Евгений Сухов

Камера абсурда

Глава 1. Поосторожнее с мыслями, или Что рассказала мне Ирина

– Ты получил премию? – спросил шеф, останавливая меня в коридоре.

Этот вопрос непосредственного начальства поставил меня в тупик.

– Какую премию, Гаврила Спиридонович? – удивился я.

– За выпуск программы «Кому достанется «Добрыня», – недоуменно посмотрел на меня шеф.

– Э-э…

– Ну, если сотрудники не будут знать про такие вещи, так что тогда они вообще могут знать? Что, разве не читал моего приказа?

– Нет, не читал, – признался я.

– Ну, тогда иди и почитай, – сказал немного раздраженно шеф. – Кстати, я оценил твое резюме по самому высокому тарифу.

– Да? – выказал я как бы удивление, хотя знал сам, что концовка у меня получилась весьма ударной. Да и вообще репортаж получился отличный…

– Да, – ответил шеф и процитировал мой заключительный синхрон к программе «Кому достанется «Добрыня» и всему «Кулинарному делу», которое я все-таки довел до логического завершения: – «Кто сказал, что «гений и злодейство – две вещи несовместные»? – подражая моему голосу, произнес шеф. – Ах да, это же сказал Александр Сергеевич Пушкин в «Моцарте и Сальери», – хлопнул он себя ладонью по лбу. – Не мне, конечно, перечить великому поэту и гражданину, но я все же вынужден не согласиться с Александром Сергеевичем. Увы, гений и злодейство совместны. И даже вполне… – Шеф посмотрел на меня и покачал головой: – Перечить самому Пушкину, это у тебя очень органично вышло. И вообще программа получилась в одном ряду вместе с твоими предыдущими программами. Она, как мне кажется, чем-то похожа на программу «Кто убил Санина»…

Гаврила Спиридонович явно льстил мне. А если нет, то тогда и правда у меня с этой программой, посвященной конкурсу «Кулинар 2013», выросшей в целое расследование убийства двух шеф-поваров, получилось неплохо. И я тем самым заслужил премию.

Я поблагодарил шефа и пошел к доске объявлений, где время от времени появлялась разного рода информация, в том числе и приказы администрации телекомпании. И правда, приказ № 38, выделенный жирным шрифтом, за подписью шефа гласил, что мне, Аристарху Африкановичу Русакову, ведущему программ и телерепортеру (так и было написано: «телерепортеру»), за цикл передач под названием «Кому достанется «Добрыня» объявляется благодарность и присуждается премия в размере 10 тысяч рублей. Не очень большие деньги, но приятно…

Я потопал в бухгалтерию, расписался в ведомости и получил две новенькие пятитысячные купюры. Что ж, будет на что прикупить вкусненького на ужин с Ириной.

Наверное, мысль и правда штука материальная. Я уже не раз убеждался в этом и давал себе зарок быть поосторожнее с мыслями. Ведь стоит только подумать о чем-то неприятном, и это непременно произойдет. Впрочем, если неприятность может случиться, то она случится обязательно. Проверено. Закон жизни, точнее подлости, мать его…

Зато нередко случается и так, что сбываются желания и даже мечты. Почему? Да потому, что мы думаем об этом и хотим, чтобы они сбылись. Тем самым как бы подталкивая ожидаемое событие к свершению. В общем, как только я подумал об Ирине, так сразу зазвонил сотовый. Я почти не сомневался, что это звонит она. И не ошибся…

– Привет, – услышал я в трубке ее звонкий голос.

– Привет, – ответил я. – Только что о тебе подумал, и вот не прошло и полминуты, как ты зво…

– У меня к тебе есть дело, – не дала мне договорить Ирина. – Очень-очень важное.

– Ты знаешь, я на работе, – рассеянно отозвался я.

– Я сейчас приеду, – сказала Ирина и дала «отбой».

* * *

Ирина приехала минут через сорок. Для Москвы это совсем ничего. И такое уже не в первый и не во второй раз. Ирина имеет какую-то непостижимую возможность преодолевать расстояния почти мгновенно. По крайней мере, намного быстрее, чем такие же расстояния преодолеваются другими людьми. Такое ощущение, что она не ходит и ездит, а летает. И мне только остается подозревать, что свои полеты она осуществляет на метле…

– Привет, – снова сказала девушка, входя в мой кабинет. «Мой кабинет» – это, конечно, слишком громкое заявление, поскольку, кроме меня, в нем помещаются, разумеется, когда собираются все вместе, еще четыре сотрудника телекомпании. Но на данный момент я был в кабинете полноправный хозяин.

– Привет, – ответил я. – Что-то случилось?

– Не знаю даже, как и сказать, – затрудняясь с ходу ответить на вопрос, проговорила Ирина. – Наверное, все же случилось…

– Тогда присаживайся и рассказывай, – предложил я, устраиваясь удобнее в кресле.

Ирина присела. Ее взгляд, который я поймал, выражал то ли бесшабашную удаль, то ли удивление от непонимания происходящего. У меня даже мурашки побежали по спине от дурного предчувствия. Точнее, целый табун палеозойских тараканов, каждый из которых, по заверению палеонтологов, был величиной с огромную крысу. Сейчас она выпалит:

«Прости, но нам надо расстаться. Давай останемся друзьями».

«Зачем?» – не сразу пойму я напряженную тревожность, а возможно, и судьбоносность момента.

«Зачем друзьями?»

«Зачем расстаться?»

«Я полюбила другого», – произнесет она, потупив красивые глазенки в пол.

«А как же я?» – спрошу я растерянно и убито, и у меня будет такое жуткое состояние, словно вдруг умер кто-то из родных и очень близких. И на душе будет невероятная тоска.

«Я не знаю, – ответит Ирина, не решаясь поднять головы. – Так получилось».

Так могло бы произойти, но вышло иначе. Ирина сказала:

– Я пришла к тебе… Ну, в общем, у меня есть отец…

Мурашки на моей спине пропали.

Я едва сдержал вздох облегчения. Ирина пришла ко мне совсем не для того, чтобы вычеркнуть меня из своей жизни, сохранив при этом душевный комфорт. Она пришла объявить мне, что у нее имеется отец. Новость не ахти, конечно, какая… Отцы есть у всех девушек, независимо от того, знают они их или нет, но про своего отца Ирина мне ничего не рассказывала, а я как-то не удосужился спросить. И вот – завела… Ох, неспроста!

– Да ты что?! – изобразил я на своем лице нешуточное удивление, подстраиваясь под момент. – Постой-ка! Ты ведь у нас Альбертовна, так? – продолжил я с энтузиазмом. – Значит, твоего отца звали Альберт! – сказал я так, словно совершил выдающееся открытие в духе прозрения великого Менделеева. Теперь на меня посыпятся премии, медали… Что там еще? Ах да, зазвучат аплодисменты.

– Ну, почему же звали? – Ирина как-то мрачно посмотрела на меня, явно скрывая недовольство моими наблюдениями. – Альберт Андреевич Пиктиримов… Он есть, он жив, и его так зовут…

Альберт Андреевич Пиктиримов… В этом имени мне почудилось что-то очень знакомое. Где-то мне уже приходилось слышать подобное сочетание имени и фамилии.

– Чего ты вдруг насторожился? Знакомое имя, да? – с легкой усмешкой посмотрела на меня Ирина.

– Да, имя мне знакомое, – подтвердил я. – Только вот не знаю, откуда оно мне знакомо… Где-то в памяти выплыло.

– Так часто бывает, – чуть иронично заметила Ирина. – Выдающихся актеров мы всегда знаем, причем можем назвать хоть сотню… Ну, несколько десятков мы точно можем назвать не задумываясь, навскидку. А вот тех, кто их сделал выдающимися, мы знаем едва-едва. Сколько, к примеру, ты можешь назвать известных тебе режиссеров?

– Российских? – по-деловому спросил я.

– Конечно, российских, а каких еще, – ответила Ирина.

– Зарубежные еще имеются, – сказал я.

– Нет, зарубежных не надо, – буркнула Ирина.

– Хорошо, как скажешь… Ну что же, пару десятков режиссеров я тебе все-таки назову, причем навскидку, – самоуверенно заявил я.

– Попробуй, – произнесла Ирина с улыбкой.

– Запросто, – сказал я и начал перечислять: – Никита Михалков, Андрей Михалков-Кончаловский, Федор Бондарчук, Борис Казаков, Леонид Гайдай, Кира Муратова, Сергей Герасимов, Григорий Александров… Ну, тот, который снял «Веселых ребят» с Леонидом Утесовым и Любовью Орловой и «Волгу-Волгу»… – тут у меня неожиданно случилась пауза.

– Все? – с усмешкой спросила Ирина.

– Нет, конечно, – ответил я и, лихорадочно соображая, назвал еще Станислава Говорухина, Георгия Данелия, Алексея Балабанова, Павла Лунгина, Владимира Бортко и Алова с Наумовым. – А еще братья Васильевы, которые «Чапаева» сняли, – торжествующе добавил я, – и эта, как ее, эпатажная такая, с наколками, Гай Германика!..

– Все? – спросила Ирина.

– Дай подумать, – замялся я.

– Подумать – уже не навскидку будет, – сказала Ирина.

– Да, ты права… – произнес я.

– Ну, и скольких режиссеров ты назвал? – сказала Ирина и стала считать… – семнадцать человек, а вовсе не «пару десятков».

– Не семнадцать, а восемнадцать, – подсчитав в уме названных мной режиссеров, отвечал я. – Братья Васильевы – это два человека…

– Все равно не двадцать, – фыркнула Ирина.

– Не двадцать, – согласился я. – Даже если я еще назову и Альберта Пиктиримова, снявшего фильм «Патология» с Сергеем Безруковым в главной роли.

– Вспомнил, значит, – констатировала Ирина.

– Вспомнил, – ответил я. – Значит, режиссер Альберт Пиктиримов – твой отец?

– Да, – ответила Ирина. – Мама с ним разошлась, когда отец стал сильно пить.

– А что так? – поинтересовался я.

– Что значит «что так»? – вопросительно посмотрела на меня Ирина. – Почему мама разошлась, или почему отец запил?

– И то, и другое, – пояснил я.

– А ты пробовал годами жить с мужчиной, который пьет? – спросила Ирина.

– Нет, не пробовал, – ответил я. – Я даже не пробовал жить с женщиной, которая пьет… Хотя знаю, каково это, находиться в компании с пьяным, когда сам трезв как стеклышко.

– Это кошмар полный, – промолвила девушка. – Каждый день приставания, разговоры про его «неоцененную гениальность» и невостребованность, про многочисленные интриги коллег, жалобы на жизнь, скандалы с истерикой и битьем посуды. Представляешь, был период, когда у нас в доме не было ни одной чашки (все разбил!), и мы пили кофе и чай из граненых стаканов, которые, оказывается, не так-то легко разбить, и алюминиевых помятых кружек… Мама терпела два года, а в две тысячи восьмом подала на развод.

– Здесь все ясно, – сказал я. – А почему он запил? Ведь не сразу же все началось. Была какая-то причина.

– Работы не было, – ответила Ирина, пожав плечиком. – «Патологию» отец снял в две тысячи пятом, и с тех пор ни одного фильма. Вот отец и запил, как нередко бывает с творческими людьми, когда они без работы или «в душевных метаниях». – Последнее слово она произнесла с явной издевкой, что мне довольно сильно резануло слух. Да, Ирина не будет метаться в поисках самой себя и задаваться вопросом «быть или не быть?». Для нее это вопрос решенный: быть! Причем следует быть как можно заметнее и как можно успешнее во всех аспектах этого понятия…

– Случается, – произнес я, стараясь скрыть иронию. – Ну и что, ты пришла сообщить мне, что у тебя есть родной отец, с которым твоя мать в разводе, что он безработный и сильно пьющий режиссер и что ты хочешь познакомить меня с ним как с будущим тестем? Я так понимаю?

Ирина, мельком взглянув на меня, отвела взгляд и ответила:

– Не совсем.

– Что значит «не совсем»? – задал я вполне резонный вопрос. – Ты будешь меня знакомить с ним не как с будущим тестем? А тогда как?

– Никак, – отрезала Ирина. – Я хочу познакомить тебя с ним как с человеком, которого подозревают в намеренном убийстве…

– Ничего себе! – сказал я и внимательно посмотрел на Ирину. – Его что, и правда подозревают в убийстве?

– Увы, – ответила Ирина. – И со дня на день могут арестовать. Потому что больше подозревать некого.

– А зачем ты хочешь меня с ним познакомить? – пытливо посмотрел я на свою подругу. – Чтобы я ему передачи в камеру носил?

– Чтобы ты ему помог, – ответила она. – Ведь он никого не убивал.

– Точно? – спросил я, посмотрев куда-то поверх головы Ирины.

– Абсолютно, – сказала она, пытаясь поймать мой взгляд.

– Ну, конечно, как же иначе… То есть ты предлагаешь мне расследовать это дело? – спросил я, будучи уже уверен, что именно этого она от меня и хочет.

– Да, – ответила Ирина. – У тебя ведь серьезные связи в Следственном комитете, да и сам ты сыщик хоть куда. Я-то ведь это знаю, как никто…

– Я тебя понял, – вздохнул я. – И конечно, отказать тебе не могу.

– Спасибо, – тихо произнесла Ирина.

– За что «спасибо»? – удивился я. – Разве между нами могло быть как-то иначе?

– Не могло, – промолвила Ирина, серьезно посмотрев на меня, и спросила: – Ты что-нибудь слышал об убийстве продюсера Марка Лисянского? – спросила она.

– Та-ак, краем уха, особенно не вникал, – отвечал я. – Занят был по уши на конкурсе «Кулинар года», сама знаешь. Не до прессы было.

– Знаю, – сказала Ирина. – А еще знаю, что это именно ты придумал, как изобличить убийцу.

– Ну… – я немного замялся, – в общем… да, – произнес я не очень скромно. Девушка знала, как умаслить творческого человека, особенно если он честолюбив. Приятно, когда хвалят. Заслуженно, прошу заметить…

– Так вот, мой отец и Лисянский были хорошими друзьями, – продолжила Ирина. – Настоящими друзьями, и не только на словах, но и на деле. Марк Лисянский, как мог, поддерживал отца, когда тот ушел в запой, старался вытащить из этого болота, подкидывал время от времени кое-какую работу. А с нового года отец бросил пить, потому что появилась перспектива: Лисянский сказал ему, что у него есть новый проект – фильм про женщину, у которой сначала все было хорошо, а потом все сделалось невыносимо плохо. Ее даже в тюрьму сажают, где она выживает, приобретает новые качества характера, становится жесткой и, когда выходит из тюрьмы, мстит врагам, восстанавливает справедливость и добивается реабилитации своего честного имени. После чего у нее все снова становится хорошо, чего она и заслуживает. Ну, такая мелодрама с криминальным уклоном и хеппи-эндом в конце.

– Сейчас это модно.

– Знаю. Снимать фильм должен был мой отец, что для него было бы новым рождением. Как человека, так и режиссера. Более того, уже начались съемки. Они и сейчас продолжаются, но могут прекратиться, если отца арестуют.

– Ну, пока арестовывать его не за что, – сдержанно заметил я. – Подозрение еще не есть обвинение.

– Когда его арестуют и предъявят обвинение, будет уже поздно, – заметила Ирина. – А потом, это все же мой отец… – Она немного помолчала. – Поможешь?

– Я уже сказал, что да, – ответил я.

После чего последовали затяжные объятия и очень-очень сладкий поцелуй в губы. Такой сладкий, что у меня поплыло в глазах, помутилось в голове, и я едва не забылся, что мы не у меня дома, а в кабинете корреспондентов телекомпании «Авокадо».

– А теперь рассказывай, что ты знаешь по этому делу, – сказал я, когда наши уста разъединились. – Рассказывай все, не упуская никаких мелочей.

Ирина сказала «ага» и принялась энергично рассказывать. Оказалось, что после развода матери с отцом Ирина с отцом «развелась», в общем-то, не окончательно. То есть они виделись, подолгу общались, когда Пиктиримов бывал трезвым, куда-то вместе ходили. Нечасто, конечно, но такое, как выяснилось, бывало. И мать Ирины, похоже, об этом ничего не знала. Так что связи с отцом дочь не потеряла и была более-менее в курсе его непутевой жизни, которая с весны этого года стала вдруг налаживаться, поскольку Альберт Андреевич получил возможность, предоставленную его другом продюсером Марком Лисянским, снять фильм. Правда, у Лисянского было одно условие: Пиктиримов должен, нет, просто обязан был пригласить на главную роль Наталью Валерьевну Аленину. Ту самую Аленину, что сыграла Настьку в культовом фильме Семена Кучеренко «Проселок» и проститутку Аню в нашумевшем фильме-драме Юрия Холодова «Точка». Кстати, Аленина получила на международном кинофестивале в Чикаго премию «Сильвер Хьюго» за лучшую женскую роль именно за роль в фильме «Точка».

Во второй половине девяностых Наталья Аленина вообще была звездой российского экрана: совсем еще молодая, недавняя выпускница «Щуки», она усиленно снималась в различных фильмах и многих сериалах, причем нередко в главных ролях. А потом родила дочь Машу и куда-то пропала. Ходили слухи, что она вышла замуж то ли за шведа, то ли за датчанина с большим кошельком и эмигрировала с ребенком соответственно то ли в Швецию, то ли в Данию. Впрочем, говорили всякое, причем самое противоречивое, а правда – она одна. И какая это была правда – пес ее знает! Так или иначе, но Аленина в две тысячи двенадцатом году вернулась в Россию, где ее, как выяснилось, напрочь забыли, что обычно и случается с актерами, долго не появляющимися на экране.

Вернулась она с повзрослевшей дочерью Машей, которой было уже шестнадцать лет. С год Аленина помыкалась по разным кинокомпаниям и студиям, снялась в каком-то рекламном ролике и единственном эпизоде в одном из бесконечных сериалов, на чем дело и закончилось. Эффектного возвращения (на что она так рассчитывала, да и вообще возвращения, как такового) в любимую профессию не получилось. А этой зимой Наталья Валерьевна Аленина сдружилась с продюсером Марком Лисянским, причем он ушел от своей молодой гражданской жены к ней, что в нынешнее время случается нечасто; чаще происходит все-таки наоборот: мужчины уходят из семьи к более молоденьким женщинам. Вот, стало быть, что послужило объяснением причины непременного условия Марка Лисянского, выставленного Альберту Пиктиримову, чтобы он непременно снимал в главной роли Наталью Аленину. Сценарий, говорят, был очень содержательный и умный, хотя на подобную тему в разных ее интерпретациях вышла уже парочка довольно успешных фильмов. Вернее, сериалов.

