Мелькают виллы, кладбища за глухими стенами, над которыми возвышаются кипарисы. Пасутся стада овец, коз, несколько лошадей или коров, ослик… Я не могла оторваться от этих картин, я хотела ехать и ехать, смотреть и смотреть на них всю свою жизнь.

Характер испанцев, как мне рассказывали, доброжелательный и гордый, темпераментный, но выдержанный. И все это так. А еще они очень вежливы: «Доброе утро», «пожалуйста». Гостиницы были прекрасные, но мы туда только ночевать приходили. Выше всяких похвал – еда. Мне понравилась национальная кухня и особенно продукты, которых на севере в изобилии нет. А вообще-то мне нравилось все, а если и нет, я предпочитаю не вспоминать об этом.

Темнело рано и мгновенно. Кажется, сумерек испанцы не знают. В Барселону приехали затемно, однако до ужина успели побывать на площади с «поющим фонтаном». Он огромный, круглый, похожий на гигантскую клумбу из мириадов струй, принимающих разные формы и бьющих под таким напором, что вода кажется пухом. Этот фонтан подсвечивается и постоянно меняет цвет и форму: то поднимается огромным султаном, окруженным множеством султанчиков помельче, то возникает, словно бутон, разрастающийся и раскрывающийся на глазах. Он опадает и умирает, чтобы через минуту возродиться пунцовым початком, окруженным нежно голубым воротником, цвет которого переходит в кремовый, потом в салатный, в лимонный, а сам початок, бьющий в середине фонтана, растет и растет вверх, светлея, лиловея. Иногда он похож на актинию, которая из пурпурной превращается в золотую, сводит и разводит щупальца, рассыпается и расстилается сиреневыми, розовыми и лазоревыми туманами. Все движения форм и красок его струй происходят под музыку и, кажется, по воле Вагнера, Чайковского, Равеля, а также под торжественно-неземную «Барселону» в исполнении знаменитой каталонской певицы.

За «поющим фонтаном» широкая лестница с фонтанным каскадом поднимается в гору к светящемуся дворцу в короне мощных, расходящихся веером, лучей прожекторов. Погода стояла теплая, народу было много, уличный жонглер развлекал публику горящими факелами. Ощущение невиданной красоты и праздничности потрясло меня. Может, я вспомнила дом, обыденность, скуку, слякоть и грязь петербургской зимы, а может, и нет – красота всегда сильно на меня действовала! – в общем, слезы хлынули из моих глаз, и были они благотворны, словно смыли все беды и горькие мысли. А на следующий день я увидела при свете дня белый город, лежащий на зеленых холмах: средневековые петлястые улочки и прямые бульвары нового времени, высокие дома, перепоясанные коваными балкончиками, витринки магазинов, кафе и баров, соревнующиеся в нарядности. Лоджии, окна и плоские крыши были заставлены кадками с пальмами и горшками с цветущей геранью, украшены гирляндами. Но более всего меня потрясла встреча с творениями великого архитектора Антонио Гауди. Описания тут бессильны. Разве можно вообразить фантастический дом, стены которого – бетонные волны, а кованые решетки балконов – переплетение водорослей. Или «Дом костей»: колонны – кости, а балконы – черепа, оставшиеся от пиршества дракона. Сам дракон – это крыша с переливающейся черепицей-чешуей. Над этим изогнувшимся, обтекающим дом драконом-кровлей возвышается башенка с крестом – меч победителя дракона – святого Георгия. На высокой горе, откуда видна вся Барселона, Гауди начал строить город будущего, сказочный сад с извилистыми дорожками, гротами, аркадами и домиками-«пряниками», будто перенесенными сюда из сказок братьев Гримм. А последним, любимым детищем архитектора стал собор, не похожий ни на один в мире. Гауди отдавал ему все силы и следил за укладкой каждого камня. Жил он аскетом: утренняя молитва, работа, вечерняя исповедь, сон. И так каждый день. Ел мало, деньги отдавал бедным. В старости он тяжело болел, похоронил всех родных и большинство друзей. Он перестал следить за одеждой, на улице его принимали за нищего и подавали милостыню, да он и сам ходил «с шапкой» за частными пожертвованиями, на которые строился собор. Ох, как медленно он строился! Последние полгода архитектор оставался ночевать в незаконченном соборе, в мастерской, чтобы не тратить время и силы на дорогу домой. Гауди знал, что ему не хватит жизни, чтобы достроить собор, но это его не печалило. Он говорил: «Мой заказчик не торопится…» Гауди был глубоко верующим человеком. А собор достраивают и по сей день. Это памятник Создателю в виде величественной горы с высокими утесами башен.

Откуда появилась такая фантастическая архитектура: храмы-утесы и галереи-пещеры? Почему Гауди превращал колонны в стволы деревьев, стены домов в морские волны, изукрашивая их блестящей черепицей и яркими осколками керамики? Я догадалась об этом на дорогах Испании, глядя на красную землю, голубое небо, серебристые, перекрученные стволы олив, переплетение мощных ветвей платанов с раскидистыми кронами-крышами. Медовые, коричневые, розовые горы, вымытые и оглаженные дождями и ветрами, вставали башнями, похожими на башни его собора. Другие башни походили на конические средиземноморские ракушки, усеянные пятнышками, словно окошками. (Такую ракушку я привезла в Петербург). Любовь к родной природе возникла у Гауди раньше любви к архитектуре, а потом они крепко срослись.

Кажется, письмо вышло непозволительно длинным. Но в моей жизни мало веселых страниц, так что незаметно для себя я увлеклась незабвенными воспоминаниями, которые могут показаться Вам не столь уж и интересными…»

Зинаида мне мешала, постоянно требуя пояснений, спрашивая, как писать то или иное слово, но потом я перестала обращать на нее внимание и отвечала автоматически, поглощенная своими переживаниями. Что она думала обо мне в связи с неясными для нее словами? Она ведь даже представить себе не могла, что я не умею грамотно писать и для меня загадка, когда пишут «е», а когда «ять», «і» надо писать или «и». Зинаида засыпала меня вопросами, действительно ли я была в Испании? Разумеется, я этого не помнила. Не знаю, не помню, возможно, я об этом читала. Мы засиделись за полночь, потому что я рассказывала ей про Гауди все, что знала, а когда исчерпалась, с большим успехом сочиняла, уже сама не понимая, правда это или вымысел.

На Зинаиду мои испанские рассказы произвели большое впечатление. На Дмитрия – тоже.

«Ясный свет мой, Муза!

Как я был счастлив получить Ваше письмо! Оно показалось мне не просто увлекательным, но обворожительным, и таким неожиданным образом открыло Вашу натуру, что я не сразу смог взяться за перо и, признаться, до сих пор нахожусь под волшебным впечатлением. Мне кажется, я Вас узнал, понял, и в то же время не понял ничего. Все написанное Вами так живо, так странно, чарующе и так удивительно говорит о Вас как о человеке образованном, чрезвычайно любознательном, легком, неприхотливом и ни на кого не похожем. И я не знаю человека более загадочного и необычного. С нетерпением жду продолжения! В Барселоне я никогда не был, но слышал о ней как о городе непримечательном, грязном и полным трущоб. Как легко чужое мнение укореняется в нас и становится непреложным. Как хотел бы я посмотреть на Барселону, на «дом костей» и фонтан, меняющий форму струй и краски под музыку, понять, как он устроен. Я очарован этой неведомой Барселоной. Все это похоже на чудесные сказки Гофмана…»

– Боюсь, мы переусердствовали, стараясь его увлечь и заинтересовать, – сказала я Зинаиде.

Конечно, в Барселоне еще не могло быть свето-музыкальной фонтанной феерии, и сам город, вероятно, трущобный, ведь отстраиваться он начнет лет через двадцать, а Гауди, как я подозреваю, никакой не архитектор в настоящее время, а сопливый мальчишка.

– Почему переусердствовали? Он пишет, что письмо обворожительно…

– Я совсем не уверена, что написанное нами существует на самом деле. Хорошо, что Дмитрий не был в Барселоне, иначе он просто-напросто разоблачил бы нас.

– А Гауди? Вы же так хорошо и много рассказывали о нем! Вы же не могли это выдумать?

– Я и не говорю, что выдумала. Но я не помню, откуда все это взяла, что видела, что слышала или читала.

– И ладно. Хорошо, что он не был в Испании. Но он хочет продолжения, вы придумаете что-нибудь?

Придумывать не стала. Решила рассказать о Гранаде и об Эль Греко, который жил так давно, что уж здесь-то ошибиться было невозможно.

«Как человека с севера, меня, конечно же, поразило вечное лето. Белые города Андалусии! Там нет нужды отапливать дома, зато окна матовые, это спасает от летнего палящего и слепящего солнца. Возможно, в июле-августе здесь ужасная жара, зато декабрь подобен нашему прохладному июню. И все зелено, потому что много хвойных и вечнозеленых деревьев, листьями покрыты кусты и лианы, а некоторые цветут. Фикусы, известные нам как комнатные растения, оказались огромными деревьями Пальмы, акации в завитушках стручков, цветущая мимоза и алоэ растут на улицах. Агаву и опунцию сажают как изгородь. Не все платаны сбросили листву, но она по-осеннему пожелтелая. В Кордове я впервые увидела померанцевые деревья – дикие апельсины, которыми засажены целые улицы и бульвары южных городов. Есть пышнокронные, есть голенастые – на тонких длинных стволах круглые кроны. И все они густо усыпаны оранжевыми шарами. Испанцы не едят померанцы, но собирают и продают в Англию, а там из них делают варенье. На газонах цветут бархатцы, виолы и розы.

Гранада лежит в объятиях одетой снегами Сьерра-Невады, как раскрывшийся гранат, отсюда, как утверждают, и название города. Гранада – последний оплот мавров, здесь похоронены изгнавшие их Изабелла и Фердинанд, объединившие Испанию и пославшие Колумба в Америку. Здесь находится знаменитый на весь мир мавританский дворец с мраморными, покрытыми кружевной резьбой покоями, открывающимися во дворики, где журчат фонтаны, а в бассейнах резвятся большие красные и серые рыбы. Это сказочные сады с высоким лабиринтом из стриженого кустарника в виде стен с зубцами и арками, с самыми могучими кипарисами и очень крупными декабрьскими чайными розами – по одному роскошному цветку на кусте, поникшему с истомленным видом на длинном стебле. И во всей этой пышности, в соединении роскошной зелени с голыми белоствольными тополями и одинокими зимними розами есть какой-то щемящий оттенок грусти и строгости.

Самого города я почти не видела, гуляла по нему в темноте. Собор уже был закрыт. Мы прошли к нему по узкому проходу, освещенному лишь витринками сувенирных лавок, и попали на темную площадь, где резвились мальчишки, жонглировавшие огнями в чашках, привязанных к тросикам. От этой площади бежали вниз темные улочки, обозначенные лишь светящимися праздничными гирляндами, куда мы не углублялись. На эту площадь я возвращаюсь в своих снах, но мне так и не удается ни в собор войти, ни по улочкам спуститься, и я просыпаюсь среди ночи от печального чувства Неслучившегося. Это был наш единственный день в Гранаде. Мы торопились в гостиницу на встречу Нового года, где ждали изобильные столы, полные яств и вин. На каждом стуле лежал пакет с маскарадными носами на резинке, шляпой с полями, каской или феской, серпантином, бенгальскими огнями и бумажными гирляндами. Все нацепили гирлянды на шеи, надели носы, шляпы и приготовились встретить Новый год. У каждого прибора стояла розетка с двенадцатью виноградинками, их нужно съесть, когда часы бьют двенадцать раз и загадать двенадцать желаний. Я загадала двенадцать раз одно и то же. Потом начались танцы, но почему-то было грустно. А в ночном небе сияли далекие мелкие звезды. Может быть, летом они крупнее?

Хотела рассказать Вам, как испанцы встречают Рождество, как своеобразны праздничные украшения городов, соборы, рынки и повседневная жизнь, но письмо получается чересчур длинным. Завтра я отправлю его, а сейчас напишу еще одно, чтобы послать следующей почтой. Хочу написать об одном из самых гениальных художников – Эль Греко, что позволит мне вернуться в его город, в Толедо.

Сейчас ночь. Тишина. Огней в домах не видно. Здесь рано ложатся спать. И мне кажется, что никакой Испании не существует вовсе. Только в воображении своем я могу вернуться в те города, на улицы, по которым ходила, и те, по которым не довелось пройти, в те сады, сравнимые с райскими. Почему мы не счастливы там, где находимся, почему нам кажется, что счастье в другом месте и в другое время?

Буэнас ночес, друг мой! Это я пожелала Вам доброй ночи по-испански…»

Тут же мы взялись за второе письмо, потому что мной владело вдохновение. Вспоминая Испанию, мою Испанию, где огоньки бахромой свисали с окон и балконов и деревья были усеяны ими, словно светляками, где улицы украшали гирлянды из лампочек и толпился веселый народ, я была дома, в моем мире и времени, а потому глаза мои то и дело наполнялись слезами. Видимо, мое волнение передалось и Зинаиде. «Я не засну сегодня», – сказала она.

26

Ответное письмо Дмитрия можно уподобить ушату холодной воды. В Испании он был!

«Buenas tardes, бесценная Муза! Вы себе представить не можете, насколько интересны мне Ваши письма. Однако Ваше яркое повествование таит более тайн, чем разгадок. Размышляя над ним, я в какой-то момент даже засомневался, не смеетесь ли Вы надо мной, не разыгрываете ли? Но нет, не похоже, Вы превосходно знаете предмет, но смотрите на него – даже не знаю, как объяснить, – совсем с другой, с романтической стороны, нежели я. Да-да, именно такой вывод я сделал: знания Ваши изрядны, глаз приметлив, и это не холодная наблюдательность, а взгляд поэтический.

Передо мной предстала Испания, которую я узнавал и не узнавал. Вы не жаловались на ночлег, на еду, пропахшую вонючим оливковым маслом, на тяжелую и опасную дорогу. Наверняка, Ваш дилижанс был вооружен, как крепость, были наняты солдаты, чтобы отстреливаться от разбойников, и на место Вы прибывали чуть живая от невероятной тряски и испытанной тревоги. Все это Вы отбрасываете великодушным жестом и пишете о прекрасном.

Испания мне знакома. Упоминал ли я в письмах об этом? Я путешествовал с Павлом Феофиловичем от Парижа на юг, в Тулузу, а оттуда на родину Сида, Дона Карлоса и Сервантеса: от пограничной Памплоны, через Бургос и Вальядолид в Мадрид, а потом в Толедо, Кордову, Севилью, Гранаду и Гибралтар. В Гранаде мы остановились у старого знакомца моего воспитателя, у дона Мигеля, а попросту – Михаила Львовича Зембицкого, жившего рядом с Альгамброй в скромном, опрятном доме в два этажа, стоявшем в роскошном, хотя и запущенном саду, спускавшемся террасами с горы. Этот замечательный старик от природы и самого образа жизни был склонен к мечтам, почитывал Шиллера и играл на скрипке. Надеюсь, он жив, по-прежнему обитает в своем романтическом приюте и держит голубей. У дона Мигеля было много домашних животных, которые подходили прямо к столу, когда мы завтракали на воздухе, и выпрашивали пищу, но главным его увлечением были почтовые голуби. С моим воспитателем он предавался мечтам об устройстве голубиной почты между Флоренцией и Гранадой, и не было в этом ничего несбыточного, потому что голубиная почта существует во многих городах Испании и Франции, так что письма доставлялись бы «на перекладных». Эти мечты даже не начали осуществляться, жить Евгению Феофиловичу оставалось недолго, хотя был он крепок и хорошо переносил и климат, и тяготы пути.

В Испанию мы отправились ранней весной, к Пасхальной неделе были уже в Толедо, а вернулись зимой. Я понимаю, что поразило Вас в южном великолепии. Когда, миновав грустные равнины Кастилии и поля Ла-Манчи, мы ступили на земли Андалусии, для меня открылась совсем особенная, новая щедрость природы. Здешние нравы и обычаи, пляски на площадях, живописность нарядов гитан, пение, кастаньеты и гитара, простота и гордость, томность и огонь в глазах, презрение и любовь, об этом бесполезно рассказывать, это нужно увидеть и понять. А вот соборы Испании, после совершенных германских образцов, показались мне лишенными строгой стройности, изящества. Не сразу я смог оценить смешение римского, готского и мавританского, древние синагоги, крещенные в христианство, европейские храмы с образами и мавританскими арками подковой, где сошлись арабские и латинские надписи, смешались Восток и Запад. Не сразу смог я понять эту особую красоту.

С нетерпением жду рассказа о великом художнике Эль Греко, имени которого я даже не слышал, хотя, мне казалось, Толедо обошел вдоль и поперек. Я хорошо помню кафедральный собор с величественными сводами, полный статуй, картин и позолоты. Помню бесценную резьбу хор с бесчисленными, тщательно отделанными фигурками людей, зверей и деревьев, от которых пестрит в глазах, сокровища ризницы, камень со следами ног Богородицы. Но истинной драгоценностью я назвал бы мраморное изваяние Мадонны с младенцем. Она стоит, как живая, не позирует, лицо простое, доброе, слегка наивное, с полудетской улыбкой, в линии носа есть что-то неправильное. Это не идеальная красота, какой в действительности не встретишь, не классическая строгость, какая влечет холодность. Подобная женщина могла жить на земле. Никогда не видел такого полного и художественного воплощения, разве что в произведениях Мурильо. Его женские лица, несмотря на свою идеально-дивную красоту, живые. Жду Вашего письма об Эль Греко. Я не заметил его картин, должно быть, потому, что на них не указал Павел Феофилович, ведь я всего лишь слепок со своего воспитателя. Эстетическое понимание изящных искусств, всякого рода художественное развитие, начитанность и общее образование – все от него. Меня увлекает красота искусств, и я к ней отзывчив, но всю жизнь был в значительной степени погружен в свою зоологию, так что Вы должны простить мою не слишком большую осведомленность…»

А вот его следующее письмо:

«Почему я не видел Эль Греко? Как могло такое случиться? Я хочу вернуться в Толедо, найти, узнать по Вашим описаниям его картины, не похожие ни на какие другие. Представляю, как мы с Вами идем по Толедо в собор. Как бы хотелось услышать обо всем, что Вы знаете и любите, из Ваших уст, порасспросить о тонкостях. Никак не могу объяснить Ваше нежелание личной встречи. Если требуется исполнить какой-нибудь церемониал, я исполню, только скажите, я найду способ быть Вам официально представленным. Просто мне казалось, Вы достаточно свободны от чрезмерных условностей. Та искренняя простота, с которой Вы пишете о себе, так странно противоречит недоговоренности, что невольно закрадывается мысль о какой-то тайне, которую Вы не хотите открыть. Право, не знаю, как Вам это объяснить, но иногда мне кажется, что мы с Вами давным-давно знакомы и дружны. За это время я так узнал Вас и почувствовал, будто много лет прожил рядом и много говорил с Вами. Из Ваших писем я понял, что Вы свободны и нет никаких препятствий нашей переписке. Может быть, это не так, есть у Вас какие-то обязательства перед кем-либо, или дело все-таки в Ваших домашних? В своих предположениях я зашел так далеко, что напридумал много всякой всячины, о которой и говорить не стоило бы, но мне очень важно знать истину. Быть может, ныне Вы живете в бедности и смущаетесь в этом признаться? Не бойтесь, милый друг, на мое отношение к Вам это ничуть не повлияет. А еще я подумал, вдруг тот чудный портрет, что Вы прислали, – фантазия? Знаете, что я ответил бы, признайся Вы мне в этом? Я бы сказал, что приму любую Вашу внешность, потому что внутренне Вы еще лучше портрета. Вы же сами больше всего цените в людях прямоту, так скажите прямо, без стеснений, как старому другу, в чем тут загвоздка?

Не сочтите за бесцеремонность мои вопросы, но ответ на них чрезвычайно важен для меня. Скажите правду, какой бы горькой она ни была…»

– Что же теперь? – спросила Зинаида плачущим голосом, и сама ответила: – Конец всему.

Она выглядела донельзя растерянной, глаза ее наполнились слезами. Вообще-то плакать следовало мне. Как только я подумала о конце переписки, мое тошнотворное существование в допотопной Коломне показалось совсем невыносимым. Письма, как ни странно, поддерживали во мне интерес к жизни, наполняли ее положительными эмоциями. «Переписка с Вами стала для меня необходимостью», – писал он. «Узнал Вас и почувствовал…» Это меня он узнал! А Зинаида воображает героиней себя. У нее выкатилась слеза, и она сообщила:

– Как бы я хотела ходить с ним по Толедо… Но это невозможно…

Черт знает что такое!

Я бы встретилась с Дмитрием, но я не могла ему даже написать. Я бы плюнула на незнание старой орфографии, но ведь почту контролировала Зинаида. Хотя, конечно, главная заковыка в том, что я не смогла бы дать ему внятное объяснение, кто я такая.

– Не могу без его писем, не хочу… – Слезы катились у Зинаиды по щекам, лицо сморщилось и стало совсем асимметричным.

– Только не распускайте нюни, и так тошно. Будут письма, все будет.

– Вы знаете, как ответить? – встрепенулась она.

– Как-нибудь ответим. Хорошо бы помучить его ожиданием письма. Я бы его помариновала…

Мариновать Дмитрия Зинаида категорически не хотела. Мы прогулялись по Фонтанке и вернулись сочинять письмо, но сначала долго не могли избавиться от Анельки, а затем, уже в закрытую дверь, стучала Серафима, требовала ее впустить и переругивалась с Зинаидой. Потом мы долго молчали, я стояла, глядя в окно. Наконец Зинаида взяла перо и приготовилась писать, словно послушная школьница.

Раньше в такие моменты я ощущала себя драматургом, режиссером и актрисой, исполняющей главную роль. Одна в трех лицах, я была почти всемогуща, я творила придуманную жизнь, управляла ею. Сейчас я знала, что скоро спектаклю конец. Сбросив чужие костюмы и судьбы, разойдутся актеры, погаснут софиты, и сцена погрузится во тьму. Я останусь одна. Выход из роли для меня – в никуда. Хотя нет… Где-то в уголке, за кулисами, я услышу тихое поскуливание и найду, чуть не наощупь, маленькую кучку тряпья и костей по имени Зинаида.

– Вы понимаете, что когда-то это должно закончиться? – спросила я. – Сейчас мы продлим переписку, но рано или поздно зайдем в тупик.

Зинаида покорно кивнула головой и принялась писать.

«…Я действительно свободна, никто и ничто не мешает нашей переписке, которую я не просто ценю, а нуждаюсь в ней, нуждаюсь в дружеском участии и разговоре. Не торопите меня, милый Дмитрий, не спешите получить объяснения. И не случайно я прошу Вас повременить с личной встречей. Поверьте мне на слово – так надо для моего благополучия и спокойствия моих близких. Давайте жить текущим моментом и радоваться тому, что есть. Не придумывайте ничего, Бога ради, я еще не впала в нищенство, и портрет, присланный Вам, весьма похож на оригинал…»

По улице пробежала кудлатая собака. Было тихо. И я представила его, в светлых брюках, темном сюртуке, не в цилиндре, а в шляпе с полями. Вот он стоит на фоне Колтунчиковых ворот, вглядывается в наши окна. Лица подробно рассмотреть не могу, но это он. Мне ли его не узнать?

– Сейчас мы поддадим жару! – пообещала я Зинаиде. – А что нам терять?

«Вы даже представить себе не можете, какую помощь и надежду я черпаю в Ваших письмах. Вы искали меня в страшный день пожара? Я тоже искала Вас в тот день и на следующий, и раньше, в другое время, в других местах. На каменных улочках Толедо и на маленьких площадях в толпах туристов я всматривалась в лица, уверенная, что узнаю Вас. Я искала Вас в сновидениях. Как и Вам, мне чудится, будто я знакома с Вами долгие годы. Я ждала Вас веками. Мне кажется, я узнала Вас. Сейчас я сижу у окна, и вижу Вас на другой стороне улицы, возле ворот дома Колтуновых, вы стоите и смотрите в мое окно, на меня. Это не безумие, а всего лишь жалкая попытка воображения сделать мечту реальностью…»

– Это чересчур, – сказала Зинаида, вытирая глаза. – Такое нельзя отправить. – Мы плакали обе, каждая о своем и об общем.

– Если хотите, напишем, что все ложь, а Муза – мифологический персонаж. Финита ля комедия! Хотите?

– Не хочу.

– Ладно. Тогда будет второй акт, кульминация – ударная часть пьесы, высший накал страстей. Но, к сожалению, после кульминации следует скорая развязка. В общем, так:

«Жил-был один чудесный художник по фамилии Шагал. Сам он не шагал, не шел, не бежал, а летал. Он был евреем и с детства узнал притеснения. Когда он был маленьким, ему казалось, что за ним и его семьей все время кто-то гонится. Потом он вырос, стал знаменитым и за ним, конечно, никто не гнался, но пережитое в детстве остается в человеке навсегда и, поэтому, наверное, персонажи его картин взмывали в воздух и летели высоко над городом и предместьем, где никто их не мог застичь и схватить. Так и парил он в небе, не зная, где верх, где низ, и все остальное рядом с ним обретало невесомость, и люди, и коровы, и курицы. И его возлюбленная, жена, когда он ее нашел. Он научил и ее летать. В стихах Шагала есть строка: «Я снова и снова искал тебя – где ты?» Он искал ее до встречи с ней, после встречи и после ее смерти. Это был великий поиск Любви, отраженный в его странных, прекрасных полотнах и в рифмованных строчках. Не знаю, зачем пишу Вам о Шагале, просто я часто вспоминаю этого художника и его картины. Я вообще не знаю, зачем пишу Вам все, о чем думаю. Мне хочется рассказать Вам все-все-все о себе и обо всем, что мне интересно, важно, дорого. Господи, пусть это случится. Мне очень грустно, и я плачу. Не уверена, решусь ли отправить это письмо. Если – да, тогда прошу Вас ответить так, будто его не было вовсе, обсуждать мы его не будем, иначе я умру от стыда. Хорошо? Считайте, что я взяла с Вас обещание…»

Мне чертовски жалко себя. И Зинаиду. Ведь это я втравила ее в эту душещипательную историю. Посмотрела на ее красное зареванное лицо, представила свое и захохотала, а она за мной. Из-за двери послышался голос Натальи:

– Что это вы, Серафима Иванна, ходите тут и подслушиваете!

А в ответ:

– Замолчи, негодяйка!

* * *

Я ни секунды не сомневалась, что Дмитрий напишет, а Зинаида канючила: «Сказке конец. Белыш не прилетит…» Мы ждали голубя у открытого окна, напустив в комнату тучу комаров. Он прилетел!

«…Не знаю, что ответить, чтобы не рассердить Вас. Все, что могу, это повторить слова художника! Если бы к тому же я умел летать…»

Как веселилась Зинаида, прочитав письмо, словно ребенок, хлопала в ладоши и смеялась. А я не представляла, о чем писать в следующем письме.

27

Говорят, что Петербург опустел, потому что все выехали на дачи, хотя из-за холодной весны и припозднились. Особой пустоты я не заметила, тем более соседи наши дач не снимают. Зинаида говорит: «А к чему нам дача? Здесь и так, как на даче. Воздух хороший и сад. Мне дача и даром не нужна».

Томительная тоска меня съедала. В каком-то роде нечто подобное происходило и с Зинаидой, и с Анелькой, мы носили тоску в себе и молчали о ней. Я-то понимала, что с ними происходит, но Анелька обо мне не могла ничего знать, а чувствовала ли Зинаида? Она не выпускала меня одну на улицу, увязывалась за мной, будто чуяла, что пойду я не подворотню искать, а Дмитрия.

Не раз я манкировала посещением церкви, отговариваясь мигренью. Я совсем не боялась, что доктор Нус с его научными познаниями разоблачит меня, а хитроумного батюшки, который мигом определил, к какой вере я принадлежу, опасалась. Может, он и не слишком образованный, зато не в меру сметливый и быстро учинит какую-нибудь каверзу, которая обяжет меня впредь присутствовать на службе. В это воскресенье симуляция закончилась тем, что Наталья насильно прилепила мне по две пиявки за каждое ухо. Доктор Нус говорил, что актер Щепкин, будучи не в силах совладать с возбуждением и усталостью после каждого спектакля, ставил себе пиявки минут на пятнадцать. Анелька же рассказала, что Колтунихины дочки Саша и Маша ставят пиявки, чтоб румянец играл, глаза блестели и было много сил для танцев. Но сейчас меня заботили не бодрый дух и румяные щеки, я не могла дождаться, когда наши дамы и Наталья отвалят в церковь. Тут же, густо посолив пиявок, я оторвала этих чертей. Долго останавливала кровь, много времени потеряла. В дополнение Марфа привязалась с какой-то ворожеей, жившей в Песках, на Матрешкиной улице, в доме, где кабак и два подъезда. Якобы это очень сильная ворожея и живо скажет, кто я и откуда. Еле от Марфы вырвалась.

Быстрым шагом я направилась по Садовой, свернула на Гороховую и перешла Фонтанку. Я сделала большой крюк, чтобы не заблудиться, но эта предусмотрительность вышла мне боком. Я не знала названия переулка, где жил Дмитрий, а вскоре засомневалась, есть ли вообще у него название, настолько место здесь было глухое. О «садах Целибьева» вообще никто не слышал. Не сразу я вспомнила, что, кроме садов, в переулке есть еще и бани Сивкова. О банях сообщили, что они закрыты, а идти до них надо так-то и так. Пошла в указанном направлении, еще раз переспросила дорогу и попала в пыльный переулок, где по обе стороны тянулись деревянные бараки (бани?), а дальше – заборы, над которыми возвышались шапки деревьев. наверное, здесь и должны были находиться «сады Целибьева» и дом Дмитрия.

Сердце билось, как оглашенное, дрожали ноги. Словно в столбняке я стояла, не решаясь пройти вперед, и только поворачивающая в переулок телега и окрик: «Па-аберегись!» – заставили меня очнуться и прижаться к забору. И тут я услышала соловья. Это, без сомнения, был какой-то последний, не нашедший еще подружку, соловей с его посвистом и щелканьем. А потом в глубине переулка я увидела мужчину, и хотя рассмотреть его было невозможно, в страхе подхватила юбки и пустилась наутек. Неслась до Фонтанки, как сумасшедшая, боясь оглянуться, а когда оглянулась, вообще никого не увидела. Смех и слезы!

Где ты?

Где я?

Зинаида встретила меня с поджатыми губами, в лицо не смотрит. «Где была?» С невинным видом и честными глазами: «А где я могла быть? Прошлась по каналу». Недоверчиво и обиженно: «Я ходила к каналу». «Значит, разминулись. А что ты всполошилась?» Я ее приобняла и, подумав, поцеловала в нежно-пергаментную щеку. «Глупенькая ты моя, девчоночка, куда ж я от тебя денусь…» Она подняла на меня глаза. Выражение доверчивой надежды в ее взоре меня убивает. Я же постоянно хочу куда-нибудь деться. И сегодня хотела. В общем, обе растрогались.

* * *

«Муза, свет мой ясный! Наступил какой-то переломный момент, когда мне так много хочется Вам сказать, а сказать нечего, не преступив опасную черту. Вы наполнили мое существование непередаваемой отрадой и особым смыслом. Я уже привык к мысли, что состарюсь одиночкой над книгами и бумагами, в наблюдениях своих, и, конечно уж, не случится в моей жизни опьянения и восторга любви, сердечности и тепла семейного очага. В таковом умонастроении мне, по всем вероятиям, и следовало оставаться. Еще недавно я даже предположить не мог в себе каких бы то ни было романтических идей, и вот, как юноша, мечусь между умилением и тоской, неизъяснимая бодрость и прилив сил в один миг сменяются унынием, сомнением или нежной мечтательностью и сладкой надеждой. Как Амадис или Роланд, я готов стоять под Вашими окнами, даю волю воображению, хочу, чтоб душа моя вместе с Белышом перенеслась к Вам. Словно встретил я Вас после долгой-долгой разлуки.

В начале мая я завершил все свои дела в Петербурге, собирался к отъезду и теперь уж должен был добраться до дома. Меня задержало колечко, принесенное голубем, остановило, перевернуло мое существование. Колечко, как мне показалось, было знаком, неопровержимым доказательством возможного счастья. Не мираж ли это? Я боялся, что однажды Белыш не прилетит или объявится пустой, без Вашего письма, словно Вас никогда и не было. Больно заподозрить в Вас кокетство или игру. Или размечтался я о чем-то недостижимом или недостойном? Скажите, успокойте меня, я приму любой Ваш ответ. Как долго нужно ждать решительного объяснения? Впрочем, я уже объяснился яснее некуда. Теперь слово за Вами. Скажите: не тревожь меня своими излияниями, уезжай, – и я уеду, не обеспокоив Вас ни словом упрека. Простите за несдержанность и безрассудство. Преданный Вам безраздельно…»

– Что мы ответим? – спросила Зинаида, вид у нее был жалкий, затравленный.

– Я не готова отвечать!

Молча надела шляпку, перчатки и вышла на улицу. Зинаида ковыляла за мной, а я шла быстрее и быстрее, чтобы она отставала от меня на несколько шагов. Может быть, именно в такой момент крайнего душевного смятения и откроется мне волшебная подворотня? Я хотела оказаться в ней раньше Зинаиды.

Какая нелепица, я искала любовь, и я бежала от нее. И вот уже стройные колонны Казанского выросли перед глазами. В соборе я машинально перекрестилась и шла, вглядываясь в образа. Не знаю, что я искала, но перед строгой Богоматерью ноги мои сами подогнулись, и я рухнула на колени. «Господи, – взмолилась я, – верни меня домой! Я не могу терпеть эту неопределенность. Сделай хоть что-нибудь, Господи…» Наверное, к ней нужно было обращаться как-то иначе, она же, в конце концов, женщина! Но «дорогая Богоматерь» или «Дева Мария» тоже звучит как-то глупо…

Слезы на меня благотворно подействовали. Я поднялась и рядом восстала кучка тряпья, покрывавшая цыплячье тельце с уродливым горбом. Лицо у Зинаиды тоже было заплаканным. А по Невскому двигалась черная процессия: люди в черном, лошади в черных попонах с гербами; на повозке, под черным балдахином, черный гроб. Впереди и вокруг люди с дымящими факелами. Сзади ведут лошадь в длинной черной попоне. Эта сцена показалась мне чрезвычайно зловещей. Как в немом кино, все звуки пропали, а слышала я только цокот копыт той одинокой, осиротевшей лошади, участвующей в похоронах своего господина. Развернувшись, я бросилась назад, побежала по каналу, Зинаида кривобоко семенила вслед, но я не заботилась о ней. То временное облегчение, испытанное перед иконой Богородицы, улетучилось.

Ворвалась в дом, за мной запыхавшаяся Зинаида. Я не пустила ее в свою комнату, остановившись на пороге.

– Напиши. «Не уезжайте! Муза». Все! Других слов не знаю.

Ответ пришел в тот же день.

«…Останусь столько времени, сколько потребуете…»

28

Резко изменилась погода, пришла жара. Накануне вечером что-то странное творилось в атмосфере, и все домашние сошли с катушек. Во-первых, одноногий непьющий вдовец-типограф напился и устроил скандал с соседом-переписчиком из Пассажа, так что на усмирение был брошен Егор. Потом кто-то из кухонной подслеповатой ветоши заявил, будто видел в коридоре кота. Наверное, это была галлюцинация, потому что весь дом был обшарен, а кот не обнаружен. Потом Марфа шепнула мне, что пойдет к ворожее, не хочу ли я составить ей компанию? А почему бы и нет? Из любопытства.

– Только пойдем с Зинаидой Ильиничной. Но согласится ли она?

– Ей никак нельзя, – отрезала Марфа.

– Ладно, если мне приспичит, я и сама найду. Я помню про Матрешкину улицу и дом, где кабак и два подъезда.

– А про свой дом так и не вспомнили… – заметила Марфа, и мне не понравился ее тон.

Ночью мне приснился мой бывший возлюбленный, Юрик, которого давным-давно я не просто не жалела, не звала, не плакала, я его не желала и вообще думать о нем забыла. Во сне я самозабвенно с ним совокуплялась. А потом он куда-то исчез, что нисколько меня не расстроило.

Петербургская жара при большой влажности кого угодно сведет с ума. Окна в доме позакрывали, но теперь не из-за холода, а из-за духоты. Зинаида попробовала грохнуться в обморок, ее долго обмахивали платками и даже послали за доктором, но не застали дома, а Зинаида пришла в себя и тут же попыталась заставить меня писать письмо Дмитрию. Потом она заснула, я тоже прилегла, и приснился еще один сон. Будто бы меня спросили, хочу ли я увидеться с отцом. Разумеется, да. И я пошла. Похоже, это был Петербург, но места незнакомые, и я подумала, как же я встречусь с ним, если не знаю, где он живет. А потом мне пришла в голову другая мысль: неужели судьба меня ведет к заветной подворотне?

До подворотни я во сне так и не дошла. А проснувшись, стала думать, к чему бы этот сон? Не знак ли это? Но как же мне не хотелось выходить из дома и идти по ненавистному маршруту к Мещанской! Зинаида пребывала в крайнем раздражении, я в хандре и тревоге. Хорошо бы судьба не посылала мне загадочные знаки, а сама подсуетилась, чтобы произошло то, что положено. В конце концов я отправилась к Анельке покопаться в ее гардеробе и подыскать платье полегче и застала такое, что заставило меня забыть и о знаках судьбы, и о своих несчастьях.

Последнее время Анелька вела себя странно. То носу не высовывала из комнаты, то бродила по дому, как привидение, то жрала, как лошадь, то крошки в рот не брала. Я убеждала ее:

– Он вульгарный ловелас! Забудь его! Ты понимаешь, что он плохой парень? – Из Анельки рвались только бессвязные слова и рыдания. Ничего она не понимала. – Это надо пережить, – сочувственно говорила я. – Перемелется, мука будет.

Однако все оказалось гораздо хуже, и настолько, что хуже не бывает. Анелька сидела на полу над горшком, и ее выворачивало. Картина была столь очевидна, что только разброд в моей собственной душе не дал мне этого заметить раньше.

– Кто-нибудь знает? – с ужасом спросила я.

Она дико глянула на меня, а потом прошептала:

– Только Палашка… И Марфа.

Она выглядела ужасно, и я представила, как ей страшно, как она беспомощна и несчастна. Я задала ей вопросы, из которых уяснила, что она вполне понимает сложность своего положения.

– Прекрати рыдания и напряги мозги, – сказала я с наигранной уверенностью, которая должна была ободрить Анельку. – В каком полку он служит? Я его найду! Я всю армию на ноги поставлю! Я им такое Бородинское сражение устрою!..

Она только головой качала, а я понятия не имела, как приступить к поискам. Даже если удастся обнаружить плохого парня, что дальше делать: душеспасительные беседы вести или к начальству обращаться? При всем при том я никак не могу заняться этим сама, потому что я – человек ниоткуда, хотя в полиции мое проживание в доме Зинаиды зафиксировано, а доктор Нус дал в газету еще одно объявление о пропаже-находке, то есть обо мне.

– Ладно, что-нибудь придумаем, – бодро сказала я. – А ты держись. Умой физиономию и вида не показывай, каково тебе! Смейся!

Она послушно сделала попытку, но получился не смех, а кваканье, лицо сморщилось, и слезы потекли с новой силой. А я, многоопытная женщина из будущего, пришла в совершенную растерянность и не знала, как поступить. Ясно было одно, без помощника не обойтись. И самый приемлемый вариант – Серафима. Я сказала об этом Анельке, однако она пришла в неописуемый ужас, повалилась мне в ноги и, уткнувшись в юбки, умоляла ничего не говорить матери. А ведь сама утверждала, что мать ее любит: «Приласкаюсь к ней, так все, что угодно, для меня сделает». Но, может, это касалось нарядов? Я велела ей притворяться веселой, Анелька пошла и притворилась, из гостиной послышались душераздирающие звуки фортепиано.

Странная она девчонка. Либо я переоценила ее просвещенность в женской физиологии, либо она совершенная идиотка. Уходя, она сказала: «Все устроится, я знаю это доподлинно». Не может же она воображать, что это рассосется? Хотя с нее станется…

Я прикинула, кому можно довериться. Зинаиде – нельзя. А Наталья подходит: девка-кремень, практичная и надежная. Но что она может? А не обратиться ли к доктору Нусу? Интересная мысль. И только я об этом подумала, как доктор, чрезвычайно веселый, объявился собственной персоной. Он пришел сообщить нам, что сразу после поста будет сочетаться браком со своей избранницей. В другое время все пришли бы в восторг, забросали его вопросами, а сейчас приняли известие (не столь уж и новое) кисловато. Зинаида жаловалась на сегодняшнюю дурноту и страшное раздражение нервов, Серафима – на головокружение, упадок сил и Анелькин желудок. Анелька завертелась, как карась на сковородке, и принялась всех убеждать, что желудок в полном порядке.

– А что ж такая бледная? – спросил доктор.

– Просто голова болит.

Начались поиски Натальи, чтобы пиявок принесла, но она куда-то запропастилась. Потом Серафима сказала, что не Наталья запропастилась, а Марфа, поэтому Наталья с самоваром управляется и ищет печенье, которое Марфа куда-то запрятала. А Зинаида сказала, что Натальины пиявицы – отдыхают, то есть голодных нет, все сытые. Тогда доктор велел принести свой саквояжик, достал баночку с пиявками и отдал Зинаиде, а она быстро уложила Анельку на диван и приставила к ней пиявки. Этот момент застала Наталья, явившаяся с самоваром, застыла на месте, открыла рот, то ли сказать что-то хотела, то ли воздуха ей не хватало, а затем мне показалось, что ей плохо и она грохнется вместе с самоваром. Но нет, самовар благополучно перекочевал на стол, а Наталья твердым шагом пошла за печеньем.

– Ужасная жара, – сказала Серафима. – Но долго она не продержится, у меня коленки ломит.

Выпили чаю, а доктор все сидел и сидел. Какие скучные и тягостные разговоры мы вели! Похоже, все с облегчением вздохнули, когда он удалился. Но в этот вечер никто не мог угомониться. Вернулась Марфа, и Серафима устроила ей разнос за то, что шляется без спросу, когда в голову взбредет. Зинаида приставала:

– Давайте писать письмо.

– Темы исчерпаны.

Ушла, с негодованием шелестя жесткими складками своей хламиды. Где-то далеко-далеко в небе порыкивало, а потом перестало, словно собиралась явиться гроза, да раздумала. Я вышла в сад. Но на воздухе было не легче, ни одна веточка, ни одна травинка не колыхались. Видела, как через черный ход Марфа выпустила какую-то чуть не пополам согнутую старуху.

29

В комнате я разделась до рубашки и распахнула окно. Небо светилось недолговечным прозрачно-розовым румянцем, зелень в саду Колтунчиков была уже не весенняя, а погрубевшая, летняя. Расхаживая по комнате, я ждала, пока в доме все утихнет и Зинаида уляжется спать, чтобы поговорить с Натальей об Анельке. Наконец, вроде бы, утихомирились. Я снова глянула в окно и обомлела. Напротив, на фоне ворот Колтуновых, стоял мужчина. Я узнала его сразу, это был он, живой, настоящий, а не плод воображения! Я не единожды видела его во сне! Рой мыслей промчался в голове. «Вдруг Зинаида тоже стоит у окна?» «Вдруг это не Дмитрий, а Анелькин Владимир?» «А что, если я спущусь по лестнице, открою дверь и выйду к нему?» Он смотрел прямо на меня, он понял, что я его вижу. Он не мог быть Владимиром, не к Анельке он пришел под окна. Мне казалось, что сердце сейчас выпрыгнет у меня из груди. Он пошевелился, а я поднесла палец к губам и стала озираться в поисках бумаги, чтобы написать: «Уходите, я приду сама». Бросить записку в окно я не успела, за моей спиной стояла Зинаида. Я не слышала, как она вошла, но она была здесь, и она прочла то, что я написала. Скатав записку в шарик, я зажала ее в кулаке, глянула в окно – никого. Но это не могло примерещиться! А может, она его не видела? А может, записку не прочла? Может, вообще ничего не было?

Было!

Зинаида белая, как простыня, шипела с придыханием, со всхлипами что-то вроде: «Так вот ты как… Предательница…» А сама то и дело в окно взглядывала. Объясняться или оправдываться было бесполезно. Она выскочила вон, и только за ней хлопнула дверь, как в небе снова глухо заворчало, и еще раз, куда агрессивнее, пока наконец небо не расколола ветвистая молния, а уж потом так громыхнуло, словно случился горный обвал. Кажется, сама природа не выдержала нашего напряжения, скопившихся в доме страха, тревоги, злобы и смятения. И тут же из комнаты Зинаиды послышались рыдания, которые все нарастали, пока не превратились в вой.

Я влетела к ней одновременно с Натальей. Зинаида лежала поперек кровати со свекольно-красным лицом, уставившись в потолок пустыми глазами, и выла. Наталья принялась за привычное дело, накладывала на лоб мокрые тряпки, которые принесла Палашка, а потом укачивала, сжимая в объятиях. Я испугалась, что Зинаиду хватит удар, однако вой внезапно оборвался, глаза ожили, остановились на мне, словно пришили, и вместе с возобновившимися рыданиями она стала выкрикивать обвинения в мой адрес, как я «лестью и лукавством вероломно втерлась ей в доверенность», «как тетушка была права» и пр. Тут и Серафима объявилась, стала вторить Зинаиде.

Небо настолько заволокло тучами, что впору было зажечь свечу, молнии полосовали небо, а дождь все не начинался. Я смотрела в окно на то место, где стоял он.

Где ты? Где?..

В соседней комнате все стихло. Все разошлись, а немного погодя ко мне тихонько поскреблась Наталья и сообщила:

– Заснула.

– Похоже, с ней это часто.

– Нет, не часто. Марфа говорит, бесы наружу просятся, только я не верю.

– Темная она баба, Марфа, и болтает глупости. А ты хоть знаешь, что у нас с Зинаидой приключилось?

Наталья не знала, но удивительно точно оценила ситуацию.

– Попали, как кур в ощип? Не горюйте, пустое. А вот у меня ужасть такая, что и не знаю, как сказать и что делать.

Я догадывалась, что речь пойдет об Анельке. Говорила же Зинаида, что у Натальи глаз-алмаз, все подмечает. Но я ошиблась. Оказывается, сегодня она весь вечер пыталась поговорить с Зинаидой, но той было не до Натальиных секретов, а теперь тем более, поэтому Наталья решила довериться мне.

– Говорят, наш Афанасий Андреич – убивец! – прошептала Наталья, сделав страшные глаза.

– Что за ерунда?! Когда и кого он убил?

– Кого – не знаю, а знаю – чем. Холерными пиявками!

Я выслушала какую-то галиматью, мало что поняла и велела повторить. Ужасную тайну сообщила Наталье соседка-горничная, которая крутит любовь с Помоганцем. Он «читал тетрадки, где Афанасий Андреич записывал все, что делал», так и узнал о преступлении. Будто бы доктор Нус избавил два семейства от зажившихся стариков-родителей, которые долго болели, а своей смертью умирать не собирались. Вообще-то о подобных историях я слышала, но о способе, который применял доктор – никогда. Якобы он ставил своим жертвам пиявки, насосавшиеся крови холерных больных, и получал за это кругленькие гонорары. Отсюда и внезапное богатство.

Наталью никак не назовешь бестолковой, но как относиться к информации, полученной по «испорченному телефону»? Я вспомнила, реакцию Натальи, когда она увидела, что Зинаида ставит Анельке докторовы пиявки.

– И что же, ты решила, будто доктор собрался умертвить Анельку холерными пиявками?

– Спаси, Господи!..

– Все это гнусные и несуразные сплетни, – рассудила я. – Доктор действительно проводит какие-то опыты на пиявках, но вряд ли Помоганец правильно понял то, что написано в тетрадках. А откуда разговоры о свалившемся с неба богатстве, тебе известно?

– Ох уж, известно. Голова кругом! Сама не знаю, что говорю, да только все говорят.

– Что говорят?

– То, что трудами праведными не наживешь хоромы каменные. А он и дрожки щегольские парные завел.

– Это Серафима говорит. А ты повторяешь? Как не стыдно! Ты же доктора с детства знаешь.

– Об этом все соседи судачат. Как Зинаиде сказать? Ее сокрушат такие толки.

Черт знает что… Посмотрела я на Наталью и решила помолчать об Анельке. Утро вечера мудренее.

Уснуть я не могла. Думала о докторе. Может быть, его предстоящая женитьба и боязнь потерять наследство спровоцировала Помоганца на ложь? Происхождение докторова богатства доказать не трудно, нашелся дядька-завещатель, счастье доктору привалило, вот и все. А что с холерными пиявками – это выше моего разумения.

Дождь так и не пролился, разрядки не наступило. Молния временами посверкивала, гром гремел, а потом все затихало. Я встала и зачем-то подошла к Анелькиной комнате, постояла под дверью. Тишина. Тут меня застукала старая хрычовка. Требовала сказать, зачем я шляюсь под их дверями, обозвала «душепродавицей». Она была совершенно пьяна.

Завтра, не знаю как, а придется налаживать отношения с Зинаидой и заниматься невесть чем: искать негодяя, который обрюхатил девчонку, и оторвать язык Помоганцу-пакостнику, а лучше – поговорить с доктором. Абсурд какой-то! Интересно, что для Натальи я авторитет. Она чувствует, что не хочу Зинаиде плохого. И правда, не хочу. Но что ж поделать, если она не может быть счастливой…

Я пыталась заснуть, представляя Дмитрия таким, как видела его сегодня, и, надеясь, что увижу во сне. Задремала, но до сновидений дело не дошло, разбудил меня нечеловеческий крик. Я вскочила, трясясь от нервной дрожи, но кругом было тихо, если не считать шума ливня и громыхнувшего грома. Только это был не гром, и присниться такой крик не может. К Зинаиде мы с Натальей ворвались одновременно и чуть не сбили ее с ног.

– Что там, что?.. – лепетала Зинаида. Тут крик повторился, и мы уже втроем ринулись по коридору, где возле открытых дверей к Анельке, не решаясь войти, уже приползла кухонная ветошь.

В комнате был густой сумрак, но, несмотря на это, я хорошо видела хрипящую Анельку со свинцово-серым лицом, запавшими глазами, окаймленными темными кругами, заострившимся носом и разметавшимися по подушке волосами. Во всеобщем плаче и воплях явственно был слышен Анелькин хрип, изо рта ее что-то текло, а нижнюю челюсть перекосило, словно ее свела судорога. Она была по грудь накрыта тяжелой периной. Я подумала: словно гробовой плитой, и вдруг поняла – она умирает, это агония. Слышать и смотреть на это было невозможно. Наталья поддерживала Зинаиду, которая не стояла на ногах, а Серафима навалилась на перину в ногах умирающей и, словно в беспамятстве, производила какие-то страшные механические звуки, похожие на икание, пока внезапно не подняла глаза-уголья, обведя взглядом комнату и остановившись на мне. Я повернулась и вышла, прислонилась к стене и стояла без мыслей и чувств, совершенно отупевшая. Из этого состояния меня вывел рыдающий голос Серафимы: «Палашка, беги к квартальному, эта гадина отравила мою дочь!» Что-то выкрикнула Наталья, но карга ее заглушила: «Приказываю! Сейчас же!..» Зинаида завизжала и забилась в припадке.

Побежала Палашка к квартальному или нет, я не видела, потому что скользнула по коридору к лестнице и вниз, к черному ходу, а, оказавшись в саду, остолбенела: словно кто-то вылил на меня ушат холодной воды. Дождь лил стеной, ушат был безразмерный. Я прошмыгнула вдоль дома, чтобы не увидели из окон, за дровяники, а оттуда, прихватив с веревки чью-то вывешенную сушиться и забытую на дожде юбку, в сад. Ночная рубашка в миг промокла и прилипла к телу, мокрую юбку я натянула через голову на плечи, как пелерину. В переулок протиснулась, отодвинув доску забора, и помчалась к Фонтанке. Я панически боялась квартальных, дворников, даже случайных прохожих, пережитое не способствовало здравому рассуждению, хотя в этот глухой ночной час и непогоду, пока на улицах буйствовал мой союзник дождь, все они сидели под крышей.

Под гром и молнии, под потоками ливня неслась я, будто меня травили собаками. Распущенные мокрые волосы облепили лицо, подол рубахи обхватывал ноги, словно хотел остановить. Я ни секунды не думала о том, куда бегу, но бежала я к Дмитрию, причем коротким путем, не тем, что первый раз. Ничего не видя из-за дождевых струй и ужаса, ориентируясь лишь на Измайловский собор, очень скоро я поняла, что заблудилась.

Я совсем обессилила и двигалась без всякого разумения, но потом пришло второе дыхание, за ним – третье. Я вернулась на набережную и – о чудо! – вскоре оказалась возле Семеновского моста! Я узнала его, потому что перед ним была площадь с полукруглыми домами. Но теперь пугали казармы, я боялась, что меня увидит какой-нибудь караульный, там же, наверное, охраны полно. Дрожа, как осиновый лист, и озираясь по сторонам, я продолжала бежать. «А ведь девчонка отравилась! – внезапно подумала я. – А не помог ли ей доктор?» В глазах у меня все еще стояло перекошенное синее лицо несчастной маленькой Анельки.

Я говорю, что бежала, потому что мне так казалось, а на самом деле я еле тащила ноги, шлепая по грязи. До недавних пор от нервного и физического напряжения я не чуяла холода, а теперь тряслась, как цуцик. Расстояние от Коломны, даже учитывая самый короткий, хорошо известный путь и приличную погоду, преизрядное. Когда я нашла переулок с банями, то не знала, верить своим глазам или нет, это было чудо. За банями тянулись заборы, до которых я прошлый раз не дошла. Левый и больший участок я сочла «садами Целибьева», потому что на противоположном, среди зелени, виднелся дом. Он был построен не по красной линии, но ведь Дмитрий и писал, что расположен дом в саду. Кажется, я плакала, хотя и сама не понимала – слезы это или дождь. С моей одежды стекали потоки воды, и выглядела я так, словно меня постирали в луже. Небо меж тем просветлело, гроза ушла, а дождь стал ленивым. Ощущение времени у меня было потеряно, но, похоже, неумолимо близилось утро. До того как на улице появятся люди, нужно был обрести укрытие.

Я нашла калитку, разумеется, она была заперта. Постучала, сама испугалась своего стука, но никто не открыл. Отправилась в обход. Участок тремя сторонами выходил на разные улочки-переулки и был окружен глухим высоким забором, перелезть через который я не могла. Обогнув весь участок и следуя по непролазной грязи параллельного переулка, я обнаружила, что соседний участок огорожен чем-то шатким и валким, к тому же с прорехами, через одну из которых я и проникла внутрь. Таким же ветхим заборчиком он отделялся от участка, где по моим предположениям жил Дмитрий. В одном месте загородка вообще прогнулась и завалилась.

По тому, как стало тихо, я заметила наконец, что кончился дождь, а потом услышала птичий голос, короткое чив-чив-чив. Я пошла к деревянному дому. Какой-то странный он был, словно недостроенный. Испугалась, что дом нежилой. На широкое крыльцо выходили два больших полуциркульных окна. Заглянула в одно, в другое – ничего не высмотрела. Попробовала постучать, стучала, наверное, очень негромко, потому что сама не расслышала стука из-за бьющегося сердца. Однако к окну кто-то подошел, щелкнул замок, распахнулась дверь.

Бог ты мой! Я закрыла лицо руками, страстно желая упасть в обморок, и желание мое почти исполнилось, потому что я совершенно ослабла и покачнулась, но не упала. Крепкие руки бережно подняли меня, и я полетела, прижавшись к груди своего единственного. Я знала, что теперь меня никто не настигнет, мне ничто не угрожает, со мной родной человек, который уже раньше нес меня, прижимал к груди, спасал в ночных кошмарах, я узнала его. Потом он осторожно поставил меня на пол, а я все еще не могла разжать руки на его шее, и, кажется, он целовал мои мокрые слипшиеся волосы.

Прибежал немолодой человек, убежал и снова возник с какой-то простыней, в которую меня завернули. И только тогда я увидела Дмитрия в смешных белых портах с голой грудью, перепачканного грязью, которой я измазала все вокруг. Я засмеялась. Конечно, это был нервный смех. А Дмитрий стал быстро натягивать брюки и рубашку.

– А ведь мне некуда идти, – сказала я, смеясь и плача.

– Вам не надо никуда идти. Вам надо умыться и переодеться.

30

– Я так хочу есть, что съела бы лошадь, – сказала я и опять засмеялась и заплакала. – Где можно помыться?

Он взял меня за руку и повел в кухню, большую и по сравнению с бакулаевской очень опрятную. Светлый, словно только что выструганный пол, начищенные котлы, тазы, сковороды, никаких грязных тряпок. Посредине кухни деревянный стол с чистой выскобленной столешницей. Немолодой дядька – я догадалась, что это Кузьма – запалил печку и поставил греть бак с водой, а Дмитрий принес холодную курицу, хлеб, свежие огурцы, какое-то питье. Я поняла – здесь не постятся. Меня стало знобить, но я и пожаловаться на озноб не успела, как была заботливо укутана пледом. Сидя у печки, я ела куриную ножку с огурцом. От тепла, счастья и покоя меня разморило, показалось, что наконец-то я дома. Потом – не помню.

Очнулась в постели, и недавнее ощущение радости и покоя вернулось с утроенной силой. Я лежала на чистых простынях в балахонистой рубашке. Вчера я была уверена, что утром не смогу двинуть рукой-ногой, буду валяться в жару, потому что воспаления легких после моей ночной прогулки не миновать. Ничего подобного, я чувствовала себя совершенно здоровой, бодрой и счастливой, будто стояла на пороге новой неизведанной жизни, путешествия, приключения. Я подвязала закрытые темно-зеленые шторы на большом полуциркульном окне, распахнула его, и в комнату хлынула летняя утренняя свежесть, запах травы, жасмина и бог знает чего. За окном был сад. Какая отрада, я всегда мечтала проснуться и распахнуть окно в сад!

Конечно, это была комната Дмитрия, именно в такой, чем-то очень для меня милой, он и должен был жить. Стены обшиты деревянной доской, обоев нет, наверное, и дух поэтому свежий. Над тахтой, где устроена постель, и под ногами – ковры. Окантованные акварели на стенах. Книги и папки на полках, этажерке и даже на полу. Большой стол, заваленный бумагами, массивный чернильный прибор, лампа, смешной и симпатичный микроскоп с медной трубой. Печка-голландка. Кресло. Кроме тахты, есть еще угловой диван и перед ним круглый столик под льняной скатертью. А еще часы с фарфоровым циферблатом, на котором нарисована ветка, а на ней скромная серо-желтая птичка. На часах шесть утра. А я-то была уверена, что проспала часов двенадцать.

Выглянула в коридор. Никого. Тишина. Приоткрыла дверь в соседнюю комнату – пусто, даже мебели нет. В следующую – та же картина. Еще в одну… И тут меня охватила паника. Осторожно открыла дверь туда, где спала. Почему-то вообразила, что и там все должно исчезнуть. Нет, все на месте. Пошла дальше исследовать дом, пока не наткнулась на кухню. Кухня была такой же, как вчера. Это меня немного утешило, а еще больше то, что на плите стоял чан с горячей водой, внизу корыто и ушат с холодной, а на скамейке чистая одежда. Я наполнила корыто и, скинув балахонистую рубаху, залезла в него. Можно было бы и понежиться, поскольку у корыта существовал подголовник, но тревога в связи с пустым домом, лестницей на второй этаж, куда я так и не поднялась, а также то, что кто-то может застать меня здесь, все это заставило быстро помыться, облачиться в свежую рубаху, между прочим, мужскую, и халат, доходивший до пят. От халата пахло Дмитрием, я как будто узнала этот запах и блаженно принюхивалась. Я вообразила себя девушкой из сказки, жених которой был чудищем. Ночью он мог принимать человеческий облик, а к утру становился жутким уродом и прятался, однако выполнял все желания своей любимой. В общем, какая-то вариация «Аленького цветочка». А для счастья всего-то и нужно было не отречься от любимого, тогда он из чудища стал бы прекрасным принцем. Смогла бы я это выполнить, не зная заранее, что чудище обратится принцем? Сказать честно, не знаю.

Я снова выглянула за дверь. Наверное, Дмитрий услышал возню в кухне и ждал, пока я выйду, сидя на ступеньке лестницы на второй этаж. Потом мы стояли друг против друга и молчали, почему-то чрезвычайно смущенные. Волосы у него были полуседые-полурусые, взгляд открытый, глаза серьезные, пытливые и веселые, как у мальчишки. Мне очень хотелось дотронуться до его бородки, чтобы узнать, насколько она мягкая, но, разумеется, это было невозможно, хотя я не забыла ночную эйфорию, как с рыданиями упала в его объятия. Нарушила молчанье я.

– Мне столько всего нужно вам рассказать.

– А времени у нас много?

– У меня – да. Вся жизнь.

– У меня тоже.

Тут появился Кузьма и повел меня в туалетную комнату. Он сказал, что принес корыто в кухню, чтобы мне было теплее мыться, в туалетной – холодно. Я спросила, кто меня вчера раздел, на что Кузьма без всякого смущения сообщил, что раздевал и укладывал меня он. И я тоже не смутилась, в Кузьме было что-то вызывающее доверие, будто он ухаживал с детских лет не только за Дмитрием, но и за мной. Он не был похож на мужика. А на кого – не знаю, может быть, на провинциального актера. А бороды у него не было. Лицо доброе, мягкое, озабоченное. Мужчина-нянька.

– А как ваше отчество?

– Кузьма Кузьмич. Но зовите просто Кузьма.

– Я буду звать вас Кузьмич. А вы меня – Муза. И не спорьте.

Я расчесала волосы, а заколоть нечем, вид у меня был живописный. Мы с Кузьмичом и Дмитрием разговаривали в кухне, я знала, что должна прийти Катерина, женщина, которая готовит и убирает. Она о моем ночном появлении ничего не знала и, обалдевшая, застыла в дверях. Честно говоря, я тоже немного прибалдела, поскольку кухарка оказалась не какой-нибудь изношенной бабой, а красивой русской деревенской красотой черноглазой, черноволосой девахой лет тридцати.

– Катя, здесь все свои! – сказал Дмитрий. – Прошу любить и жаловать Музу Николаевну, нового товарища в нашей маленькой, но дружной компании.

Катерина смотрела на меня широко открытыми глазами, и в них я прочла все. Ошибиться невозможно, это были безжалостные, прожигающие насквозь глаза соперницы. Вот те раз! Да она влюблена в Дмитрия по уши! Думаю, и она по моему оценивающему взгляду поняла, что я ее раскусила. А вот Дмитрий не заметил, какой поединок произошел между мной и кухаркой. Она собралась ставить самовар, а он, указывая на кучку моего мокрого тряпья, валявшегося здесь же, попросил:

– И вот еще что, Катюша, заберите, пожалуйста, одежду.

– Постирать? – спросила она глухим голосом.

– Выбросить, – ответила я.

Интересно, что он называл ее на «вы».

Пока закипал самовар и готовился завтрак, мы с Дмитрием сидели в его комнате. Я испытывала странную опустошенность, словно Катерина выпила из меня всю энергию своим вампирским взглядом.

– Она в вас влюблена, – наконец сказала я.

– Вы думаете? – Дмитрий уставился на меня с шутливым удивлением. – Вообще-то она замужем и у нее двое ребятишек.

– Разве это помеха влюбленности?

– Если вас волнует, не взаимно ли ее чувство, – сказал он очень серьезно, – то должен сообщить вам: нет, не взаимно.

– Простите. – Я схватилась за щеки. – Я, кажется, покраснела.

– Ничего, мне даже приятно ваше заинтересованное ко мне отношение.

И тут мы разом захохотали. И подумала: конечно, это Он! Я его нашла! Как с ним легко и свободно. А Катерину – к черту!

– Не знаю, как вы отнесетесь к моему рассказу, кое в чем я обманывала вас… – сказала я.

– Мне кажется, я догадывался об этом. Но говорите же, не робейте.

И я рассказала ему, как попала в дом Бакулаевых, как мы с Зинаидой выпустили голубя полетать, получили первое письмо, написали ответ и так далее.

Он слушал очень внимательно, но скоро за дверью послышались шаги, и пришлось прервать рассказ. Мы отправились в кухню завтракать, но кусок мне в горло не лез под взглядами Катерины, я даже подумала, что такая и сглазить может. А потом Дмитрий попросил ее приготовить для меня комнату, а мы отправились продолжать наш разговор.

– Честно говоря, мне очень не хочется говорить о бакулаевском доме. Я словно сердцем оттаяла, а надо снова возвращаться в тот кошмар. Ведь я самого страшного еще не рассказала.

– Не обязательно все сразу, – сказал он. – Меня во всей этой истории беспокоит ваша потеря памяти, это очень необычно и тревожно.

– Тут все необычно и тревожно. И лучше я расскажу вам все до конца.

Я знаю, как психика человека сохраняет его от непереносимых воспоминаний, она стирает их из памяти. Прошло еще слишком мало времени, чтобы это случилось со мной, но уже и теперь события минувшей ночи как будто отдалились. Если б не возвращаться к ним, я бы вскоре поверила, что все это мне приснилось. Но, рассказывая о последней ночи в доме Зинаиды и об Анельке, картина страшной комнаты в полумраке, наполненной предсмертными хрипами, так живо нарисовалась в моем воображении, что я заплакала.

Он взял мои руки в свои, и словно ток прошел по всему телу, каждая жилочка во мне затрепетала. Я сжала пальцы, как будто схватилась за поплавок.

– Вообще-то я не плакса, просто в последнее время много пришлось пережить, и у меня, конечно, нервы не в порядке. Но это пройдет, не обращайте внимания.

– Если от этого легче, плачьте без стеснений. – Он был чрезвычайно серьезен.

– Признаться, я очень напугана. Боюсь, что меня заберут в полицию и посадят в тюрьму. Я – человек ниоткуда. Старуха будет утверждать, что я преступница, отравительница. Не знаю, как поведет себя Зинаида. Для нее я – предательница. Вы-то верите, что я не убийца, не закоренелая мошенница и обманщица?

Ответить он не успел, потому что я не в первый раз услышала скрип половицы, быстро встала и распахнула дверь. От неожиданности Катерина дернулась, впрочем, мгновенно взяла себя в руки и спросила:

– А что на обед готовить?

– Да все что угодно, – ответил Дмитрий. – Это вы лучше меня знаете.

– Да она же подслушивала. Она все слышала, – зашептала я, когда Катерина удалилась. – Конечно, у меня мания преследования… Но все это очень неприятно.

– Не волнуйтесь, я поговорю с ней, – сказал Дмитрий. Видно было, что он раздосадован. – Я виноват, что не придал нужного значения вашему состоянию и ситуации.

– Мне очень неприятно, что у нас все начинается с обмана, с какой-то неразберихи… Как вы можете мне верить?

Он взял с письменного стола часы, открыл крышечку, и на ней внутри я увидела свой рисуночек – портрет.

– То, что я писал в письмах, правда. И то, что вы писали, – правда. Не бойтесь, я вас в обиду не дам, обещаю. И я хочу показать вас одному хорошему доктору, я не верю, что ваша память потеряна безвозвратно. А еще мне печально думать о том, что вас кто-то ищет. И этот кто-то – ваш муж или жених. Глядя на вас, невозможно представить, что вы не замужем.

– Если вас это печалит – успокойтесь и не печальтесь. Никто меня не ищет, нет у меня ни мужа, ни жениха.

– Как вы можете быть в этом уверены?

Теперь я взяла его руки в свои и поняла, что не могу от него оторваться. Господи, я люблю этого человека! И придется все ему рассказать. Пусть это невероятно, дико, глупо, но другого пути нет.

– Просто я знаю об этом. И я думаю, что между мной и вами не обман, а недоговоренности. – Я смотрела на него, а он на меня. И я тонула в его глазах. – Обещаю рассказать вам все, никаких тайн у меня от вас не будет. И ничего позорного, ничего бесчестного в моих секретах нет, клянусь вам. Только не торопите меня… Как я устала! И вообще, и в частности…

– Сейчас вы поспите, – сказал он. – Пока здесь, а к вечеру вам будет приготовлена комната. Живем мы просто. На первом этаже устроена только эта комната, кухня и туалетная, а восемь комнат пустуют. Комната Кузьмы на втором этаже. Там же и голубятня. Едим мы все вместе, на кухне. Думаю, для вашего спокойствия нужно попрощаться с Катериной.

– Не надо принимать скоропалительных решений, и ничего из-за меня не надо менять. Я думаю, что отдохну и все покажется не так уж страшно.