Альберт Андреевич нетерпеливо бил копытом и готовился выдать в свет шедевр, о котором заговорила бы вся Москва и, чем черт не шутит, возможно, даже фестивальная избалованная эпохальными картинами Европа, что было бы его триумфальным возвращением в мир большого кино. Таким же триумфальным стало бы и возвращение на экраны страны актрисы Натальи Валерьевны Алениной…

– А сколько денег вложил в фильм Лисянский? – невинно спросил я свою очаровательную рассказчицу.

– Девяносто миллионов, – ответила не моргнув глазом Ирина.

– Он уже их вложил? – спросил я, едва не икнув.

– Да, ведь съемки фильма начались, – ответила Ирина.

– А девяносто миллионов – это для фильма много или мало? – поинтересовался я.

– Это средне, – немного подумав, ответила Ирина.

– Хорошо, продолжай, я весь внимание, – сказал я.

Ирина снова сказала свое очаровательное «ага» и продолжила…

После майских праздников Пиктиримов приступил к съемкам картины. Оператором-постановщиком Альберт Андреевич взял Михаила Кичманюка – одного из лучших на данный момент в России операторов. Роли второго плана согласились сыграть Кирилл Плетнев, Александр Самойленко, Вячеслав Разбегаев, Анна Тараторкина и Маша Аленина. Маша должна была сыграть небольшую роль дочери-подростка главной героини. Словом, учитывая наличие толкового сценария, отличного оператора и замечательных актеров, фильм и правда должен был получиться успешным.

Шесть дней назад, утром, когда мы со следователем по особо важным делам Владимиром Коробовым только собирались ехать в Рузу, дабы сдвинуть с мертвой точки забуксовавшее было расследование «Кулинарного дела», на задворках модного ресторана «Ерема», славившегося русской кухней и еще тем, что чуть более недели назад был отравлен ядом рицином его шеф-повар Владимир Голубев, принимающий участие в этом злосчастном конкурсе «Повар 2013», было найдено тело Марка Лисянского. Мертвый продюсер лежал, точнее, полусидел меж двумя мусорными баками, вытянув вперед ноги и склонив голову набок. Вся его грудь была залита загустевшей кровью.

Обнаружила тело Марка Лисянского некая старушка по имени Милица Степановна Заслонова, бывшая прессовщица машиностроительного завода «Красная Пресня», которая зашла поутру позавтракать ресторанными объедками из баков, поскольку ее пенсии едва хватало на оплату квартиры и коммунальных услуг. По ее показаниям (а про них было каким-то образом известно Альберту Андреевичу, и он рассказал о них Ирине), она-де завсегда приходила завтракать к ресторану «Ерема», поскольку «там очень вкусно готовят». Вот и в тот раз раненько утречком, пока до баков не добрались местные бомжи, она отправилась лакомиться ресторанными объедками. Подошла к бакам, глядь – меж баков человек сидит смирненько, ноги вытянул, голову набок свесил. Милица Степановна вначале подумала, что это пьяный отсыпается, и стала собирать из бака разные сдобы. А когда, найдя едва надкусанный расстегай с семгой и принявшись жевать его беззубым ртом, она перешла к другому баку, тут-то и увидела, что у «пьяного» белая рубашка и пиджак в крови.

Старушка робко подошла к телу и легонько ткнула его носком ботика. Тело никак не отреагировало. Тогда Милица Степановна наклонилась, заглянула в лицо «пьяного» и отскочила для своего возраста весьма прытко. А случилось это потому, что она увидела бледное лицо, налившиеся синевой губы и открытые, немного удивленные глаза мертвеца. Что это труп, у старушки уже не осталось сомнений, и она, поспешно доев расстегай, отправилась в ближайший пункт полиции, дабы сообщить о столь страшной находке.

Прибыла полиция, старушку по всем правилам допросили, потом составили акт обнаружения тела, а врач-эксперт констатировал насильственную смерть от трех огнестрельных ранений, одно из которых было несовместимо с жизнью. Стреляли, по результатам первоначального осмотра, из пистолета Макарова между одиннадцатью вечера и двумя часами ночи.

Завели уголовное дело, отметающее убийство с целью грабежа и классифицированное как бытовое, поскольку во внутреннем кармане пиджака Лисянского была обнаружена крупная наличность: шесть тысяч евро и пятьдесят пять тысяч рублей пятитысячными купюрами. Кроме того, на руке продюсера продолжали тикать швейцарские часы марки «Маурис Лакруа» с черным ремешком из крокодиловой кожи. Такие часы стоили около полумиллиона рублей. Чуть позже выяснилось, что прошлым вечером в ресторане «Ерема» продюсер Марк Лисянский был не один а… с режиссером Альбертом Пиктиримовым. Они пришли в ресторан в одиннадцатом часу вечера, ужинали в нем, долго о чем-то беседовали и покинули заведение в половине первого ночи. Сократилось и время убийства Лисянского, которое произошло между половиной первого и двумя часами ночи.

– А как узнали, что Лисянский и Пиктиримов ужинали в ночь убийства продюсера вместе? Кто это сказал? – спросил я Ирину, как только выдалась в ее рассказе крохотная пауза.

– Это сказал отец, – ответила Ирина, – когда следователь пришел к нему на съемочную площадку для дознания.

– Значит, твоего отца уже допрашивали, – скорее констатировал, нежели спросил я.

– Да… дважды, – признала Ирина.

– Почему дважды? – спросил я. – Сменились следователи?

– Нет, – получил я ответ.

– А что тогда? – посмотрел я на Ирину.

– Когда отца допрашивали первый раз, то он сказал, что они с Лисянским прекрасно провели время в ресторане, много говорили о фильме, о начавшихся съемках и сценарии. А потом, – Ирина запнулась, – отец сказал следователю, что ушел, потому что ему нужно было рано вставать на съемки. Еще его спрашивали, почему продюсер Лисянский выбрал его режиссером на свой фильм, на что отец ответил, что они друзья и еще что Лисянский хорошо знал потенциал отца и доверял его чутью и таланту. На вопрос, ладил ли он с Марком Лисянским, отец ответил, что дай бог всем так ладить, как ладили они…

– Но это оказалось неправдой, – догадался я. – Поэтому и состоялся второй допрос. После чего твой отец и попал под подозрение в совершении убийства как человек, уже один раз солгавший и пытающийся увести следствие на ложный путь, так? – посмотрел я на Ирину.

– В общем, так, – подтвердила она мою догадку. – Следователь опросил официанта, обслуживающего их столик, и тот уверял, что отец и Лисянский очень сильно ругались, а швейцар на входе дал показания, будто бы отец не покидал ресторан один, раньше Лисянского, и что вышли он и Лисянский вместе. После чего, по словам отца, они разошлись в разные стороны, но следователь ему уже не поверил. И взял у него подписку о невыезде.

– А следак спрашивал твоего отца, не поджидал ли кто Пиктиримова у ресторана? – задал я вопрос.

– Спрашивал, – кивнула Ирина.

– И что? – посмотрел я на нее.

– Отец ответил, что он не заметил, чтоб Лисянского кто-нибудь поджидал, поскольку, повздорив, они тотчас разошлись, даже не попрощавшись, – ответила Ирина.

– А какова была причина их ссоры? – спросил я. – Твоего отца об этом спрашивали?

– Конечно, – ответила Ирина. – Лисянский хотел изменить сценарий, а отец был против этого. Съемки уже начались, актеры подобраны, о каком изменении сценария могла идти речь?

– А что, разве так не бывает, что сценарий меняется прямо по ходу съемок? – удивился я. – По-моему, такое случается сплошь и рядом. Порой, когда я смотрю фильм, мне кажется, что режиссеры вообще создают их без сценария.

– Сценарий был, причем очень сильный, – сказала Ирина, немного подумав. – Просто отличный сценарий! Так говорил отец. Изменить его означало, по его мнению, сделать только хуже.

– Ясно, – констатировал я. Потом немного помолчал и сказал, точнее, просто высказал мысль вслух: – Выходит, режиссер Пиктиримов был последним, кто видел продюсера Лисянского живым…

– Выходит, он, – была вынуждена согласиться Ирина. – Но это… не так. Ведь последним Лисянского видел именно тот человек, который его и убил. А отец не убивал.

– Скажи, а у отца был пистолет? – спросил я.

– Следователь тоже задавал ему такой вопрос, – холодно посмотрела на меня Ирина. – Так вот: не было у отца никакого пистолета. Он боялся любого оружия, даже простых перочинных ножей, и никогда не носил их с собой. Наверное, когда он впал в отчаяние и запил, боялся, что может покончить с собой. То есть придет вдруг такая мысль в пьяную голову, а тут под рукой пистолет. Ну и нажать на спусковой крючок труда не составит.

– Ясно, – посмотрел я на Ирину. – А у продюсера Марка Лисянского был пистолет? – так, на всякий случай спросил я.

– Я не знаю, – сказала Ирина.

Я немного подумал, отметив для себя, что стоит узнать, имелся ли у Марка Лисянского пистолет, а потом сказал:

– Ну, в общем-то, твоему отцу особо ничего не угрожает. Ведь прямых улик против него нет, а есть улики только косвенные. То, что он поругался с Лисянским и вышли они из ресторана вместе, еще ни о чем не говорит. Плохо, конечно, что отец поначалу давал… неправдивые показания и тем самым навлек на себя некоторые подозрения следователя. Но это лишь подозрения, и не более того, ведь они ничем не подкреплены, – у меня получалось говорить бодро и даже убедительно, но на Ирину, как я видел, это не производило никакого впечатления. – Любой пронырливый адвокат на суде камня на камне не оставит от обвинений твоего отца в убийстве Марка Лисянского.

– О каком суде ты говоришь?! – Лицо Ирины даже потемнело, словно угодило в тень грозовой тучи. – Да и откуда ты можешь знать, что там у этих судей в головах?

– Уверяю тебя, любой толковый адвокат… – начал было я, но Ирина не дала мне договорить:

– Никакого суда не должно быть! Отец не убивал, и его не за что судить. – Она опять окатила меня холодным взглядом и добавила: – Сколько времени может пройти до суда? Месяц, два, полгода?

– И полгода может быть, – неохотно согласился я.

– Ну вот, – быстро сказала. Ирина. – Если никого больше не найдут, я имею в виду настоящего убийцу, то подписку о невыезде аннулируют, и отца арестуют. И он до суда будет сидеть в следственном изоляторе с настоящими преступниками. Месяц, два, а может, и полгода. Так ведь?

– Но ведь…

Она снова не дала мне договорить:

– Дело даже не в суде, на котором его, может быть, оправдают. Или его отпустят из зала суда за недоказанностью и отсутствием улик. И не в пятне, что останется в биографии моего отца на всю жизнь. Дело в другом, – тут она посмотрела на меня так, что я невольно поежился, как если бы опасался услышать нечто страшное, – что ни о каком возвращении отца в мир кино уже не может быть и речи. И все пойдет по-старому: затяжные пьянки, горькое отчаяние и в конечном итоге – смерть раньше срока. И кончит он так же нелепо и страшно, как закончил актер Игорь Санин. Или, что еще хуже, где-нибудь под забором, где его забьют до смерти обкуренные подростки…

Ирина неожиданно замолчала и закрыла лицо руками. Вот уж никак не думал, что она так любит отца и переживает за него, видясь с ним всего-то три-четыре раза в год, а то и того меньше. А может, это я не прав, думая про Ирину, что она такая твердокаменная и не способна на сочувствие и сопереживание? А на самом деле Ирина обычная простая девчонка, жалостливая и принимающая все близко к сердцу, какими и должны быть русские женщины. Просто она это умело прячет, не хочет выставлять напоказ. Вот и передо мной она открылась такой впервые… Весьма неожиданная сторона ее характера!

Мне почему-то захотелось погладить ее по голове. Как котенка: маленького, доверчивого и абсолютно беззащитного. И я погладил Ирину по голове. Этот простой жест, безобидный и, наверное, слишком обыкновенный для изъявления чувств, был воспринят ею неожиданно благодарно. Она подняла на меня повлажневшие глаза и улыбнулась.

– Все будет хорошо, – сказал я, не найдя ничего более убедительного.

– Да? – доверчиво спросила она.

– Конечно, – ответил я.

Глава 2. Первый допрос, или Почему продюсер Лисянский передумал

Режиссера Альберта Андреевича Пиктиримова – а с ним я решил поговорить первым (пока не отменили подписку о невыезде и не посадили в следственный изолятор) – мы нашли на съемочной площадке. Ирина, конечно, была рядом со мной. Ей не терпелось как можно быстрее заняться выручкой отца, а кроме того, в ее обществе было легче проникнуть на съемочную площадку: как-никак она – дочь режиссера!

Потоптавшись, я стал внимательно наблюдать за съемочным процессом.

Ах, как же хороша Аленина! Наталья Валерьевна была из категории тех женщин, которые с возрастом приобретают некую магию притяжения, против которой мужчины просто не могут устоять. Не устоял, видимо, супротив ее чар и покойный Марк Лисянский, оставив ради Алениной молодую гражданскую жену, с которой прожил неполных два года.

Эпизод, который снимался прямо на улице, рассказывал о встрече главной героини, недавно вышедшей из тюрьмы, со своим бывшим мужем, которого играл Александр Самойленко. По сценарию именно благодаря его «стараниям» потеряла свой бизнес и угодила за решетку героиня Натальи Алениной. Она, по ходу сюжета, пока еще не знает об этом, но уже кое о чем догадывается…

– Камера. Мотор, – услышал я бодрый командный голос и посмотрел в сторону говорящего. Обладателем зычного голоса оказался худощавый человек сорока с небольшим лет в какой-то кургузой затертой курточке без рукавов и серой кепке, надвинутой на самые брови. Из-под козырька торчал большой нос, и он вместе с кургузой курточкой и длинной шеей невольно напомнил мне образ Буратино. Правда, вместо «Азбуки» под мышкой у нашего Буратино была кожаная коричневая папка. Наверное, там лежал сценарий фильма. А в другой руке он держал мегафон. Это и был режиссер Альберт Андреевич Пиктиримов.

После команды режиссера на улице появилась Аленина. Актриса была в простеньком цветастом платьице, делающем ее молодой и близкой зрителю. Героиня Алениной посмотрела на вывеску продуктового магазина на противоположной стороне улицы, нервно сглотнула слюну (очевидно, она была сильно голодна) и сунула руку в кармашек платья. Достав несколько смятых бумажек и быстро пересчитав их, она хотела было перейти улицу, но в это самое время из магазина вышел с полным пакетом покупок герой, которого играл Самойленко. Он постоял немного возле входа, потом неторопливо закурил, очевидно, кого-то поджидая.

Аленина остановилась, глядя во все глаза на героя Самойленко. Вот она сделала шаг, еще один, столь же нерешительный…

– Стоп! – вдруг сказал в «матюгальник» Пиктиримов. – Наташа, подойди, пожалуйста.

Аленина подошла к Альберту Андреевичу.

– Наташа… Ты несколько часов назад приехала в родной город. У тебя ничего нет, кроме нескольких десятков рублей, это надо понимать… – начал ей говорить Пиктиримов.

– Мне это знакомо, – неожиданно возразила актриса.

Режиссер лишь сдержанно кивнул:

– Ты голодна, хочешь зайти в магазин и купить булку и тут ты видишь своего бывшего мужа. Радость! Вот то, что поначалу должно отразиться в твоих глазах. Но всего лишь на секунду – нет, на долю секунды! Это должна быть вспышка. Если бы ты была прежней, ты бы тотчас бросилась к нему, кинулась на грудь вся в слезах. Но ты была в таком месте, которое научило тебя притуплять эмоции и контролировать их. Потому что за ними могут быть последствия. Ты разучилась доверять людям и научилась в них сомневаться. Кроме того, внутри тебя зреет мысль, что именно твой муж виноват в том плохом, что с тобой произошло за последнее время. И эта вспышка радости в глазах при виде мужа проходит, уступая место холодности и раздумью, смешанному с расчетом… Понимаешь меня?

– Кажется, понимаю, – охотно откликнулась Аленина.

– Тогда этот эпизод снимаем еще раз.

Аленина вернулась на свое место.

– Камера. Мотор, – сказал в «матюгальник» Пиктиримов.

Аленина вновь пошла по улице. Вот она замечает вывеску магазина, сглатывает слюну, подсчитывает деньги. И видит выходящего из магазина лощеного мужчину, своего бывшего мужа. Взгляд ее вспыхивает невольной радостью и надеждой, но мгновенно тухнет. Подавшееся было вперед тело застывает, взгляд героини становится холодным и острым, и она проходит мимо магазина, краем глаза обратив внимание на вышедшую из магазина свою бывшую лучшую подругу, которую и поджидал герой актера Самойленко. Героиня Алениной понимает, что эти двое и есть истинные разрушители ее судьбы, но внешне это никак не проявляется, и только на миг, опять на миг, в ее взгляде зритель видит боль и отчаяние.

Героиня Алениной проходит мимо магазина, Самойленко с новой супругой садятся в дорогой автомобиль и уезжают. А Аленина идет спокойно, и хотя идти ей некуда, зрителю видно, что путь ею уже выбран. Это путь мести и восстановления справедливости…

– Стоп. Снято, – прозвучал голос Пиктиримова.

Этот эпизод был сыгран Алениной гениально. Все участники съемочного процесса это прекрасно осознавали, и тишина, которая несколько мгновений стояла на съемочной площадке, была этому свидетельством. А потом раздались неожиданные и громкие аплодисменты, как если бы действо происходило где-то на премьере столичного театра.

– Молодец, Наташа, – удовлетворенно констатировал Пиктиримов и жадно закурил.

– Идем, – непринужденно сказала мне Ирина, и мы подошли к Альберту Андреевичу. – Привет, – эти ее слова были уже обращены к отцу.

– Привет, – просто ответил Пиктиримов.

– Вот тот человек, о котором я тебе говорила, – Ирина кивнула в мою сторону. – Познакомься, Русаков Аристарх Африканович…

– Как? – удивленно вскинул голову Пиктиримов, – Аристарх, да еще Африканович?

– Именно так, – подтвердил я, – Африканыч. Поскольку моего отца звали Африкан.

– Занятно, – ответил Альберт Андреевич, весьма слабенько пожимая мою руку и разглядывая меня. – Никогда бы не подумал, что такое сочетание имени и отчества возможно. Значит, вы человек особенный. Таких людей видно даже по имени, а следовательно, вы были бы весьма полезны кинематографу. Да и фактура у вас подходящая… А вы, молодой человек, не хотели бы сняться у меня в эпизоде? – вдруг спросил он.

– Зачем? – Я удивленно посмотрел на Пиктиримова. – У вас не хватает актеров?

– Хватает, даже с избытком, – усмехнулся Альберт Андреевич и посмотрел на дочь: – А он у тебя… хорош. Самодостаточный господин. В наше время это уже редкость.

– Аристарх согласился тебе помочь, – нетерпеливо произнесла Ирина.

– А он может? – с сомнением спросил Пиктиримов, переведя на нее взгляд.

– Представь себе, – ответила она с некоторым вызовом. – И ты сейчас очень глупо себя ведешь, – добавила она с легким раздражением. – Это не ты снисходишь до разговора с Аристархом. Это он пошел тебе навстречу, согласившись помочь.

– Ну, хорошо, сдаюсь, – Альберт Андреевич как-то сразу сник, ореол значимости, что его окружал, мгновенно улетучился, и перед нами предстал просто худощавый человек в обыкновенной кепке, немного усталый, нервничающий, что он с невероятным трудом скрывал, и с большой опаской ожидающий неприятностей, которые вот-вот должны были обрушиться на его голову. Он медленно взял «матюгальник», медленно поднес его ко рту и весьма неуверенно сказал в него: – Перерыв сорок минут.

Мы прошли в походный режиссерский вагончик, довольно уютный, где человек творческий мог бы укрыться от посторонних глаз: выпить кофе, почитать сценарий, отдохнуть на коротком диванчике или провести индивидуальную беседу с актером, настраивая его на роль. Пиктиримов закрыл дверь, налил себе из термоса кофе, присел на диванчик, закурил, посидел так с минуту, отхлебывая кофе и сопровождая каждый его глоток глубокой затяжкой, после чего, очевидно, решившись, посмотрел на меня и твердо произнес:

– Я готов. Спрашивайте.

Я кивнул и задал первый интересующий меня вопрос:

– Альберт Андреевич, кто именно пригласил в ресторан «Ерема»: вы Лисянского или он вас?

– Эта была моя идея, – спокойно ответил Пиктиримов и добавил: – Вернее, я пригласил Марка Лисянского поговорить, а ресторан он выбрал сам.

– То есть инициатором разговора были вы? – задал я уточняющий вопрос.

– Получается так, – ответил режиссер.

– О чем вы хотели поговорить с Лисянским? – спросил я.

Пиктиримов ответил не сразу:

– Мы хотели поговорить о главной роли… Вернее, об актрисе, выбранной на главную роль.

– Вы имеете в виду Аленину?

– Именно.

– А что, вам не нравилось, как она играет, и вы хотели предложить другую актрису на главную роль в фильме? – спросил я.

– Не так, – Альберт Андреевич тяжело вздохнул и произнес: – Все обстоит как раз наоборот, это Марк хотел предложить новую актрису вместо Наташи.

Я в упор посмотрел на режиссера:

– Странно… Но ведь главным условием съемок фильма, предложенного вам Лисянским, было именно то, что вы снимаете Аленину в главной роли, разве не так? – удивился я.

– Все так, – ответил Пиктиримов. – Но буквально за день до нашей встречи в ресторане он позвонил мне и сказал, что требует заменить Аленину любой другой актрисой на мое усмотрение. Он заявил мне это таким тоном, что сомневаться в его твердых намерениях не приходилось. – Альберт Андреевич опять тяжко вздохнул. – К тому же я хорошо знаю Марка, то есть… знал, и если уж он что-то вбил себе в голову, то переубедить его практически невозможно. Но я все же решил попробовать, конечно, не по телефону, и предложил ему встретиться и поговорить. Понимаете, все было очень серьезно, – Альберт Андреевич посмотрел на меня, – смена актрисы влечет за собой изменение всего процесса съемок. Все надлежало начинать заново. В результате чего получится уже совершенно другой фильм, отличный от задуманного. Меня это не устраивало. К тому же литературный сценарий будто бы нарочно был написан под Наташу Аленину…

– И что, пришлось бы еще переделывать и сценарий? – поинтересовался я.

– Вне всякого сомнения. Понимаете, – снова произнес Альберт Андреевич и отхлебнул уже остывший кофе, – помимо литературного сценария существует еще и режиссерский сценарий. По крайней мере, я его всегда пишу. В отличие от литературного мой режиссерский сценарий был уже специально написан для Алениной и под нее. И смена главной героини повлекла бы переписку этого сценария, да что там переписку, – Пиктиримов глубоко затянулся сигаретой, – замена главной героини означала бы необходимость написания нового режиссерского сценария, уже под другую актрису. А лучше Алениной на эту роль я никого не видел и не вижу. Она ведь актриса выдающегося таланта. Яркая! Сильная! С непростой биографией и характером. Каких совсем немного осталось. Такой фильм только ей под силу. К тому же мы нашли с ней полное взаимопонимание, настроились уже на одну волну. Если же поменять сценарий, да еще и актрису, – он немного помолчал, – то получится уже совершенно иной фильм. А я хотел снимать именно этот фильм и именно с Алениной. Вы понимаете меня?

– Да, – не сразу ответил я. – Получается, что если бы у вас в фильме в главной роли снималась, к примеру, Чулпан Хаматова, был бы один режиссерский сценарий. А если бы главную роль играла, скажем, Елизавета Боярская, то сценарий был бы совершенно другим.

– Совершенно верно! Вы правильно ухватили мысль. – Пиктиримов был, кажется, очень доволен, что я понял, о чем он мне перед этим говорил. – Режиссерские сценарии фильма, где эти женщины играли бы одни и те же главные роли, были бы во многом различными, поскольку Хаматова и Боярская тоже очень разные актрисы…

– А скажите, Альберт Андреевич, что заставило Лисянского так полярно поменять свое требование? – задал я режиссеру новый вопрос, – Сначала он хочет, чтобы Аленина снималась в главной роли. А потом вдруг меняет свое условие на совершенно противоположное и требует от вас, по вашим же собственным словам, «заменить Аленину любой другой актрисой на ваше усмотрение»? Чем была вызвана такая кардинальная перемена? Он вам об этом сказал?

– Увы, не посчитал нужным, – не сразу ответил Пиктиримов. – Я задал ему подобный вопрос одним из первых, как только мы встретились с ним в ресторане. Марк мне только буркнул что-то невразумительное, и все.

– А что он вам буркнул? – быстро спросил я.

– Не помню уже точно… – неопределенно промолвил режиссер.

– И все же надо вспомнить, Альберт Андреевич, – безапелляционно заявил я. – Это крайне важно.

Пиктиримов опустил голову и надолго задумался. Мы все трое молчали. Я и Ирина – чтобы не помешать ее отцу вспоминать. А Альберт Андреевич, очевидно, прокручивал весь разговор в ресторане, что было, впрочем, на пользу и ему как «допрашиваемому», и мне как ведущему допрос и расследование в целом…

Наконец режиссер поднял голову и уткнул в меня острый взгляд.

– Вспомнили? – спросил я с надеждой.

– Да, – охотно ответил Альберт Андреевич. – Когда я спросил Марка, почему сначала он настаивал, чтобы Аленина снималась в главной роли, а теперь требует ее заменить, он ответил, что передумал в связи с вновь открывшимися обстоятельствами.

– Передумал «в связи с вновь открывшимися обстоятельствами»? – переспросил я. – Хм, прямо как в следственном протоколе.

– Да, именно так он и сказал, – подтвердил Пиктиримов.

– И что это за обстоятельства? – спросил я.

– Вот этого я не знаю.

– Может, он поссорился с Алениной? – предположила Ирина. – В смысле крепко поссорился.

Альберт Андреевич посмотрел на нее и развел руками:

– Не могу знать.

– Придется задать этот вопрос самой Алениной, – сказал я. – Гадать не стоит, все равно ничего не выгадаем. А скажите, Альберт Андреевич, – я всем корпусом повернулся к режиссеру, – ведь ваш разговор с Лисянским происходил на повышенных тонах? Вы явно ругались?

– Да, было такое… Когда Марк сказал, что своего решения не изменит, – ответил Пиктиримов. – А что мне оставалось делать? Я был весь на нервах. Сами понимаете, какой это был для меня сюрприз.

– И чем все закончилось? – спросил я.

– Мы разругались в пух и прах, – пожал плечами режиссер. – И ушли из ресторана, очень недовольные друг другом. Я даже не представлял, как нам вновь налаживать отношения.

– Когда вы уходили, вы точно видели, что Лисянского никто не поджидал? – задал я новый вопрос.

– Я и не смотрел в его сторону, – признался Альберт Андреевич. – Мы расплатились каждый сам за себя и ушли. Я даже не знаю, ждала ли его машина или он пошел пешком.

– А вы? – поинтересовался я.

– А я стал ловить мотор, – сказал режиссер.

Я немного помолчал, а потом, глядя мимо Пиктиримова, произнес:

– Альберт Андреевич, на допросе вас спрашивали, грозил ли Марк Лисянский вам тем, что заберет деньги из проекта?

Вопрос был, как говорится, на засыпку. Если сейчас режиссер ответит, что такого вопроса ему не задавали, то наверняка соврет, поскольку не задать такого вопроса после того, как стало известно, что Лисянский и Пиктиримов разругались в ресторане, следователь не мог. Не мог он не задать такого вопроса еще и по причине того, что Альберт Андреевич становился главным подозреваемым. Если же Пиктиримов скажет, что Лисянский и не думал забирать обратно деньги и их разговор шел только относительно замены Алениной на другую актрису, то это тоже, скорее всего, будет неправдой, поскольку в случае несогласия Пиктиримова заменить Аленину другой актрисой единственным рычагом воздействия на режиссера будет угроза изъятия денег из проекта. Да-а, не хотел бы я сейчас оказаться на месте отца Ирки.

– Ну, это уже не так просто сделать, – после некоторой паузы уклончиво отреагировал Альберт Андреевич.

– Но все-таки возможно? – продолжал я настаивать на ответе.

Ирина тоже как-то напряглась, понимая, что сейчас наступил наиболее важный из всего нашего с ее отцом разговора момент.

– Ну да, такое возможно… – убито произнес Пиктиримов.

– И вам задавался такой вопрос?

– А почему я, собственно, должен вам все выкладывать? – вдруг взъерепенился Альберт Андреевич.

– Потому что он твой друг, – живо вмешалась в разговор Ирина. – И он хочет тебе помочь.

– Да не нужно мне ничьей помощи, – заявил Альберт Андреевич и зло посмотрел на меня. – Я сам во всем разберусь. Марка я не убивал, и на суде меня оправдают. Я даже не сомневаюсь в этом.

– Тогда я советую вам, Альберт Андреевич, нанять очень хорошего адвоката, – сказал я и сделал вид, что не собираюсь больше продолжать разговор. – Поначалу я тоже думал, что тюрьма вам не грозит. Теперь я начинаю в этом сомневаться…

– Отец, если тебя арестуют и предъявят обвинение в убийстве, никакого фильма уже не будет, – снова встряла в разговор Ирина. – Ты что, этого добиваешься?

– Мне, похоже, уже ничто не сможет помочь, – ответил Альберт Андреевич. – Возможно, это мой конец. Конец всему.

– Ты знаешь, – она сурово посмотрела ему прямо в глаза, – мать правильно сделала, что ушла от тебя.

– Это почему же? – Пиктиримов готов уже был впасть в отчаяние.

– Потому что ты сдаешься раньше времени, до того, как началась схватка, – выпалила она. – Потому что ты безвольный и слабый…

– Я не слабый, – попытался возразить Альберт Андреевич, но Ирина отмахнулась от него.

– Не слабые до последнего момента борются и сопротивляются обстоятельствам, – жестко произнесла она. – А не поднимают лапки уже тогда, когда еще можно сопротивляться.

Черт побери, как она была прекрасна в этом своем невольном негодовании! Правда, меня всегда немного настораживали в ней эта ее пресловутая твердость характера и упертость в достижении поставленной цели, но в данный момент она была абсолютно права. Понимал это и Пиктиримов.

– Хорошо, что ты от меня хочешь? – произнес Альберт Андреевич, глядя на дочь.

– Я хочу, чтобы ты помог сам себе, – просто ответила Ирина. – С нашей помощью.

Она посмотрела на меня. Вслед за ней обратил на меня свой взор и Пиктиримов.

– Ты ему веришь? – спросил Ирину режиссер.

– Конечно, – не раздумывая, ответила Ирина.

После этих слов у меня где-то в центре груди стало растекаться благостное тепло. И что-то похожее на гордость. За себя. Что я могу вызывать доверие у таких красивых девушек, каковой является Ирина. Вернее, у конкретной девушки, дочери режиссера по имени Ирина…

– Да, следователь задавал мне такой вопрос, – выдавил из себя Альберт Андреевич.

– И что вы ему ответили? – быстро спросил я.

– Что вопрос об изъятии денег из проекта не стоял, – ответил Пиктиримов. – И разногласия у нас возникли лишь по поводу изменения сценария.

– А как было на самом деле? – посмотрел я в упор на режиссера.

Альберт Андреевич выдержал мой взгляд и перевел глаза на дочь. Ирина кивнула, и Пиктиримов, выдохнув, ответил:

– А на самом деле он сказал, что если я не заменю Аленину, то никакого фильма вообще не будет, поскольку он откажется его финансировать и заберет деньги из проекта. Все!

Наступило молчание. Ирина нахмурилась и старалась не смотреть на отца. Пиктиримов закурил и посмотрел на часы.

– До окончания перерыва осталось пять минут, – негромко произнес он. – Мне нужно быть на площадке.

– Мы успеем, – заверил я режиссера. – Сегодня вам еще много осталось снимать?

– Два ключевых эпизода, – ответил Альберт Андреевич.

– А потом вы поговорите с Алениной, чтобы она выделила для нас минут пятнадцать? – спросил я.

– Поговорю, – сказал Пиктиримов.

– Что ж, подведем итоги, – после небольшой паузы проговорил я. – Итак, вы пригласили для разговора вашего продюсера Лисянского, чтобы постараться убедить его не снимать Аленину с главной роли, потому как весь процесс съемок, режиссерский сценарий и вообще ваше видение фильма – все уже было выстроено под нее. Так?

– Именно, – коротко ответил Альберт Андреевич.

– Лисянский согласился поговорить с вами и выбрал для встречи ресторан «Ерема», – продолжил я. – Вечером вы встречаетесь, начинаете разговор, который вскоре приводит вас обоих к полному и взаимному непониманию. Вы не желаете снимать Аленину с главной роли, Лисянский не хочет, чтобы она в этой роли снималась. Причину изменения своего решения он не называет. Говорит только, что открылись некие таинственные обстоятельства, после чего он становится категорически против ее участия в фильме. К консенсусу вы не приходите, и Лисянский грозится выйти из проекта, забрав деньги. Положение явно угрожающее. И для вас, и для Натальи Алениной. Разругавшись, вы с Лисянским расстаетесь, даже не прощаясь, как непримиримые враги. Если кто-то не пойдет навстречу, то вашей дружбе придет конец. Конец придет и самому фильму. Но идти навстречу никто не хочет. Вы оба настроены очень категорично и не собираетесь менять своих решений. Но результат вашей встречи в ресторане «Ерема», Альберт Андреевич, явно не в вашу пользу: командует парадом все же продюсер Лисянский. День-два, и если вы не сообщите ему, что Аленина в фильме больше не играет, он закроет проект. И вдруг тем же вечером, точнее уже ночью, Марка Лисянского убивают тремя выстрелами в грудь. Причем смертельным было только одно ранение. Это значит, стрелял явно не профессионал. Причем его не ограбили, а посему стреляли в него не для того, чтобы испугать, а непременно чтобы убить. Кому была выгодна смерть Лисянского? Правильно, вам и Наталье Алениной. Ведь как только не стало Лисянского, исчезла необходимость убирать Аленину с главной роли, переписывать режиссерский сценарий и так далее. И денег из проекта уже никому не вынуть.

– Вот только все дело в том, что я не убивал Марка, – тихо произнес Пиктиримов. – У меня даже в мыслях не было ничего подобного.

– Да, Аристарх, отец не убивал, – снова вмешалась Ирина.

– Я понял, понял… Мой расчет отнюдь не строится на том, что это вы убили вашего продюсера, – примирительно произнес я, посмотрев на режиссера. – Значит, его убила Аленина. Больше никому его смерть невыгодна.

– А его бывшая жена? Ну, эта… – Ирина запнулась и посмотрела на Пиктиримова.

– Светлана Аркадьевна, – подсказал дочери Альберт Андреевич.

– Ну да, Светлана Аркадьевна, которую Лисянский бросил, уйдя к Алениной.

– А ей зачем его убивать? Какой мотив? – посмотрел я на Ирину. – Развод не повод, чтобы убить. Деньги, что ли?

– Мотивом не всегда служат деньги… – заметила Ирина. – Это может быть…

– Знаю, знаю: месть, ревность, любовь даже… – не дал я ей договорить. – А здесь тогда что?

– Месть, – твердо проговорила Ирина. – Женщины, поверь, умеют мстить…

– Верю, – ответил я, встретившись со взглядом Ирины. – Значит, лиц, подозреваемых в убийстве продюсера Марка Лисянского, у нас трое. Это режиссер Пиктиримов, актриса Аленина и бывшая гражданская жена продюсера Лисянского Светлана Аркадьевна.

– Двое подозреваемых, – поправила меня Ирина.

– То есть? – не понял я.