Дмитрий сам принес мне горячего чаю с какими-то травками и ромом, как лекарство, и я погрузилась в полную безмятежность, где не было мыслей и страхов. Я дышала воздухом его комнаты и постели, я слышала птичьи голоса за окном. Я заснула мгновенно и так же проснулась. Шел пятый час и, оказывается, моего пробуждения ожидали сапожник и модистка, которых привез Дмитрий.

– Я в женских нарядах ничего не понимаю, – сказал он, – зато мадам очень хорошо понимает, но очень плохо знает по-русски. Она француженка.

– А я не знаю по-французски, – сказала я, – так что не уходите, на всякий случай.

Однако присутствия Дмитрия не понадобилось, с модисткой мы прекрасно друг друга поняли без лишних объяснений. Сапожник снял мерку с ноги, а потом мы с модисткой уединились. Она привезла целый пакет белья и даже платье, которое привело меня в восторг. Оно было тут же подогнано по моей фигуре, и мы взялись рассматривать парижские журналы мод, прелестные и смешные, с лощеными франтами во фраках, сюртуках и пальто, в лоснящихся цилиндрах, в шляпах с полями, с тросточками. Они стояли группами на фоне деревьев и прогуливались с дамами по саду. А неземные кукольные дамы были представлены в домашней, прогулочной и бальной одежде, с веерами, маленькими зонтиками, цветами в волосах, в пышных юбках, отделанных воланами, кружевами, лентами, бахромой, пуговками, складочками, сборочками, рюшечками, в пальто-ротондах, с муфтами. Барби девятнадцатого века, источающие томность и негу, с узкими покатыми плечами, осиной талией и пышными, как махровые цветы, юбками.

«О-о-о!» – восклицала модистка и щелкала пальцами, выражая восторг. «Ф-р-р!» со сморщенным носом – выражение недовольства. Мы размахивали руками, присвистывали, причмокивали и обменивались отдельными словами. Эти моды совсем не казались мне нелепыми и неудобными, как раньше, а общение с модисткой чрезвычайно занимало и радовало.

Когда мы изучили журналы, модистка меня обмерила с головы до пят и помогла надеть обнову. Платье было украшено изумительным рисунком: на подоле – густой цветник, который редел ближе к талии, пока наконец не распадался на отдельные букетики. Модистка, тыча в подол, повторяла: «Медичи, Медичи». Что ж тут непонятного, так назывался этот рисунок! Модистка помогла мне и причесаться, а уж тогда был приглашен Дмитрий. Судя по всему, я произвела неотразимое впечатление, отличное от того, что раньше, когда выступала перед ним в мокром тряпье или бесформенном халате. Эта сказка называлась – «Царевна-лягушка», только жаль, преображение обошлось без поцелуя.

Теперь они с француженкой обсуждали заказ и, как я с изумлением поняла, запланированного количества одежды хватило бы на костюмерную для маленького театра. Модистка показывала фасон, который мы с ней выбрали в журнале мод, делала отметки и поясняла Дмитрию, а он переводил мне:

– Платье «Валенсиаз» из тонкой серой шерсти с цветными полосами на подоле. «Греческое платье» с разводами по синему грунту. А вот это – из японского фуляра. Платье «Яшмовая тафта» с мелким узором «шине» и еще летнее, из кисеи, очень тонкое и легкое, для жаркой погоды. Пальто «Лебяжий пух» с нашивными гирляндами. Пальто «Дюбарри» из бархата с кружевным воротничком и рукавами, обшитыми кружевом «шантильи». Жакетка «Людовик Х1V» с гипюровым воротничком. Пояс с вышивкой и с шелковыми кисточками. Галстучки – «Амазонский» и «Мария-Терезия». Зонтики – «Дюшеса» и «Везувия»… Шляпки и перчатки к каждому платью и пальто.

Дмитрий то и дело просил подтвердить, устраивает ли меня то или иное одеяние, и улыбался, похоже, ему тоже нравилось выбирать для меня наряды.

– Зачем столько всего?! Этого за жизнь не сносить! – воскликнула я, но отказаться от всего этого не было сил.

А почему бы и нет? Может ли нормальная женщина устоять перед таким искушением?

Катерина ушла домой. Дмитрий сказал, что она всегда уходит после обеда. Только раньше они завтракали и обедали все вместе в кухне, а теперь распорядок несколько изменится: мы с ним будем и завтракать, и обедать вдвоем. Согласна ли я? Я не просто согласна, я благодарна за внимание. Потом я увидела свою комнату, приготовленную Катериной, такую же светлую и просторную, как у Дмитрия, но в другом конце этажа. Пол и окно, сверкающие чистотой, розовые занавески, самая необходимая мебель, зеркало, фаянсовый таз и кувшин для умывания, а в другом кувшине на столе букет из левкоев.

– Цветы тоже поставила Катерина?

– Нет, это я.

– Слава богу, а то уж я испугалась, что они отравленные.

31

С утра день бессолнечный, но тихий и ласковый, будто говорящий – возьми меня, я твой! Беру! Беру все: лето, радость и любовь! Хожу и пою: «Не покидай меня, весна…».

Дмитрий уехал по делам, обещал к обеду вернуться. Обошла сад. Люблю запущенные сады, где культурные растения соревнуются в пышности и красоте с дикими, где яблони соседствуют с липами и ивами, а благородный чубушник, усыпанный благоухающими фарфоровыми чашечками цветов – с купами репейника и крапивы, где рассыпает белые зонтики сныть, а у забора можно найти огромный куст желтых ирисов-касатиков. Сад старее дома.

Дом мне нравится, некрашеный и уже тронутый дождями и солнцем, а потому серебристый, он производит впечатление немного странное: огромный сарай с широкими каменными ступенями, с высокими окнами, обрамленными наличниками, с четырьмя колоннами без капителей, обшитыми досками, с несуразной верандой на заднем фасаде. В этом недостроенном доме есть что-то непропорциональное, нелепое и очень симпатичное, детски-наивное. Жаль, что не застала все это месяц назад, когда тут безумствовали соловьи.

Я смотрела на дом и деревья, и меня не покидала мысль, что я уже видела это когда-то, была здесь, может быть, даже жила, и с этим местом у меня связано что-то хорошее, дорогое. И запомнился мне сад с домом именно в такую погоду, когда краски словно размыты, глуховаты, как на выцветшем гобелене.

На втором этаже дома несколько комнат, но большую его часть занимала голубятня, где вдоль стен, в ящиках, поставленных стеллажами, располагались гнезда, а по углам – жерди-насесты. На полу, посыпанном песком, в корытцах – вода и зерно. Убираться, задавать корм и менять воду каждый день приходил племянник Кузьмича – Лешка, мальчик лет тринадцати, уморительно серьезный, так что даже казался сердитым. У Кузьмича масса хлопот с голубями. Я застала его записывающим в журнал с разграфленными страницами что-то касающееся кладки яиц и высиживания. Тут целая наука.

Душноватый птичий дух, умиротворяющее голубиное гудение: гу, гу, гу. В теплое время Кузьмич обитал на веранде, на ее плоскую крышу вела дверь прямо из голубятни, откуда и выпускали голубей, старые деревья перед ней были специально вырублены. Летали голуби четыре раза в день, причем молодые и взрослые – порознь. Также по очереди выпускал Кузьмич правиков и левиков. Правики поднимаются вверх кругами – (кружают, как он говорит), забирая вправо, левики – влево.

Когда я впервые увидела, как поднятая Кузьмичом стайка кружит и уходит в высоту, как блестками искрится в небе и пропадает из глаз, потом появляется и начинает спускаться, а другая стайка идет кругами в противоположную сторону, чтобы взмыть вверх, у меня захватило дух. И кажется, я начала отдаленно понимать, что же это за голубиная охота.

Кузьмич: охота-охота! Охота же эта не с ружьями, а та, что пуще неволи, то есть любовь к голубям. Кузьмич сказал, что Дмитрий все время был в поездках, дома не сидел, и завести голубей у него не было возможности. Только здесь и завел. И дом на окраине был снят специально, чтобы голубей было удобно держать. А голуби здесь не все почтовые, часть из них – гонные, «для веселия души».

– Куда же голуби денутся, когда Дмитрий Васильевич уедет?

– Уж все пристроены. С большой душой заберут. И Лешке достанется, голубятником будет хорошим.

Тут я подумала: голубей Дмитрий пристроил, а меня? А потому спросила:

– Когда же Дмитрий Васильевич собирается уезжать?

– Теперь и не знаю… – неопределенно ответил Кузьмич, видимо, постеснявшись добавить, что с тех пор не знает, как я появилась.

Так и просидела я на крыше веранды, наблюдая, как Кузьмич работает с голубями, и он показывал мне, какое летание повивное, какое веселое – со вскидкою и сплывкою, а какое кладное или ободистое. Я внимательно слушала, присматривалась и поначалу казалось, что легко это усвою, но скоро совсем запуталась и просто смотрела и слушала с удовольствием, что рассказывает Кузьмич.

– Говорят, раньше голуби были памятливее, старинный голубь не забывал свой дом по два-три года, не то что нынешние, – сказал он со вздохом, чем ужасно меня насмешил. – Смеешься, голубочка, что старик старину хвалит, а новое ругает?

Удивительно, что с Кузьмичом мы сразу почувствовали взаимную симпатию, нашли общий язык и незаметно перешли на «ты». А обедали в этот день в кухне, втроем: я, Дмитрий и Кузьмич. Катерина ушла домой. Моя взяла!

В этот первый наш с Дмитрием вечер мы бродили по саду, сидели в беседке и говорили, не переставая, говорили обо всем, что приходило в голову, но не о моих тайнах. Дмитрий рассказывал о вилле, где прошло его детство. Его воспитатель, Евгений Феофилович Арепьев, жил не в самой Флоренции, а рядом, в тридцати минутах езды, в маленьком городке Фьезоле, который, как утверждают, еще старше Флоренции. О первом в своей жизни путешествии рассказывал – о поездке в Неаполь и посещении раскопанных развалин Помпеи, города с улицами, домами, форумами, храмами, портиками и театрами, похороненными Везувием вместе с жителями, их имуществом, статуями и драгоценностями. Легкий дым курился над вулканом, а ночью он поблескивал пламенем, и многие боялись извержения, но вместе с тем беспокойный Везувий привлекал в Неаполь толпы путешественников. Дмитрий поднимался к кратеру, видел застывшие волны лавы, слышал глухой шум. Эта поездка состоялась как раз в то время, когда в Россию с триумфом привезли картину Брюллова «Последний день Помпеи».

Рассказывал Дмитрий об Италии, о войне, которая там идет, об итальянцах, о голых и грязных нищих мальчишках, которым и нужно-то всего кусок хлеба и апельсин, чтобы веселиться, купаться в море, драться и кувыркаться, как на этюдах Александра Иванова. Нищета в Италии не скрыта, но не производит такого страшного и удручающего смертельной безысходностью впечатления, как в Петербурге. Там вечное солнце, а вечером светло не только от фонарей, освещены окна кофеен и лавок, уличные торговцы ходят с лампами и факелами. После жаркого дня тянет прохлада улицы, и всяк выходит посидеть на воздухе, посудачить, поужинать, потанцевать.

– В Петербурге все съедает туман, даже фонарный свет, и народ вечерами расползается, чтобы укрыться в домах, ведь на улице холодно и не безопасно, – с горечью сказал Дмитрий. – Здесь закрытая жизнь, ипохондрия и насморк, здесь не смеются на улице, все бледно и многое кажется, чего нет на самом деле: неглупое – глупым, нескучное – прескучным. В Италии живут ради жизни, поскольку она сама по себе ценность, в России – иначе. Тут нужна цель, идея – иногда совершенная выдумка, ради чего жить, иначе ничего не получается.

Мы говорили о смысле жизни, и это совсем не смешно, как может показаться, о его петербургских друзьях, и, в частности, об одном зоологе-любителе и недюжинном музыканте, с которым Дмитрий познакомился в Италии. Жил этот человек на углу Малой Мещанской и Столярного переулка. Уж не в доме ли Раскольникова? У него была смешная фамилия – Шмыгора. Иван Петрович Шмыгора! Дмитрий сказал, что хочет познакомить меня с ним, но я попросила повременить со знакомством, потому что мы еще друг с другом недостаточно познакомились.

Я рассказывала Дмитрию о матери и об отце. В основном, об отце. Почему-то вспомнила, как мы гуляли с родителями возле пруда. На поверхности воды расходились круги, и я спросила, отчего они? Мама сказала: рыба играет. А там как раз рыбак сидел, он сказал: никто там не играет, это выходят газы, скопившиеся в иле. А папа потом мне и говорит: «Никакие это не газы. Знаешь, отчего круги? Оттого, что рыбки подплывают к поверхности, видят себя, как в зеркале, а думают, что это другие рыбки, и целуют их. Круги – от поцелуев». Мама тогда рассердилась, она всегда в таких случаях сердилась и говорила: «Нечего внушать ребенку глупости». Мой папа был добрый фантазер, а мама – прагматик. И так уж получилось, что я долгое время не могла ей простить, что она была другая, чем мы с отцом. И я с ней всю жизнь спорила, а когда она умерла, продолжала спорить и только недавно перестала. И так стало хорошо! Словно она отпустила меня на свободу. Или я ее. Если бы я была верующей, наверное, было бы легче справляться с подобными переживаниями…

Дмитрий тоже не верит в бога. Он не атеист в грубом понимании этого слова, но он неверующий.

К вечеру вышло солнышко, но тихо было по-прежнему, лишь птахи подавали голоса. Прозрачный, розовый закат растаял, чтобы уступить место столь же голубым с жемчужным отсветом сумеркам. Эта ночь была полна неизъяснимой прелести, доверия, дружеского участия, очарования тайны, обещания счастья. О чем можно говорить много часов кряду? Однако осталось впечатление, будто затронули лишь самые вершки, еще ничего не сказано, и это не касаясь тех признаний, которые должны последовать от меня.

Он называет меня: «Ангел мой!» Он говорит: «Душа моя!» Я хочу спрятаться на его груди, забиться ему под мышку, положить голову на плечо и сидеть так долго-долго, всю ночь. Меня смущают его глаза, то робкие, то властные. Я хочу понюхать его усы, мне кажется, от них должно пахнуть душистым табаком, который он курит. Его прикосновения приводят меня в полуобморочное состояние, и я боюсь, что он услышит, как громко стучит мое сердце. Да что же это? А может, просто меня сто лет не касался ни один мужчина, думаю я, и вдруг вспоминаю Додика. Нет, Додик не в счет, это недоразумение.

Что будет со мной? Возможно, вся моя жизнь была подготовкой к этой встрече, каждый шаг вел меня сюда, в этот сад. И, глядя на деревянный дом с нелепыми колоннами, потонувший в зелени, я вдруг поняла, почему он кажется мне знакомым и родным. На материнском пейзаже, что висел (будет висеть через много лет) в моей комнате, нарисовано нечто похожее и по цвету, и по особой атмосфере, очень близкое моей душе, за что я и любила эту картину. В ней было что-то неуловимое, связанное с настроением, в ней было то, что я так ценю в искусстве – недосказанность, которая позволяет наполнять произведение своим, личным, соавторствовать. Мне кажется, материнский пейзаж я всегда наполняла своим сегодняшним чувством.

32

Не могла заснуть. Рой картин и мыслей: то ночной сад, глаза и руки Дмитрия, то сумрак Анелькиной комнаты, синее лицо и страшные хрипы. То любовная эйфория, то невыносимое чувство вины. Я могла предотвратить трагедию. Могла ли? Бедная девочка, как страшно ей было, если она предпочла уйти от позора таким страшным путем. И вдруг я подумала о старухе, которую видела тем вечером. А ведь это ворожея с Матрешкиной улицы, за которой Марфа ходила! Она принесла какое-то средство для выкидыша?!

Я не верю, что доктор Нус умерщвлял стариков холерными пиявками, и Дмитрий не верит. Пиявка, напившись крови, на долгое время выбывает из рабочего состояния, отдыхает, переваривает то, что насосала.

– А если ей не дать напиться досыта и пересадить от холерного больного к здоровому человеку?

– Не знаю даже, передается ли холера через кровь? Считается, что холерный яд заражает миазматическим путем, через нос. А почему вы думаете, что девушка умерла? Мертвой вы ее не видели! – спросил Дмитрий.

Я знаю, что она умерла. Что сейчас происходит в Коломне? Что с Зинаидой? Я виновата перед ней, я втянула ее в любовную игру, а этого нельзя было делать. Интересно, что она думает о моем местонахождении? Белыша она держит при себе. Я боюсь, что меня обнаружат, придет полиция, наденут на меня серую робу, кандалы и поведут, как преступницу, из пересыльной тюрьмы на вокзал, чтобы отправить в Сибирь.

Дмитрий рядом, нас разделяет только коридор. Но это слишком большое расстояние. Чтобы чувствовать безопасность, я должна крепко к нему прижаться. Он не спит, я знаю. Какие мысли вертятся в его голове? Как я сумею с ним объясниться, что скажу? Пришла из двадцать первого века… Он же не слабоумный!.. Завтра никаких объяснений не будет, я не готова.

В этом доме хорошо пахнет деревом, он не успел напитаться сыростью, заразиться плесенью и жучком. Здесь никто не жил, не страдал, не умирал. Из сада веет свежестью. Несмотря на тяжелые мысли, спала я спокойно. В этом доме и сон хорош, и пробуждение, словно не было ни страхов ночных, ни сомнений, только ожидание радости и желание сейчас же увидеть Дмитрия. На столе, в кувшине, свежие розы, похожие на мелкий махровый шиповник.

Дмитрий ненадолго уехал, а я отправилась на голубятню постигать тайны кружения (или кружания? Кузьмич говорит – кружают) и рисовать голубей. Наблюдала двух целующихся, совершенно умильная картина.

Кузьмич – философ. Он говорит:

– Вот ведь не случайно так много людей пристращаются к этой охоте, а к огнестрельной получают отвращение. Вникнув в жизнь этих созданий, воспитывая их, любуясь, наталкиваешься на мысль, что грешно ради удовольствия губить целые семейства.

Когда вернулся Дмитрий, Кузьмич отправился на тайное дело, разузнать, что творится у Бакулаевых, и принес весть, в которой я не сомневалась.

– Девица умерла… – Тут он запнулся и вдруг заговорил по-итальянски, чего я никак не ожидала. А Дмитрий пояснил:

– Кузьма стесняется объяснить причину. А причина, как вы и подозревали: плод запретной любви, который пытались вытравить.

Арестовали Марфу и какую-то женщину – гадательницу и травницу. И доктора арестовали. О Зинаиде ничего не говорят, значит, все с ней в порядке, иначе говорили бы. И обо мне молчат. Слава богу!

– Арест доктора ненадолго, поверьте мне, – сказал Дмитрий, – его отпустят, потому что поклеп, который на него возвели, ни в какие ворота не лезет. О докторе я сам разузнаю.

Тяжелое чувство постепенно рассеивалось, а когда привезли мои наряды, я и вовсе потеряла способность думать о чем-то, кроме рюшей, гипюровых воротничков и японского фуляра с набивным рисунком. Теперь я могу выходить в свет, только я никуда не хочу выходить. Катерина приготовила обед и исчезла. Я умудрилась с нею ни разу не встретиться, и, вероятно, это ее заслуга, потому что я не пряталась.

Мы с Дмитрием снова в саду, снова вечер и разговоры о серьезном и смешном, о существенном и пустяках, все, как вчера. Удивительно, но он не требует от меня объяснений. Я все время думаю об этом, а, чтобы не думать, озвучиваю беспокойство. Он отвечает, что не хочет меня торопить.

Он говорит, что добился приема в Военном министерстве, предлагал наладить в России голубиную почту, которая с древности использовалась в военных целях. Раньше в каждой крепости и в каждом городе были военные голубятни, и сейчас военные управления большинства европейских государств занимаются разведением почтовых голубей. Это самая скорая доставка депеш с мест военных действий, а в мирное время – сообщение между пограничными постами. Масса исторических примеров говорит о пользе голубиной почты, а самый известный случай произошел с Ротшильдом, который получил с голубем-письмоносцем известие об исходе сражения при Ватерлоо на два дня раньше других, что дало ему возможность провести кампанию с французскими бумагами и заработать огромное богатство.

Поразительно, что тупой и застойный чиновничий аппарат в России не меняется во все времена. Дмитрий разъяснял и убеждал чиновников в ценности гонца, который в час покрывает 65 верст, причем летит по прямой, ему не нужно преодолевать горы, реки и т. д. (Телеграфа-то еще человечество не знает!) Нет, России, оказывается, это не нужно. А ведь военную почту Дмитрий предлагал устроить за свой счет и оставить на первое время своего консультанта, человека грамотного и опытного. Ведь Кузьмич все равно после отъезда Дмитрия задержится на некоторое время в Петербурге, чтобы уладить семейные дела, здесь у него сестры и старуха-мать.

Значит, Кузьмич остается…

Дмитрий объясняет: ненадолго остается, и спрашивает, поеду ли я с ним в Италию или в Испанию. Куда захочу.

Конечно, поеду. Куда он захочет.

– Но для этого нам нужно обвенчаться, – говорит Дмитрий и испытующе смотрит на меня.

– Это что, предложение руки и сердца?

– Руки. Сердце и так вам принадлежит.

– Знаете что… Я бы хоть сейчас сказала «да» и тут же уехала бы с вами, но дайте мне срок. Вот расскажу вам все о себе, тогда и решим окончательно.

Солнце золотит верхушки деревьев и воздушную рябь облаков. Вечер можно было бы назвать идиллическим, если бы воздух не был так насыщен электричеством. Мы, словно кот Серафимы, аж потрескиваем от разрядов. Я не могу побороть смятения, выровнять дыхание, иногда голос его словно отдаляется, потом приближается. Я принюхиваюсь, от Дмитрия исходит приятный запах табака, который мешается с запахом маттиолы. Я не вижу здесь цветущую маттиолу, зато я вижу, что происходит с Дмитрием. Он, наверное, полагает, что меня его порывистость оскорбит? Иногда кажется, вот сейчас он положит голову мне на колени, и тогда я не выдержу. Встаю и решительно объявляю: «Пора спать».

* * *

Этот период ухаживания не может долго продлиться, как бы Дмитрий ни старался вести себя сдержанно. От близости нам не уйти.

Я жду его. Долго стою у окна, потом ложусь в постель и посылаю ему телепатические призывы. Прошло уже много времени, неужели он спит? Неуемное желание без моей на то воли выбрасывает меня из постели, вся я горю, как в лихорадке, остужаю ноги о прохладные доски пола. И тут осознаю: с ним происходит то же самое, он тоже встал с кровати и сейчас выйдет из комнаты. Медленно, как во сне, я направляюсь к двери. Он тоже идет. Нас отделяет друг от друга только коридор, мы должны встретиться на полпути.

Пять, десять шагов, пятнадцать… В коридоре никого. Я могла бы вернуться к себе, но ноги сами несли вперед. Открыла дверь в его комнату и не сразу поняла, что она пуста. Оторопь, разочарование, страх… Побежала ко входной двери, а она приоткрыта. И тут я увидела, что Дмитрий идет по тропинке к дому, внезапно ослабела и опустилась на каменные ступени. Еще миг и сильные руки подхватили меня.

Какое счастье! Я лечу!

Все это обрушилось на нас одновременно, как цунами. И губы, и руки, и тела, будто без нашего участия, делали, что должны были делать, казалось, они обрели полную независимость и жили своей жизнью, разве что мы не могли посмотреть на них со стороны. Мы слились с неодолимой силой и сотрясались в едином мощном ритме, словно подчиняясь накатам волн, пока земля и небо не содрогнулись и не раскололись, а потом, погруженные в тишину, медленно и расслабленно восстанавливались.

Мы совсем не разговаривали, но я знала, что еще в сегодняшнюю ночь этот шквал возродится и, может быть, не раз. Впрочем, одно слово все-таки повторялось – «Мусенька» – исступленно, удивленно, восторженно, благодарно. Так называли меня дома в раннем детстве, а потом только папа. Я знала, что всю свою жизнь ищу мужчину, похожего на отца, и я нашла его, хотя Дмитрий ни в чем на него не походил. И думаю, искала я не внешне похожего, а своего человека, в котором были бы сплавлены возлюбленный, муж, друг, отец и брат, да что уж говорить, и мать тоже, чтобы все в нем собралось, весь мир.

– Что ты сказал? Митенька… Как ты меня назвал?!

Иногда я проваливалась в сон, но легкое прикосновение, горячее дыхание – и тут новая волна, бедра сами раздвигались, груди льнули к груди. И каждый раз это происходило по-новому, совсем не так, как в предыдущий. Ошеломляюще!

Эта была ночь сладчайших судорог. Мы не слышали, как утром Кузьмич ходил отпирать калитку, как пришла Катерина, а когда проснулись и хотели встать, то тихая благодарная ласка закончилась безумством еще минут на сорок.

Он вышел первым, крадучись, принес мою одежду. Мы вели себя как дети, заговорщицки переглядывались, официально, с подчеркнутым равнодушием обращались друг к другу на «вы», хотя еще ночью перешли на «ты». Наверное, на текущий момент эта игра в соблюдение приличий нам нравилась, хотя и Кузьмич, и Катерина обо всем уже догадались, слышали и видели наши лица и глаза. Катерина двигалась, как неслышная тень, Кузьмич, как всегда сдержанный, подозреваю, веселился в душе. Я подтрунивала над Дмитрием: не он ли писал, что вырос на свободе и не понимает многих здешних предрассудков? Он сказал: чем быстрее мы обвенчаемся, тем лучше.

Я не против. Но очень тихо, без помпы, без всяких сборищ, только мы вдвоем. Вспомнила картину русского художника «Перед венцом», где невеста погребена облаком тряпья и кружев. Я этого не хочу, категорически против фаты. И нельзя ли избежать слетающегося на церковные действа, как мухи на варенье, народа? Все можно. Все будет, как я пожелаю.

Он говорит: «Моя золотая». «Родная моя».

Обмеривает ниткой безымянный палец моей правой руки.

Он уезжает, а я иду на голубятню рисовать, Дмитрию понравились мои вчерашние рисунки. Однако рисовать не хочется, сижу на крыше веранды, смотрю, как Кузьмич поднимает с гиканьем стаю, и она исчезает в заоблачной вышине. Лешка занимается уборкой.

Голуби вернулись. Кузьмич с Лешкой ушли, а я все сижу на крыше, разморенная солнцем, и в голове проносятся дикие мысли. Вдруг Дмитрий не вернется? Вдруг что-то случится? Представляю, как карета со взбесившимися лошадьми несется прямо на него… Представляю, как приходит полиция с кандалами, а я тут одна…

К счастью, является Кузьмич и говорит, что посыльный опять принес что-то от модистки, но я спускаюсь только после того, как удаляется Катерина.

Какая прелесть это летнее платье с мелким узором. В нем и в шляпке из неаполитанской соломки, отделанной лентами и перьями, я и пойду в церковь.

А вскоре возвращается Дмитрий с тремя птичьими клетками. В одной – нарядный щегол, в другой – рябенький певчий дрозд, в третьей – зяблик в серенькой шапочке с румяными щечками.

– Это тебе. Нарисуешь и выпустишь на свободу.

– Я дождаться тебя не могла, – говорю чуть не плача.

33

Обожаю этот сад и наши вечерние разговоры. Но мы уже не говорим о Гарибальди и Микеланджело, мы ни о чем не вспоминаем, ведь это прошлое, а для нас существенно лишь настоящее. Шепотом: «Моя ненаглядная». Так называл меня только отец и больше никто! Солнце все еще не зашло, я вижу игру света и тени на траве и снова ощущаю запах курительного табака и маттиолы, которая раскрывает скромные сиреневые цветки к ночи. Нечем дышать. Поцелуй, как ожог. Нас можно увидеть с голубятни, и мы продираемся сквозь кусты, к забору, лихорадочно и неловко пытаемся освободиться от одежды, расстегнуть пуговицы, развязать завязки, трещит материя, что-то рвется, тряпки летят во все стороны, и, уже не понимая, где кожа, где одежда, которую не удалось содрать, валимся в траву. Неуемная дрожь, хриплое дыхание и вот оно, горячее, огненное, трепещущее, заполняет целиком.

Потом мы лежим в полном изнеможении и улыбаемся блаженными улыбками идиотов.

– Как ты считаешь, мы доживем до венчания или умрем?

За забором кто-то проходит, слышен разговор. Собираем одежду. Смеемся. Говорю, что ученые подсчитали, сколько лошадиных сил тратит мужчина в половом акте.

– И сколько же?

– Не помню. Очень много. Хватит, чтобы омнибус до Каменного острова в одиночку дотащить.

Сегодня я расскажу ему все, тянуть дальше некуда. Хорошо бы выпить вина, чтобы расслабиться. У Мити есть французское вино.

* * *

Бутылка темного стекла с длинным кривоватым горлышком. Маленькая этикетка с надписью курсивом похожа на самодельную. Читаю вслух:

– Бордеаух.

Он хохочет:

– Это не бордеаух! Это – бордо!

Я думаю, когда же в следующий раз услышу его смех? Вряд ли ему будет смешно после моего признания. Вино мне кажется легким. Какой красивый чистый рубиновый цвет. Почему-то вспоминается мамин амариллис, который цвел винно-рубиновыми лилиями густого, бархатного, цвета. Мама написала с ним натюрморт, но в трудные времена я продала картину.

Выпиваю бокал вина, прошу налить еще и говорю:

– Когда я попала в дом Зинаиды, мне пришлось сказать, будто я потеряла память, это была ложь во спасение. Если бы я сказала правду, меня бы сочли душевнобольной и посадили в психбольницу. Такая это правда. В нее может поверить только ребенок или сумасшедший.

Я замолкаю, а он подбадривает:

– Смелее. Вообрази, что перед тобой ребенок.

Я делаю глоток вина.

– Или сумасшедший, – добавляет Митя, – это уж как тебе угодно.

Его лицо так близко, что черты расплываются. Губы почти касаются его губ. Зрачки в зрачки. Все плывет. Малодушно надеюсь: если он захочет меня поцеловать, я уже ничего не скажу. Отодвигаюсь.

– Ты не поверишь моим словам. Никто бы не поверил.

– Поверю.

Теряю голос, откашливаюсь, слова шелестят на губах.

И я рассказываю, когда и где родилась, как пошла на праздник основания Петербурга в маскарадном платье, как оказалась в районе Сенной и очнулась в доме Зинаиды. Только о том, что произошло с Додиком на груде театрального барахла, не рассказываю. Но это и не существенно, не намерена даже помнить об этом.

– У меня нет доказательств…

Он молчит, по выражению его лица ничего не могу понять. Встал, походил по комнате, отвернулся к окну. Я прошу:

– Обернись, пожалуйста. Мне надо видеть твое лицо, а тебе – мое.

Сел по другую сторону стола и наконец-то промолвил:

– Задачу ты мне задала.

– Я же говорила… Ты не ребенок и не сумасшедший. А то, что я сумасшедшая, это возможно. И это единственное здравое объяснение.

Снова молчание. И тогда я начинаю рассказывать про свой Петербург, про поезда, самолеты, ракеты, компьютеры, про стиральные машины и кухонные комбайны. Я говорю, что Шагал еще не родился, не родились еще многие художники и поэты – гордость нашей страны. Лев Толстой не написал еще «Войны и мира». Не знаю, родился ли Чехов, а если да, то пешком под стол ходит. Композитор Чайковский, подозреваю, юнец и вряд ли что-то уже сочинил, но он еще напишет и «Щелкунчика», и «Евгения Онегина», и «Пиковую даму».

– Хочешь я тебе спою, – спрашиваю, будто это может подтвердить слова о неведомом композиторе Чайковском. Начинаю петь: – «Куда, куда, куда вы удалились, весны моей златые дни…»

Пою и плачу. Он поднимает меня со стула, сажает на колени, обнимает и баюкает, как дитя. Лицо у него печальное. Не решаюсь спросить, что он думает обо всем этом, невероятном, и хочет ли по-прежнему на мне жениться.

Начинаю рассказывать, что пережила, когда осознала, где нахожусь, как подозревала себя безумной и даже умершей. Он спросил, что говорят о времени ученые двадцать первого века и случались ли подобные перемещения во времени.

– Пропавшие люди не возвращались, чтобы рассказать, где побывали. У нас в последние десятилетия бесследно сгинуло огромное количество людей, но о том, что они переместились в другое время, никто не говорит. Считается, что они убиты и где-то закопаны, так что милиция их найти не может. Идиоты утверждают, что многих похищают инопланетяне. Об инопланетянах я тебе еще расскажу. Физики работают над проблемой времени, я даже какие-то популярные передачи смотрела по телевизору, но не внимательно, меня этот вопрос не занимал. Слышала что-то про движение времени по спирали, слышала и то, что никуда время не движется, а стоит на месте и, вроде бы, его вообще нет. Серьезные разговоры о времени – для серьезных людей, для физиков и философов. Когда такие, как я, начинают рассуждать о подобном, у меня скулы сводит от их глупости. Так что ничего не знаю: движется оно или нет, по прямой или по спирали. Я бы хотела остановить любое мгновение и вчерашнего вечера, и позавчерашнего, чтобы не было этого разговора, а мы так и остались бы счастливыми. Невозможно. Я даже на часы теперь смотрю с подозрением: не имитация ли это того, чего нет…

– Когда мы уедем из России, у нас не будет никаких часов, – сказал Митя, а я снова заплакала от облегчения, что он по-прежнему собирается жениться на мне, и вдруг испугалась: у него свои представления о долге и чести, может быть, он решил, что в ответе за меня, потому что приручил?

Надо рассказать ему сказку о маленьком принце.

Он взял трубку и табак и вышел в сад, меня не позвал, и я за ним не пошла. Хочет побыть один. Нужно время, чтобы сжиться с тем, что я рассказала. Все упирается в это самое время. В основном, оно калечит, но иногда – лечит. Я налила еще бокал вина и хлопнула. Ни в одном глазу. Нервное напряжение противостоит даже алкоголю.

Пришел не скоро. Сидит напротив, задумавшись, смотрит на меня. Не нравится мне его взгляд печально-жалостливый. Жалость – совсем не то, что мне хотелось бы вызывать в нем. Поскольку он молчит, начинаю говорить. Когда-то я любила кокетничать, объявляя, будто из истории помню три даты – нашествия Наполеона, Октябрьской революции и Великой Отечественной войны. Впрочем, абсолютно точных дат мне и не требовалось для нынешнего экзамена, а то, что нужно, я знала, оставалось только сосредоточиться. И я стала рассказывать о мировых войнах и революциях, о Ленине и Сталине, о Гитлере и Муссолини, о колхозах, о тысячах тысяч людей, вздрагивающих ночами от шагов на лестнице, о судьбе последней царской семьи, о марксизме-ленинизме, который покрывал плесенью мозги, о Гагарине, о Феллини и Тарковском.

– Если бы я могла вспомнить, что произойдет завтра или хотя бы через месяц, я бы доказала тебе, что знаю будущее. Но я понятия не имею, что именно случилось в шестьдесят втором году. Кроме отмены крепостного права, разумеется, но это уже дело прошлое. Мои пророчества долговременные. А если ты думаешь, что такое можно сочинить, то я гениальный сочинитель, Жюль Верн мне в подметки не годится.

Господи, он не знает, кто такой Жюль Верн!

От вина у меня голова не замутняется, а проясняется, но внезапно я чувствую страшную усталость и сонливость. На сей раз я лежу в рубашке, плотно прильнув к его спине, ягодицам, ногам, кажется, плотнее обтекает только вода. Оказывается, такой контакт – тоже проникновение, глубокое и лечебное. Я все время его хочу, а сейчас особенно, но в настоящий момент желание мое не сексуальное. Я исцеляюсь, я готова пролежать так много часов, всю жизнь. Словно чувствуя это, он не шевелится. Тела наши не напряжены. Я уверена, между людьми, настолько совместимыми, созданными друг для друга, полная взаимность ощущений. Но может быть, это не так? Я боюсь, что в наших отношениях наступил новый этап и вряд ли можно вернуться к ослепительному безумству первых дней. Ужасно, что все завязано на прошлом и будущем.

Время – невидимка, неуловимое, неразличимое, опасное и самое таинственное из всего, что есть в мире. Сейчас проходит быстрее, чем произнесешь это слово. Хочет ли он меня сейчас так же, как я его? Хочет ли он меня вообще?

34

Проснулись мы одновременно и почти в той же позе, что и заснули. Наверное, было часа четыре утра, потому что в это время начинают подавать голоса птицы. Я не двигалась, но, может, какой-то мускул, какая-то жилочка во мне дрогнула, и он повернулся. Наше дыхание смешалось, тела переплелись, слились наши стоны и мычание.

Терпеливо, словно в замедленной съемке, глубоко дыша, поднимались мы выше и выше. Желание было ярким, сильным, но спешки не было, не было безумного порыва, который бросает друг друга в объятия, заставляет, путаясь в рукавах, воротах и штанинах, рвать с себя одежду, чтоб успеть до того, как все существо разорвет ослепительная молния. Появилось что-то новое, не то ли, чего я боялась, что грозило превращением праздника в обыденность?

Как тонко чувствует Катерина оттенки наших отношений, что-то вызывающее в выражении ее лица, движения размашистее, чем обычно, как темная птица летает по кухне. Или на наших лицах все написано? Сейчас Дмитрий уедет в город (мы это так называем, потому что и впрямь живем здесь, как на даче), а я останусь. Не хочу, чтобы он уходил. Обнимаю его, копошусь носом в его усах. Мне кажется, что наши запахи смешались. От него пахнет мной, а от меня – им. И снова обоюдное желание, торопливое, лишь бы удовлетворить, вздохи, хрипы, хотя и без суетливости, но для результата, а не ради процесса.

Сижу на постели потерянная, собираю свои одежки.

– Я знаю, чем я тебя привязала. Постелью. Тело правит бал.

Говорю обреченно, даже с упреком, и сама не знаю, верю или нет в сказанное, однако получаю то, что подсознательно хотела. Разуверения происходят в объятиях, где так удобно, спокойно, надежно.

– Господи, как же я устала!.. – Это крик души. Иногда мне кажется, что я живу лет сто или двести.

* * *

Я витаю в облаках, иногда они белоснежные с розовым отливом, перистые, иногда плотные предгрозовые, с фиолетовым подпалом и бурой бахромой, а самые ненавистные – ватные, цвета грязных белых застиранных простыней. По большей части я счастлива в своем нынешнем, замкнутом забором зеленом мире, в заросшем травой саду, но иногда хочется выскочить за калитку и бежать до полного изнеможения, не разбирая дороги.

А Митя готовит наш отъезд, получает какие-то документы, чтобы, поженившись, мы могли сразу же уехать.

Он прямо не говорит, верит ли мне, он сформулировал свое отношение так: «верю своему сердцу». Он верит в то, что «мы будем жить одним сердцем и одним разумом». Вечером он лежит на постели, а я сижу у него в ногах и рассказываю об атомной бомбе, лагерях смерти, гражданских войнах и новых болезнях, об освоении целины и космоса, об НЛО, океанских судах и самолетах, которые за считаные часы переносят человека с континента на континент, о кино, телевидении, о чудесных фильмах из жизни животных.

Он говорит: «Моя Шахеризада!» И кое-что посущественнее: «Не знаю, как все это осознать, но, по крайней мере, тебя я теперь понимаю гораздо лучше».

Он спрашивает:

– Знаешь ли ты стихотворение Пушкина «Муза», там есть такие строки: «С утра до вечера в немой тени дубрав прилежно я внимал урокам девы юной». А ведь это о нас.

– Я с детства знаю все стихи о музах. Но больше всего мне нравится такое, хулиганское:

– Здравствуй, Муза! Хочешь финик?

Или рюмку марсалы?

Я сегодня именинник…

Что глядишь во все углы?

– Прочти дальше.

Я выпускаю пару строф и читаю:

– Подари мне час беспечный!

Будет время – все уснем.

Пусть волною быстротечной

Хлещет в сердце день за днем.

Перед меркнущим камином

Лирой вмиг спугнем тоску!

Хочешь хлеба с маргарином?

Хочешь рюмку коньяку?

И улыбка молодая

Загорелась мне в ответ:

«Голова твоя седая,

А глазам – шестнадцать лет!»

Ему понравилось, повторяет: «Здравствуй, Муза! Хочешь финик?..»

Он лежит рядом. Какое счастье! Только касаясь его, я спокойна. Как только кончится пост, мы обвенчаемся и уедем. Мы плывем во времени в объятиях друг друга.

* * *

Утром проснулась – его нет. В панике выглянула в окно, заметалась по комнате в поисках одежды, выскочила, как ошпаренная, в кухню, потом взлетела на голубятню… Слава Богу! Митя здесь.

Сказать ему, что я переживаю? Он здесь, со мной, а я по-прежнему ищу его! Во сне и наяву. Ночью просыпаюсь, как от толчка, и, если наши тела не соприкасаются, судорожно шарю рукой по постели. Сегодня он весь день дома. Если я не вижу его полчаса, то испытываю тревогу, подхожу, нюхаю его белье и халат.

Меня бы силой никто не заставил выйти без Мити в город, одна мысль, что я могу оказаться в каком-то злосчастном месте, откуда перенесусь в свое время, меня ужасает. Одна, без него. А хочу ли я с ним перенестись в свой Петербург, под завязку набитый автомобилями, бутиками и винотеками, ресторанами и бомжами, копающимися в помойках? С ним – куда угодно, только в моем Петербурге он уже не сможет заниматься любимым делом, потому что наука ушла вперед и геоорнитологические атласы уже, наверняка, кто-то составил. Он не будет там счастлив.

Митя предлагает куда-нибудь поехать, а я говорю:

– Никуда не хочу. Когда Катерина уйдет, давай устроим пикник в саду.

Он снова спрашивал, не рассчитать ли Катерину, а я прикинула: жить здесь осталось недолго, придется кого-то искать для стряпни. Кстати, щи с грибами я могу сварить не хуже, могу приготовить и кое-что необычное, только у меня нет времени. Я не могу тратить его попусту, отрывать от любви. У меня постоянный страх, что это может оборваться сейчас, в любой миг. Как, почему – не знаю. Я многого не знаю.

И вот мы ждем, когда прислуга уйдет, так дети не могут дождаться, когда родители отправятся в гости, чтобы остаться дома одним. И что-то важное возвращается к нам с Митей. Мы опять заговорщики, мы чаще улыбаемся, мы снова начали шутить и поддразнивать друг друга, как было до моего признания.

Наконец она удалилась. Мы не обедаем, а складываем в корзинку сыр, огурцы, помидоры, хлеб и бутылку «бордеауха», так Митя теперь называет «бордо». Я рада, что это по-прежнему его веселит, ведь «бордеаух» – напоминание о тяжелой ночи объяснений. Значит, все хорошо, все будет по-прежнему.

В дальнем углу сада мы расстилаем на траве покрывало, вынимаем снедь, бутылку, бокалы. Солнце уходит, но это не меняет настроения, даже придает ему некую камерность. Мы негромко говорим, негромко смеемся. Он спрашивает о муже, потому что я сказала ему, что вдова и загадала загадку: дважды я была замужем, и был у меня один возлюбленный, а в моей жизни было всего два мужчины. Как это возможно? Задачку он не решил.

Я рассказала, что такое у нас брак, как женятся и разводятся. А вышла я замуж совсем юной, за человека, который был на десять лет старше и очень меня любил. Мне это чрезвычайно льстило, хотелось узнать взрослую жизнь, и казалось, я влюблена. Взрослая жизнь оказалась не столь привлекательна, как я воображала, к тому же стало очевидно, что мужа я не люблю, и я ушла от него. Мы развелись. Время шло, бывший муж так и не женился, и у меня никого не было, вот он и уговорил меня начать все с чистого листа, внушал, что семья не сложилась, потому что не было детей. Мы опять расписались, но почти сразу я поняла, что совершила ошибку. От одиночества, по глупости. Больше мы не разводились, но жили врозь, он был военный, умер от рака в Риге, я ездила попрощаться с ним. Так что я, действительно, вдова.

Потом у меня был гражданский муж, он был значительно моложе меня, и со временем стало ясно, что я тяготею к дому, а он к развлечениям. Будущего у нас все равно не было, мы расстались и с тех пор даже не виделись. Это расставание далось мне тяжело, я даже заболела.

– Вот и вся моя история, – сказала я. – Теперь ты расскажи о своей жене, но если не хочешь, не надо…

Он сказал, что звали ее Дитта, а полное имя – Джудитта. Она была дочерью садовника на вилле Арепьева и первой любовью Мити. Дитта ждала ребенка, но они не были обвенчаны. Она отказывалась перейти в православие. Митя надеялся, когда появится ребенок, она окрестится по православному обряду и они обвенчаются. Но Дитта и ребенок умерли в родах. Митя считает ее женой.

– А потом у тебя было много женщин?

– Ни одной я не предлагал стать женой.

– А твоя самая первая?

– Дитта, – ответил он, но потом засмеялся и сказал: – Была еще одна, раньше. Лет двенадцать мне было или тринадцать, да, уж года два я жил у Евгения Феофиловича. За нашим садом был лесистый обрыв, переходящий в лужок, покрытый короткой зеленой травкой. Я часто там бывал, лужок был неровный: два абсолютно круглых симметричных бугорка, за ними, посредине – большое плавное, обтекаемое возвышение, а под ним еще один маленький бугорок. Однажды я спускался с обрыва, посмотрел на лужок и вдруг все всхолмления сложились в группу. Я увидел огромную женщину, праматерь всех женщин, которая будто бы прорастала из земли – округлые груди, выпуклый живот, а ниже – лобок. Это была сама земля, я понял, эта женщина и есть земля, земля-женщина. Мне стало жутко, и я трепетал. Тут все переплелось от этой дикой догадки, пробуждающаяся чувственность и священный ужас. Несколько дней я обходил лужок стороной, чтобы не топтать его, не святотатствовать, но меня неотвратимо тянуло туда, я хотел проверить, может, земля в том самом месте дышит? И однажды я пришел, и лег на нее животом, и положил голову между ее грудей. Был солнечный день, она была шелковая, теплая и запах от нее шел опьяняющий. Так я познал женщину. У тебя было что-нибудь подобное?

– Не так красиво. По сравнению с твоей историей все достаточно прозаично. Было это летом, на Украине. Меня посылают с корзинкой в огород, набрать помидоров, а там их – целая плантация. Солнце жарит, помидорная ботва нагрета и одуряющее пахнет. Начала собирать помидоры, а сама словно в плотном коконе помидорного аромата. И как-то вдруг я сомлела, словно в сладком оцепенении, опустилась среди кустов и гладила себя между ног. Ни о какой половой жизни я тогда понятия не имела.

Зовущий взгляд, требовательные губы, горячие руки и прохладное тело.

– Кузьмич увидит.

– Не увидит.

Казалось, я теряла сознание, но все осознавала. Потом сладкое оцепенение, нежные прикосновения, бокал вина. Неужели мы возвращались к нашему началу, когда еще не была рассказана тайна, когда мы говорили глупости и нежности, бессвязные речи сменялись ласками, а томление – обретением.

– Знаешь, почему Кузьмич не может нас увидеть? Он ушел к матери! – говорит Митя, и почему-то это кажется нам очень забавной шуткой, мы просто умираем от смеха.

Бутылку и бокалы – в корзину, остальное прямо в покрывале, узлом. В кухне мы моем друг друга в корыте, гоняемся друг за другом вокруг стола, потом я напеваю и мы танцуем, прижавшись друг к другу. Потом лежим в постели.

– А ты кому-нибудь рассказывала о помидорном запахе?

– Не рассказывала, чтобы не выглядеть развратной, – смеюсь я, – но после твоей Женщины-земли, которой ты обладал, что такое Помидорный дух-соблазнитель?

– А у меня еще была Черная смородина! В Германии, незадолго до смерти отца. Хозяйка дома, где мы остановились на ночлег, пошла к своей родственнице и взяла меня с собой. Они пили чай и разговаривали, а меня, чтобы не скучал, отослали в сад и разрешили есть ягоды. Вот там я и увидел черную смородину, но совсем не такую, как у нас. Крупную, как виноград, с жесткой, вороненой кожей с металлическим отливом. Некоторые ягоды треснули от спелости и нутро их было багряно-красным, зернистым, истекающим розовым соком. Я в то время не видел женского соска, не говоря уж о чем-либо другом, но какие-то предчувствия меня посетили, я перекатывал на языке кисло-сладкую мякоть, отделяя ее от кожуры, сосал ее, и знаешь, чем еще занимался?

Какой он, мой Митя? Он чувственный и чуткий, нежный и неистовый, умелый и застенчивый, он ребячливый и чрезвычайно милый. Я говорю ему: как не стыдно, немолодые люди, а ведем себя как подростки. Он только хохочет. Хотя я сказала ему, сколько мне лет, он уверяет, что я девчонка, и он рядом со мной – мальчишка.

Я сгорала от счастья и желания, а внутри таился страх.

– Как ты думаешь, – спрашивала я, – можно умереть от любви?

– От любви?

– Мне кажется, я умираю.

– Мы будем жить очень долго, у нас родятся дети. Ты будто создана для материнства.

– Мне все время кажется, что все это внезапно кончится. Не знаю, как и почему, но случится что-то страшное. Такое счастье не может долго длиться.

– Тебе со мной нечего бояться.

– Знаю. После того как я тебе рассказала свою тайну и ты от меня не отказался, я думала, конец страхам. Ничего подобного. У меня такое чувство, что нам не быть вместе.

– Почему?

– Откуда я знаю… Сегодня проснулась и боялась открыть глаза. Боялась, что тебя нет. А может, ты сон?

– Удивительный сон! – Он взял мою руку и стал водить ею по своему животу. – Ты считаешь, что это сон?

– Да ну тебя! Я же серьезно!

Сержусь, вырываю руку, а томление растекается по телу, из груди рвутся вздохи. «Все будет хорошо, радость моя». Его лицо раздвигает мои колени, враз обессилевшими руками перебираю его волосы. «Мусенька!» «Душенька!» «Кисонька!» Нежные ласки, бессвязные речи.

– Ты скучаешь по своему дому и городу? – спрашивает он, убирая губами слезы на моих щеках.

– Нет, мой дом там, где ты. – Я обвиваю его шею руками, мы лежим на боку и смотрим друг на друга. – Я напою тебе одну песенку, хочешь? Она называется «Нет, я ни о чем не жалею», ее пела одна французская певица.

У меня хороший слух и приятный, хотя и слабый, голос. Я мурлыкаю ему мелодию чуть не в ухо.

– О чем поется в этой песне?

– Неужели не понял? О любви! Только поется по-французски, этого я не могу повторить. А по-русски так: Господи, оставь мне любимого, хоть на чуть-чуть, на час, на два, на день, на три, хоть на месяц, на три месяца! Это молитва женщины. Ты понял? И я прошу: оставь мне, Господи, моего любимого на всю жизнь, на эту, на ту, на мою жизнь, и пусть мы никогда не расстанемся! Я не выдержу этого, я умру, я не хочу без него жить. Я не хочу без тебя жить!

Тут я пустила слезу, и он целовал меня в глаза.

– Не обращай внимания, у меня просто нервы расстроены. Уедем отсюда, все будет хорошо.

– Мы никогда не расстанемся, я тебе это твердо обещаю.

35

Кузьмич мнется-мнется, потом, словно по секрету, сообщает: его матушка велела мне сказать, что на венчании нельзя иметь на себе ничего завязанного, иначе будут трудные роды. Сам он в это не верит, но мать велела передать непременно.

– Если убрать завязки, то с меня спадут панталоны. – Смеюсь, обнимаю старика и благодарю за заботливость. Матери его нужно послать какой-нибудь подарок от меня лично, ей будет приятно.

А Катерине сегодня не велено приходить, в день своего венчания не хочу ее видеть. Одеваюсь, чтобы ехать в церковь. Митя за гувернантку, шнурует на мне корсет. Удивительно, но этот предмет туалета временами мне нравится: в нем я чувствую себя подтянутой, а не какой-то распустехой. Потом я причесываюсь, а Митя говорит:

– Когда солнце пронизывает твои волосы, они бронзово-рыжие и в них вспыхивают зеленые искры. Тебе никто об этом не говорил?

– Никто, – отвечаю. Я не хочу ему сообщать, что мне говорил нечто подобное мой покойный муж, а потом, как ни странно, Додик. А Митя неожиданно спрашивает:

– А как ее звали?

– Кого?

– Ту певицу, которая просила оставить ей любимого.

– Эдит Пиаф.

– Воробышек? Она была красивая?

– Не в общепринятом смысле. Но она была лучше, чем красивая. Понимаешь?

Кузьмич уже пошел за экипажем, хотя ехать нам до церкви всего-ничего. Мы немного нервничаем.

– А что удивительного? Я венчаюсь первый раз в жизни!

– Между прочим, я тоже никогда не венчалась. Для меня это тоже новость.

Чем ближе церемония, тем больше я волнуюсь. Возвращается Кузьмич. Перед выходом благословляет нас иконой, как должен делать родитель.

Я любила наш романтичный, недостроенный дом с голубятней, а сад был для меня чем-то вроде рая, но за забором все было враждебным. Семеновский плац откровенно пугал, от казарм веяло тоской. Удивил Царскосельский вокзал – это же наш Витебский! Здание выходит на проспект, основательное, каменное, но не наше, наше еще не построено. Введенский храм, большой, белый, пятикупольный, принадлежащий Семеновскому полку, я тоже никогда не видела, в советское время его разрушили. Мы остановили экипаж, не доехав до собора, и немного прошлись. Я хотела, чтобы мы были похожи на праздно гуляющих, чтобы не привлечь на венчание лишних зевак. Постояли у Введенского канала, посмотрели на воду. В мое время этого канала не было.

– Канал зароют, – сообщила я Мите. И шепотом, на ухо: – На Семеновском плацу казнят революционеров-террористов, которые убьют Александра II, а в советское время там будет построен ТЮЗ – Театр юного зрителя.

Вообще-то я надеялась, что церковка окажется маленькая, уютная, а не эта махина, и, кроме нас, там никого не будет. Ну да ладно, пусть так… Отец Исидор, несмотря на свое строгое имя, был добродушным немолодым дядькой, мне он понравился. У него был мясистый нос, пронизанный густой сеточкой фиолетовых жилок. После краткой беседы с Митей он немного поговорил со мной, дал выпить вина с накрошенным туда хлебом, а я подумала, что вечерами он попивает. Оказалось, что наши тихие беседы были исповедью, а хлеб с вином – причастием. Потом отец Исидор увел нас в укромный уголок, что мне понравилось, потому что мы там были одни, и все это вообще напоминало свершение тайного брака. Он дал в руки зажженные свечи, осенял нас крестом, махал кадилом, читал молитвы, наконец перекрестил не единожды кольцами, после чего надел Мите на кончик пальца мое кольцо, а мне – Митино. Потом мы поменялись кольцами, и я решила, что мы уже муж и жена. Но Исидор велел снимать кольца. Это не было венчанием! Когда он говорил: «Обручается раб Божий…», он не женил нас, а обручал! И только потом началось венчание, посреди церкви, у аналоя.

Исидор спросил у Мити:

– Имеешь ли ты соизволение благое и непринужденное и крепкую мысль взять в жены сию, которую здесь перед собой видишь?

– Имею.

– Не обещался ли иной невесте?

– Не обещался.

Потом те же вопросы ко мне. И какие-то удивительные слова. «Приди сюда к нам невидимым и благослови брак сей», и дальше, красиво так, по-старинному – о долгой жизни, верности и детях, которых мы родим.

И тут я поняла, что слышу каждое его слово, но одновременно горячо молюсь своими словами: «Господи, пусть будет крепок наш союз, пусть проживем мы долгую жизнь, не расставаясь, одним сердцем, одним разумом…»

Более прекрасного и торжественного момента в моей жизни не было. Исидор дал Мите поцеловать венец и надел ему на голову, потом я целовала свой венец, и его надели на меня.

– Венчается раб Божий Димитрий рабе Божией Музе во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

– Венчается раба Божия Муза рабу Божиему Димитрию во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

– Господи, Боже наш, славою и честью венчай их!

Исидор повторяет и повторяет эти слова, осеняя нас крестом. Митя тихонько пожимает мне руку, потому что я плачу, не таясь, и шепчу вслед за Исидором венчальные слова.

– Что Бог сочетал, того человек да не разлучает.

Пожалуйста, пусть не разлучает!

– Оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей, и будут оба, как одна плоть. Тайна эта велика.

Мы целуем Евангелие, я подпеваю «Отче наш», не зная слов, крещусь, когда Дмитрий крестится. Из одной чаши мы пьем красное вино – он глоток, я глоток, он – я, он – я. Исидор соединяет наши руки, покрывает их епитрахилью, а поверх кладет свою, и какой-то ток через его руку пронизывает наши. Мы ходим вокруг аналоя, целуем образа. И вдруг я слышу хор. Вместе с Исидором поют чужие люди, собравшиеся вокруг нас, и я рада, что они здесь, соучаствуют. Как я была не права, что не дала Мите позвать его друзей.

С нас снимают венцы.

Мы – муж и жена.

Бросаю последний взгляд на трехъярусный резной иконостас, роспись купола, стены собора, чтобы унести их в памяти, увезти с собой из России. Народ еще не разошелся, глазеет на нас, и вдруг где-то в глубине я вижу темную фигуру, черные, гладко причесанные волосы под темным платком. Катерина! Проклятая ворона! Мите я ничего не говорю и стараюсь забыть о видении. Если это и была она, то прийти в храм каждый имеет право. Мы выходим, Митя раздает милостыню.

– Ты устала? – спрашивает он.

– Нет. Я счастлива.

Удерживаюсь, чтобы не поискать глазами Катерину, а, садясь в экипаж, все-таки оборачиваюсь. Ее нет.

* * *

Чувствую зверский голод. Кузьмич принес из ресторана еду, и мы втроем садимся в кухне за свадебный обед. На душе светло, словно ко мне вернулся Ангел Хранитель.

Мы выносим в сад клетки с птицами, которых я так и не нарисовала. Открываю дверцы, они выпархивают и тут же исчезают в листве. Только зяблик садится на ближайший куст, склоняет головку на бок и смотрит бусинкой глаза, словно не торопится проститься, но потом и он улетает.

Я ложусь отдохнуть, а Митя сидит рядом, и мне спокойно под его взглядом. Он говорит, что нужно попрощаться с зоологом-музыкантом Шмыгорой, который живет возле Сенной, может, нам вместе съездить? Это будет совсем недолгий визит. Конечно, съездим, говорю я и проваливаюсь в сон, а когда просыпаюсь, ехать уже поздно. Надо было отправиться одному, пока я спала. Он говорит, не хотел сегодня оставлять меня, завтра утром поедет, пока я буду спать, и скоро вернется.

Митя спрашивает, не желаю ли я попрощаться с Петербургом? Не желаю. С меня довольно. Не хочу ли я, чтобы он съездил в Коломну и поговорил с Зинаидой? Категорически нет. Даже теперь, когда я законная жена Дмитрия и нахожусь под его защитой, я боюсь какой-нибудь каверзы, которую может преподнести судьба. И я не желаю знать, что делается в Коломне, там все то же, только без Анельки. Хотела бы я запомнить ее такой, как в ночь перед пожаром, когда в саду она рассказывала о своем возлюбленном. Пусть в моей памяти она останется живой.

Последний раз мы гуляем в нашем саду. Как хорошо, что в этот день нам повезло с погодой. Слушаем любовный лепет деревьев, а потом ложимся в постель. Он перебирает пальцы моих ног, целует внутреннюю часть бедер, потом живот, грудь, и я, как бутон, раскрываюсь под его руками и губами.

Мы на пороге новой жизни, я не тороплюсь, пусть каждый миг длится вечность…

36

Время – враг. Нельзя ли сделать его другом?

Оно сворачивается змеей и разворачивается, замедляется до черепашьего шага или летит стрелой, а иногда происходит невозможное: его медлительность и быстрота соединяются. Каждый миг пережит – увиден, услышан, прочувствован на вкус и на ощупь, но его уже и след простыл.

Я сладко потягиваюсь и замираю от чувства, которое присуще детству и, может быть, ранней юности, когда наступивший бесконечно долгий день сулит неизведанные радости и новые приключения, когда жить интересно. Неужели теперь я всегда буду просыпаться с этим ощущением?

Я не слышала, как встал и ушел Митя. Сколько же у него сил, последнюю ночь мы почти не спали.

Желтые солнечные пятна на дощатых стенах и полу. К постели придвинут табурет, а в нем букет свежих пионов. Наверное, от Целибьева, у нас таких нет. Очень деловитый, неуклюжий шмель кружится над белым мохнатым цветком, тычется, зарывается в него, барахтается в девственном шелке лепестков, упоенно, совсем не грубо, но настойчиво. Нежный возлюбленный, потерявший над собой власть. Эротический акт. Любовное ложе, торопливость вожделения. Лепестки мягко податливы, сопротивляются только для вида. Цветок вздрагивает от сладкой дрожи, колышется, качается, трепещет от прикосновений шмеля и наливается сладким соком.

Где ты, мой единственный?

Я жду тебя.

Каждую минуту и вечно.

Я ощущаю растроганность, нежность, жалость, грусть, преданность и любовь, любовь, любовь, и бесстрашие, и немножечко страха, и любовь, любовь, переполняющую все существо, и от всего этого растерянность.

Восемь утра. Митя хотел разбудить меня поцелуем, а застанет умытой и одетой. Я проснулась от счастья. Выхожу в кухню, наливаю в кружку молока, отрезаю кус хлеба и поднимаюсь на голубятню. Сидим с Кузьмичем на крыше, и я пью молоко с хлебом. Кузьмич говорит, что приходила Катерина, хотела попрощаться, но Мити не было, а я спала. Очень надеюсь, что она больше не зайдет, прощаться с ней нет никакого желания. А со стариком жаль расставаться, будто и меня, как Митю, связывает с ним целая жизнь.

Переулок с крыши виден, но двух полицейских и Катерину я заметила не сразу, а только когда входили в калитку. Один что-то спросил, и я услышала каркающий ответ Катерины: «Она всегда дома, никуда не выходит».

– Кузьмич, милый, – шепнула я, – задержи их!

Мы скатились с лестницы: он бросился к входной двери, я – к себе в комнату. Выскочила из окна – с этой стороны дома они не могли меня видеть – и бросилась в глубину сада через кусты цветущего чубушника, бузину, заросли чернобыльника и крапивы, прямо к поваленному забору на соседний участок и на параллельный нашему переулок, а оттуда на Фонтанку. Наверное, сгоряча я поступила неправильно, но у меня не было времени, чтобы обдумать, спрятаться ли, бежать ли, знала только, что с полицейскими без Мити встречаться нельзя. Митя поедет по Гороховой, я его увижу, а если разминусь с ним, он вернется за мной к своему другу, он догадается, где меня искать. Страха не было, только отчаянная смелость, даже восторг какой-то. Оказавшись на другом берегу Фонтанки, я уже не опасалась погони, и развеселилась, воображая, как ворвусь к другу-зоологу и как они с Митей удивятся, что я сама его нашла. А что тут сложного, если знаешь имя человека? Квартиру укажет дворник.

Однако, оказавшись в ненавистном районе, в этом Бермудском треугольнике, я растерялась. Неожиданно вышла к каналу и, как всегда, начала плутать. Но сегодня со мной ничего плохого не могло случиться. Солнце беззаботно играло в небе, вода в канале была ярко-синяя с кубовым отсветом. Стала спрашивать, где Мещанская улица, и поняла, что забыла – Средняя она или Малая. Но Столярный-то переулок – один. Дворник осматривал меня с подозрением: без шляпки, растрепанная и тяжело дышащая, может быть, я и выглядела не совсем обычно, но по одежде видно, что я не из простых. Продолжая вглядываться в меня и явно смягчившись, страж двора указал, куда идти, и я пошла, подозревая, что снова попала в лабиринт улиц, из которого нет выхода. В какой-то момент мне показалось, что я близка к цели. Но на всяком перекрестке четыре дома. Значит, нужно узнавать в каждом, где живет… И тут я с ужасом поняла, что забыла фамилию Митиного друга. Какая-то смешная фамилия. Но какая? То ли на «Ч» начинается, то ли на «Ш»… Чуня-Друня-Шишигуня… Вот так штука…

Тихо было и безлюдно. Я огляделась, не представляя, что предпринять, и увидела впереди короткий переулок, который выходил на какую-то улицу, а на ней небольшой дом, наверное, флигель. Он показался мне странно знакомым, будто бывала я здесь и что-то связано у меня с этим домом, но не могу вспомнить что. Такое впечатление, что когда-то я хорошо знала и арку с воротами, и окна с геранью и вишневыми занавесками, даже рыжего котяру на подоконнике первого этажа…

Я очень хотела вспомнить, что это за дом, и чувствовала, сейчас вспомню, сейчас, только надо сосредоточиться. И тут я увидела, как к дому неторопливо идет человек в длинном не застегнутом плаще с разлетающимися полами, в шляпе с полями, и чем-то до боли знакомой показалась мне высокая фигура. Когда он входил под арку в калитку ворот, я узнала его! Это был мой отец!

И я ринулась вдогонку!

Часть вторая

Любовь

1

Утром в среду позвонили из милиции. Вроде бы, нашли Музу. Сразу я даже не поняла, жива ли она, потому что требовалось опознание. Жива-жива, со вчерашнего дня в больнице! По моему описанию все сходится, но документов при женщине нет, а сама не говорит, в плохом состоянии. Я тут же выехала в больницу. Вся дорога – как во сне, ноги тряслись и не хотели идти.

Почему это случилось, когда Валька в Париже? Она мне очень нужна, Валька, моя школьная подруга, наперсница, помощница, утешительница, больше, чем сестра, тем более сестры у меня нет. Я в отчаянии. Я просто в отчаянии. Правда, Валька считает, что это мое естественное состояние.

Отделение неврозов. Дверь на замке, металлическая, свинцовой краской покрыта, маленькое круглое окошечко. Войдя в палату, полную старух, я была в таком состоянии, что поначалу не могла понять, которая из них Муза. Врачиха показала. Да, это она. Но, господи, в каком же виде! Бледная, как смерть, ее чудесные пышные волосы напоминают паклю, один глаз, залипший от гноя, воспалился. От безжизненной руки тянется к капельнице катетер. Опустилась перед ней, зову. Здоровый глаз реагирует, то есть понятно, что видит и слышит, но ни малейшего побуждения откликнуться.

Хочу спросить врачиху: это конец? Не знаю, как приличнее сформулировать.

– Она парализована?

– Нет. Она даже вставать может, но не хочет. Попробуйте поводить ее по палате.

Мочу полотенце, обтираю ей лицо и руки. Долго ищу сестру, чтобы промыть глаз. Она извещает, что сегодня уже дважды промывала и закапывала лекарство. Освобождает безвольную руку Музы от капельницы и отправляет меня к санитарке: ей нужно заплатить, чтобы подставляла судно.

– А сколько заплатить?

– Это уж сами решайте, расценок не существует. А вообще-то памперсы нужно купить.

Уходит с капельницей, а бабка с соседней кровати подсказывает:

– Этой няньке много не давай, она только палату моет, к нам не подходит. Вот завтра новая будет, хорошая.

Эта бабка все время наблюдала за мной, производит впечатление полной адекватности. Другая сидит, отвернувшись в угол, и что-то ест из баночки. У третьей посетительница, подняла ее и, поддерживая, вывела в коридор. Четвертая – спит. Еще одна лежит, то ли отдыхает, то ли в прострации. Всего шесть старух вместе с моей.

Поднимаю Музу, она словно тряпичная, очень тяжелая. Постель мокрая, и рубашка в мокрых коричневых разводах. Повисла на мне, еле дотащила до уборной, еле усадила на унитаз. Никаких эмоций. Один раз на лице появилось подобие неудовольствия, словно я сделала ей больно. Поход в уборную ничего не дал, значит, обгадит кровать.

Нахожу врачиху, диктую ФИО, дату и место рождения Музы. Паспорт принесу завтра. Спрашиваю:

– Есть ли надежда на улучшение?

– Делаем, что можем. А как же вы за ней не уследили? Как же она потерялась?

– В последнее время состояние было хорошее, – начинаю оправдываться. – Конечно, случались странности, но не такие уж… Она гуляла в садике возле дома, по нашей улице, по проспекту. Ездила со своей подругой на экскурсию по городу. Она читала, проявляла интерес к окружающему… Вообще-то я работаю, присматривать за ней некому. И запирать я ее не могла, она бы дверь взломала. Она очень сильная была… Вы думаете, она встанет?