– У нас с тобой двое подозреваемых: актриса Наталья Валерьевна Аленина и бывшая гражданская жена Лисянского Светлана Аркадьевна, – жестко произнесла Ирина. – Причем они могли убить и не сами, а нанять кого-нибудь за деньги.

– Ну да, двое, – согласился я (наверное, как-то не очень убедительно для отца и дочери), вспомнив, что у нас с Ириной имеется изначальная установка на то, что Альберт Андреевич к убийству своего продюсера не причастен никаким боком. – Так вы поговорите с Натальей Валерьевной, чтобы она согласилась ответить на наши вопросы? – напомнил я Пиктиримову.

– Поговорю, – буркнул Пиктиримов, недовольный, очевидно, тем, что я все-таки не исключаю его причастность к убийству Лисянского.

– А вы позволите подождать ее здесь, у вас? – попросил я.

– Да, конечно, – ответил Альберт Андреевич. – После съемок я ее к вам сюда и приведу.

– Это было бы здорово, – улыбнулся я. – Спасибо, Альберт Андреевич.

Когда режиссер вышел, Ирина недобро посмотрела на меня и сказала:

– Ты же не думаешь, что именно Пиктиримов убийца?

– Не думаю, – соврал я.

– Не ври, если не умеешь, – быстро раскусила меня Ирина. – Так вот, я заявляю тебе: отец не убивал. Поверь мне.

– Тебе верю, – сказал я.

– А ему? – спросила Ирина.

– А ему пока не очень, – сказал я сущую правду.

– Ну, если ты мне веришь, то должен верить и ему, – заключила Ирина. – Я его не выгораживаю. Просто знаю, что он не мог убить и никого не убивал.

– Нет? – посмотрел я на нее.

– Нет, – ответила Ирина.

– А что ты тогда делаешь? – спросил я.

– Что я делаю? – Взгляд Ирины смягчился, и следующую фразу она произнесла более мягко: – Просто я не хочу, чтобы ты в своем расследовании этого дела направился по ложному пути. Это отнимет у нас время, которого и так не очень много.

– Хорошо, – решил я принять ее точку зрения. – Значит, будем подозревать только Аленину и эту, как ее… Светлану Аркадьевну.

– Вот и отлично. – Ирина улыбнулась и чмокнула меня в щеку: – Я в тебя верю.

На что я голосом Михаила Горбачева ответил:

– И это правильно…

Пиктиримов вернулся в вагончик через полтора часа. Один.

– А где Аленина? – спросила его Ирина.

– Она не придет, – глухо ответил Альберт Андреевич.

– Почему? – как бы между прочим поинтересовался я, хотя то, что нам не удастся побеседовать с Алениной, меня отнюдь не обрадовало.

– У нее после съемок разболелась голова, – сообщил Пиктиримов. – Так бывает…

– Все ясно, – сказала Ирина и выразительно посмотрела на меня. – Она с нами просто не хочет разговаривать. Или боится…

– Не факт, – сказал я.

– Факт, – не согласилась со мной Ирина. – Ну что, убедился?

– В чем? – не понял я ее выпада.

– В том, что отец не виноват? – ответила Ирина. – Он ведь с нами поговорил и рассказал все, о чем ты его спрашивал…

Я промолчал.

– Ну, может, у нее и правда разболелась голова, – не очень уверенно произнес Альберт Андреевич. – Все-таки было отдано много душевных сил, личных переживаний.

– Ага, разболелась, – усмехнулась Ирина. – Она просто боится с нами разговаривать.

– Ну а чего ей нас бояться? – пожал я плечами. – Мы не полиция, не прокуратура. Она может попросту не хотеть с нами говорить. Потому что ни во что нас не ставит…

– Если так, то это она зря, – задумчиво произнесла Ирина.

– А дочь ее, Маша? – задал я вопрос Пиктиримову. – Она на площадке?

– Наверное, – ответил Альберт Андреевич.

– У нее-то, может, голова не разболелась? – спросил я с некоторой надеждой.

– Я понял, – произнес режиссер и исчез.

Вернулся Пиктиримов опять один.

– Что, и у Маши тоже разболелась голова? – не без сарказма спросила отца Ирина.

– Нет, – ответил режиссер. – Впрочем, я не знаю. Знаю только, что она вместе с Алениной уже уехала домой.

– А где они живут, ты знаешь? – спросила Ирина.

– Знаю, – сказал Альберт Андреевич.

– Завтра у тебя съемки есть? – поинтересовалась Ирина.

– Есть, конечно, – ответил Пиктиримов. – Вечерние…

– Отлично. Давай адрес, и мы пошли, – безапелляционно сказала моя подруга, решив и за себя, и за меня, как она это часто проделывала. Впрочем, спрашивать Пиктиримова мне больше было не о чем, и после того, как Альберт Андреевич записал на бумажке адрес Алениной и передал ее дочери, мы попрощались и ушли.

– Сегодня мы к ним не поедем, – сказал я Ирине, когда мы вышли из режиссерского вагончика. – Поскольку нас все равно не примут. Даже если бы у Алениной эта мигрень прошла.

– Конечно, не поедем, – согласилась Ирина. – Поедем к ним завтра. С утречка. Пока дневные заботы еще не вызвали головных болей, – добавила она не без сарказма.

Я промолчал. Потому что перечить девушке было бесполезно.

– Я сегодня ночую у тебя, – так же безапелляционно заявила она.

– Хорошо, – ответил я. Против этого ее решения я ничего не имел против. И даже наоборот.

Глава 3. Несостоявшийся поцелуй, или Допрос второй

– Вставай, соня!

Вот ведь… А мне так хотелось досмотреть до конца этот сон про мое детство и Светку Шилохвостову из пятого «Б». Она мне нравилась, и однажды я назначил ей свидание недалеко от школы, в сквере, у никогда не работающего фонтана с мраморным лебедем и чашей из облупившейся стеклянной мозаики. Я не надеялся, что Светка придет, и ждал ее так, для очистки совести. Но она вдруг пришла! Опоздав, конечно, как и положено уважающей себя барышне, почти на пятнадцать минут. Я был растерян и совершенно не представлял, что делать, что говорить, куда идти. Язык будто присох к гортани, а руки и ноги сделались ватными и непослушными, хотя мужичком я был довольно спортивным и весьма ловким.

Светка то ли почувствовала мое состояние, то ли внутри у нее включилась какая-то природная мудрость, которая имеется у всех женщин любого возраста (ее надо только уметь или хотеть включать), и она взяла инициативу в свои руки, против чего я совершенно не возражал. Мы гуляли по городу, разговаривали об учебе, учителях, о том, что нас ждет, когда мы повзрослеем. Мне было ужасно интересно с ней. Как юному человеку с человеком уже взрослым и опытным, знающим то, чего не ведаю я. Впрочем, наверное, она и была взрослей меня. С девочками всегда так…

Был уже вечер, когда мы прощались. Я проводил ее до дома, и она поцеловала меня в щеку.

– Спасибо, – сказала она и повернулась, чтобы уйти.

– За что? – спросил я.

– За прекрасный день, – по-взрослому ответила она и посмотрела мне прямо в глаза.

Я взял ее за руку, приблизился и потянулся к ней губами. Еще миг, и я поцелую ее, и этот поцелуй свяжет нас крепко-крепко, может, навсегда, чего мне и хотелось в тот момент. Я уже чувствовал ее яблочный запах и нежность бархатистой кожи. Сейчас мои губы коснутся ее щеки, и мы со Светкой уже никогда не расстанемся…

– Вставай, я тебе говорю…

Поцелуя не случилось. Как не случилось тогда, когда я в первый и последний раз провожал Светку Шилохвостову домой… У меня с ней вообще ничего не случилось. А жаль. Могла бы получиться красивая история, которую мы бы потом рассказывали своим детям, а то и внукам. В жизни всегда так – многое из задуманного не случается, словно вмешиваются какие-то внешние силы, неведомые нам.

Я открыл глаза и увидел Ирину. Она была уже одета и держала в руке чашечку кофе.

– Пей кофе, быстро умывайся, одевайся и пошли, – заявила она, и в ее голосе прозвучали знакомые нотки маминого голоса. Мама так безапелляционно говорила, когда собирала меня в ненавистный садик. Конечно, не предлагая сначала испить кофе.

Я сел на постели, принял из рук Ирины чашечку с кофе и сделал глоток. Кофе был горячий, но пить можно. Удивительное дело: как это у Ирины получается именно так, как надо мне и как я больше всего люблю. Я ведь никогда не говорил ей, что мне нравится кофе такой-то температуры и такой-то крепости. Как не говорил и многое другое, что она про меня знала. Вот только откуда?

Аленина с дочерью жили в особняке Лисянского в Мякинино, куда он перебрался от своей гражданской жены после того, как сошелся с Натальей Валерьевной. Светлана Аркадьевна также проживала в клубном поселке Рублево-Мякинино. Очевидно, Лисянский расстался с ней мирно, без битья посуды и мордобоя, иначе он не поселился бы со своей новой пассией столь близко от бывшей, хоть и гражданской, но супруги.

Нам долго не хотели открывать. Как потом оказалось, Наталья Валерьевна надеялась, что к домофону подойдет дочь, а Маша рассчитывала, что нам ответит мать. Ну всегда так!

Наконец в домофоне раздался голос Алениной:

– Вы кто?

Ирина посмотрела в камеру над входом и сказала:

– Я дочь Альберта Андреевича Пиктиримова. Со мной мой друг журналист Русаков. Нам надо с вами поговорить.

Наступило молчание. Наверное, Аленина раздумывала, пускать нас или гнать взашей, но как не пустить дочь своего режиссера? Для этого нужны веские основания, которых у Натальи Валерьевны не имелось. И калитка в воротах открылась.

Мы прошли по гравийной дорожке к двухэтажному деревянному коттеджу, исполненному в псевдорусском стиле, правда, без особых вычурностей и аляповатости, почему-то выдаваемой за национальный колорит. Очевидно, у Лисянского был неплохой вкус, если он выбрал для себя и новой семьи не чужеземные «резиденции» и таунхаусы, а добротный русский дом с гектаром земли и вековыми соснами и голубыми елями на участке.

Мы поднялись на крыльцо и подошли к дубовым дверям. Тотчас раскрылись входные двери, и перед нами предстала Наталья Валерьевна Аленина собственной персоной. На ней не было ни капли макияжа, и ее природная славянская красота идеально гармонично сочеталась с шелковым пеньюаром, поверх которого был накинут шелковый же халат. Наталья Валерьевна улыбнулась и несколько виновато произнесла:

– Простите, что заставила вас ждать. Но, согласитесь, для визитов еще немного рановато. К тому же, – добавила она, – мы с дочерью попросту еще спали…

– Это вы нас простите, что мы так рано, – улыбнулась в ответ Ирина, выбравшая для своего поведения тактику светской дамы. – Просто мы узнали, что вечером у вас съемки, вот и решили посетить вас с утра пораньше, дабы ни вас, ни нас не поджимало время.

Мы вошли в большой холл, переходящий в каминный зал, и уселись на кожаных диванах друг против друга. В конце зала возле самого окна находилась широкая деревянная лестница, ведшая на второй этаж. Гостиная была отделана в модном ныне среди небедных людей экостиле. То есть ни пластика, ни искусственного камня или плитки и прочих ненатуральных материалов не было и в помине.

– Познакомьтесь, – сказала Ирина, указав на меня Алениной, – это мой друг – телерепортер Аристарх Русаков.

– Наталья, – подала мне свою руку Аленина, и я с напускным благоговением ее пожал. Конечно, несильно, а так, слегка.

– Аристарх обладает большими дедуктивными способностями, – начала Ирина светскую беседу. – Он любезно согласился помочь моему отцу выпутаться из… сложного положения, в которое он попал в связи с убийством вашего… – Ирина сделала вид, что не может подобрать нужного слова, и в ожидании помощи посмотрела на Аленину. Наталья Валерьевна поняла этот взгляд и произнесла:

– Мужа… Называйте Марка моим мужем, ведь мы создали с ним семью. И к Машеньке он относился как к дочери…

– Спасибо, Наталья Валерьевна, – сказала Ирина и продолжила: – Так вот, мой друг Аристарх согласился помочь моему отцу в том, чтобы найти настоящего убийцу вашего мужа. Мы с Аристархом убеждены, что мой отец ни в чем не виноват…

– Я тоже в этом убеждена, – искренне, как мне показалось, сказала Аленина. – Марк и Альберт Андреевич были добрыми старинными друзьями, и это всем хорошо известно. – После этих слов Наталья Валерьевна перевела свой взор на меня и с интересом спросила: – А вы, Аристарх… э-э-э…

– Зовите просто Аристарх, – охотно помог я актрисе.

– …ведете собственное расследование?

– Ну, как вам сказать… – начал было я, но Ирина не дала мне договорить:

– Ведет, ведет. Просто мы это не очень афишируем.

– А как же полиция? – Аленина задала этот вопрос уже нам обоим. И Ирина ответила за нас так:

– Полиция считает отца главным подозреваемым. И пока не собирается менять своего мнения.

– Печально, – немного посмурнела лицом Наталья Валерьевна.

– Еще как, – согласилась Ирина. – Если отца арестуют, кто будет снимать фильм?

– Да, действительно? – посмотрел я на Аленину. – Как бывает в таких случаях, когда фильм запущен, а режиссер вдруг умирает, ложится в больницу или садится в тюрьму, не приведи ничего этого господь в отношении режиссера Пиктиримова, – добавил я, чтобы показать Ирине, что мои слова ни в коей мере не относятся к ее отцу.

– Тогда продюсер выбирает для съемок фильма нового режиссера, – немного подумав, ответила Наталья Валерьевна.

– А если нет и продюсера? – спросил я.

– Ну, я не знаю… – опять не сразу ответила Аленина.

Мы все трое немного помолчали, пытаясь в уме ответить на мой вопрос. И, похоже, никому в голову не пришло ничего утешительного.

– Значит, вы не верите, что Пиктиримов мог убить вашего… мужа? – задал я новый вопрос, так, для разгона, на который в отличие от предыдущего вполне можно было ответить.

– Нет, не верю, – твердо ответила Наталья Валерьевна.

– А почему? – посмотрел я на актрису.

– Потому что этого он сделать просто не мог, потому что это не в его характере, потому что смерть продюсера Лисянского режиссеру Пиктиримову попросту не выгодна, в конце концов. Ведь Марк финансировал фильм, который бы вернул Альберта Андреевича в обойму действующих режиссеров и сделал его известным и вновь востребованным, – вполне убедительно промолвила Аленина. – Согласитесь, кто же рубит сук, на котором сидит? Пиктиримов человек неглупый и очень, очень талантливый. А убить – значит поставить на своем будущем, на всех своих творческих планах, да и на себе самом крест… Нет, – сделала небольшую паузу Наталья Валерьевна и повторила: – Альберт Андреевич, вне всякого сомнения, никого не убивал.

– А кто тогда мог это сделать? Что вы по этому поводу думаете? – задал я привычный «следовательский» вопрос.

– Этот вопрос мне уже задавал следователь, – произнесла Аленина.

– И как вы на него ответили? – поинтересовался я.

– Я ответила, что не знаю, – вяло произнесла Наталья Валерьевна.

– У вашего мужа не было врагов? – спросил я.

– Наверное, были, – пожала плечами актриса. – У богатых людей всегда есть враги и недоброжелатели. Так уж устроен наш российский человек, а зависть – одна из составляющих нашего менталитета.

– То есть назвать фамилии людей, которые могли бы являться врагами продюсера Марка Лисянского, вы никак не можете? – задал я уточняющий вопрос.

– Увы, к сожалению, – ответила Наталья Валерьевна.

– Скажите, а где вы были тем злополучным вечером, когда вашего мужа… когда ваш муж встречался со своим другом и режиссером Пиктиримовым? – спросил я.

Аленина с каким-то странным и исполненным то ли негодования, то ли возмущения интересом посмотрела на меня и криво усмехнулась. На ее приятном лице на мгновение обозначились жесткие черточки, что явно выказывало ее недовольство столь нелицеприятным вопросом. Нет, это был не испуг, не растерянность и не удивление. Это было затаенное раздражение и даже, как мне показалось, некая затаенная злость.

– Следователь задавал мне и этот вопрос, – насмешливо произнесла Наталья Валерьевна, когда жесткие черточки на ее лице исчезли. Даже следа от них не осталось. – И я ему ответила, что была здесь, дома, вместе с дочерью и ее другом.

– А друг – это кто? – поинтересовался я.

– А друг – это Стасик Ярошевич, – так же немного насмешливо ответила Аленина. – Он довольно известный молодой актер, в последнее время очень востребованный. Он активно снимается. В «Общаге», например. Вы смотрите этот сериал?

– Нет, – ответил я.

– Почему? – Наталья Валерьевна с удивлением посмотрела на меня. – Его смотрят все молодые люди.

– Ну, может, я не так уж и молод, – сказал я. – Да и занят я сильно в последнее время.

– А вы смотрите? – обратилась Аленина к Ирине.

– Нет, – покачала девушка головой. – Я вообще не смотрю сериалы и, честно говоря, никогда не смотрела.

– Понятно, – несколько печально произнесла Наталья Валерьевна. – Вам тоже некогда, и вы тоже считаете, что смотреть сериалы – значит, без пользы тратить драгоценное время?

– К сожалению, тоже, – улыбнулась в ответ Ирина. – Вы правы: у меня просто нет лишнего времени, чтобы проводить его у телевизора час, а то и два каждый день. А вот фильм с вашим участием я посмотрю с удовольствием, – продолжала разыгрывать из себя светскую барышню Ирина. И это у нее, надо признать, неплохо получалось.

– Дай-то бог, – вздохнула Наталья Валерьевна.

Алиби у Алениной и ее дочери Маши было несомненным. Конечно, надо будет еще поговорить с Машей и этим актером Ярошевичем, но у них вряд ли удастся узнать что-либо новое.

– А хотите посмотреть наш дом? – неожиданно предложила Аленина. – Кстати, – она мельком взглянула на меня, – Марк не оставил никакого завещания, так что в этом доме мы проживаем на птичьих правах. И как только появится какой-нибудь ближайший родственник Марка, нас отсюда, скорее всего, попросят.