Врачиха вздохнула, словно утомилась от моих сбивчивых и ненужных ей объяснений, повторила: в больнице делают, что положено. Но мне показалось, она все-таки рассчитывает на благополучный исход, потому что сказала:

– На улицу ее нельзя отпускать одну, и дома надо за ней следить. Какие гарантии, что она не устроит пожар, не откроет воду или газ? Если вы не можете организовать присмотр – надо нанимать сиделку.

– А когда я смогу забрать ее домой?

Врачиха не сказала ничего определенного, однако я поняла, что выписка Музы не за горами, впрочем, я и раньше знала: со старческим маразмом в больнице не держат. Маразм требует не лечения, а ухода.

– Как же поступают, если присматривать некому, а денег на сиделку нет?

– Кто как может. Конечно, все упирается в деньги, а если их нет, вариантов не много: либо как-то приспособиться, либо – интернат. Но устроить старика в интернат очень трудно, и условия там сами знаете… А пока надо бы навещать ее каждый день. В любое время, до восьми вечера, хотя лучше в первой половине дня. У вас есть такие возможности?

– Буду приходить.

– Тогда я вам выпишу постоянный пропуск. И одежду ей принесите, умывальные принадлежности, посуду. Хорошо бы и постельное белье, с этим у нас трудности. И подкармливать пациентку надо, еда скудная. Сказать вам, сколько расходуется на питание больного в день? Вы все равно не поверите…

В палате духота и вонища. Два окна. Одно у кровати Музы, другое возле спящей старухи. То, что у Музы – забито гвоздями, открыла второе. Ни дуновения воздуха. Зато спящая восстала, страшно возбудилась и потребовала закрыть окно. Пыталась ее урезонить, бесполезно. Пришлось закрыть. Потом я приставала к сестрам и санитарке, чтобы перестелить постель. Вежливо, старалась их не раздражать, чтобы это не отразилось на Музе. На первом этаже больницы – кафе, аптека и торговые точки с галантереей, книгами и всякими глупостями. Купила памперсы на все имевшиеся деньги, обустроила Музу, уходя, погладила по голове, сжала ее руку, стараясь ободрить. Ноль внимания.

Вышла из больницы и надышаться не могла. Цветет шиповник, на газоне девочка выгуливает на поводочке хорька, пахнет нагретая солнцем трава. Смеются девушки, мамаша с ребенком спешит домой, прогуливаются подростки с баночками пива, в небе летит огромная связка воздушных шаров. Кругом жизнь. Я ощутила ее непривычно остро, но словно со стороны. Это не для меня. Моя жизнь – мрак.

Дорога до дому – час с небольшим на трамвае и метро. Еле тащилась, в голове туман и крутится фраза: «Вот несчастье. Вот несчастье. Вот несчастье». Какая-то женщина спросила, не плохо ли мне.

Мне плохо. Нужно дожить до приезда Вальки, с ней будет легче. Дома не стала убираться и готовить, все равно не из чего – продуктов нет. Гори все синим пламенем! Упала на постель, то ли заснула, то ли задремала, и сон приснился умиротворяющий какой-то, а какой – не помню, что-то связанное с бабушкой. Я не видела ее, но она была рядом, я прижималась к ней и плакала. Слезы приносили облегчение, и я до последнего пыталась удержаться в дремотном состоянии, чтобы только не возвращаться к безнадежной действительности. Кажется, я впервые плакала во сне. Жаль, я не умею плакать наяву. А более всего жаль, что я не верю в бога. С богом я не была бы так одинока.

Когда я спрашиваю: «Почему все это – с Музой, Игорем, Машкой – выпало на мою долю?», Валька говорит: «Нипочему. Другого ответа не ищи. Его нет».

2

Не ела, не пила, телевизор не включала, лежала, не представляя, который час, потому что за окном белые ночи, и курила, прикуривая одну сигарету от другой. Поднял меня телефонный звонок. Тетя Лёля. Милая тетя Лёля! Как хорошо, что она позвонила.

– Здравствуй, Любаша. О матери нет сведений?

И тут я вспомнила, что, увидев Музу на больничной койке и подумав, что она при смерти, я позвала ее: «Мама!», – чего никогда не делала. Младенцем я и слова такого не знала, первое мое слово – Муся, а когда детский язык обрел гибкость – Муза. И Машка не звала ее бабушкой, а только Музой. Она никогда и не была ни матерью, ни бабушкой, но она и Музой ни для кого не стала!

– В больнице Муза, я сегодня к ней ездила.

Наверное, в моем голосе было все: и тоска, и обида, и страх, и даже облегчение, что тетя Лёля объявилась, и я не одна. В общем, она все поняла.

– Сейчас приду, – сказала она и повесила трубку.

Идти ей недалеко, она живет в двух кварталах от нас. Я высыпала в унитаз окурки из пепельницы, стоявшей на полу у кровати, поправила постель, умылась, прошлась шваброй по линолеуму в кухне, подтерла пятнышки на газовой плите. Поставила чайник.

В детстве я очень любила тетю Лёлю, ее и тетю Граню. Это школьные подруги Музы. Интересно, что при своем, мягко скажем, неординарном характере Муза с детства на всю жизнь сохранила двух близких подруг. Я – одну. Моя несчастная дщерь – ни одной. Тетя Граня (ее звали Грануш – это армянское имя) умерла лет десять назад, и муж ее умер, а детей у них не было. Тетя Лёля и тетя Граня были в нашей семье как родственницы. Но, повзрослев, я от них отдалилась, потому что они были подругами Музы, а мне хотелось бежать от всего, что связано с Музой.

Тетя Лёля – железная леди, суперженщина. Она окончила испанское отделение университета, занималась переводами, написала диссертацию, и она до сих пор работает – переводит. В жизни ей досталось. Муж объелся груш. Не знаю, куда он делся, но случилось это, когда тетя Лёля была молодой. Больше она не выходила замуж, и, насколько я знаю, любовников у нее не было. Она вырастила дочку, которую я не помню, потому что она была намного старше меня и рано умерла от лейкемии, оставив тете Лёле внучку. Ее тетя Лёля тоже вырастила. А та родила тете Лёле правнучку с синдромом Дауна, сама уехала в Германию и вышла там замуж. Теперь тетя Лёля живет с дряхлой сестрой (причем это ее младшая сестра!) и с тринадцатилетней даунихой Катей, которая разумом – маленький ребенок.

Мужественный человек тетя Лёля, не то, что я. Она вынесла личные несчастья, не сломилась, добилась успеха в своей профессии, и теперь, когда старухи ее возраста вызывают лишь жалость, она продолжает везти на себе домашние заботы и зарабатывает деньги. И она никогда не жалуется, не говорит, что в отчаянии, не спрашивает, почему все эти несчастья свалились именно на нее. Может, она верующая? Я об этом ничего не знаю. Или терпение и смирение дает не только вера?

Старость тетю Лёлю не берет. Тьфу-тьфу! Мозги у нее варят и движения живые, не деревянные. Она только уменьшается в размерах. Я обняла ее. Она словно маленькая птичка.

– Мне и угостить вас нечем, – говорю. – Но есть хороший чай и печенье.

– Я не угощаться пришла.

Обрисовала ей ситуацию. Музу нашли на улице без сознания, вызвали скорую. Это было в понедельник, поздно вечером. Где она провела этот день и предшествующие сутки – неизвестно, и вряд ли она сама об этом помнит. Почему в справочном о доставленных в больницы людях, куда я звонила, никакой информации не дали, тоже неизвестно, но теперь и не важно. Теперь я не знаю, как быть, как жить, впрочем, уже давно не знаю.

– Я в отчаянии! Просто в отчаянии! – говорю тете Лёле и прикусываю язык. – Но, похоже, это обычное мое состояние.

– Давай я завтра поеду к ней, – предлагает тетя Лёля.

Завтра я должна отвезти вещи, наладить больничный быт Музы и встретиться с зав. отделением. Может быть, через несколько дней… Конечно, я постараюсь не нагружать тетю Лёлю, все-таки она старая, хоть и бодрая, и своих забот у нее вагон и маленькая тележка. Но от помощи я не отказываюсь. Важно знать, что в крайнем случае есть плечо, на которое можно опереться.

– Когда в апреле мы ходили по местам Достоевского, Муза выглядела очень неплохо, всем интересовалась, с моими испанцами очень живо общалась. И у меня сложилось впечатление, что с головой у нее в порядке. А потом я завертелась и как-то упустила ее из виду. Я даже в день рождения ее не навестила, потому что у меня Катя болела.

– Да, апрель, май – прямо просветление какое-то. Хотя не совсем все было в порядке. С ней всегда не все было в порядке. Она растратила жизнь, и расплата – старческое слабоумие. А вы жили настоящей жизнью, духовной, творческой, и при этом заботились о доме и детях. Может быть, в этом ответ на вопрос, как сохранить светлую голову?

– На этот вопрос вообще нет ответа. И о какой расплате ты говоришь? Главную роль здесь играет наследственность.

– А образ жизни?

– Вредных привычек у нее никогда не было.

– Вся ее жизнь – вредная привычка. Я всегда удивлялась, почему вы с ней дружите? Что вас связывает? У вас же нет ничего общего?

– Если не считать общего детства и всей остальной жизни. Мы помогали друг другу. А сейчас уже и не осталось людей, которые помнили бы меня маленькой, родителей моих, учителей, мою первую любовь.

– Хотя теперь Музу вряд ли можно причислить к таким людям, – хмыкнула я. – И честно говоря, не представляю, как она помогала вам. Вы – да, а она и себе не могла помочь. Она – стрекоза, вы – муравей и пример, как не профукать жизнь.

– Что ты знаешь о моей жизни…

– Вы добились в творческом отношении того, что хотели.

– А откуда ты знаешь, чего я хотела?

Тетя Лёля сказала, что половину жизни добивалась защиты кандидатской. Но на научном фронте успешность не всегда сопрягается с честностью. Она знала, как к цели идут по головам, однако хотела и защититься, и остаться порядочным человеком. В результате она своего добилась. Получила прибавку к зарплате – двадцать рублей, тогда это были приличные деньги. А еще у них была большая квартира, переизбыток площади. За лишний метраж приходилось платить вдвойне и трястись, что в один несчастный день уплотнят. Кандидатская степень давала право на законные лишние десять метров. И продвинуться по службе была возможность, но для этого нужно было подсидеть старуху-начальницу. Это сделала одна боевая дама из парткома.

– Я – муравей. Разрывалась между семьей и диссертацией. И не только из-за льгот. Мне хотелось получить моральное удовлетворение. Вот и получила. За все это было заплачено жизнью. А Муза жила и радовалась. Ты спрашиваешь, чем она мне помогала? Своим жизнелюбием, юмором, нежеланием унывать. Ей все было интересно, она всегда была в поиске…

– В поиске мужчин, – не удержалась я. – Вам ли не знать, сколько у нее было любовников? Только в мою бытность двенадцать, не считая отца. Если я правильно подсчитала.

– А нужен ей был один-единственный, – грустно сказала тетя Лёля. – И с каждым она жила, как с мужем. Она их не меняла, она с каждым начинала жизнь заново. С надеждой создать семью.

– Но вы же не приводили домой мужчин с надеждой создать семью.

– Все люди разные. Она искренне влюблялась.

– Святая правда. Пламенно, но временно. Я не понимаю такую любовь, которая разрушает все вокруг.

– Что же, Любаша, тебя так ожесточило? – участливо спросила тетя Лёля, и тут меня прорвало.

– Не утверждаю, что свихнулась она на почве мужчин, но на фоне атеросклероза мужчины стали настоящей манией.

Я чувствовала, что мне надо остановиться или хотя бы не говорить в таком запале, и не могла. Знала ли тетя Лёля, что Муза ловила мужчин, заговаривала с ними во дворе, на улице и в магазине? В ближнем гастрономе, где нас знают, продавщица попросила, чтобы я уняла свою мать. И соседи это знали. Я объясняла, что Муза больна, я боролась со своим стыдом, пока не отупела. К нам в квартиру приходили разные мужики, я угрожала милицией, чтобы их отшить, но сделать ничего не могла. Поставила замок на свою и Машкину дверь, потому что не знала, кто бывает в квартире, пока я на работе. Соседка принесла мне дореволюционные семейные фотографии, которые Муза отдала ей, уж не знаю зачем. Другим соседкам в садике на скамейке она читала свои старые любовные письма. Запереть ее дома я не могла, а людям не всегда было понятно, что она не вполне нормальна, ведь выглядела она весьма прилично…

– Она была красавицей, – мечтательно сказала тетя Лёля, словно не слышала моих обличений. – И осталась ею, несмотря на возраст. Ты не должна ее строго судить, это болезнь, от которой никто не застрахован. Она теперь как ребенок.

– Но она не всегда была больной. А я была ребенком в прямом смысле слова, и мне приходилось спать в ее комнате, где она жила со своими мужьями, и слушать скрипы пружин, вздохи и стоны. Все разрушил эгоизм Музы: и жизнь отца, и мое детство. Муза разбазарила бабушкино наследство. Где оно? Ищи-свищи? Пока она не впала в маразм, должна ведь была понимать, что это история русской живописи?! Теперь бабушкины картины ищут, пишут о ней!

И как из меня вылилось это море дерьма? Я чувствовала стыд и была зла на себя и весь свет. Слезы подступали к горлу, но я знала, что они не прольются. Закурила. Тетя Лёля молчала, горестно покачивая головой, и я даже заподозрила, что ей нечего сказать, и голова у нее трясется от старости. Но она перестала трясти головой и произнесла:

– Прости ее. Тебе станет легче.

– Как это сделать? Как это практически осуществить? Это может стереть только время, если оно сначала меня саму не сотрет. Кругом мрак. И засада.

Я не стала честить Игоря и жаловаться на Машку. Сегодня я уже перевыполнила норму. Говорила ли ей Муза о Машке, о том, что с ней настоящая беда, она уже два года не живет дома, и я достоверно ничего о ней не знаю. У Машки очень плохое здоровье. Я подозреваю, что она обитает в притоне и наркоманит. Она звонит в лучшем случае раз в месяц, но от каждого разговора мне становится еще хуже и страшней. И Машка в моей жизни самая страшная боль. Куда до нее художествам Музы и обидам на нее, а тем более печали по Игорю.

В общем, сидели мы с тетей Лёлей и молчали, и вдруг она говорит:

– А о Машке не плачь. Девочки всегда возвращаются.

3

Встала по будильнику в половину шестого, чтобы собрать для Музы вещи, купить в круглосуточном магазине продукты и приготовить еду. Продолжала мучиться стыдом, вспоминая, как вывалила перед тетей Лёлей свою душевную помойку.

В девять договорилась по телефону с начальником об очередном отпуске. В десять, когда была готова выйти из дома, позвонил Пал Палыч. Нет ли новостей, он снова ездил в Диво-остров в поисках Музы. Сообщила новости. Он проявляет естественный интерес и беспокойство, что же раздражаться. Может быть, он даже и не такой плохой человек, как я себе вообразила.

Пал Палыч бывший кагэбэшник, привязался к Музе, не знаю зачем. Ничего себе парочка! Хотя, наверное, девочки ему не по карману, а может, и не нужны, а Муза – красивая старая дама. Гулять ее возил на острова, а потом повадился домой к нам ходить выпивать. Поначалу как-то весело у них было. Музыка, смех. Они танцевали! Но со временем Муза сделалась какой-то вялой, может, он ее подпаивал? Я попросила его не приходить к нам. Наверное, ему и самому вся эта история наскучила, приходить он перестал, а Муза о нем даже не вспоминала. Когда она исчезла, а случилось это в воскресенье, я была в невменяемом состоянии. Первый день и ночь моталась по городу, по близлежащим улицам, в понедельник позвонила старому волоките, чтобы узнать, куда именно он возил Музу, может, она отправилась туда? Вообще-то он отреагировал оперативно. Тут же посадил меня в машину, и мы поехали на Каменный, на Елагин, на Петровский, на Крестовский. Бегали вокруг дворца и озер, кустов сирени и черемухи, яхт и зверей из мини-зоопарков. Поехали в Диво-остров, который Музе особенно нравился.

Честно говоря, я была в полуобморочном состоянии от усталости, страха и бессонной ночи, а там играла музыка, люди крутились и летали на разных аттракционах вверх тормашками чуть не под облаками и дико визжали от ужаса и восторга. А вокруг была разноцветная красота. Занимательные постройки и фигуры животных, гигантские ковбои и индейцы, Снежная королева в ледяном кресле, команда пожарных, химеры и прочая нечисть. На территории детских аттракционов под ногами не земля, а мягкое, чистое и яркое покрытие. В бирюзовых бассейнах плавали лодочки, по игрушечным рельсам бежали паровозики, кружились гигантский заварной чайник и чашки, в которых, словно в креслах, сидели дети с безумными шматками сахарной ваты на палочках.

Я замечала, что город год от года все пышнее украшают цветами, он покрывается озерцами и ручейками из бегоний, герани, анютиных глазок и петуний. Но здесь был какой-то цветочный обвал. Ковры тюльпанов от белых, розовых, красных и желтых всех оттенков до совершенно черных, отливающих фиолетовым. Тюльпаны гладкие, как шелк, и бархатные, похожие на бочонки, лилии и звезды, полосатые, с бахромчатыми краями и совсем необычные, подобные маленьким лохматым пионам. Я такого никогда не видела. Впрочем, я вообще мало что вижу, сидя на работе и дома. Наверное, я впервые гуляла за долгое-долгое время. Но по какому случаю гуляла! Я смотрела по сторонам и даже забыла искать Музу. Хотя, особенно беспокоиться по этому поводу не стоило, за меня это делал Пал Палыч.

Мне понравились зеленые газоны с огромными повозками, в которых лежали огромные яблоки-муляжи, потому что это напомнило «Приключения Незнайки в Цветочном городе». Что-то хорошее из детства. Наверное, поэтому меня и карусель заворожила. Не та, с сиденьями на цепях, а обычная, детская, только двухэтажная и очень красивая, с шатром, украшенным резными кружевами и зеркалами, с лошадью, зеброй, носорогом, динозавром, лебедем, орлом, с тигром, с какими-то необычными для каруселей моего и Машкиного детства персонажами. Я просто обалдела. Как здорово! Люди, львы, орлы и куропатки… Вот что это! Рогатые олени, пауки, молчаливые рыбы, словом, все жизни, все жизни…

– Я бы выбрала лошадку, – подумала я, а оказалось, произнесла вслух.

И вот под какую-то французскую песню несет меня лошадка. Карусель кружится, голова кружится. Кругом проплывает прекрасный зеленый мир. И мне стыдно, что я расслабилась и не схожу с ума от мыслей о Музе. Я просто уже не могу о ней думать.

Пал Палыч протягивает мне руку и помогает сойти.

– Музе тоже нравилась эта карусель, – растроганно говорит он. – Когда мы проходили мимо, она всегда вспоминала монолог из чеховской «Чайки» про тигров, львов, орлов и куропаток.

Кто бы мог подумать!

Мы идем к машине. Как хорошо, что я увидела Диво-остров, что была эта маленькая передышка, потому что меня ждет что-то ужасное. Так я думала и, конечно, не ошиблась. А еще я надеялась, что кто-нибудь из бывших сослуживцев Пал Палыча сможет помочь в поисках Музы, и сказала ему об этом. Нет, никто не может. Это немного охладило мои потеплевшие к нему чувства. Это и то, что в машине у него, как будто случайно, рука соскользнула на мое колено и задержалась там настолько, что мне пришлось снять ее. А еще он хотел зайти ко мне вечером с бутылочкой, сказал, мне не надо одной оставаться. Я, разумеется, отказала. Старый блядун!

4

Зав отделением меня ошарашил. У Музы водянка головного мозга. Неужели об этом не знали? Конечно, не знали. Просто ее никто не обследовал на этот предмет. Ну и что же теперь будет? Оказывается, ничего нового. Она давно с этим живет. Был ли у нее когда-нибудь менингит? Про это я ничего не слышала.

Водянка! Хорошенькая история. И главное – старая.

У зав отделением симпатичная фамилия – Снегирь. И сам он красивый, умный и в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил.

В больнице я дежурю уже второй день, не считая самого первого – опознавательного. Выматываюсь и чувствую себя как дохлая рыба. Механически выполняю то, что от меня требуется. Обстановка в палате тяжелая: умирание и полусознательное существование несчастных запущенных старух. Не знаю, какое сердце надо иметь, чтобы здесь работать…

Врач заходит раз в день. Сестрички – молоденькие, чистенькие, хорошенькие, в основном, вежливые. В голове у них парни, дискотеки и любовь, любовь, любовь. Они ставят капельницы, делают уколы, дают таблетки, но не следят, принимают ли их старухи. В «сестринской» хорошо пахнет, там режут салат из огурцов и помидоров, пьют чай с шоколадными конфетами из подарочных коробок. Им все время что-то дарят.

Одна из санитарок постоянно пьяная. Старухи зовут ее – Заткнись, поскольку это единственное слово, с которым она к ним обращается. Заткнись моет сортиры, а после этого разносит по палатам хлеб на завтрак и обед. Когда приходит проверка, ее запирают в ванной, чтобы не было скандала. Зарплата у нее копеечная.

Бегаю за сестричками, когда надо сменить капельницу и когда впадает в возбужденное состояние ведьма у окна, та самая, которая не давала проветривать. Вопрос проветривания я решила неожиданно просто – надела на нее (насовсем) свою шерстяную кофту и теперь открываю окно. А еще я сажаю старух, переодеваю, выношу судно и кормлю больничным и своим. К троим вообще никто не приходит, а они смотрят голодными глазами, как я кормлю Музу. Одна лежит с обметанным открытым ртом, смотрит в потолок, сама есть не может. Чувствую отвращение и брезгливость, а сердце рвется. Не должны люди заканчивать свою жизнь в дерьме и равнодушии. Естественно, с медперсоналом отношения я не обостряю. Шоколадных конфет им не приношу, но слежу вместо них за капельницами, скармливаю таблетки и откликаюсь на зов старух.

Привела Музу в божий вид. Медсестра говорит: «Представляю, какая она в молодости была красавица». Я думаю, она не представляет, потому что нынче такие не родятся. Муза за эти дни похудела и постарела. Но очень благообразна и благостна. Лежит чистая и светлая, как пожилой ангел. Она может сама есть, но отказывается. И ходить она может, но поднимаю ее насильно. И говорить она способна, но почти не говорит. Иногда у меня рождается несбыточная мысль, что она поправится. Ведь этой весной она возродилась, как Феникс.

Когда у нее начался маразм, она стала дурить, приставать к мужчинам, рассказывала, что на этажерке у нее сидел оперный певец Лейферкус, и всякое другое, я отвела ее к врачу. Он сказал определенно: атеросклероз, поражение сосудов мозга, пониженное кровоснабжение, изменение психики, ослабление памяти и т. д. Это болезнь старости, она не лечится. Улучшение невозможно.

– А стабилизировать нынешнее состояние? – спросила я. – Остановить развитие болезни?

– Нельзя. Можно затормозить.

Как быстро болезнь будет развиваться и что вообще ожидать, не известно. В каждом конкретном случае – по-разному, ясно одно: будет все хуже и хуже. При этой болезни ремиссий не бывает. Про водянку тот врач ничего не сказал.

Я и сама знала, что от маразма не лечат, но я пребывала в безысходном унынии и хотела услышать слова надежды. Если бы врач меня обманул – я бы с готовностью поверила. Он не обманул. Болезнь развивалась и развилась за несколько лет – ого-го! А зимой Муза заболела ангиной, потом второй раз заболела, лежала долго, почти не ела, совсем ослабла. Ночью я ходила слушать, дышит ли она. Однако весной она поднялась, ползала по квартире, держась за стенки, в ночной рубашке, как привидение, стала гулять в садике и возле дома, заставила меня ехать с ней на рынок, чтобы купить джинсы и кожаную куртку, а потом выходила к подъезду и стояла там, демонстрируя себя. Но в целом у меня сложилось впечатление, что у нее прояснилось в мозгах. Иногда она устраивала скандалы, часто говорила гадости, но это ее обычная стервозность.

Она становилась все бодрее и живее, а я настораживалась, ждала неприятных сюрпризов. Судя по отдельным игривым ее замечаниям, предполагала, что они будут связаны с мужчинами. Но почему-то я никак не ожидала, что Муза уйдет из дома и заблудится, хотя раньше такое было.

Теперь она вряд ли помнит, что с ней приключилось в эти два дня. Охранительное беспамятство! И мне не хочется об этом знать. Это как с Машкой: лучше ничего не знать, иначе свихнуться можно.

* * *

Утром застала Музу спящей. Лицо бледное, рот приоткрыт, щека на подушке примялась и странно съехала на бок. Мне показалось, она умерла. Ужас и оцепенение! Зато к вечеру я снова вообразила, что она вернется из своего отупения, и это несмотря на то, что накануне она ошарашила меня неожиданным вопросом. Спросила осторожно, но с явным любопытством: «А ты кто?»

Конечно, она очень слаба. Баба Шура, соседка по кровати и самая здравомыслящая старуха, сказала, что ночью она плакала. Но я бы ее состояние определила как безучастность. Даже мысли о мужчинах ее не волнуют, хотя на Снегиря она явно реагирует, глаза проясняются и что-то вроде улыбки скользит по губам. На него все реагируют. Он входит в палату, энергичный, веселый мужчина лет пятидесяти, и говорит своим красивым низким голосом: «Здравствуйте, куколки!» Бабки, если они еще способны открыть глаза, только что ножками не сучат от обожания. Удивительно, как этот контингент больных не высосал из Снегиря бодрость и радость, здесь же, как в паутине с пауками, от меня за несколько дней одна шкурка осталась. Впрочем, Снегирь возле постелей не сидит, только на обходе бывает, а сидит он у себя в кабинете или на конференциях.

Я думаю о Снегире, воображаю его счастливую жену и благополучных детишек, их уютный, ухоженный дом, где царит доброжелательность и слышится смех, а окна выходят на восток и по утрам комнаты заливает солнце. В комнате Музы тоже по утрам солнце, а в окне деревья. У меня – сумрачно, свет перекрывает соседний дом. Иногда я смотрю на свою комнату, в которой прожила всю жизнь, со странными чувствами: очень вероятно, что здесь я когда-нибудь умру, на этом диване или на другом, поскольку современные вещи, не в пример старым, не долговечны. Но, в общем-то, вещи всегда переживают людей. Последние годы я часто думаю о смерти.

В начале мая был странный случай, который меня взволновал и напугал. Ранним утром в дверь не позвонили, а постучали, и стук был необычный и страшный, будто деревяшкой о деревяшку, или спросонья так показалось. Я спросила: «Кто там?».

Из-за двери: «Воронина здесь живет?» Голос глухой.

«Этажом выше!» – крикнула я, и тут необъяснимое беспокойство заставило сорвать с вешалки пальто, накинуть на ночную рубашку и открыть дверь. Выглянула и увидела черную фигуру, поднимающуюся по лестнице. Сутулый. Обернулся, вежливо приподнял шляпу. Лицо бледное, туго-претуго обтянутое кожей, череп голый.

Часа через полтора, когда я собралась на работу, на лестнице встретила соседку.

– Вы слышали…

– Воронина умерла?

– Откуда вы знаете?

А я и не знала, я внезапно догадалась. Соседке, разумеется, не стала объяснять, что за Ворониной Смерть приходила. Вечером рассказала Музе, она неподдельно изумилась и с интересом спросила:

– А разве Смерть – мужчина? – Мне не понравился легкомысленный, чуть ли не игривый оттенок в ее голосе.

– Для кого как, – отрезала я.

– В таком случае я бы предпочла, чтобы ко мне она явилась в образе мужчины, – заявила Муза.

В любом образе Смерть ужасает. А в образе мужчины, не знаю почему, еще больше. Может, потому что ждешь женщину? Меня пугает всякая неожиданность, я не надеюсь ни на что хорошее.

5

Звонил мент, Геннадий Васильевич. Я совершенно забыла, что обещала сообщить результаты похода в больницу. Он хороший дядька. Заявление о поиске пропавших принимают через три дня после их исчезновения, а он принял в первый, потому что речь шла о старой даме, о потерявшейся слабоумной старухе. Я ему сказала, что раньше соседи приводили ее домой, потому что она пыталась открывать своим ключом их двери. Этой зимой соседка привела ее с улицы, где она бродила в легком халате и домашних тапочках. В общем, принял он заявление, и информацию, что, возможно, она находится в больнице, я получила именно от него.

Обещала зайти в отделение милиции, чтобы подписать какие-то бумаги.

В больницу поехала тетя Лёля, а я лежала без сил на диване в сигаретном дыму, переключая каналы телевизора и стараясь ни о чем не думать. Телевизор только усугубляет мрак моего существования, но, кроме него, у меня нет никаких развлечений. Любимая подружка Валька говорит: сделай то, что доставляет тебе удовольствие – сожри коробку шоколадных конфет, купи новую тряпку, переставь мебель, сходи в парикмахерскую и устрой на своей голове что-нибудь космическое. А если совсем дело дрянь, постригись наголо. Измени окружающее!

Хотела бы изменить. Но я даже придумать не могу, что бы доставило мне удовольствие. Наверное, мне нужен психиатр. А иногда я думаю, если бы с Машкой был порядок – и у меня было бы все в порядке. Я бы все снесла, горы бы своротила и была бы счастлива.

Когда-то я была другая. Я помню февральский солнечный день и голый, нашпигованный воробьями, звенящий щебетом куст, я смотрю на него, чувствую приближение весны и хочется петь. Помню, как осенью терпко пахли раздавленные тополиные листья на мокрой гранитной набережной Мойки. Я помню бабушкину картину маслом: распахнутое окно, а за ним сад – волнующе прекрасный, зеленый, влажный, кажется, живой. Помню прикосновение к нежной младенческой Машкиной спинке. Я нюхаю ее тельце и целую, перебираю крохотные пальчики на ножках. Я этого давно не вспоминала, заставила себя вспомнить. Я уже давно ничего не чувствую, ничего не слышу, не вижу, не замечаю. Краски тусклые, звуки неприятные, режущие или оглушающие, запахи кухни, дерьма и больницы – это для меня.

Первые симптомы появились после замужества. Тогда заподозрила, что мой Игорь – ходок. Потом я была счастлива появлением Машки, общением с ней, обладанием. Наверное, по натуре я собственница. Мой ребенок, мой муж… Я и теперь не хочу отпустить Машку. Я до сих пор не могу обрезать пуповину, которая нас связывает. Я сама виновата во всех своих бедах. Я никогда не жила собственной жизнью, растворялась в семье. Мудрецы считают, человек – отдельная единица, он должен жить своей индивидуальной жизнью и умереть ему суждено в одиночку. Наверное, это правда, но это ужасно. Пусть самое последнее одиночество предопределено, но зачем всю жизнь проводить в одиночестве? Прогрессивные мамаши считают, что не надо полностью отдаваться ребенку. Взрослые дети уважают не наседку, а мать, достигшую в жизни успеха и сформировавшую себя как личность. Чем меньше их облизываешь, тем они, якобы, самостоятельнее и лучше. А я бы хотела быть наседкой всю оставшуюся жизнь. И для мужа, и для дочери. Я всегда хотела иметь полноценную семью в противовес Музе с ее бесконечными временными мужьями. Я хотела большой любви на всю жизнь, только и всего…

* * *

За день не сделала ничего полезного, кроме похода в милицию, где подписала бумаги. Видела Геннадия Васильевича. Он хорошо ко мне отнесся и вызывал доверие, но даже ему я не сообщила об одном визите в понедельник вечером, перед тем как нашлась Муза.

Звонок меня перепугал, я бы и дверь не открыла, но ждала известий. Однако человек, который стоял на пороге, пришел не с известием о Музе. Он пришел к ней самой. Это был красавчик лет тридцати, аленделоновский типаж, и он желал получить от Музы какое-то театральное платье, которое она, якобы, должна была вернуть. Он спрашивал, не могу ли я отдать ему это платье, оно очень заметное, оно на кринолине. Сначала я остолбенела, потом осатанела, впала в истерику, угрожала милицией. Я орала, как сумасшедшая, он испугался и был таков.

Поначалу я хотела рассказать об этом в милиции, но какой в том смысл? Даже если красавчик имел отношение к исчезновению Музы, я все равно не знаю, где его искать. А может, и не имел он ни к чему такому отношение. Он даже не знал, что она исчезла. И очень приличный на вид.

6

Каждый день разговариваю с тетей Лёлей, отчитываюсь о походе в больницу, а сегодня – она с отчетом. Голос усталый и печальный. Еще бы! Говорит, что за весь день так и не уяснила, узнала ли ее Муза. А я надеялась, что на тетю Лёлю она отреагирует. Выпишут Музу в понедельник. Что с ней буду делать дома – не знаю. В воскресенье Валька, слава богу, вернется, вместе решим.

Я страдаю бессонницей. Это сильно выматывает. Пытаюсь перед сном читать, когда-то помогало. Книги благодаря тому, что Муза работала в Публичке, я могу получать любые. Мы этим пользовались всегда, и после того, как она вышла на пенсию, ничего не изменилось. Месяц назад я принесла японскую классику десятого века «Записки у изголовья». Дневник фрейлины императрицы – поэтичнейшая вещь, написанная чрезвычайно изящно, необычно и умно. Взялась читать – не могу вникнуть. Это красивая, своеобразная и давняя жизнь оказалась настолько чужда мне, так далека от моей, с ее неразрешимыми проблемами, что ничего, кроме раздражения, не вызывала. Самое интересное, что Муза поначалу заинтересовалась японской книжкой, но тоже не стала ее читать. И похоже, у нас были схожие причины. Она сказала:

– Такую книгу нужно читать неторопливо, под настроение.

Я пошарила глазами по полкам с книгами, но ничего приятно усыпляющего не обнаружила. Можно было бы у Музы поискать, но в ее комнату я не люблю входить, там все напитано ее существом, ее запахом, который вселяет в меня тоску.

Иду в кухню, пью воду, смотрю в окно. Окно моей комнаты выходит на улицу, а вид из кухни и комнаты Музы во двор, заросший старыми деревьями. Этой зимой она изводила меня засохшим дубом-великаном, который называла «иероглифом смерти» и заставляла писать заявление, чтобы спилили дерево. А в апреле разыгрался скандал. Прибыли наконец-то рабочие, чтобы пилить дуб, но Муза, что называется, телом своим закрыла его, орала: «Не дам уничтожать красоту!» На помощь ей тут же явился Пал Палыч (это был разгар их своеобразного романа) и собралась общественность, которая еще вчера не подозревала о красоте сухостоины, а сегодня, вдохновленная речами Музы, решила встать на ее защиту. Самое интересное, что они отстояли дубину. Я так и не узнала, во что трансформировался иероглиф Смерти, может быть, в иероглиф Жизни? Великан и сейчас вздымает выразительные узловатые ветви в райских кущах нашего двора.

С фантазиями и скандалами у нас никогда не было дефицита. Она и до маразма этим отличалась.

В постели на меня навалились обычные мысли. Чем старательнее я пытаюсь освободиться от них, тем яростнее они нападают. Попробовала применить молитву, которой научила меня одна женщина: «Господи-Иисусе-Христе-помилуй-меня-грешную, Господи-Иисусе-Христе-помилуй-меня-грешную, Господи-Иисусе-Христе-помилуй-меня-грешную…» И так много раз, стараясь ни о чем не думать, даже о помиловании и о себе грешной. Иногда мне это удается. Не удается не думать о Машке.

Стресс, пережитый в последние дни, конечно же, отвлек, притушил мою боль. Она притаилась, зато теперь возвращалась с новой силой. И это не новость, при всех без исключения событиях моей жизни фоном являются мысли о Машке. Беда-беда-беда! Раньше я не знала, что душа может болеть. Но отчего эта мука – почище физического страдания, если душа не материальна? Я так и не поняла.

Бог наградил Музу красотой, на мне отдохнул, а Машке воздал. Иногда она пугающе похожа на свою бабку. Та же гордая осанка, прекрасное лицо, грива бронзовых волос, живость и обаяние. А я – серая мышь и, как выражается Машка, «унылый фейс».

– У тебя же не лицо, а скорбная маска! – говорит она.

Да, скорбное, кислое, а после этого ее замечания еще скорбнее и кислее. Даже пышные волнистые волосы меня не красят, они какие-то неживые, я ни рыжая, ни блондинка. Валька называет это «цветом палой листвы».

Еще бог наградил Музу талантом. Конечно, не таким, как у ее матери, моей бабки, а впрочем, знать об этом никто не может. Муза не захотела учиться, хотя в СХШ при Академии художеств считалась хотя и ленивой, но очень перспективной. Почти все ее соученики поступили в Академию, а Муза – в Электротехнический институт. Я знаю, зачем она это сделала. Чтобы досадить своей матери. Бабуля так хотела, чтобы Муза пошла по ее стопам, так надеялась…

Я помню, как отбирали на выставку бабушкины рисунки, они грудой лежали в нижнем ящике широченного комода, который так и стоит на своем месте. Сама бабушка в это время помогала паковать картины, а когда стала проверять, что взяли из графики, то выудила из стопки два ученических рисунка Музы.

Был у Музы талант, который она сознательно зарыла. Электротехнический институт она так и не закончила, работала в разных местах, пока не попала в Публичку, где и обосновалась до пенсии.

При таких внешних данных, при такой творческой одаренности… У меня в голове не укладывается, как же можно было всем этим так бездарно распорядиться!

Когда бабушка не смогла сделать из Музы художницу, она возмечтала, что я пойду по ее стопам. И снова прокол. И в этом отношении природа на мне отдохнула. О СХШ и речи не шло, меня бы туда не взяли, но я честно ходила в районную художественную школу. Одно из самых унизительных положений – быть бездарью в среде одаренных. И не то чтобы в школе были какие-то особые таланты, а посредственность подвергалась насмешкам, дело было во мне самой – у меня обостренное чувство собственного достоинства, которое я не отличаю от гордыни, а также полное отсутствие чувства юмора. Бабуля хотела сделать из меня художника-прикладника, и, возможно, ей бы это удалось, если бы она была помоложе и подольше пожила. После ее смерти я перестала ходить в художественную школу, и Муза меня не заставляла. В конце концов, как ни смешно, я поступила в тот же Электротехнический институт и с небольшими видоизменениями повторила судьбу своей матери. Я тоже неудачница, только она, как общеизвестно, любила жить и знала вкус жизни, а я жевала свою, как утомительную пресную жвачку.

Ребенок – самое яркое и счастливое в моей жизни, подарок судьбы, я никого и никогда так не любила, и я не уберегла его.

У Машки художественный талант был. Ее надо было отдавать в СХШ, но меня замучили семейные неурядицы, работа и болезни, не было сил и времени устраивать ее и ежедневно возить в школу на Васильевский и домой. Машка окончила районную художку и с первого раза без всякого блата поступила в Мухинку, то есть в промышленно-художественное училище Мухиной, которое теперь переименовали в академию Штиглица, основателя. Это совпало с непрерывными скандалами с Игорем и началом маразма Музы. Обстановка дома была тяжкая, наверное, в институте и институтской общаге Машка отдыхала и расслаблялась. Она стала звонить мне с сообщениями, что переночует у девочек. Я сильно сомневалась, что ночует она у девочек, а еще знала достоверно, что в этой среде и пьют, и наркотиками балуются. Одну девчонку баловство привело к тому, что она вышла в окно с пятого этажа. Я пребывала в постоянной истерике, а закончилось это тем, что и Игорь, и Машка дали деру, и осталась я с Музой.

Машка звонила редко, я пыталась ее найти. Я видела ее отвратительно пьяной, я пробовала увезти ее из одной жуткой квартиры, где вповалку валялись обкуренные или обширянные тела, по виду которых невозможно было понять, одушевленные ли они. Машка гибла, я это знала. Я постоянно думала о ней, и душа моя кричала: она гибнет, сейчас, в эту минуту, и я бессильна что-либо изменить! Я по-прежнему иду на работу, варю бульон, стираю белье, пришиваю оторванную пуговицу. Зачем? Зачем мое никчемное бессмысленное существование? Как переварить эту мысль, как смириться?

Мучаясь комплексом вины, я перебирала свою жизнь по косточкам. Где, когда, в какой момент я могла упустить ребенка? Когда между нами появилась стеклянная стена, сквозь которую невозможно докричаться? Когда стена покрылась копотью и заросла грязью так, что я стала подозревать, что за ней вообще никого нет?

Я смотрю в окно и жду: вот сейчас она войдет во двор и, направляясь к подъезду своей быстрой легкой походкой, в плаще с развевающимися полами, с летящими, как крылья, темно-рыжими волосами, рассматривая что-то в вышине, в кронах деревьев, невзначай взглянет на наше окно. Она никогда не смотрит под ноги, она витает в небесах. Вот сейчас она появится из-за угла…

Она не придет.

Я жду ее звонка. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Напряжение невыносимое. С моей стороны не будет ни воплей, ни упреков, ничего. Пусть просто скажет, что жива. Больше ничего.

Она не позвонит.

Я ложусь на диван с книгой, но читать не могу, то есть я читаю, но не понимаю смысла, воображение рисует стойло-квартиру, свалку тел-тюфяков, и среди них моя девочка. Я всматриваюсь и не вижу признаков жизни на ее бледном лице. Встают передо мной ужасные картины. Не хочу, не надо. Я ничего не хочу воображать. Воображение не сильная моя черта, и питается оно мерзостями, какие по телевизору показывают.

У Машки тонкие белые руки, скользящие тонкие вены, которые с трудом ловила медсестра, чтобы взять кровь на анализ. У нее с детства порок сердца и ревматизм. У нее астма. У нее часты простудные заболевания. У нее нет теплой одежды. Она ходит зимой без шапки, как у молодежи принято. Она ходит зимой в джинсах, покрытых, словно ранами, обмахренными прорезями, сквозь которые просвечивает тело в пупырышках. Ей холодно, и меня трясет озноб. Сердце бьется так, будто готово выскочить из груди. Мне не хватает воздуха.

Мне страшно. Страшно все время. Жду звонка от Машки, а телефона боюсь. Позвонили однажды из больницы: она резала вены. Главное – жива. Но плоха. Не помню, как доехала, как с врачом говорила, умываясь слезами. Он спрашивал: что и как. А я не знаю ни что, ни как, я не знаю, где она живет, с кем, что с ней случилось и может ли это повториться. Бледная, жалкая, ко всему равнодушная, на вопросы не отвечает – закрывает глаза. О чем она думала, когда резала вены? Только не обо мне, это точно. И никто, и ничто не поможет, никакие вразумления, я могу наизнанку вывернуться – бесполезно! Она ничего не расскажет, не пожалуется. Кроме меня, к ней в палату никого не пускают, но никто и не рвется ее навещать.

О том, что ее выгнали из института, я узнала последней.

Постоянная тревога и страх – вот главные чувства, которые мною владеют.

Я день и ночь разговариваю с ней – в метро, в автобусе, на работе, дома. А неотвязнее всего эти разговоры, как соберусь спать, в постели. Увещеваю, наставляю, умоляю, угрожаю, уговариваю, прошу, прошу, прошу, пожалуйста… Схожу с ума! Господи-Иисусе-Христе-помилуй-меня-грешную…

7

В больнице случилось ужасное. Одна из старух стала помирать: хрипит, закатывает ввалившиеся глаза, посерела-посинела лицом. Я помчалась за сестричкой. На посту никого. Сестринская – закрыта. Бросилась к врачу, нет на месте. Снова в сестринскую, на пост, в палату. Здравомыслящая баба Шура сообщает:

– Отходит Анна Васильна. Подстели под нее пеленку, а то обделает все.

Про пеленку рассказывать не буду, и ею не кончилось. Баба Шура говорит:

– Подвяжи ей челюсть, а то потом рот нельзя будет закрыть.

Я послушно беру платок и трясущимися руками пытаюсь обвязать вокруг головы умирающей, что мне в конце концов удается. А старуха уж и хрипеть перестала.

Я снова несусь на пост, в сестринскую, к врачихе, и скоро все они собираются вокруг бабки, суетятся, измеряют давление, делают укол, несут капельницу. Врачиха спрашивает, почему платок у старухи на голове, будто зубы болят.

Старуха, как оказывается, умирать не собиралась. Умирают от смеха сестрички за дверью, одна так смеялась, что сползла по стенке и давится смехом на корточках. И я подхихикиваю, хотя меня колотит. Ухожу курить на черную лестницу к заплеванной чашке-урне. Стены выкрашены масляной краской цвета дерьма, окон нет, искусственный свет – грязно-желтый. Ко мне присоединяется тетка, которая иногда навещает одну из старух в нашей палате. Она пришла только что, но ей уже рассказали, что у нас произошло.

– Ну, что вы расстраиваетесь, – удивляется она. – Все в порядке, бабушка жива.

Муза вообще никак не отреагировала на происходящую возню. Здравомыслящая баба Шура ест из стаканчика йогурт, который я ей сегодня принесла, истеричка у окна, баба Катя, требует врача, кричит и стучит тапком по спинке кровати, она ревнует, когда другому оказывают больше внимания, пусть эти другие хоть и помирать собрались.

Чем хуже самочувствие, тем внимательнее надо быть на улице. По дороге домой на перекрестке чуть не попала под машину. Наверное, сама была виновата, не посмотрела на светофор, дама за рулем, резко затормозившая, высунулась в окно и обложила меня отборным матом. Она была вся из себя, а на заднем стекле машины, когда та тронулась, я увидела наклейку: «Мой зад дорого стоит».

От пережитого мгновенного страха, от оскорбления, от окружающего абсурда я заплакала, если можно назвать плачем икоту без слез. А может, это был смех. От крушения надежд и иллюзий, оттого, что нужно возвращаться в мертвый дом, где никто меня не ждет.

Однажды Валька жаловалась на одиночество, и я спросила:

– Может, тебе собаку завести?

– Уж лучше ребенка усыновить, – ответила Валька.

– Не советую, – встряла Муза. – Ни собаку, ни ребенка. Заведи мужчину, по крайней мере, это ни к чему не обязывает.

Да, моя икота – это сардонический смех!

Муза тоже жаловалась на одиночество. Помню прелестный монолог.

– Вчера мужчина вещал по телевизору, что ему одиноко, потому что мы одни во Вселенной, и он надеется, что жизнь есть еще где-нибудь, то есть мы здесь не одни! Это же какое-то извращение! Он одинок, потому что нет инопланетян! А я одинока, потому что одна. В густонаселенном городе, в доме, одна, всегда одна…

Она испытывала одиночество, когда рядом не было мужчины.

Я узнала одиночество, когда умерла бабушка. На похороны меня не взяли, но по рассказам я знала, что гроб опускали в воду. Была весна, а у нас все кладбища, как и сам город, на болоте. Потом мне не раз снилась страшная продолговатая яма с темной водой, куда должны опустить гроб. А еще я продолжала общение с бабушкой через непреодолимое время и расстояние, через смерть. Я разговаривала с ней, жаловалась, делилась своими переживаниями. Она была для меня кем-то вроде ангела-хранителя.

Она всегда меня оберегала. Мы жили с ней на съемной даче, а в городе она пыталась забрать меня из комнаты, где я обитала с Музой. Для этого она оставила масляную живопись, потому что я страдала аллергией на запахи скипидара, краски и лака. Но ее добровольная и смиренная жертва была напрасна, я все равно задыхалась в ее комнате, казалось, запахи въелись в стены и не исчезли даже после ремонта. Третья комната в квартире (теперь Машкина), была занята двоюродной сестрой бабушки, теткой Надей, она вселилась туда во время войны, потому что ее дом разбомбили. Не то чтобы тетка Надя была натуральной сумасшедшей, но изрядный привет присутствовал. Поселить меня со старухой, которая все время пела, пукала и бодрствовала ночами, было невозможно. После бабушкиной смерти Муза переехала в ее большую и светлую мастерскую, так что у меня появилась своя комната. Зато тогда же я узнала, что такое пионерский лагерь и «лесная школа». А еще иногда меня забирали к себе пожить тетя Граня с дядей Сережей.

Я знала: когда вырасту, покину ненавистную квартиру и Музу. И мысль о замужестве у меня всегда ассоциировалась с уходом из дома: должен был явиться рыцарь, взять меня за руку, а лучше подхватить на руки и унести далеко-далеко, за синие моря и высокие горы. А еще я хотела во всем быть непохожей на Музу. Наверное, что-то я заложила в подкорку, неоднократно повторяя: «Я выйду замуж один раз и навсегда». И еще: «Первый мужчина, который меня поцелует, будет моим мужем».

Сеня Гребенщиков из всех мужчин Музы был самым глупым, а поэтому, в общем-то, неплохой мужик, бывал недобрым. Именно он и изрек провидческие слова о моей судьбе, которые я тоже запомнила и отправила в подкорку. Когда Сеня услышал про «мужчину, который меня поцелует», он сказал:

– Ты выйдешь замуж за первого встречного, и брак твой будет несчастливым.

Как в воду глядел.

Говорят, что корни наших взрослых проблем в детских травмах. Муза травмировала меня, она искорежила во мне женское начало. Любовные стоны, которые я слышала ночами из постели за занавеской, не пробудили во мне раннюю чувственность, а, наоборот, затромбировали мою сексуальность, убили во мне женщину.

Я была необщительной и инфантильной. Образ плотской любви, как ни странно, ассоциировался у меня не с пыхтением в алькове у Музы, а с картинками из книги арабских сказок. На одной из них была изображена пышная постель с пологом, где в перинах тонули герой с героиней в объятиях друг друга. Любовников прикрывал ворох простыней. Совершенно приличная иллюстрация, она и не могла быть иной, потому что книга издавалась в советское время. Наверняка я домыслила сладость наслаждения, взбивающую простыни в пену, и восточную негу сродни рахат-лукуму.

Жизнь показала мне «рахат-лукум»!

Когда я поступила в институт, на первой же курсовой вечеринке Игорь Иванченко проявил ко мне внимание. Танцуя, он прижимал меня к себе, жарко дышал в ухо, кусал его, а потом пытался засунуть мне в рот свой язык. И я поняла: он меня поцеловал. Он был первым. Я обреченно смотрела на Игоря, потому что никак не могла решить, нравится он мне или нет. Оттенок обреченности присутствовал и потом, весь предсвадебный период, и совсем не потому, что я сомневалась, люблю ли его. Конечно, да, он – первая и последняя, единственная любовь. «Вся жизнь моя была залогом свиданья верного с тобой; я знаю, ты мне послан Богом!» Одним словом: «То воля неба: я твоя!» Так что обреченность была беспричинна. Но, видимо, интуитивно я чуяла ловушку, удавку, что-то гибельное.

И вот перед самой свадьбой снится мне страшное: кто-то на лестнице налегает на дверь, чтобы открыть ее и ворваться в квартиру, а я удерживаю ее. И вдруг в образовавшуюся щель просовывается с лестницы железный дверной крюк и тянется ко мне. Отпрянув, я прилагаю все силы, чтобы справиться с дверью, а крюк все удлиняется и уже длиннее кочерги! И то ужасно, что я не знаю, кто за дверью. А крюк дотягивается и хватает меня за шею, повыше яремной ямки. Я ору не своим голосом и просыпаюсь.

Через несколько лет мне поставили диагноз: диффузный зоб, то есть оказалось, что у меня нездоровая щитовидка. Так что сон мой имел вполне физиологическую основу, а ведь я до сих пор считаю его вещим.

Свадьба наша была похожа на курсовую вечеринку, не из привязанности к студенческому братству, а из-за отсутствия денег. Платья белого не было. Не нес меня Игорь с развевающейся фатой на руках к Медному всаднику, чтобы выпить бокал шампанского возле Гром-камня и сфотографироваться. И никуда он вообще не унес меня из осточертевшей квартиры, ни за какие синие горы, потому что своего жилья у него в Питере не было, и жил он в общаге. Поселились мы рядом с Музой, однако я твердила себе, что это временно, мы будем работать и снимать комнату, а то и квартиру. А пока Игорь ушел на вечернее отделение и работал дворником. Я забеременела и бросила институт, вернее, ушла в академку, да так и не вышла из нее.

Вся дальнейшая жизнь – хроническое безденежье, мышеловка, куда я попала, и клетка с колесом, в котором я, как белка, ошалело бегала много лет. Помню пустые прилавки. Помню, как мечусь по городу, пытаясь отоварить талоны на масло, колбасу и мясо, на сахар, табак и водку, на мыло и стиральный порошок. Помню, Валька звонит и требует быстрее приехать, потому что заняла очередь за колбасой где-то у Московских ворот, но у нее кончается обеденный перерыв и она должна хоть на полчаса появиться на работе, а я – держать очередь. Помню, как стою по три-четыре часа в магазинах и к исходу второго часа впадаю в истерику, а потом пробуждается второе дыхание. Многие впадали в истерику, особенно когда товар кончался перед носом. А кто-то приходил в очередь со складными стульчиками. А еще почему-то картинка запечатлелась: очередюга в табачный магазинчик на Невском аж до набережной перед Аничковым мостом, где она прерывается, а на мосту продолжается.

В очередях я вспоминала бабушку-блокадницу. Мои мытарства по сравнению с ее, блокадными, – детские игры! Это несопоставимо. Стыдно об этом говорить. Я слабачка!

Когда я вышла замуж, Муза предложила питаться в складчину. Я отказалась, знала, что придется продукты таскать и готовить на всех мне одной. Так и случилось бы. Однако Музу можно обвинить в чем угодно, но скупость не ее грех. Когда она что-то доставала, она и Машке подсовывала, и нас угощала.

А потом пришла рыночная экономика, продукты появились, цены отпустили, и они начали с таким проворством расти, что стало, может быть, даже хуже. Игорь нашел работу, но там задерживали зарплату, и, поработав бесплатно несколько месяцев, он ушел и устроился на диване перед телевизором. А поскольку времени у него было много, заполнял его пьянством.

Каждый вторник мне привозили короб «белья» – деревянных матрешек, которые я расписывала и сдавала через неделю. Потом я заболела, простилась с матрешками и начала шить кукол и сдавать (за копейки!) в кооператив. Потом было много всякой мелочной работы. А в промежутках из старой одежды Музы я перешивала что-то для Машки, Игорю шила куртку и – сейчас это кажется дичью! – трусы, чтобы сэкономить копейки. По этой же причине я не садилась в автобус, а тащилась в любую погоду две лишние остановки, чтобы купить сметану и творог чуть дешевле, а в другом магазине – еще остановка – дешевые овощи. Потом оказывалось, что где-то я сэкономила, а где-то заплатила дороже, чем в магазине возле дома. Так на так и получалось.

Ни радости, ни гордости, ни блаженства я не испытывала, посетив сей мир в его минуты роковые. Я не революционер, я – обыватель. Меня уничтожал быт и инфляция. Тем более, пока все это происходило, я постоянно болела, и Машка болела, болела, болела…

К бытовой безысходности и мукам добавились сугубо личные. Не получилась у нас с Игорем половая жизнь, вот в чем штука. Первый раз мы как-то справились. Пережить можно. Пережила и следующие разы, и еще много раз. Я слышала, что поначалу женщины ничего особенного не чувствуют. Вот я и ждала, что почувствую, не знаю что, то есть любопытство было. Но ничего не случилось.

А ведь я была готова принять эту жизнь (половую), несмотря на некоторые свои особенности. Я ведь и обнаженное тело неправильно воспринимаю. Как что-то неприличное. Пляж не люблю, даже летом ношу закрытую одежду – так я чувствую себя защищенной. Мне неприятно смотреть на мужчин, которые дома ходят без рубашки и майки. И я знаю, откуда это пошло. От Зураба, который расхаживал по нашей квартире, демонстрируя совершенство своего торса и распространяя острый запах пота, запах кобеля. Голое тело я признаю в искусстве, желательно, у мастеров прошлого. Что же касается половых органов, не аполлоновых, а реальных, это, на мой взгляд, самое уродливое и неэстетичное, что есть в человеке – в мужчине и женщине. Почему орудия любви и рождения новой жизни так отвратительны? Помню, как впервые увидела мужские гениталии (они принадлежали моему мужу). Налитый багрово-фиолетовой кровью, атласный от натянутой до предела кожи, источающий слизь, вырост, полип какой-то, вздрагивающий от нетерпения, произвел на меня, мягко скажем, шокирующее впечатление. Я так и не уразумела, почему Игорь смотрел на эту штуку с гордостью и восторгом.

Он был тогда совсем неопытен, он даже не представлял, что половой акт – дело парное, а не одиночное, и все время солировал, забывая обо мне. И был он до этого дела очень охоч, а поскольку соответствовать и разделить его радости я не сумела, он стал восполнять недостающее на стороне. И столько ему нужно было всего этого, что удовлетворить его могла разве только особь с бешенством матки. Ну, а в особях всяких-разных недостатка не было.

А тут и «сексуальная революция» – нате вам на блюдечке с голубой каемочкой. С ручейка все начиналось, с каких-то скромных врачебных книжонок, где подтверждалось, что секс существует, и как им следует грамотно заниматься. У меня была такая книжка, заинтересовавшая меня революционной мыслью о том, что застенчивость в постели не украшает и сексуальные фантазии в любви допустимы, если партнер не против. А вот фильм «Маленькая Вера» меня не просто не заинтересовал, я его возненавидела, в нем была показана жизнь, которая меня отвращала. Но фильм оказался не так гадок, как дальнейшее. Словно кран открыли, и хлынул похабный поток, в котором смешались романы Генри Миллера и неприкрытая порнография. В магазинах, метро и на уличных лотках с обложек журналов, календарей и плакатов, выставив зады и раздвинув ноги, предлагали себя голые красотки. По телевизору на всех программах стонали и корчились в оргазме, восхищенно восклицали: «Какой большой!», кричали: «О йес!» и показывали заспиртованный половой орган Распутина.

Меня, наверное, непотребщина эта не ранила бы так, но подрастала Машка, и я не знала, как уберечь ее от телевизора, от печатной и видеопродукции, которую Игорь беззастенчиво приносил в дом и пытался меня к ней приобщить.

Я не просто догадывалась об изменах Игоря, я знала о них. Мы ругались и мирились. Отказывала ему редко, но в постели лежала и вела себя, как доска, которую кантуют на одну сторону, на другую, боком, раком, с ног на голову ставят. Сильно он намастрячился в этом деле. А еще, мне кажется, им владела тщеславная идея, превратить меня в женщину. То есть я, вроде бы, выглядела иллюстрацией к старому афоризму: «Нет фригидных женщин, есть неумелые мужчины». Такое положение вещей его ущемляло, вот он меня и мучил, пыхтел, рычал, урчал, ухал, взвывал, а я терпела, молчала и думала, думала… Неужели не понимает? Кто б ему объяснил (а ведь это так просто и общеизвестно!), что усталая, обиженная, оскорбленная женщина, если она не носорог (в смысле толстокожести), не может самозабвенно отдаваться. В общем, вся моя жизнь, а главное, неверность Игоря, не совмещались у меня с сексуальным образованием и последующей полноценной жизнью.

Почему мой первый встречный и единственный оказался изменщиком? Да, я его любила и ревновала, я ненавидела его, я приросла к нему, он был моим родственником. Я не смирилась с изменами и смирилась. Я думала так: если я не способна дать ему то, без чего он не может, пусть находит на стороне. Я собиралась прожить с ним всю жизнь, я хотела сохранить брак.

В нашем доме живут старички-супруги. Все время вместе. Гулять – вместе, в магазин – вместе, на почту за пенсией – вместе. Очень трогательные и очень красивые: высокие, сухие, старомодные, идут под ручку, притулившись друг к дружке. Но есть люди, которые помнят их в молодости. И ходок же был этот старичок! Еще какой! Нервы старухе, видать, сильно помотал. Покой и любовь в старости она заработала несчастной молодостью и зрелостью.

Муза никогда никаких советов мне не давала, а ведь все видела. Однажды сказала:

– Сначала выясни, что для тебя любовь: битва с мужчиной, за мужчину или против мужчины.

Чья бы корова мычала… Какая битва, если после почти двадцати лет брака половой акт в моем представлении – действие постыдное, унизительное и гадкое, к любви отношения не имеющее. Для мужчины – отправление естественных нужд, для женщины-жены – осознанная необходимость, которая в данном случае – несвобода. Ничего, кроме отвращения к этой стороне жизни, я не испытываю. Слова «трахнуться», «перепихнуться» мне мерзки, как и все прочие, в частности иностранно-медицинские, смысл которых я узнаю только в контексте. Впрочем, в русском языке на сей счет ничего, кроме похабели, не найти. Случайно ли это?

Много лет я просыпалась с ощущением тоски и скуки, потому что предстоящий день не сулил ничего нового, интересного. С Игорем мы безумно раздражали друг друга и постоянно ругались. А ушел он – повеситься захотелось. Предатель – во всем предатель. Он оставил меня одну с моими несчастьями, он все кишки мне вымотал.

Валька меня учила:

– Тебя съедает обида. Ты должна простить Игоря. Простить и отпустить. Когда тебе в голову лезут дурные мысли, перебивай их. Представь, будто Игорь стоит перед тобой в свете прожектора, и говори ему: прости меня, и я прощаю тебя и отпускаю. Иди своей дорогой, а я пойду – своей. И повторяй это сто раз, пока в голове не станет пусто. И с Машкой то же самое. Проси прощения и прощай сама.

– Не хочу я с Машкой прощаться.

– Ты совсем дура? Ты ничего не поняла.

Я пробую хвататься за слова, как за соломинку. Я представляю Игоря в клетчатой рубашке, которую я так удачно купила в Апрашке. Он стоит, переминаясь с ноги на ногу, и смотрит на меня, как на мокрицу. «Прости меня, – говорю я ему. – Прости, прости, прости. Я тебя тоже прощаю и отпускаю. Иди своей дорогой и меня не трогай. Ты свободен. Наконец-то. Ты этого хотел. Чтоб таскаться по бабам. Скатертью дорога. Вали к чертовой матери! Живи со своей проституткой! Я тебя ненавижу! Я тебя никогда не прощу!»

Крах. Полный крах!

Говорю Машке: «Прости меня, доченька, это я во всем виновата, так что и прощать тебя не за что. Я виновата в том, что не могу тебя отпустить, что до сих пор не могу решиться на операцию, порвать пуповину. Мне кажется, если я отпущу тебя, с тобой что-нибудь случиться. Ты мой единственный и несчастный ребенок, не ведающий, что творит. Я должна тебя отпустить. Я должна…»

Только она сама себя отпустила и пуповину оборвала, чего я и не заметила. Игорь тоже сам себя отпустил. Но с Игорем проще. Мы с ним разведены. Мы с ним больше не родственники. И с каждым днем мне все легче и легче, иногда я целыми днями его не вспоминаю. Только жаль бездарно прожитой жизни.

Почему это все случилось именно со мной?

Нипочему.

Заснуть невозможно. Лежала, вставала, смотрела в окно, курила, снова пыталась заснуть, снова курила. На окне у меня живет странное создание – гибискус, или китайская роза. Валька мне дарит на каждый день рождения комнатные растения, они цветут и погибают. Говорят, это потому, что для быстрого роста и цветения их подкармливают гормонами. Гибискус переплюнул всех. Сначала он был покрыт крупными бутонами, готовыми вот-вот распуститься. Но бутоны не распускались, они потихоньку желтели, а потом отваливались, как и листья. Появлялись новые бутоны и листья, с которыми происходило то же самое. За два года гибискус превратился в длинный, древовидный и совершенно голый стебель, украшенный на верхушке жалким хохолком из нескольких сморщенных листиков. Уже давно нужно было выбросить уродца, но я видела, как он боролся за жизнь, и рука не поднималась вышвырнуть его на помойку.

Вынесла окурки и легла в постель. А потом пошел дождь, зашептал, зашелестел, словно тысячи маленьких ножек побежали по асфальту, листве, траве, по моему подоконнику. Раньше я любила засыпать под эти славные, уютные звуки. Ночной дождь успокаивал, убаюкивал. А теперь рождает беспокойство и тревогу. Лежу и прислушиваюсь…

8

Встаю с постели чуть живая. Собираю манатки для больницы. Никак не могу найти пластмассовую кружку для одинокой старухи из моей палаты. Проверяю подвесной шкаф, но вместо кружки нахожу письмо из Мурманска. Комкаю и выкидываю.

Этим письмом Муза травила меня неделю подряд. Какой-то мужик плакался ей на свою жизнь и просил прислать лекарство, которого у них в Мурманске не было. Но просил он об этом тридцать лет назад! А она каждый день спрашивала, купила ли я лекарство и послала ли? Это было весной, незначительный рецидив. А осенью, перед болезнью, она свой эпистолярный архив перечитывала по сто раз, и в кухне, и даже в ванной я то и дело обнаруживала зачитанные любовные и полулюбовные письма многолетней давности, причем некоторые с недавними следами слез. Меж тем она сообщала невинным голосом: «Меня надо добиваться, на другое я не согласна». Или заявляла: «Только влюбленный имеет право на звание человека. Так говорил Блок». Прямо не верится, что Блок был такой дурак. А может, это был другой Блок, не поэт, а какой-нибудь хахаль Музы?

Как я раздражалась!

Потом она слегла и уже не интересовалась ни письмами, ни любовью. Я вообще думала, дело швах. Но пришел апрель, за ним май, и она как ни в чем не бывало запела: «Не покидай меня, весна!»

Нашла пластмассовую кружку и поехала в больницу. Входя в палату, здороваюсь, а глаза первым делом на Музу. Уже наклонилась к ее тумбочке, чтобы сумки разобрать, и тут, словно шестое чувство подсказало: кровать у меня за спиной пуста! Обернулась – точно, панцирная сетка.

– Преставилась Анна Васильна, – торжественно говорит баба Шура. – Часов в шесть утра.

Мне показалось, что самое большое впечатление смерть несчастной старухи произвела на меня. Я ненавидела эту больницу с душной палатой и вонючими безумными старухами, чистенькими юными сестричками в хрустящих белоснежных халатах и площадкой черной лестницы, куда я удалялась курить, с гнойным освещением и затоптанными метлахскими плитками на полу. И домой забирать Музу боялась, не знала, как справлюсь, хотя поездки в больницу и целый день в палате высосали из меня все силы.

Муза была в возбужденном, даже агрессивном состоянии, все время талдычила, чтобы я принесла одежду, и мы поедем домой. Удалось ее унять только с помощью укола. Она заснула, а я пошла к тете Лёле.

Тетя Лёля действует на меня как валерианка. Она правильный, мужественный человек. Она не только не жалуется на судьбу, она благодарна, если случается хорошее, она радуется, она мечтает. Поразительная несправедливость: всю жизнь занималась испанским языком, переводила испанских поэтов и только на старости лет смогла первый раз попасть за границу, в Испанию. Говорит, счастлива была проехать по стране: от Барселоны до Гранады, увидеть пейзажи, города, Гвадалквивир! Говорит:

– Если бы в молодости кто сказал, что я буду встречать Новый год в Гранаде, в двух шагах от Альгамбры, я бы в лицо тому рассмеялась.

Вне дома тетя Лёля выглядит лучше и презентабельнее. Дом у нее запущен, окна не мыты с зимы и прочее разное, что бывает в квартирах старых людей. Сестра ползает, как призрак. Девочка с плоским косоглазым лицом, с приплюснутым коротким носом, большая, толстая и неуклюжая для своих тринадцати лет, короткими ручками с короткими пальчиками неловко, медленно и старательно моет посуду, потом так же сосредоточенно вытирает руки кухонным полотенцем, вешает его на крючок и стоит некоторое время у раковины, глядя в одну точку, словно обдумывает следующий шаг. Затем она садится рядом с бабушкой и приникает к ней, как это делают маленькие дети. Один глаз прижат к бабушкиному плечу, а другой смотрит на меня внимательно и застенчиво. И я спрашиваю: за что им это? Ответ готов: ни за что.

Тетя Лёля говорит:

– Я все время возвращаюсь мыслями к Гранаде. Мы прибыли туда незадолго до закрытия музеев и после экскурсии отправились в город, к собору с усыпальницей Фердинанда и Изабеллы, королевской четы, отправившей Колумба в экспедицию. Темнеет в декабре рано и внезапно. Еще светло, и вдруг – стемнело. Собор уже закрыли, а на площади, кроме мальчишек, жонглирующих огнями, и наших туристов, – никого. Меня торопили в гостиницу на встречу Нового года, а я смотрела на улочки, бегущие вниз от соборной площади и думала: я никогда не пройду по ним, не узнаю, как они выглядят, потому что утром мы тронемся в обратный путь. Ты спрашиваешь, о чем я мечтаю? Мечтаю вернуться в Гранаду, зайти в собор, спуститься по тем улочкам.

Тетя Лёля собирала на стол и велела мне не путаться под ногами. Я курила на балконе и рассматривала рисунки Кати, а она стояла рядом, положив свою короткую ручку мне на плечо. Я импульсивно обняла девочку и прижала к себе. Она не прильнула ко мне, как к бабушке, стояла спокойно, словно кукла. Как все это пережить?

Еще я рассматривала фотографии Гранады, мавританских садов и чертогов, поникшую печальную чайную розу на длинном стебле, другие города и книжку про архитектора Гауди, неистового фантазера, который понастроил черт-те какие дома и грандиозный собор. Домой возвращалась умиротворенная, успокоенная.

Послезавтра приедет Валька! Люша! Так называла ее Муза. Валюша – Люша.

Валька знает обо мне и моих родных все, она понимает, откуда ноги растут, откуда уши торчат, где какой скелет припрятан, ей ничего объяснять не надо, ведь мы вместе выросли, за одной партой сидели. Она знала, что Муза бросила моего отца, что временный мужчина был ей дороже дочери, что она дважды запихивала меня в «лесную школу», вместо того чтобы выхаживать больного ребенка самой, и прочее разное.

Валька вместе со мной негодовала, возмущалась Музой, она сопереживала мне и одновременно любила ее. И первое, и последнее очень для меня важно. Валька восхищалась внешностью Музы, ее нарядами, духами, легкостью характера, умением перешить платье и сделать из старья новье, из ничего приготовить праздничный ужин, и легкомыслие Музы называла легкостью характера. Ей нравилось, как она поет, как говорит и ведет себя, она балдела от россказней Музы о ее жизни, а особенно о детстве, многие из которых, как выяснялось впоследствии, были весьма фантастического свойства. В Валькином доме из книг была только поваренная, так что читать хорошие книги ее научила тоже Муза, она же отправляла нас в музеи, но главное, что Валька благодарно впитывала при общении с ней – женственность. Удивительно, что я шью и готовлю (жизнь заставила!), ведь все, чему можно было научиться от Музы, я отвергала. Я гордилась Музой, страдала, любила и ненавидела ее. Я не простила ей своего детства.

Валька утверждала, что Муза научила ее не унывать. Она, и правда, никогда не унывает, а если унывает, не признается. Это у меня главные качества – обижаться и жаловаться, у Вальки другой девиз. Замужем она была один раз и больше не собирается, хотя с мужем сохранила добрые отношения. И не просто добрые, при разводе он ей комнату оставил, а когда три года назад умерла Валькина мать, она продала свою и родительскую комнаты и купила квартиру.

Когда Валька узнала, что у нее не будет детей, она была в шоке, но ничего, справилась. Она утверждала, что единственным человеком, который ее образумил, была Муза. Она не ахала, не жалела, жилетку не предлагала, она посоветовала посмотреть по сторонам и сравнить Валькино несчастье с несчастьем матерей, которые получают сыновей в свинцовых гробах. Она велела спокойно принять то, что уготовано. А еще она сказала, что родить – не большая заслуга, и если Вальку начнут раздирать материнские инстинкты, пусть идет в детский дом и усыновит малютку.

Также Валька утверждала, что нашла поддержку у Музы, когда потеряла работу. Муза сказала: извлеки из этой потери пользу, ты же ненавидела свою работу, попробуй заняться тем, что тебе нравится. Очень возможно, что потеря работы – подарок, который преподнесла тебе судьба. Валька считает, что благодаря Музе обрела уверенность в себе. Она поступила лаборанткой в туристический колледж, а через несколько лет стала преподавать там математику, и это ей нравится.

Интересно, почему же Муза не вселила в меня уверенность и ничему не научила? Почему ее бесценные советы прошли мимо меня?

Наши с Музой подруги – тетя Лёля и Валька – похожи своим жизнелюбием. И кроме них, уже не осталось людей, которые бы знали и любили несчастную идиотку Музу.

9

Вечером звонок телефона. Женский голос спрашивает Музу Николаевну. Я напряглась. Нет ее, она в больнице, а кто ее спрашивает. Оказалось, Канунникова, которая написала статью о моей бабушке в большой роскошной книге «Русский авангард», составила буклетик к выставке в ЛОСХе и тиснула статейку в журнале «Искусство Ленинграда». Помню ли я ее? Разумеется, помню, а вот она меня – нет. Она общалась с Музой. Спрашивает, как мое имя. Мы с ней тезки.

Дело у Канунниковой такое: пишет о бабушке монографию, хочет встретиться, если не с Музой, то со мной. Ее интересует архив: фотографии, письма и, конечно, картины и графика, какие есть у нас дома, чтобы фотографировать их, сканировать и пр., пр. Я сказала, что картин осталось мало, все остальное надо искать, и сейчас наша встреча невозможна, потому что я каждый день в больнице. Она уговаривала меня, настаивала, она, видите ли, через месяц уезжает в Лондон. Там она будет работать. Ё-к-л-м-н! Для этого нужно ехать в Лондон?

Нет, в Лондон она едет к мужу, там у нее второй дом. Еще она хочет предупредить, что дала наш телефон директору Музея фотографии, который тоже желает встретиться на предмет дедушкиных фотографий для выставки. А у нас и нет его фотографий, если только разрозненные, случайные, он же с бабушкой разошелся еще до войны и жил со второй женой, а детей у них не было. Куда делся его архив, понятия не имею, и Муза – я некстати усмехаюсь – вряд ли имеет понятие.

Канунникова дико извиняется, опять упрашивает меня встретиться, собирается позвонить через несколько дней и оставляет свой телефон. Повесив трубку, я вспоминаю, что на антресолях стоят несколько старых посылочных ящиков со стеклянными пластинками – негативами.

Какая странная закономерность: то полный застой в жизни, а то навалится все сразу. Если бы завал равномерно распределить на все время, была бы гармонично насыщенная жизнь.

Встречаться с Канунниковой, не упорядочив архив, бессмысленно. И не думаю, что я смогла бы его разобрать за месяц, если бы даже была свободна от забот о Музе. В понедельник я привезу ее домой, и разборка архива окажется совсем невозможной. То, что я называю архивом, сосредоточено в основном в огромном комоде, нижних ящиках гардероба и в письменном столе. И если бы я, паче чаянья, стала в них копаться, Муза, пребывай она даже в коме, тут же вышла бы из нее. Пока она жива, она не подпустит меня к архиву. А вообще-то мне страшно подумать, что надо во всем этом разбираться. Если бы кто-то сделал это за меня, я бы не возражала. Но некому! Муза способна только навредить.

История с семейными фотографиями, которые она зачем-то подарила соседке, меня просто повергла в шок. Но и раньше, будучи с своем уме, она многое разбазарила. И нет прощения Юрику-мазурику, при содействии которого были проданы многие холсты. Хотя я толком не знаю, что именно было продано. За шкафом у Музы стоял тубус со скатанными в толстый рулон полотнами, а теперь рулон стал совсем худенький. И на антресолях были полотна на подрамниках, а потом там посвободнело. Кому все это продано, я тоже не знаю.

Юрик, конечно, был не совсем дурак, и уж если говорить непредвзято, не был он никаким мазуриком, и альфонсом не был, и самое удивительное – он любил Музу. Я понимаю, что бывают геронтофилы, но… не понимаю. Игорь говорил, что в возрасте Музы разве что прямой кишкой по паркету стучать. Ну, это уж от природы зависит, кому кишкой стучать, кому любовников иметь. В таком, мягко скажем, преклонном возрасте, Муза держала при себе почти шесть лет молодого мужчину, и подвигом для нее это не было, это было жизнью. Любовник бегал вокруг нее, как резвый козел, в ванне ее мыл, цветы приносил, Масяничкой звал. Что-то он зарабатывал, Муза пенсию получала, но, наверное, им не хватало, они и проматывали потихоньку бабушкино наследство. А то, что Юрик любил Музу, это правда, это не сымитируешь. На меня Иванченко в молодости так не смотрел, как он на старуху. И медленный, постепенный съезд крыши у Музы начался после того, как Юрик ее покинул.

Я бегала из кухни в комнату и курила-курила-курила. Наверное, я чокнулась! Я любила оплакивать свою бессмысленную жизнь. А теперь, когда мне представился шанс наполнить ее смыслом, причем высшим смыслом, не бытовым, я отказываюсь это сделать и даже сопротивляюсь. Я чувствовала себя сволочью. Разве я не хочу, чтобы вышла отдельная книжка о бабушке?! Разве для меня не важно, чтобы эта книжка получилась как можно лучше? Я должна помочь Канунниковой. Это мой долг.

Моя бабушка родилась в начале века, у нее были самые необыкновенные и знаменитые учителя. В начале двадцатых годов она поступила в училище Штиглица (в то время оно называлось иначе, какой-то уродливой аббревиатурой), а через год его соединили с Академией художеств, причем штигличане здесь оказались левым крылом, академисты – правым. В Академии бабушка училась у Матюшина, у которого была своя идея цвета – ЗОРВЕД, то есть «зрение-ведание». Основой живописи он считал сияние красок и утверждал, будто это сияние видит лишь чистый душой человек. Не знаю, как восприняла теорию бабушка, у нее действительно есть сияющие картины, но в картинах самого Матюшина никакого сияния я не узрела (впрочем, видела не слишком много, да и краски с годами тускнеют).

Этот учитель был знаменит, но два других вообще столпы авангарда и почитаются великими. Один из них – создатель аналитического искусства Филонов. В Академии он преподавал для желающих целое лето (по нашему это назвали бы, наверное, факультатив), группа собралась небольшая, человек десять, включая бабушку. У Филонова тоже была своя художественная идея и принципы. Все сущее он раскладывал на атомы, а потом собирал до кучи. Такой вот анатом. Но членом его объединения МАИ – Мастера Аналитического Искусства – бабушка, насколько мне известно, не была.

Еще один учитель – антипод Филонова, отец супрематизма – Малевич, который, отрицая предметность в живописи, рисовал всякую геометрическую предметность, как-то: круги, квадраты, кресты и пр.

В тридцать пятом году Малевич умер, художественные группировки тоже умерли, зато родился единый Союз художников – ЛОСХ, и началась борьба с формализмом. Кому-то подрезали крылья, кого-то жизни лишили. А бабушка ушла в подполье, не совалась никуда. Она работала в детских журналах и в детском издательстве, делала альбомы аппликаций и выкроек для шитья, рисовала картинки учебников для северных народов, в Театре кукол была главным художником, уже после войны оформляла спектакли в оперных театрах Тбилиси, Таллина и Риги.

Об этом и обо всем, что касается конкретных фактов творческой биографии бабушки, я узнала не от Музы, а из статьи, появившейся в журнале «Театр». Автора не помню, это было еще до Канунниковой. А единственная прижизненная выставка бабушки состоялась не в Русском музее, и даже не в ЛОСХе, а в Доме писателя, незадолго до ее смерти. Картины развесили в «вишневой гостиной» со стенами, затянутыми вишневым шелком. Освещение – тусклое. А графику разместили в большой «розовой столовой», там было гораздо светлее, стояли столики и обедали люди. Эта выставка и на выставку мало походила, скорее, на оформление интерьера. Помню, бабушка была радостно взволнованна, но я тогда была слишком мала, чтобы оценивать и сопереживать.

Первая фотография бабушки: еще безволосая, в беленьком платьице, с голыми ножками, на руках кормилицы – дебелой девки в белой вышитой рубахе, сарафане, кокошнике и с ожерельем из крупных круглых бусин. Последняя фотография: на скамейке, которую я сейчас вижу из кухонного окна, то есть напротив нашего подъезда, довольно грузная, в зимнем пальто и меховой шляпе. Бабушка, очень простая в быту, никакими модами и шмотками не интересовавшаяся, никогда не носила платков – только шляпы.

Рассматривая бабушкины фотографии, которые хранились у меня, я даже приободрилась. Представила, как бабушка погрозила мне пальцем с небес, и пообещала ей: все сделаю в лучшем виде – и Музу обихожу, и архив разберу. Не знаю как, но сделаю.

Звонить Канунниковой было уже поздно. Решила, что позвоню завтра. За то время, пока я рассматривала фотографии, пошел дождь. Он был тихий, неслышный, а потому какой-то страшноватый. Я вглядывалась, вглядывалась в зелень и лужицы на асфальте и вдруг поняла: дождь-то закончился.

10

Держалась-держалась, а тут наступил предел. С утра все валилось из рук. В больнице поругалась с Заткнись, потому что одна из старух опрокинула на пол судно, баба Шура пыталась навести порядок и размазала дерьмо по всей палате, а Заткнись даже не потрудилась убрать. Наорала на бабу Катю, опять не дававшую открыть окно. Помыв пол, ушла курить и немного поостыла.

В больничном саду выкосили газоны, сильно пахло травой. Вовсю цвела сирень. Солнце не заходит до полуночи, наступило настоящее лето, а я хожу в теплых брюках и в куртке. Вечер решила посвятить себе. Завтра приедет Валька и будет ругаться, что выгляжу как бомжиха.

На лестнице встретила соседку, сообщила, что завтра заберу Музу домой. Она хорошая тетка, сказала: «Сейчас покормлю своих ужином и занесу тебе клюквы, будешь делать для Музы морс». Не раздевшись, не сняв туфли, я сидела в прихожей на стуле, и не было сил подняться. Потом позвонила тете Лёле, выпила для бодрости кофе и приготовила для Музы одежду, которую надо погладить.

Собралась в душ, и вдруг стук во входную дверь. Голова сразу опустела, я застыла на полдороге в ванную. Но тут же позвонили, словно слегка коснувшись звонка. Чего я испугалась – это же соседка! Открыла, не спрашивая, и отпрянула. На пороге мужчина.

– Кажется, я вас напугал… Не бойтесь. – Его вежливо-мягкое обращение успокоило, однако потянулась к выключателю, чтобы зажечь свет в прихожей. – Я ищу Музу Николаевну…

– Что значит «ищу»? – насторожилась я.

– Я хотел бы увидеть Музу Николаевну…

Он был моего возраста или постарше, приятный мужик, интеллигентный, и голос вызывает доверие. Но что у него может быть общего с Музой? Я пыталась запахнуть поплотнее халат и тут вспомнила, что уже видела его сегодня, возле витрины булочной, где большой, почти с человека манекен-автомат, повар в белой тужурке, белых портах и в белом колпаке месит кулаками тесто. Внимание на мужчину я обратила потому, что он слишком пристально уставился в витрину с автоматическим чуваком, а еще потому, что у него была какая-то богемная одежда, как с Монмартра. Значит, он меня поджидал? А одежда невольно навеяла мысль: не связан ли он с тем красавчиком, приходившим к Музе и требовавшим какой-то кринолин?

Я хотела бы вытолкнуть мужчину и захлопнуть дверь, ничего не видеть и не знать. Но знать – безопаснее. Собралась с духом и спросила:

– У вас к ней дело?

– Да, разумеется. Она появлялась дома в последнюю неделю?

Я не могла придумать правильный вопрос, чтобы получить ответ, кто он такой и что ему в действительности нужно от Музы.

– Почему вы спросили о последней неделе?

– Потому что неделю не видел ее и ничего о ней не знаю. – Голос его звучал искренне и даже взволнованно, а вообще он выглядел чрезвычайно усталым.

– А что вы вообще о ней знаете? Кто вы такой?

– Простите, я не представился. Дмитрий Васильевич Бахтурин. Супруг Музы Николаевны.

От такого нахальства у меня дыхание сперло.

– Вы с ума сошли?!

Муза выкрала паспорт! Я метнулась в свою комнату и пыталась нашарить ее паспорт в прикроватной тумбочке, под газетой, пока не вспомнила, что возила его в больницу, а потом сунула в ящик письменного стола. Паспорт нашелся, и штампа в нем, разумеется, не было. Камень с души! И тут же новая догадка: это вор или наводчик! Выскочила в прихожую. Он стоял на том же месте, но, кажется, начал терять терпение и спросил, почему я допрашиваю его и где Муза.

– Как вам не стыдно! На вид – приличный человек, еще не старый. Да вы – аферист! – я и не заметила, как начала орать. Ну, конечно, он брачный аферист! Он сделал ей новый паспорт и расписался с ней! – Что вам нужно от старухи! Денег у нее нет! Комната? Черта с два! Ничего вы не получите!

Я наступила на грабли второй раз. Один театральный паренек сбежал от меня, не проронив ни слова, теперь театральный дядечка деру даст. Однако он дождался паузы в моих воплях и сказал:

– Могу я вас попросить…

– Не можете! Убирайтесь отсюда! Я милицию вызову! Сейчас соседка придет…

Я боялась оставить его, чтобы добежать до телефона и вызвать милицию, а потому кричала еще громче в надежде, что услышат соседи и выглянут на лестницу. Но никто не выглянул, и соседка с клюквой не шла.

Он ни разу не повысил голос, хотя вместо мягкости появились в голосе стальные нотки. Но враждебности не было, я бы почувствовала угрозу. А еще я поняла, что он просто так не уйдет.

– Нет ее! – прорычала я. – Исчезла!

Он задумчиво посмотрел, повернулся и вышел. Идиотка я и истеричка! Выглянула на лестницу, спускается.

– Где вы с Музой расписывались? – окликнула я его. Он обернулся, на лице непонимание. Я уточнила: – Где брак регистрировали?

– Мы венчались.

Ах венчались… Не из психушки ли он сбежал?

Меня трясло. Ненавижу непредсказуемое и непонятное. К соседке за клюквой зашла сама, потому что еще одного звонка в дверь не выдержала бы, а вернувшись, обнаружила на подзеркальнике у входной двери мягкую шляпу с полями и перчатки. Черт подери! Он вернется! А может, намеренно забыл? Придет, задушит и наденет перчатки, чтобы, не оставив отпечатков, обшарить квартиру в поисках бриллиантов, о которых наплела ему Муза.

Определенно я сходила с ума. Тряслась в ожидании незнакомца. Из ванной звонка не слышно, не приходил ли он, пока я стояла под душем? В любом случае дверь я ему не открою.

Полночи не спала, в голову лезли дурные мысли. Перчатки меня смущали особенно, может, это какой-то знак, предупреждение? В облике мужчины было что-то неуловимо странное, необычное, и не только в одежде, а в лице, в поведении. Ретроэкстравагантное. Художник? Артист? И было нечто… симпатичное, вызывающее доверие. А может…

Я покрылась холодным потом. Ведь это он, вернее она, Смерть! Она приходит к каждому такой, какой закажешь или какой достоин. Ко мне придет дряхлая, слабоумная, воняющая мочой баба Катя или баба Шура, а к Музе – мужчина, о котором мечтает каждая женщина.

Лежать я больше не могла, вскочила и побежала на кухню, закурила. Смотрела на отцветшую черемуху и молодой клен, на прихотливо изогнутый ствол засохшего дуба – загадочный иероглиф. И вдруг увидела человека, который ходил по дорожке у подъезда и, не разглядев, кто это, уже знала – он. Потушила окурок под краном, закурила опять. Он сел на скамейку, поднял лицо к нашим окнам. Я отпрянула. Сидел, положив руки на колени, и раскачивался. Можно было спуститься к нему, сесть рядом и поговорить, спросить, что все это значит. Но я прикуривала сигарету от сигареты и утирала вспотевший лоб кухонным полотенцем. Потом мне стало как-то муторно, червиво, тело сделалось ватным, присела, потому что стоять не могла. Меня вывернуло прямо в кухонную раковину, рвало желчью, в желудке почти ничего не было, целый день не ела.

Когда я снова подошла к окну, его не было. А вдруг я двинулась мозгами, вдруг он – галлюцинация?

11

Снился мне человек, не ночной пришелец и не Игорь, не знаю кто. Я прижалась к его груди, а он бережно, с любовью обнимал меня и целовал в висок и в щеку. Я потянулась к нему и думала: вот и нашла свою гавань, это моя последняя гавань, здесь безопасно. Сон потряс меня до глубины души, потому что мне обычно снятся одни гадости и кошмары. Я не хотела просыпаться, а когда проснулась, подумала: умерла Муза. Расслабленно подумала, констатировала факт, но уже в следующую минуту вскочила как ошпаренная. Начало девятого. Позвонила в отделение. Состояние удовлетворительное, температура тридцать семь и четыре.

Кухня залита солнцем, осторожно глянула в окно, на скамейке умывался рыжий кот. Состояние, как с похмелья. Влезла под душ. А кстати, почему это у нее температура?

Выгладила одежду для Музы, сложила в дорожную сумку. Выйдя из дома, огляделась. Пришельца не было.

Шла в ненавистную больницу последний раз. Кто будет кормить бабу Тасю, следить, чтобы баба Маня не лежала в дерьме по горло, я не знаю. Постараюсь о них забыть, чтобы не рехнуться. Мне предстояло собрать Музу, какие-то бумаги подписать, а потом вызвать такси и – ку-ку! И вдруг я подумала: у них же транспорта больничного до черта, у подъезда стоят целыми днями. Неужели не могут отвезти домой старую безумную пациентку? Надо спросить у лечащей врачихи, а может, у Снегиря… Муза хоть и не блокадница (если бы уехала в эвакуацию чуть позже, нескольких дней ей не хватило!), но она ветеран труда.

За квартал до больницы тянется глухой бетонный забор. Я шла вдоль него одна, людей не было, как вдруг навстречу из-за угла завернула мелкой трусцой стая диких собак. Небольшая, всего пять особей, видала и побольше, но какая-то очень целенаправленная и нехорошая: бегут вперед, глаз не поднимают, в асфальт смотрят. Правильно было бы остановиться и замереть, а я, как на заклание, шла навстречу им. Они так и проследовали мимо, не поднимая глаз. И все разные. Обычно собираются похожие, даже одного цвета, может, родственники, а здесь и большие дворняги, и совсем маленькая кудлатка, а последняя с голой, облысевшей спиной. Я видела это боковым зрением, потому что тоже не поднимала глаз. Так и миновали друг друга.

Муза дремлет, вид свежий, даже подобие румянца на щеках. Кровать умершей старухи так и стоит с голой сеткой. Баба Шура говорит:

– У матери твоей воспаление легких.

– То есть как? С чего это вдруг?!

– Нельзя окно открывать, я предупреждала, – торжествующе заявляет баба Катя. Она сидит на кровати в моей вязаной кофте.

Помчалась искать врача. Это правда – воспаление легких! Что же будет? Муза не выйдет из этой проклятой больницы!

Снова капельницы. Снова лестничная площадка с заплеванной урной. Когда ж это кончится? Никогда. Влила в Музу две ложки супа, больше не получилось, плотно стиснула губы. Температура невысокая. Может, ошиблись, нет никакой пневмонии?

Я в отчаянии! Звонит мобильник. Это Валька. Приехала, слава Богу. Говорю, чтобы ждала меня вечером.

Как я боялась забрать Музу домой, как настраивала себя, и так настроила, что теперь пребывание здесь кажется концом света. Пока Муза спит, иду курить и обдумываю свою жизнь. А ведь сама судьба, задержав Музу в больнице, подсказывает мне, что делать. Разобрать архив!

Звоню Канунниковой, обещаю информировать о моих успехах в нашем общем деле. Она спрашивает, правда ли, что у бабушки был роман с Хармсом? О, Господи, разумеется, нет. Во-первых, она была замужем. Конечно, это ничего не значит для некоторых, но только не для бабушки. Это какая-то ошибка.

На самом деле никакая это не ошибка. Это фантазия Музы. И когда-то я даже пыталась эту фантазию проверить, искала подтверждения в дневниках, стихах и воспоминаниях, которые к тому времени стали издавать. Дважды проскочил инициал А., не расшифрованный в сносках, но вряд ли он имел отношение к бабушке. Ничего похожего не нашла не только о романе, но даже о знакомстве. Вообще ничего, кроме слов «шишел-вышел». Бабушка так говорила. Но вряд ли от Хармса она это переняла, думаю, это был для того времени расхожий оборотец, может, из детской считалки, или что-нибудь в этом роде. В своих поисках дошла до абсурда. На одной из ранних бабушкиных картин, которая находится в Германии и репродуцирована в книге «Русский авангард», среди кубистической чехарды, кусочков обоев, фигурок птиц и пачки «Казбека» затерялась оборванная надпись: «майский клоп оза…», которую можно было представить строчкой стиха. Перелопатила стихи Хармса, а заодно Введенского и Олейникова, чтобы обнаружить майского клопа. Не обнаружила. Клопы были, но бытовые. У Хармса – про одного чудака, он рассматривал свои ноги и нашел между пальцев засохшего клопа, которого носил в сапоге уже несколько дней. Экая гадость. Узнала, что Введенский курил «Казбек». Ну и что? Спасибо, Пушкина не надо подозревать в романе с моей добропорядочной бабушкой.

Зачем я производила утомительные поиски? Лестно было обнаружить подтверждение о романе бабушки со знаменитым модным поэтом? Или я хотела защитить женскую честь бабушки?

Баба Катя опять вопила, ей сделали укол, и она успокоилась, но взбаламутилась вся палата. Баба Маня плачет. Муза требует ехать домой, глаза лихорадочно блестят. Баба Шура говорит подозрительным голосом:

– А что это Таисья обирается? – Я не поняла, и она объяснила: – Руками прядет, смотри-ка, не собирается ли Анну Васильну проведать? – сказала и перекрестилась.

12

Из больницы выползла полуживая. Поскольку рассчитывала везти Музу домой на такси и были деньги, остановила машину и поехала к Вальке.

Она вернулась из Франции, привезла мне платок с Монмартра и календарь с видами Парижа. На столе, накрытом знакомой клетчатой скатертью, среди мисок с закуской бутылка французского вина и бокалы синего стекла с тонкими гравированными веточками, знакомые с детства. Валька зажигает свечи в подсвечнике, который я купила ей в комиссионке на двадцатилетие. При свечах мы любили сидеть в отрочестве и в юности, и потом тоже, а нынче я терпеть этого не могу. Без Вальки, а с ней словно в прошлое возвращаюсь. Зачем она свечи зажгла? В комнате светло, язычки пламени похожи на прозрачных трепещущих мотыльков.

– Что-то ты совсем скисла, – озабоченно говорит Валька, наливая в бокалы вино. – У меня будет свободное время, так что буду ходить к Музе, а ты архив разберешь. Давай выпьем за Музу, чтоб было ей хорошо.

– Ей всю жизнь было хорошо, – ворчу я. Вино ударило в голову, давно не пила.

– Это верно. Она жила с удовольствием. Она любила жить.

– Не считаясь с удовольствиями других.

– Тебе трудно видеть ее со стороны. Знаешь, что я у нее почерпнула? Не смотреть на жизнь как на тяжкую повинность.

– Да уж, она всегда жила по принципу: «Ты этого достойна», «Полюби себя», «Возьми от жизни все». Если ты это имеешь в виду.

– Ты знаешь, Любаша, что я имею в виду, – сказала Валька. – От Музы от первой я услышала – тогда еще никто об этом не говорил, – что мир такой, каким ты хочешь его видеть. Хочешь видеть мрак – пожалуйста, хочешь радость – возьми! В некотором роде она обогнала свое время.

Противореча Вальке, я получаю своеобразное мазохистское удовольствие, я заставляю ее не соглашаться со мной и спорить, доказывая, какая Муза замечательная. Мне нравится, что она говорит о светлой стороне медали, потому что у меня в голове – темная. Добрыми словами о Музе Валька помогает мне лучше и сострадательнее думать о ней.

– Давай выпьем за тебя, – говорит Валька. – Чтобы сил на все хватало. Я тебя еще замуж выдам, вот увидишь.

– Ага, только подыщи мне, пожалуйста, импотента, – развеселилась я после второго бокала.

– Сейчас это не проблема. Появилась какая-то партия асексуалов. Я по телевизору видела. Некоторые семьями живут и проповедуют пуританский образ жизни. Хочешь, найдем тебе асексуала и будешь жить с ним духовной жизнью.

– Крайностей не надо. Я этого не люблю.

– Значит, секс тебе не так уж отвратителен?

– Не знаю, – честно ответила я.

Поразительно, как они с тетей Лёлей чуть не одними словами расхваливают Музу и утешают меня. Муза любила жить! Жила со вкусом! Несмотря ни на что, жизнь прекрасна и готовит нам подарки!

– А что ты думаешь, – говорит Валька, – случаются вещи самые невероятные, о чем и мечтать не приходило в голову.

– Ну, например?

Она замолкла, а потом вдруг торжественно заявляет:

– За примерами далеко ходить не надо. Я беременна.

На меня словно ведро ледяной воды вылили. Что я почувствовала и в какой последовательности? Наверное так: сначала разочарование, ревность, потому что ребенок заполняет весь мир (мужчина – не заполняет) и мне там места не останется. Потом стыд – ну и дрянь же я. И вдруг удивительную радость. Ведь это будет не просто ребенок, то есть это будет не только Валькин ребенок, но и мой. Я смогу его любить.

Предполагаю, что вся гамма чувств отражалась на моей физиономии, потому что Валька смотрела на меня с большим интересом.

– Это невозможно, – блаженно прошептала я.

– Почему же? В любви ничего невозможного нет, как в песне поется.

– Надеюсь, что крестной матерью буду я?

– Ты же не веришь в бога!

Я пустилась в объяснения и разглагольствовала, во что верю и не верю и почему серьезно отношусь к миссии крестной матери, пока не заметила, что Валька булькает смехом. Решила, что надо мной смеется и от радости, от всего вместе. А она и говорит:

– Шутка! – Я не поняла, что она имеет в виду. А она: – Это розыгрыш! Да что ты, в самом деле?!

– Ты наврала? – Я не могла опомниться. – Дура ненормальная! Кретинка!

– Обиделась, что ли? Шуток не понимаешь?

– Ничего я не обиделась. Просто такими вещами не шутят.

Скучно мне стало, неинтересно, куда-то радость подевалась от Валькиного приезда. Хлобыстнула еще бокальчик французского вина, повязала на шею монмартровский платок и заторопилась домой.

События в больнице и приезд Вальки вырвали меня из непрерывного виртуального общения с Машкой, а по дороге домой услышала, как в садике ребенок крикнул: «Мама!», – и в ту же секунду, с оборвавшимся сердцем, стала искать глазами своего ребенка.

Я знаю, как навести порядок в комнате, в квартире, даже в больничной палате, а вот в голове не могу разгрести помойку. Клубок мыслей, как клубок червей, ворочается в мозгу. А еще я часто вижу на улице кого-то похожего на Машку, и мне кажется, что это она. Я пугаюсь, потому что каждый раз это оказывается какая-нибудь дурная девица, то пьяная, то одетая, как бомжиха. Однажды увидела девчонку с гривой бронзовых волос, отдаленно напоминающую Машку, и пошла за ней. Долго шла, не в силах остановиться.

Крик чужого ребенка превращает меня в трясущееся ничто. Правильно говорит Валька, я похожа на маринованную селедку. На несколько дней она заменит меня в больнице, а я буду разбирать архив. Нечего распускаться.

И вдруг я представила, что Муза исчезла насовсем, растворилась, но так, что известно: ничего ужасного с ней не произошло, просто, не мучая себя и меня, она нашла покой, отдыхает от своей беспутной жизни. Я бы поплакала и успокоилась, а скоро обрела бы светлую печаль. Со временем я забыла бы плохое и вспоминала бы только хорошее, ведь эти воспоминания, по сути дела, уже начались. Так я подумала и ужаснулась своим мыслям.

Однажды Валька сказала мне:

– Ты проси. В Библии сказано: проси и дано тебе будет. Не хочешь обращаться к Богу, проси у Вселенной, Неба, Космоса, Провидения, Ноосферы, то есть назови Это, как тебе нравится. Оно не останется безучастным. Вручи себя Этому. Оно придет на помощь.

Валька в бога не верит, но с молитвами к нему обращается. А еще она всякие эзотерические книжки почитывает и выуживает из них полезные советы. Конечно, она не доходит до такой степени мракобесия, как ее сослуживица, которая, между прочим, тоже точные науки преподает. Когда у той умер полугодовалый щенок дога, она заявила, что в прошлой реинкарнации он был человеком. Над Валькой я посмеиваюсь, но, когда мне плохо, со вниманием слушаю, как укрепить поле удачи, привлечь потоки положительных энергий, заказать себе все, что хочешь, а Бог (Небо, Провидение и т. д.) тебе это отвалит, только непонятно, с какой стати, разве что за красивые глаза.

И вот иду я домой и прошу: «Освободи меня от дурных мыслей, освободи, пожалуйста!» Прошу, не знаю у кого. Как-то глупо просить: «Дорогая Ноосфера, освободи меня, пожалуйста…» А безадресно просить тоже не годится. И все равно возвращаешься к единственному возможному: «Освободи меня, Господи, от дурных мыслей!» Веришь не веришь, а Это называется Богом.

13

Почему я не рассказала Вальке о визитах загадочных мужчин? Да потому, что не успела, были более важные разговоры, а потом она выступила со своим дурацким розыгрышем. В общем, я не просто не сообщила Вальке о визитерах, я, честно говоря, забыла о них.

Я поднялась по лестнице, уже и ключи достала, когда увидела на ступенях возле дверей своей квартиры человека. Конечно, я вздрогнула от неожиданности, но ничуть не испугалась. Он сидел на ступеньках, положив голову на колени, и спал, и мне пришлось потрясти его за плечо, чтобы очнулся.

– Вы пришли за шляпой?

– За Музой.

– Вы не там ищете, музы обитают в других местах, только не здесь. – У меня было какое-то необычное состояние, чуть ли не легкомысленное, и я улыбалась. Зато он казался подавленным, печальным, измученным. Открывая дверь, я неожиданно для себя предложила: – Может, напоить вас чаем?

Согласился с готовностью, стоял в дверях, пока не проводила в кухню. Велела включить чайник, а сама разувалась и умывалась.

– Что же вы чайник не включили? – спросила, входя в кухню.

– Я его не нашел.

– Вот же он.

– Я думал, это кувшин…

Потом я отправила его мыть руки, непонятно почему он залил душем пол в ванной и был очень смущен, похоже, не разобрался с кранами. (Невольно вспомнила, как застала Музу в ванне: стоит голая и не помнит, как включить душ.) Уже тогда, наблюдая за ним, у меня закралась мысль, что он с изрядным прибабахом. А увидев, как он поглощает печенье с чаем, поинтересовалась, не голоден ли он. Ответил, что не ел уже два дня.

Дома почти не было продуктов. Я сварила макароны, натерла старый кусочек сыра, бросила на сковороду два последних яйца, а он, внимательно наблюдая за мной, изрек:

– Какая интересная печка.

– Это не печка, – сказала я, и тоже со вниманием на него посмотрела.

– Что же это? – Он был неподдельно удивлен.

– Синхрофазотрон.

– Я не знаю, что это такое.

– Я тоже, – сухо заметила я.

Вот так номер! Вряд ли таких лечат амбулаторно, либо сбежал из психушки, либо еще не попал туда. Я поставила перед ним макароны, глазунью, и все это вмиг исчезло вместе с добрым ломтем черствого батона. Где-то я читала, что у слабоумных бывает повышенный аппетит. Осмотрев внутренность холодильника, нашла банку фасоли в томатном соусе, которая стояла там месяца три. Открыла, понюхала и вывалила на тарелку. Отрезала от батона еще кусок. Налила чаю, положила сахар, стала размешивать… Я обдумывала, как мне от него избавиться. Вызвать скорую или милицию? Но скорую – вроде бы рано, а милиция явно ни при чем. И тут он второй раз, потому что вчера уже было нечто подобное, прочел мои мысли. Наверное, на лице у меня все написано.

– У вас может сложиться впечатление, что я умалишенный…

– А это не так? – спросила я вполне серьезно.

– Это не так.

Какой же сумасшедший признается, что он сумасшедший. Более честных глаз я и представить себе не могу, но психи искренне верят в то, что они нормальны. А может, он специально придуривает? Как случилось, что он здесь, сидит у меня в кухне и распивает чаи, а я жарю ему яичницу? Ведь я сама его сюда привела! Масса случаев, когда людей гипнотизируют, и они ведут мошенников домой и отдают все свои сбережения. Не из этих ли он гипнотизеров? Однако денег пока не просил.

– Кто вы, кто?..

– Я вчера представился: Дмитрий Бахтурин. Я знаю, вы соседка Музы, а вот имя ваше забыл.

– Не соседка, а дочь. – Теперь на его лице написалось недоумение и, возможно, даже сомнение в моих умственных способностях. – А вы полагали, что она девственница? Я ее дочь, мать ее внучки.

– Наверное, мы говорим о разных людях, – предположил он. – Это объяснило бы многое.

– Мне бы тоже хотелось, чтобы вы говорили о ком-то другом, но то, что в Петербурге нет другой Музы Николаевны Казачинской, это точно. Пара-тройка Муз, возможно, и наберется, если хорошо поискать, но не думаю, чтобы «фио» совпало целиком.

– Тогда… не понимаю…

Я предложила ему поведать о себе, о встрече с Музой, о том, что его подвигло повенчаться с ней.

– Вы не поверите тому, что я расскажу. В это невозможно поверить, это противоречит здравому смыслу.

– Я всему поверю. Что вы геронтофил, сбежали из психушки или даже из заключения, что вас несправедливо осудили. Главное, не молчите! Вообще-то вы не похожи на бывшего заключенного. Скорее можно предположить, что у вас сексуальные отклонения.

– Как вас зовут? – спросил он, словно на что-то решился.

– Представьте себе, Любовь, – с иронией заметила я. – Муза была помешана на любви. Но мне это имя любви не принесло.

– Я не только не осведомлен об этом предмете, – он кивнул на газовую плиту, – я многого не знаю, не понимаю и шуток ваших не могу оценить. Мне не к кому здесь обратиться за помощью, некому довериться. В то, что Муза рассказала о себе, поверить было невозможно…

– Не сомневаюсь, – саркастически заметила я, а он замолчал. – Так вы поверили ее россказням? – наконец не выдержала я.

– Я ее любил… – сказал он просто, а потом попросил: – Вы можете показать мне ее комнату?

Это уже интересно! Зачем ему понадобилась комната?!

– После того, как вы объяснитесь.

– Я чувствую в вас нечто враждебное…

– А я в вас – нет. Что, в общем-то, странно. Но все равно, довериться, как вы утверждали, вам некому, так что валяйте, без предисловий.

И он, весьма связно, понес полный бред о том, что жил сто пятьдесят лет назад, о прекрасной даме, с которой познакомился по переписке. Письма доставлял голубь, а дама была Музой. Она попала туда, в девятнадцатый век, через какую-то волшебную подворотню в районе Сенной площади.

Мне совсем расхотелось смеяться над ним, даже грустно стало, не знаю почему. В другой ситуации мне бы, пожалуй, эта сказка понравилась. Я не знала, как себя вести с сумасшедшим, у которого совершенно необычная форма сумасшествия. Впрочем, что я вообще знаю о психических заболеваниях? Возможно, психиатр без труда поставил бы диагноз. Пришелец не выглядел буйнопомешанным, но разве можно утверждать, что у него не случается припадков, когда он опасен?

Я стала присматриваться к его костюму, рубашке и отметила много интересного даже не в тканях или фасоне, а в шитье. И короткие сапоги необычны по выделке. И вообще в его облике, начиная от одежды до манеры двигаться и говорить, был такого рода оттенок старины, какой трудно подделать. Я искала, что выдало бы его, и не находила.

– Документов у вас при себе, конечно, нет?

– У меня нет ничего, что могло бы подтвердить правдивость моих слов. Но какие бумаги подтвердили бы это?

Он снял с правой руки золотое кольцо с гравировкой «Муза». Извлек из нагрудного кармана часы с цепочкой и открыл их. На внутренней стороне крышечки, под стеклом был миниатюрный портретик, смахивающий на Музу.

Я хмыкнула и спросила:

– А что еще у вас есть?

Он послушно показал носовой платок размером со столовую салфетку. Больше ничего у него не было.

– Я вообразить не мог, что окажусь здесь. Не знал, где искать Музу, ходил вокруг Сенной, увидел флигель с подворотней. В окне рыжий кот… Все, как она описывала. Через проходной двор попал на соседнюю улицу и очутился у вас. Я понял, что она нашла флигель с подворотней и вернулась домой. Ужас моего положения в том, что теперь я не уверен, не осталась ли она там?!

Он говорил слишком возбужденно, и мне это не понравилось, лучше и надежнее печальная уравновешенность.

– О, разумеется…

И тут я вспомнила рисунок Музы, с которым она носилась. На рисунке был изображен какой-то домик! По-моему, и подворотня была, и кошка… Он даже на кухне валялся, но я давно его не видела.

Да что со мной? Я словно пыталась найти доказательства бредням этого человека? Натуральный гипноз!

Он снова попросил показать комнату Музы, и я покорно согласилась, но почему-то открыла дверь в свою и вошла первой. Он остановился на пороге, оглядываясь, потом сказал:

– Это не ее комната.

– Почему вы так думаете?

– В комнате Музы окно выходит в сад, как в кухне, кровать стоит у противоположной от окна стенки, там есть картина – деревянный дом в саду. Муза рассказывала о своей комнате, просто я не думал, что когда-нибудь ее увижу.

Он вышел в коридор, и я за ним, толкнула дверь в комнату Музы. Здесь он заметно оживился, и я зажгла свет. «Это она», – благоговейно проговорил он, вперясь глазами в фотографии на стене. На них – Муза. Муза с матерью, с тетей Лёлей, молодая и прекрасная. И Юрик.

– А это кто?

– Один из ее любовников. Последний.

Мои слова его покоробили, и он переключился на книжку Шагала, лежавшую на столе: «Муза мне говорила об этом художнике». Он снова вернулся к фотографиям, потом взял с постели подушку, ткнулся в нее носом, прижался щекой. Сцена была такова, что воспитанному человеку полагалось выйти, чтобы оставить его наедине с подушкой, фотографиями, воспоминаниями. Был ли на это расчет? Разумеется, я и не подумала выйти, и более того, соображала, как выпроводить его в кухню. То ли он понял это, то ли природная чуткость, на которую я уже успела обратить внимание, подсказала ему, что пора выйти вон. Он, словно в последний раз, огляделся, чем порадовал меня: слава богу, не собирается здесь задерживаться.

Все происходящее – совершенная нелепость, включая и то, что мы снова сидели в кухне и пили чай.

– Ведь вы ее сестра? – неожиданно спросил он. – Теперь я рассмотрел, фамильное сходство очевидно.

– Вы мне льстите. – Во мне проснулось ехидство, и вообще я разозлилась. – И если, как вы говорите, вам нечем доказать, кто вы и что, то в отношении меня и Музы доказательств тьма.

Я притащила Музин альбом с фотографиями и смотрела, как он перелистывает страницы. В каком же спектакле я участвую, не зная самой пьесы? Кто режиссер? Этот или их целая компания?

– Я вам не верю, – сказал он, бережно закрывая обложку альбома.

Я засмеялась:

– Я вам тоже. Может, мое свидетельство о рождении предъявить?

– Вы ее очень не любите. Возможно, даже ненавидите.

– Не преувеличивайте. Как бы там ни было, она моя мать. Хотя доля истины в ваших словах есть. Это любовь-ненависть. Вам знакомо такое? – Он покачал головой. – Я и к бывшему мужу испытываю любовь-ненависть. И к Петербургу. Я здесь родилась и убеждена, что это самый лучший и красивый город, но как же в нем неприютно, сколько бед и разочарований я здесь пережила, наконец, я совершенно не переношу холод, влажность и ветра, у меня постоянные простуды. Кругом болото, и вся моя жизнь – болото.

– А вы вообще кого-нибудь любите?

– Я же сказала – мать, мужа и дочь. К дочери я испытываю любовь-боль. А в чистом виде, без всяких-яких – любила бабушку. Но ее нет. И отца нет, но его я почти не помню, он умер, когда я была маленькая. А любила я его всю свою жизнь потому, что он меня любил, об этом твердили все, а еще потому, что Муза его обманула и истерзала, так что мы с ним, ко всему прочему, были еще и товарищами по несчастью.

Он поднялся:

– Пора и честь знать. Благодарю, что приняли меня и накормили. Если позволите, я еще зайду узнать, нет ли известий от Музы.

Я обалдела. Только что боялась, что он попросится ночевать в комнату Музы, а теперь не хотела, чтобы он уходил.

– Куда же вы пойдете? Вам же идти некуда! – растерянно спросила я, а поскольку он не принял мое косвенное приглашение, выпалила: – Известие есть. От Музы.

Надо было видеть его лицо. И снова я испугалась, что пошла на поводу у минутного настроения, а теперь не отвяжусь от него. Потом между нами был жаркий спор, потому что он собрался тут же ехать в больницу, а я убеждала, что это невозможно, она без памяти, я должна ее подготовить, в больнице карантин, дежурит милиция и никого, кроме меня, к Музе не пускают. Я уговаривала, обещала, отвела его в комнату Музы, сказала, что здесь он будет жить неделю-полторы, пока я не привезу ее домой.

– У нее на руке должно быть такое же кольцо, – сказал он, показывая на свое, там выгравировано – «Дмитрий».

Никакого кольца у Музы не было.

Я чувствовала, что делаю ужасную глупость. А может быть, как раз наоборот? Не без оттенка язвительности я предложила ему ознакомиться с правилами пользования унитазом, ванной, электричеством и телевизором. Он выслушивал инструкции внимательно, в общем, вел себя по системе Станиславского. Дверь в свою комнату, на всякий случай, я закрыла на ключ, и упала на кровать без сил. Предыдущую ночь я почти не спала и думала, что провалюсь в сон мгновенно. Ничего подобного. Ходила по комнате с сигаретой. Полила уродливый гибискус, очередной раз сравнив его мучительную жизнь со своей. Почему я отождествляю себя со всякой гадостью? Дважды выходила в кухню и пила валерианку. У него горел свет, в первый раз слышала чуть слышные звуки телевизора, во второй раз, в четыре утра, – тишина. За окном мерзким голосом каркала ворона.

15

На будильнике почти девять утра. Проспала. А ведь собиралась сбегать в магазин и что-нибудь приготовить. Дверь в комнату Музы закрыта, безмолвие в квартире полное. И вдруг я подумала, что его нет. А может, и не было. Ведь все, что случилось, иначе чем приступом сумасшествия не назовешь. Тихонько приоткрыла дверь: спит на постели в брюках и рубашке в обнимку с Шагалом. Лицо спокойное, хорошее лицо. Я присела на корточки, разглядывая его. Сумасшествие продолжалось. Дотронулось до плеча, вздрогнул, сел на постели.

– Умывайтесь. Вы помните, как открывать краны и где ваше полотенце? Будем завтракать.

Поджарила гренки, заварила чай с мятой. Мы уселись в кухне за столом, и я с горечью подумала, что со стороны это должно выглядеть, как утро благополучной семейной пары.

– Как вы спали?

– Я смотрел телевизор.

– И что же интересного увидели?

– Интересно все. Только уразуметь трудно.

– А Шагал? Понравился?

– Поначалу нет. Изумил каким-то варварством, даже не знаю, как объяснить, хулиганством, уродливостью… Ничего подобного до сих пор не видел. Когда Муза рассказывала о летающих влюбленных, я представлял другое и даже не удивлялся, ведь святые в куполах храмов тоже летают. А сейчас я старался смотреть ее глазами и даже привык к странной манере. У него есть картина «Поэт и Муза», хотя изображен не поэт, а художник за мольбертом… Я подумал, что Шагал похож на гранильщика самоцветов, который хочет дать огранку и предметам, и плоти, и даже воздуху.

– Это кубизм, течение такое в живописи. Вы слышали о кубизме? Вы знаете, кто такой Пикассо? Это очень знаменитый художник. По виду вы интеллигентный человек, как же не слышали?

– В силу причин, о которых я вам сообщил… О многом я не знаю.

Мне было тошно даже представить, что сейчас надо подняться, проделать длинный путь в больницу и провести там рабочий день в трудах, вонище и тяжелых мыслях. Хотелось сидеть вот так, в кухне за столом, вдвоем с пришельцем, и говорить о чем угодно. Однако, помимо невыполнимых мечтаний и преодоления лени (может, это и не лень, а усталость), была еще одна серьезная задача – вытурить пришельца. Не хотела я оставлять его одного в квартире.

– Мне пора по делам, – сказала я, поднимаясь из-за стола. Не стала говорить, что иду к Музе, чтобы не пристал, но он и сам догадался.

– Вы собираетесь в больницу? Я должен увидеть ее.

– Но вы же обещали! – возмутилась я. – Ее нельзя волновать. И я вам обещала, что вы увидите ее, если проявите терпение.

– У меня такое чувство, будто я участвую в каком-то представлении. Пожалуйста, не обманывайте меня. – Тон просительный. – Она действительно в больнице?

Фэнтези!

Рыцарь отправился на поиски Прекрасной дамы, которой отдал свое сердце. Он готов обойти полсвета, сражаться с драконами и колдунами, чтобы найти ее, омолодить поцелуем и увезти в светлое царство. Хотела бы я, чтобы он был моим рыцарем, чтобы нашел и увел меня хоть к чертовой бабушке?

Во мне мешались любопытство с боязнью, жалость с яростью. Я была убеждена, что больше всего ненавижу непредсказуемость, а сейчас именно она меня интриговала и завораживала. Состояние восторженного ужаса – иначе не назовешь. Не похож он на вольтанутого. И на артиста не похож. Артист бы уже ошибся, не вытянул бы такую роль. А еще есть в нем что-то от жертвы. И хотя я не знаю сюжета нашей пьесы, роль жертвы, наверняка, предназначена для меня.

– Мне можно прийти вечером? – спросил он.

Слава богу! Во-первых, понял, что надо уйти! Во-вторых, собирается вернуться! Если бы не вернулся, я бы загрустила. Не могу больше находиться одна в пустой квартире.

– Конечно. Где же вам ночевать… Приходите в шесть вечера и ждите меня на скамейке перед подъездом.

День я провела как в тумане. Температура у Музы небольшая, состояние считается удовлетворительным, но с утра она была плохая, а к вечеру оживилась. Здравомыслящая баба Шура сказала, что ночью Муза плакала. Ничего удивительного, с ней это часто случается.

– Ты помнишь, кто такой Дмитрий Васильевич Бахтурин? – спросила я у нее.

На лице полное недоумение.

– А мужа своего помнишь?

– Ты про Ванечку? – слабым голосом. Помнит.

– А ты знаешь, кто я?

Молчит, гримаса то ли неудовольствия, то ли укора.

Забрала одежду, в которой ее доставили в больницу, и не знала, что думать: рубашка из тонкого полотна, длинные панталоны с кружевами и на завязках в талии, длинная юбка, туфли, словно из театрального гардероба. Все грязное, юбка порвана. Поинтересовалась, не было ли у Музы кольца. Кастелянша поджала губы и выдала список вещей на тетрадном листе в клеточку.

Конечно, кольцо с нее могли снять еще до больницы.

Дознаваться у Музы об одежде бессмысленно. Еще раз спросила про Бахтурина. Шептала ей на ухо о подворотне, через которую можно попасть в прошлое, о голубиной почте. Нулевой эффект. Молчит, как рыба.

– А почему ты про Ванечку спрашивала? – И вдруг надтреснутым прерывающимся голоском, очень тихо, начинает петь: – Ах, сердце… не выдержит оно такого счастья… ля-ля-ля…

Да, рулады уже не те, что раньше. Ох, как она заливалась! Это из оперы «Чио-Чио-сан». В глазах ее слезы. Может, просто слезятся? А может, и в самом деле вспомнила о Ванечке. Потом затихла, заснула. Лицо разгладилось, даже легкий румянец на щеках появился. Наверное, температура повышается.

Не помню я, чтобы прежде она называла отца Ванечкой. Он служил в Риге и часто приезжал. Где ночевал – не знаю, а к нам приходил в гости, меня навещал. К нему в Ригу мы ездили, когда мне было семь лет. Жил отец в однокомнатной квартире, ключи от которой нам выдали соседи. Воспоминания остались смутные.

Знала ли я, что отец умирает? Да я о смерти вообще понятия не имела, и покойника ни разу не видела. Мне кажется, в больнице мы были раза два, и наши посещения напоминали визиты вежливости. Я радовалась, когда отец ко мне приезжал, но ощущение от поездки в Ригу вообще никакими чувствами не окрашено, будто навещала я не папу, а кого-то постороннего. Белая палата, бледное лицо, бледные руки на одеяле и бледные некрасивые ногти-лопаты, у меня такие же. Лежит на постели тихий, как манекен, почти беззвучно спрашивает, понравилось ли мне в школе, есть ли у меня в классе подружки, добрая ли учительница. Потом Муза говорит: «Нам пора, поцелуй папу». Я встаю на цыпочки, потому что голову от подушки он не может оторвать, и целую его в безжизненную, сухую, словно бумажную, щеку.

Какое-то время мы жили в Риге, много ходили по городу, я натерла ногу, и Муза прижигала ее зеленкой и смазывала какой-то мазью. Обедали в диетической столовой недалеко от театра оперы и балета, а потом сидели в скверике, и Муза в который раз – я просила ее об этом – рассказывала мне историю Чио-Чио-сан и лейтенанта американского флота Пинкертона. Муза перемежала повествование печальной и трогательной истории отрывками из оперы, напевая их тихим, проникновенным голосом. И каждый раз мы с Музой плакали над обманутой любовью и верностью.

Муза обещала, что мы обязательно пойдем в театр на «Чио-Чио-сан». Потом я узнала, что декорации к этому спектаклю рижского театра делала бабушка. Но на спектакль мы так и не попали, может, в те дни его не было в репертуаре, а мы уехали, так и не дождавшись. Мы и похорон не дождались.

На «Чио-Чио-сан» (в декорациях Константина Коровина) я впервые попала через много лет, в Ленинграде. Пошла в театр одна, похоже, рассматривала этот поход как культовый, возможно, хотела оживить давно ушедшее. Однако меня очень раздражила публика: было много моряков в форме, иностранцев и молодых пар, которым, казалось, до оперы дела нет, им хочется целоваться и обжиматься, а на улице холодно и некуда деться. Все, что происходило на сцене, поразило старомодной пропыленной искусственностью. Естественен был только ребенок – сын японки и Пинкертона. Он сидел на ковре с соской во рту и катал туда-сюда игрушечный автомобильчик, а потом завороженно смотрел в рот певице. В общем, не получилось встречи с прошлым.

Отец очень любил Музу, развелись по ее инициативе, а встретились вновь, когда она, сменив несколько мужчин, мыкалась в одиночестве. Муза благосклонно посмотрела на предложение снова выйти за него замуж. Родилась я, но брак не скрепила. Муза снова потребовала развода, они разъехались, хотя официально не развелись и ни за кем, кроме отца, она замужем не была. А у отца и гражданского брака не было.

* * *

Муза заснула на спине, поэтому храпела, но я не беспокоила ее, не переворачивала на бок. За окном больничный сад, за его забором гаражи и автомастерские, еще дальше – широкий проспект, а за ним длинный фасад 15-этажного дома. По всему его верху, под карнизом, гигантскими буквами написано: «Спасибо, любимая, за дочу!» В нашей больнице не только неврологическое отделение, родильное тоже есть, и окна любимой, когда-то родившей дочу, видимо, выходили на эту сторону. Краска потускнела от времени, облупилась, но надпись до сих пор хорошо видна. Я читаю ее каждый день и думаю: как же этот парень забрался на такую высоту? В строительной люльке с крыши спускался? Еще думаю: вот бы посмотреть на него. А еще: где он сейчас, где его любимая и где доча, вместе ли они? Доча уж, наверное, выросла. Разное бывает продолжение у счастливого начала.

Сильно всхрапнув, Муза проснулась. Была половина пятого. Ужина я не стала ждать. Влила в нее стаканчик йогурта, поменяла памперс, померила температуру и отвалила. По дороге заскочила в магазины и накупила еды.

16

На скамейке перед подъездом моего постояльца не было, и я испугалась: вдруг он больше не придет? А может, сидит на ступеньках перед дверью, как вчера? На это я не рассчитывала. Сама рухнула на скамейку, как-то внезапно кончились силы. Вообразила, что он пошел искать подворотню, нашел ее и провалился в свое прошлое. Еще я вспомнила, что у него нет денег.

Поднялась к себе. И на лестнице его нет. В квартире тихо, пусто, уныло. Бросила сумки в прихожей, не потрудившись разгрузить. Встала у окна кухни, закурила. Листва уже летняя, но еще чистая, глянцевая, шелково колышется. Совершенно равнодушная ко мне природа! Кромешное одиночество! Один мобильник, включаясь после набора пин-кода, пишет на экране: «Я Вас люблю!»

Когда раздался телефонный звонок, я решила, будто это он, пришелец, хотя не мог он позвонить! Разумеется, не мог. Это был директор Музея фотографии по фамилии Ситник. Обещала перезвонить ему через неделю, про ящики со стекляшками-негативами не сказала. Сначала надо самой посмотреть, что там такое. Я давно хотела куда-нибудь их пристроить, в музей города или в городской фотоархив, но Муза не позволила бы.

Прямо вслед за фотографом позвонила Валька. Завтра она пойдет к Музе. Я ей уже все рассказала и дорогу до больницы расписала, теперь какие-то мелочи уточнили. Конечно, она вряд ли представляет, каково в этой больнице находиться, но уверяет, что я могу не беспокоиться. И это правда: эта сказала – эта сделает.

На скамейке перед подъездом пристроились подростки с пивными баночками. Закурила новую сигарету. А в общем-то, ничего страшного: кроме мобильника, меня любит Валька. А еще я нужна двум людям. Не важно, что они этого не осознают, но пока я с ними, пока я забочусь о Музе и не выпускаю из своего сердца Машку, я не одинока.

Звонок в дверь. Сердце замерло, потом застучало, как сумасшедшее. Немного переждала, прежде чем открыть. Пусть это будет не соседка! Пусть это будет…

Он пришел!

С неизвестно откуда взявшейся энергией я разобрала сумки и занялась готовкой, будто у меня снова появилась семья.

– Где же вы ходили целый день? – спросила виновато. – Я не сообразила, что у вас даже денег на автобус нет…

– Я привык пешком, и дорога мне известна. По Садовой шел, в Коломну.

– Ничего себе маршрутик! Вы жили в Коломне?

– Она там жила…

– Нашли этот дом?

– Ничего похожего.

Я отбила, нашпиговала чесноком и запекла в духовке свинину, сделала салат. Рассказала ему о бабушке, о Канунниковой, для которой я должна подобрать материалы, а также о Вальке, которая заменит меня в больнице.

– Жаль, что я не смогу вас заменить. А быть может, смогу?

– Нет, разумеется. Вот с архивом помочь сможете. У нас не осталось бабушкиных ранних работ. Сейчас они очень ценятся, особенно работы двадцатых – начала тридцатых годов. Это называется русский авангард. В Русском музее есть ее картины, одна в постоянной экспозиции. Есть ее картины и в других музеях, в частных коллекциях, многие за границей. Хотелось бы знать судьбы этих картин, как и почему они оказались у совершенно незнакомых людей, как попали в Прагу, в Берлин, в Америку? Кое-что узнала от Канунниковой, возможно, какие-то сведения удастся почерпнуть из писем.

После ужина я вывалила на пол в комнате Музы содержимое нижнего ящика комода. Бумаги в ящике лежали навалом, и в основном здесь были рисунки разного формата, в папках и без папок, некоторые помяты, какие-то испачканы губной помадой, были и такие, поверх которых шли детские каракули Музы (а может, мои?). Были здесь картоны и маленькие холсты без подрамников. Встречались школьные рисунки Музы, а также брошюры, газеты, номера журналов разных лет, отдельные их страницы и обложки, газетные и журнальные вырезки. Среди вороха бумаг я выловила и спрятала старый бюстгальтер и зубные протезы, а какие-то мелочи, вроде веера, театрального бинокля, конфетных коробок с коктебельскими яшмовыми голышами, ракушками, пуговицами, порванными бусами, сломанными брошками и пр. определила на дно пустого ящика. Я и раньше знала, как организовать работу, просто от одной мысли о ней у меня опускались руки, теперь же я чувствовала неожиданный прилив сил. Объяснила, что для начала нам предстоит грубая сортировка: рисунки в одну стопу, всякая печатная продукция – в другую, документы – в третью, фотографии – в четвертую, а письма – в пятую. Попавшиеся на глаза письма от любовников Музы и прочий ее бумажный хлам я тут же возвращала в опустошенный ящик комода. Принесла картонные коробки для остальных писем и фотографий, чтобы их внимательно просмотреть, а кое-что и прочесть. Я не надеялась, что у нас так здорово пойдет дело. Похвалила его:

– Вы бесценный архивариус. С вами все получается ловко и аккуратно.

– Последний год я тем и занимался. Разбирал архив друга, ученого-орнитолога. Но там мне хорошо был знаком предмет, а здесь я невежда, иногда даже не понимаю, в чем ценность того или иного рисунка.

– Для технической работы это не так уж важно.

Обработав содержимое нижнего ящика, взялись за средний. Здесь дело пошло медленнее. Основная его часть состояла из писем, поздравительных открыток, фотографий, старых удостоверений, пригласительных билетов, ресторанных меню, каких-то записей в тетрадках, ветхозаветных аптечных и кулинарных рецептов. Лежала тут коробка с театральным гримом и пояс от шелкового халата Музы, который она носила, когда мне было лет пятнадцать. Матовый стеклянный флакончик от духов в виде кремлевской башни и граненая коробочка «Лель» – из-под пудры. В конверте из крафт-бумаги – завивающаяся бубликом бронзовая прядь волос Музы, перевязанная розовой ленточкой, хранящаяся, наверное, с ее отроческих лет. И еще масса всякого барахла.

Я показала ему молодых прабабку и прадеда на дореволюционных фотках, наклеенных на картон с адресами фотоателье. Были на фотографиях и давние знакомые, канувшие в вечность. Например, хахаль Музы – Мичиган. Настоящая его фамилия была Мичигин, а Мичиган – прозвище. Так его и звали; наверное, поэтому имя его я не смогла вспомнить. Лева? Леня? Леша? Мичиган не оставил у меня хороших воспоминаний.

А вот и Костик. Он сиганул с обрыва в реку, но летел явно не ласточкой, а раскорякой. Так и остался запечатлен.

Костик был лучшим из всех мужчин Музы. Сейчас, если живой, – дряхлый старик, а был красавец, атлет. Энергия – через край, громкоголосый, шумный и с юмором, правда, хамоватый. У него была машина, что в те времена являлось предметом роскоши, и он был лихачом. Муза боялась с ним ездить, он гонял как сумасшедший, иногда руль держал одним пальцем, разыскивая под ногами пачку «Беломора» и попутно рассказывая очередную невероятную историю. Не знаю, действительный это был случай или анекдот, только однажды Костик, якобы, загнал пешехода на дерево. Тот увидел, как на дикой скорости на него летит машина и, отскочив на тротуар, полез на ствол.

– Это Костик, – сказала я мстительно. – Всего их было тринадцать вместе с отцом. Если я не ошибаюсь.

– Давайте не будем об этом говорить, – сухо и твердо сказал он.

– Если вы думаете, что я лгу, вот они, доказательства. Можете почитать.

Я взвихрила фотографии и письма в конвертах и без конвертов, которые набросала в нижний ящик комода.

– Интересно, за кого вы меня принимаете? – Смотрел внимательно, спросил удивленно, но без обиды или укоризны.

– Сама не знаю, – потерянно ответила я. – В том-то и дело, что я не знаю, за кого вас принимать.

Между тем за вечер удалось перелопатить два ящика, прямо-таки ударный труд. Этюды, эскизы, рисунки – все это нужно было разбирать с Канунниковой. Картонки с фотографиями и письмами отнесла к себе в комнату – сама просмотрю. Сказала, что на сегодня – баста.

Мы пили чай, и я продолжала вводить его в курс дела. Дала журнал «Театр» с первой статьей о бабушке и обещала найти книгу «Русский авангард», она, наверное, в комнате Машки.

– Почему вы не называете меня по имени? – спросил он.

– А как мне вас звать? Может, папой?

– Зовите Дмитрием.

Почему-то я не способна контролировать свои хамские и не к месту иронические высказывания, а задним числом это меня смущает и расстраивает. Ведь он ни словом, ни взглядом меня не обидел. Кстати, он несколько раз назвал меня Любовь Ивановной, а я просила – без отчества, после чего он вообще заткнулся.

– Хорошо, – сказала я с возможной доброжелательностью. – Буду звать вас Дмитрием, а вы меня – Любой. У нас же общая… (чуть не сказала – Муза) работа. Общая работа сближает. Договорились?

Он кивнул.

Завтра я буду читать письма, а он – книжонки, журналы, газеты и вырезки, на предмет каких-нибудь упоминаний о бабушке или деде. Объяснила ему, что книги и журналы надо внимательно листать, может оказаться, что в них напечатаны дедовы фотографии. Они должны быть подписаны.

– О дедушке я мало что знаю. Они с бабушкой вместе поступили в училище Штиглица и тогда же поженились.

– Да, Муза рассказывала. Он оставил учебу, чтобы работать и кормить семью.

– По моим данным, учебу он оставил совсем по другой причине.

Снова не сдержалась. Когда Дмитрий упоминал Музу, во мне все восставало, словно взбаламученный ил со дна, поднимались раздражительность, язвительность и прочая гадость. Конечно, он не виноват, нечего на него крыситься. Но кто защитит бабушку?

Из училища дед ушел потому, что ему недостало таланта. Он трезво оценил обстановку и занялся фотографией. Сначала в ателье вкалывал, потом в газетах и журналах, но главная его работа была в Леннаучфильме. И не рисовал он никогда ничего, насколько мне известно, кроме картинок для Музы. Когда она была ребенком, дед изрисовывал для нее целые альбомы – приключения разных зверюшек, настоящие комиксы, о которых в те годы у нас не слыхали.

– Ладно, проехали. А про аресты Муза рассказывала?

– Вы много курите, – неожиданно сказал он.

– Это не самый ужасный мой недостаток.

– Я не в качестве осуждения. Ни в коей мере. Не разрешите и мне попробовать?

Надо было видеть, как он курил сигарету. Запах ему понравился, а табак показался сеном.

– Сигареты на столе, курите, когда захочется. Завтра куплю вам что-нибудь позабористее. «Беломорканал».

– Ваш дед был диссидентом? – осторожно спросил он.

Значит, так сказала ему Муза! Крыша у нее поехала, что ли?

– Вы знаете, кто такие диссиденты? – тоже осторожно спросила, чтобы не спугнуть его.

– Это люди, которые выступали в защиту прав человека…

– Да, только они появились гораздо позже. А дед сидел при Сталине. При Сталине сажали всех, ни за что, обвиняли в шпионаже и вредительстве. Вы знаете, что половина страны в лагерях сидела? И мой дед попал в эту мясорубку. Первый раз его арестовали в начале тридцатых годов и сослали в Ярославль, но был он там недолго. Второй раз арестовали перед войной. Говорят, не признался, в чем его обвиняли, и это его спасло. Его отправили в так называемый исправительно-трудовой лагерь, а потом – в другой, он был в разных лагерях, не знаю в каких. Последним был Алтайлаг, а освободился с поражением прав, то есть не мог жить, где захочет. Там же, на Алтае, он и остался.

– А бабушка к нему на Алтай не хотела поехать?

Спрашивает осторожно, будто не в курсе. А ведь Муза ему рассказала, и, конечно, рассказала шиворот-навыворот.

– Вы думаете, что бабушка к деду не поехала и поэтому они развелись?

– Мне так представлялось.

– Нет, дело в том, что у дедушки была не одна бабушка. Человек он был красивый и обаятельный, женщины его любили, и он их тоже любил. Еще до второго ареста бабушка с дедом не жили как муж и жена, но обитал он здесь, в нынешней комнате моей дочери. А потом, когда дед прошел лагеря, бабушка, насколько мне известно, захотела начать все заново. Она воображала, что и дед мечтает о том же, и поехала к нему с Музой. Но на поселении дед жил уже с другой женщиной, с которой познакомился в лагере. Там были смешанные лагеря, то есть в заключении находились и мужчины, и женщины. Можете представить себе картину: приезжает жена с ребенком, а он – с другой! Впрочем, эта другая была хорошей женщиной. Вместе с ней дед вернулся в Ленинград, но жили они, конечно же, в другом месте. С бабушкой дед никогда контактов не прерывал, он даже приходил сюда в гости с новой женой, а потом бабушка с ней ходила к нему на кладбище. Интеллигентные были люди…

Я ужасно устала и даже не физически, а морально. Я от него устала, от Дмитрия. Сказала, что его ждет книжный шкаф и телевизор для получения полезной информации, и не удержалась – с ехидством сказала. Он с готовностью удалился.