Эти слова Алениной меня насторожили. Усадьба Лисянского тянула на три с половиной или даже на четыре миллиона. В долларовом, естественно, исчислении. А может, и в евро – я не особо разбирался в такой элитной недвижимости да еще в этаком шикарном месте. Но вопроса насчет дома – кому он достанется и что будет дальше с самой Алениной и ее дочерью – я не задавал и даже не собирался. Особенно после того, как узнал, что у Алениной, а заодно и у Маши имеется железное алиби в лице популярного актера Ярошевича. Тогда зачем Наталья Валерьевна мне это сказала? Чтобы убедить меня, что никакой материальной выгоды от смерти Марка Лисянского она не имеет, а скорее наоборот? Но зачем об этом говорить, если не спрашивают?

А домик Лисянского был хорош… Из гостиной с камином был арочный вход в столовую размером с половину футбольного поля (так мне показалось). Столовая делилась на зону приема пищи и отдыха и на кухню, оборудованную по последнему слову техники и очень, как ныне принято говорить, эргономичную, а попросту удобную. Также из гостиной можно было попасть в кабинет и на веранду, где стояли плетеный стол с такими же стульями, удобные кресла и диваны. Славно, наверное, вечерами попивать на такой веранде чай из самовара (я видел его на кухне) и вести неторопливые беседы о том и о сем, а иными словами – ни о чем. А еще на первом этаже были туалет, душевая и сауна, то есть все блага, необходимые для здоровья и чистоты тела.

Второй этаж был столь же обширен. Здесь были аж четыре спальные комнаты для домочадцев и гостей, еще один кабинет, скорее всего, в роли библиотеки, два санузла и удобный душ. Жить в таком домике определенно можно, и я, мельком взглянув на Ирину, понял, что она думает то же самое. Вернее, не думает, а хочет иметь такой же дом. Что ж, с ее характером и хваткой это со временем вполне возможно.

Наталья Валерьевна постучала в одну из спален.

– Это комната Маши, – сказала она.

На стук ей никто не ответил. Тогда она приоткрыла дверь и заглянула внутрь. В образовавшуюся щель я успел увидеть большую незаправленную кровать со множеством подушек и подушечек на ней, большого плюшевого мишку, раскинувшегося на кровати, настенную «плазму» необъятных размеров и большую фотографию в рамке, изображавшую улыбающегося кудрявого парня, которого я где-то видел. Фото было безжалостно, крест-накрест перечеркнуто красным фломастером. Наверное, это и был друг Маши актер Стасик Ярошевич, с которым, судя по испорченному фото, у нее случился какой-то разлад, а может, и полный крах отношений. Аленина поспешно закрыла дверь и произнесла извиняющимся тоном:

– Машенька не любит, когда в ее отсутствие кто-то заходит в ее комнату, простите. Наверное, сейчас она в душе.

Мы спустились на первый этаж и снова устроились на прежних местах. Время от времени Аленина вопросительно посматривала на меня, ожидая новых вопросов. Но я молчал. Нет, у меня еще было что спросить у актрисы, но я берег этот вопрос напоследок. Я хотел задать его, когда мы собрались бы уходить. Чтобы бдительность допрашиваемого, в моем случае опрашиваемой, была бы уже усыплена и которая уже успокоилась и считала бы, что все неприятное закончилось. Ну, как это всегда делал в детективных сериалах небезызвестный лейтенант Коломбо в исполнении актера со стеклянным глазом по имени Питер Фальк.

– Вы останетесь с нами завтракать? – спросила Наталья Валерьевна после того, как поговорила с Ириной о ее планах на дальнейшую жизнь.

Ирина посмотрела на меня, и я поспешил ответить:

– Большое спасибо, но нам уже пора.

– Вы сейчас пойдете к Светлане? – посмотрела на меня Аленина, имея в виду оставленную Лисянским гражданскую жену Светлану Аркадьевну.

– Да, мы направляемся к ней, – признался я.

– А вы договорились с ней о вашем визите? – задала вопрос Наталья Валерьевна.

– Нет, – произнес я.

– Тогда вполне может быть, что она вас и на порог не пустит, – заявила актриса.

– А что, эта Светлана такая затворница? – посмотрела на Наталью Валерьевну Ирина.

– Нет, она не затворница, скорее напротив, – с легкой насмешкой произнесла Аленина. – Просто злюка…

– Злюка? – переспросил я. – Почему?

– Ну а как вы думаете? – обратилась ко мне актриса. – Муж, пусть и гражданский, проживший с ней два года, вдруг бросает ее из-за пожилой, как она считает, женщины, ищущей для себя выгоду. Брошенная девушка лишается приличного источника дохода, поскольку сама никогда не работала, к тому же ее, такую красотку, еще никто никогда не бросал. Это серьезный удар по самооценке. Как же после подобного случая оставаться доброй и хорошо расположенной к людям? Да еще к тем, что пришел расспрашивать ее о Лисянском? Так что, молодые люди, приготовьтесь к тому, что вас попросту не примут.

– Спасибо вам за предупреждение, Наталья Валерьевна, – вполне искренне поблагодарил я и поднялся. – Еще спасибо за то, что вы согласились поговорить с нами.

– Все-таки вы к ней пойдете? – спросила Аленина.

– Пойдем, – вздохнул я. – Как говорится, коли взялся за гуж…

Я не договорил и направился к выходу. Ирина пошла за мной, тепло распрощавшись с Натальей Валерьевной и оставив после себя, похоже, весьма хорошее впечатление.

Уже в дверях, как это почти во всех сериях делал лейтенант Коломбо, я обернулся и спросил:

– А вы не знаете, Наталья Валерьевна, о чем ваш муж и Альберт Андреевич разговаривали и даже спорили в ресторане в тот злополучный вечер?

– Нет, – словно упершись в невидимую преграду, застыла Аленина.

А вот это было уже неправдой. Я почувствовал в голосе женщины враждебные интонации. И еще успел увидеть в ее глазах тревогу. Она промелькнула почти так же быстро, как радость в глазах ее героини на съемочной площадке, когда после долгой разлуки она увидела своего бывшего мужа, выходящего с покупками из продуктового магазина.

– До вас мы разговаривали с режиссером Пиктиримовым, – сказал я, пристально следя за ее реакций и уже поняв, что это бесполезно: Наталья Валерьевна мгновенно взяла себя в руки (недаром хорошая актриса!), реагировала так, как и должна была реагировать женщина, которая слышит важную и интересную для нее информацию впервые. – И он рассказал нам, что они с Лисянским крепко повздорили и разошлись, очень недовольные друг другом. Они даже не попрощались…

– Ах, вот оно что… Так это, наверное, они поспорили насчет сценария фильма, – произнесла Наталья Аленина, словно что-то припомнив. – Марк как-то говорил мне, что хотел бы видоизменить в сценарии некоторые сцены. Усилить, что ли… А Альберт Андреевич, наверное, ничего менять не хотел. Обычный рабочий момент. Знаете, – Наталья Валерьевна доверчиво посмотрела на меня, – он ведь просто в восторге от этого сценария и считает его едва ли не верхом совершенства. Я вполне допускаю, что они могли повздорить из-за этого. Но это чисто творческий спор, и я не сомневаюсь, что они пришли бы к общему знаменателю и разрешили бы все недоразумения между собой. Ведь они были добрыми друзьями…

– Да, мы это знаем, – сказал я. – А еще мы знаем то, что ваш муж тогда, в ресторане «Ерема», требовал, чтобы Пиктиримов заменил вас на другую актрису. И из-за этого они крепко поругались, поскольку Альберт Андреевич ничего не хотел менять.

– Этого не может быть, – как мне показалась, делано удивилась Аленина. – Когда Марк выбрал Альберта Андреевича в качестве режиссера для своей картины, то поставил ему непременное условие, чтобы в главной роли в картине снималась именно я. Это было его основное и непреклонное требование к Пиктиримову…

– Именно так, Наталья Валерьевна, – согласился я. – Когда продюсер Лисянский предлагал режиссеру Пиктиримову снимать фильм, условие, что вы в нем будете играть главную роль, было непременным. Пиктиримов против этого требования Лисянского, а тем более против вас ничего не имел. Съемки начались, все шло поначалу очень даже хорошо, но за день до своего убийства Лисянский позвонил Пиктиримову и потребовал, чтобы Альберт Андреевич снял с главной роли вас и начал бы искать на эту роль другую актрису. По этому поводу Пиктиримов и назначил Лисянскому встречу, надеясь убедить его отказаться от своего решения. Ведь он считает вас очень талантливой актрисой.

– Наверное, вы что-то путаете, Аристарх, – мягко произнесла Аленина и как-то с сожалением посмотрела мне прямо в глаза. – Или это что-то путает Альберт Андреевич. В его положении это немудрено.

– А какое у него положение? – теперь уже делано удивился я.

– Ну как какое положение? – пожала плечами Наталья Андреевна. – Пиктиримов на подозрении у полиции, как главный подозреваемый, он последним видел Марка живым… У любого от этого в голове может многое перепутаться.

– Последним продюсера Лисянского видел не мой отец, а тот, кто убил, – с жаром высказала Ирина мнение, которое совсем недавно высказывала мне.

– Конечно, конечно, милочка, – с прежней мягкостью поспешила успокоить девушку Наталья Валерьевна. – Я уже говорила, что ничуть не сомневаюсь, что Альберт Андреевич никак не причастен к гибели Марка. Я лишь хотела подчеркнуть, что при его теперешнем положении он мог что-нибудь перепутать и сказать вам то, чего на самом деле и не было. Он в смятении, а в таком состоянии ошибиться все равно что…

«Два пальца обмочить», – хотел было добавить я, но, конечно, не стал этого делать по причине врожденной интеллигентности. А потом ведь все-таки я разговариваю с дамой.

– …словом, ошибиться в таком его состоянии очень и очень просто, – закончила Аленина.

– Значит, вы ничего не знаете о решении вашего мужа снять вас с главной роли в фильме? – спросил я.

– Не имею ни малейшего понятия, – твердо ответила Наталья Валерьевна. – И уверена, что ничего подобного и быть не могло, – безапелляционно сказала она и добавила: – Честно говоря, вся картина и весь этот новый проект был предпринят Марком исключительно ради меня. Да и с чего Марку вот так, ни с того ни с сего вдруг менять свое решение на совершенно противоположное? Это же нонсенс!

– Он объяснил Пиктиримову это свое решение так: «в связи с вновь открывшимися обстоятельствами», – как бы мимоходом произнес я. – Вы, Наталья Валерьевна, не знаете случайно, что это за обстоятельства такие? – спросил я с сахарной ласковостью в голосе.

– Простите, но я вам уже все сказала, мне нечего добавить, – холодно ответила мне Аленина и уж совсем не по-светски выпроводила: – Кажется, вы уже собрались уходить? Тогда не смею вас больше задерживать.

– Да, спасибо вам, до свидания, – безответно улыбнулась Наталье Валерьевне Ирина.

– До свидания – повторил я за Ириной, правда, без улыбки.

Ответного прощания мы не дождались…

– Послушай, ты зачем ее под самый конец разозлил? – почти прошипела мне Ирина, как только мы покинули усадьбу покойного продюсера. – Ведь все так хорошо шло.

– Значит, на это была причина, – ответил я, на мой взгляд, вполне резонно.

– И какая же? – не менее резонно спросила Ирина.

– Чтобы заставить ее встревожиться. Если она, конечно, причастна к убийству Лисянского, – ответил я. – И если это так, то она станет делать ошибки. Две она уже совершила.

– А если она непричастна? – спросила Ирина.

– А если непричастна, то она просто больше нас к себе не пустит, только и всего, – ответил я.

– Ну, не зна-а-аю, – протянула Ирина. – Какой ей резон убивать Лисянского, который дал ей все да еще собирался вернуть ее в мир кино?

– Резон в том, что это все он собирался у нее отнять, – возразил я своей прекрасной оппонентке. И добавил: – Вместе с миром кино в придачу.

Ирина задумчиво посмотрела на меня, замолчала, и какое-то время мы шли молча.

– А что это за две ошибки, что допустила Аленина? – первая нарушила молчание девушка.

Я думал совсем о другом, и вопрос Ирины застал меня врасплох.

– Прости, ты о чем? – спросил я.

– А ты вообще где? Ты здесь? – недовольно сказала моя подруга.

– Куда же я денусь, – ответил я.

– Что-то не очень похоже, – заметила девушка. – Идешь, о чем-то думаешь, размышляешь, а со мной не делишься. А ведь мы напарники, забыл?

– Ну что ты, – улыбнулся я. – Разве можно забыть о такой прелестной напарнице.

– Но ты обо мне все же забыл, – сухо констатировала Ирина. – Ладно, проехали. Итак, задаю тебе вопрос еще раз, – она шутливо сдвинула брови и придала взору пронзительно-холодное выражение: – Ты упомянул о двух ошибках, которые уже допустила Аленина. А что это за ошибки? Что она соврала нам?

Я с восхищением посмотрел на свою спутницу:

– Браво, напарница! Ты тоже почувствовала, что Аленина говорит нам неправду?

– А что я, по-твоему, совершенная дурочка, что ли? – попыталась обидеться Ирина, но у нее это не получилось. – Аленина явно нам соврала, когда сказала, что не знает о разговоре Лисянского с отцом в ресторане «Ерема» и о том, что продюсер требовал от своего режиссера заменить главную актрису, то есть ее, на другую. И весь ее последующий разговор про сценарий, из-за которого якобы отец и повздорил с Лисянским, не более чем детский лепет. – Ирина приостановилась: – Но это одна ошибка Алениной. А вторая?

– А вторая ошибка Натальи Валерьевны заключается в том, что она заговорила о наследстве, – остановился я вслед за Ириной. – Я ведь ее ни о каком наследстве не спрашивал, а она вдруг стала говорить мне, что усадьба эта ей не принадлежит, что они с дочерью проживают в ней на птичьих правах и любой родственник Лисянского, доказавший свое право на наследство, незамедлительно выбросит их с дочерью на улицу. Зачем она мне это сказала, как ты думаешь?

– А ведь верно, – удивленно произнесла Ирина. Теперь я уже уловил в ее взгляде восхищение. Что ж, когда мной восхищаются прехорошенькие девушки, я обычно не бываю против.

– Ты не ответила на мой вопрос, – с улыбкой заметил я. – Я не спрашивал о том, верно или неверно. Я спросил о том, зачем она завела этот разговор!

– Чтобы показать нам, что материальной заинтересованности у нее не было, а совсем даже наоборот: без Лисянского ей будет намного хуже, чем с ним, – быстро ответила Ирина.

– Молодец, – констатировал я. – Ты очень быстро учишься. Вопрос о наследстве ее очень волновал. Она думала о нем, и это просто прорвалось в разговоре.

Ирина сложила ладони вместе и покорно приклонила к ним голову:

– Благодарю вас, сенсей… Слушай, как ты думаешь, а что это за такие непредвиденные обстоятельства, которые вновь открылись? – после паузы спросила меня Ирина, которую еще не покинули впечатления от разговора с актрисой Натальей Алениной.

Я задумчиво ответил:

– Я тоже думал об этом. Надо полагать, что Марк Лисянский что-то такое узнал про свою новую избранницу Аленину, причем совсем недавно. Поэтому и сказал: «в связи с вновь открывшимися обстоятельствами». А вот что такого он про нее узнал… Это вопрос.

– Может, она изменила ему? – предположила моя любимая подруга. – И Лисянский об этом узнал или увидел ее с любовником, когда они занимались чем-нибудь непотребным?

– Может быть, – согласился я. – Так женщины обычно и поступают со своими любящими их мужчинами-благодетелями: изменяют им. Это у них как высшее выражение благодарности и признательности за любовь и сделанное им добро.

– Не обобщай, пожалуйста, – заметила Ирина, недовольно покосившись на меня.

– Я и не обобщаю, – немедленно парировал я. – Поэтому и сказал: «обычно». Это значит, что исключения все же имеют место быть. Вот ты, например. Ты ведь никогда не поступишь плохо с человеком, который поступает с тобой хорошо, верно ведь?

– А что ты подразумеваешь под словом «хорошо»? – снова покосилась на меня Ирина.

– Ну, учит тебя, берет тебя с собой на расследования… – начал я.

– И все?

– Еще любит тебя, – сказал я и добавил: – По-всякому…

Несколько мгновений она молчала. А потом расхохоталась. Отсмеявшись, сказала:

– Главное, чтобы мужчина не был скучен.

– И? – посмотрел я на нее.

– Что «и»? – спросила она.

– Что дальше-то? – спросил я. – А что не главное?

– А дальше то, что ты, как мне кажется, скучным не будешь… – не сразу ответила она. – Характер у тебя не тот.

Мне захотелось ее поцеловать. Я остановился, притянул Ирину и впился своими губами в ее губы. Так мы стояли минуты полторы, наслаждаясь охватившими нас чувствами. Нас обходили люди; кто-то совсем близко беззлобно рассмеялся; парочка автомобилей приветственно и одобрительно прогудела нам, проезжая мимо.

– Ну, все, нам надо идти, – промолвила Ирина, слегка воспротивившись объятиям, когда у нас обоих закончилось дыхание. – А то мы с тобой так никогда и не дойдем до этой Светланы Аркадьевны.

– Думаешь? – спросил я.

– Ага, – просто ответила Ирина.

Черт побери, а ведь я ее люблю по-настоящему. Без дураков!