17

Личная комната человека – его внутренний портрет. Но теперь в комнате Машки, по-прежнему полной вещей, книг, картин и безделушек, все характерное словно размылось, потому что вид явно необитаемый, даже что-то мемориальное чудится в окружающем. Я сюда почти не захожу, разве только затем, чтобы полить кактус, который вымахал до мексиканских размеров, и вытереть пыль, а она в нежилой комнате имеет иные свойства, чем в жилой, она покрывает все серой патиной, въедается так, что и тряпка ее не берет. У Машки вечный кавардак, а делать уборку я не решилась, она этого не любит, только брошенную одежду подобрала и постирала, да закрыла тюбики и баночки с красками. Развал книг и бумаг. Когда-то невымытые, засохшие кисти и палитры с разноцветными окаменелостями. Сухие пыльные розы в дагестанском глиняном кувшине. Детский ночничок-слоник из стекла, похожего на нефрит. Корзина, куда свалены колокольчики, не цветы, а те, которые звякают. Когда-то она их развешивала, а потом свалила, как хлам. Стены заполнены холстами и рисунками, пришпиленными фотографиями и записками. Бабушкин автопортрет на фоне двери. Акварель с какой-то церквушкой, а на ней надпись: «Прекрасный город Вологда! Ура! Ура! Ура!» В Вологду она ездила с художкой на майские праздники. Наверное, тогда она была счастлива. Репродукция «Черного квадрата» Малевича, хамски выдранная из какого-то альбома, и надпись внизу: «Мое будущее». Эта надпись меня убивает, как и выцветшие записки, остановившиеся часы, внедрившаяся во все пыль.

На стеллаже нахожу книгу «Русский авангард». Бабушкины страницы заложены Машкиным рисунком: скачущий конь с закутанным в плащ всадником, который сидит спиной к голове лошади, лицом к хвосту. Что-то жуткое в коричневом, «кофейном» рисунке. Манера необычная. Машка любила такие фантазии, рожденные из пятен, потертостей на обоях и узоров кофейной гущи. Я помню такие рисунки. Иногда – четкие, цветные, иногда – не совсем определенные, точечные, «кофейные». Выразительные животные и люди. Город, будто обросший ракушками и кораллами. Голова, как у двуликого Януса, с двумя профилями – женским и мышиным, а от шеи до пола пышная юбка-колокол. А может, это и не одежда, а холм, увенчанный головой.

Подобные штуки она еще в школе делала, а Иванченко, увидев, как она разглядывает в чашке кофейную гущу и рисует, сказал: «Может у нее шизофрения?» Муза была в гневе. Ей нравились Машкины рисунки.

Положила рисунок на стол, бросила прощальный взгляд на комнату и закрыла дверь. Машка не звонит уже второй месяц. Я свыклась с таким положением. Нет, не свыклась. Никогда не привыкну.

Дмитрий читал журнал «Театр». Отдала «Русский авангард» и зажгла ему настольную лампу.

Пыталась заснуть, ведь глаза сами закрывались, но сон не шел. Лежала, лежала – вдруг вспомнила, что не закрыла дверь на ключ. А зачем? Он не придет меня душить или насиловать, иначе я вообще идиотка и лишена всякой интуиции. Все-таки встала и закрыла. Внезапно пришла в голову мысль: а как он нашел нашу квартиру? Муза ему адрес оставила?

Поскольку заснуть я уже не надеялась, взялась разбирать письма: личные и деловые, от разных людей и от дедушки. Деловые требовали соображения, которое я никак не могла активизировать. Взялась за дедушкины письма. В основном они были обращены к Музе, причем писал он ей, когда она и читать еще не умела.

Честно говоря, к деду я относилась без всяких сантиментов, поскольку он был изменщик и бросил бабушку, а также потому, что Муза его любила больше бабушки и противопоставляла ей. Но то, что я прочла, меня растрогало. Это были очень хорошие письма. Господи, никто в жизни ко мне так не обращался!

«Золотко мое ясное», «Родная моя голубушка», «Кисуля», «Дочурка моя златокудрая…» «Дорогой Барбос, самый любимый из всех барбосов…»

«Чрезвычайно обрадовался твоим каракулькам, очень гордился, что ты сама написала, всем показывал твое письмо, и все удивлялись, какая умница моя дорогая доченька…»

«…Передай привет маме и низкий поклон бабушке за то, что не забывает меня. А я всех вас помню, думаю о вас по тысячу раз на день и люблю, люблю, люблю мою маленькую ежишку…»

«Ты еще спишь, темно за окном. Но скоро ты проснешься, мама нарядно оденет тебя, возьмет за руку и поведет первый раз в первый класс. Я всегда мечтал, что сам отведу тебя в школу…»

«Я живу в удивительно красивом месте, на берегу Малинового озера. Знаешь, почему оно так называется? Потому что до краев налито малиновым вареньем. И представь себе, здешних жителей этим вареньем не соблазнишь, настолько они объелись им. И я, сказать по чести, уже пресытился и употребляю его только при простуде…»

На Малиновом озере был Алтайлаг, где дед находился в заключении, а потом жил еще лет пять на поселении.

И письмо от Музы. Детский почерк, отсутствие знаков препинания. Видимо, написано после поездки с бабушкой на Алтай:

«…Привет тете Дусе, дяде Приходько и кролику. Пускай кролик вспомнит, как мы с ним гуляли…»

Тетя Дуся – вторая жена деда.

Письма погрузили меня в чужой и родной мир, о котором я словно знала когда-то давно, но забыла. И я была уверена, что засну с мыслями об этой давно прошедшей жизни, полной нежной родственной любви. Но через некоторое время, будто кто переключателем щелкнул. Так, задремав или заснув, я пробуждаюсь от страха, как от толчка, и возвращаюсь в свое безрадостное существование. Снова и снова веду бесконечный разговор с Машкой, упрекаю ее, уговариваю, стыжу, гневаюсь, обижаюсь, внушаю доброе, пытаюсь что-то объяснить, прошу сжалиться надо мной и собой, ведь она у меня единственная, и вообще у меня больше никого нет. Как выматывают эти безответные монологи, когда в голове крутится поток слов, а стрелка часов отмеряет и два часа, и три, и четыре. Это и есть ад.

Только напрасно я думаю, что мои монологи безответны. Она давно все сказала своим молчанием.

18

Главное – пережить ночь. Утро прогонит недобрые тени и страшные мысли. Так я думаю ночью, а каждое утро просыпаюсь с тяжелыми мыслями. Но ведь так было не всегда. Наверное, в детстве, в юности я вставала с легким сердцем и ожиданием хорошего? Хочу вспомнить, как это было, и не могу.

Смотрю на Дмитрия, словно на нерешенную задачу, которую и решить невозможно, потому что условие неправильно записано. Потом, в сутолоке дня, в массе произнесенных слов, подозрительность стирается, а с утра сплошная настороженность и недоумение. Откуда он взялся на мою голову? Кто он? Что происходит?

Он сидит в кухне с «Русским авангардом».

– Ну, как авангардная живопись? – говорю я и, не дожидаясь ответа, задаю еще один вопрос: – А скажите на милость, как вы нашли нашу квартиру? Муза адрес оставила? Должна вам сообщить прелюбопытное известие: этого адреса в ваше время просто не существовало.

– Дома не было, а улица была, – спокойно говорит Дмитрий. – Это я знаю, она и называлась Плуталовой по имени владельца кабака.

– И улицы как таковой не было. И сомневаюсь, что генерал Плуталов, комендант Шлиссельбургской крепости, имел здесь кабак. А именно в его честь улицу и назвали.

– Вероятно, что так. Раньше я здесь не бывал, а Муза приезжала посмотреть, где построят ее дом.

– И что же она увидела?

– Захолустье.

– Уверена, она даже не знала, что до двадцатого века это был тупик, и попасть туда можно было только с Малого проспекта. Вряд ли она нашла его. Улицей он стал гораздо позже, когда его довели до Большого проспекта, когда построили здесь гимназию.

– О гимназии я тоже слышал, видел ее и даже пытался туда зайти, но охранник не пустил. Там училась и Муза, и ее матушка.

– Я тоже там училась. И моя дочь там училась. При бабушке она называлась Петровской, при Музе – школой имени Ушинского, при мне была просто сорок седьмой школой, а при Машке – имени Лихачева. Ученый у нас был такой, Лихачев, он тоже эту школу окончил.

Гипноз начался. Я уже забыла о своих тревогах и радостно закудахтала на любимую краеведческую тему.

– Интересно вот что: улица названа Плуталовой по имени генерала, а не потому, что люди здесь издавна плутают. Однако как раз здесь и плутают! Не на параллельных Ординарной, Подрезовой, Подковыровой. Там не плутают, а на Плуталовой – плутают! Но никакой мистики. Когда Плуталова была тупиком, дома были пронумерованы не от центра города, как на других улицах, то есть от Большого проспекта, а с обратной стороны, откуда начинался тупик. И сейчас путаница продолжается, потому что дом, выстроенный по Плуталовой, к примеру, имеет адрес по соседней улице, Бармалеевой. А некоторые дома имеют адреса даже по трем улицам. Вот я и хотела спросить, как вы нашли наш дом и квартиру?

– Очень просто, – с прежним спокойствием ответил Дмитрий. – Спросил, где улица, мне показали. Тогда стал искать дом, над дверью которого было бы латинское «salve». Зашел со двора, увидел сухое дерево-иероглиф и провел от него воображаемую прямую к окнам вашего этажа. Так и определил, с какой стороны искать квартиру на лестничной площадке. Не мог справиться с дверным автоматом, но мальчик из вашего дома рассказал мне тайную цифру, которая открывает дверь.

– Да-а… Оказывается все просто…

Я никогда не видела таких правдивых глаз. Как говорится: ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад!

За завтраком мы оживленно беседовали об авангардизме. Дмитрию ни Филонов, ни Малевич не понравились. Мне, честно говоря, наши титаны авангарда тоже не нравятся.

Дмитрий не понял, что значит «освобождение цвета от формы» и «победа над геометрией и логикой»? Я сказала: пусть искусствоведы понимают, нам это ни к чему. Он прочел, что картины Филонова – симфонии, и в них такая сила жизни, что кажется, будто они шевелятся.

– Смотрел, смотрел, пока и в самом деле не представилось, будто шевелятся.

– Это хорошо или плохо?

– Ни так, ни эдак.

Видимо, он хотел увидеть в картинах красоту, нечто возвышенное, а Филонов по другой части. Все его изображения – фарш. Он пропустил их через мясорубку. Он дробит, раскладывает на атомы, он алхимик. Я помню первую выставку Филонова в Русском музее. Мы ходили на нее вместе с Музой и встретили там ее знакомого, писателя, который сказал следующее: «Какое чудо этот Филонов! Я испытал ни с чем не сравнимое удовольствие! Я отдохнул душой!» И Муза ему подвякнула в том смысле, что непонятно, как мы раньше жили без Филонова. В то время признаться, что Филонов не нравится, было просто неприлично, это значило проявить невежество и отсутствие вкуса. А я думала тогда: какое уродство его картины. А теперь думаю, возможно, он и великий художник, но какое счастье, что нам никто не указывает, любить его или не любить.

– Филонов был человек идеи, подвижник, одна из первых фигур в тогдашнем искусстве, – сказала я наставительно.

Мы с Дмитрием пошли за продуктами. Интересно, что он думает о надписях, украшающих лестницу, ведь, наверняка, их прочел. А там, кроме мелочевки и невнятицы, крупным шрифтом: «Фффсем прифффет!» А под черепом с перекрещенными костями: «Не ссять!» Но мата нет. Все, что с матом, вымарывает дядька с верхнего этажа – у него внучка маленькая.

Дмитрий с покорным видом тащил сумку с картошкой, и кто-то, должно быть, думал: примерный супруг. То, что он к городу и к магазинам непривычен, было очевидно. На переходе взяла его за руку, как маленького мальчика, и стала объяснять значение цветных огней светофора. Рука сильная, мужская, но послушная. На миг какие-то токи побежали от этой руки, и я испугалась, что не смогу отпустить ее на тротуаре. Смогла. И тут же стала ждать обратного пути через улицу, чтобы проверить странное ощущение. Опять взяла его за руку, и снова, будто легкий удар током.

Может, он экстрасенс? Я уже не думала о нем как о преступнике, но, похоже, мне хотелось быть его жертвой. Кто бы он ни был и что бы его приход ни готовил, пусть все будет как будет.

Я варила щи, тушила мясо, и весь день мы занимались архивом, причем Дмитрий выявил заметки о спектаклях, оформленных бабушкой, и фотографии деда в разных журналах. А я нашла блокадный дневник бабушки. Он был невелик, всего два месяца в конце сорок первого года. Записи – краткие, информативные, бытовые. О бомбежках, дежурстве на крыше, где они сбрасывали зажигалки. О голоде, холоде, тяготах отоваривания карточек, когда приходилось вставать ночью, чтобы занять очередь, стоять по двенадцать часов и иногда уходить не солоно похлебавши. О студне из клейстера и лепешках из дуранды, о хряпе, которую она выменяла в Лахте на шубу и какие-то ювелирные украшения. О хряпе я слышала от самой бабушки и объяснила Дмитрию: это верхние и уже подгнившие капустные листья.

Когда началась война, бабушка отправила Музу с Академией художеств в эвакуацию, а сама осталась в Ленинграде с больной матерью. В дневнике постоянные упоминания о состоянии матери, а вот Новый, сорок второй, год отражения не нашел. И о работе, которая для бабушки всегда была главной, ничего нет. И о духовной жизни ничего, кроме одной заметки:

«Читаю «Божественную комедию», которую не случилось прочесть. Подумала, что, возможно, и не случится, вот и взялась».

Кончается дневник в начале января сорок первого года. Последняя запись о смерти матери, а перед тем – о смерти Филонова, умершего на два дня раньше. Имя Филонова и даже его дом – недалеко от нас, на Карповке – я знала с детства.

Бабушка долго не могла похоронить свою мать, нужно было стоять в бесконечных очередях, чтобы получить разрешение на похороны, а также сделать гроб. Когда наконец все это удалось выполнить, они вместе с двоюродной сестрой Надей повезли гроб на саночках на Серафимовское кладбище. Там была целая эпопея с поисками человека, который вырыл бы яму, когда же, похоронив мою прабабушку, возвращались домой, началась бомбежка. Надя жила рядом, на углу Ординарной, они как раз проходили мимо ее дома и юркнули в подъезд. Там их и завалило, а откопали только через сутки. После того тетка Надя маленько трюхнулась мозгами, тогда же она переселилась к нам, потому что ее дом был полностью разрушен. Она прожила в Ленинграде всю блокаду и сохранила квартиру. А бабушка в марте сорок второго стала умирать, ее положили с дистрофией в больницу, а к лету ей удалось эвакуироваться в Алма-Ату. Ну, а когда блокаду сняли, бабушка и Муза воссоединились, а после Победы поехали к деду на Алтай.

В комоде лежали блокадные неотоваренные карточки и несколько писем военного времени. Разбирая с Дмитрием рисунки, отбраковывая школьные работы Музы и даже Машки, мы наткнулись на отдельную папку с серией бабушкиных блокадных рисунков: тушь и легкая подкраска цветными карандашами. Страшные рисунки.

У пустого дровяника или сараюшки, расставив ноги, прямо на снегу сидит только что родившая женщина. Пальто распахнуто, платок сбился на плечи, волосы растрепаны. В подоле лежит запеленатый в тряпье ребенок, на которого падает свет прожектора, располосовавшего небо. Вокруг собрались люди: истощенный мужик с низко опущенной головой, старик интеллигентного вида с палкой и бидончиком, еще один от слабости привалился к стене сараюхи, а другой, замотанный поверх шапки бабьим платком, протягивает женщине маленький кусочек хлеба.

Дмитрий уже знал про блокаду Ленинграда, про морозы и голод, и он читал бабушкин дневник.

– Это Рождество Христово, – произнес он. – Пришли волхвы с дарами. Старик, опершийся о стену, Иосиф.

– Бабушка была неверующая, – возразила я и вдруг увидела: Мария с младенцем! А то, что я приняла за тени в глубине сараюшки, явно напоминает очертания голов коровы и осла. И высвеченность вокруг голов – нимбы.

– В небе зажглась Вифлеемская звезда. Вот она, – показал Дмитрий.

Стали смотреть дальше – библейские сюжеты! Догадалась бы я сама? Дмитрий продолжал объяснять, а у меня аж горло сдавило.

Женщина в темной комнате растапливает буржуйку. Тоже Мария. А мужчина в поношенном пальто, ушанку снял и к груди прижимает обеими руками – архангел Гавриил. Я думала, что сзади у него пальто порвано, а это – крылья. Благовещение!

Странная сцена на зимней Неве. Перед дымящейся на морозе прорубью стоит съежившийся мужчина в семейных трусах, а напротив другой – одетый, поднял руку в благословляющем жесте. За ними безмолвная очередь: женщины с ведрами на саночках и бидонами. Крещение!

Трое зябнущих мужчин, одетых в пальто, в темной комнате, где на столе свечной огарок, три кусочка хлеба и вода в кружках. Троица!

Над разрушенным темным городом с очагами пожаров, среди аэростатов и огненных следов трассирующих пуль, парит мужичонка в пальто и ушанке. Вознесение!

Мертвая женщина на кровати, возле нее фигура мужчины с запеленутым младенчиком, как с куколкой. Что это значит, я бы точно не распознала.

– Иисус с душой Марии, – поясняет Дмитрий, указывая на мужчину. – Это Успение Богоматери.

Очень страшная Мария: шея со вздутыми жилами, голова закинута, рот разверст в беззвучном вопле. На коленях мертвый младенец.

Были и просто бытовые сюжеты: руины в дыму, люди, которые волокут саночки с завязанными в простыню мертвецами, сбрасывают с крыши зажигалки, а еще – едят, целая серия едоков, один языком вылизывает тарелку.

Распятия Христа не обнаружили, но нашелся пейзаж с полуразрушенным домом, уцелевшие окна которого прочерчены косыми крестами бумаги, а на рамах призрачные, распятые люди.

Сообщила о рисунках Канунниковой. Она пришла в бурный восторг. Напрашивается в гости, хочет взглянуть. Жаль, что бабушка не выполнила эту серию в масле, но в те годы религиозные сюжеты не приветствовались.

Вечером позвонила Валька. Голос бодрый.

– Ты одна? – спрашивает.

– А с кем я, по-твоему, могу быть? С призраком отца Гамлета?

У Вальки потрясающая интуиция, так было с детства. И Валька – единственный человек, кому я могла рассказать о Дмитрии и не быть осмеянной. Но я этого не сделала и не потому, что он был рядом и мог услышать. Не знаю, почему. Такое впечатление, что не нуждалась в сопереживании, а может, боялась, что хотя она и верит в реинкарнацию, а услышав о пришельце из прошлого, вызовет милицию, чтобы спасти меня от жулика.

– Представь себе, Муза меня узнала, сразу назвала Люшей, я думаю, она даже обрадовалась. Что касается воспаления легких, то дело идет на поправку, а все остальное – смириться и терпеть.

Рассказала о всех бабках из палаты, сестричках, врачихе и главвраче. Она со всеми перезнакомилась.

– Да, еще. Муза жалуется на зубную боль.

– Какая боль?! У нее же вставные челюсти!

– Знаю, что вставные, но она требует стоматолога, – говорит Валька. – Ладно, если до завтра не забудет, я ей вкусное лекарство принесу. А ты работай, о Музе не беспокойся.

– Как она? – спросил Дмитрий, когда я повесила трубку. Понял, о ком речь.

Иногда я думаю со злорадством: отвезти его в больницу, пусть посмотрит на свою красавицу!

Выдала ему банный халат Музы и предложила постирать рубашку. Отказался категорически. Сам дрызгался в тазу.

19

Походив по комнате, закурила. Любопытно, чем он там занимается? Интересовался, есть ли свободное посещение лекций в университете. Рассматривал альбом с семейными фотографиями, спрашивал о некоторых лицах – кто есть кто. Попросил показать моего отца. А еще спросил, но так, словно к Музе это не имеет отношения: правда ли, что у нас возможно жениться, развестись и снова жениться на том же человеке. Я подтвердила: аналогичная история произошла с моими родителями.

Я знала, что все равно не засну. Дмитрий тоже вряд ли лег. Мне хотелось поговорить, но пойти к нему не решалась. Отправилась на кухню и, чтобы обозначить свое место пребывания, хлопнула дверцей холодильника, крышкой на кастрюле и добилась своего. Пришел с книжкой «Вся Испания» и говорит:

– Одна мысль мне пришла в голову. Если все, что вы говорите, правда…

– О чем вы?

– О возрасте Музы…

– Но вы же сами видели ее документы и фотографии! Хотите, я познакомлю вас с тетей Лёлей, подругой ее детства? Только вряд ли я смогу ей объяснить, кто вы. Она же не идиотка…

– Вот я и подумал, что, вернувшись назад, в мое время, она опять станет прежней, молодой.

– Здрасьте-пожалуйста! Но вы-то по пути из вашего времени сюда не превратились в мальчонку?

– Я – нет, а она – стала молодой. Сам не знаю, что происходит. Может, мне все приснилось? Может, и вы мне снитесь?

– Для вас это был бы лучший вариант. Не говоря уж обо мне…

У него был такой потерянный, такой искренний голос и вид. Хотела бы я посмотреть на его машину времени – вонючую подворотню. И вдруг я подумала, как было бы здорово, если бы он взял меня за руку (как я его на улице перед светофором) и повел к себе, в старый Петербург. Пошла бы? Пошла. Здесь меня ничего не держит. Кроме обязательств. Машке я не нужна, а вот Муза – черт ее дери! – без меня не обойдется. Но главное – я Дмитрию не нужна.

– И что же вы теперь намерены делать? Придется вам работу искать, а вы ко всему еще и без документов, нелегал.

– Я положился на волю божью.

– Очень предусмотрительно, – ответила я и закурила. – Давайте пить чай.

С осторожностью он налил в чайник воду, включил его.

– Такое впечатление, будто мы уже месяц копаемся в моей семейной истории. Расскажите о себе. Хочу все про вас знать.

– Это правильно, – покладисто сказал он. – Нам надо больше беседовать. Я расскажу вам все, что захотите. Но вы ответьте мне вот на какой вопрос. В этой прекрасной книге, – он открыл «Всю Испанию», – лежат фотографии. Почему на них нет Музы?

– Потому что она в Испании не была, это фотографии тети Лёли.

– Она там была, в этом нет сомнений. Она писала мне об Испании так, как мог написать только очевидец.

– Я-то лучше знаю, где она была. В дома отдыха ездила, в санатории, в Сочи, в Ялту, по профсоюзным путевкам – за три рубля в Таллин, чтобы прошвырнуться, купить моющие средства и завести роман, если получится. Это еще в советское время, а потом она старая стала, а профсоюзы с путевками накрылись медным тазом. – Как начинаю говорить о Музе, в душе муть поднимается, взвесь обиды и злости. Я-то вообще никуда не ездила, семью берегла, стерегла, и вот результат. – Не морочьте мне голову!

– Там, в комнате, средиземноморская раковина, она же не из Ялты ее привезла?

– Господи, такие раковины продаются на базаре, в комиссионном магазине, да где угодно. Это же не редкость!

Сказал: «Извините». Поднялся и ушел.

И снова я осталась одна, ругая себя, что не справилась с раздражительностью. Пошла в свою комнату, пыталась письма читать, тихонько телевизор включила. Ходила, как зверь в клетке. Глянула в зеркало. Что-то на виске блестит, присмотрелась – это же седые волосы! Вот так штука.

Мой возраст называется «ягодка опять». Хороша ягодка! Я и в цветочках не отличалась большим очарованием, а в период превращения в ягодку и в ягодной фазе не припомню, чтобы кто-то жаждал меня отведать. Ну, а повторное плодоношение – смех и слезы. Я никогда не была женщиной в том смысле слова, который в него вкладывают. Как и бабушка. Я не знала удовольствий в преображении физиономии путем косметических ухищрений, в умащении себя маслами и кремами, не благоухала духами, не сходила с ума от тряпок, туфлей, сумок, не говоря уж о побрякушках. Помню, как Муза, собираясь в театр или в гости, час-полтора одевалась, причесывалась, прихорашивалась. А я в подобных сборах могу соревноваться с солдатом. Но с бабушкой я себя не сравниваю. У бабушки было другое счастье, и, на мой взгляд, более полноценное, чем счастье быть женщиной. Хотя ее об этом уже не спросишь…

Не знаю, хотелось ли мне нравиться? До замужества, наверное, хотелось. Я подкрашивалась, подмазывалась, чего сто лет не делаю, радовалась обновкам.

Тихонько закрыла дверь на ключ и, стараясь не шуметь, словно кто-то мог меня застукать за чем-то недостойным, вывалила тряпки из платяного шкафа прямо на пол. Села среди них и стала разбираться. Во-первых, их было не так уж много, во-вторых, это была одежда, которую я давно не носила. Вырез на блузе показался слишком большим, на юбке сломалась молния, а на трикотажной кофточке следовало поменять пуговицы, да все недосуг было, а пуговицы я даже купила когда-то. Порылась в швейной коробке, нашла и молнию, и пуговицы. Примерила блузу. Пожалуй, сгодится. Лицо! Дмитрий говорит, что я похожа на Музу. Это верно. Как недружеский шарж.

А ведь у меня даже ухажер есть. Многолетний поклонник, сослуживец. Мы в одном институте учились, но он на два курса старше. Замечательный человек, симпатичный, добрый и теплый, как валенок. После ухода Игоря он старался меня как-то подбодрить: то яблоко на столе найду, то цветок, а то повадился приносить какие-то дурацкие фигурки белочек: белочка в кухонном фартуке с поварешкой, другая – в медицинском колпаке со стетоскопом, бельчиха с бельчатами и т. д. Меня это раздражало, и однажды я спросила, то ли грозно, то ли обреченно, зачем он это делает. Разумеется, я знала зачем – утешить меня хочет. А он ответил:

– Ты на белочку похожа.

– Ага, такая же горбатенькая, с толстыми короткими ручками…

Он пожал плечами, словно я сморозила глупость и нелепицу.

– Не грусти, старуха, – сказал он, бросив на меня извиняющийся взгляд, и прижал пальцы к губам, будто стер сказанное. Он знал, что я ненавижу, когда ко мне обращаются «старуха».

Смешной и трогательный валенок. Некрасивый, но глаза говорящие, словно просят прощения, ласки и внимания. Вдовец. Валька угрожала: «Если ты сейчас же не устремишь свои помыслы к нему, я сама устремлю!» Почему-то я не устремила. А было бы здорово полюбить его без памяти, он бы не обманул ожиданий, если бы таковые были. Но вообразить даже на миг, будто я прикасаюсь телом к его голому торсу, к груди, волосатой или безволосой… Бр-р-р!

20

В третьем ящике комода обнаружили икону: Богоматерь с Младенцем. Я эту икону знаю, но давно не видела. Она не семейная. Из семейных реликвий сохранилась лишь старая прабабушкина Библия, самая обычная, в коленкоровом переплете, корешок кожаный, потертый. Икон не осталось. А эта оказалась с моей бабушкой, когда их с тетей Надей в январе сорок второго года откопали из-под завала в разбомбленном доме на углу Большого и Ординарной. Кому она раньше принадлежала? В общем, Богоматерь-заступница, спасительница, икона с биографией.

Мы сняли с антресолей деревянный штатив, старый, громоздкий фотоаппарат и пять небольших фанерных ящиков со стеклянными пластинками негативов. Каждый негатив в бумажном конвертике. Посмотрела на свет стеклышки из одного ящика, из другого. Когда-то я консультировалась: чтобы сдать негативы в архив, нужно их аннотировать, то есть написать к каждой пояснение: что, где и когда снято. Пометки с этими данными были на редких конвертиках. Позвонила Ситнику, сообщила, что могу отдать фотоаппарат, судя по всему, очень старый: фанерные стенки, между ними гармошка, а спереди объектив, а также стеклянные негативы. Ужасно обрадовался, говорит, никаких аннотаций не надо, на днях пришлет помощников – ребят из ближней школы, они все заберут. На каждом ящике я написала фломастером «Николай Казачинский».

Последние остатки дедушкиной жизни готовы к выносу. Если Муза опамятуется и узнает, что я сплавила негативы, никогда мне не простит. А ведь то, что я сделала, единственная возможность их сохранить.

Потом пришла Канунникова. Дмитрий засомневался, стоит ли ему показываться, но я сказала, что представлю его двоюродным братом. Канунникова нашего с Дмитрием возраста, холеная, благоуханная, на груди монисто с монетами, крестами и камешками, на руках кольца, все серебряное, с бирюзой и кораллами. От бабушкиных рисунков она пришла в экстаз. Грудь вздымается, монисто шевелится, как живое. Стали письма разбирать. Как я предполагала, она знала лучше меня, кто и о ком пишет, что интересно, что нет. От еды отказалась, выпить кофе согласилась. Мне не понравилось, что она все время на Дмитрия пялилась и кокетничала с ним. Он был сдержан, вежливо и впопад отвечал на вопросы. В первый момент мне показалось, что она приметила в нем нечто необычное. Конечно, приметила, но совсем не то, что он из позапрошлого века (не дура же она!), а другое: обходительность, несовременную учтивость, интеллигентность, искренность, простоту, да что говорить, обаяние человеческое и мужское… Он ее прямо загипнотизировал, и меня это нервировало. Я чувствовала: все, что она говорит, – для него, смеется – для него, и глубоко дышит, чтобы монисто побрякивало, и пальцами играет, унизанными кольцами – все для него.

Стали рулон с холстами разворачивать. И тут с Канунниковой случился припадок восторженной экзальтации. Там оказался пейзаж без даты, который она тут же датировала тысяча девятьсот сорок пятым годом. Она вопила, что эта работа относится к диптиху «Послевоенное», который на наших глазах превратился в триптих, потому что этот холст – его третья часть.

Я и раньше не понимала, с какой стати она обозвала два пейзажа «диптихом», и с «триптихом» тоже не ясно. Почему написанные в одной манере пейзажи – «триптих», а не серия? А если найдется похожий четвертый, пятый и т. д. Надеюсь, не найдется. Я ненавижу эти пейзажи, в них сошлось все, что я так болезненно воспринимаю в Петербурге. Нездоровье и тоска.

Репродукции двух жухлых, депрессивных пейзажей, совершенно не характерных для бабушки, можно увидеть в журнале «Искусство Ленинграда» вместе со статьей Канунниковой. Она преподносит их как свое открытие. Нашла она их в Алма-Ате, где много бабушкиных картин, потому что бабушка была там в эвакуации и потом оформляла какие-то спектакли в тамошнем театре и дарила городу свои работы. Одну картину Канунникова обнаружила в картинной галерее, а вторую, родную сестру первой, откопала в частной коллекции. На ней стояла дата: «1945». Следовательно, и первый пейзаж можно датировать этим годом.

Странными были пейзажи, словно не бабушкиными. Она любила сочные краски, а эти холсты были написаны в ржаво-коричневых и грязно-синих тонах и изображали очень мрачную фабричную архитектуру. Не было здесь ни намека на деревья, воду, и почти не было неба, а незначительные его лоскуты, неприкрытые объемами зданий, были похожи на клубящееся месиво невесть чего. Холст, найденный нами, такой же: городской пейзаж, создающий ясное ощущение поздней промозглой и бесснежной, обморочной осени.

Канунникова рассказывала о своем открытии Дмитрию так, словно уже сочиняла новую статью о находке недостающей части триптиха.

– Эти картины, написанные плотно, землистыми красками, появились как переживания тягот войны, а также потому, что у художницы не было красок, – торжественно вещала она.

– Тогда почему в том же сорок пятом году были написаны воздушные светлые пейзажи? – спросила я гнусным голосом.

– Видимо, светлые, яркие картины писались еще в Алма-Ате, а, вернувшись в Ленинград и увидев, что с ним стало, она создала мрачные картины теми красками, какие нашлись.

– Вернулась она в Ленинград в сорок четвертом году.

– Значит, были обстоятельства, которые повлияли на нее годом позже. Сначала радость возвращения, а потом вспышка депрессии.

– Это правда, обстоятельства были, – сказала я с вызовом. – А скажите, вы уверены, что пейзажи написаны бабушкой? Ни один из них не подписан. Ведь если развить эту тему, получилось бы еще одно открытие.

Как негодовала, как вспучилась хреновая искусствоведка, как нервно дрожало монисто на ее груди. Как же она досадила мне своим выпендрежем и неприкрытым интересом к Дмитрию! Я не могла дождаться, когда она отвалит.

Не помню, когда меня осенила странная мысль о странных пейзажах, но мне всегда казалось надуманным предположение об отсутствии у бабушки красок. Почему у нее не было ярких красок, зато оказалось много серо-буро-малиновых? Что-то здесь не так. Варилось во мне это несогласие, варилось, пока однажды не осенило: не тяготы войны запечатлелись в страшных пейзажах. Эти холсты родились после поездки на Алтай, как реакция на крах в женской жизни. Рассказать о своем подозрении было некому. Муза и говорить об этом не стала. Женская судьба, любовь? Бабушку это совсем не интересовало. Вот что она мне сказала.

Пусть Канунникова пишет что хочет, рассказывать, как было на самом деле, я не стану. Это мой с бабушкой секрет. Я разгадала его, потому что чувствую и люблю ее, и ситуация у нас схожая: и ей и мне изменял муж. Только у меня кишка тонка по сравнению с бабушкой. Я обманывала сама себя, чтобы удержать мужа, а бабушка без скандалов и упреков отказалась от личной жизни. Страдала она или нет? «Триптих» говорит – да. Но она не жаловалась.

Муза никогда не была интеллигентна. Я – тоже. А бабушка – была, ведь интеллигентность – не образование, а чувство справедливости и собственного достоинства, меры в поведении. Бабушка не считала, что главное в жизни срывать цветы удовольствия, и не кричала: «Я в отчаянии», – когда отчаивалась.

Муза неоднократно повторяла: «Ей было чуждо все женское, женственное, чужда сама любовь». Муза почему-то отказывала ей во всем, похоже, и в интимных отношениях, хотя в таком случае не понятно, откуда она сама взялась. По крайней мере, в понимании плотской любви она ей точно отказывала. Интересно, что ни Муза, никто другой никогда не обращал внимания на бабушкину «Обнаженную», ведь по сути своей это не просто очень красивая, но и чувственная картина.

На оливково-бежево-сиреневом фоне почти по диагонали тонет, тает в дымке прекрасная женская фигура. Дивная линия спины, ног, подкосившихся от истомы, воздетых рук… Женщина в объятиях мужчины!

Весь фокус в том, что мужчины на картине нет!

21

Он ждет вечернего звонка Вальки, чтобы узнать, как дела у Музы. А я из возбужденного состояния впадаю в заторможенное, из деятельного – в пассивное. И вдруг начинаю напевать:

– Мой конь притомился, стоптались мои башмаки.

Куда же мне ехать, скажите мне, будьте добры?

Вдоль красной реки, моя радость, вдоль красной реки,

До синей горы, моя радость, до синей горы.

Уж не помню, когда я пела. И что пою – не знаю. Ей-богу, это из репертуара Музы.

Валька сообщает: в больнице все в порядке. Муза на зубы не жаловалась, но теперь у нее новая заморочка: сторож, видите ли, по улице с колотушкой ходит, а она спать не может. Сестричка говорит, у нее бухает в голове от давления, врач ей таблетки прописала. Теперь, вроде, и сторож стучать перестал. Так что дела налаживаются.

Договорились, что завтра я схожу к Музе, чистую одежду для нее принесу, послезавтра – тетя Лёля пойдет, а потом – снова Валька.

А дальше случилась удивительная ночь.

Дмитрий рассказывал о своей жизни, как маленьким жил в Петербурге, как оказался в Италии, учился в университетах, занимался морскими моллюсками, потом – птицами, как путешествовал, вернулся на родину, познакомился с Музой и полюбил ее. Я несколько раз включала чайник, но забывала налить чаю. Время остановилось, а может, его и вообще не существовало, ведь время – понятие абстрактное, тем более за окном светло, как днем. То, что говорил Дмитрий, невозможно придумать, если только он не пересказывал какую-нибудь книжку. Но не было в повествовании неувязок, а масса деталей, незнакомых мне названий, слов латинских, французских или испанских, в общем, иностранных слов, делали повествование удивительно реальным, увлекательным и красивым. Может, я готова верить чему угодно, и истина уже не важна? А кому она нужна, эта истина, которая не заменит ни счастья, ни душевного покоя.

Мы расстались в пятом часу утра, и заснула я, едва коснувшись подушки, а в восемь вскочила бодрая и выспавшаяся. Машка не тревожила меня. Как всегда, она была со мной, но мысли о ней не мучили меня. В душе наступила благословенная тишь. Раньше такое случалось из-за усталости, когда я переходила рубеж страданий и включался предохранитель – отупение. Это быстро кончалось. Но теперешнее состояние не было бесчувственным, и причина была другая. Я боялась, я не желала, чтобы оно кончилось.

Дмитрий, разумеется, не обратил внимания, что я вырядилась, как на парад, и даже подкрасила ресницы старой высохшей тушью. Предложил поехать со мной и подождать возле больницы. Фига с два. Сегодня он пойдет в зоомузей. Причесываясь у себя в комнате, увидела в зеркале горшок на окне с долговязым сиротливым стеблем гибискуса. Прихватила его, чтобы по дороге оставить возле помойного бака, сейчас тепло, не замерзнет. Пусть без меня продолжает борьбу за жизнь.

На лестнице появились новые надписи: «Любите фсех и фсюду!» и «Приходи ссять в лифт». Заметил, говорит: «Раньше этого не было». Завела его в метро и объяснила, что такое жетоны, турникеты, электрички. Ступая на эскалатор, взяла его под руку. В вагоне была толкучка, меня прижало к его груди, могла бы и высвободиться, но закрыла глаза и замерла, боясь дышать. Прямо как школьница. Довезла его до «Василеостровской» и проводила до эскалатора, потом отправилась к Музе.

Как мне не хотелось идти в больницу, видеть ненавистную палату, персонал, Музу. С тех пор как я здесь не была, у меня столько всего случилось, сколько за год не случается. Вот мне и кажется, что я не видела Музу сто лет. И еще столько же не хочу видеть!

Но на деле оказалось все не так мерзко. Муза как будто даже обрадовалась мне, чем растопила мое сердце. Выглядела она неплохо. Бабу Шуру родственники забрали во Всеволожск, бабу Катю пристроили в богадельню, на их койках обосновались новые бабки. Муза с ними не общается, живет своей жизнью. Говорит:

– Ко мне прилетают запахи.

– Как это они к тебе прилетают?

– Очень просто. Слышу запах компота или жареных котлет. Прилетят и улетят.

– Что странного, значит, на обед компот с котлетами.

– В том-то и дело, что на обед совсем другое. И нафталин на обед не готовят, а запах прилетает.

Временами бабки впадают в коллективный сон. А Муза лежит, глаза таращит в потолок.

– Хр-р-р-р-р, хр-р-р… Пф-фу… Хр-р-р-р, хр-р-р… Пф-фу… – доносится с одной кровати.

– Шма-р-ра, п-с-с-с. Шма-р-ра, п-с-с-с… – С другой.

– А-ту… А-ту… А-ту… – С третьей койки.

– Его! Его! Его! – подвякивает Муза.

– Что – «его»? – спрашиваю, но она не отвечает.

Вслушиваюсь в изысканную оркестровку, своеобразие тембров и вдруг понимаю, что бодрствующая Муза вносит в исполнение спящих свою лепту, и аранжировка гармонизируется. У нее перекличка с третьей койкой, она вклинивается в каждую паузу и получается: «Ату его!». «Ату его!».

Черт знает что такое! Мне не смешно.

Спросила Музу, не вспомнила ли она, кто такой Дмитрий Бахтурин? Не вспомнила. А кто такой Юрик? Болезненно морщится. Помнит, кто такой Юрик. Зато перед моим уходом встревоженно говорит:

– Кто-то утром приходит, когда все еще спят, встает в ногах кровати и смотрит.

– И кто же это?

– Не знаю. Не могу его рассмотреть.

– Может, тебе это снится?

– Что же, по-твоему, я не могу отличить сон от яви? – заявляет возмущенно.

– А может, это Юрик?

– Я говорю, что не знаю.

– Так может, это все-таки Дмитрий Бахтурин?

На лице недоумение, глаза пустые. И вдруг раздраженно:

– Отстань от меня. Я устала.

В разгар ее маразма, когда я, уходя на работу, запирала ее, оставляла чай и суп в термосах, которые потом находила нетронутыми, потому что она не знала, как их открыть, когда я газ отключала и спички прятала, иногда ей казалось, что по квартире ходят чужие мужчины. Она спрашивала у меня, кто они, запиралась у себя в комнате, а потом с любопытством восьмиклассницы выглядывала оттуда. Неужели весь этот дурдом повторится снова?

Смылась из больницы пораньше. Зашла в обменник превратить в рубли долларовую заначку, купила кое-что из продуктов. Было шесть часов, а я сказала Дмитрию, чтобы возвращался к семи. Идти в пустую квартиру и томиться в ожидании очень не хотелось, поэтому, увидев парикмахерскую, сразу поняла: туда мне и нужно.

Парикмахерша – нескладная, дерганая, как марионетка, девушка лет тридцати. Волосы у нее не стрижены, не мыты, не чесаны, а халатик чистенький, слева – кармашек, справа – бейджик «Марьяна».

– Когда вы в последний раз были у мастера, лет тридцать назад? – спросила она бодрым голосом.

– А вы считаете, мне лет сто?

Смутилась.

В общем, она была не так уж далека от истины. Я вообще не вспомню, когда была в парикмахерской, меня стригла Валька.

Парикмахерша Марьяна предложила мне покрасить волосы, потому что пробивается седина. Я спросила, сколько это займет времени, испугалась не попасть домой к семи, отказалась, и она стала мыть голову теплым и душистым, потом ласково перебирала пряди и вжикала ножницами. Я закрыла глаза и, кажется, задремала, и казалось мне, а может, сон приснился, будто еду на машине, высунулась в окошко, и теплый ветерок вьется, рвется, треплет волосы. А это Марьяна волосы феном сушила. Интересно, замужем ли она, есть ли у нее дети, а если нет, что она делает после работы и почему у нее такие неухоженные волосы. Марьяна коленом толкала крутящееся кресло, и я крутилась, а она укладывала волосы то справа, то слева. Я снова закрыла глаза, потеряла всякий интерес к личной жизни парикмахерши и мечтала, чтобы мое блаженство длилось вечно.

– Совсем другое дело! – сказала Марьяна, снимая с меня капроновую пелерину. – Месяца через два приходите снова, надо следить за собой.

Муза никогда не платила в кассу, а совала деньги парикмахерше в карманчик. Как теперь поступают, я не знала и кассы не видела. Марьяна сама сказала, сколько я ей должна, поблагодарила и сама положила деньги в карманчик.

И все-таки я пришла к дому первая. Но не у парадного же Дмитрия дожидаться? Я не сомневалась, что он вернется, но почему-то запаниковала. Зашла в комнату Музы. Он жил здесь, спал на ее постели. Никаких следов, ни намека, словно был выдуман мною, чтобы не было так одиноко и страшно. Он возник, словно сплелся из струек дыма моей сигареты и растворился в воздухе. Взяла подушку, понюхала. Вдавила в нее нос, внюхиваясь. Не пахнет! Ничем не пахнет! Но в прихожей его шляпа и перчатки! Они не могли возникнуть сами по себе?

Вернулся. Я успокоилась и разволновалась одновременно. Он расспрашивал о Музе. Рыцарь печального образа! В зоомузей не попал, там выходной. Выложил тысячу рублей.

– Что это за деньги? Откуда?

– Часы продал.

– Ваши замечательные часы? За тысячу?!

– Больше за них никто не дал. Зашел в магазин, но там без документов не берут. А один человек у метро – взял без документов. Похоже, большой плут, но хоть какие-то деньги я должен был выручить?

– Милый вы человек, что же вы меня не спросили, что должны, а что нет…

– А для портретика он коробочку дал.

Вытащил из кармана коробок, открыл, а там портрет Музы, который был под крышечкой часов.

И снова гадкая (а может, единственно здравая?) мысль: отвезти его в больницу! Как он себя поведет, что станет говорить и делать? Это хороший способ прояснить хоть что-то в нашей невероятной ситуации. Почему же я этого не делаю? Похоже, не хочу ничего менять. Иллюзорная жизнь, которой я живу, все равно скоро кончится, но пока она есть – пусть длится.

– Ладно, что сделано – то сделано, – говорю я, накрывая на стол. – Будем есть курицу. Это курица-гриль, вы, наверное, такой никогда не ели.

– У вас новая прическа, – отмечает Дмитрий. – Она вам к лицу.

А я думала, не заметит. Хотя как не заметить: была, словно нестриженый, взъерошенный пудель, теперь на голове аккуратная шапка волос.

Занялась бумагами. Нашла прелестное письмо к бабушке от известных художников – Билибина и его жены Щекотихиной-Потоцкой. Когда они вернулись из эмиграции, то некоторое время жили рядышком, на Плуталовой, а потом переехали, но тоже недалеко. Новый тридцать седьмой год бабушка встречала в какой-то командировке, а они заходили с подарками проведать мою прабабушку и маленькую Музу, а затем написали бабушке это поздравительное письмо с рисунками. В письме шла речь о делах с упоминанием каких-то лиц из Академии художеств и бытовые подробности, но лучше всего картинки: моя прабабушка качается в кресле-качалке. Матрона в круглых очках – в доме жила какая-то женщина, няня или домработница – с маленькой Музой на руках. А еще Муза с раскрытой книжкой на коленях сидит на горшке под нарядной елкой, а вокруг выставлены зайчик, две куклы и кукольная посуда – маленькие кастрюлька, ковшик, чайничек и чашечки на блюдцах.

В нижнем ящике комода мне попалась тонкая книжка с иллюстрациями Билибина – сказки Пушкина. Это был первый Пушкин, с которым я познакомилась в детстве, и сказки его так навсегда у меня и остались в образах Билибина.

Билибин умер в блокаду.

И снова у нас случилась ночь разговоров. Она не планировалась. Мы разошлись по комнатам, чтобы пораньше завалиться спать, ведь накануне легли под утро и встали рано. И вдруг он постучал ко мне, резко, торопливо, будто что-то случилось. А случилось то, что по телевизору шла какая-то мракобесная передача. О времени. Он воспринял все крайне серьезно: область повышенной гравитации и область отрицательных энергий, ловушка времени, кротовина, в которой замедляется время… Он думал, что это научная передача, и надеялся, что я в этом разберусь. Он не хотел верить, что все это вранье. И про зоны разлома с эфирными выбросами, про карман пространства и времени и про искривленное пространство, которое позволяет проскользнуть в другой мир…

– Как же я проскользнул? – задал он резонный вопрос.

– И в самом деле, как? И почему другие не попадали в искривленное пространство подворотни, ведь она в центре города?

Я думала об этом на полном серьезе. Значит, верила, что он оттуда?

За разговорами мы опять просидели уйму времени. Он рассказывал, как Муза жила в Коломне у генеральской дочери, о ее племяннице Анне и семейном докторе, который, как говорится, попал как кур во щи. Арестовали доктора по подозрению в разных убийствах. Первое из них – отравление Анны. Юная девица, обманутая каким-то военным, чтобы избежать позора, решилась избавиться от плода. Только помогал ей в этом не доктор, а кухарка, которая привела старуху-ворожею. В других убийствах доктора обвинил его внебрачный сын. Муза считала, что сын оговорил отца, потому что тот собирался жениться и этот брак лишил бы сына наследства. Однако, чем закончилось разбирательство и удалось ли доказать непричастность доктора к этим смертям, Дмитрий не знал. А еще он рассказал, как Муза прибежала к нему в ночь смерти Анны, как они венчались и как потеряли друг друга, потому что Муза испугалась полиции, хотя ей, как жене Дмитрия, ничего не угрожало.

– Ну, а теперь расскажите что-нибудь вы, – попросил Дмитрий. – Не о Музе, о ней вы не можете говорить с любовью.

Это правда. Поэтому я стала рассказывать о себе и не заметила, что говорю такое, о чем никто, кроме Вальки, не знал. О Машке. Она – красавица, вот она действительно похожа на Музу, и ей был дан талант, а она и себя, и талант погубила. В ней работает какой-то механизм самоуничтожения. Я подозреваю, что у нее с головой не все в порядке. А может, у нее СПИД? Иначе просто нет объяснения тому, что Машка не думает ни о себе, ни о других, ни о завтрашнем дне, будто его не будет. Ужас в том, что помочь мне никто не может, а у Машкиного отца своя жизнь. Я живу в постоянном ожидании несчастья…

Дмитрий слушал внимательно, смотрел с задумчивым состраданием, а точнее с сострадательной задумчивостью. И вдруг я подумала: не обо мне он задумался.

Господи, как стыдно! Зачем я говорила все это? Об этом вообще надо молчать.

22

Валька утверждает, что у Музы нескладуха между внешним и внутренним возрастом. Внутренне она не стареет. А у меня обратный процесс. Внутренне я постарела раньше, чем внешне.

Почему некоторые сохраняют способность влюбляться, любоваться окружающим, интересоваться всем на свете, а другие ее теряют? Муза – молодая, я – старуха.

Среди бабушкиных бумаг нашла старый потертый кожаный кошелек с тиснением – панорамой Таллина. Кошелек ссохся, стал совсем плоским и твердым, как сухарь. Заглянула внутрь – пусто. Бросила его в коробку с ненужными бумагами, но, словно меня кто одернул, достала и ногтями подцепила уголок кармашка на задней его стенке. Там лежала маленькая бумажка, раз восемь сложенная, как шпаргалка. На ней мелко-мелко было написано:

«Живущий под кровом Всевышнего, под сению Всемогущего покоится. Скажет он Господу: «Заступник мой, прибежище мое, Бог мой, на Которого уповаю!» Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы. Перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его безопасен; щит и ограждение – истина Его. Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, беды, во тьме приходящей, недуга и беса полуденного…» И т. д.

Я спросила у Дмитрия, что это. Он ответил: псалом. А я думала молитва.

– А это и есть молитва, просьба о заступничестве, – сказал Дмитрий и улыбнулся ласково, как улыбаются детям. И мне стало так хорошо на душе.

23

Дмитрий любит смотреть телепередачи про животных и читать «Науку и жизнь» за семьдесят шестой – семьдесят девятый годы. Почему именно эти? Потому что это годы проживания в нашей семье Эрика Косого (фамилия настоящая, не прозвище), который выписывал журнал. Вот все, что от него осталось. Когда мы с Дмитрием доставали с антресолей дедушкины негативы, сняли и пропыленные связки журналов. А еще Дмитрий внимательно рассматривал два тома «Истории русского искусства». Из живописи ему понравился Брюллов, Александр Иванов и передвижники. А больше всего поразила «Тройка» Перова, смотрел и смотрел на нее и, думаю, забыл про всяких летающих влюбленных и вместе с ними весь русский авангард. Этим авангардом, а также собственной родословной и старыми бумагами я уже затравила его. Он одаривает меня своей замечательной улыбкой и говорит, что, конечно, Перов ему ближе, чем Филонов, но к авангарду он уже привык, а семейный архив для него не чужой, ведь это прошлое Музы, и вообще он рад мне помочь. Я для него так много сделала…

Мы снова зарылись в бумагах. Я нахожу то, что сначала приняла за книжечку, переплетенную в холстинку, а это альбом, и в нем рисунки, причем очень давние, наверное, годов двадцатых. Наброски пейзажей, моментальные этюды, портретные зарисовки, большинство которых изображает дедушку, в чем нет сомнения, уж очень у него характерная внешность. А еще какие-то композиции размером с крышечку спичечного коробка. Какие-то кубики-ромбики, рисунки скрипки во всех проекциях и всякое другое. Отнесла альбомчик Дмитрию и пошла к себе разбираться дальше. Вдруг он появляется на пороге весьма взволнованный и сует мне под нос раскрытый альбомчик с какой-то городской зарисовкой.

– Вот та злосчастная подворотня!

– Не может быть! Вы уверены? – спрашиваю, а сама вспоминаю пропавший рисунок Музы. Только этот рисунок исполнен легкой, воздушной линией, общо, без всяких подробностей, а у Музы было достаточно деталей, кот за окном рядом с подворотней, еще что-то.

– Конечно, уверен. Мне этот флигель вовек не забыть.

– Зачем вы вообще входили в эту подворотню? Вы хотели проверить ее действие?

– Я же вам говорил: искал Музу. Было ощущение, что меня ведет судьба, а когда понял, что попал через проходной двор в другое время, стал искать Плуталову улицу.

– Где же этот флигель?…

Мы стали рассматривать карту города, но Дмитрий ничего не мог узнать.

Позвонила тетя Лёля, чтобы отчитаться о походе в больницу.

Муза спросила ее: заметила ли она, что в городе на улицах перестали встречаться лилипуты, цыгане, слепые и моряки? Поначалу тетя Лёля решила, будто она бредит, а потом удивилась:

– И в самом деле, она права. Моряков в форме редко увидишь, а раньше их много ходило, честь друг другу отдавали. Цыган, наверное, выслали. Слепым по нашим улицам ходить невозможно, тут и зрячим нужно смотреть в оба, чтобы не задавили. А куда делись лилипуты, ей-богу, не знаю.

А еще Муза спросила, помнит ли она запах ранней весны? Тетя Лёля про гиацинты, корюшку, а Муза ей: нет, это запах масляной краски, потому что в скверах красили скамейки! А запах поздней осени? Это запах нафталина, потому что все вынимали и надевали занафталиненные на зиму вещи. А помнит ли тетя Лёля запах мандаринов и елки? А запах свежеотточенного карандаша? Нынешние так не пахнут.

Тете Лёле показалось, что Муза очень даже в своем уме. Правда, перед ее уходом она заявила, что по ночам кто-то через розетку газ пускает и она не может заснуть, задыхается, но сестричка божилась, что спит Муза богатырским сном.

Рисунок странного флигеля так нас взбудоражил, что мы болтались из комнаты в кухню, курили, и ничем себя занять не могли, а поэтому я предложила пойти гулять. Пусть поздно, но какое это имеет значение, если на улице тепло и светло. Уже не помню, когда гуляла белыми ночами.

Быстрым шагом мы шли без всякой цели, шумные и возбужденные, говорили и смеялись. Раньше мы с ним не смеялись. И говорили иначе. Рассказы Дмитрия на ночной кухне и моя позорная исповедь не в счет, это были пусть искренние, но монологи. Остальные разговоры меж нами – сухие, вежливые, с моей стороны – много информации по бытовым, историческим, семейным и прочим вопросам, причем я заметила за собой противный учительский тон. О чем говорили теперь? Обо всем подряд, о том, что видели. Он сказал, что город чистый и красивый, его поразили цветы на улицах – в вазонах и на клумбах. А женщины? Как он относится к женщинам с голыми бюстами и ягодицами, вылезающими из-под шорт? Он засмеялся. Ни у кого не слышала такого обаятельного смущенного смеха! Сказал, что женщины очень красивые, поначалу он был шокирован, и не глубокими декольте, а голыми ногами, но теперь привык. Спросил, нет ли ошибки в написании слова «Пирогоф»? Он уже видел вывеску «Пряникоff», а также «Кофейня Чайникофф». Как это объяснить? А еще он хотел узнать, что значит «Вкусное кино»? Я ответила, что «вкусным» у нас кстати и некстати называют все хорошее. «Счастливые часы» на часовой мастерской Дмитрий одобрил. Но что означает «Умные диваны» на мебельном магазине, я ответить не смогла.

Таким оживленным я Дмитрия не видела. Он был совсем как современный мужчина, и все-таки другой. Не случайно эту странную, совершенно необычную прелесть тут же почуяла Канунникова и сделала стойку. Конечно, в такого можно влюбиться.

А еще Дмитрий сказал, что ему кажется, будто все хорошо закончится. Все. Хорошо. Закончится. Что – «все?» Как – «хорошо?» Когда «закончится?»

– Давайте поедем, посмотрим на подворотню. Почему вы не стали ее искать, когда ходили в Коломну?

– Решил, сначала найти Музу, а уж потом подворотню. А еще я подумал, что искать ее небезопасно.

– А мы не будем туда входить, если найдем. Только посмотрим, что это за переулок.

– Муза говорила про Бермудский треугольник в Атлантическом океане, где корабли и самолеты. Она считала, что и здесь, рядом с Сенной, своеобразный Бермудский треугольник. А уж если однажды попал в такую историю, не исключена вероятность попасть снова.

– Со мной не попадете.

Я остановила машину и затолкала туда Дмитрия чуть не насильно. Мы вмиг долетели до Сенной и пошли к каналу. Город был полон туристами, гуляющими и влюбленными. Кто-то на балконе пил пиво, а на набережной – шампанское, щелкали фотоаппараты, по каналу проплывали прогулочные катера, с некоторых доносилась музыка. Солнце все еще не зашло. Как давно я не гуляла без дела! Как давно!

– Не будем спешить. Давайте так: слушайте внутренний голос. Ноги сами приведут вас к флигелю.

Я чувствовала, что настроение Дмитрия изменилось. Он шел с опаской, а я пребывала в эйфории, я ощущала восторг и безнадежность, а это очень острое соединение. Он боялся, что каждый шаг, каждый поворот может стать роковым, разлучить его с Музой, а я ничего не боялась, я ждала своей судьбы. Вдруг Дмитрий тот самый рыцарь, который возьмет меня за руку и уведет в другую жизнь.

В «Бермудском треугольнике» было тихо и почти безлюдно. Вскоре мы наткнулись на дом Раскольникова с мемориальной доской и черным рельефом – угрюмой сутулой фигурой Достоевского в монашеском одеянии. Дмитрий попытался найти дом своего товарища, но, наверное, на этом месте построили что-то другое, потому что он не мог его опознать и совсем запутался. Похоже, мы начали ходить кругами, поблуждав, снова оказались у дома Раскольникова. Потом обнаружили ресторанчик под вывеской: «Зов Ильича. Советский буфет». На витринке стоял гипсовый Ильич и висело «советское меню»: водка с килькой и крутым яйцом и всякое такое, в общем, ничего оригинального. Подобные фантазии по мере вхождения в развитой капитализм шли на затухание. Кафе на Фонтанке «Ленин@жив» превратилось в обычную пиццерию. Но объяснять Дмитрию что к чему, я не стала, к тому же его гораздо больше заинтересовало кафе под названием «Лента Мёбиуса». Он спросил, знаю ли я, что это за лента? В общем, да. Это такое перекрученное кольцо, по которому можно двигаться бесконечно, переходя с лицевой поверхности на изнаночную. Дорога без начала и конца.

– А не может быть движение времени подобно ленте Мёбиуса? – спросил Дмитрий. – Очень странно, что кафе с таким названием находится именно здесь.

Дмитрий становился все мрачнее и молчаливее. Судьба не захотела отправить меня с ним на поиски счастья. Я снова взяла машину (гулять так гулять!), а уже возле дома зашла в «24 часа» и купила сыр, помидоры, хлеба и красного французского вина.

Пока я готовила праздничный ужин (мне так хотелось праздника!), услышала телевизор: там начался «Ежик в тумане», но Дмитрий переключил канал.

– Дмитрий Васильевич! – закричала я. – Пожалуйста, верните «Ежика»! Это лучший из всех мультфильмов мира! Это мой любимый мультфильм, вы обязательно должны его посмотреть!

Он переключает канал, а я торжественно удаляюсь, в кухне слышу звуки телевизора и слежу за событиями. Вот ежик любуется туманом в долине и белой лошадью, которая стоит в нем по грудь. Он думает, что с ней будет, если она ляжет спать, она же может захлебнуться в тумане! Вот он свалился в реку, испугался и говорит: «Я в реке, пускай река сама несет меня!» И вот наконец-то, после всех приключений, он на твердой почве, и Медвежонок спрашивает его: «Ежик, где же ты был, я звал, звал тебя, а ты не откликался». Все закончилось хорошо. А ежик вспоминает о грустной белой лошади. «Как она там, в тумане?»

Конец мультфильма.

– Ну как? – Выскакиваю из кухни. – Понравилось?

Он молчит. Ему нечего сказать. На лице написано вежливое сожаление. Он ничего не понял. Я сама иногда удивляюсь своей детской восторженности и глупости, а нынешнее воодушевление лишило последних остатков разума, веду себя как умственно отсталая. Теперь нам обоим неловко. И ощущение праздника, которое Дмитрий, конечно, не разделял со мной, исчезло.

Поужинали, выпили по бокалу вина, и осталось разойтись по комнатам.

– Наверное, вам скучно со мной, – сказала я. – Вы уж простите, вокруг столько интересной и нужной информации, а я со своим архивом…

– Помилосердствуйте, Любовь Ивановна, о чем вы толкуете? От всего, что я узнаю и запоминаю каждый день, у меня голова лопается, а с вами я отдыхаю. Как вы мне сегодня объясняли надпись на щите, помните?

– Будь в релаксе?

– Вот именно. С вами я в релаксе.

У меня горели глаза и щеки. Я сказала:

– Я с вами тоже. – И сконфузилась.

– И я очень благодарен вам за доброту и заботу. Я знаю, что никогда не смогу отблагодарить вас, как следовало бы, но я всегда буду помнить ваше великодушие.

Он говорил о том времени, когда вернется к себе в прошлое! Он действительно в это верит?

– Ладно вам, – сказала я. – Мы же родственники в некотором роде. Идемте спать. Мы с вами спим по несколько часов в сутки.

Постепенно я погружалась в туман. Грустная белая лошадь стояла по грудь в белой пелене. Если она ляжет спать, не захлебнется ли она в тумане? Я была Ежиком, который упал в реку. Меня несло по течению, я не могла сопротивляться и не знала, обрету ли твердую почву под ногами.

Со мной иногда случается, что на грани сна и бодрствования будто кто-то меня окликает. И я знаю кто, чей это голос, чьи модуляции. «Лю-юбонька!» – вот так. Позовет один раз, и я, вздрогнув, прихожу в себя. Это бабушка. Раньше меня иногда окликала и бабка Надя. Голос невыразительный, шепелявый: «Лю-ба!» – словно оладья на пол шлепнулась. Но давно уж я бабку Надю не слыхала, и голос ее вспоминаю с трудом, а бабушкин – живет во мне.

«Лю-юбонька!» – донеслось из тумана, и я пыталась удержать ее зов, ее голос. Ободрить она меня хотела или предупредить?

Очнувшись, я вдруг вспомнила, что, копаясь в архиве, видела фотографию с флигелем, но не обратила тогда на нее внимание. Мне кажется, она была в журнале или в газете, что-то смутное, наверное, старая газета, качество плохое. В голове прокручивались сегодняшние хождения по улочкам и каналу. А может, эта фотография мне приснилась, теперь я уже ни в чем не была уверена.

Вышла в кухню. Пью воду, звякаю чашкой, открываю и закрываю дверцу холодильника, чтобы он услышал и, если захочет, пришел бы. Я надеюсь на это, но он не появляется. Выходя из кухни, задеваю полой халата стопку рекламных газет на батарее, и она мягко плюхается на пол. Среди разлетевшихся газет вижу листок с нарисованным Музой домиком. Я сочла его выброшенным, а он лежал здесь, в газетах, и смеялся надо мной. Все правильно: приросший, прилепившийся, притулившийся, прильнувший к большому дому флигелек. На первом этаже арка, ведущая по двор. В окне умывается кот. В окнах второго этажа цветы в горшках. В большом полукруглом чердачном окне – гипсовая голова, стопка книг и горшок с кистями. Хороший рисунок, выполнен фломастером, подмазан тушью для ресниц и губной помадой. Вот теперь я с полным правом могла постучать к Дмитрию и сообщить о находке.

Не решилась. Тихонько пела:

– На ясный огонь, моя радость, на ясный огонь.

Езжай на огонь, моя радость, найдешь без труда.

Уже засыпая, вспомнила, что весь день не думала о Машке. Я ее отпустила?..

24

Во сне я плакала. Не в сновидении, а во сне – подушка была мокрая от слез!

Дмитрия я очень взволновала рисунком Музы и утверждением, что существует еще одно изображение флигеля, предположительно, фотографическое, зарытое в обработанном нами бумажном хламе.

Я снова вывалила бумаги из комода и стала их пересматривать. А может, это открытка или фотография с флигелем, вложенная в конверт с письмом?

– Не могла я видеть эту фотографию в журнале из тех, что вы разбирали?

– Нет, потому что я бы ее первым увидел и узнал.

Мы сели завтракать, потом я снова ершила ворох писем, пока не позвонил Ситник из Музея фотографии с вопросом, можно ли прислать ребят за ящиками с негативами. Я сказала, можно, и вспомнила: это была не открытка, не картинка в журнале, а негатив! Мы с Дмитрием подвинули стол к кухонному окну и начали пересматривать негативы. Нашли стеклянную пластинку еще до прихода школьников.

Тот самый флигель! На конвертике, в котором лежал негатив, надпись: «1926».

– Ну, конечно, здесь даже просматривается гипсовая голова в чердачном окне, а в первом этаже – кот.

– И что же, голова и кот так и красуются в окнах с двадцать шестого года? – озадаченно спросил Дмитрий.

– Очень странно. А может, у Музы была фотография с этого негатива и она с нее рисовала?

Я смотрела-смотрела на негатив и рисунок, и с чего мне пришла в голову мысль, будто в этом флигеле жил мой дедушка, понятия не имею. Возможно, я слышала об этом что-то от Музы?

Мы отдали школьникам ящики с негативами, кроме одного, и я позвонила тете Лёле, чтобы спросить, не помнит ли она, где жил мой дедушка, не в районе ли Сенной площади?

– Когда он вернулся со своей второй женой, они жили где-то у Нарвских ворот, – ответила она, а подумав, добавила: – А в районе Сенной жил какой-то его родственник.

– Я никогда не слышала о его родственниках.

– Может быть, это был товарищ. А знаю я об этом вот почему: когда твой дедушка жил на Алтае, он прислал бабушке посылку, и в ней было какое-то письмо для передачи этому человеку. Мы с Музой его отвезли и отдали.

– Вы не помните адреса?

– Что ты, Люба, это же было очень давно, мы были девочками. Еще метро не построили, еще храм стоял на Сенной, потом его взорвали.

– А как выглядел дом родственника? Это не был флигель с аркой?

– По-моему, это был обычный дом.

Вот что сказала мне тетя Лёля, а минут через двадцать перезвонила:

– Ты спрашивала, как выглядел дом? Описать его не могу, но, пожалуй, знаю, как найти улицу, где он находился. Тебе это интересно?

– Даже очень!

– Совсем рядом с ним – только не спрашивай, справа или слева, на той стороне или противоположной, этого я не помню – был другой дом, серый, гранитный, и над дверью парадного, в полукруглой нише – рельеф: обнаженный жилистый мужчина. Я бы ничего этого не запомнила, если бы мы с Музой не обнаружили в лице и угловатой фигуре скульптурного мужчины сходство с нашей математичкой – Надеждой Ефимовной. Может, и после этого не запомнила бы, но мы долго стояли перед дверью и смеялись, а потом всю дорогу сочиняли дурацкие стихи, где рифмовалась «Надежда» и «одежда». Одно двустишье даже вошло у нас в обиход: «Без одежды нет Надежды».

Надежда без одежды! Вот те на!

– Идем искать голого мужчину по прозвищу Надежда! – сообщаю Дмитрию.

Он не в восторге от моего предложения, но послушно надевает обувь. Машину днем брать бессмысленно, застрянем в пробках, так что едем на метро.

Удивительное дело: сплю по три-четыре часа в сутки и не чувствую ни сонливости, ни усталости, будто меня, как спущенный, сморщенный воздушный шарик, кто-то наполнил тем газом, от которого они поднимаются в воздух. Сил у меня немерено, я не хожу, а летаю, не так, как у Шагала, а незаметно для окружающих. Но на каждом шагу я отрываюсь от асфальта.

Прихватила с собой карту. Чтобы не бродить кругами и ничего не пропустить, пройдем все улицы по порядку. И вот мы начали наш обход в поисках серого дома с рельефом над подъездом, а если точнее выразиться, оббег, потому что я почти бежала, осматривая мелькающие дома. Словно в тумане, как Ежика, несло меня по течению реки. Мной владело какое-то помешательство. Не помню, где именно, но в наших поисках что-то разладилось, мы опять – с картой в руках! – пошли кругами по одним и тем же местам.

– Давайте оставим все это, – сказал Дмитрий. – Подворотня нам все равно не нужна. И она не покажется. Я же говорил, сейчас не время ее искать.

– Что значит – «не покажется?» Вы считаете, что она появляется и исчезает в зависимости от каких-то условий?

– Не могу утверждать, но существует и такая возможность.

Пойти сейчас в кафе «Лента Мёбиуса» и прокутить все деньги? Денег, конечно, не так уж много, но посидеть за чашкой кофе с пирожным или рюмкой коньяка хватит. Я уж открыла рот, чтобы озвучить это предложение, как вдруг увидела темно-серый гранитный дом с медальонами между окон и полукруглой плоской нишей над подъездом, а в ней полулежит-полусидит голый, угловатый, жилистый. Аккуратно вписался: одна нога вытянута, другая согнута в колене, на которое опирается локоть, а рука подпирает голову. Надежда без одежды! И как раз наискосок, в переулочке, наш флигель! Я ахнула, схватила Дмитрия за руку и потащила туда. У меня было состояние умопомешательства и такой напор, что я, возможно, и проскочила бы в подворотню, и Дмитрия за собой увлекла бы, но… подворотни не было. Вернее, она была, с приоткрытыми кованными воротами… И окно было на первом этаже, откуда за нами наблюдал толстый рыжий кот. И герань в окнах второго этажа цвела… Но все это было нарисовано на гладко оштукатуренной стене! Только чердачное окно не закончено, всего лишь намечено.

Сколько мы стояли, уставившись на эту картину, не знаю, но проходившая мимо старушенция спросила: «Нравится? Когда-то так было взаправду, я еще помню». Когда? Мы набросились на нее с расспросами и узнали, что картину на стене нарисовал ее сосед, Антон, а живут они в доме, к которому прилепился флигель. Рисовать Антону помогала молодежь, потому что лазить по стенам пятидесятилетнему человеку тяжело.

– А ведь этот Антон, наверное, мой родственник, – сказала я.

Старушенция впустила нас в дом – неприметный, рядовая застройка девятнадцатого века – и показала квартиру Антона на втором этаже. Он привел нас в комнату, и мы увидели на стене большую фотографию флигеля, сделанную с дедушкиного негатива.

Антон не был моим родственником. Наши с ним деды были друзьями детства. Мой дед до женитьбы и переезда на Плуталову улицу жил со своей матерью во флигеле, на втором этаже, почти за стеной комнаты, в которой мы сидели с Антоном. Мать моего деда умерла в тридцатые годы, и комнату кто-то занял. А в начале пятидесятых годов квартирам во флигеле пришел конец. Всех выселили, окна и въездную арку заложили кирпичом, оштукатурили, и войти во флигель стало возможно только из двора, выходившего на параллельную улицу. Во флигель переехал какой-то архив и, видать, важный, потому что дверь поменяли на металлическую, а на окна, глядевшие во двор, поставили решетки.

Антон помнил моего деда, он приходил к его деду. А его собственный дед был архитектором, прожил долгую жизнь, успел побывать в Италии и во Франции. В Лионе он увидел на торцевых стенах домов фрески – «обманки». На глухих стенах и небольших, и даже семиэтажных домов были нарисованы окна, балконы, двери, магазинчики с витринками. На балконах стояли нарисованные люди, на карнизах сидели голуби, в окна смотрели любопытные старушки. Издали все это выглядело как настоящее. В те времена у нас еще не было принято расписывать брандмауэры. А дед, вернувшись из Франции, сказал Антону, тоже ставшему архитектором, что мечтает расписать стенку флигеля так, как было во времена его детства, и увеличил фотографию моего дедушки, которая у него была.

При жизни деда Антону ничего сделать не удалось, и главная причина – отсутствие разрешения на роспись. Зато теперь разукрасили стену за пять дней. Антону помогал сын, студент Мухинки, с однокурсниками. Недоделали только верх – чердачное окно, потому что у ребят начались зачеты. На следующей неделе собирались довести дело до конца.

– Но я же видел чердачное окно с гипсовой головой, – недоуменно сказал Дмитрий. – И все это Муза видела еще весной…

– На фотографии. Весной здесь ничего еще не было. Стену оштукатурили и подготовили к росписи только в конце мая. А на чердаке, где стояла голова Аполлона, жил старый художник-академист, он и пристрастил наших дедов к рисованию. И хотя художниками они не стали, но пошли по смежным профессиям.

Мы обменялись с Антоном телефонами. Он обещал найти старые фотографии из детства наших дедов. Потом шли с Дмитрием домой и молчали. Подворотни не было уже более полувека! Даже росписи не существовало, когда Муза «вошла» под арку и когда из нее «вышел» Дмитрий.

– Похоже, я был прав. Подворотня возникает и прячется… И роспись тут ни при чем.

– Мне кажется, нам надо добровольно идти сдаваться в психушку.

Открывая дверь, слышу, как в квартире заливается телефон, успеваю подскочить к трубке и получаю от Вальки выговор.

– Если уходишь, бери с собой мобильник!

У нее новости. Музу завтра выписывают. Надо подъехать к двенадцати, привезти одежду.

Как быстро, как неожиданно все случилось и кончилось. Не хочу, чтобы ее выписали! А может, так и лучше, потому что я, наверное, долго не вынесу этой неопределенности. Хорошо бы сегодняшний вечер растянулся во времени, стал бы длинным-предлинным. Время же гораздо на разные штуки…

Я раскладываю по тарелкам еду, наливаю в бокалы вчерашнее вино. Сегодня Дмитрий не против праздника, он взволнован, возбужден завтрашним событием. В его внешности и манерах есть что-то мягкое, деликатное и, в соединении с мужественностью, очень опасное. Если я сочиняла себе разговоры с покойной бабушкой, чтобы было легче жить, то это не опасно. А придумать такого мужчину – это, я вам доложу, не шутки! К тому же он не призрак, вот в чем дело. И кто тут первый и главный сочинитель, кто придумал для меня волшебную сказку? В сказках не бывает плохого конца. Но разве я живу не в реальности?

Внутри меня тикает будильник, завтра он прозвенит. Время мое почти истекло. В этот последний вечер у меня то и дело льются слезы, я пытаюсь это объяснить беспокойством за Музу. Он успокаивающе кладет руку на мое запястье, и я теряю дар речи, сердце оглушительно стучит. Да что же это?! Потом я смотрю в окно на деревья, все еще покрытые не пропыленной, сочной листвой, повернувшись к нему спиной, чтобы он не видел залитого слезами лица. Он говорит ободряюще:

– Не надо плакать. Обещаю, все будет хорошо.

– Я никогда не плачу.

И тут я оборачиваюсь и падаю ему на грудь, он гладит меня по голове, а я – его плечи. Я знаю, что сделала бы Муза, что хочу сделать я: поднять лицо к его лицу, залезть руками под пиджак, и так далее, и так далее. Но я не могу этого, не решусь. А он усаживает меня, и я понимаю, почему не отваживаюсь найти его губы и целовать. Он меня не хочет.

Ночью я не сплю. Мне начинает казаться, что я ошиблась, может, он просто человек старого воспитания и с ним нужно вести себя определеннее, нужно однозначно дать понять, что он желанен, а не талдычить про Музу? Я сама себя переиграла? Выхожу курить на кухню десять раз, вся дрожу, хотя в доме жарко, я надеюсь, что он тоже не спит и выйдет. Но он не появляется, а войти к нему выше моих сил. Я веду себя как девочка, да таковой по сути дела и являюсь, несмотря на возраст и седые виски. Господи, да я ли это? Как стыдно!

Потом я курю лежа в постели и думаю о том, что завтра все решится. Я боюсь, я не возьму его в больницу во избежание непредвиденных сцен. Он увидит ее здесь. И что будет делать, когда перед ним предстанет старуха? Поведет к нарисованной подворотне, чтобы она обрела молодость? А может, плюнет и даст деру? Неужели он до сих пор не верит, что Музы, о которой он грезит, не существует? Он что, воображает себя царевичем Елисеем, а ее Спящей красавицей? Ему все равно придется смириться с реальностью, и тогда я стану для него единственной. Он же говорил, что я на нее похожа… Похожа – да не похожа. Кажется, я опять плачу, как это хорошо. Плачу и почти беззвучно пою:

– И снова он едет один, без дороги, во тьму.

Куда же он едет, ведь ночь подступила к глазам?

Ты что потерял, моя радость, кричу я ему.

А он отвечает, ах, если бы я знал это сам.

А вдруг, когда я вернусь с Музой, его не будет, он исчезнет, как мираж, как подворотня, ведущая в другую жизнь? Может, его и вообще не было?

Завтра Судный день. Пан или пропал!

Часть третья

Мария

1

– Не-на-ви-жу! Не-на-ви-жу! Не-на-ви-жу!

Скандирую и отбиваю ритм кулаком, изо всей силы колошмачу по деревянному крыльцу. И вдруг, опомнившись: кого ненавижу, что ненавижу?

Всех!

А больше всего себя.

Вскакиваю и бегу в дом. Ношусь с веранды в комнату, в другую, опять на веранду. В голове моей настоящая кузница, а там молотобоец по наковальне: бах! бах! бах!

Это само не пройдет! Ставлю на газ чайник. Прошлый раз полоскала солью, теперь – содой. Только что было жарко, сейчас – озноб. Врачиха говорила: «Полощи без передыху, может, располощешь». Но я не располоскала, пришлось резать десну! И в этот раз не получится, уже понятно. Это опасно, когда гнойное воспаление в голове.

Подхожу к зеркалу. Оно старое, тусклое, могло бы быть добрым. Но оно никогда не показывает меня хорошо. А сейчас – ужас. Правая половина рожи съехала, багровой сиськой висит. За щеку словно мандарин засунут. И под глазом синевато-желтый гамак. Это от глазного зуба.

Нет, не прорвет! Значит, я пробегаю, стеная, скуля, повопливая, вторую ночь подряд. А что потом? Вдруг челюсть так воспалится, что заражение крови начнется? Или гной ударит в голову?..

Муза сказала бы: «В такую голову может ударить только моча!»

Не смешно. Меня разрывает боль.

Господи, пусть как-нибудь обойдется на этот раз! Что же мне, умирать? Я не переживу эту ночь. Хотя вчера я тоже так думала, а пережила. Дергать-то начало еще позавчера.

Надо сходить за анестезией, иначе магазин закроется. Придется идти в дальний, потому что в ближнем, в «Березке», продавщица скажет – совсем допилась. Я же каждый день у нее беру. Хорошо бы шапку-невидимку. В общем-то, плевать мне на всех. Но боюсь встретить Шею.

Накидываю на голову длинный шарф из марлевки, трясущимися руками закручиваю вокруг головы подобие чалмы. Один конец спускаю, чтобы закрыть правую часть физии, и закрепляю английской булавкой у виска. Любуюсь в недоброе зеркало: теперь я вылитый берберский житель, не хватает только верблюда и песчаной бури в пустыне. Платье у меня вроде балахона, нормальный комплект. Для дачной местности сойдет. И Шея не узнает.

Вперед, старушка Медоус!

Меня шатает от нездоровья, я думаю, у меня температура, а может, от голода. Не помню, когда ела. На прохожих я чхать хотела. На меня всегда смотрят, во всех я, душенька, нарядах хороша. А продавщица прям обалдела. Она закрывала двери магазина. Елы-палы! Или у меня часы стоят, или мозги окончательно повернулись. Вышло третье: электричества нет! Зачем электричество, белые ночи! Оказывается, касса электрическая, а без кассы нельзя. Я говорю:

– Миленькая, дай, бога ради, бутылку, мне для лечения, для анестезии. – Она совсем молодая, продавщица. – Посмотри! – говорю ей, открываю личико, показываю флюс. – Хороша Гюльчатай?

Она снова про электричество и кассу.

– Да что же, жалости в тебе нет? Я до утра не доживу!

– К врачу надо.

– Где я врача найду, я здесь не прописана, полиса нет, ничего у меня нет…

Размазываю слезы и поворачиваю в свой магазин, но продавщица, догадавшись, куда я намылилась, окликает:

– Подожди. Нигде электричества нет, «Березка» тоже закрылась. А где ты прописана? Почему в Питер не едешь? Почему полиса нет?

– По кочану! Потеряла полис! Буду помирать! – ору в голос. Наверное, моя рожа и отчаянье подействовали.

Она молча открывает дверь, и мы заходим в сумрак магазина с его непередаваемой смесью запахов хлеба и стирального мыла. Она дает мне бутылку, я – деньги, и говорю что-то мне не свойственное, старушачье, даже не знаю, откуда слова такие выкопались:

– Дай бог тебе здоровьичка и жениха хорошего.

Она смеется и вертит пальцем, показывает обручальное кольцо, но смотрит недоверчиво, как на трюхнутую, и вдруг говорит:

– Идем, отведу тебя к врачу.

– У меня нет денег.

– Она и не возьмет, это моя соседка.

Бреду, как в бреду. Пардон за каламбур. И вдруг испугалась: а если врач – Шея. Совсем трюхнулась, она не может быть Шеей, потому что Шея не стоматолог, а медсестра. Но ведь Шея может быть родственницей стоматолога или жить у нее на даче! Мания преследования! У меня паранойя!

Ноги ватные, по щекам слезы, промокаю их шарфом.

Кажись, в доме, кроме врачихи, никого нет. Она – пенсионерка, простая тетка. Я даже усомнилась – настоящая ли врачиха. Однако тетка достала свои орудия пытки, протерла спиртом зеркальце и заглянула в мой рот, который с трудом открылся.

– Знаешь, детка, что у тебя?

– Абсцесс. У меня уже было.

– Абсцедирующий пародонтоз.

– Но это же… – подбираю необидное слово, – бывает с возрастом…

– Теперь болезни зрелого возраста помолодели. Тебе обязательно нужно обратиться к врачу, у тебя с зубами – швах. А с абсцессом, если некому оказать помощь, поступай так: берешь иголку, протираешь спиртом и… раз!

Когда сильно наболит, уже ничего не больно. Она проткнула нарыв, потому что он опал, а при нажатии марлевым тампоном скукожился. И сразу начала отпускать давящая, разрывающая боль.

– Разумеется, нужно, чтобы абсцесс созрел, – учила врачиха, но я понимала, что сама никогда не проткну нарыв иголкой, а еще боялась, что прокол, который проделала врачиха, закроется, потому давила на десну языком. Мне казалось, там снова собирается гной.

Шла домой, завесившись концом чалмы, словно плыла, счастливая, сонная, не боясь ни Шеи, никого на свете. Вспомнила, как мне вырвали первый раз коренной зуб, а Муза сказала: «Не расстраивайся, он больше никогда не заболит». Что-то Муза часто вспоминалась, и я подумала: не к добру.

Из еды не нашла ничего, кроме заплесневелого батона и консервной банки со ставридой, открытой три дня назад. Но это меня не расстроило, кушать расхотелось, а выпить решила для обеззараживания рта, немного, даже на этикетке отметила, сколько отопью из бутылки, хотя знала: отопью столько, сколько захочу. Приняла анестезии и – баиньки. Надеялась, засну. Фигушки.

2

Страшный сон снился. Встретила Музу, она молодая, веселая, в соломенной шляпе с полями, в шелковом платье с развевающейся юбкой. Подошла и спрашивает, почему я перестала рисовать. Я что-то мямлю, а она говорит, что ей всегда нравились мои рисунки, и подает мне один из них. «Видишь, я сохранила». Потом кто-то ее окликнул, она махнула рукой и побежала. И тут оказалось, что стою я, вроде бы, на сцене, хотя зрительного зала нет, а передо мной декорация: на темном фоне от кулис до кулис крутой, как радуга, белый мост. Кружевная решетка украшена цветами и гирляндами. Муза бежит по ступенькам на вершину моста, и я понимаю, что должна ее догнать, почему-то это очень важно. Я протискиваюсь на мосту среди каких-то людей в опереточных костюмах, теряю ее из виду, и вдруг снова мелькает соломенная шляпа, она уже спускается в кулисы на другой стороне. Я туда. Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! За складками кулис ничего нет, стена. Перебираю пыльные занавеси, боюсь, что у меня начнется приступ астмы, но продолжаю рыться в тряпках. Куда Муза могла деться? Полная растерянность. Выхожу на середину сцены, поднимаю голову, разглядываю людей на мосту. И так мне грустно, отчаянно грустно… А в руках рисунок. И точно, это мой, я рисовала фигурки, которые видела в узорах кофейной гущи на чашках. Но что там за коричневые точки на рисунке, понять не могу, не складывается фигура, переворачиваю бумагу так и эдак, как вдруг понимаю, что там нарисован ужас. Ужас! Не знаю что именно, но что-то жуткое.

Ору. И просыпаюсь.

Полдень. Открываю рот, шевелю челюстями. Кажется, смогу почистить зубы. Смотрю в зеркало: рожа почти симметрична, но серый с желтизной гамак под глазом не проходит. Звонит Ярик. Не может сегодня приехать. Слава богу, а то еще вообразит, будто я с кем-то подралась.

От сновидения с Музой остался тяжелый осадок. Просто места себе не нахожу. Позвонила матери на мобильник, она – алё, алё… Отвечать не стала, отключилась, она-то моего номера все равно не знает. Все у них в порядке. Судя по ее голосу. И более того. Конечно, давно ее не слышала, но голос не загробный, как обычно, а даже, я бы сказала, веселенький, живенький такой.

Достали же они меня своим свинством и лицемерием. Мать говорит: сама выйдешь замуж, тогда поймешь. Спасибо, насмотрелась на долбаного отца и пришибленную мать, которая вытанцовывала перед ним. Говорит, хотела сохранить семью ради меня. Бред! Мне не нужен был отец, который вместо того, чтобы деньги зарабатывать, дрых пьяным или валялся перед телевизором и пялился в экран, или по бабам шлялся. И то, что мать кормила и его, и меня, уважения мне к ней не прибавило. Дура, вот и все. Как я могла ее уважать, когда она «Игорек, Игорек!», а он ее матом. Никогда этого не пойму. Никогда не выйду замуж, мне это не нужно. Я – кошка, гуляющая сама по себе.

Сколько ерунды всякой и дряни запомнилось, просто ужас какой-то. Вот вызывает меня мать, дверь в комнату закрывает. Отец угрюмый стоит. А она – мелодраматическим голосом:

– Мусинька, мы расстаемся с папой. С кем ты останешься?

Я в рев! Мне почему-то страшно, что родители разведутся, и стыдно. От меня ждут ответа, я представляю, что меня отдадут отцу, бросаюсь обнимать мать и ору сама не своя:

– С тобой, мамочка, с тобой!..

Проходит время, никто, разумеется, не развелся, но однажды мать снова вызывает меня и закрывает дверь в комнату. «Мы разводимся с папой…» Я захлебываюсь в соплях и слезах. «С тобой, мамочка!..» Отец молчит, как истукан.

Опять проходит время, опять та же сцена. Я уже не реву, я начинаю взрослеть и кумекаю, что мать пугает отца, чтоб за ум взялся. Только он и не думает пугаться. А я начинаю презирать их обоих. Но больше – мать.

А Муза… Больная на всю голову, на улице к мужикам цеплялась. Попросит какого-нибудь расстегнуть заевшую молнию на сумке, или того лучше – на куртке, тот, разумеется, отказать старухе в помощи не может. Натуральная нимфоманка. Позорище. Последнее время, что я жила дома, она совсем крезанулась, спрашивала мать, что за девка по квартире ходит. Это про меня. Но Муза даже лучше родителей, честнее, и ханжества материнского в ней нет. Чего нет – того нет. Вспомнила одно ее высказывание и заржала.

Мать спрашивает:

– Что такое бонус? В этом слове слышится что-то неприличное.

А Муза отвечает:

– Ты, наверное, спутала его с пенисом.

А сама она спутала хакера с факером.

Да, мне кажется это смешным, потому что я пошлая. Такое у меня чувство юмора. Когда по телевизору показывали эротику, мать орала в истерике: «Выключите телевизор». А при Музе – смотри, что хочешь. Однажды, чтобы позлить мать, я сказала:

– Подумаешь, все трахаются, потому что это потребность организма, и при чем тут замужество?

Мать разоралась, а Муза печально так посмотрела на меня и говорит:

– Бедные дети, у вас не осталось никаких тайн. Какое жестокое время.

Почему-то это запомнилось. Кстати, многие ее высказывания я помню. А материны? Ничего, кроме: «Влюбишься, поймешь», «Будет у тебя муж, узнаешь», «Родишь ребенка…» Не пойму! Не будет! Не рожу. Мне это не нужно.

Я эгоистка, как Муза. Но я другая эгоистка. Разный бывает эгоизм. Мать обвиняет Музу в том, что та ее никогда не любила. Этого я не знаю, но меня она любила, хотя на первом месте у нее всегда стоял Юрик. Она хотела, чтобы я стала художницей. Но сейчас ей все равно, она даже не помнит, кто я такая.

3

Вышла в сад. Он запущен, зарос травой, а в траве, словно костерки, пылают разноцветные кусты люпина. Мне нравится этот сад и его цветы, что растут без ухода. Собрала букетик изысканных веточек водосбора с цветками-мотыльками, цветками-чепчиками, поставила их в джезву. И мне так захотелось рисовать, что я взяла из буфета пузырек с зеленкой, воду, кисточку, чудом оказавшуюся в сумке среди моих шмоток, нарезала из рулона обоев листы бумаги и попробовала изобразить натюрморт-минутку.

Как давно я не рисовала!

Нарвала целый сноп люпинов, нежные левкои, колючие ветки шиповника с белыми цветками, свалила все это на крыльцо и пошла за маленькими цветочками дикой фиалки и землянички, которую видела у забора. Заставила и комнату и веранду, посуды здесь в избытке. Нарисовала кастрюлю с люпинами. Но как-то скучно рисовать одной зеленухой. В аптечке был йод – палитра обогатилась. Нарисовала кувшин с левкоями, фарфоровую супницу с ветками шиповника, рюмку с фиалками и вид из окна – яблони, а на заднем плане сортир с притулившимся к нему кустом бузины. И все, кончились и зеленка и йод.

Снова моталась по саду, сидела в траве, разглядывая нежно-ворсистые листочки крапивы и листочки лебеды, будто тальком с изнанки припудренные. Мне хорошо одной, я люблю одиночество, никто мне не нужен. Только ночевать боюсь одна. Темноты боюсь, шорохов, стуков. Не могу объяснить конкретно, чего именно. Глупо сказать, что привидений, но чего-то типа такого, необъяснимо ужасного. Это у меня с детства, я уже тогда догадывалась, что можно умереть от страха. Дома был старинный, еще моей прабабушки, а может, и прапрабабушкин ночник – слоник из зеленого, цвета нефрита, матового стекла. Я его разбила, а мать склеила, потому что я его очень любила. Каждую ночь его вспоминаю. Я и в городе-то боялась, если одна спала в комнате, а на даче… Тут ва-аще… Все поскрипывает, постукивает, поохивает, повздохивает. Еще меня пугают далекие вопли, смех – в белые ночи, в особенности в выходные, люди гуляют до утра. Сильно вздрагиваю от резких неожиданных звуков. В общем, я не сплю без бухла, и с бухлом-то не очень. Нехорошее время где-то с двух до четырех ночи. Его нужно перетерпеть, а потом можно спать.

На предстоящую ночь у меня было полбутылки водки. Перед тем две ночи я ночевала с флюсом, а еще раньше – с Блаженным Августином. С ним мы хорошо сидели чуть не до утра.

Ярик обещал какую-то охрененную книгу и привез. Аврелий Августин. Он же – Блаженный Августин. «Исповедь» называется. Сказать, что я удивилась, открыв ее, ничего не сказать. Я офонарела. Какие-то молитвы. Читать невозможно. Но главный вопрос: зачем Ярик принес эту книгу? Может, он верующий, сектант какой-нибудь, и хочет меня обратить? Или решил проверить, не дура ли я? И проверять не надо – дура! Но признаваться в этом я не собираюсь. Он ждет от меня реакции? А как на Блаженного Августина реагировать?

Попробовала читать. Полная хрень. Изучила предисловие, стало еще яснее: бесполезняк!

Этот мужик жил в четвертом веке, был епископом и написал чертову тучу сочинений – более 40 томов. И с тех пор все балдели над тем, что он написал, так в предисловии сказано: внес неоценимый вклад! И Гете балдел, и Лев Толстой, а Петрарка, тот вообще не расставался с этой книгой, так и таскал ее всюду за собой, куда бы ни ехал. В общем, все балдели, одна я ничего не поняла.

На другой день собралась с силами и попробовала вникнуть. Сначала Августин не был христианином, а потом стал, и тогда роздал все свое имущество бедным, только домик оставил, в котором жил, женщин на порог не пускал и сочинения свои клепал. Если «Исповедь» – лучшее сочинение, могу представить, каковы те, что похуже. В книге никаких событий. Кается мужик в том, что было и чего не было. Ребенком чужую яблоню обтряс – кается, с бабой когда-то спал – кается. Потом-то, став христианином, ничего такого он уже не делал, жил монашеской жизнью, а каялся за прошлое. В предисловии сказано: глас совести на предельной высоте!

Невозможно, чтобы это была любимая книга Ярика!

Меня не оставляло беспокойство, что я скажу по поводу прочитанного. Что, блин, тут можно сказать?! Ярик в универе философию изучает, а мне сии богословские труды на фиг сдались?

Белые ночи подвели, солнце еще высоко стояло, а шел уже девятый час. Я узнала об этом возле «Березки». Шла, думала об этой книге, и тут – бац! – замок на дверях. Немного поболталась вокруг, увидела старика бомжеватого вида, малость пьяненького, и меня осенило спросить, где можно купить спиртное. Интуиция не обманула, во-первых, старик оказался очень даже информированным, во-вторых, без добрых людей, отравляющих других добрых людей бормотухой, мир ни в одной из своих точек не обходится. В общем, старик привел меня в какую-то клоаку. Из богатого ассортимента выбрала самое безобидное – водку, остальное было откровенной отравой.

На обратном пути я думала о том, что надо бы бросить пить. Я же могу целый день не пить? Значит, могу и два дня, и три. Надо только волю напрячь. Я же не алкоголичка! В любой момент брошу, просто этот момент еще не наступил. Захочу и брошу. Но не сегодня и не завтра, потому что иначе мне ночь не пережить. Наверное, если бы у меня бывало похмелье, давно бы бросила.

Я оттягивала момент, когда останусь с рюмкой наедине. Лучше бы попозже, чтоб потом сразу заснуть. Из закуски у меня, как у вороны, был кусочек сыра. Печенье сладкое. Устроилась на веранде: закрыла дверь на крюк, поставила перед собой хлебницу, прислонила к ней открытого наугад Аврелия Августина и налила рюмку.

– Ваше здоровье! – сказала ему. – Только как вас называть? Падре? Отец? Батюшка?

Возможно, Блаженный Августин и не самая плохая компания, но у меня с ним не было общих точек пересечения. Тем более я знала о его отрицательном отношении к женщинам, что меня не могло настроить в его пользу.

«О, истина, свет моего сердца, пусть не говорит со мной темнота моя! Я скатился в нее, и меня обволокло тьмой, но и там я так любил Тебя! Скитался и вспомнил Тебя», – прочла я.

Вот и меня обволокло. Только мне и вспомнить некого, и любить некого. Подозреваю, я вообще лишена этого дара.

Налила еще рюмку.

«Да не в себе найду жизнь свою: я плохо жил с собой, смертью был я себе, в Тебе оживаю. Говори со мной, наставляй меня. Я поверил книгам Твоим, но слова их – великая тайна».

Я тоже плохо жила, я не умею жить ни с собой, ни с кем другим, я плохо о себе думаю, я дрянь и гадина. И поговорить не с кем, кроме тебя. А может, ты в такой же заднице, как и я, если беседуешь с тем, кого не понимаешь? Интересно, он тебе отвечает?

«Зову Тебя, Боже мой, «милосердие мое»; Ты создал меня и забывшего тебя не забыл. Зову тебя в душу мою…»

Этот Августин мне, честное слово, даже нравился. Он, без сомнения, был очень искренним мужиком и не стеснялся выражать свои чувства. А еще он отчаянно страдал, пусть даже из-за каких-то смешных, на мой взгляд, причин. Я исполнилась сочувствием. Способность к виртуальному общению нас сближала, хотел он того или нет.

Взялась читать сначала, но там практически одно и то же: просит и кается, кается и просит, а иногда все это похоже на письма к страстно любимой женщине отчаянного безумца, у которого сердце горит. В любви он жаждет раствориться и даже расплавиться. Просто атас!

«Кто даст мне отдохнуть в Тебе? Кто даст, чтобы вошел Ты в сердце мое и опьянил его так, чтобы забыл я все зло свое и обнял единое благо свое, Тебя?..»

«Голос твой – радость моя; голос твой дороже всех наслаждений. Дай, что я люблю: ведь я люблю. И любить Ты дал мне. Не оставляй даров Твоих, не презри жаждущую былинку Твою…»

Елы-палы! Даже завидно, и дух захватывает. На секунду почувствовала себя былинкой, и так захотелось вверить себя Всевышнему, со всеми потрохами, пожаловаться, поплакать ему в жилетку! Как отцу! Не было у меня настоящего отца!

«Ужели, Господи, Ты, чей удел вечность, не знаешь того, о чем я Тебе говорю?»

Разумеется, он знает, конечно, знает.

«Ибо то, что совершается во времени, Ты видишь в то же самое время».

Почему бы и нет? Конечно, видит.

«Зачем же я Тебе столько рассказываю и так подробно?»

А чего удивляться? Человеку требуется кому-то рассказать все. Конечно, выложить Богу – лучший вариант: не стыдно и надежно – ничего не выплывет наружу, все между вами и останется.

Поговорили о времени. О том, что прошлое – прошло, будущее не наступило. Настоящее – миг, потому что предыдущий миг уже прошел, а последующий – не наступил, а когда он наступит – настоящее окажется уже в прошлом. Говоришь – бэмс! – и в тот же миг это уже прошлое, а еще через миг эхо твоего «бэмс» – эхо прошлого. Так что времени нет?!

Но мы же измеряем время! Что же получается, наша настоящая жизнь меньше движения секундной стрелки на часах? Тут я вспомнила песню и запела: «Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь…»

«А как можем мы измерять настоящее, когда оно не имеет длительности? Оно измеряется, следовательно, пока проходит; когда оно прошло, его не измерить: не будет того, что можно измерить. Но откуда, каким путем и куда идет время, пока мы его измеряем? Откуда, как не из будущего? Каким путем? Только через настоящее. Куда, как не в прошлое? Из того, следовательно, чего еще нет; через то, в чем нет длительности, к тому, чего уже нет».

Чтобы разобраться, куда, откуда и что течет, полбутылки не хватит. Чересчур ты умный, аж тошнит! Можешь сказать все то же, но по-простому?

«Горит душа моя понять эту запутаннейшую загадку. Не скрывай от меня, Господи Боже мой, добрый Отец мой, умоляю Тебя ради Христа, не скрывай от меня разгадки…»

Ну вот, сам не понимаешь, и меня запутал. А вообще-то трогательный старик! У большинства наших душа горит совсем по другому поводу, а ты маешься из-за пустой загадки. Хотя, возможно, пустые загадки, то есть без всякой выгоды от разгадки, и есть самые главные?

«Каким же образом уменьшается или исчезает будущее, которого еще нет? Каким образом растет прошлое, которого уже нет?»

Ну и каким же? Это вопрос вопросов. Я спускаю свое будущее в прошлое, как воду в сортире. Мое будущее катастрофически тает. Его уже, можно сказать, не осталось.

«Только потому, что это происходит в душе, и только в ней существуют три времени. Она и ждет, и внимает, и помнит: то, чего она ждет, проходит через то, чему она внимает, и уходит туда, о чем она вспоминает».

Ты меня не слушаешь. Ты о своем, а я – о своем.

Тут я немножко поплакала. Над собой, о себе.

А может, течение из будущего такое сильное, что меня все время сносит куда-то, не знаю куда, и все силы уходят на борьбу с течением? А может, и бороться не надо, пусть несет дальше и дальше, потому что нет во мне силы ни сию минуту, ни в ожидаемом будущем что-нибудь изменить, пропади оно пропадом. Нет моих сил находиться в настоящем. Не хочу, не могу.

Полностью книгу я не прочла. Это бессмысленно, там одно и то же, поэтому открывала на любой странице, и так мы беседовали три ночи подряд, и время, проведенное с Блаженным Августином, было не самым худшим в моей жизни. В общем, старик провозглашал то же, что и модные нынче психотерапевты: живи сегодня, здесь и сейчас! Вернее сказать, это они провозглашают то, что он советовал делать больше, чем полторы тысячи лет назад. Причем психотерапевтам и психоаналитикам я, блин, не верю, а к деду – с полным доверием.

Я говорила с ним, спорила, задавала вопросы. Я спела для него песенку про «милого Августина», у которого «все прошло, все», потому что, наверняка, старик этой песенки не знал. Это не было фамильярностью, мы уж с ним достаточно времени провели вместе, чтобы общаться свободно. И я рассказала ему историю Августина из песенки. Уж не знаю, сказка это или быль, но Августин этот существовал взаправду, то есть был исторической личностью. Жил он, конечно, не так давно, как мой блаженный старик, но все равно давненько. И был он бардом, вроде наших, исполнителем и сочинителем, а также пьяницей, что очень важно. И вот туда, где он жил, пришла чума, и однажды Августин, возвращаясь из кабака и распевая в ночной тьме, свалился в яму, куда складировали чумных мертвяков. Выбраться он оттуда не смог и провел с мертвяками ночь. Утром его вытащили. И что же, он заразился, умер? Ничуть не бывало. Проспиртованного Августина даже чумная бацилла не взяла!

Я думаю, что мой Блаженный вышел в аут от этой улетной истории о пользе пьянства.

В чем-то я старика не понимала, но, в конце концов, между нами установилась гармония, потому что мы не требовали друг от друга невозможного и не пытались друг друга переделать. В общем, я просекла, почему Петрарка повсюду таскал его с собой.

Потом приехал Ярик. Привез еды. Никаких поползновений потрахаться, что меня ободрило. Похоже, голова его забита философиями. Отдала ему «Исповедь», а он завелся: это первая в мире автобиография, духовная автобиография, психологическая исповедь, исповедальная проза, Августин – основатель жанра. Я лихорадочно соображала, что сама скажу, а Ярик про Гете, про Льва Толстого и Петрарку… Зачем говорил, не знаю, все это в предисловии написано. Да я и не слушала, потому что внезапно мне стало ясно, что он не ждет от меня никаких впечатлений-откровений, он сам хочет вещать, он получает от этого удовольствие и любуется собой, как здорово и складно у него получается. Может быть, ему даже кажется, что умные слова, которые он произносит, он сочинил сам.

Обещал привезти мне еще какую-то суперкнигу. И тут, к своему удивлению, я узнала, что он не на философском учится, а на матмехе.

О-фи-геть!

Когда Ярик уехал, я думала об Августине и чувствовала печаль, потому что нет у меня такого собеседника и защитника, как у него, и не могу я поверить в тайное, а только в явное, и не могу с кем-то постоянно быть и разговаривать, кого-то с такой силой любить. А проще, что не верю я в Бога. А еще мне было жаль, что я отдала книжку и рассталась с Августином. Кого-то Ярик мне еще привезет? А пока я осталась со своей бутылкой, она у меня накануне была припрятана. Вино красное, легкое, полусладкое. Не какое-нибудь краснодарское, а французское. На Свердловской набережной в Питере разлито.

4

От флюса и воспоминания не осталось. Боевая раскраска почти сошла. Позвонила Ярику, хотя днем в универ звонить ему нельзя. Ничего, перетопчется. Просто мне нужно было его застать перед тем, как он сюда припрется. Но Ярик даже обрадовался звонку. Я попросила, чтобы он купил мне акварель и бумагу, объяснила какую. Просьбе тоже обрадовался. Странный он парень. И не пристает. Судя по тому, как он на меня смотрит, ориентация у него нормальная. Может, у него женщины никогда не было? Поначалу я даже подумала, что он совсем зеленый, первокурсник, а он, оказывается, уже диплом защищает. Дурковатый какой-то. Он мне жизнь спас. В прямом смысле. Может, лучше и не спасал бы. Но трахаться с ним из благодарности я не намерена.

Две недели назад я шла куда глаза глядят, под дождем, без зонтика, в полуобморочном состоянии. Промокла до нитки, тряслась крупной дрожью. Идти некуда. Девчонки разъехались. К Ромычу вернуться? Лучше на гильотину. Сколько раз я ночевала в чужих квартирах, сидела ночами в комнатах и кухнях с жуткими людьми… Я забыла их всех, чтобы никогда не вспоминать. И вдруг безумная мысль: меня приютит Анна Иванна, старая училка из художки. Она – одинокая, вышла на пенсию, жила на даче зимой и летом, года три назад мне позвонили и попросили ее навестить, у нее была какая-то круглая дата. Мы с девчонками забрали у директора художки подарок и поехали. Анна Иванна была рада. Стоял чудесный день бабьего лета. Возвращались затемно, Анна Иванна провожала нас на электричку. Под фонарями безумно красиво пылала желто-зелено-красная листва кустов и деревьев, и по обе стороны улочки лежали вороха листьев, шли, как в туннеле. Я потом часто вспоминала этот день. Тут я и врубилась: вот к кому нужно ехать.

В электричке удалось сесть к окну, но за ним все равно ничего не было видно, двойное грязное стекло заливали струи воды. Меня бил озноб, но потом согрелась и задремала, а когда открыла глаза, показалось, что приехала. Я не очень хорошо помнила дорогу на дачу, но ноги сами должны были привести. Знала только одно, нужно перейти пути. Вышла из первого вагона, спустилась с платформы и стала переходить. Ей-богу, я не собиралась расставаться с жизнью, но какое это имеет теперь значение. Ярик, хилый мальчишка, вытащил меня за шкирку буквально из-под колес электрички, а я даже сразу не поняла, в чем дело, далеко его послала, руками махала. Но потом сообразила, в истерике билась.

Оказалось, что поселок Анны Иванны я уже проехала. Ярик спросил, куда меня проводить. Я сказала, что идти мне некуда. Так и оказалась у него на даче. Одежда моя сушилась на веранде, а я сидела в ватнике поверх старого махрового халата, мокрые волосы замотаны банным полотенцем. Он побежал в магазин, купил еды и коньяк. Предварительно спросил, что я пью. Все подряд. Он сам решил, что коньяк по медицинским показаниям самое то. О себе я ему сказала все как есть: рассталась с любимым человеком. Выпила, успокоилась, согрелась, ватник скинула.

– Как тебя зовут? – спрашиваю.

– Ярослав.

– Значит, Ярик.

– Меня Славой обычно зовут.

– А для меня ты будешь Ярик. Славик у меня уже был.

Он тактично кивнул, а что подумал, мне было все равно.

Так я и осталась на даче в качестве гостьи-хранительницы никому не нужного дачного очага. Мать Ярика, какая-то предпринимательница, жила в Тюмени, бабки там заколачивала, в Питере бывала наездами. Ярик один обитал в городской квартире, а дачу заехал проверить, проветрить, посмотреть, что и как после зимы, чтобы отчитаться матери. Ночевать он не мог остаться, потому что каждое утро ездил на кафедру, работал со своим дипломным руководителем, защита у него через полтора месяца. А факультет – в Петродворце, это с другого вокзала, отсюда ему не поспеть.

Я выпила буквально две рюмки и отъехала. Инструкции его почти не слышала. Просил камин не разжигать, принес с чердака масляную батарею и показал, где постельное белье, но я и не раздевалась. Легла – как провалилась.

На другой день я вынуждена была съездить к отцу за деньгами. Я не очень часто это делала и не считала, что слишком его обременяю. А деньги он давал безропотно. Знала кошка, чью мясу съела.

Отцу предварительно позвонила, потому что не знала, есть у него деньги при себе или нет. Свидание назначила возле работы. Ждала долго и замерзла, сидела, скрючившись, на верхотуре детской горки, в разноцветном теремке. Появился он внезапно, от неожиданности съехала по скату горки. Я давно его не видела. Выглядит хорошо, потолстел, розовый, гладкий, не похоже, что закладывает. Говорит: «У тебя родился брат». И что же? Чепчика нет, чтобы в воздух бросать. Отвечаю: «Поздравляю тебя и себя». Взяла деньги и отвалила.

В Питере купила дешевого вина, дешевого сыра, хлеба и банку маслин. И черт меня дернул зайти в рыбный отдел, а там, в витрине-холодильнике, лежали живые карпы, и у них судорожно приоткрывались жабры, как створки раковин. Я почему-то продолжала смотреть на них, хотя подступала тошнота и грудь сдавило. Подумала: сейчас упаду, но надо бы рюкзачок сохранить, там бутылка. Какая-то женщина подошла, говорит: девчонке плохо. А я ничего, меня прислонили к стенке, потом стул вынесли. Посидела, отдышалась и поехала на дачу. По дороге все думала: как странно в жизни бывает, вот сижу, в окошко гляжу, а могла бы лежать в морге. Все бы для меня кончилось. Эта мысль не ужасала, пока я не вспомнила, что у меня в сумке был паспорт и, наверное, сообщили бы матери. Тут стало не по себе. Если бы просто так раствориться, как многие исчезают…

Когда из электрички выходила, увидела Шею – Шеину Клавдию Петровну из соседнего подъезда нашего дома на Плуталовой. И шея у нее подходящая к фамилии, короткая и мощная, как у атлета. Я вообразила, будто она донесет матери, где я, и вообще не знаю, что вообразила, но впала в панику. Спрятаться на платформе негде. Как страус, отвернулась и стояла в надежде, что она меня не заметит.

Два дня я справляла поминки по любви. Раздумывала, что есть любовь, и испытывала ли я ее когда-нибудь? Два дня назад я чуть рассудком не тронулась, чуть не погибла под электричкой, свет в глазах померк, и вот, пожалуйста! Я не бьюсь головой о стену, не рву на себе волосы, а сижу на теплом, нагретом солнышком деревянном крыльце, смотрю на голубое небо и младенчески-нежную зелень, размышляю о жизни без лишних эмоций, можно сказать, философски.

Однажды я спросила у Музы – а было ей уже за семьдесят! – что такое любовь? Она сказала:

– Это необъяснимо, – однако тут же объяснила: – Это когда ты каждую минуту хочешь находиться рядом с избранным объектом, тебя к нему притягивает, как магнитом. И сил появляется столько, что можешь поднять в воздух автомобиль.

Тогда я спросила, часто ли она влюблялась, и Муза благосклонно кивнула. А когда перестала влюбляться? Она посмотрела на меня с удивленно-хитроватым выражением и говорит:

– Когда это случится, я тебе сообщу.

5

Когда мы учились в девятом классе, у моей детской подружки Аси умер отец, а через год ее мать вышла замуж за владельца ресторана. Потом отчим нашел Аське жениха – сына своего партнера по ресторанному бизнесу. В последнем классе, после Нового года, Аська сообщила мне, что она уже не девочка и как только получит аттестат, так выйдет замуж, а медовый месяц проведет на Мальдивских островах. Где эти острова? И как же институт? Она же собиралась в институт культуры на дирижерский! Аська смотрела на меня, как на дуру. А ведь когда-то мы вместе в куклы играли, ходили друг к другу на елки, потом в Русский музей и в Михайловский сад. Да что говорить, много чего нас связывало. Хотя в последние годы, с тех пор как появился отчим-ресторатор, мы с Аськой как-то отдалились. Обычно после гимназии я – в художку, она – в музыкалку. Зато по воскресеньям у нас всегда общие дела находились. А потом все рухнуло, музыкалку она бросила и по воскресеньям с родителями уезжала то на дачу, то в гости, то еще куда-то.

Я совсем не собиралась блюсти целомудрие до ста лет, но из юбки тоже не лезла, как некоторые девчонки в классе. Однако так случилось, что я встретила Валентина. В феврале. В Валентинов день.

Настроение было – хоть плачь. Почему-то очень грустно. И вместо того, чтобы идти в художку, я пошла на Елагин остров, а там, во дворце, выставка стекла. Зачем он туда пришел, не знаю. Я его спросила, ответил: предчувствие было. Это он, конечно, сбрехнул. А началось с того, что подошел, ля-ля-ля, почему в такой день я не со своим парнем, и не может быть, что нет парня, и пошло-поехало. Как его зовут? Валентин.

– Это невозможно! – говорю, а он стоит напротив окна, за которым мрачный серый день, и глаза у него пронзительно синие, смеющиеся, и светлые вьющиеся волосы.

– Что же здесь невозможного? Если бы я был Акакием – было бы странновато, а Валентин – простое латинское имя, означает – «здоровый».

– А я думала, Валентин означает что-то вроде любви.

– Это само-собой. Валентин – хороший мальчик, который всегда защищает девочек.

Поглазели в витрины с художественным стеклом, походили по дворцовым залам и отправились в парк. Было хорошо, свободно. Это же такая редкость, чтобы с человеком с первой минуты было легко! И вдруг начали происходить чудеса. Пока мы спускались по парадной лестнице мимо флорентийских львов-сторожей, серое небо вдруг распахнулось, словно занавес в театре разъехался, и оттуда хлынул ослепительный свет. Мы шли вдоль Масляного луга, и мне казалось, я иду в новую жизнь. Пруды, укрытые чистыми, нетронутыми городской гарью снегами, заиграли, заискрились. Белые берега картинно обрамляли группы кружевных ив, старые ели, могучие дубы с перекрученными ветвями, целые рощи прямых лиственниц со стволами, будто кольчугой обтянутыми. Так было прекрасно, что я вспомнила Музу, она бы обязательно сказала: «Если бы я была художницей, я бы это нарисовала».

В парке пустынно. На одной из дорожек мы услышали щебет. Это звенел куст, усеянный воробьями, словно серыми шерстяными клубочками. Весна! Ее еще нет, но она приближается, без нее не было бы птичьего базара. А еще дальше мы увидели бабку, которая не могла подойти к птичьим кормушкам. Валентин хотел было взять у нее мешочек с накрошенным хлебом, но я опередила его, бросилась в глубокий, пушистый снег, и здесь – волшебство продолжалось! – на меня посыпались синички. Они садились на рукава пальто, на руки без варежек, я ощущала щекочущие прикосновения тонких сухих лапок и застыла обалдевшая. Старуха с Валентином тоже обалдели. И тут я заметила, что вокруг меня все посверкивает. Это снег. Он не шел, он, микроскопический, парил в воздухе и наполнял его сияющим трепетом. И я подумала – вот моя судьба! А может, это ощущение поселилось во мне раньше, с того мгновения, как я увидела Валентина.

Он учился в театральном институте, его приглашали сниматься в сериале. Он читал нараспев:

– Я здесь, в моей девичьей спальне,

И рук не разомкнуть… одна…

Нет имени тебе, весна.

Нет имени тебе, мой дальний.

Терпеть не могу, когда мне читают стихи, но с Валентином был другой случай. С ним все – другой случай. Какой у него красивый голос. По цвету – чистый, насыщенный, коричневый.

Он взял мои руки в свои и стал греть. На правом мизинце у него нет одной фаланги, а на левом безымянном пальце серебряный перстень. Не люблю, когда мужики носят перстни, но в Валентине и это мне нравилось. Он дышал на мои руки, а потом поцеловал, и еще раз, и еще. А я поцеловала его руки. А потом он поцеловал меня в глаза и губы, и поцелуй длился так долго, что у меня прервалось дыхание, но я и не пыталась высвободить рта, будто хотела задохнуться. Я мгновенно ощутила, что задыхаться от поцелуя совсем не то же самое, что от астмы. Потом мы снова шли, взявшись за руки, и он читал:

– Ах, детство, детство, мое детство,

мое фарфоровое блюдце,

мне на тебя не наглядеться,

мне до тебя не дотянуться.

Над розовыми фонарями,

над фонарями голубыми

кружился снег, и губы сами

произносили чье-то имя.

– Чьи это стихи?

Он не говорит, только тихо смеется. А я представила себе и блюдце, и детство, и Аську. Блюдце было у Музы, японское, тонкое-претонкое, цветом, как обезжиренное голубоватое молоко, снизу гладенькое, сверху чуть пупырчатое, но тоже глазурованное, словно снежный наст, чуть оплавленный солнышком. На блюдце были нарисованы горы, над ними летели аисты. Кисточкой нарисованы, не штамповка.

– Это твои стихи?

– Нет, я не пишу стихов. Я пьесу пишу.

В кафе «Остров» мы едим шашлык с кетчупом и запиваем белым сухим вином, от которого тело становится невесомым, и я думаю, как бы оно не оторвалось от стула и не устремилось в туманну даль. Валентин похож на кудрявого, юного и прекрасного эллинского бога. Неужели он меня полюбил? Какое счастье! Хочу целоваться. Я хочу, чтобы этот день длился бесконечно.

Он снова читал стихи, а я чувствовала, что сейчас заплачу, и всеми силами постаралась это скрыть, изобразив сморкание в платок. Сейчас мне кажется, это было предчувствие, что не тот я человек, который может попасть в сказку и задержаться там, предчувствие одиночества. Но, возможно, это было выпитое вино.

И вот мы через Невку выходим на Крестовский остров и идем к метро. Нас окружает самая ранняя, новорожденная темнота, которая наступает вслед за сумерками, акварельно прозрачная синева. Он не спрашивает, где я живу, мы приезжаем на Васильевский, идем, идем, и он говорит: «Вот мой дом». Я не противлюсь судьбе, я принимаю ее.

Слушали музыку, снова пили вино. Я не была пьяной и прекрасно понимала, что делаю. Позвонила матери и сказала, что поехала с Асей и ее родителями на дачу, а сейчас уже поздно, и мы все вместе вернемся завтра утром.

Очарование продолжалось, а самым неинтересным было то, что происходило в койке. Долго он там со мной мудохался, я это перетерпела. Не то чтобы так уж больно было или противно, а никак. Я только его жалела, чтобы не расстраивался, чтобы все у него получилось и не осталось неприятного впечатления. А что до меня, не так уж это важно. И чего у нас девки рассказывают про неземное наслаждение? Чушь собачья! К тому же везде написано, что наслаждение сразу, в первый раз не бывает, нужна тренировка. Как в песне поется: не сразу все устроилось, Москва не сразу строилась…

Проснулась счастливой. А чего счастлива – не знаю. Может, потому, что в новом качестве? Я – взрослая женщина. Потянулась, зевнула. Наверное, в кухне телевизор работал. И вдруг поняла, это не телевизор, это Валентин с кем-то разговаривает. Тут я малость струхнула, с быстротой света натянула одежки и тихонько вышла.

– А вот и Машенька! Вот ты какая! Садись, будем завтракать.

В любом другом случае я бы насторожилась от сладкого голоса и преувеличенной радости от встречи со мной, но в своей эйфории я мало что соображала. Умиленно отмечала нечто знакомое в чертах лица, в интонации и замирала от мысли, что впервые вижу его мать, свою свекровь. Я уже знала, что она писательница, и восторженно смотрела на нее. Как она просто и дружески встретила меня! Я провела ночь с ее сыном, и никакого осуждения. Она продвинутая, не то что моя мать, она же писательница, она супер! Мы пили чай с бутербродами и шоколадными конфетами. Она спрашивала о моей семье, и я взахлеб повествовала, а потом я шла домой, по-прежнему счастливая. Было скользко, болела промежность, как болят натруженные мышцы ног после первого зимнего выхода на лыжах. Шла раскорякой и потешалась над собой.

С Валентином мы встречались не часто, потому что у него была напряженка в институте. У меня тоже приближались экзамены в гимназии и в художке, но я бы всегда нашла время. У него мы больше не встречались, теперь его мама работала дома. Зато мы ходили на Елагин и гуляли по городу. Я ожидала, что мы будем сливаться в экстазе и я разберусь, что это за райское блаженство. А случилось это, точнее, случились (от слова «случка») в Павловске, чуть не напротив парка и дворца, в доме, пущенном на капремонт и затянутом зеленой сеткой. Внутри он был изрядно разрушен и загажен. Бомжатский матрас, кучка тряпок, на газете алюминиевая кружка, горбуха хлеба и остатки какой-то еды, пятно гари, будто костер разжигали прямо на полу, а в углу – груда пустых бутылок. Пришлось трахаться стоя. Валентин выше меня, я висела на нем, изображая плющ, но соскальзывала, поэтому он подставил мне под ноги пластиковый ящик от бутылок, который подо мной тут же продавился. Все это было смешно, поэтому я заржала, но его это не развеселило. В общем, как в кино показывают, и близко не получилось.

Валентин порывался прийти ко мне, но не с родителями знакомиться, а трахаться. Это было совсем невозможно, меня бы с потрохами съели. А почему нельзя когда-нибудь пойти к нему – большой вопрос. Неужели его мать пишет книжки день и ночь и никуда не выходит? Вспоминая завтрак со «свекровью», я вдруг начала сомневаться, так ли благожелательно она ко мне отнеслась? Приняла меня за блядь? Или что-то не то и не так я сказала? Я маленько расхвасталась про свою прабабку, знаменитую художницу, а она, может, и не поверила, а может, не знает, кто такая Андреева, ведь фамилия распространенная и простая, не Малевич и не Филонов, и не все писатели знают всех художников. Или про отца я как-то нехорошо болтанула, вроде того, что выпивоха он у нас. Я всегда старалась скрыть, что отец пьет, но мать Валентина меня заворожила своей раскованностью и свободой, вот я и расслабилась, раскрепостилась. Мне казалось, что юморю, а она могла подумать, будто я из семьи алкоголиков.

В середине мая я позвонила Валентину по мобильнику, а ответила его мать. Она сказала, что он уехал на съемки сериала в Сибирь. Съемки будут в тайге, ближайший населенный пункт в ста километрах и оттуда не позвонишь, так что его мобильником теперь будет пользоваться она.

– Почему же он ничего не сказал, не предупредил?

– Ах, Машенька, он собирался в большой спешке. Он тебе напишет, когда сможет.

Я сидела и чесала тыкву. Что бы это значило? От растерянности я даже не спросила: какой сериал и как долго продлятся съемки? И вдруг вспомнила, что Валентин не знает моего адреса. Снова позвонила, продиктовала его матери адрес на тот случай, если он свяжется с ней. Когда он вернется – мать не знала. Может, съемки затянутся на полгода, может, на больший срок. Там около трехсот серий.

Поначалу я бурно переживала свою покинутость и вдруг дотюкала, что это во мне наследственный ген взыграл, тот самый дебилоидный ген, который велел матери выйти замуж за первого встречного, который ее поцелует. Стремная история! Я этот говняный ген уничтожила в себе, загнала куда подальше. А Валентин, разумеется, не позвонил и не написал. Словно его и вовсе не было. Я выбросила все мысли о нем, а все равно дергалась от каждого телефонного звонка и проверяла почтовый ящик. Моя печаль, обида и потаенная надежда не помешали мне хорошо сдать выпускные и повеселиться на «Алых парусах», а потом поступить в Художественно-промышленную академию Штиглица, при Советской власти – училище Мухиной, Мухинку, Муху, которую по-прежнему так называют. Без блата, без всяких подготовительных курсов и на бесплатное обучение. А конкурс был охрененный. Правда, не все так клево, чистая радость была подпорчена. Ведь хотела я на «монументально-декоративную живопись», а вышло – на «дизайн».

Муза сказала:

– Важно зацепиться, потом переведешься.

– Не переведешься! Это разные кафедры, там разное обучение!

– Снявши голову, по волосам не плачут. Я тебе говорила: твой путь – в театральный, на сценографию, – заключила Муза. И она была права. А я испугалась.

– Брошу все к черту, а на следующий год в театральный поступлю.

– Я тебе брошу! – завопила мать.

– Ладно, поучись год, все равно тебе делать нечего, а там попробуешь в театральный. Не поступишь – на дизайнерский вернешься, – милостиво разрешила Муза.

Они были счастливы, что я поступила. Особенно Муза, у нее даже в голове прояснилось, а крыша-то уже тогда начала съезжать. В общем, я решила послушаться Музу и радоваться жизни.

6

Старые деревья, голубой умывальник возле сарайки и разные цветы в траве – остатки садовых и дикие. Ярик говорит, что у дровяника осенью опята растут. Вряд ли я доживу тут до осени. Дача укромная, можно сказать. Она в тупике, за ней – овраг. Соседняя дача пустует, хозяин умер, а наследники наезжают редко. Зато на даче, расположенной по диагонали, живет пожилая тетка, Тамара. На выходные к ней приезжают дети с семьями, это я ненавижу: музыка, вопли, дым костра и запахи шашлыка преодолевают расстояние и глухую завесу из листвы и нервируют меня. Тамара мне обрадовалась, принесла оладьи, зазывала на телевизор. Я сказала, что у меня дефицит времени, пишу диплом. Она рада, что я поселилась рядом, она боится не привидений, а бандюганов. А я всех боюсь, но с Тамарой общаться не намерена.

Утром проснулась, а на крыльце кто-то: топ-топ, топ-топ-топ. В дверь не стучит. Только топчется. Я испугалась, затаилась. И там все затихло. Долго не решалась выглянуть наружу. Потом уже мне Тамара сказала, что это сороки, они еду тащат, у нее шмат сала сперли, а еще мыло уносят, нельзя держать возле умывальника в открытой мыльнице. Второй раз сороки по крыше топтались. Я уже была предупреждена, но все равно не по себе.

Я боюсь умереть во сне. Наверное, этот страх связан с приступами астмы. Иногда сдавит грудную клетку, и я не знаю что: предчувствие ли приступа или просто ужас. У меня странная астма. Считается, что не бронхиальная, а аллергическая, это полегче. Говорят, что дети «вырастают» из такой астмы к пубертату, как моя мать – у нее в детстве была аллергия не запахи масляной краски и лаков. А у меня к пубертату только и началось. И аллергена не выявили. Мать вокруг все скребла, мыла, чистила, не дай бог оставить какой пылесборник, вроде старой подушки или нестиранных занавесок. Котенка мне не разрешили взять. Я потом сама стала искать мой аллерген, проверяя цветочную пыльцу, плесень, тополиный пух, шерсть животных, а также лаки с красками. И хотя сама я курить не могу, пассивное курение меня не беспокоит. Иногда я на долгий срок вообще забываю об астме, и вдруг раз – ни с того ни с сего…

Мой друг, Герман, сказал: «У тебя аллергия на жизнь, нужно ее изменить, и не будет никакой астмы». Герман был хорошим другом и мудрым человеком. Он много правильных вещей говорил. Только как ее изменить, жизнь? Она все хуже и хуже. Я думаю, что у меня не просто аллергия, у меня – паранойя или шиза, разве не может такого быть? Я боюсь, все кончится тем, что меня сдадут в дурку. Иногда у меня бывает большое желание забиться куда-нибудь, накрыться с головой и орать: а-а-а-а-а! Такое было. Первый раз тем летом, когда я поступила в Муху.

Свадьба Аськи была сразу после выпускного. Подарок меня напряг. У Аськи теперь все богатые, а у богатых свои вкусы и представления о подарках. Аська и сама сказала: не парься, им все равно не угодить, а мне ничего не нужно. В общем, я написала для нее картину, пятьдесят на восемьдесят – уголок нашей Петроградки, а еще выпросила у Музы красный китайский подносик с выпуклым черным рисунком из трав и цветов. Дерево, краска, лак. Аське с детства он нравился, вот я и подумала, пусть в ее новой квартире будет что-то из нашего с ней детства. Муза не пожмотилась, а мать разоралась о разбазаривании семейных реликвий, которые должны перейти потомкам. Я тоже разоралась: потомков не будет! Поорали и замолчали, а подарок-то получился классный.

Честно говоря, я думала, что буду принимать деятельное участие в подготовке к свадьбе. Хрен мне. И ладно. Явилась во Дворец бракосочетания со своей картиной и подносиком, изысканно упакованными своими руками. Аськина мама мне торопливо кивнула на бегу. Нормально поговорить с Аськой не удалось, она, не распаковывая, вручила мой подарок сестре жениха.

– Это моя золовка, – сказала она мне, а по дороге в комнату невест шепнула: – Золовка – змеиная головка!

В комнате невест было не протолкнуться, и я сидела в кресле в коридоре, пока все не началось. Заиграла музыка, какая-то мочалка бежала перед женихом с невестой кверху попой, расстилая перед ними красную ковровую дорожку. Как расписывались, я смотрела из-за спин родственников и друзей долбаного жениха. Шампанское пили тоже родственники, мне даже не предложили, и свадебный букет Аська не просто кинула в толпу, а целенаправленно – змеиной головке. Потом сели в длиннющий белый лимузин (много туда набилось народу, и золовка в том числе) и поехали по всяким достопримечательностям, чтобы и там пить шампанское и бить бокалы. А за ними кортеж из ретроавтомобилей.

Не знаю, все ли они туда вперлись, но никого из знакомых лиц возле дворца бракосочетания я не обнаружила. Так и стояла. Просто дичь какая-то. Я знала, что в ресторане все начнется в шесть вечера. В ресторан – рано, домой – глупо ехать на час. Размышляла, может, я зря обижаюсь, кто я такая? Как говорит Муза: «Экая цаца»… Двинулась пешком в сторону ресторана и тут вспомнила, что забыла в гребаном дворце шерстяную кофту. Вернулась, поднялась наверх, на кресле в коридоре нет. Зашла в комнату невест, а там возле двери аккуратненько стоит мой изысканно упакованный подарок. Меня, словно кипятком ошпарили. Но ничего, забрала подарок, нашла кофту и побрела нога за ногу к ресторану. Долго шла, туфли новые, устала. До самого ресторана доперлась и только тогда сообразила: мне туда не надо. Повернула к метро. Домой, домой, чтоб укрыться с головой одеялом и повыть в подушку.

Назавтра Аська не позвонила. Потом я узнала, что в этот день она венчалась в церкви. Еще через день – уехала на Мальдивы. Полагаю, она не осталась там навсегда, однако, вернувшись, тоже не позвонила. Картину я засунула под диван, а подносик отдала матери, пусть успокоиться, а то ее жаба чуть до смерти не задушила.

Ах, детство, детство, мое детство, мое фарфоровое блюдце…

В конце августа я пошла в Муху узнать о расписании занятий и просто потолкаться, а там встретила девчонку, зовут Марго, мы с ней вместе поступали. Она говорит:

– Я сегодня не завтракала. Пойдем в кафешку, что-нибудь схаваем. А лучше в пельменную, вот куда пойдем. «ПЕЛЬ & МЕНЬ» называется. Такой там шкодный Пельмень-зазывала ходит! Представь себе, девок щупает. Это надо видеть.

У меня не было денег, но она сказала – не проблема. И пошли. Пельмень был на месте, перед пельменной расхаживал. Вид – улетный, пельмень-колосс с горбатой спиной, ножки торчат тоненькие в здоровых башмаках, как у диснеевского Микки-Мауса, ручки в перчатках пельменного цвета. Где прорези для глаз – непонятно, вроде Пельмень цельный. И как ему не жарко в таком обмундировании?

Мы издали наблюдали, как он, растопырив свои пельменные ручки и изображая слепого, ловит девчонок и пылко обжимает, а они визжат и смеются. Мы тоже ржали, пока не заметили, что он дает какие-то талончики.

– Может, это скидка? – предположила я.

– За обжим? Просто визитка с адресом пельменной.

– Представь, как ему жарко! Наверное, он на поролоне – Пельмень-то! – И словно в подтверждение моих слов Пельмень снял перчатки и стал ими обмахиваться. – Вот бедняга. А внутри по нему стекают ручьи пота, и он воняет!

– Вряд ли его кожура пропускает вонь. Пошли, понюхаем. А заодно посмотрим, где у него глазки.

Мы направились к Пельменю, и он ловко захапал нас и сказал гулким голосом, как из подземелья:

– Ах вы, мои сладенькие, сейчас я вас приголублю.

От него пахло не потом, а какой-то кислой бутафорией. А вот руки без перчаток были мокрые. Марго хохотала и повизгивала, а я, попав в его объятия и высвобождаясь, увидела, что у Пельменя нет фаланги на левом мизинце, а на правом безымянном пальце – серебряный перстень.

Я стряхнула с себя эту руку, как поганое пресмыкающееся. В пельменную не пошла. Дома никого не было, и не помню, почему, как и что этому предшествовало, но оказалась я под своей кроватью и орала. Это был не крик, а утробный вой.

7

Приехал Ярик и привез хорошую акварель, бумагу, кисти, а еще альбомчик в кожаном переплете нежно-оливкового цвета с замочком. Оказывается, он заезжал в лавку Союза художников. Говорит, это подарок. Он восхищается тем, что я намалевала зеленкой и йодом. Просит подарить ему какой-нибудь рисунок, который мне не нужен. «Все дарю!» – милостиво заявляю. А сама глажу шелковистую кожаную обложку альбомчика. Сама никогда не купила бы такую безделицу, и рисовать в нем жалко – портить своими убогими рисунками.

У меня низкая самооценка. Это от матери! Она никогда себя не любила и меня научить этому не могла. Она твердила, что любить себя – аморально, надо любить других. А как может человек, не понимающий ценности своей жизни, любить и понимать других? Он, как мокрица, способен научить своего ребенка быть мокрицей, залезть под камень и сидеть там, боясь солнечных лучей. Так со мной и вышло. Зачем мать заплетала мне уродские косички у висков? Чтобы я была такой же дурнушкой, как она? Помню, как Муза возмутилась, увидев эту офигенную прическу. А мать считала это педагогичным, чтоб я не загордилась, не дай бог, своей красотой, чтоб не считала себя лучше других. Вот и вышло, что я уродка и идиотка, и рисунки у меня дурацкие.

Может быть, себя и всех остальных я не люблю, но красивые вещи мне нравятся, в частности этот альбомчик. Я буду рисовать в нем свои фантазмы.

«Фантазмы» – слово Славика. Так он называл свои рисунки. Мы вместе учились и вместе ездили на сорок шестом автобусе в Муху. Он жил на Петроградской. Была удивительно теплая и красивая осень, и однажды мы рано освободились в Мухе и пошли домой пешком. Так и ходили с тех пор, если не было дождя. Девчонки сказали: он гомик. А мне-то что, я замуж за него не собиралась. Никаких гомосековских признаков он не обнаруживал. Может, и брешут, думала я. Типаж, конечно, женственный, на Модильяни смахивает, ну, так что ж? В любом случае это нас не касалось. Разве только я никаких личных вопросов не задавала и бесед про его жизнь не заводила. И он также.

У Славика был замечательный альбомчик, похожий на мой, только в сафьяновом переплете. Там была смешная серия «Жизнь богомола». Рождение, детство, любовь, свадьба, зрелость и похороны. Больше всего мне нравилась картинка «Поцелуй богомола». Богомол с длинными руками-граблями – уморительное животное, а у Славика был дар подмечать юморное. А еще он рисовал отражения. Опрокинутые деревья в лесном бочажке с плавающими осенними листьями; отражение странно измененного, изломанного города в волнистом стекле витрин; согнутые в поклоне дома и пошатнувшийся, словно ему дурно, ларек с напитками в зеркалах автомобиля. А лучше всего отражения деревьев и облаков в черных, карминных, темно-лиловых, серебряных лаковых крышах и капотах машин, которые он рисовал со второго этажа. Прелесть!

Я рисовала нечто похожее – странные деревья. Это были мои давние знакомые, моя коллекция, которую я начала собирать с Музой. В детстве мы часто гуляли с ней на Елагином, и она показала мне дерево-Шандал, дерево-Трон, дерево-Ухо, Ногу дракона, расхристанную Бабу Ягу и Многорукого Будду, дерево-букет с многочисленными стволами, дерево-Циклоп с огромным выпуклым глазом, носом-картошкой и кривым ртом. И Любовь – березку, растущую в объятиях клена.

Мощный, с причудливыми ветвями дуб-Лаокоон на Песочной набережной, словно сопротивлялся всеми силами, пытаясь освободиться от змей-душителей. Было и засохшее дерево-Змея с перекрученным стволом. Оно сбрасывало кожу, извиваясь, вылезало из старой, а освободившись, стало прекрасным, гладким, как кость. А потом его спилили и осталось оно только на моем рисунке.

Удрав с занятий, мы ходили со Славиком по Елагину, и я показывала ему своих старых друзей, с прекрасными причудливыми телами, с ветвями – локтями, коленями, руками со сжатыми кулаками и целую аллею Бородавочников со стволами, обросшими круглыми наростами. Однажды смотали с занятий в Пушкин, там тоже много выдающихся деревьев. Да где их нет? Только надо рисовать их без листвы, тогда обнажается характер. И тут все, как у людей. Есть деревья сильные и слабые, красивые и уроды, комические и трагические.

А еще Славик в своем альбомчике рисовал сны. Я рассказала ему один свой сон.

Вхожу я к Музе, одеяло на ее постели откинуто, а там лежит черт знает что. В общем, труп, точнее скелет, а еще точнее грудная клетка. На ребрах какие-то ветошные лоскуты, видимо, разложившаяся плоть. Но без всякого натурализма, во всем этом что-то бутафорское, как в театре. И в грудной клетке, словно в птичьей, бьется красивое, цветное, атласное пульсирующее сердце.

Мне все время снятся кошмары, но этот сон почему-то не был страшным. Вообще-то я даже знаю, почему он мне приснился. Наверное, потому, что я запомнила случай, когда Музе было плохо и вызвали скорую. Врач измерил давление, прослушал ее и сказал: «Вы проживете долгую-предолгую жизнь, у вас сердце двадцатилетней девочки!» Муза это приняла как должное, и ей тут же полегчало. А я подумала: бывает же, у стариков уже все отказало, все органы вышли из строя, заживо гниет, а сердце работает. У нашей – мозги отказывают, а сердце по-прежнему юное.