Глава 4. Все знают Яшу Рудзутака, или Допрос третий

Прогноз Алениной относительно бывшей гражданской супруги Марка Лисянского не оправдался: нас-таки приняли. Правда, нам пришлось немного подождать в холле, поскольку у Светланы Аркадьевны был гость. Сорок минут, и гость – видный загорелый мужчина в модном костюме – вышел из будуара хозяйки (что он вышел именно из «будуара», предположила Ирина, и я с ней мысленно согласился), сел в припаркованный у ворот красный спортивный «Феррари», что мы с Иркой, конечно, приметили, и на большой скорости отбыл в неизвестном направлении. И еще минут через восемь-десять к нам вышла собственной персоной Светлана Аркадьевна…

Это была шикарная натуральная блондинка. Просто высший класс! Как у господина Лисянского хватило мужской воли покинуть такую умопомрачительную женщину, сделалось для меня неразрешимой загадкой. Ноги Светланы Аркадьевны начинались не от ушей, но от грудей – это точно! Причем грудь была четвертого размера, и ее очертания вполне зримо просматривались под шелковой маечкой. Но главным было не это. Главным были шелковые шортики, столь короткие, что, когда Светлана Аркадьевна повернулась к нам спиной, отдавая приказание служанке принести нам всем кофе, мы с Ириной имели удовольствие (не знаю, как Ирина, но я-то уж точно имел) видеть всю ее прекрасную упругую попку. У Ирины попка тоже была классной, но такого филейного совершенства я еще, признаться, никогда не видывал. Я с удовольствием рассматривал это произведение естественной природной красоты, пока не ощутил весьма ощутимый удар меж ребер. Я посмотрел на Ирину и по ее хмурому жесткому взгляду и насупленным бровкам понял, что мне не стоит больше смотреть на волнительные выпуклости бывшей гражданской супружницы продюсера Лисянского…

– Простите, что заставила вас так долго ждать, – произнесла дежурную фразу Светлана Аркадьевна, – но, сами понимаете, дела…

– Мы все прекрасно понимаем, – ответил я за нас двоих. Получилось как-то очень многозначительно, и я снова ощутил теперь уже легкий удар в бок.

– Так вы, значит, ведете расследование смерти Марка Лисянского, – скорее констатировала, нежели спросила Светлана Аркадьевна.

– Журналистское расследование, – деликатно уточнил я.

– А что вас заставило вести такое расследование?

– Мы не верим, что господина продюсера Лисянского мог убить режиссер Пиктиримов, но он, однако, числится у полиции главным подозреваемым. Вот мы и пришли к вам, чтобы задать несколько простых вопросов, которые, возможно, помогут отвести от Пиктиримова подозрения в убийстве его друга и вашего бывшего мужа.

– Я тоже не верю, что это Альберт Андреевич убил Лисянского (Светлана Аркадьевна называла бывшего мужа Лисянский, и никак иначе), – сказала хозяйка дома, как если бы речь шла о совершенно постороннем человеке. – Скорее всего, эта забытая всеми актриска велела убить или даже сама пришила Лисянского, – добавила бывшая супруга продюсера, причем с таким количеством яда, что у меня по спине толпой пробежали незадачливые мурашки, а Ирина даже дернулась. Что ж, обиду Светланы Аркадьевны понять было можно, ведь ее муж ушел даже не к той, что лучше и моложе, а к другой, что постарше и похуже. По крайней мере, так или примерно так думала бывшая гражданская супруга продюсера. И когда мужчины уходят от молодых и красивых к пожилым и страшненьким (это я, конечно, утрирую, поскольку к Алениной это ни в коей мере не относилось), то для покинутых это такой ощутимый удар, который никогда не забывается. И никогда, заметьте, не прощается…

– А почему вы так думаете? – спросил я, когда толпа мурашек скрылась в неизвестном мне направлении.

– Потому что больше некому, – безапелляционно ответила Светлана Аркадьевна.

– А разве у Лисянского не было врагов или недоброжелателей, которые бы желали ему смерти? – спросил я. – Ведь он имел серьезный бизнес, а там, где деньги, особенно не миндальничают.

– Представьте себе, не было, – ответила Светлана Аркадьевна. – Во всяком случае, таких врагов, чтобы могли пойти на убийство, – добавила она сдержаннее. – Лисянский был хитрым, умным и всегда умел договариваться. Он мог бы договориться даже с самим чертом…

– Это вы говорите о теперешнем времени, – рассудительно произнес я, – то есть о годах, которые вы прожили вместе с ним. – Но вряд ли все было так же безоблачно раньше, особенно лет десять-пятнадцать назад. Вы об этом периоде жизни вашего бывшего супруга ничего не знаете? Тогда он мог быть просто акулой, проглатывающей всех подряд. Может, он вам что-либо рассказывал?

– Лисянский не любил предаваться воспоминаниям, он предпочитал жить сегодняшним днем, – сказала Светлана Аркадьевна. – Хотя нет, постойте… – Она вскинула голову и посмотрела сначала на меня, а потом на Ирину. – Однажды, когда я заметила шрам на его плече и спросила, откуда он, Лисянский шутя ответил, что это «бандитская пуля». Я стала допытываться у него, просила его рассказать, и он нехотя ответил мне, что это и вправду бандитская пуля – в него стреляли восемь лет назад. И если бы не его пистолет, то, возможно, он бы сейчас не сидел со мной и не разговаривал бы, а давно уже лежал бы в земле.

– У него был пистолет? – спросил я, мельком глянув на Ирину.

– Получается, что в то время, когда в него стреляли, был, – ответила Светлана Аркадьевна. – Но я этого пистолета никогда не видела…

– Ясно, – констатировал я. – Но давайте вернемся к вашему предположению, что Аленина могла убить Лисянского… Понимаете, каждое убийство и любое другое преступление, если оно не совершено каким-нибудь маньяком, имеет конкретный мотив. Да и у маньяка тоже всегда имеется какой-то свой мотив, вполне понятный ему самому, – поправился я, – только вот нормальным людям отыскать его трудно. Но какой мотив мог иметься у Алениной?

– Она выжала из него все, что могла. И Лисянский стал ей больше не нужен, – заявила Светлана Аркадьевна.

– Весьма сомнительное предположение, – произнес я задумчиво. – Без Лисянского, если посадят режиссера Пиктиримова, может не быть фильма, который бы позволил Алениной вернуться в мир кино, да и дом, где она сейчас проживает с дочерью на птичьих правах, ей не принадлежит. Объявится вот у Лисянского родственник, и их с дочерью Машей просто выбросят на улицу.

Светлана Аркадьевна криво усмехнулась и посмотрела на меня, как воспитательница детского сада смотрит на провинившегося ребенка.

– Вы так думаете? – с большой долей сарказма спросила она.

– Да, – ответил я.

– Напрасно, – заявила она. – Эта актриска вместе со своей дочерью, которая тоже еще та штучка, прописаны в том доме. Лисянский прописал их там сразу же, как только купил эту усадьбу. Так что насчет «птичьих прав» это вы напрасно. А потом, насколько мне известно, у Лисянского нет ближайших родственников. Конечно, на такую недвижимость, что от него осталась, наследники найдутся быстро, но надо будет еще доказать прямое с ним родство и так далее, и тому подобное. Потом Лисянский и эта актриска проживают вместе уже более полугода, то есть вместе ведут хозяйство, а это, как вы знаете, учитывается судом. И этим родственникам Лисянского, если они найдутся, придется с ней судиться. И не факт, что они выиграют этот процесс. И даже если найдется прямой наследник со всеми законными бумагами, сковырнуть актриску с насиженного ею места будет весьма сложно. Ведь она с дочерью в этом доме, как я уже сказала, прописаны, значит, проживают на вполне законных основаниях. И иного жилья у них не имеется. Придется наследнику Лисянского откупаться от таких постояльцев. А это как минимум парочка миллионов евро, которые имеются не у каждого. И даже если наследник найдет деньги, еще не факт, что актриска их с радостью примет и освободит дом.

Мы с Ириной переглянулись. Насчет прописки в доме Лисянского Наталья Валерьевна нам ничего не говорила. А такого рода умолчание сродни откровенной лжи…

– Я вижу, это новость для вас? – поняла наши переглядки с Ириной Светлана Аркадьевна.

– Вы правы, – ответил я. – То, что вы нам сейчас сказали, для нас новость.

– Да вы никогда и не узнаете от этой актриски всей правды, – заверила нас Светлана Аркадьевна. – Верить ее словам – все равно что отдать деньги и драгоценности на сохранение базарной цыганке. И дочка у нее выросла такая же… Вся в мать!

Светлана Аркадьевна уже второй раз неприязненно упомянула про дочь Алениной, и я все больше сожалел о том, что нам не удалось поговорить с Машей.

Почему бывшая жена продюсера Лисянского так нелестно отзывается о ней? Почему Маша не вышла к нам, когда мы посещали ее мать, и вместо этого предпочла запереться в душе? Ведь она не могла не слышать, что к матери пришли гости? Допустим, с нами все понятно: она не хотела никого видеть. А вдруг это были не мы, а Ярошевич? Она что, и его не хочет видеть?

– Простите, вы дважды упомянули о дочери Алениной Маше, – решил я уточнить, что же конкретно имеет в виду Светлана Аркадьевна, столь нелестно говоря об Алениной-младшей. – А что вас в ней не устраивает?

– Да мне вообще на нее наплевать, – безапелляционно заявила хорошенькая блондинка. – Кто она такая, чтобы меня в ней что-то устраивало или не устраивало? Пусть себе крутит с мужиками, как и ее мамаша, мне это до лампочки. Только нечего при этом строить из себя… недотрогу. Верно говорят, что яблоко от яблоньки недалеко падает.

– А Маша что, вовсю уже крутит с мужиками? – поинтересовался я. – Молодая же.

– Ну а как вы назовете то, что еще пару недель назад она была всюду и везде с этим Стасиком Ярошевичем, а потом вдруг переключилась на нашего известного ловеласа Яшу Рудзутака? – задала риторический вопрос Светлана Аркадьевна.

Краем глаза я заметил, что Ирина удивленно подняла брови. Она что, знает этого Яшу Рудзутака? Откуда? Я, к примеру, слышу эту фамилию в первый раз. Хотя нет, вру, во второй. В первый раз я услышал фамилию Рудзутак на уроке истории среди лиц, обвиненных в шпионаже в пользу Германии и расстрелянных в тридцать восьмом году.

– Вот как? – спросил я лишь для того, чтобы проследить за реакцией Ирины. Но она на мой вопрос уже никак не отреагировала.

– Да, именно так, – холодно подтвердила Светлана Аркадьевна.

– А ваш дом на кого записан? – неожиданно спросила Ирина.

Светлана Аркадьевна так глянула на мою подругу, что, будь на ее месте я, так, вне всяческого сомнения, уже походил бы на обгорелую дымящуюся головешку или представлял собой кучку пепла. Ирина же выдержала взгляд Светланы Аркадьевны спокойно и даже как-то снисходительно, что, наверное, еще больше озлило хозяйку.

– Лисянский оставил мне дом, еще когда уходил от меня. То есть задолго до своей гибели, – буквально отчеканила Светлана Аркадьевна. – И резона убивать его, если вы это имели в виду, у меня не было никакого. У нас была уже своя жизнь.

– Ну что вы, – нарочито мягко произнесла Ирина. – Про убийство вами Марка Лисянского и речи быть не может. – Вы ведь не ревнивы и не мстительны, Светлана Аркадьевна, верно ведь?

Я недоуменно посмотрел на Ирину: чего это она так взъелась на хорошенькую блондинку? Неужели из-за моего долгого взгляда на прелести хозяйки, которые у Светланы Аркадьевны, скажем честно, немножечко лучше, нежели у Ирины? Конечно, женщины крайне ревниво относятся к своей внешности, и женщин, которые потенциально могут являться их соперницами, терпеть не могут. У мужиков как-то все проще. Ну, если я, к примеру, встречу мужчину посимпатичнее меня и постройнее фигурой, я ведь не стану из-за этого на него злиться? Даже как-то смешно… А почему же в таком случае женщины злятся друг на друга в подобных ситуациях?

– Вы совершенно правы, – сквозь зубы произнесла Светлана Аркадьевна.

– Значит, и мотива для убийства у вас никакого нет, – спокойно промолвила Ирина и посмотрела на меня: – А нам не пора идти, дорогой?

– Пора, – сказал я и добавил: – Дорогая.

Признаться, мы так никогда друг друга не называли, и почему эта блажь взбрела в голову Ирине, мне было как-то не очень понятно. Впрочем, женщины – это существа с другой планеты, и понять, что на уме у женщины, мужчине подчас несказанно трудно и даже невозможно.

Мы любезно (в особенности Ирина) попрощались с хозяйкой и потопали себе дальше. Да и, признаться, нам уже поднадоело мотаться по сараюшкам стоимостью в несколько миллионов условных единиц и разговаривать с их хозяйками, мнящими себя герцогинями Эдинбургскими.

– Я видела, как ты пялился на задницу этой Светланы Аркадьевны, – выпалила Ирина, как только мы отошли на пару шагов от ворот дома бывшей гражданской жены продюсера Лисянского. Ее глаза метали искры, а щечки покрыл румянец праведного гнева. Сущая Мегера! Настоящая богиня мщения.

– А я видел, как ты встрепенулась при имени Яши Рудзутака, – парировал я выпад своей подруги, внимательно всмотревшись в ее лицо.

– Ничего я не встрепенулась, – не очень твердо возразила Ирина. – Это тебе просто показалось.

– Тогда и тебе показалось, что я куда-то там «пялился», – непринужденно промолвил я. – А потом для меня ты все равно лучше всех женщин.

– Опять твои шутки?

– Есть вещи, которыми шутить непозволительно.

Какое-то время мы шли молча, посматривая на особняки, напоминающие средневековые замки, и прикидывая в уме, сколько они стоят. Может, я что-то не догоняю, а может, во мне чего-то не хватает, но я никогда не понимал, зачем люди строят себе такие огромные дома.

Нет, это понятно, что денег бывает очень много и их надо куда-то рассовывать. Но такие хоромы в несколько десятков комнат на одну семью – зачем? Чтобы собирать в них пыль? Ведь не станешь же заколачивать помещения, в которых не живешь? Значит, все их надо обставить мебелью, как-то окультурить, постоянно убираться в них, бывать время от времени, чтобы хоть как-то поддержать жилой вид.

Престижно иметь огромный дом-замок? Наверное, престижно. И что с того? Что хозяин особняка богат и умеет зашибать деньгу или грамотно и безнаказанно воровать – всем его знакомым уже давно известно. Так чего еще огород городить, в который раз доказывая уже давно решенную теорему? И вообще кичиться богатством – это положительно не от большого ума. Если бы я был крупным взяточником или крутым махинатором, я, ей-богу, вел бы себя куда скромнее. Конечно, можно еще заселить пустующие комнаты родственниками жены из Краснодара и Новороссийска, дальней родней мужа из Саратова, Иркутска и Минска и выписать троюродного дядю с тетей и семью с внучатыми племянниками из солнечного Агрыза. Но тогда чем такой дом будет отличаться от подзабытой уже ныне коммунальной квартиры? И насколько уютно будет житься в таком доме самим его хозяевам с такой оравой нахлебников и приживалок?

– Ну, и что ты обо всем этом думаешь? – вдруг спросила Ирина.

– Я думаю, что люди, проживающие в таких домах, просто не знают меры и не очень умны, – ответил я.

– Я не о том, – усмехнулась Ирина, похоже, не совсем согласная с тем, что я сказал. – А о том, что мы услышали сегодня от двух вдов убиенного продюсера Марка Лисянского, – пояснила она.

– Я думаю, что ты определенно его знаешь, – ответил я и подозрительно прищурился.

– Кого «его»? – снова остановилась Ирина.

– Ну, этого… Яшу Рудзутака, – ответил я.

– Его в Москве все знают, – не очень убедительно ответила Ирина и посмотрела выше моей головы.

– Я вот его не знаю.

– Я имею в виду девушек, – пояснила Ирина.

– А-а, – иронически протянул я. – Понятно. И чем так хорош этот потомок немецкого шпиона?

– Я не знаю, – ответила Ирина. – Один раз я была в компании, где был он. Вот и все.

– Все ясно, – сказал я и, будто бы впав в глубочайшую печаль, уронил голову на грудь. Не хватало только скупой мужской слезы. Но если бы я постарался, то выжал бы и ее.

– Да чего тебе ясно? – кажется, начала закипать Ирина. – Мы перекинулись с ним парой ничего не значащих фраз, и на этом наше знакомство сошло на нет.

Я понял, что валять ваньку надо прекращать, иначе мы просто поссоримся. И спросил:

– Ну что, поедем ко мне?

– Нет, – отрезала Ирина. – Я поеду домой.

– А как же разбор полетов? – спросил я.

– Один его проведешь, – ответила Ирина. – К тому же мне надо показаться дома, иначе мама начнет волноваться.

– Понял, не дурак, – произнес я, скосив в разные стороны глаза, дебильно открыв рот и даже умудрился пустить из уголка губ струйку слюны на подбородок: – Был бы дурак, не понял бы.

Ирина сначала улыбнулась. Потом рассмеялась, и всю дорогу до поселкового КПП мы хохотали, то замолкая, то начиная смеяться снова. На нас буквально напал хохотун, который, независимо от нас, заставлял нас ржать без всякой причины. В общем, наши несерьезные придирки друг к другу закончились смехом. Это ведь хорошо, когда люди смеются, верно?

Но ночевать Ирина все равно поехала к маме. Жаль!

Глава 5. Шеф, который все видит, или «Разбор полетов»

– Ты где пропадаешь? – Гаврила Спиридонович был явно недоволен. – Учти, Старый, я ведь все вижу…

– Я это знаю, шеф, – ответил я и верноподданнически посмотрел в его глаза. – Ваши осведомители прекрасно делают свою работу.

– Ты же знаешь, я их об этом не прошу, они сами…

– Знаю, шеф, – не дал я ему договорить. – Но вы все же принимаете от них информацию? И используете ее, ведь так?

Мы как-то уже разговаривали с ним на эту тему, и он признался мне, не назвав, конечно, фамилий, что в нашем коллективе имеются стукачи, причем добровольные, которые по собственной инициативе взяли на себя роль внештатных осведомителей. Их можно было понять: своим доносительством они становились как бы ближе к шефу и в случае чего, например, сокращения штатов, имели больше шансов сохранить за собой рабочее место. Так они думали, но не факт, что именно так и случилось бы, поскольку наш шеф был, в общем, вполне приличным человеком. Конечно, противно осознавать, что за тобой наблюдают, подглядывают и твои поступки и даже сгоряча брошенные слова становятся известны шефу. И что, зная об этом, лучше вести себя «поскромнее». Но что делать? В любом мало-мальски «сплоченном» коллективе имеются такие вот добровольные дятлы. Причем они не особо и скрывают свою стукаческую деятельность. И не краснеют, когда их в этом изобличают штатные правдорубы, которые тоже имеются в каждом большом коллективе. И у нас, в телекомпании «Авокадо» с немалым штатом сотрудников, увы, все было, как у людей: стукачи, осторожные, тихони, правдорубы.

– Да, я кое-что от них узнаю, – согласился шеф. – И использую. Для общего развития, так сказать. Зато я в курсе всех событий, настроений, и мне ясна и понятна атмосфера взаимоотношений в нашем творческом коллективе.

– Понятно, шеф. Вы неплохо устроились, – констатировал я.

– Итак, я повторяю свой вопрос: где ты пропадаешь? – строго посмотрел на меня шеф.

– Я начал новое расследование, – не стал я врать шефу. Да я практически никогда ему и не врал. И очень редко что-либо недоговаривал. Совсем не потому, что я такой святой, а просто не имелось для этого особых причин. Потому что руководителем наш шеф был нормальным, не жлоб и не греб все под себя, как большинство шефов и боссов разных мастей; мужиком являлся отнюдь не плохим, да и ко мне относился хорошо и, кажется, ценил. Хотя и не очень это выказывал публично. В общем, если наши отношения с шефом и нельзя было бы назвать дружескими, то взаимопонимание между нами имелось.

– Какое расследование? – по-деловому спросил шеф.

– Вы ведь слышали про убийство продюсера Лисянского? – спросил я.

– Слышал, – коротко ответил шеф.

– Так вот, хочу докопаться, кто его совершил, – просто сказал я.

– И что ты накопал? – уже с интересом спросил шеф.

– Да почти ничего, – скромно промолвил я, что, впрочем, примерно так и было.

– И все же, – от шефа всегда нелегко отделаться, тем более если он имел к тебе или к твоему делу определенный интерес. А интерес к делу продюсера Лисянского у него, похоже, проклюнулся. – Поделись тем, что удалось выяснить. А там посмотрим, насколько это дело перспективное.

– В общем, выяснить удалось пока маловато, – начал я. – Сначала мы побеседовали с…

– Мы? – переспросил шеф. – Ты с кем-то работаешь?

– Ну да, мы, – ответил я и похлопал себя по груди. – В смысле я.

– Вас понял, – слегка округлил глаза шеф. – В смысле «Мы, Николай Вторый»… У тебя очень завышенная самооценка. Такое случается после премии. Не переживай, это не страшно, – отмахнулся Гаврила Спиридонович, – деньги закончатся, само пройдет.

– Вы будете слушать или как? – недовольно спросил я.

– Да, буду, – со скрытой усмешкой произнес шеф.

– Так вот, – стал продолжать я, – сначала я побеседовал с режиссером Пиктиримовым…

– Погоди-ка, – снова перебил меня шеф, – что-то знакомое, а вспомнить не могу…

– Ну-у, Пиктиримов, Альберт Андреевич, – я снисходительно посмотрел на шефа, сморщившего лоб и погрузившегося в мысли. – Он еще фильм снял «Патология» с выдающимся артистом в главной роли. Такие фильмы еще называют культовыми.

– Что-то припоминаю… – не очень решительно сказал шеф. – Это про психушку, что ли?

– Ну да, – ответил я. – Там еще такой сюжет: родители устраивают своего сынка «полежать» в психушку, чтобы оградить от армии. А потом парень уже сам не хочет из психушки уходить, потому как в отличие от реальной жизни ему в психушке все понятно, удобно, он там прижился и уже сам начинает косить под психа, чтобы его продолжали держать в больничке. И зрителю уже непонятно, косит он или стал настоящим психом. А еще непонятно, кто больше психи: те, кто содержится в психушке, или те, кто живет на воле. И где воли больше – тоже большой вопрос. В общем, философская такая картина… Правда, про нее сейчас забыли, а вот вспомнить об этом фильме – сегодня самое время.

– Все, вспомнил, – сказал шеф с прояснившимися глазами. – А что, весьма толковый режиссер.

– Хороший, – согласился я. – Только фильм этот у режиссера Альберта Андреевича Пиктиримова был последним. Вышел он в две тысячи пятом, и после него – простой. Сидел без работы. Режиссер, понятное дело, запил. Пошли разлады в семье. Жена Пиктиримова терпела три года, а в две тысячи восьмом ушла от него. Официально, с разводом и разделом имущества. Альберт Андреевич вообще стал опускаться. Возможно, и вовсе спился бы, сошел бы с круга и сейчас лежал бы где-нибудь на Ваганьковском… Да нет, какое там, на Ваганьковском, – спохватился я, – на Перепеченском скорее. Но с начала этого года Пиктиримов неожиданно бросил пить, поскольку наметилась реальная перспектива – новый фильм. Сценарий отличный, сюжет актуальный, когда родные и близкие люди кидают друг друга из-за материальной выгоды. Такая криминальная мелодрама, в конце которой все хорошие люди получают по прянику, а все плохие – по заслугам. Продюсировал фильм друг Пиктиримова – Марк Лисянский. Он и поручил снять этот фильм. Но с одним непременным условием: чтобы главную роль в нем исполняла актриса Наталья Аленина.

– Стоп, – шеф опять впал в раздумье. – Это та Аленина, что в «Проселке» снималась?

– Так точно, – по-военному ответил я. – У вас, шеф, феноменальная память. Так вот: эта Аленина родила дочь и пропала. Уехала из страны то ли в Швецию, то ли в Данию. А год назад вернулась в Россию, где ее, сами понимаете, никто не ждал, поскольку все о ней давно забыли.

– Да, у нас это быстро, – заметил шеф.

– Так точно, – снова сказал я и продолжил: – Ну, помыкалась она по разным студиям, в эпизоде снялась, где ее никто и не заметил, в рекламе какой-то… На этом все дело и закончилось: вернуться на экраны страны у нее не получилось. А у Натальи Алениной дочь шестнадцати – нет, теперь уже семнадцати – лет, и ее тоже куда-то устраивать надо. И тут Аленина каким-то образом знакомится с продюсером Лисянским. Не знаю, как у нее, но у Лисянского появляются к ней большие чувства, причем настолько большие, что он этой зимой оставляет свою молоденькую гражданскую жену, весьма прехорошенькую, с которой прожил два года, оставляет ей дом на Рублевке и уходит к Алениной. Он покупает недалеко от своего бывшего особняка новый дом и начинает жить в нем с Алениной и ее дочерью в полноценной семье. Более того, Лисянский находит отличный сценарий для нового фильма, выбирает Пиктиримова режиссером для съемок, вбухивает в фильм девяносто миллионов рубликов и собирается снять Аленину в главной роли, а ее дочь Машу – в эпизодической. Обеспечив тем самым триумфальное возвращение Натальи Валерьевны Алениной в мир большого кино, равно как и возвращение туда же из небытия и режиссера Альберта Андреевича Пиктиримова.

– А девяносто миллионов на фильм – это много или мало? – задал мне шеф такой же вопрос, какой я задавал Ирине.

– Знающие люди говорят, что такая сумма средняя, – ответил я.

– Значит, Лисянский эти деньги в фильм уже вложил? – спросил шеф.

– Вложил. Все бумаги, договора и прочие документы имеются, – сказал я.

– Хорошо, давай дальше, – потребовал шеф.

– Ну, а дальше… Дальше Пиктиримов по окончании майских праздников приступает к съемкам фильма, – продолжил я. – Все идет замечательно, пока ранним утром неделю назад в проулке на задворках ресторана «Ерема» не находят между мусорных баков простреленное в трех местах тело Марка Лисянского.

– Круто… – заметил шеф.

– Еще как, – согласился я. – Лисянский получил три ранения в грудь, одно из них смертельное. Кстати, это о чем говорит? – снисходительно посмотрел я на шефа.

– Не знаю… – немного подумав, ответил тот.

– Это говорит о том, что стрелял далеко не профессионал, – тоном умудренного опытом учителя произнес я. – Два выстрела из трех несмертельные, контрольного выстрела нет, пистолет не скинули… Стрелял явно дилетант в киллерском деле. Ну, или дилетантка. Элементарно, Ватсон, – добавил я и спохватился: – То есть шеф…

– Ты сказал «дилетантка», – шеф сделал вид, что не расслышал или не придал значения моему «Ватсону». Но меня не проведешь: я-то уж знаю, что шеф ничего и никогда не пропускает мимо ушей, и когда приходит надобность, обязательно все припомнит… – Значит, ты допускаешь, что продюсера могла убить женщина?

– Допускаю, – ответил я.

– А кто мог убить: бывшая жена, которую продюсер бросил, или новая, Аленина эта? – просил шеф.

– И та могла, и другая, – без малейшей заминки ответил я. – Первая, ее зовут Светлана Аркадьевна, вполне могла убить из-за ревности и мести. Та еще змеюка. Хотя, мне кажется, вряд ли она…

– Почему?

– Потому что эта Светлана Аркадьевна, очень похоже, уже нашла себе бойфренда, разъезжающего на спортивном «Феррари». Да и в средствах она не стеснена, ибо Лисянский, помимо дома, когда уходил от нее, оставил ей, очевидно, и немало денежек. Чтобы не особенно обижалась.

– А вторая – это Аленина? – спросил шеф. Ничего удивительного, он всегда был догадлив.

– Так точно, шеф, – опять по-военному ответил я. – Перед самым убийством Лисянский узнал о ней нечто такое, что заставило его в корне пересмотреть свое решение относительно того, чтобы снимать Аленину в главной роли. За день до своей смерти он в ультимативной форме потребовал от Пиктиримова снять Наталью Аленину с главной роли и найти на ее место другую актрису. В противном случае он грозился вытащить деньги из проекта. Что означало одно: не видать обоим, Алениной и Пиктиримову, триумфального возвращения в мир кино…

– А что такого мог узнать про Аленину Лисянский? – с интересом спросил шеф.

– Это и есть главный вопрос. Выяснить пока мне не удалось, – ответил я.

– Может, она ему изменила, он об этом узнал и поэтому потребовал от Пиктиримова сменить Аленину на главной роли? – Шеф, похоже, увлекся этой историей, и сейчас у нас с ним происходил самый настоящий «разбор полетов», которого не случилось вчера вечером у нас с Ириной. А сам с собой я вчера посиделки устраивать не стал и банально лег спать, отложив мозговую атаку до завтра. И правильно сделал. Потому что мозговая атака – вот она, сейчас и происходит благодаря нашему заводному шефу.

– Все может быть, – так ответил я начальнику. – Я пока точно не знаю. Не успел выяснить. И не думаю, что это будет просто сделать.

– Хорошо, – немного помолчав, произнес шеф. – Тогда, выходит, больше всего в смерти продюсера Лисянского были заинтересованы режиссер Пиктиримов и актриса Аленина.

– Ну, несмотря на наличие бойфренда, пока еще рано списывать со счетов и Светлану Аркадьевну, гражданскую жену, с которой продюсер Лисянский прожил худо-бедно два года и которую он бросил ради Алениной, – заметил я. – Она хоть и прехорошенькая, но злющая и явно злопамятная бабенка. Такие обид не прощают и мстят без всякой жалости. А обида ей была нанесена Лисянским нешуточная…

– Обида как обида, – промолвил шеф. – Если бы у нас за такие обиды тех, кто кого-то кинул, убивали, то двух третей населения страны уже не было бы в живых. Сам, что ли, не бросал баб?

– Бывало, но здесь другое, – с доводами своего начальника я был не согласен категорически, – обида обиде рознь. Особенно для таких женщин. Для них довольно большая разница, к какой женщине уходит мужчина: моложе их и красивше или к женщине старше их и менее привлекательной. Если случается последнее, то это воспринимается и как огромная неизгладимая обида, и как тяжелейшее и гнуснейшее оскорбление: ее мужчина предпочел ей женщину, по всем параметрам хуже нее. Это для них даже не как серпом по этим самым причиндалам, а гораздо хуже. Такой выбор женщинами никогда не прощается.

– Ну, а какая женщина признает, что другая женщина ее лучше? Умнее и красивше, как ты выразился, – задал мне вполне резонный вопрос шеф.

– Признается – вы правы – редкая, – ответил я. – Но в душе-то она все равно правильно оценит соперницу. Хотя открыто и будет ее поносить и называть страшной и глупой старухой.

– Пожалуй, ты прав, – уважительно произнес шеф и посмотрел на меня, как младший на старшего. Но это продолжалось мгновение. Потом он снова стал моим начальником, которому просто по рангу положено больше знать и лучше разбираться во всем, в том числе и в женщинах.

– Вы тоже правы, шеф, – поспешил заявить я, в свою очередь. – Все же наиболее заинтересованными в гибели Лисянского являются двое: режиссер Пиктиримов и актриса Аленина. Пиктиримов – поскольку Лисянский пригрозил изъять из проекта вложенные им деньги, если Альберт Андреевич не заменит Аленину на другую актрису, чего режиссер вовсе не собирался делать. Аленина – поскольку живой Лисянский добился бы либо ее замены, либо лишил фильм финансирования. А так деньги вложены, покойник их изъять уже не сможет, съемки успешно продолжаются. Может, еще и усадьба в элитном поселке за ней останется, поскольку, как поведала нам бывшая жена Лисянского, она прописана там вместе с дочерью…

– Опять – «нам»? – подозрительно посмотрел на меня шеф.

– Ну да, нам. Мы же «Николай Вторый», – пояснил я, поскольку об Ирине рассказывать шефу вовсе не собирался. – Неужели позабыли, шеф?

– Что еще тебе известно? – буркнул Гаврила Спиридонович.

– Известно, что после телефонного звонка, когда Лисянский потребовал снять Аленину с главной роли и заменить ее другой актрисой, Пиктиримов сам напросился с ним на разговор и Лисянский согласился поговорить, назначив для встречи ресторан «Ерема». Известно, что они в ресторане крепко повздорили, о чем есть показания официантов, и что разошлись, даже не попрощавшись. Еще известно, что Пиктиримов на первом допросе говорил следователю неправду, явно выгораживая себя. Поэтому и попал в число главных подозреваемых в убийстве продюсера Марка Лисянского.

– Ну, так все правильно, – посмотрел на меня шеф.

– Правильно-то правильно, – задумчиво произнес я. – Но Пиктиримов с Лисянским были близкими друзьями. Продюсер Марк Лисянский был единственным, кто хоть как-то помогал Пиктиримову выживать целых восемь лет. Без Лисянского Альберт Андреевич наверняка загнулся бы по пьянке где-нибудь под забором или в сточной канаве. Вполне возможно, что Пиктиримов обязан жизнью Марку Лисянскому. А тут еще новый проект, осуществление которого вытащило бы режиссера из болота. И вдруг – замочить того, кому практически обязан всем, что есть. И что еще может быть. Не вяжется это как-то… Не по-человечески, что ли.

– Да все здесь вяжется, Старый, – не согласился шеф. – Тебе что, примеры привести, когда один лучший друг замочил другого лучшего друга из-за денег, теплого местечка или из-за бабы? Тогда располагайся поудобнее, можешь даже прилечь, поскольку только мои простые перечисления займут не один час.

– Не тот это случай, шеф, – не сдавался я.

– Почему?! – искренне удивился Гаврила Спиридонович, и его брови уползли на середину лба.

Этот вопрос поставил меня в тупик. И правда, почему это Пиктиримов не мог замочить Лисянского? Ведь если бы у продюсера получилось вернуть свои деньги, фильму не бывать. Как не бывать и возвращению Пиктиримова в кино, в любимую работу, в нормальную жизнь. Все, Альберту Андреевичу, по большому счету, кирдык. Больше шансов подняться у него уже не будет. Остается только сдохнуть под забором в угаре пьянки или накинуть на шею петлю. Но, с другой стороны, если бы Лисянский дал Пиктиримову минуту на раздумье: либо он оставляет Аленину в главной роли, и тогда Лисянский изымает из проекта деньги, либо Пиктиримов меняет Аленину на другую актрису и продолжает снимать фильм, то, надо полагать, Альберт Андреевич все же выбрал бы второй вариант. И все, убивать его не нужно.

Был еще один момент в защиту Пиктиримова. Лисянский с требованием заменить Аленину позвонил Альберту Андреевичу за день до своей гибели. Никакого оружия у режиссера не было. Более того, он побаивался его. Так где за сутки режиссер Пиктиримов смог достать пистолет? Он что, заказал оружие на дом, и его привезли к нему курьерской доставкой? И как у Пиктиримова за те же сутки получилось перестать его бояться? Ну, а кроме того, интуиция говорила мне, что убийца не Пиктиримов. И это было вовсе не под воздействием мнения Ирины. Я так и ответил на вопрос шефа: почему, дескать, Пиктиримов не мог замочить Лисянского:

– Интуиция, шеф.

– А-а-а, – протянул шеф, – скоренько ты ее выработал, – и молча уставился на меня. Приняв этот его взор за предложение продолжать, я заговорил:

– Кроме того, осталась масса не проясненных ситуаций. Например, что это за «вновь открывшиеся обстоятельства», в результате которых Марк Лисянский изменил свое требование снимать в главной роли Наталью Аленину на совершенно противоположное? Почему избегает встреч с нами дочь Алениной Маша? Каково участие во всем этом деле актера Стасика Ярошевича и что собой представляет актер Ярошевич, фото которого, перечеркнутое крест-накрест красным фломастером, пока еще висит в комнате Маши, дочери Алениной? Ну, и еще есть кое-что по мелочам, что не мешало бы узнать, – добавил я и уставился, в свою очередь, на шефа.

– Ну хорошо. А сам-то ты что думаешь? – спросил Гаврила Спиридонович.

– Понятия не имею, – честно признался я.

– Ну а дружка своего из органов на помощь не хочешь призвать? – спросил шеф. – Вроде бы у вас уже оформился какой-то тандем.

– Вы имеете в виду следователя Главного следственного управления Следственного комитета Российской Федерации майора юстиции Владимира Ивановича Коробова? – серьезно спросил я.

– Именно, – хмыкнул шеф.

– Пока просить у него помощи рановато, – ответил я, немного подумав. – К тому же я не знаю, кто из следственного управления ведет это дело, и мне с ним пока поделиться нечем. А без этого ни на какую помощь рассчитывать не приходится.

– Ладно. А каков в твоем расследовании мой интерес? То есть интерес телекомпании «Авокадо»? – спросил шеф.