– Натуральный сюр, – сказал Славик. – Нарисуй это.

И я нарисовала. И еще один свой сон нарисовала. Заключительную его часть. А сон такой. Стою у окна и смотрю во двор. Зима. Темно, снег идет, но внутренние рамы почему-то распахнуты. Вижу старуху, она смотрит на наши окна и крестится. Мне тревожно, хочу ее рассмотреть, но окно грязное, и я распахиваю внешние рамы. Холод хлестанул в комнату, и я почувствовала, что сейчас совершится что-то ужасное. Хотела захлопнуть рамы, но не успела, старуха уже висела на моем подоконнике, на втором этаже. Она схватила мои руки, я пробовала вырваться, но бесполезно. Я потом до содроганий боялась снова увидеть во сне искривленную от усилий страшную старческую физиономию.

– А ты не узнала эту старуху? – спросил Славик, разглядывая рисунок.

– Впервые видела. Ты веришь в вещие сны?

– Считается, что подсознание – это такой подвал, склад ненужных вещей. Там копится информация, которой мы не придали значения, и все интуитивное. Оно и просачивается во сне. Ты читала Фрейда о сновидениях?

Славик принес мне книгу. Какая-то дикая чушь, издевательство. Понятно, что запретные желания лезут из подсознания, но невозможно, чтобы все в жизни имело эротический характер! По Фрейду получается так: приснилось продолговатое – палка, скалка, кинжал, зонты и что-то подобное – связано с эрекцией. Галстук, а также почему-то женская шляпа, символизируют мужские гениталии. Коробки, банки, шкафы и печки – женские. Зубная боль – онанистические наклонности. Летать, парить, падать – желание совокупиться. Спасаясь, бежать через анфиладу – публичный дом. Смерть родственника – желание его смерти.

– Говорят, что в снах все закодировано. Там сплошные символы, аллегории. Как в Библии, там тоже не впрямую обо всем рассказано, а символически. Но разгадывать сны по Фрейду, по-моему, полная ерунда, – сказал Славик.

– Он извращенец, инвалид на всю голову. А что ты думаешь об Эдиповом комплексе? У тебя было сексуальное влечение к матери и ненависть к отцу?

– Чего не было – того не было. Не говоря уж о том, что отца у меня вообще не было.

– А я, когда маленькой была, в воскресенье утром залезала к родителям в постель. Мне никогда не нравилось, как от отца пахло. Я даже думаю, что мне был противен его запах. С Эдиповым комплексом какая-то хрень. А еще возмутительнее утверждение, будто женщина завидует мужчине, потому что у нее нет члена. Мне, например, кажется, что без члена удобнее. Он же мешает бегать…

– Это спорная точка зрения, – уклончиво заметил Славик. – Древние греки бегали голыми на Олимпиадах, и ничего им не мешало.

– А что ты думаешь о психоанализе?

– Ничего не думаю. А если говорить о снах, то мне нравится определение Геродота: сны – дневные заботы, перенесенные на ночь.

Что он был за человек, Славик? Я совсем его не знала, да так и не узнала, но мы с ним были похожи! Может быть, в прошлой жизни он был моим братом или сестрой? И Муза в прошлой жизни была нашей родственницей.

Много мы напрогуливали со Славиком, нас даже в учебную часть вызывали. Ходили по городу, говорили о всякой чепухе. Наверное, я была счастлива, что он у меня завелся, и даже то, что он гомик, мне нравилось, потому что отношения между нами были без всякого подвоха, как в детстве. Я уже тогда знала, что ничего подобного у меня ни с кем не будет. Но вот странно, если бы у него кто-то был, стал бы он проводить со мной целые дни? А может, он и не был гомиком? Однажды на заливе в Солнечном мы сидели на выперших из песка корнях сосен, он обнял меня, и мы долго смотрели на воду. Но, в общем, это ничего не доказывает. Странно, что он никогда меня не поцеловал, не считая дежурных поцелуев в щеку.

Мы узнали, что на Петроградке есть Институт психоанализа, в нем – Музей сновидений Фрейда, и пошли туда. Не знаю, может, это и наука – психоанализ, но тут во всем чувствовалась лажа. Все богато и безвкусно. Картины салонные с обнаженкой, на окне лестницы эдакое подобие Венеры Милосской, только без головы, и формы подправленные, утонченные, в гламурном стиле.

– Что ж, как раз во фрейдовском духе.

– Конечно, Венеру Милосскую современным секс-символом не назовешь, вот и подправили.

– Да уж, по сравнению с этой, Милосская широкая, крепкая баба. И приспособлена она не для вожделения, а для деторождения. Как считаешь?

– По сравнению с ней фрейдовская – уродина.

– А насчет вожделения?

– Ну, не знаю, она же мраморная, – сказал Славик. – Правда, в отрочестве, когда я впервые попал в Эрмитаж и увидел скульптуры Кановы, то должен сказать, впечатления были ярко-сексуальными.

– А представь, если Венеру Милосскую одеть в оранжевую безрукавку, лопату в руки и снег грести!

– А руки откуда?

Мы шумели, ржали, пока не явилась вахтерша. Оказывается, мы не туда зашли. В музей не по парадной лестнице идут, а через какие-то коридоры с грязным стершимся паркетом, в неприметную дверь, а там, без всякого гардероба – одежду сваливали в чулан при входе – две небольшие комнаты. И за это еще входной билет полагается покупать.

В первой комнате – фотографии Фрейда, его семьи, а также рисунки и описания его снов! Не впечатлило. Во второй комнате – инсталляция. Насчет этой комнаты мы получили инструкцию при входе: нужно войти туда без мыслей и ловить ощущения. Комната черная, длинная, по стенам за стеклом развешены подсвеченные экранчики и планшетики с разновсякими артефактами, собранными по всей истории искусств, какими-то текстами русскими и иностранными, посмертная маска Пушкина, детская белая рубашечка, саван… Прямо напротив двери голая белая стена, светящаяся изнутри. А повернешься, двоящаяся фотография Фрейда смотрит из другой комнаты.

Кроме нас в музее было несколько студиозов, они оживленно обсуждали фотографии и рисунки и пытались ловить ощущения, одна морковка прижалась лбом к белой стене – наверное, поймала. Мы со Славиком ничего не поймали, зато решили создавать в альбомах свой Музей сновидений, к Фрейду отношения не имеющий.

– Сон – это маленькая смерть, – сказал Славик, когда провожал меня.

Мне не понравилась эта мысль.

– А может, маленькая жизнь?

Осень со Славиком была лучшей осенью моей жизни, осенью разноцветной листвы и зеркальных прудов на островах.

Я обдумывала свой Музей сновидений. В нем должно было быть много разных комнат, а в них – сны. Один прекрасный сон Музы я сразу же нарисовала. Сон такой.

Входит Муза в пустую комнату. Окно открыто, сквознячок. А сверху вниз, с потолка свешиваются тонкие нитки, и на них нанизаны буквы. На каждой нитке по стихотворной строке. И колышутся строчки от легкого дуновения воздуха.

– Что это были за стихи? – спросил Славик.

– Я не спрашивала. Может, вся фишка в том, что прочесть их нельзя?

Осень длилась до декабря, а потом наступил первый день зимы с мокрым снегом, который не растаял. Обычно Славик меня провожал и мы прощались на углу Плуталовой и Большого. А встречались на остановке сорок шестого. В первый зимний день я долго ждала его, но он не пришел, а мобильник, как назло, я забыла дома. В Мухе он тоже не появился. Из дома позвонила, не отвечает. Я надеялась, он сам объявится, но ничего подобного. И на второй день Славик не пришел, и на третий. Спрашивала я у всех подряд, с кем он общается? Ответ: с тобой! Как же я не спросила, где он живет? А вот так и не спросила, думала, может, он и вправду голубой, а потому не лезла в его личную жизнь, не любопытствовала. Приходил он к автобусу со стороны Карповки, и я бродила по набережной под снегом, по ветру. Простудилась, два дня в Мухе не была, а сама надеялась, приду на остановку или в Муху, а он там.

В учебной части мне дали его адрес. В Гатчине! Не может быть!

– Почему не может быть? Прописан в Гатчине. А где снимал жилье, неизвестно.

С утра отправилась в Гатчину. Было очень холодно, лужи замерзли, деревья окоченели. Возле вокзала мне посоветовали сесть в автобус, который завез меня черт-те куда. Еле выбралась. На другом автобусе ехала, пока нашла, окоченела. На окраине, за каким-то шлагбаумом, возле железнодорожных путей. Деревянный дом, во дворе много хлама, включая разбитый «жигуль». Куча замерзшей картофельной ботвы, капустных листьев и кочерыжек. Стучала в дверь, тетка открыла, старая. Спросила Славикову маму. А это она. Говорит:

– Он что-нибудь натворил? Не знаю, где он, и знать не хочу. Не надо сюда ездить. Я его три года не видела.

И понесла, понесла. Чем он мог ей так досадить. Наверное, пьющая, по лицу похоже.

Вспоминаю рисунок последнего Славикова сна, а точнее два рисунка. На первом старый тяжеловесный дом из серого закопченного гранита. На втором – внутренность его, похожая на романский храм. Под высокими сводами все обрушено, валяются части арок, колонн и согнутый при падении обруч массивной бронзовой люстры на груде каменных обломков. Славик говорил, что ходил там во сне, все рассматривал, страшно не было, но как-то «тянуло душу», и находилось все это на улице Графтио.

Я специально пошла на Графтио. Ничего похожего там нет.

8

Правильно Славик говорил, а точнее Геродот: сон – это переваренные впечатления дня. Вчера нарисовала в альбомчике комнату с развешенными стихами. Какие стихи, не понять, хотя некоторые буквы ясно видны. Вот и приснилась мне после этого рисования чепуха тоже про буквы. Как будто каждая боль распределена по алфавиту. Например, зубная боль – «у». Головная – «м». В общем, весь алфавит задействован.

У меня болит – «с-с-с-с». Я думаю, это желудок. А может, и нет. Иногда боль перемещается, и я даже не могу точно определить, в каком она месте. Но, если начинает болеть, то это надолго. Лежать и сидеть невозможно, вскакиваю и ношусь по комнате. Съела две таблетки анальгина, легла и заснула. Все равно ночь не спать.

А ночью поют-заливаются соловьи. Иногда я специально выхожу в сад, чтобы послушать, но слышно даже в доме при закрытых окнах. Я засыпаю под соловьиный оркестр.

Хотя я против того, чтобы делать из дачи склад ненужных вещей, а сюда свезли из города все старье, дом мне приятен, ведь он приютил меня. Сплю я на кровати с продавленным матрасом, под ветхим пододеяльником, с трогательными, вручную поставленными аккуратными заплатами. На столе, поеденная молью, но красивая бархатная скатерть в цветах. А вот буфетик не простое старье, а антикварное, его только нужно в порядок привести. Он простенький, но прелестный, с резным фронтончиком. На нем Максим Горький из бисквита взирает на гипсовую балерину, разбитую и склеенную, и нелепую керамическую вазу. Тарелки и чашки со щербинками и трещинками.

Столиком и пуфиком служат стиральная машина и пылесос – пионеры бытовой техники, накрытые выцветшим гобеленом. На стенке художественный календарь – «Замки Европы» на 1992 год. Тут можно найти много занятных вещиц: фарфоровые медведи на пригорке по обе стороны пня, в который вставлена пластмассовая чернильница. Мраморное пресс-папье – качалка такая с промокательной бумагой. Ларец, обклеенный ракушками, а на крышке базарная картиночка маслом, морской пейзаж, и надпись: «Крым. 1968 г.». Внутри советские значки и брошка-черепашка с панцирем, усеянным гранеными синими сапфирами-стекляшками. Чебурашка и потрепанный жизнью, явно стираный медведь, у меня был такой же в детстве. Радиола. Старый зонт и старый чугунный утюг. Самовар без трубы и бархатный альбом с открытками. Да, еще белая с золотом фарфоровая фигурка Пушкина-лицеиста: сидит за столиком и пишет стих гусиным пером, а перед ним чернильница. И столик несерьезный, и сидит, будто на минутку присел. Что и говорить – гений! Носок башмака и кончик гусиного пера отбиты.

В общем, настоящий блошиный рынок.

Сундук старый, но не очень интересный, разве что внутри оклеен дореволюционными газетами и полон тряпья. Я изыскала здесь классный винтаж: платья и юбки середины прошлого века, кружевной воротник, шляпу с полями и розовый вязаный беретик. Могла бы много чего придумать и сотворить из этого. Даже без швейной машинки. Рьяно взялась за дело, и вдруг мне стало все до фонаря. Ну его! Ничего не хочу.

Наверное, Ярикова дача напомнила мне Колобовский дом… Да что там – наверняка напомнила, и каждый день напоминала.

Когда Славик исчез, я осталась совсем одна, ни с кем не общалась. Как подружилась с Зазой, не знаю. Подозреваю, что это случилось после того, как я, единственная, ответила преподу по теории искусства, что такое курдонер. Оказалось, кроме нас с Зазой, никто не может объяснить, что это такой двор внутри дома, построенного буквой «П». Наверное, вскоре после того я и попала к Зазе в Колобовский дом, когда-то принадлежавший лесоторговцам Колобовым и имевший, к слову сказать, этот самый курдонер. Так вместе со мной составилось славное трио: Заза, Жека и Мака. Жека была двоюродной сестрой Зазы. Макой обозвали меня.

Колобовский дом в десяти минутах ходьбы от моего, я знаю его с детства. Этот дом-монстр у Сытного рынка выходит на две улицы и один переулок. Он огроменный, причудливый, украшенный всякой лепниной, кариатидами и атлантами, решетками, чудной сказочной башней и необъятным брандмауэром. Курдонер огорожен с улицы красивыми воротами, посреди него фонарь на высоком металлическом кронштейне, похожем на сильно вытянутую Эйфелеву башню.

До поступления в Муху Заза с родителями жила в Москве и училась в специальной школе искусств. Она была подкованная во всем. Но моя гимназия на Плуталовой тоже не хрен собачий, к тому же дома у нас полно книг, и Муза когда-то работала в публичке, так что любая книга была доступна. Я всегда хорошо училась и, наверное, на общем фоне неплохо выгляжу, недаром девчонки из Оптико-механического, с которыми я была на экскурсии на Валааме, дали мне кликуху – Культурная. Я много всякого читала, но помалкиваю о том, что большую часть обязательной по программе классики даже не открывала и не уверена, что открою. У меня хорошая память и интуиция, кой-чего я нахваталась и обладаю даром сказануть к месту даже о том, чего совсем не знаю. Если не вляпаюсь, что тоже случалось.

Я поверхностный человек, но не всем же быть глубокими. Муза тоже не глубокая, но она никогда об этом даже не задумывалась, она самодостаточная и без комплексов. А вот Заза была поглубже. И мозги у нее были получше. И никогда она не хотела казаться умнее, чем есть, она вообще была естественной, Светка Зазуля! Она говорила: «Я – не зозуля, зОзуля, – это сорт огурцов, а зАзуля – ценная рыба».

Квартира досталась Зазе по завещанию бабки. Бабка была очень старая и жила с дальними родственниками, они и забрали все ценные вещи. Мать Зазы была в шоке, а Заза считала, что все по справедливости, ведь они ухаживали за старухой, а мать Зазы приезжала навещать ее раз в год. Квартира пустовала, пока Заза не поступила в Муху. Предполагалось, что здесь будет ремонт, но заниматься этим стало некому – отец с матерью разбежались и устраивали свою жизнь. Зазе ремонт не был нужен. Она хотела, чтобы к ней переехала Жека, жившая с родителями и братом в коммуналке. И все считали, что вместе девчонкам будет лучше.

Бабка Зазы была балериной. От нее осталась старая мебель с резьбой, вся в аккуратных крохотных дырочках, откуда тоненькими струйками сыпалась нежная древесная пудра. Видать, многие поколения жуков-древоточцев трудились здесь долгие годы и продолжали свою работу до сих пор. Заза говорила, что иногда ночами ей кажется, что она слышит, как эти работяги проделывают свои лабиринты.

От бабки остались фотографии, выцветшие акварельки на стенах и картина с изображением парусника в бурном море, не бог весть что, но она мне нравилась. А еще много всякого симпатичного старинного хлама, разные финтифлюшки, статуэтки, флакончики и настенная игольница столетней давности, от которой я балдела: тряпичный мальчик в туфельках и носочках, со спущенными штанишками стоит спиной, наверное писает, а в розовые ягодицы воткнуты иголки. Также ломаные веера, ссохшиеся (лайковые?) перчатки, шляпы с обглоданными молью страусовыми перьями, вуалями, а тряпье совсем иное, чем на даче Ярика, остатки былой театральной роскоши – пачки, балетные тапочки, искусственные цветы, порванные куски тюля, расшитые черным и серебряным стеклярусом, очень тяжелые, переливающиеся. Из всего этого мы мастерили декорации и наряды, чтобы фотографироваться.

Квартира – трехкомнатная и довольно светлая. Это потому, что этаж пятый, последний, ведь все комнаты выходят в тесный курдонер, заполоненный старыми деревьями. Одну комнату девчонки превратили в чулан и свалили туда все ненужное, в другой жили сами, а в третьей оборудовали мастерскую. Здесь стояли два стола, мольберт и большой портновский манекен, к которому я пришила тоненькие ножки и ручки, сшитые из колготок Жекиного братца, а тулово расписала акрилом на тему филоновской анатомии, чтобы мы по его заветам тоже стали очевидицами незримого.

Из Мухи мы заваливались к Зазе, домой я приходила только спать, там, кроме вечной истерики матери, меня ничего не ждало. Наезжала она в первую очередь на отца, но мне тоже доставалось. Раньше хоть Муза была щитом, а тут у нее начались задвиги. И непонятно, по ком больше психбольница плакала, по матери или Музе? Осточертела мне домашняя тюрьма. Иногда я оставалась ночевать у девчонок, хотя дома в связи с этим случались извержения вулкана. Заза была не против, если бы я переехала к ним насовсем, но тогда у меня дома случилось бы землетрясение.

Денег Зазе присылали много, и она не жмотилась, покупала жратву и дешевое красное вино для глинтвейна. Мы выливали его в кастрюльку, добавляли яблоки, апельсины, киви, все что было, а также корицу, гвоздику, сахар. Так мы грелись, в квартире была холодина, плохо топили. А еще Заза покупала и на мою долю ватман, краски, кисти, потому что мы вместе рисовали у нее в мастерской, а деньги взять отказывалась. Она сказала:

– Когда у меня не будет денег, купишь ты.

Я поняла, что Заза дана мне взамен Аськи, и тогда вытащила из-под дивана пейзаж, который рисовала к Аськиной свадьбе, и повесила в мастерской Зазы. Бери, владей, это лучшее, что я на сегодняшний день могу подарить другу. А она мне говорит: «Так это же угол Саблинской и Воскова!» Ну да, родные места.

Внешне Заза была маленькая, худенькая, шустрая, на голове короткий ежик волос. Тряпками не интересовалась, но, одень ее и накрась, могла бы улетно выглядеть. О себе она говорила: «Я – никакая». Это неправда. Она была необычная. Похожа на артиста Олега Даля, а точнее, шута, которого он играл в фильме «Король Лир». А еще была у нее привычка: задумается и покусывает указательный палец, и вид у нее при этом очень сосредоточенный, и выглядит она очень умной и симпатичной.

А Жека – чистый ангельчик, из тех, о ком Муза говорила – «прекрасна без извилин», имея в виду извилины мозга. Она училась в техническом колледже и была просто хорошей девахой, кроме «извилин» у нее отсутствовали и «задние мысли». Подвоха от нее ждать не приходилось. Она очень любила Зазу, просто обожала. Но по интересам и общим делам мы с Зазой были, конечно, ближе. И вкусы у нас были одинаковые. Дизайнерство она не любила, как и я, и всяческий хай-тек с его минимализмом и рационализмом просто ненавидела. Пока мы рисовали или фантазировали, Жека готовила еду и делала что-то по дому. Она это любила, и она ничуть не ревновала меня к Зазе, вот что здорово. Если честно, мы были к Жеке не очень внимательны, но она этого, вроде, и не замечала.

У нас царила гармония. Жили мы довольно замкнуто, и никто нам не был нужен. Но я знала, появится у кого-нибудь из нас парень – все рухнет. У Жеки вообще никого никогда не было, а Заза намекала на какую-то безответную любовь в Москве.

– Все в мире стремится к ответу, к взаимности, – заявила я. – Симпатия к симпатии, неприязнь к неприязни. И безответной любви не бывает.

– У таких, как ты, не бывает, – сказала Заза.

Своим любовным опытом я не делилась. Но я знала за собой одну особенность: по красоте я была не хуже Музы и сильно похожа на нее в молодости, но на Музу мужики слетались, как мухи на мед, а ко мне не клеились. А все потому, что дело не в красоте, а в сексуальности. Не исходят от меня любовные флюиды – феромоны. И от матери моей не исходят. И с Жекой, похоже, такая же история, а ведь мордашка у нее очень даже миленькая.

9

Дом Зазы заменил мне родной, а девчонки – Аську и Славика. Что мне очень нравилось, так это пить глинтвейн зимним вечером и смотреть в окно, как в оранжевом свете фонаря кружат золотые снежинки. На другой стороне дома, за переплетением заснеженных ветвей красиво светится сиреневое окно, а выше, наискосок, – фисташковое. Позже я обратила внимание на одну странность: мало окон освещено. Вроде бы, вечерами люди должны возвращаться домой… А Жека говорит:

– Ты что, не знаешь? Это умирающий дом! Здесь богатые накупили квартир, вроде запасной недвижимости, а сами не живут. В сентябре была авария, трубы на третьем этаже прорвало, все затопило, а в квартиру не попасть – хозяев не найти. Мужик, который с аварийкой приезжал, сказал: когда в доме не живут, дом умирает.

– Не болтай, – говорю. – Этот дом еще нас переживет.

– Да уж, – вяло согласилась Жека. – Памятник архитектуры. Хотя сейчас и памятники рушат.

К Новому году мы готовились заранее. Запасли еды, шампанского, разную мишуру, электрические гирлянды и роскошную елку под четырехметровый потолок. У бабки-балерины был целый ящик старых елочных игрушек, которые мы с вдохновением реставрировали.

На фоне украшенной елки сделали много рождественско-новогодних фотографий, устраивая «странные уголки» с длинным тусклым зеркалом от трюмо, со струящимися, поблескивающими стеклярусом драпировками, с креслом, шалью, фонарем, подсвечниками, старой дореволюционной куклой и коробом из лыка, наполненным подарками и игрушками. Мы с Жекой изображали ангелочков: распускали волосы, надевали ночные сорочки с кружевами, диадемы из елочных звезд и блесток, крылья из пуха, принимали позы, а Заза нас фотографировала. Зазу мы наряжали дедом Морозом и Бабушкой-Метелицей. Некоторые фотки наш однокурсник потом отмастрячил в компьютере так, что они получились, будто старые рождественские открытки. Делали мы и не столь невинные фотографии, но, конечно, только «для внутреннего пользования».

Никогда у меня не было такого замечательного Нового года, как тот. Мы натыкали маленькие свечки в яблоки и апельсины и расставили по всему столу, пили шампанское, пели, танцевали, ходили гулять с бенгальскими огнями, приглашения отвергали, замерзли, вернулись, надели теплые носки, попили горячего чая с пирожными, а потом еще шампанского. Заза включила классическую музыку. Не знаю, что это была за музыка, но она показалась мне прекрасной, такая музыка должна звучать в раю. Мы сидели с ногами на большом диване, комната освещалась только елочной гирляндой и треугольной подставкой с электрическими свечами на подоконнике. Из оконных щелей дуло, и вырезанные белые бумажные ангелы, подвешенные к карнизу, кружили, танцевали на фоне ночного окна. И я подумала: это пройдет, а я буду вспоминать и вспоминать, как мы здесь сидели и были очень-очень счастливыми. Почему-то мысль эта была щемяще печальной и ложилась на музыку. А потом я заметила, что у меня по щекам текут слезы. Сначала старалась их скрыть, а потом услышала, что Жека тоже плачет, а потом и Заза заплакала. И тогда мы обнялись втроем на старом просиженном диване и плакали в голос. То ли это было предчувствие чего-то непоправимого, то ли выпитое шампанское, но слезы эти благотворно на нас подействовали. Слезотерапия – хорошее дело.

Гости у нас бывали, но не очень часто. И, кроме меня, никто никогда не оставался ночевать. В общем, приходили и уходили, а наша общность оставалась неизменной. Но весной что-то случилось. Весной случилась весна. Гость повалил валом. Наверное, половина Мухи и хренова туча другого народа у нас побывала. Тогда же со мной случилась ужасная история. Мне дали одну таблетку, я знала, что принимаю, видела, как от нее веселеют. Все веселели, а я чуть богу душу не отдала. Хорошо, там оказались понимающие в этом деле люди. Но этот случай меня сильно напугал.

Наверное, все прекрасное не вечно. Как-то незаметно случилось, что наше трио стало превращаться в квартет. Четвертым стал Кока. Он говорил, что учится в Финансово-экономическом, но я в этом сомневалась. С Кокой в нашу жизнь пришла травка. Прививку против наркоты я уже получила со злосчастной таблеткой. И косячок никогда не выкурила, потому что вообще не могла курить. Жека тоже не курила и очень переживала, что Заза курит и подсядет на травку.

– Это просто баловство, – уверяла нас Заза. – На Западе вся молодежь покуривает, это не вреднее, чем сигареты. Легкий стимулятор, помогает расслабиться.

А Кока прочел лекцию:

– В жизни полезно и вредно одно и то же, просто нужно знать, в каких дозах принимать. Пример – гомеопатия. Самым полезным витамином можно обожраться и сдохнуть. Наркотики в малых дозах принимают как лекарство. В частности, при заболеваниях сосудов мозга. Можешь проверить (тут он назвал иностранную фамилию писателя, которую я не запомнила), он принимал тяжелый наркотик пятьдесят лет и дожил, причем в рабочем состоянии, до глубокой старости. А у нас наркоманы мрут, потому что царит антисанитария и низкое качество наркотика.

Я утешала себя тем, что, вероятнее всего, травка и в самом деле баловство и ничего с Зазой не случится. На Западе все это узаконено, не идиоты же там живут?

– Почему вы такие нелюбопытные? – интересовалась Заза. – Прикольное состояние: блеклое становится ярким, тошное – веселым и легким. Я по-иному взглянула на мир. – А однажды, когда мы были втроем, спросила: – Неужели вам не хочется вдохнуть? Совсем легонько. Один разок.

– Ты знаешь, я не могу курить.

– Я тоже, – подвякнула Жека.

– У Маки аллергия, а у тебя нет. Иди сюда, приоткрой рот.

Заза затянулась, прильнула ко рту Жеки и выпустила туда дым, снова затянулась и снова выпустила. А в следующий раз словно забыла от нее оторваться. Я видела испуганные выпученные глаза Жеки, а потом она вообще их прикрыла и казалась размякшей, как тряпка. Меня это настолько поразило, что я дернула Зазу за руку, которой она обнимала Жеку за шею, и Заза отлипла от нее. Обе они выглядели как-то не очень, то ли смущенными, то ли забалдевшими. А я развернулась и демонстративно ушла. Моей демонстрации никто не заметил. Ни с Жекой, ни тем более с Зазой эту сцену мы никогда не вспоминали.

С Кокой говорили о Бодлере, о художнике-авангардисте Энди Уорхолле и об Эшере. Первые два – известные наркоманы. О Бодлере я ничего не знаю, кроме того, что он французский поэт. Об Уорхолле чуть больше. Меня о нем на собеседовании в Мухе спросили, и моих познаний хватило. Зато с Эшером я была знакома по альбому с репродукциями. Эшер рисовал всякие мозаичные, симметричные, невероятные картинки, от которых глаза разъезжаются, а математики и геометры балдеют. Еще он рисовал фантастическую головокружительную архитектуру, лабиринты, невероятные выкрутасы из лестниц, аркад, анфилад, подвесных галерей, балконов и всякоразных закоулков, проходов и переходов, которые заворачивались лентой Мёбиуса, упирались в тупик, в общем, вели в полный абсурд. Все, как в моих снах. Кока утверждал, что Эшер тоже был нарик. Якобы без кайфа невозможно рисовать такие картины. Я говорю:

– Это не картины, а графика. Знаешь, что такое ксилография? Гравюра, которую вырезают на дереве. Я уж не говорю, что именно он изображал, но даже для того, чтобы резать дерево, нужно иметь чистые мозги и верную руку.

Наркоман в каждом хочет видеть наркомана. Ему приятнее в компании великих, и он тянет туда всех, кого можно. Слава богу, что Пушкина с Достоевским нельзя.

Заза напевала:

– Каждый выбирает для себя.

Выбираем тоже – как умеем.

Ни к кому претензий не имеем…

Она сказала мне:

– Я узнала безмятежность, узнала, что значит быть на седьмом небе. Но иногда сносит, рук не видать перед лицом, не знаешь, в какую сторону в раковине краны крутить… Иногда это смешно, иногда – страшно.

Хотела спросить, на кой безмятежность и седьмое небо, если рук перед лицом не видать? Да что толку в этих вопросах.

– Тебя пугает измененное сознание? – спросил Кока. – Ты говоришь, что алкоголь лучше. Наркотик мозги прочищает, а выпьешь, будто презерватив на голову натянули, не говоря уж о том, что алкоголь губит печень.

Мне эти разговоры и сладковатый запах, поселившийся в квартире, были хуже горькой редьки.

Однажды Кока остался ночевать, потому что засиделся и метро закрыли. Потом он стал часто оставаться, а потом почти полностью переселился к девчонкам и жил за счет Зазы. Коку с его подвижными карими глазками, словно плавающими в подсолнечном масле, я прямо возненавидела. Я заходила к Зазе все реже и реже, а она даже не спрашивала, почему я не каждый день у них бываю и быстро ухожу. А Жека спрашивала. «Догадайся с трех раз», – отвечала я и интересовалась в свою очередь: «Кроме травки, Заза ничего не употребляет?» Жека отрицательно мотала головой. Но я-то знала, что употребляет. Я уже не напоминала Зазе, что мы договорились в августе поступать в театральный. Впрочем, как раз в это время в моей жизни развернулись интересные события.

Весной я познакомилась с аспирантом Петровым с кафедры монументально-декоративной живописи, в коридоре встретимся, обязательно зацепимся языками. И вот он предложил мне сделать работу, за которую платят тучу денег: расписать комнату в башне, в новом доме на Крестовском. Недели не прошло, как мы туда отправились. Дом уже был сдан, а квартиры (паркет, стены, потолки, сантехника и прочее) должны были доводить до ума сами жильцы. Войти в этот ВИП-дом просто так нельзя, все под охраной. Башня классная, в ней три длинных окна. В общем, от меня требовалось изготовить эскиз. Размеры даны, тема любая, колорит спокойный. Долго мудохалась я с этим эскизом. Старалась, конечно, и воображала, что в этом новом охраняемом доме, в башне, буду жить сама.

Сделала, как для себя. Лес, охота. Цвет блекловатый, как старый серо-зеленый гобелен. За деревьями на лошади охотник. Белые борзые, а с другой стороны красная лисица. Но ничего в глаза не бьет, рисунок чуть размыт. Заза была в восторге. Петрову понравилось, а заказчику – нет.

– Может, что другое придумать? – спрашиваю Петрова.

– Нет, хозяину в принципе твой стиль не нравится.

– Вообще-то я могу в другом стиле…

Так ничего и не получилось.

Близилось лето и экзамены. Мы с Зазой вместе готовились. Мне даже показалось, что она смертельно устала от гостей, от Коки и его снадобья, от всего-всего, и, возможно, после каникул у нас настанет прежняя жизнь втроем. Хотя я понимала, что даже в идеальном случае прежней она не будет. А однажды, когда я пришла и открыла мне Жека, я застала картину, которая до сих пор стоит у меня перед глазами и никак ее не стереть. Заза – маленькая, хрупкая фигурка в черной футболке, черных рейтузах и шерстяных носках, на тонком стебельке шеи голова с сантиметровым ежиком волос. Она движется мне навстречу по узкому коридору, как по канату, расставив руки, балансируя, касаясь то одной, то другой стенки кончиками пальцев. Дойдя до меня, поднимает глаза, и я вижу: лицо мученическое, а глаза совершенно пустые, стеклянные, вряд ли она видит меня, но, должно быть, ощущает препятствие и сворачивает в кухню.

Где она? Что с ней? Есть ли путь назад? Еще вчера мы были на консультации по истории искусств, у нас через два дня экзамен! Я пыталась объясниться с Жекой, обвиняла ее, орала, а в результате повернулась и ушла.

Экзамены мы с Зазой сдали. На лето она собиралась в Москву. Жека оставалась в Колобовке. Кока – к едрене-фене, потому что Жека отказалась вместе с ним жить. Я сказала Зазе, если она не раздумала податься на сценографию, нужно для начала узнать, что к чему. Она сказала: раздумала. Ну и черт с ней! Я сдала документы в театральный, а до августа устроилась поработать в детском летнем лагере, рисовать всякую лабуду и кружок вести. Зарплата смехотворная, зато бесплатная кормежка и отдельная комната. Очень скоро я возненавидела лагерь. Меня так раздражали дети и вожатые, что я всерьез подумывала дунуть оттуда, но не успела. Попала в больницу с отравлением. Чем отравилась – не знаю, кроме меня никто больше не отравился. Наверное, от отвращения ко всему окружающему пища моя стала ядовитой.

Из больницы я звонила Зазе, но, наверное, она уже уехала в Москву. И Жека не отвечала. Уже дома мать сказала, что не хотела мне сообщать, пока я болела. Звонила Жека, Заза выбросилась из окна.

Все у меня плыло перед глазами. Не плакала. Что же за судьба у меня такая, почему я теряю всех, кто мне близок? Долго не решалась позвонить Жеке. Когда та услышала меня, завыла. Она снова жила у себя в коммуналке. Мы встретились. Ничего конкретного я не узнала. Все было, как всегда, а однажды утром Жека проснулась оттого, что во дворе стоял шум и крик. Выглянула, под окном листва деревьев, под ними – толпа. Сразу даже не поняла, что там.

Так Светка Зазуля вышла летним утром в окно пятого этажа. Знаю, что говорили о ней в Мухе: сторчалась, передоз. Не при мне. При мне молчали.

Хуже, чем мне, было только Жеке. Вцепилась в меня, как колючка, но без Зазы она была мне не нужна. Никто мне не был нужен. А если представить, как все сложилось бы, будь Заза жива, так, вероятнее всего, дружба наша все равно бы не продлилась. В театральном начались и закончились экзамены. Я туда не пошла. Жека все время ездила на кладбище, а я даже знать не хотела, где могила Зазы.

– Все свое ношу с собой, – сказала я. – А вообще-то это сказал какой-то высоколобый античный старик. – Жека нас со стариком не поняла, и я объяснила: – Все любимое – во мне, а не на кладбище.

10

Проснулась от судороги в ноге, выла, растирая ее, потом ныла от боли и жалости к себе. У меня часто ночью сводит ногу. Правую. Потом заснула и приснился кошмар.

На границе Ярикова сада поленница дров выше человеческого роста. Навес давно рухнул, и поленница с одной стороны съехала. Дрова потрухлявели, обомшели, внизу поросли травой, но в середине их круглые торцы выглядят вполне крепкими. И вот, вроде бы, иду я за дровами, а одно полено торчит из дровяной стенки, высунулось почти наполовину. Я его потянула, а сама думаю, не надо бы, и не потому, что дрова могут рухнуть, а потому что – не надо. Полено шло как по маслу, и открылось круглое оконце, а там – физия! Смотрит в упор. Кто, что? Не разглядела, но это было ужасно. Гибель – вот что это было! Я заорала не своим голосом, а голоса нет.

Почему мне снится всякая гадость? Лестницы без перил, с провалившимися ступенями, висящие и качающиеся в пустой коробке здания. Дырка в прогнившем полу вокзального сортира, где жирно колышется масса из говна и мочи. Я бы хотела видеть такие дивные сны-бродилки, как у Музы. Однажды мы с ней специально ездили в публичку, сидели между полок в фонде абонемента для работников библиотеки и листали альбомы-путеводители по Будапешту, Бухаресту, Вене, в общем, разные. Дело в том, что Музе приснился какой-то европейский город, и она знала, что он не чужой для нее, она даже представляла, куда ей нужно идти, но почему-то не шла, наверное, ждала кого-то и ходила туда-обратно перед огромным домом величественной старой архитектуры, может, каким-то государственным зданием или музеем, или даже вокзалом. Муза уверяла, что узнает этот дом, если увидит, и ей очень важно знать, где она была, в каком городе.

На даче есть стеллаж, полный книг. Вообще-то такие книги выносят на помойку: учебник зоологии, том из собрания сочинений Ленина, справочник металлурга, книги по кулинарии и кройке и шитью пятидесятилетней давности, самоучитель игры на гитаре, книжка про тундру, сказки народов мира, старый путеводитель по Риге. Полистала и вспомнила один из снов Музы, который тут же и нарисовала.

Будто смотрит Муза в окно, в квадратный двор, окруженный толстыми стенами. Двор мощен камнем, но весенняя трава пробивается, где может. Солнце. Во дворе натянуты веревки и женщины развешивают на просушку и проветривание старинные платья с пышными юбками и мундиры с эполетами, шубы, накидки из меха и всякое такое. Потом, через много лет, она увидела этот сон вживую, когда поехала к своему мужу, моему деду, который умирал в Риге от рака. Или не от рака? Не помню. И моя мать, еще маленькая, была с ней. Они навещали деда в больнице, но у них оставалось много времени, они бродили по городу и зашли в замок, где были разные музеи, в том числе исторический. Там, возле одного окна во внутренний двор, она и увидела эту картину с развеской музейных нарядов и вспомнила сон. К сожалению, фотография замка в путеводителе была серая, невнятная, никакого представления о замке не давала.

Я поела и рисовала. Когда рисую, люблю слушать музыку. Крутила старый приемник и наткнулась на волну радио «Орфей», где все время пускают классическую музыку. Сначала я воспринимала ее фоном для рисования, пока вдруг не сообразила, что жду определенной музыки, той, что Заза включила в новогоднюю ночь, когда мы вернулись с улицы. И с чего я взяла, что ее будут передавать? Но ведь это, наверное, известная музыка, и когда-нибудь ее передадут…

Сидела на крыльце. Часов семь вечера было, когда увидела в небе жемчужно сверкающий на солнце круглый предмет. Он был похож на белый шарик, но никакой шарик не смог бы достичь такой немыслимой высоты. И передвигался он не по прямой, а ступеньками. И прошел довольно большое расстояние, а потом повернул на девяносто градусов, с быстротой молнии достиг размера острия булавки и растаял. Я продолжала пялиться в небо слезящимися глазами, но там больше ничего не появилось. Тарелки – это гости из будущего. Интересно, что свет умершей звезды прилетает к нам из прошлого, а тарелки из будущего…

Нет со мной Блаженного Августина!

Снова копалась в стеллаже с книгами. Есть здесь и классика. Альфонс Доде, например. В мягких переплетах Писемский, Салтыков-Щедрин, «Стихотворения в прозе» и «Записки охотника» Тургенева, «Как закалялась сталь» Островского и «Фурманов» Фадеева. Здесь я откопала «Энциклопедию народных методов лечений». Масса прикольных рецептов. От судорог такой: смазывать утром и вечером подошвы ног соком лимона и не надевать носки, пока он не засохнет. И так две недели. Можно, конечно, попробовать, но, похоже, это чепуха. Второй рецепт – вообще бред сивой кобылы. Пробки от винных бутылок нанизать на нитку, и это ожерелье надевать на сведенную судорогой икру! А при судорогах в руках, оказывается, достаточно взять в руки кусок железа или сургуч. Слава богу, судорог в руках у меня пока не наблюдается.

Еще откопала японскую книженцию с названием «Записки у изголовья». Написала ее десять веков назад женщина. Сэй-Сёнагон ее звали. И поскольку старинная японка показалась мне привлекательнее Доде и Фадеева, я стала просматривать книжку и погрязла в ней, не оторваться. Что-то вроде дневника: бытовые записульки, картинки природы, стихи, мысли. Ну, класс! Наверное, понравилось мне все это, потому что так далеко от моей жизни, а мне – чем дальше, тем лучше.

Японка любила писать перечни того, «что радует», «страшит до ужаса», «вселяет уверенность», «чарует слух», «что человек обычно не замечает», «что пленяет утонченной прелестью» и всякое такое. И я вспомнила, как мы с девчонками тоже писали похожее, только попроще: «что люблю», «что не люблю», «десять счастливых мгновений жизни». Примерно через год после того, как я ушла из дома, обнаружила в кармане осенней куртки какую-то потертую бумажку, а это была записка Зазы.

Что я люблю:

музыку

рисовать

странные вещи

искать в метро интересные лица

дурачиться

осень

делать маленькие глупые инсталляции

точить карандаши

черный шоколад с перцем.

Представила, как Заза, задумавшись, сидит в уголке дивана, скрестив ноги, покусывает указательный палец и записывает, что она любит. А за окном зима, то есть все страшное случится еще не скоро. И, представив все это, я заревела в голос и так с перерывами ревела до вечера, а потом снова пила водку, лила слезы и читала и перечитывала японку, не в силах уловить смысл, потому что думала о своем.

11

Читаю «Записки у изголовья», рисую в своем альбомчике, никого не трогаю. Выходила в магазин. Кстати, японка была фрейлиной, и жизнь у нее была, с одной стороны, очень бурной – ужасные интриги, а с другой – тихой и духовной. Хотелось бы пожить такой жизнью, побыть ее подружкой. Но это сложно. Во-первых, у нее не было подружек, кругом сплошные каверзы, во-вторых, она была чертовски образованной и очень талантливой, ей трудно было соответствовать.

Интересный у древних японцев был обычай. Они соблюдали «День удаления» от скверны. В этот день они сидели дома, не принимали гостей и даже письма, не позволяли никаких увеселений и не ели мяса. В своем роде что-то вроде поста, очищения духа. У меня тоже сплошные «дни удаления» от скверны, и они были бы идеальными, если бы я ежевечерне не пьянствовала. Дачной соседке Тамаре я сказала, что работаю над дипломом ночью, а сплю днем. Но вечером она иногда заявлялась меня проведать, и приходилось с ней трындеть. Она приносила оладьи с вареньем или жареной рыбки, и, если я успевала спрятаться, оставляла еду на крыльце перед закрытой дверью.

Каждый день слушаю радио «Орфей», рисуя или лежа с закрытыми глазами. Муза любила оперу. Меня водили в филармонию на какие-то музыкально-образовательные вечера для детей. Но мое в высоком смысле музыкальное образование на нуле. У меня хорошая музыкальная память, и, мне кажется, я чувствую музыку. Из радио льется что-то очень русское. Почему русское – не знаю. Эта музыка похожа на русский пейзаж.

Я хочу пойти за станцию, за железнодорожные пути, там луг и лес. В лесу темно, болотисто и много комаров, а на лугу много разных цветов. Хочу сходить на луг за цветами, но боюсь Шею. А может быть, там, на платформе, была не она?

Надо принять таблетку анальгина. Болит под грудью. Тамара сказала, что в этом месте желудок, а я думала, он ниже. Она смеется: ниже кишечник. Дала мне какие-то таблетки, но они не помогают. Может, это и не желудок. Может, это рак? Как я устала. Забыться и уснуть. Иногда мне кажется, что умереть не страшно, а иногда от этой мысли животный ужас. Бывает, я начинаю засыпать и вдруг словно кто меня встряхнет, и я просыпаюсь. Просыпаюсь с мыслью: не спи, там смерть.

А русская музыка, что звучала по радио, – точно была русской. Потом объявили: первая симфония композитора Калинникова. Он знаком мне только по названию теплохода, на котором мы плавали на Валаам. Теплоход так и назывался «Композитор Калинников».

Потом передавали вальс к «Маскараду» Хачатуряна. Шикарная музыка, глубокого, бархатного, вишневого цвета. Я ее много раз слышала.

Заснула, а проснулась – радио играет, живот, кажись, успокоился, не болит. И музыка такая приятная, полупрозрачная, что-то перламутровое с серебристыми и кремовыми переливами. Когда она закончилась и сказали, что это было, я просто завопила от радости: «Лунный свет» Дебюсси! Угадала! Ну, не то чтобы, слушая, я видела луну или представляла себе «Лунную ночь» Куинджи, но по ощущению это был именно лунный свет!

Поела холодной фасоли из банки и нарисовала еще один сон Музы.

Идет Музе навстречу Анна Ахматова с букетом больших пышных георгинов. Муза не говорила, что Ахматова была похожа на альтмановский портрет, но именно так я ее и вообразила, угловато-изящной, до хрустальной хрупкости. Возможно, потому, что Муза отметила – была она в синем платье. А георгины – бардовые с белыми кончиками, и они загибаются, как птичьи коготки, и царапают ей платье на груди. Ахматова отбивается, шлепает их по мордам, но они продолжают царапаться. И тогда она швыряет букет наземь, цветки разлетаются в стороны, но оказывается, что все они, как собачонки, на поводочках. Муза бежит за ними и кричит: «Анна! Анна!»

Если бы взглянуть на портрет Альтмана, было бы гораздо проще, но я и так справилась. Я рисовала ее элегантной, изящно-шаткой на расплывчатом фоне города, в руке поводки, на которых бегут за ней три георгина на тонких ножках. Ахматова слегка обернулась на зов Музы и удивлена.

12

В конце лета, уже после больницы и после того, как я не стала сдавать экзамены в театральный, однокурсница Марго устроила меня в парк аттракционов «Диво-остров» на Крестовском. Там мы с ней занимались бодиартом. Специальной краской расписывали детские рожицы под котят, на запястьях и щиколотках рисовали цветочные браслеты, а взрослым на спине – драконов, на плечах – фантастические букеты, руки обвивали гирляндами цветов и змеями, пупок опоясывали трогательным веночком из розочек. Фантазии не требовалось, на всякий член тела существовал целый альбом образцов, из которого клиент выбирал. Кроме драконов и бабочек были там совсем чумовые рисунки, например рана с гноящимися краями, зашитый черными нитками порез или воткнутые в тело английские булавки. Эту гадость Марго оставляла на мою долю не потому, что была такой чистоплюйкой, она считала, что у меня получается натуральнее.

– Суперская рана, видно, как гной течет, – хвалит она мою работу парню, которого я наградила этой гангреной. Похоже, парня самого уже тошнит от такого художества, но деньги уже заплачены. – А я бы посоветовала еще червячков пририсовать, знаешь, которые в ранах копошатся. Вообще будет полный улет. Придешь с девушкой в ресторан, начнете кушать, а ты, словно невзначай, рукав на рубашке закатаешь. – А потом, когда парень отваливает, Марго говорит мне: – Видала? Придурок на всю голову! Тырым-пырым…

Ротяка у Марго, как у Джулии Робертс. Носяка, как у Казановы, то есть не исторического венецианца, а нашего питерского артиста, который в «ментах» снимался. А волосы жесткие, пышные, ярко-рыжие. Ржет, как лошадь. Полный кайф! Она могла бы выглядеть просто супер, если бы не носила блузки в викторианском стиле, с защипами, рюшами, кружевными вставками и воротничком-стойкой, если бы нашла нужный имидж, но она считает, что и так все клево. Она добрая девчонка, веселая, но малость безбашенная.

С началом занятий в Мухе мы стали работать только в выходные. Погода стояла отличная, началось бабье лето и золотая осень. Аттракционы «Диво-острова» – американские, ничего нашего нет, иностранная отрыжка, а вот хорошо ли рыгнуто – судить не могу, сравнить не с чем. Сделано все ярко, по-ковбойски, с ихними ужасами в виде дедушки-черепа и зеленой истлевшей руки, вылезающей из сундука, если не промахнуться с выстрелом из ружья. Кружатся карамельно-марципановые карусели под расписными зонтиками, украшенными кружевами и зеркальцами, бегут вагончики по всяким жутким перекрученным рельсам, и катапульты уносят дуриков-экстремалов в облака, а потому в парке все время стоит оглушительный и утомительный визг и писк.

У входа народ покупает мороженое и сахарную вату, намотанную на палочки (бр-р-р! зубы ноют), извергает снопы переливающихся мыльных пузырей из пузыреметов и толпится вокруг прилавков со всякой дребеденью, с пытающимися взмыть в небеса облаками из надувных дельфинов, динозавров, белых лошадей, словно месяц назад утонувших и пробывших месяц в воде до полного распухания, а также тигров, собак и прочих четвероногих, сделанных по одной с лошадью колодке. Парни ходят с обезьянками, одетыми в кукольные одежки, и фотографируют с ними желающих. Самая большая и прикольная, Диана, сильная профессионалка. Надо видеть, как она работает, как садиться на ногу потенциальному клиенту, чтобы он не ушел, как вытаскивает у прохожих из кармана бутылочку с водой, а из руки зазевавшегося мальца недоеденный пирожок. Народ потешается. Но все обезьяны, а особенно маленькие, очень жалкие и, кажется, да что кажется, так и есть, очень несчастные. Дашь обезьянке палец, она схватит его и крепко держит своими крошечными серыми ручками.

Иногда после работы мы с Марго шли гулять по островам, однажды бродили по Крестовскому. Ни о чем таком я не думала, когда мы оказались поблизости от дома, башню которого я собиралась расписывать весной. Не надо было туда соваться, но Марго стало очень любопытно взглянуть на особняк. Я показала ей окна башни, а там – серо-фиолетово-зеленый гобеленовый сумрак. Я сразу все поняла. Мы подобрались к дому как можно ближе. За отдернутыми тюлевыми ручейками занавесей я увидела свой лес, словно из сновидения, охотника за деревьями с его белыми горбатыми гончими и красный промельк лисы.

Мне было ужасно горько и обидно. Слезы так и побежали по щекам.

– Мы его засудим, урода долбаного, – неистовствовала Марго.

– Он в Мухе теперь не бывает. У него какая-то интерьерная мастерская.

– Ну, он же сквозь землю не провалился? У тебя остались эскизы?

– Он мне их не вернул. Возможно, какие-то наброски, наметки, если не выкинула…

– Очень-очень жаль, – констатировала Марго. – Но ты прекрати убиваться! Впереди еще большая жизнь! И заткни свой Бахчисарайский фонтан. Идем-ка, гульнем! Я угощаю!

Угостились очень даже хорошо. На следующий день я не пошла в Муху, а с бодиартом завязала.

13

Зима была сопливая, малоснежная, и поздняя весна. Я училась на втором курсе, зимнюю сессию сдала, писала реферат по Венецианову и его ученикам. Дома что-то назревало, но в это не хотелось вникать. Приходила вечером. «Иди кушать!» «Уже поела, сыта». Переговоры велись через дверь. Свою комнату закрывала на крючок. Дальнейший базар игнорировала. Отец не вмешивался, впрочем, он приходил (если вообще приходил) поздно, еще позже меня. Иногда делала матери одолжение – забирала тарелку с едой в свою комнату и опять запирала дверь. Уже тогда я частенько запасала на вечер баночку с джиником, бутылку пива, а бывало, и что покрепче.

Однажды утром за дверью стало происходить что-то совсем необычное: вопли, плач. Я подумала, что отец наконец-то решился прирезать мать. Ничего подобного. Он уходил. Совсем уходил, с вещами. И когда за ним закрылась дверь, а мать перестала безответно взывать ко мне и ушла рыдать к себе в комнату, я поняла – все. Не хочу никого из них видеть. Оделась, взяла этюдник и даже добралась до дверей Мухи, но не пошла туда, вместо занятий где-то бродила. Оказалась на Невском. Замерзла. Мимо стендов с картинами на продажу: кошечками, собачками, питерскими пейзажами, а также шишкиными, кустодиевыми и прочими айвазовскими, – прошла в костел. В предбаннике меня объял теплый воздух, в самом костеле было пусто, по центру – ряды стульев, как в концертном зале. Какая-то девушка сидела, положив руки на передний стул, а голову на руки. Я сделала то же самое. Мыслей не было никаких, может быть, я даже дремала, а открыв глаза, увидела все ту же девушку в той же позе. Интересно, что она-то делает. Может, кается? С богом разговаривает? Ей легче.

Должно быть, я – выродок, мне совсем не было жалко мать. За что боролась, на то и напоролась. Надо было давно выгнать отца, тогда и жизнь у нее сложилась бы иначе, и у меня тоже. Во всех наших бедах была виновата она одна.

Определенного плана у меня не было. Я думала не о будущем, а о прошлом, отбрасывая все неприятное. Вспоминала пейзажи в парке Павловска и белочек, которые берут орешки с рук, страусов вспоминала из мини-зоопарка на Крестовском. Черно-белого с розовым клювом страуса звали – Товарищ Сухов, бурую страусиху – Зульфия. Ох уж эти огромные кроткие и доверчивые глаза! Как-то страусы пережили зиму? Когда-то их было трое. Еще одну самку звали Гюльчатай. Но она сбежала, пустилась в плаванье через Невку и утонула. Я ее не видела, но случайно прочла об этом в «Вечернем Петербурге». Какого черта ей понадобилось драпать от своих?

Я – та самая страусиха Гюльчатай, которая отвергла немилую ей жизнь.

Обвела взглядом огромное церковное чрево, посмотрела в купол. Светло, лес колонн жирно лоснится искусственным мрамором. Высоко-высоко, под куполом – скульптуры ангелов. Сидят они на своей верхотуре далекие и возвышенные. Друг на друга не смотрят. У одного ножки тонкие, и сам отощалый, какой-то декадентский, пальчиком наверх указывает, и глаза в небо. А другой, что напротив, упитанный, и ноги помускулистее, в землю пальцем тычет, что-то там высматривает. В общем, мысль ясна, идея, так сказать, концептуальная. Для одного фишка в заоблачных далях, а другой ищет ее на земле. С кем я? А ни с кем.

В костеле согрелась и отдохнула. Снова пошла бродить. Куда идти, не представляла, знала только, что ни домой, ни в Муху больше не пойду. Не хочу и все. Уже темно было, когда я оказалась возле студенческого городка. Здесь жили девахи, с которыми я подружилась на теплоходе, в поездке на Валаам. Все они приехали учиться из других городов, одна Аленка местная, из спального района. Она рассказывала, что до поступления в институт почти не выезжала из Купчина, а если отправлялась с мамой в Апрашку или еще куда, это называлось поездкой в город. Она никогда не бывала в Эрмитаже! В общем, я пришла к девчонкам и спросила: «Дадите жрать?» Они ответили: «Легко». Разогрели на сковородке вареные макароны с нарезанной кубиками колбасой и вскипятили чай. Я спросила: «Пустите жить?» Они притащили из подвала панцирную сетку, поставили ее на кирпичи, достали где-то матрас и застелили постель. Я легла и тихо плакала под одеялом, пока не заснула.

На другой день я отправилась домой, когда мать уже ушла на работу, а Муза еще не проснулась, собрала рюкзак, сумку и оставила записку, чтобы не ждали, позже позвоню. Но позвонила я – отцу, в тот же день, на работу. Он вздрогнул – думал, я с поручением из дома, потом обрадовался, решил, что я дружить с ним хочу, потом растерялся: я сообщила ему, что ушла из дома и мне нужны деньги. Спросил – сколько и могу ли я подождать до получки. Я ответила, что до получки ждать не могу, а сколько – пусть решит его совесть. Вечером мы встретились, и я получила деньги. Матери я позвонила через несколько дней, выслушала крики, всхлипы и уяснила, что со следующим звонком торопиться не стану. Я знаю, что она искала меня в Мухе, но я там не бывала…

Жили с девчонками впятером в одной комнате, завешенной постерами и календарями с картинками, заставленной до потолка картонными коробками, где они держали свое добро, которое не требовалось в сиюминутном обиходе. К беспокойной жизни они привыкли, к ним часто приезжали гости с родины, так что иногда нас оказывалось до шести-восьми человек в комнате, причем гостей и меня в том числе требовалось тайно проводить через вахту, а потом спать вповалку. Такая жизнь с непривычки мне понравилась, по крайней мере здесь невозможно было пропасть, всегда найдется кто-то, кто позаботится о тебе: заболеешь – будут лечить, проголодаешься – накормят, заплачешь – утешат.

Я сводила Аленку в Эрмитаж, рисовала студенческие стенгазеты и дружеские шаржи для именинников. Марго нашла мне заработок: разрисовывать накладные ногти, и я рисовала на них радугу, орхидеи и анютины глазки, пауков в паутине, летучих мышей и черепа, сама придумывала рисуночки, так что мне даже заработок повысили.

В общем, жили с девчонками дружно и весело, я внесла в общежитийское бытие разнообразие и своеобразие, однако пришло время, и я кожей почувствовала – пора линять. Никто мне не намекал – ни-ни! – возможно, они и сами еще не осознали, что я загостилась, но это было растворено в воздухе. Интересно, что идти мне было некуда, однако все опять образовалось само собой.

Девчонки потащили меня на какой-то факультетский праздник, где были молодые преподы и старые выпускники. Один сорокалетний мужик очень на меня запал, но я его отфутболила. Он противный, деревянный, с прилизанными редкими волосиками на косой пробор, в очках, и с выражением отличника младших классов. Ботаник по определению. Его называли Ромыч, он Романов, только, естественно, не царских кровей. Мне было скучно, и надралась я на дармовщину, надо сказать, не по-детски.

Чем закончился вечер – не помню, но когда я проснулась наутро в чужой постели, то сразу поняла, в чьей. Я была раздета, но не догола. Много времени не понадобилось для выяснения того, что Ромыч не воспользовался моей бессознанкой. Я накинула блузу и, не потрудившись надеть брюки, пошла исследовать жилище.

Хозяин стоял над газовой плитой, помешивая в сковородке. Он сказал что-то вроде: «С добрым утром, как спалось, завтрак будет через десять минут», словно был прислугой или любящим мужем, и так у нас начиналось утро лет десять подряд. Я прибалдела, не нашлась, что ответить, и продолжила обход. Квартира – двухкомнатная, запущенная, особенно спальня, окно которой выходило в полутемный двор, куда и солнце не заглядывало. Вторая комната, которую можно назвать кабинетом и гостиной, значительно больше, две стены заняты библиотекой – в основном, технические книжки и собрания сочинений классиков советского времени. Но это я потом рассмотрела, а сразу меня сразило огромное окно без переплетов, и в этом окне – о чудо, я ведь даже не знала, где нахожусь! – картина в раме: за Невой – Кунсткамера, Академия наук, университет и Академия художеств. А прямо под окном, на воде парусник. Ошеломляющий, офигенный вид! Я опустилась на широкий мраморный подоконник и глаз не могла оторвать от этой красоты, от прозрачного нежно-аквамаринового неба с розоватым пушком утренних облаков, от нежного трепета воды, переливающейся красками неба. Вряд ли я долго смотрела в окно, потому что пришел Ромыч с сообщением, что завтрак готов, однако за это время река, небо, форма облаков раз десять переменились.

– Всю бы жизнь смотрела на это, – сказала я, а он отозвался:

– Смотри сколько захочешь.

– Это что, предложение остаться? И как надолго?

– Навсегда.

От окна отвлеклась всего на минуту, а когда взглянула – господи боже мой! – по небу уже двигались аккуратненькие, словно завитки каракуля, золотистые облачка, и вода мерцала золотыми подпалинками. Я ахнула и сказала:

– Предложение серьезное и подлежит обсуждению.

Я умылась в зачуханной ванной и пришла в кухню завтракать.

– Конечно, здесь все будет не так, все изменится, – сказал Ромыч, словно я уже согласилась остаться. – Будет, как ты захочешь.

– Только учти, если ты рассчитываешь найти во мне домработницу, ты ошибся.

– Да нет же, ты неправильно меня поняла, – залебезил он. – У нас замечательная соседка, тетя Шура. Она иногда помогает мне по хозяйству. Мы сможем с ней договориться, чтобы она постоянно готовила и убирала.

И снова я сидела на подоконнике, а там шло представление со светом, цветом, рефлексами. По Неве проносились «метеоры», катера и катерочки. И вдруг нахмурилось, пошел дождь. Ромыч здесь родился и смотрел в это окно каждый день всю свою жизнь. Если человек с детства видит такую красоту, он должен вырасти особенным. А он – обычный зануда.

Когда Ромыч был маленьким, квартира была коммунальной, это потом ее поделили на отдельные и сделали разные входы. Этот элитный дом на Неве, можно сказать, в одном из самых красивых мест, хотели захапать себе те, кто обычно хапает, а жителей отправить куда-нибудь на выселки. Но хрен им отвалилось. Сосед Ромыча, какая-то шишка, выступил, и после небольшого хипеша весь этаж оставили в покое.

До вечера я смотрела в окно, а потом отдалась за него и продалась. Единственное, на что у меня хватило ума, не расписываться с Ромычем. Он мне предложил, как благородный человек… Благородство его меня достало.

Бог меня за Ромыча накажет. Или уже наказал? Но что ж делать, если, с одной стороны, как говорит Муза, – «любовь не картошка», с другой – «насильно мил не будешь». Как-то в хорошую минуту я спросила его:

– Ты что ж, полюбил меня с первого взгляда?

– Да, мне показалось, что я ждал тебя всю жизнь, я и не женился, чтобы тебя дождаться, – ответил он.

– Не гони пургу, – раздраженно отозвалась я, потому что ответил он неправильно, терпеть не могу мелодраматичности.

В Ромыче все было не по мне: маленькие ручки и ножки, жидкие волосики и намечающаяся плешь, остренький птичий носик, умненькие глазки за стеклами очков, скрипучий голос, и в выражении лица согласие на все. А самое существенное, он был противен мне физически. Постель я воспринимала как тяжкую обязанность и плату за постой. Платила редко и даже не пыталась скрыть, что мне все это неприятно, и я просто терплю его эротические упражнения. На его задышливые – «Люблю… ах…мах… бах… люблю…» – я отвечала: «Давай побыстрее».

Он был самый положительный человек из тех, кого я встречала, самый занудный и напрочь лишенный чувства юмора. Я не знала, о чем с ним говорить. Ромыч преподавал в военном училище, интересно, как курсанты к нему относились?

Ничего он от меня не требовал, лишь бы я существовала рядом. И я существовала: бездельничала, смотрела бесконечный спектакль неба и Невы сквозь до скрипа вымытые тетей Шурой стекла. Ромыч мечтал, чтобы я вернулась в Муху, и я обещала, чтобы отвязался. Он купил мне холсты, кисти, краски, но желания рисовать не было. Ни о чем, кроме сегодняшнего дня, думать не хотелось и вспоминать не хотелось. Иногда я звонила маме, и было все, как всегда, она орала, обличала, просила, умоляла одуматься, а в конце концов униженно благодарила за то, что я позвонила и уговаривала звонить почаще.

Ромыч показал мне баварскую керамическую пивную кружку с металлической крышечкой-шлемом, где держал деньги. Я брала оттуда только на транспорт, ничего лишнего. Как назвать это бессмысленное благоденствие? Кромешная скука, вот как. Ромыч – мистер Скука, а я – мисс Сука. Я презирала его за то, что он терпит меня, обожает, ублажает, смотрит преданным собачьим взглядом и готов снести от меня любую гадость. Он хотел меня познакомить с единственными родственниками – старыми теткой и дядькой, но я категорически отказалась от смотрин.

Я не люблю матерщину, а с Ромычем, который никогда не выражался, стала материться как сапожник. Интересно, что с матом он меня малость окоротил, и более того, это был единственный случай, когда у него проявилось чувство юмора. Должно быть, началось это случайно, а потом он понял, что таким образом может противостоять мне и защищаться от моих «нах», «пох» и тому подобного.

– Ты знаешь, что такое эвфемизмы? – спросил он однажды. – Это приличные синонимы неприличных слов. Можешь заменить свои непристойности пристойными словами?

– До какой степени они должны быть пристойными? Как тебе, к примеру, такое выражение: я тебя отфачу в задницу?

– Плохо.

– Трахнуть в попу! Годится? Или нужно еще эвфемистичнее?

– Подумай, пожалуйста, ведь для всего есть приличные слова.

– Сношала я тебя в сраное седалище! Можно – в благовонное седалище! – так приличнее? Что же тебе нравится? Обладала я тобой с заднего фасада! Так лучше?

У Ромыча я научилась разным научным латинским словам вроде фрикции, феляции и даже такому офигенному слову, как куннилингус. Где он почерпнул такой медицинско-улетный словарик, не знаю. Вряд ли у своих курсантов. Или просветился ради меня?

14

Для приработка Ромыч взял часы в каком-то институте. А я со скуки шлялась по разным квартирникам. Я и раньше на таких бывала. Есть вполне приличные. На одном, музыкально-поэтическом, играла знаменитая группа «Гуталин» и читал стихи какой-то известный питерский поэт, о котором говорили с придыханием, впрочем, имени его я так и не запомнила. У художников полная хрень с претензией, а сами они с большими амбициями. Была на квартирнике под лозунгом: «И терпентин на что-нибудь сгодится», где все мазались какой-то ваксой. Видела инсталляцию из кучи сухих коровьих говяшек, которую предлагалось поливать из красной детской леечки до такого состояния, чтобы посадить туда семена цветов и овощей. Из одной квартиры я еле вырвалась, там требовали с головой обмотаться скотчем. А один квартирник запомнился тем, что устроил его психиатр и там были картины психов.

Эти все, даже с коровьими говяшками, вполне приличные квартирники. Но были совсем другие квартиры и квартирники, о которых я даже вспоминать не хочу.

С Германом я познакомилась в одной действительно нехорошей квартире, где и пили, и курили, и кололись. Я пошла туда, потому что слышала, будто хозяина зовут Славик и он учился в Мухе. Все было так, только Славик оказался не тот, а за разговорами я там зависла. К тому времени у меня уже сто лет не было приступов астмы, и я забыла, что такое может случиться. А оно случилось, и я до сих пор не знаю, с чего бы вдруг. Я задыхалась, кто-то сказал, что нужно вызвать «скорую», но остальные встали на дыбы, боялись засветить квартиру. И тогда тот, кто хотел вызвать скорую, велел позвонить и назвать угол Пионерской, пусть туда приедут. Он выволок меня на улицу, и даже поехал со мной в больницу, хотя назывался случайным прохожим. Это и был Герман. Он же позвонил Ромычу, который тут же прискакал, а на другой день забрал меня из больницы.

Некоторое время я, как верная, жена дожидалась Ромыча с работы, а потом опять стала шляться и, бывало, являлась за полночь. Я не оправдывалась и не обещала, что это прекратится, я говорила: «Это моя жизнь, и ты мне не муж».

Следующий раз с Германом я встретилась на Пушкинской. Окна квартиры выходили как раз на пятачок круглого сквера, где стоял маленький памятник Пушкину. Обстановку и богатую библиотеку потихоньку разворовывали, царил полный бардак, но, несмотря на это, здесь все еще сохранялся особый петербургский дух, интеллигентный и антикварный. Раньше в этой квартире жили известный артист с женой артисткой, они умерли, и хозяином квартиры стал их сын Леня, безработный историк и алконавт. К нему заявлялась или даже обитала здесь медленно оседающая или уже достигшая дна богема. Мне были в кайф и разговоры, и рассказы, и песни под гитару и фоно. А Герман оказался одноклассником Лени. И там, на Пушкинской, он и сказал по поводу моего приступа при нашей первой встрече:

– А что ты удивляешься, аллергия может быть не только от запаха или пыли, а от человека, от холода, от славного города Петербурга и от собственной жизни. Не надо тебе ходить по таким квартирам.

Герману было около сорока, но выглядел он лет на десять старше. Он наркоманил, но в то время я не видела его в плохом состоянии. О себе он не откровенничал, но, видимо, много чего потерял, я имею в виду семью и работу. Мы с ним не говорили о наших семьях и родственниках. Он сказал: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины…» Раньше он читал в педагогическом институте курс по литературе Возрождения, даже учебник написал. Жил он в пустующем доме друга, в Коломягах, но туда меня не приглашал. Зато мы гуляли по Питеру и он рассказывал мне о Данте, его аде и рае, о Петрарке, его вымечтанной Лауре и крикливой, пропахшей жареной рыбой жене, имени которой история не пожелала сохранить.

Благословен день, месяц, лето, час

И миг, когда мой взор те очи встретил!

Благословен тот край, и дол тот светел,

Где пленником я стал прекрасных глаз!

Герман назвал мне год, день и месяц, когда Петрарка встретил жену знатного авиньонского рыцаря Лауру. Может быть, этой женщины-мечты и вовсе не существовало, однако Герман очень подробно описывал складки ее винно-красного платья, легкую накидку, которая при ходьбе летела за ней, как облачко.

– А прическа… Какая у нее была прическа?

– Тогда были модны высокие лбы и золотые локоны, которые затейливо укладывали и украшали лентами и жемчугами. И знаешь, на какие ухищрения шли женщины, чтобы следовать моде? Они выбривали себе лбы и сидели на крышах, чтобы солнце обесцветило смазанные водой с уксусом волосы. Они томились, лица их краснели, они дышали, как вытащенные из воды рыбы. Но Лауре не нужны были такие ухищрения!

– Почему? – удивилась я.

– Да потому что у нее был высокий лоб и золотые кудри. У нее была длинная нежная шея и тонкие черты лица. Она была совершенством.

Наверное, Германа очень любили студентки.

Он рассказывал о городах Италии, и в моем воображении они представали такими странными и прекрасными, что мне приспичило их нарисовать. Он говорил: что Флоренция коричневая, в золотых блестках. Солнце щедро сыплет их на стены домов и мостовые, и эта золотая морось впитывается в камень. Улочка узкая, идешь по ней – и внезапно перед тобой вырастает невероятных размеров собор на маленькой площади. Он весь из разноцветного и светлого, как ручей, мрамора, а купол из оранжевой черепицы. Купол, похожий на женскую грудь.

И Герман сложил руки, словно обнял ладонями купол-грудь.

Я сказала, что нарисую Флоренцию, вот только найду книжки, чтобы посмотреть фотографии. Он возразил:

– Не надо книжек, рисуй, как представляешь то, о чем я рассказал.

– Будет что-то фантастическое, ни на что не похожее.

А он говорит:

– Нарисуешь, тогда и увидим.

И я нарисовала коричневую в блестках улочку Флоренции, которую замыкала громада собора с округлым куполом. А сверху, в небесах, словно оглаживают, ласкают, не прикасаясь, баюкают купол-грудь две невесомые полупрозрачные руки, только что вылепившие это чудо.

Был яркий солнечный день. Мы с Германом сидели на скамейке в Михайловском саду. Я развернула холст с Флоренцией. Он реагировал, как ребенок, обрадовался, засмеялся, вскочил, поставил холст на ярко-зеленый шелковый газон, сказал, что не мог вообразить ничего подобного, и захлопал в ладоши. И тут в ладоши захлопали еще человек пять, остановившихся рядом. Со мной ничего подобного в жизни не случалось, наверное, я от нахлынувших чувств могла бы прослезиться, а может, и прослезилась.

– Настоящий автор картины – ты, – сказала я Герману.

– Не надо путать божий дар с яичницей, – ответил он. – Пусть я буду автором идеи, как теперь говорят.

Я хотела подарить ему картину. Он взял обе мои руки, поцеловал и наотрез отказался:

– У тебя она будет сохраннее, я же человек без адреса.

Он мне рассказывал о лазурной Венеции и садах Ватикана, будто там бывал. А однажды описал готический собор в Германии, так сверкающий витражами и играющий отблесками, будто под сводами его кружилась стая ангелов, но крылья у них были не птичьи, а стрекозьи, слюдяные, и они отражали и разбрасывали цветные зайчики. Тогда я и заподозрила: возможно, кое-что из его рассказов наркотические глюки?

Я думаю, что Герман был в меня немного влюблен, я даже уверена в этом, хотя он никогда и ни в каком состоянии не проговорился об этом. А еще он никогда не сказал мне ничего пошлого или обидного.

Однажды я у него спросила:

– Почему ко мне парни не клеятся? Наверное, это связано с недостатком ферамонов?

– Это связано с тем, как ты смотришь. Все дело в твоем взгляде, – почти не задумываясь, ответил он.

– И какой-такой особенный у меня взгляд?

А теперь он помешкал, прежде чем нашел определение:

– Оценивающий. Многие к тебе просто боятся подойти. И на своего начальника не смотри в упор, а то у тебя будут сложности с работой. Глазки опускай.

– Работать я не собираюсь и постараюсь, чтобы у меня никогда не было начальника.

– Ну-ну… – задумчиво проговорил Герман. – Попробуй.

Ромычу моя Флоренция понравилась, ему бы все понравилось, что я бы ни нарисовала.

Как он старался меня удержать! Может, чувствовал, что нашему совместному житью подходит конец? Он покупал билеты в театр. Один раз я искренне забыла, что мы идем на спектакль, и пришла домой в десять вечера. Тогда я ему сказала: «Билетов в театр больше не бери. Я не театралка». В кино я тоже отказывалась с ним ходить, и на выставки – он мне мешал смотреть, молча мешал, при нем я ничего не видела. Он покупал мне цветы, а потом заметил, что куда эмоциональнее я воспринимаю бутылку вина. И он начал приносить вино, а то и коньяк и пить со мной, причем он символически, а я – не символически.

А потом было воскресное утро. Я сидела на подоконнике и смотрела на Неву. За все время, что здесь жила, я не помнила такого тумана. Небо, вода, все ватно-серое, цепочка домов на набережной, как сквозь серый фильтр. И вдруг я поняла, что насладилась своей любимой живой картиной в раме окна. Я видела этот пейзаж во всех состояниях: озаренный полуденным золотом, рассветными румянами и свекольно-пепельными закатами, а ночью сияющий ярко-голубой призрачной подсветкой архитектуры на набережной. Я видела грозовые тучи, висящие лохмами, и веера солнечного света, прорвавшиеся сквозь них. Я видела палевые облака, похожие на страусовые перья, и бахрому идущего дождя из дальних туч, как на японской гравюре. Нева жемчужная, перламутровая, как ртуть, как сталь… Я видела все. Больше мне здесь делать нечего. Невыносимо здесь. Живу, как в анабиозе. Я бросала тряпки в сумку, а Ромыч беспомощно мычал: «Я просто не верю», – а на пороге: – «Ты забыла картину».

– Это тебе на память.

– Я буду ждать… Ты можешь вернуться всегда, в любое время…

Я шла по улице и думала: бедная я, а уж потом – бедный Ромыч.

«Бремя страстей человеческих»! Так называется роман о человеке, который полюбил кошмарную гадину и не мог разлюбить, а она над ним издевалась. Я этот роман начала читать вскоре после того, как покинула Ромыча, но недочитала, он очень толстый. Этот писатель написал другие хорошие книжки о Гогене и Ван Гоге.

15

Меня удивляет, как древняя японка тонко чувствует цвет, его оттенки и сочетания. Прямо уму непостижимо. И все, что пишет, я вижу. Это картинки! Вот что она считает «утонченно красивым»:

Белая накидка, подбитая белым, поверх бледно-лилового платья

Яйца дикого гуся

Сироп из сладкой лозы с мелко наколотым льдом в новой металлической чашке.

Четки из хрусталя

Цветы глицинии

Осыпанный снегом сливовый куст

Миловидный ребенок, который ест землянику

Класс!!!

Она везде ищет и видит красоту. Муза бы это оценила. Читала ли она «Записки у изголовья»? Ей бы очень понравилось.

Мать хотела, чтобы мы все, – она, Муза и я, – читали одни книги и обсуждали их. Это редко случалось, а если да – мнения наши не совпадали. С Музой – бывало, и совпадали, с матерью – никогда. Когда матери нравилось, я говорила, что меня не цепляет. Из чувства противоречия.

Мать ярилась от дневника Хармса, говорила, что он бездельник, развратник, и все такое. Вот глупость! По-моему, прикольный мужик! Только скучному человеку не нравится Хармс. Муза говорила, будто моя прабабка вместе с Хармсом училась и у них был роман. А мать долго раскапывала что-то, искала подтверждение. Говорит: вместе не учились, романа не было. Какого черта проверять? Мне было приятно думать, что все было. И я продолжаю так думать. И так всем и рассказываю. Вернее, рассказывала, теперь некому.

Утром вспомнила, что вчера у меня был день рождения. Вспомнила и подумала: такого дня просто нет, не существует.

Память заботится о самосохранении человека, выбрасывает все самое страшное и гадкое. Моя память свою работу еще не закончила, но я ей всячески помогаю. Самое-самое – табу, иначе жить нельзя. Плохо я жила в ту осень, когда ушла от Ромыча, ходила со спальником в рюкзаке, ночевала где придется, куда ноги заведут. Два раза лежала в больнице. Хотя и лежанием это не назовешь, короткие эпизоды.

Первый раз – бесчувствие и беспамятство. Может, я помирала? Но ничегошеньки там не было, ни тоннеля, ни фильма о жизни, и никто меня не встречал. Очнулась – большая слабость и больше ничего. Вижу: кругом все белое, а надо мной висит чья-то расплывчатая рожа. И я уже знаю чья! Рожа начинает фокусироваться, и я закрываю глаза. Не может быть! Клавдия Петровна, черт ее дери! Шея! Круто я влетела! Шея здесь старшая медсестра. Уже мать извещена, скоро появляется со скорбным видом, судками, соками, яблоками и персиками.

Запястье руки забинтовано. Голова от подушки поднимается с трудом. Капельницы, тетка из ментуры и психиатр лезут с расспросами, дознаться хотят, суицид это или криминал, или черт его знает, что они хотят. Но, в общем, все не серьезно, для отмазки. И вот уже дрожащая рука матери тянет к моему рту ложку с бульоном. Ем с удовольствием. Иногда засыпаю от нежелания общаться. Вечером мать выгоняют из больницы, на прощание категорично заявляю: «Больше не приходи».

Назавтра приперлась школьная подруга матери, Люша. В детстве я ее любила, но теперь ото всех отдалилась. Люша пришла с заданием матери, пыталась вызвать меня на разговор по душам. Спрашивала, почему я не думаю о завтрашнем дне? Не хочу и не думаю. Уже перед уходом она робко и неуклюже спросила:

– У человека нет причины не думать о будущем, кроме одной.

– Какой же?

– Ты не знаешь?

Я не знала. И она просветила меня: эта причина – СПИД.

Мои тапочки долго и грустно смеялись.

– Даже если это СПИД, то сейчас его лечат, важно не сдаваться, бороться, думать о хорошем. – Люша в своем репертуаре. – Не позволяй душе лениться… Душа обязана трудиться…

Я помню, как она учила мать:

– Повтори сто раз: «Я счастлива», – оно и укоренится.

– Сколько ни повторяй, что халва сладкая, во рту слаще не станет.

– Станет, такова сила самовнушения. И выброси из головы дурные мысли, они тоже овеществляются. Не притягивай несчастья!

Мать притягивает несчастья мыслями о них, а я – без всяких мыслей.

В больнице не имеют права держать насильно. Все здесь было ужасно, включая соседок. На третий день я подписала бумажку, что несу ответственность за свою жизнь и здоровье, и Шея собственноручно принесла мне в палату одежду. Мать с Люшей ожидали меня в вестибюле, а я вышла через служебный вход и дунула куда глаза глядят.

Второй больничный эпизод – добровольный. В телепрограммке нашла объяву: «В день обращения, без выходных». Тут же микроскопическим шрифтом: «Аборты вредны для вашего здоровья». Кто бы сомневался… И крупным шрифтом: «Качественно, быстро, недорого». Совсем недорого для смертного греха – пять тысяч.

Позвонила отцу, поставила в известность: нужны деньги. Перед встречей, как могла, привела себя в порядок, но по лицу его сразу поняла, что выгляжу неважно. Хотя, какое это имеет значение, главное, деньги получила.

Чувствовала я себя отвратительно. Настроение было ужасное, я все время рыдала, в клинике вообразили, будто я оплакиваю нерожденное дитя. Я их не разубеждала, а оплакивала себя и рыдала от отвращения к жизни. Зародыш ничего, кроме ужаса, во мне не возбуждал. Я знала, с ним пропаду, значит, нужно от него избавиться.

Когда я вышла из абортария – ахнула. Кругом было бело. Я шла по первому снегу, и меня носило из стороны в сторону. А через день началось кровотечение, но в абортарии, куда я обратилась за помощью, меня без денег не приняли. Куда деться, я не знала. Германа я давно не видела, занялась розыском его адреса и приползла, как раненый зверь, к нему в Коломяги, в старый деревянный дачный дом с русской печью. Герман ухаживал за мной, как нянька, кормил с ложечки и даже обмывал. А потом я ухаживала за ним, потому что состояние его было совсем другим, чем полгода назад.

Герман говорил, что я должна вернуться домой, а сам он летом поедет куда-то на север, в монастырь, там у него друг по университету, филолог, который стал монахом, а потом и настоятелем монастыря. Этот монастырь лежал в развалинах, когда монах-филолог явился туда со своими товарищами, чтобы поднять его из руин. Теперь там лечат наркоманов. Бесплатно. Слушала я Германа и думала, что собираться то он в монастырь собирается, а вот поедет ли, большой вопрос.

16

На страничке альбома, где я рисую сны, сделала запись:

То, что я люблю:

когда меня никто не трогает

когда ничего не болит

Подумала и еще приписала:

природу

рисовать

рассматривать картины художников и фотографии

А когда-то у меня был внушительный список. Интересно, что же там было? Помню у Зазы – «точить карандаши», и смешное – «черный шоколад с перцем». А у меня – «сладкий чай с селедкой». А может, про чай я писала в «лучших мгновениях жизни». Было такое мгновение. Я еще в школе училась, был солнечный день, дома никого, а я на кухне, пью сладкий чай, ем бутерброд с селедкой, а передо мной стоит, прислоненный к сахарнице, Ремарк. Я читала «Три товарища», то место, где Пат умирает от чахотки на руках любимого, и обливалась слезами. Мне очень нравилась эта книга, и все слилось: солнце, сладкий чай с селедкой и слезы по вымышленной героине.

Почему-то вспомнилось, как давным-давно я решила сделать Музе на день рождения необычный подарок. В фотоателье, возле метро, можно было заказать чашку с любой фотографией и именем. Деньги я выпросила у матери, еще немного подкопила из тех, что получала в школу на завтраки, и отнесла в фотоателье мою любимую фотку Музы, где она совсем молодая и красивая, как киноактриса. Мне отпечатали на чашке фотку с именем. Сама я была в восторге от этой затеи. Но, господи боже мой, что стало с Музой, когда она увидела это произведение! На лице ее отобразилось удивление, разочарование, чуть ли не брезгливость, и она сказала:

– Какая пошлость! Где ты это взяла?

В детстве я любила Музу даже больше, чем мать. Мать была повседневностью, а радостная, легкая, щедрая Муза – праздником, она неоднократно водила меня и школьных подружек в кафе и угощала шариками мороженого в вазочках, мы гуляли с ней, а домой возвращались на такси. Но, когда я лежала с высокой температурой, мать ночами сидела со мной и меняла примочки с водой, уксусом и водкой на лбу, запястьях и щиколотках. Утешала, прижимая к себе грязную и вонючую, когда меня вырвало в автобусе и все пассажиры окрысились на нас. Мать была прибежищем от боли и страха.

Какие-то картинки всплывают в памяти, обрывки, слова. Мой день рождения с мамой и Аськой в репинских Пенатах. Записка в кухне, оставленная мной для Музы: «Сосиськи в холодиле», – и ее приписка снизу: «Сиськи пишутся с мягким знаком, сосиски – без».

А еще Муза говорит на какой-то упрек матери:

– Подумаешь, Сара Бернар сыграла Джульетту в семьдесят лет.

– Но ты не на сцене, и ты не Сара Бернар! – заходится мать, а я хохочу.

Лет десять мне было, когда я напрогуливала в школе и в художке и разразился грандиозный скандал. Родители орали, какая я дрянь, и обещали меня лишить всех удовольствий на всю оставшуюся жизнь. Существование сделалось ужасным и безысходным, и я сидела в углу и безутешно плакала. И тут появилась Муза. Она вытащила меня из угла, поставила перед собой и тихим, замогильным голосом сказала:

– Ты – ужас мира! Стыд природы! Упрек ты богу на земле!

И как-то сразу все прояснилось, я просекла, что не все еще кончено, и улыбнулась.

Нет уже той Музы, чтобы вытащить меня из угла и встряхнуть. Ничего не вернуть. И домой не вернуться. Я захлопнула дверь за своим прошлым, обратно ходу нет. Они уже совсем другие, а главное, я не та, что прежде.

Однажды в грустный час мы с Германом затопили печку и лежали на своих кроватях. Я лежала на спине, руки сложены на груди. Посмотрела – он в такой же позе лежит. И я сказала:

– А хочешь, я закрою заслонку на печи? Это будет не больно. Будем потихоньку слабеть, впадать в сон, а потом видеть дивные вечные сны. Ты только расскажи мне еще что-нибудь на прощанье.

Как он разозлился, ужас, ужас!

Потом наступила весна, и мы стали выходить гулять. Об итальянском Возрождении Герман больше не рассказывал, мы вообще стали мало говорить, но это ничего не значило, я бы даже сказала, что тяжелые зимние месяцы еще больше сблизили нас. Мне казалось, я знаю Германа с детства и он мой старший брат, что ли…

В Коломягах существуют остатки парка и старинный усадебный дом. На Стеклянной горке – столетняя деревянная церковь и маленькая каменная часовня. Часовня появилась раньше церкви в благодарность за избавление от чумы, и там проходили службы, а молящиеся в любую погоду собирались вокруг. В конце концов к часовне пристроили большую застекленную веранду, чтобы они не мерзли и не мокли, а горка с тех пор и называется Стеклянной. Лет пятьдесят назад Коломяги были дачным местом, а теперь стали элитным районом для богатых персон с роскошными, блестящими стеклом и металлом многоквартирными домами, целыми улочками таунхаусов, отдельными особняками и натуральными виллами в любом из известных архитектурных стилей. На весь этот дивный район не было ни одного магазина или хотя бы ларька, и транспорт не ходил, потому что здешние жители ездили на своих лексусах-мексусах, продукты и прочее закупали оптом, и у них просто не могло возникнуть необходимости сбегать, к примеру, ночью за сигаретами или бутылкой пива. Что для богатых было хорошо, для нас с Германом – просто атас.

Остались в Коломягах и оазисы старины – дачные дома, некоторые начала прошлого века. Часть из них уже превратилась в пепелища, потому что желающие завладеть участком для постройки вилл поджигали дачку. Но вокруг нас все было спокойно: мы не были крайними, и в соседних домах постоянно проживали люди. Наш домишко был послевоенный, но недалеко находился дом 1903 года, эта цифра была вырезана на «полотенце» в центре фронтона. И был здесь один шикарный столетний двухэтажный дом, облепленный верандами с цветными стеклышками. В нем обитали художники, и весь двор был заставлен смешнецкой скульптурой из камня и дерева. Говорят, этот дом тоже предназначался на снос, но его отстояли как памятник старой дачной архитектуры и мастерские художников.

В мае запели соловьи, и теплыми вечерами художники устраивались в своем садике за столом, сделанном из пня чудовищных размеров, пили чай из самовара и пели под гитару и маракасы. Мы с ними даже не пытались познакомиться, потому что были маргиналами. Это уже и скрыть было невозможно.

Той весной случилось чудо, которое я видела только единожды: одновременно зацвели черемуха, яблони, вишня, рябина и еще что-то. Даже пожарища укрылись белыми цветочными покрывалами. И мы с Германом повеселели. Он все время твердил о монастыре, а я встретила в городе Юльку Виноградову, бывшую соученицу по Мухе. Она с Марго снимала на Удельной двухкомнатную квартиру. Марго выгнали из Мухи за профнепригодность, но она ничуть не расстроилась, она сама эту непригодность ощущала, а родители думали, будто она учится, и продолжали посылать ей деньги. Юльку никто из Мухи не гнал, она ушла, потому что родители перестали ей посылать деньги, а она, как и Марго, была на контрактном, то есть платном обучении. Марго стала уговаривать меня поселиться вместе с ними.

– Теперь мы в поиске, – сказала Юлька. – Марго ищет олигарха, чтобы создать дружную семью. А я – денежную работу, чтобы оплачивать Муху. Присоединяйся и тоже что-нибудь ищи.

Она затащила меня в гости. Марго бурно выражала радость. Она заявила:

– Переезжай без разговоров. Платить за квартиру не надо, пока у меня есть деньги, а Юлька устроит тебе работенку – солдатиков расписывать. Ля-ля-ля, ля-ля-ля! И жить будешь с ней в одной комнате.

– Потому что она мужиков к себе водит, – добродушно заметила Юлька.

– Во-первых, это и было всего два раза. Во-вторых, не мужиков, а женихов, – поправила Марго.

– Таким способом ты не превратишь мужиков в женихов!

– Какая ты глупая, Юлька! Нет другого способа узнать, годятся ли они в женихи. А я, между прочим, не собираюсь двадцать раз выходить замуж, мне нужен верняк.

Квартира была запущенная, штукатурка на потолках в парше от протечек, обои у потолка отклеились, лак на полу повытоптан. Под окнами автомастерские, гаражи и железная дорога. Зато здесь была ванна с душем, а я уж много месяцев мылась только в тазу. Я тут же забралась в ванную, а на другой день вселилась к Юльке. Здесь были рады моему обществу, а уж я-то как радовалась!

Все было бы здорово, если бы не осадок от расставания с Германом. Было у меня чувство, будто я бросаю его, предаю. Выглядел он преотвратительно, казался чуть ли не стариком. На прощание он сказал мне:

– Когда тебе будет плохо или грустно, вспомни, что у Ромена Роллана есть такая книжка «Кола Брюньон», и почитай.

– Ну что ты, в самом деле! – возмутилась я. – Мы же не навсегда прощаемся, я буду тебя навещать, мы будем часто видеться.

– Это само собой, – сказал он спокойно. – Просто об этой книжке я давно хотел тебе сказать, она из тех, что вселяют бодрость и жизнелюбие.

17

Марго ходила в сиреневых с желтыми разводами леггинсах и драной застиранной футболке. Ни слуха, ни голоса у нее не было, однако она с удовольствием распевала песни собственного сочинения:

– Всегда горю, всегда пылаю,

Я о тебе одном мечтаю,

Хочу тебя испить

И жажду тела утолить!

– Чего в ней много, так это энергии, – вздохнув, говорила Юлька.

Мы с Юлькой расписывали оловянных (на самом деле это сплав олова и бронзы) солдатиков, и не каких-нибудь, а коллекционных, поэтому они требовали ювелирной и точнейшей работы в смысле костюмов и геральдики. Сначала мы приклеивали фигурки «моментом» на постаментик, чтобы не прикасаться к росписи пальцами, и фигачили масляными красками: клали грунт, потом главные цвета, потом те же, но разбеленные цвета в складках одежки, потом еще более разжиженные – для создания объема. Затем прописывали лица и всякую мелочевку, а сапоги, ранец, оружие – покрывали лаком. Хорошо раскрашивать энкавэдэшников и даже «наполеонику». Это просто. А вот красить рыцарей с точными и миниатюрнейшими деталями, всякими львами, орлами и растительными загогулинами на щитах, плащах, знаменах, разных товарищей короля Артура – сэра Ланселота, например, или сэра Парсифаля, или сэра Гавейна…

– Как поживает сэр Гавнейн? – орала Марго. – Покажите мне его! Ка-а-кой мужчина! Охренеть! Тырым-тырым! Отдаться без крика!

Один такой солдатик стоил столько, сколько наша с Юлькой месячная работа.

Марго говорила о недвижимости на южном берегу Испании, белых виллах, бассейнах с голубой водой. Она рассматривала глянцевые журналы и восхищалась:

– Как красиво снято. Какие девушки под душем, в воде, везде. Просто шикарно. А это кто? Посмотрите, это же Бритни Спирс! Очень эротичная.

– Угу, – отзывалась Юлька, – потная телка.

– Ни фига себе!

Юлька отнимала у Марго журнал и принималась его листать.

– Тебе они нравятся? Ф-фу! Курникова с мордой хорька. «Блестящие» – господи ты боже мой! Они кастинг в Освенциме проходили. Мадонна – бабешка с автовокзала, ни рыба ни мясо. К тому же она старая!

– Хотела бы я на тебя в ее годы посмотреть!

– За Мадонну обиделась? На вкус и цвет товарищей нет. Мой дед, например, считал, что самая сексуальная женщина – Нонна Мордюкова.

– Ладно, а что скажешь о Дженифер Лопес?

– Ничего. Посмотри на них без грима!

– Да ну тебя, Юлька. А ты, Машка, с кем из битлов хотела бы попасть на необитаемый остров? – спрашивала Марго, а вскоре мы слышали, как она поет в кухне: «Давай поплывем по волнам забвения, парари-парара…»

Марго ходила тусить и развлекаться на дискотеки, хотя утверждала, что не любит их:

– Однообразный музон. Какая радость под него колбаситься?

– А зачем ты туда лазишь? – спрашивала Юлька. – Тем более что банкиры, бизнесмены, юристы и экономисты туда не ходят.

– Куда ходят банкиры, меня не пустят. И вообще я не понимаю, почему ты считаешь, что я ищу банкиров?

– Мне так показалось, ты же бредишь бассейнами в Испании.

– Ах, девки! Могу я себе позволить роскошь повитать в облаках? Конечно, бабки, тачки, катера и яхты возбуждают, но если говорить серьезно, то меня устроит коттедж в лен. области, резиновый бассейн в яблоневом саду, а можно и в огороде. Люблю дачную местность!

Я была довольна своей непритязательной жизнью. Я расслабилась, ничего, никуда и никого мне не хотелось. Я отдыхала. А иногда задумывалась о странностях кровных связей.

По сравнению с матерью я расхриста, ни к какому рутинному, кропотливому труду непригодная. Но почему я с фанатизмом занимаюсь мелкой, тупой копеечной работой? И с накладными ногтями, когда я выписывала на них все, вплоть до пейзажей, была подобная история. Это матушкины гены. Я уж не говорю, что в мимике, в жесте есть у меня с ней что-то общее, а на днях увидела себя в запыленной витрине и вздрогнула. Если бы это не была я сама – сказала бы, что мать. Я ничуть на нее не похожа, ни лицом, ни фигурой, а вот подниму брови или полуобернусь и чувствую – она. Может, никто, кроме меня, этого не сечет, но я-то знаю, и она очень часто напоминает о себе таким образом. А недавно я поняла, что и взгляд у меня такой же, как у нее, – оценивающий. Глаза другие, а взгляд – тот самый. И руки материны, пальцы, ногти, широкая ладонь, рабочие руки, кухаркины.

Еще один ненавистный материнский ген меня беспокоил. Не то чтобы замуж захотела, но была тоска по человеку, который заслонил бы меня от ужасов жизни, с которыми мне не справиться. Я была бы ему верна всегда-всегда, я бы держалась за его руку и шла, куда поведет. Если бы его полюбила. Только где его найти?

18

Почему я не выхожу за пределы участка Яриковой дачи? Только в магазин – и обратно. И Шея здесь ни при чем. Почему не спуститься в овраг, Ярик сказал, что там ручей и остатки финской лесопилки? Эти остатки меня интригуют, но я не пускаюсь на их поиски. Может, для меня интереснее жить заинтригованной? Я отдыхаю, как тогда, у Марго с Юлькой. Такие периоды покоя у меня случаются после или перед потрясениями. Я больше не хочу потрясений.

Просила Ярика принести мне «Кола Брюньона», а он какого-то духовидца принес. Читаю. Книжка улетная. Автора зовут Сведенборг. Сначала он был профессором, науки всякие изучал, а потом стали ему являться духи. Тогда он бросил науку и стал писать о том, что ему внушали оттуда, то есть свыше. А потом он сам посещал другие планеты. Что я о нем подумала, даже говорить не буду. Но как собеседник он мне не подошел, хотя жил в восемнадцатом веке, а Блаженный Августин в пятом. Не получилось с духовидцем.

Мне приснился брат, сын моего отца, хотя я даже не думала о нем. Был он маленький, темненький, сморщенный, в общем, вылитая обезьянка, из тех, что работают возле «Диво-острова». С круглыми испуганными глазами, без одежки, он дрожал от холода. Пересилив брезгливость, взяла его в руки, он прижался ко мне и гладил своими тонкими пальчиками по щеке. Пальчики – холодные, а сам очень горячий, наверное, у него была температура. И это был мой брат. Но тут мне сказали, что это не мой брат. Мой – другой, и показали на коляску, в которой сидел толстощекий белокожий карапуз с заячьей губой. Я пригляделась и вспомнила, на кого-то он похож. На портрет сына Врубеля! Мне говорят, нет, это твой брат, а я думаю: это сын Врубеля и умер он во младенчестве, и прижимаю к себе обезьянку.

Очень меня взволновал этот сон. Смысл его темен. Слушаю по радио «Орфей» вальс Штрауса – это золотистое, легкое, прозрачное, шампанское с пузырьками! Пытаюсь придумать, как нарисовать то, что приснилось. А в результате нарисовала другой свой сон, такой.

Опоздала выйти из электрички, выскочила на ходу. Перрон совершенно пустой, а на нем стоит белая квартирная дверь. Почему-то мне туда, хотя ее можно обойти. Дверь закрыта. У нее нет ручки. Я ломлюсь в нее, а она не поддается.

Этот сон хорошо поддается дешифровке.

Потом написала:

Чего я не люблю:

переносить боль

когда страшно

когда темно

холод

ждать

С первого раза получилось больше, чем того, что люблю, а потом я еще добавила:

когда обманывают

неудобную обувь

когда лузгают семечки

мимозу

А второй список вообще получился коротким и придурошным.

О чем я мечтаю:

посмотреть «Семнадцать мгновений весны» и «Жизнь без любви» про Андерсена

попробовать сыр пармезан. Мольер перед смертью потребовал света и сыра пармезан, это были его последние слова

Тут мысли мои иссякли. Это ужасно, но я ни о чем не мечтаю. Так что заголовок списка исправила на «что я хочу» и приписала еще один пункт:

увидеть своего брата

Маловато, конечно, хотений, тем более, не получив этого, я не заплачу. А у Марго, наверное, рулона обоев для списка не хватило бы. Помню, как она твердила:

– Хочу, хочу, хочу!

– Чего хочешь?

– Всего! Всего хорошего.

Это нормально. Это свидетельство аппетита на жизнь.

А что за сыр такой, пармезан? Наверное, хорош с красным сухим вином. Спросила в «Березке». Продавщица даже не слышала о таком.

В конце прошлого года Марго нашла для Юльки хорошую фирму. Там нужно было работать с клиентами, показывать дорогие машины, рассказывать, объяснять, что к чему. Зарплата офигенная даже во время испытательного срока. Что к чему, Юлька освоила мгновенно, а вот фейсом торговать или ножку показать, то есть завлекать клиента, не ее призвание. Рост у нее гренадерский, формы – рубенсовско-кустодиевские. Мы с Марго справили ей костюмчик черный, две белые блузки, туфли и учили ходить на каблуках. Потом отправили на дело. Рабочий день оказался не восемь часов, а почти двенадцать, вернулась она, как дохлая рыба, и мы с Марго отмачивали ей ноги и поили горячим чаем с коньяком. В общем, отработала Юлька с грехом пополам неделю и копец. Она стояла перед нами сгорбившись, развалив ноги на каблуках-ходулях, заливалась слезами и поплыв косметикой. На другой день она сказала мне:

– Эта работа для тебя. Ты у нас и завлекалочка, и сразу видно, интеллигентная. Чего ты сидишь над этими солдатиками, иди зарабатывай!

– Я не завлекалочка. У меня взгляд оценивающий.

– По-твоему, это плохо?

– Это завал. И вообще… Я ужас мира, стыд природы…

Марго толкнула меня на тахту и бросилась щекотать, я визжала, мы гоготали, как сумасшедшие.

– Ты знаешь, что такое каталепсия? – спрашивала Юлька.

– Каталепсия – нет. Я знаю, что такое диарея, – отвечала Марго.

– Это все знают. Понос.

– А что такое анорексия?

– Это когда не жрут?

– Вот я тебе покажу анорексию. – Марго ищет страницу в журнале и показывает скелет, обтянутый кожей.

– О-о-о! – говорит Юлька. Вот бы мне такую анорексию. Только сильно кушать хочется.

Я научила несдержанную на язык Марго выражаться (по системе Ромыча) всякими научными словами. Теперь она говорила «коитус твою мать» и всякое прочее. Она и сама знала много умных слов. Прочла нам очередной самосочиненный стих: «Я сегодня вся в прострации, задолбали мастурбации». А подумав, добавила: «А также эрекции, эякуляции и поллюции».

Неудачи и удачи мы запивали вином и вообще частенько коротали вечера за рюмочкой. И никуда мне не хотелось отсюда уходить. Раза два, еще летом, я навещала Германа, потом был долгий перерыв. Поехала я к нему поздней осенью и нашла на дверях навесной замок, а еще один раз, перед самым Новым годом, опять поцеловала замок. И почему-то я подумала, что Герман уехал в монастырь, хотя он мог просто пойти за продуктами. Мы и раньше, когда уходили, вешали на дверь этот замок. Сказать по правде, не застав Германа, я испытала облегчение. Я боялась, что он совсем плох и общение будет тягостно.

19

Новый год я встречала в большой компании, куда нас привела Марго. Кажется, она нашла жениха, молодого художника, к сожалению, безденежного. Он и внешность ее оценил, и бурную энергию. Его звали Коля, а Марго звала его Николай Иванович. Он смотрел на нее обожающим взором. «Ей-богу, поженятся», – сказала Юлька. И вскоре Коля сделал Марго предложение, а она согласилась. Вот тут мы и загуляли. Наша квартира гудела почище электричек под окнами, и сами мы ходили в гости, в основном, по мастерским художников.

К Арчи мы пришли в его отсутствие. У кого был ключ, не знаю. Шлялись из мастерской в мастерскую, пили, а к ночи оказались на Васильевском острове, на чердаке старой пятиэтажки. Явились сюда затем, чтобы танцевать. Большой подиум действительно напоминал танцплощадку, к тому же здесь стоял магнитофон и валялась куча дисков. Остальная часть огромного чердака была разделена перегородками на отсеки, и мы бесцеремонно шлялись по ним и рассматривали, что там есть. Один отсек можно было бы назвать гостиной. Стеллажи с книгами и альбомами по искусству, низкие лавки, застеленные яркими половиками, столик для кофеепития. Наверху – антресоли, которые служили спальней. Два отсека – мастерские. Одна – для живописи, другая – для графики, с большим столом, над которым нависли мощные лампы, и гравировальным станком, металлическим со здоровым колесом сбоку, наверное, времен Петра Великого. Были еще сортир и душ, маленькие и большие кладовки и свалка похожих на театральные декорации холстин и деревянных конструкций.

Мы расположились в большой кухне, где было и выпить, и закусить. Отсюда курсировали на танцплощадку, сновали туда-сюда, туда-сюда. Я очень скоро плотно осела в кухне, где присосалась к коньяку, мешая его с вином и слушая доносившуюся музыку. А потом – провал.

Очнулась от жуткого сварливого голоса:

– П-шол вон, с-сука!..

Открыла глаза и поняла, что не дома. И тут же снова услышала этот нехороший, нечеловеческий голос:

– Вон! Др-р-рянь, р-рвань!

Страх вжал меня в постель, а глаза воровато осматривали все, что можно увидеть. Я лежала на большой тахте во вчерашней мастерской, на антресолях. Рядом возвышался могучий старинный платяной шкаф. Окна не было. Свет просачивался снизу, значит, наступил новый день.

– Ср-рань! – произнес некто издевательским тоном, и я поняла, что это вдрызг пьяный человек, возможно, хозяин мастерской, Арчи.

Черт возьми! Я даже не удосужилась узнать, кто этот Арчи! Я натянула одеяло под горло, продолжая дико вращать глазами.

– Дур-ра… – дальше последовал матерный эпитет и Арчи, если это был он, хрипло засмеялся.

Никаких попыток подняться ко мне он не делал, похоже, он вообще не двигался, наверное, валялся на полу. Очень осторожно я спустила ноги с тахты и затаилась. Молчание. Я была в одних трусах, наверное, вчера меня раздела и уложила Марго, поскольку я была не транспортабельна. Одежды своей я не увидела, на цыпочках дошла до лестницы и стала спускаться, приостанавливаясь и пытаясь обнаружить пьяную скотину. Внизу было то, что я вчера назвала гостиной. Перед окном, на круглом столике, стоял предмет, с которого отчасти сползла накидка, обнажив проволоку. Клетка! Подскочив к ней, я рванула тряпку и увидела висящего на прутьях серого попугая с красным хвостом-лопаткой, с белыми пятнами вокруг глаз.

– Гав-га-ав, – залаял он: – Га-ав-га-ав!

– Вот сволочь, – отозвалась я и заплакала. Попугай тоже стал всхлипывать и так меня насмешил, что я заржала, но он, видимо, счел ниже своего достоинства передразнивать меня, а может, слух у него был лучше, чем у меня, и он уловил шаги? Я-то услышала только щелчок и звук открываемой двери, а обернувшись, увидела мужчину. И это был Арчи! Конечно, он был удивлен, вряд ли голые девицы появлялись у него в доме каждый день, однако внешне он никаких чувств не выказал, только спокойно произнес: «Какая прелесть».

Я готова была снова зареветь и помчалась на антресоли. Меня догнал его бархатный, ласковый, чуть ироничный голос:

– Чувствуй себя как дома, а я пойду сварю кофе.

Потом мы сидели в кухне и пили кофе. Арчи был старше меня в два раза. От юношеской стройности ничего не осталось, был он невысок и округл, лицо – доброе, темные смеющиеся глаза и пушистые усы. И во всем его облике присутствовала внутренняя энергия и надежность. Казалось, он всегда знает, что нужно делать, и делает то, что нужно.

Я смотрела на него, и мне было спокойно и весело. И я подумала: хочу быть рядом с тобой, смотреть на тебя, слушать, быть твоей собакой, готовить тебе еду, стирать белье, рожать детей и делать все, что скажешь. Возьми меня за руку, и я пойду, куда поведешь. Все это, крайне сбивчиво, я пыталась объяснить ему вечером, когда мы, обнявшись, лежали в постели. Я стеснялась прямо сказать, что люблю его, потому что трудно, даже невозможно поверить, будто можно влюбиться в один миг. А в постели у нас все так получалось, словно наши тела, руки, плечи, ноги, наши губы знали друг друга давно и встретились после долгой разлуки. Я позвонила девчонкам и сказала, что остаюсь у Арчи.

Уже на второй день он писал меня обнаженной, а я смотрела вокруг и не могла поверить: неужели это мой настоящий дом! Мои будни стали похожи на праздники: он работал, приходили гости, снова работа, а у меня – своя: уборка, магазин, готовка, – и опять гости. Гости симпатичные, оживленные, остроумные, я радовалась их приходу, но когда наконец все были сыты и пьяны, не могла дождаться, скоро ли они, черти полосатые, свалят, чтобы оказаться в объятиях Арчи? А еще лучше – без гостей, вдвоем, при свечах. Тянули хорошее вино, поигрывая им в бокале, а потом он учил меня танцевать вальс, и снова в объятия.

Я жила в каком-то угаре, словно моему счастью был отпущен краткий срок. Собиралась подумать о будущем, может быть, восстановиться в Мухе, но жизнь вертелась колесом, и эти мысли откладывались на потом, успеется.

– Ты ме-еня лю-у? – брюзгливо спрашивает мерзкий попугай, ероша перья на шее. Его зовут Дрися. Порода: серый жако. Большая сволочь этот Дрися. Он принадлежит приятелю Арчи, который уехал отдыхать в Египет, и на это время оставил здесь свое сокровище. Дрися скучает по хозяину. Арчи он терпит, меня – ненавидит, возможно, он вообще женоненавистник. Я его даже не кормлю и не сую сквозь прутья пальцы – откусит. Клюв у него железный. Я плачу попугаю той же монетой, издеваюсь над ним, как могу: показываю язык, ору всякие глупости, а если Арчи уходит куда-нибудь днем, закрываю клетку тряпкой. Как он неистовствует, как материт меня.

Он умеет свистеть «Тореадор, смелее в бой, тореадор, тореадор!» А однажды задумчиво сказал:

– Ту би ор нот ту би…

– Что? Что он сказал? – не поверила я своим ушам. – А-хре-неть!

Арчи – инициалы Анатолия Робертовича Чикмарева. Удивительно, что я никогда не звала Ромыча по имени, специально не звала Володей, от нелюбви. С Арчи все наоборот. Арчи – лучше имени, это и есть имя – нежное, смешное и очень похожее на него самого. Разве возможно назвать его Толик?

В основном Арчи продавал свои картины в Германии, был у него там агент, который этим занимался. Там он считался очень модным художником. Были у него и здесь поклонники, но здесь больше завистников из нищих художников. Одного я даже видела, принципиального, который считал, что Арчи продал свой талант. На его талант покупателей, видно, не нашлось, вот он и пенился.

Арчи выработал свою манеру и штамповал полотна. Были у него и картины для души. Он их не продавал. Обнаженка, писанная с меня, была одной из них. А то, что на продажу, он называл: «Улица, фонарь, аптека…» Это пейзажи: городской вечер, фонари, золотая осень, дождь. Картины – яркие, лучистые, шелково лоснятся, горят и светятся. И то, что люди их берут, чтобы украсить свой дом, не удивительно. Они брызжут энергией. Это – праздник! Арчи мастер уже потому, что сумел угадать, что именно будет иметь успех, и наладил производство, чтобы жить, как говорится, достойно.

У Арчи не только завистников много, но и друзей. Одни – старые, другие – новые, есть – случайные, которые знают, что у него всегда можно выпить на дармовщинку. Он не жмот, денег не жалеет.

На улице вовсю тенькали птицы, распушилась зелень, и я звала Арчи поехать за город, но он срочно доделывал заказ для Германии, а однажды утром сказал, что мне нужно пожить некоторое время дома. То есть как – дома? Он знал, что дома я давно не живу. И зачем это нужно? А затем, что к нему из Германии приезжает жена.

– Какая жена?..

– А ты разве не знала? По-моему, об этом все знают.

Он удивлен не меньше меня, только я была не просто удивлена, я была ранена, убита. Тогда же я узнала, что у Арчи недалеко от мастерской есть квартира, но жена обязательно придет в мастерскую, она у него – арт-дилер, возит его работы в Германию и продает. Так что я должна собрать свои вещички, чтобы в мастерской не валялись лифчики и трусики, а вообще – это ненадолго, на месяц, не более…

Он что, ожидал, что после всего этого я вернусь к нему? Я смотрела в жаркие карие глаза и не верила уже ничему. Еще вчера я прижималась к его груди и остаток жизни мечтала провести у него под мышкой! Я хотела быть его собакой! Не помню, что было, я орала, выла, он пытался обнять меня, я отбивалась руками и ногами. Он говорил: «Я не могу отпустить тебя в таком состоянии». «Что мне с тобой делать? Скорую вызвать?» «По-моему, я не обещал на тебе жениться». «Пойду сварю кофе».

И он сварил кофе, а когда я уходила, Дрися послал меня по матери.

Все началось чашечкой кофе, ею же и закончилось.

Куда я шла, не знаю, но оказалась в костеле Св. Екатерины на Невском, где между ангелами по-прежнему продолжался диспут, куда важнее обратить внимание – на небо или на землю. А мне хотелось только одного: преклонить голову и спать, спать, спать много часов. Погрузиться в бессознанку.

Марго жила вместе с мужем где-то за городом, на съемной квартире. Юлька отчаялась найти заработок, чтобы платить за учебу, и уехала в Подпорожье к родителям. Оставались Коломяги. Я так и не выяснила, уехал ли Герман в монастырь, а если нет, то в каком он состоянии. Если в очень плохом, то мое предложение затопить печку и закрыть заслонку в силе.

Я поднялась по Стеклянной горке, прошла по улице мимо таунхаусов и дальше, вглубь, но по рассеянности миновала знакомый дом и пришлось вернуться назад. Однако дома не было. На его месте находился черный лишай, посреди которого возвышалась печка с заваленной трубой, а вокруг было разбросано мятое кровельное железо с крыши и витала юная весенняя зелень. Сосед погорел! Это была первая мысль, наверное, сознание настолько сопротивлялось очевидному ужасу, что я не смогла его сразу принять. Дом соседа стоял невредимый. Я ходила вокруг пепелища и скулила от страха. Герман в монастыре! Почему я не спросила, где этот монастырь и как называется. Я безуспешно ломилась к соседу, а дом второго соседа имел подозрительно нежилой вид. Еще через участок строили особняк, и я пыталась узнать у рабочих, когда был пожар, а они ни бум-бум по-русски, потому что таджики. По этим улицам никто не ходит, здесь ездят на машинах и сидят за своими заборами, однако, не успела я отойти от стройки, увидела идущего навстречу старика.

– Тут был пожар… – залепетала я.

– Новое побеждает старое, – откликнулся старик. – Скоро здесь старого не останется. Но молодым от этого не должно быть горько, если только у них домишко не подожгли, как тот… – И он махнул рукой в сторону нашего дома.

– Подожгли?.. Когда?..

– В январе, – ответил старик и добавил: – Человек там сгорел. Заживо.

Я неслась вниз, подальше от пожарища, и молилась: «Пусть это будет не он! Пусть это будет не знаю кто, бомж, который забрался в пустой дом. Пусть Герман живет в монастыре». Но я знала, кто был в доме!

В мобильнике не осталось телефонов из старой жизни, я их выбросила. Теперь я ехала на Пушкинскую, к Лене, однокласснику Германа, историку и алкоголику, чтобы свалиться там и спать, я больше не могла бодрствовать. Дверь мне открыла незнакомая женщина и, не заходя в квартиру, по запаху, что ли, я поняла, что там, за дверью, больше нет берлоги, там другая жизнь, другие люди.

– С Леней все в порядке, – сказала мне женщина, загородив собой проход и не собираясь меня впускать. – Он в больнице, лечится и весьма успешно.

– А вы не знаете случайно, что с Германом, он учился с Леней в одном классе…

Я была почти уверена, что она не в теме, но женщина сказала:

– Это тот, который сгорел?

Больше я не слушала, куда-то брела, дождь прошел, промокла до нитки. Как-то оказалась у Финбана, зашла под крышу, погреться. Пялилась в расписание электричек и решила, что поеду к Анне Иванне, к училке.

20

Сведенборг пишет про загробный мир. Там у него нестрашно и всем хорошо. Смысл в том, что все продолжается, человек после смерти остается самим собой и живет прежней жизнью. На Небесах он находит себе подобных и с ними контачит. Не стал бы здесь, у нас, профессор какой-нибудь или академик дружить с бомжом, и на Небесах академики стремятся к академикам, а бомжи – к бомжам. Каждый ищет себе подобных. Хорошие люди продолжают жить в светлом мире, а преступники – в болотах, пещерах и развалинах. Фишка в том, что Ад им нравится, они по кабакам сидят, пьяными в канавах валяются и в солнечный Рай не стремятся, им нечего там делать. Никто не мучается, все добровольно. Вход в Ад и Рай – открыт. Выбирай по душе! И народ выбирает.

Читала даже не без удовольствия, как фантастику, только это гораздо интереснее. А потом духовидец стал повторяться, и я его бросила.

Вечер тихий, теплый, небо залито странным цветом, розовым с лиловатым оттенком, Муза такой называет фуксиновым. Откуда это слово? Может, от цветка фуксии? Сходила в дальний магазин за пивом, а потом до полночи размышляла о том свете, потому что я не хотела бы там попасть в коммуналку на Чайковского, где нарки валяются по углам и пену изо рта изрыгают. Меня тянет туда, где чисто и светло, где солнце, к ангелам меня тянет, только вряд ли моя компания их устроит, а может, она и мне не сгодится. О чем я, к примеру, стану говорить с мудрым и добрым ангелом, я же неуч с вредными привычками! Они меня отринут, да мне с ними и самой станет некомфортно. Так куда ж я там пойду?

Потом я подумала, куда мать попадет на том свете. К благопристойным домохозяйкам, вот куда. Они будут делиться названиями моющих средств, рецептами заготовок и одалживать друг другу крышки для закрутки огурцов. А Муза куда? Представления не имею. С ней сложный вопрос, потому что она грешница, она сделала много абортов. Хотя кое-что ее оправдывает. Время было такое, считалось, что до трех месяцев зародыш не человек, а кусочек мяса, как какая-нибудь опухоль. Никто им не говорил, что аборты – грех, детоубийство, а нам талдычат, всю плешь проели. Так что, может, все ее аборты одного моего стоят. Я знала, что делала. Я ненавидела своего ребенка, я боялась его.

А может, на том свете мне придется сосуществовать с матерью и Музой? Тогда совсем завал!

Открыла пробку пивной бутылки о ступеньку крыльца, сделала глоток из горлышка и стала думать о том, сколько в мире всего естественного и искусственного, сколько труда нужно было, чтобы создать бутылку пива. Это же ахнуть можно! Кто-то зерно выращивал, обрабатывал, соединял всякие компоненты, чтобы напиток получился, бутылку делал, этикетку печатал и пробку штамповал. А потом пиво разливали, закупоривали, в магазин везли и продавали. Да, еще ведь и художник потрудился, чтобы этикетку нарисовать! Настроение было философское, и совсем некстати Ярик приехал. Я увидела его раньше, чем он меня. У порога стояли резиновые сапоги, опустила бутылку в сапог и приняла мечтательный вид.

Что-то совсем поздно он приехал. Выложил банку с тушенкой, полуметровый темно-зеленый, гладкий огурец, майонез, круглый хлеб, шоколад и бутылку красного сухого вина. Естественно, закралась мысль: не собирается ли остаться ночевать? Совсем нежелательно. Если он через два часа не отвалит, на последнюю электричку не успеет.

Сели за стол. Я кое-как нарубила огурец, сверху выдавила майонез. С хлебом и холодной тушенкой – клевый хавчик. О том о сем – до Сведенборга дошли. Ярик говорит, что Сведенборга можно сравнить с Леонардо да Винчи. Эка, куда хватил!

– По необъятности интересов и занятий это типичный человек Возрождения. И в России такие были, в восемнадцатом веке. На нашей северной почве подобные цветы вырастали позже, чем в Италии.

– А у нас тоже кто-нибудь вырос?

– Архитектор Львов.

– Тоже провидцем был?

– Провидцем не был, но занимался и науками, и искусствами, и во всем был талантлив.

– Но с Леонардо да Винчи их вряд ли можно сравнить.

– Почему же нет? Сведенборг был механиком, математиком, анатомом, военным инженером, медиком, политиком, экономистом, металлургом, геологом, химиком, – Ярик загибал пальцы, подсчитывая, кем был человек Возрождения, а когда пальцы двух рук кончились, пошел по второму кругу, – переплетчиком, часовщиком, оптиком. Музыкой увлекался. Изобретал летательный и подводный аппараты. Я уж не говорю о его главной миссии, о его труде. Он был всем!

Марго после такой тирады обязательно высказалась бы: «Только срать не просился».

Ярик все трындит, а время идет! Я начала нервничать.

– В какой-то мере он выше Колумба, он – исследователь неведомых духовных земель, небесных тайн!

– Подожди-ка, что-то я не врубилась. Ты же точными науками занимаешься, ты же без году неделя ученый человек. И что же, ты действительно считаешь, что Сведенборг разговаривал с ангелами и демонами?

– Так же как Ванга. Она не знала, с кем говорит, ангелы это или мертвые, или еще кто-то, однако тысячи ее пророчеств сбылись. А наука не опровергает существование людей, обладающих сверхчувственным восприятием.

Наверное, я тоже обладаю сверхчувственным восприятием, потому что слышала, как тикают обычно беззвучные часы за закрытой на веранду дверью. Продолжая разглагольствовать, Ярик начал затапливать камин, но у него ничего не выходило.

– А ты знаешь, сколько времени? – спросила я. – Ты успеешь на электричку?

– Не все ли равно, – отозвался он.

Отодвинула его от топки, разворошила и по-новой сложила полешки. Загорелось. Коломяжский опыт сказался.

– Как у тебя это ловко получается.

– Да, но камин я не топила, как ты просил.

А он опять о Сведенборге. И чем больше я Ярика слушаю, тем меньше у меня надежд, что он отвалит.

– Ты уверен, что Сведенборг не был вольтанутым? Я не подозреваю его в обмане, но бесконечные воздержания, недоедание, недосыпание к чему только ни приведут… Провидцев много, но рассказывают все по-разному.

– Рассказывают, если разобраться, почти одинаково. Нестыковка получается, потому что не существует человеческих слов, чтобы об этом рассказать. А есть такие вещи, которые можно передать только символами, в зашифрованном виде. Сведенборг считал, что и Библия требует расшифровки. Его учение о соответствии…

– Это я уже слышала. Про расшифровку.

Ярик налил вино в разномастные бокалы, я разломала плитку шоколада, и мы переместились к камину. Он все говорил и говорил. Завитки огня напоминали листья хризантем, и я вспомнила, что существует гадание по огню. Стала всматриваться в горящие поленья и искать что-то похожее на фигуры. А в топке – руины, руины, горящие руины, конец света. Терпеть не могу сухое вино, им впору пельмени вместо уксуса поливать, но глубокий рубиновый цвет с искрами, если смотреть через бокал на огонь, очень красивый. И вдруг меня осенило.

– Слушай, а ведь Сведенборг очень боялся смерти.

Дико возмутился:

– Ничего подобного. Он не мог бояться, потому что все знал. Пугает – неизвестность.

– Вот именно! Потому он и придумал, что на Небесах у всех рай, даже у последних грешников свой рай, который праведники называют адом. Когда человек годами занимается самовнушением, он уже и сам верит во всякую лабуду.

– Прежде всего, он верил в Бога!

– В какого-то своего.

У меня болела голова. А Ярик продолжал вещать о духовидце, и я снова подметила, как ему нравится говорить и слушать себя и думать, какой он умный. Сначала равнодушно, а потом с некоторым раздражением, смотрела на короткий, по-девичьи аккуратный носик, безвольный подбородок, пушистые, как мох, волосы, наметившиеся залысины. Очень скоро от этого пушка на голове ничего не останется и будет он совсем лысый. И вдруг, без всякого перехода он сообщил, что хочет меня.

Вот оно и свершилось! Я сказала, что тоже хочу, но нельзя. Он возразил: ничего страшного, когда нельзя, но очень хочется, то можно. А я ответила: мы не должны, потому что у меня там какая-то сыпь.

Он в лице изменился. Изменишься тут. И черт меня дернул такое ляпнуть. У меня часто слова опережают мысли.

– Шутка юмора. Чего ты так перепугался? – хотела его успокоить. – Чесслово, пошутила. Нет у меня никакой сыпи, хочешь, сам посмотри.

Прямо шарахнулся от меня, а потом засобирался, засобирался и отвалил. Почувствовав себя в безопасности, я пробовала его остановить, но он сказал, что успевает на последнюю электричку.

Закрыла за ним дверь на задвижку, и на меня напал дикий смех, а потом стало очень грустно. Что же я за идиотка такая!

Допила кисляк. Принесла пиво из валенка и тоже допила. Мерила шагами чужую комнату на чужой даче, хотела выйти на улицу, но взглянула на серую дверь с паутинкой трещинок, и почему-то взял страх, несмотря на то, что ночь белая. Будто кто-то пеленал меня серым, волокнистым, липким, а там, где солнечное сплетение, образовался комок, мягкий, как ветошь, но тяжелый, как камень. Уже и ходить не могла быстро, ноги не слушались, опустилась на колени, пригнулась, задом стала заползать под кровать, в самый угол, трясущейся рукой покрывало опустила, вжалась в стенку и завыла утробно, не своим голосом. Долго ли это продолжалось, не знаю, я и потом под кроватью сидела сколько-то времени. Выползла червем, в пыли, поднялась – все тело дрожит, ноги не держат, а так вроде бы ничего.

Легла на кровать, ничего не ощущала, даже равнодушия, полное ничто и, наверное, заснула или задремала, а потом живот заболел, я легла на бок, свернулась, как эмбрион, кулаком больное место прижала. Слезы лились и лились. Господи, как же быть! Да помогите же кто-нибудь! Помогите, плиз-з-з…

21

Спала или дремала, не знаю, но, проснувшись, ощутила только слабость. Вспомнила вчерашнее, и стало нестерпимо стыдно. Что же я такое учудила? Это было не просто глупо, это мерзко. Стыдно, стыдно… Завернулась в одеяло, долго пыталась опять заснуть. А потом приснился сон.

Какое-то открытое пространство, под ногами утоптанная земля, над головой большое серое небо. Погода тихая, теплая. Много народа, кучкуются, что-то обсуждают. Кто-то в стороне стоит в задумчивости. Я вглядываюсь в людей и вижу Зазу, она разговаривает с какой-то девочкой, и вдруг, без музыки, они начинают танцевать вальс. Знакомые фигуры – мужчина и женщина, под ручку идут, но кто они, не могу вспомнить. Вдали туман, деревья, и там я нахожу Германа, он смотрит на меня, но не идет навстречу, и я робею. А в толпе – Муза. И она здесь?! И тут меня осеняет: эта парочка, что прогуливается под ручку, это же моя прабабка и Хармс. Как же я раньше не сообразила? Наконец-то я поняла, куда попала.

Иногда бывает все равно «ту би ор нот ту би», но тут меня охватывает уныние, растерянность, разочарование… И одиночество, которое я испытываю, угнетает, но у меня и мысли нет пойти к своим, поискать утешения. Вижу знакомого парня из Мухи, потом отца. На руках у него ребенок. Неужели мой брат?! Это уж совсем ни в какие ворота не лезет. Похоже, со всеми нами что-то случилось, какая-то катастрофа. И лишь когда я обнаруживаю в толпе маму, то внезапно успокаиваюсь. Я обниму ее, и рассеются страхи. И я иду к ней, но натыкаюсь на Сведенборга. Не представляю, как узнала, что это он, ведь я не видела его портрета. А похож он был на Фрейда, на ту фотографию из музея сновидений: старый, с седой бородкой, в очках.

– Вы знаете, кто все эти люди? – спрашиваю его, и он утвердительно кивает. – Они умерли?

– Кто умер, а кому предстоит. Вот, например, эта женщина – он показал в толпу, – умерла пятого декабря тысяча девятьсот семьдесят второго года в возрасте сорока пяти лет от гнойного перитонита. А юноша, что рядом с ней, погибнет в автокатастрофе в две тысячи двенадцатом году вместе с женой и двухлетним ребенком. Хотите узнать год и день своей смерти? – Лицо его странно двоится, как на фотографии в музее, или в глазах у меня двоится?

– Ни в коем случае! – умоляюще говорю я. – Но я хочу знать, что случилось со Славиком? Жив он или нет?

Сведенборг еще не успел ответить, как я увидела, что Славик бежит прямо к нам, руками машет и что-то кричит. Тут что-то отвлекло меня, всего на миг, но исчез и Славик, и Сведенборг. А я бросилась искать в толпе маму и, уже пробудившись, пыталась вернуть сон, чтобы продолжить поиски.

Что же такое мне приснилось? Может, Страшный суд, куда собрались живые и мертвые? Я старалась припомнить весь сон от начала до конца и, возможно, найти в нем какой-то тайный знак. Не зная, как унять тревогу, хотела позвонить матери, чтобы услышать ее голос, но на мобильнике почти не осталось денег: мне можно позвонить, а я не могу.

Не знала, чем себя занять. Решила нарисовать свой сон, пока не поняла, что это невозможно, и трудность не только в композиции. Не все можно передать при помощи рисунка. Тогда я открыла страничку, где писала о том, что хочу, и добавила: «хочу домой» и еще «увидеть брата», второй раз, потому что я уже раньше хотела этого. Совсем поздно позвонил Ярик и сообщил, что приезжает его мать и нужно освободить дачу. Помолчал и спросил, не расстроилась ли я? «Прям слезы градом», – ответила ему и постаралась сардонически рассмеяться. И это вместо того, чтобы сказать «спасибо» и «прости за вчерашнее безобразие».

22

Не помню, как пережила эту ночь. Утром написала Ярику записку в смысле «прости-прощай», помыла посуду, подтерла пол и оставила ключ в тайном месте – под крыльцом. Вот и все.

Я ехала домой. Ключа от квартиры у меня не было. Решила так: если Муза не откроет, буду ждать под дверью, пока мама не придет с работы. Миллион мыслей: а вдруг она не пустит меня домой, а вдруг я сама не смогу там жить…

В округе много всего изменилось. Одни магазины закрылись, другие открылись, дуб в садике перед домом засох и, освободившись от мелких веток, стал изысканно строг и красив, как иероглиф. «Salve» – сказал мне родной дом, а ноги, словно в каждой было по пуду веса, не поднимались по ступенькам. Я уже молилась, чтобы никого не оказалось дома, тогда я сяду на лестнице и буду дремать, пока мать не вернется. Или вообще уйду? А вдруг у матери отпуск и она дома! Я боялась и того, и другого. Я боялась, что Муза умерла…

Позвонила, услышала, как поворачивается замок, вмиг ослабела и зажмурилась. «Мусинька!» – произнес мужской голос имя, которым меня звали в детстве, и в ту же секунду кто-то прижал меня к груди. Может, минуту я пробыла в объятиях, но мне показалось, что длилось это достаточно долго, чтобы осознать, что и голос, и руки, и грудь, к которой я прильнула, – родные. Это был мой родной человек! Какое-то наваждение. Еще некоторое время он, отстранив меня, держал за плечи и всматривался в мое лицо. А я – в его лицо. Это был он: друг, брат, отец, единственный мужчина.

– Кто вы? – спросила я.

– Я – Дмитрий. А вы Маша? – неуверенно спросил он.

Так мы и стояли, уставясь друг на друга. Потом я закрыла дверь. И тут же раздался звонок.

На пороге стояла Муза. Господи, как она похудела и постарела. Задержала на мне взгляд и отвела, она меня не узнала. За Музой стояла мама. А этот человек, Дмитрий, приблизился к Музе, как сомнамбула, взял ее руки в свои и сказал что-то вроде – «Муся, Мусенька». На лице Музы, хранившем все то же отрешенное выражение, появилась легкая гримаса недовольства, и она высвободила свои руки, но он взял ее за плечи и спросил, узнает ли она его, потому что он ее узнал. И снова гримаса неудовольствия и пожатие плечами, чтобы выбраться из его рук.

– Мне больно, – наконец сказала она. – Я хочу лечь.

Нетвердой походкой она направилась в свою комнату, а он за ней.

– Ты надолго? – спросила мама, и я не поняла, мое появление ее волнует или состояние Музы.

– Если не выгонишь…

– Это твой дом, – сказала мама то ли с безразличием, то ли с укором.

Я не ожидала, что она в восторге бросится мне на шею, но, ей-богу, мать показалась мне странной.

Она ушла к себе, а я – в кухню. Чувствовала зверский голод, но не решилась залезть в холодильник. Взяла из хлебницы горбушку, ела, запивая водой из-под крана, и смотрела в окно на знакомую с детства картину. В свою комнату почему-то стремно было идти. Я бы хотела туда вернуться, но все, когда-то любимое и неотъемлемое мое, стало чужим и кануло в «черный квадрат». Как говорил Герман: «Жизнь человеческая – езда в одну сторону». Мне было бы легче, если бы там ничего не осталось от старого: комната оказалась бы пустой и белой. И сквознячок из открытой двери, и колышущиеся нитки с нанизанными строчками стихов, в которых, может быть, и зашифровано все, что будет. И в голове, и в душе у меня царил хаос, но главное, я не могла отделаться от впечатления, которое пережила на груди незнакомого мужчины. Я до сих пор ощущала его тепло. И вдруг мне пришла в голову дикая, невозможная мысль: может быть, это мой настоящий отец? Ну да, иначе почему я сразу почувствовала в нем родного?

Дверь в комнату Музы открыта, она, похоже, спит, а Дмитрий сидит рядом с кроватью, на корточках, вглядывается в ее лицо. И так меня поразила эта картина, что я пошла к матери. Она лежит с потухшим видом.

– Кто это такой? – спросила я. – Кто этот человек?

– Долго объяснять… – отмахнулась она. Физиономия изможденная, голос слабый.

– Я же должна знать…

И вдруг, словно молния, догадка! Кто же из чужих может с такой любовью неотрывно пялиться на нашу старуху!

– Господи, неужели это ее сын?!

– Сын? – спросила мать с удивлением и, видимо, хотела издать смешок, однако получился странный полустон-полумычание. Она снова махнула рукой: – Глупости какие. Иди, дай мне подремать, пожалуйста, я не спала эту ночь.

Поплелась в свою комнату, как во вчерашний день. Здесь была открыта форточка, но сквознячок шевелил не нитки со стихами, а всякую мертвечину: бумажки, картинки на стенах и столе. Я ходила и смотрела на вещи, словно они никогда не имели ко мне отношения, срывала со стен записки, фотографии, репродукцию ненавистного «Черного квадрата», и они с тихим шелестом, как осенние отмершие листья, падали, кружась, на пол, кровать, письменный стол. Подержала в руках нефритового слоника, ночного товарища. Поискала глазами на полке любимые книжки детства: «Алису в стране чудес» и «Волшебника Изумрудного города».

Пошла и посмотрела, что там у Музы. Теперь Дмитрий лежал на краешке кровати, примостившись рядом с ней. Конечно, он не отец мне, и слава богу, но на родного дядю очень даже тянет!

Прилегла на свою кровать и незаметно заснула. Сто лет я не спала так крепко и спокойно, а проснулась, потому что в прихожей что-то происходило. Они там все стояли и ругались, хотя по справедливости на повышенных тонах говорила одна мать. Дмитрий отвечал сдержанно. Муза, пришибленная и испуганная, вообще молчала.

– Неужели вы думаете, что я отпущу с вами старуху? – возмущенно вопрошала мать.

– Вы мне не доверяете?

– О каком доверии речь?! Вы не имеете права!

– Мусенька, ты пойдешь со мной? – ласково обратился к Музе Дмитрий.

– Вы же видите, в каком она состоянии! Она даже идти не может! – вопила мать, а Муза прильнула к груди Дмитрия, словно обиженный ребенок.

– Если она не сможет идти, я понесу ее, – сказал Дмитрий и неожиданно взял Музу на руки, а я, словно повинуясь беззвучному приказу, открыла перед ними дверь и смотрела, как он осторожно спускается по лестнице, бережно неся старуху.

Мать сидела на стуле в полуобморочном состоянии. Я нашла на кухне, на привычном месте валерианку, накапала в стакан с водой и понесла ей.

– Беги! – умоляющим голосом попросила меня мать. – Беги быстрее, не выпускай их из виду! Верни их!

Я выскочила из дома, выперлась посередь Плуталовой и растерялась, не зная, куда лететь. И тут мне показалось, что на Большом, на другой стороне проспекта, промелькнула красно-синяя кофта Музы. Помчалась туда, нырнула на Ординарную, выскочила на Пушкарскую. Нет их там. Но зачем им на Пушкарскую? Вероятнее всего, они пошли на метро! А может, на автобус или троллейбус? Куда они собрались ехать, черт побери!

У меня сильно кололо под ложечкой, и, добредя до Большого, я вынуждена была подпереть стенку дома, стараясь, чтобы выглядело это непосредственно: отдыхаю, мол, или ожидаю кого-то. Я понимала, что не поймаю беглецов, не найду Музу и этого загадочного, решительного и, мне кажется, надежного, мужчину, да что там кажется, я нутром это чую. Муза с ним не пропадет. Мать в истерике, не соображает, но я-то что запсиховала. Судя по всему, им есть куда идти. А мне куда? У меня больше ни на что не осталось сил.

Мимо шли чужие равнодушные люди, и никто не обращал на меня внимания. Я оторвалась от стены, но идти не могла и застыла на месте, под ребрами все трепетало. И вдруг на другой стороне Большого я увидела маму. Она стояла с зареванным лицом, такая несчастная и одинокая, что у меня при виде ее беспомощности сжало горло. Я никогда не видела, чтобы мать плакала. За эти годы она похудела и выглядела даже моложе, чем раньше. Издали мне казалось, что она стала похожа на Музу. И это была моя мать.

Я испугалась, что она исчезнет, как те двое. Защитить я ее хотела в тот момент или мне нужна была защита, не знаю, только во мне всколыхнулось что-то детское, теплое, родное, и я изо всей силы заорала: «Ма-ма! Ма-моч-ка!!!» Орала и орала, понимая, что беззвучно открываю рот, а звука нет. Между нами потоком шли машины, я оглянулась на светофор, а когда посмотрела на противоположный тротуар, мамы уже не увидела и запаниковала. Но она стояла на своем месте, просто ее заслонили прохожие. Она тревожно и растерянно оглядывалась, будто слышала мой беззвучный крик. Наконец зажегся зеленый, машины встали, и я, продолжая ее звать, кинулась через улицу, словно на другой берег.

Content

Елена Радецкая
Нет имени тебе…

Часть первая Муза

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Часть вторая Любовь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Часть третья Мария

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22