– Я думаю, что может получиться неплохой сюжет про мир кино, – озвучил я только что пришедшую мне мысль. – Интересно же всем знать про бандитов да про воров в законе, как там у них все поставлено и устроено. Или про жизнь на зоне. Интересно рядовому обывателю также будет узнать про нравы и быт тех, кто делает кино. Жизнь синекуры, так сказать…

– Что ж, я согласен, – немного подумав, сказал шеф. Если все сделать хорошо, то зрителю будет действительно интересно. – А что ты планируешь: программу, цикл передач, документальный фильм, сюжет на восемь минут? Во что это твое расследование выльется?

– Это будет эссе, – сдвинув брови, ответил я, после чего подумал, что и правда неплохо бы сделать программу-размышление.

– Что? – поднял брови шеф. – Ты ничего не перепутал? Мы телекомпания, а не книжное издательство.

– Да нет, не перепутал, – посмотрел я на шефа так, чтобы он даже и не пытался со мной спорить. – Будет одна передача-эссе. Про кино. Про артистов, режиссеров, продюсеров. Про их взаимоотношения и отношение к остальному миру, часто для них просто враждебному. Про то, чем они живут и что их заботит. Но я еще точно не решил…

Тут я сделал паузу, во время которой стал лихорадочно соображать: а правда, какая у меня будет передача и о чем, поскольку все, что я сейчас говорил шефу, я придумывал по ходу поступления его вопросов. Но, кажется, получалось неплохо.

– А все же? – продолжал терзать меня шеф.

– Ну, это будет нечто вроде совместного просмотра сюжета и последующей беседы «экспертов» за круглым столом по поводу увиденного и услышанного, – промолвил я и уставился на шефа. Сейчас это модно. По каналу «Культура» подобные передачи, например, идут.

– А кого ты хочешь пригласить в качестве экспертов? – заинтересованно спросил шеф.

– Ну-у, – я потеребил мочку уха, – например, можно попробовать пригласить кого-нибудь из старой гвардии. Олега Стриженова, к примеру…

– Стриженов не примет предложения, он не приедет, – заметил шеф.

– Ну, тогда Алексея Баталова, – сказал я. – Он же… общественник.

– Гм, – произнес шеф.

– Потом можно пригласить, скажем, Никиту Михалкова, Сергея Безрукова, Юрия Стоянова, Андрея Соколова или Михаила Ефремова… Из женщин-актрис еще кого-нибудь, кто сейчас шибко востребован, – продолжил я свои мечтания. Рейтинг будет обеспечен.

– Гм, – снова произнес шеф.

– И поговорить с ними по душам, – добавил я и посмотрел на Гаврилу Спиридоновича.

– А кто будет вести разговор? – посмотрел на меня шеф.

– Я, – ответил я и скромно потупил взор. – Вроде бы некому, передача-то моя.

– Гм, – снова произнес шеф. – Только не заканчивай все мрачными глобальными обобщениями, пожалуйста. Просто передача об одной из сторон жизни киношников – мол, случается и так, но в целом и общем все идет как надо. Понял?

– Понял, – ответил я. На чем наш разговор, весьма, кстати, полезный и вылившийся в разбор полетов и мозговую атаку касательно будущей передачи, закончился. Посчитав, что «добро» на дальнейшее расследование убийства продюсера Лисянского мною получено, я со спокойной совестью отбыл из офиса шефа и вообще из телекомпании, поскольку дел впереди было еще много. Надо было все же как-то побеседовать с дочерью Алениной Машей, не мешало бы еще пообщаться с актером Стасиком Ярошевичем, нелишне было бы созвониться с Володькой Коробовым и прощупать почву касательно ведения следствия по делу убийства Лисянского. Ну и встретиться с Ириной. Наверное, она меня уже обыскалась.

Глава 6. Почти лучшие подруги, или Что удалось выяснить Ирине

– Ты где пропадаешь? – Ирина задала мне буквально тот же вопрос, который сегодня утром задал шеф, как только увидел меня в телекомпании. Я ответил ей, что пропадаю на работе, поскольку в свободное от расследований всяческих дел подрабатываю в телекомпании «Авокадо» редактором, телевизионным репортером и ведущим телепрограмм. Шутка моя принята не была.

– А мне что, одной теперь отдуваться и вести расследование? – грозно посмотрела на меня Ирина и надула и без того пухлые губки. – Нет уж, дорогой, коли ты взялся за это дело, так уж будь добр…

– Ты прям как моя бабушка разговариваешь, – сказал я.

– Не заговаривай мне зубы, – Ирина была возбуждена, но вовсе не нашей встречей. Кажется, она хотела мне что-то сообщить и едва сдерживалась, чтобы не выпалить это взахлеб, как поступают маленькие девочки, делясь чужими секретами. По сути, она и была еще девчонкой, хотя и напускала на себя вид уже много чего познавшей женщины. И девчонка, и женщина, что сочеталось в ней, мне сильно нравились…

– Ладно, рассказывай, – снисходительно произнес я, видя, что у нее и правда есть что мне поведать.

– Чего рассказывать? – притворно удивилась она.

– То, чего тебе так не терпится мне рассказать, – произнес я тоном мудреца. – А то тебя сейчас просто разорвет от желания мне что-то сообщить.

– Не разорвет, – возразила мне Ирина. Девочка в ней исчезла, и теперь передо мной стояла яркая молодая женщина, вполне разбирающаяся в жизни и людях, знающая себе цену и отнюдь не собирающаяся поднимать лапки перед всевозможными жизненными бурями и неурядицами. Такую Ирину я тоже знавал и даже где-то немного побаивался. Знаете, бывает такой помноженный на уважение страх показаться слабым и некомпетентным перед человеком, мнением которого крайне дорожишь. – А ты знаешь, эта Наталья Аленина просто-напросто гениальная актриса?

– Что-то у нас слишком много гениальных людей на квадратный метр, – тоном явно чем-то недовольного критика Артема Троицкого произнес я. – Гениальные актрисы и актеры, гениальные писатели, гениальные музыканты, гениальные певцы и певицы, гениальные ученые, гениальные педагоги и так далее… Что же мы тогда делаем во второй сотне стран мира по своему развитию? Почему мы не находимся хотя бы в первой тридцатке? Отчего мы так паршиво и бессовестно живем? Отчего у нас каждый третий недоброжелателен к каждому второму, не считая каждого первого?

– Ты преувеличиваешь, – заявила Ирина. – Все идет как надо.

– Конечно, для тебя все идет как надо, – с иронией произнес я. – Потому что иного ты не видела, и тебе не с чем сравнить…

– Конечно, ведь в отличие от тебя мне мало лет. – Ирина фыркнула. – Знаешь, ты говоришь как моя бабушка, – заметила мне Ирина. – Ладно, это не суть важно.

– А что же тогда важно? – поинтересовался я. – Что Аленина является гениальной актрисой?

– Да, это важно, – тряхнув головой, запальчиво сказала Ирина. – Для нас с тобой это очень важно! Ведь мы ее подозреваем в убийстве продюсера Лисянского, не так ли?

– У Алениной имеется алиби. Равно как у ее дочери и этого актера Стасика Ярошевича. В часы убийства продюсера Марка Лисянского они все трое были в доме у Алениной, то есть в доме Лисянского – сказал я. – Кстати, а что это ты заговорила о гениальности Алениной? – спросил я и подозрительно уставился на Ирину. – Ты была сегодня на…

– Да, пока ты прохлаждался, я сегодня полдня провела на съемочной площадке, – не дала мне договорить Ирина. – И видела, как Аленина играет. Это и правда просто потрясающе! Если бы ты видел, ты бы непременно согласился со мной.

– Я согласен, раз ты так говоришь, – произнес я и приблизился к девушке. Сейчас она положит мне руки на шею, заглянет в мои глаза, и мы унесемся с ней из этого мира в иной, наполненный страстью, радостью и любовью. Ну и, конечно, приятными ощущениями…

Ирина положила мне руки на плечи и заглянула в глаза. Потом был долгий поцелуй, после которого наши руки стали срывать друг с друга одежду. Руки действовали сами по себе, поскольку мы не отрывали друг от друга взгляда и продолжали целоваться. Через несколько мгновений мы стояли голые, прижавшись друг к другу и утопая в сладкой неге и страстном томлении. А дальше…

Некоторым чувствам и ощущениям еще не придумано слов. Конечно, можно сказать и таким образом: мир обрушился, из-под наших ног ушла почва, окружающее перестало существовать и еще много чего можно было бы придумать… Но в любом случае сказанные слова не отражают сути. В настоящую минуту мы оставались только вдвоем, поглощенные страстью и готовностью сделать все, чтобы доставить друг другу удовольствие. Мы не желали этого наслаждения для себя: я хотел, чтоб было хорошо Ирине, а она – чтоб было приятно мне. Но слова «удовольствие» и «приятно» не выражали всей полноты ощущений, которые мы испытывали. Как не выразит всей полноты ощущений и слово «наслаждение». В действительности между нами было нечто иное. Предвкушение радости и одновременно сама радость. Это было сплетение двух тел в один организм, подчиненный единому ритму. В то же время это был некий диковатый танец и одновременно полет души, одной на двоих. Это были свет и чистота, независимо от того, что и как делали наши тела, абсолютно не подчиняющиеся разуму, который, казалось, спал и видел сны…

Когда все закончилось, Ирина сказала, как всегда оставив самое важное на потом:

– Эту половину дня, которую я провела на съемочной площадке, я была с Машей.

– С какой Машей? – я еще не пришел в себя, и мои мозги соображали крайне туго.

– С дочерью Алениной, – просто ответила Ирина и улыбнулась: – Теперь мы почти лучшие подруги.

Это была новость! Я заставил Ирину подробно рассказать все события сегодняшнего дня, начиная с того момента, как она появилась на съемочной площадке. И вот что я услышал.

Ирина попала на съемки часов в одиннадцать. Снимался эпизод встречи героини Алениной с дочерью. Съемки происходили в одном из уличных кафе с пластиковыми столами и стульями, ведь более дорогого и приличного для разговора места героиня актрисы Алениной позволить себе не могла.

Рядом за столиком двое актеров массовки пили пиво и заинтересованно посматривали в сторону Алениной, поджидавшей дочь. И вот появилась Маша. Она осмотрелась, увидела мать и нерешительно направилась к ней. Аленина встала, села, машинально поправила что-то на себе… Она явно волновалась. И ее глаза… Они просто светились счастьем. Это было видно всем, даже статистам, что распивали за столиком пиво.

Маша подошла к столику и нерешительно остановилась.

– Здравствуй, Маша, – тихо произнесла Наталья Валерьевна.

– Здравствуй… те, – сказала Маша.

– Присядь, пожалуйста, – промолвила Аленина, не сводя взгляда с дочери.

Маша присела. Было видно, что ей очень неловко. Аленина стала задавать вопросы об учебе, здоровье, занятиях дочери, ее планах. Она хотела знать о дочери все и как можно быстрее, словно старалась хотя бы частично компенсировать годы, проведенные вдали от дочери.

Маша играла скованную встречей дочь, которая отвечала на вопросы матери односложно и вовсе не горела желанием выложить все, о чем спрашивала мать.

Эта сцена была тяжелой и какой-то тоскливо щемящей.

– У меня даже комок к горлу подступил, – так сказала Ирина, когда рассказывала об этом.

Маша тоже играла великолепно и совершенно естественно. Так сказал Альберт Андреевич, когда эпизод встречи матери с дочерью после долгой разлуки был отснят одним дублем. Но у Ирины создалось впечатление, что Маша вовсе не играет, а просто «воспроизводит саму себя», как выразилась сама Ирина. В их отношениях с матерью, по ее мнению, явно прочитывалась неприязнь, правда, односторонняя, а именно со стороны Маши.

– Мне даже показалось, что Маша за что-то ненавидит свою мать, – в некоторой растерянности произнесла Ирина…

Они познакомились – Ирина и Маша – случайно. Вернее, их познакомил Альберт Андреевич. Ирина стояла рядом с ним, когда он подозвал Машу, чтобы что-то ей сказать. Кажется, это было небольшое напутствие к следующему эпизоду, где была задействована Маша. Высказав девушке все, что касалось ее роли, он спохватился и произнес:

– Вот, Маша, познакомься, это моя дочь Ирина.

– Очень рада с вами познакомиться, – сказала Ирина и протянула руку.

Маша пожала протянутую руку и ответила:

– Взаимно. Вы не проголодались?

– Знаете, Маша, а я не прочь съесть кусочек мяса эдак с ладонь со свежей картошечкой, – улыбнулась Ирина, которая в отличие от многих девушек ее возраста не мучила себя свекольными и морковными диетами и блюдами из морских водорослей, а предпочитала сытную и вкусную пищу из хорошо приготовленных мяса и рыбы.

И они с Машей отправились в кафе, где юная актриса, как и положено, заказала себе какой-то хиленький салатик с зеленым чаем без сахара. А вот Ирина, поскольку время было обеденное, изволила откушать порцию солянки со сметаной, свиные ребрышки на листе салата с печеной картошкой, запив все это двойной порцией черного кофе с кусочком королевской ватрушки.

Маша искоса наблюдала за Ириной и то ли восхищалась ее обеденной смелостью и аппетитом, то ли завидовала. А когда Ирина приступила к десерту, спросила ее:

– Вы не боитесь за свою фигуру?

– Нет, не боюсь, – ответила Ирина и, блаженно закатив глаза, отправила в рот последний кусочек королевской рассыпчатой ватрушки. А потом подивилась: – А что это мы все на «вы», как какие-то светские дамы, наряженные в кринолины? Предлагаю немедленно перейти на «ты».

– Я не против, – улыбнулась Маша. И ей показалось, что ее одиночество в этом мире закончилось. По крайней мере, так подумалось умнице Ирине.

– Вам нравится быть актрисой? – спросила Ирина. – В смысле тебе? – поправилась она.

– Не очень, – ответила Маша.

– Значит, ты не собираешься связывать свою жизнь с кино? – снова спросила Ирина.

– Нет, – сказала Маша, и в этом ее ответе Ирина почувствовала какую-то горечь, смешанную со злостью.

– А почему? – полюбопытствовала Ирина. – Мне кажется, это так интересно. Съемки, встречи на них с известными артистами, слава на всю страну. Ведь это приятно, когда тебя все узнают.

– Они все фальшивые, – с каким-то надрывом произнесла Маша.

– Кто – фальшивые? – не сразу поняла Ирина.

– Артисты, – ответила Маша.

– Ну, не знаю, – удивленно произнесла Ирина. – Мне кажется, что артисты – очень искренние люди, не боящиеся открыть зрителю и душу, и сокровенные мысли, и свои желания.

– Это вам… тебе только кажется, – с усмешкой произнесла Маша. – Никому из них нельзя верить.

– А как же твоя мама? – осторожно спросила Ирина. – Мне она не показалась фальшивой.

Маша как-то снисходительно посмотрела на Ирину. Похоже, она хотела промолчать, но обида и горечь, очевидно, не дающие ей покоя, не позволили ей сдержаться, и она буквально выпалила:

– А она самая фальшивая из всех!

Маша закрыла лицо ладонями и едва сдержалась, чтобы не заплакать прямо в кафе.

Минуту девушки сидели молча. Маша, сдерживаясь, чтобы не зарыдать, а Ирина, гадая, чем же так насолила ее новой подруге родная мать.

Потом они вернулись на съемочную площадку. Маша отыграла свою роль в три дубля и подошла к Ирине.

– А ты чем занимаешься? – спросила она.

– Журналистикой, – ответила Ирина. – Вот, собираюсь поступать на журфак МГУ.

– Тебе интересно?

– Даже очень.

– А парень у тебя есть? – спросила Маша.

– Есть, – ответила Ирина.

– Кто он? – задала новый вопрос новая подруга.

– Он тоже журналист, – сказала Ирина. И добавила: – Телевизионный журналист.

– Ты ему веришь?

– Верю, – не сразу ответила Ирина…

Я, внимательно слушая рассказ девушки, конечно же, спросил ее, почему она ответила на вопрос Маши не сразу? Ирина сказала, что вопрос был неожиданным, поэтому она и не сразу на него отреагировала. На что я возразил, что, подними меня среди ночи и задай мне такой же вопрос, я без заминки и сомнения отвечу «конечно». А если не верить друг другу, то незачем и огород городить…

Ирина посмотрела на меня и улыбнулась:

– Не цепляйся к моим словам. Я ведь могла тебе этого и не рассказывать совсем…

– Могла, разумеется, – легко согласился я.

– Дальше будешь слушать? – спросила она.

– Конечно, – отвечал я. – Да, а ты, в свою очередь, задала ей вопрос: есть ли у нее парень?

– А ты как думаешь? – посмотрела на меня Ирина.

– Я думаю, задала, – сказал я.

– Правильно думаешь.

После того как Ирина ответила, что у нее есть парень и она ему верит, лицо Маши потемнело. Кажется, она позавидовала Ирине. Выждав немного, Ирина спросила:

– А у тебя парень есть?

Маша как-то затравленно посмотрела на нее. Было похоже, что девушка опять сдерживала себя, чтобы не расплакаться. Немного успокоившись, она ответила:

– Был.

– А почему был? – участливо поинтересовалась Ирина.

– Мы с ним расстались, – ответила Маша и добавила, признавшись: – Он бросил меня две недели назад, и с тех пор мы не видимся.

– Прости, – мягко произнесла Ирина.

– Но я все равно люблю его, – с болью прошептала Маша.

– Так, может, все еще наладится? – высказала предположение Ирина вполне искренне.

– Ничего уже не наладится, – уныло покачала головой девушка. – Ничего и никогда…

– У него что, уже другая подруга? – спросила Ирина, стараясь скрыть любопытство.

– Можно сказать и так, – фыркнула Маша.

– Прости, я не очень тебя поняла, – сказала Ирина, обратив внимание на то, как произнесла фразу Маша. – Что значит «можно сказать и так»? Он что, этот твой бывший парень, гей?

– Нет, что ты, – Маша несколько удивленно посмотрела на Ирину, – я совсем не это имела в виду. Просто он сейчас с… девушкой, – она как-то язвительно произнесла последнее слово и криво усмехнулась, – которая намного опытнее его и старше. Она просто взяла и увела его у меня.

– Так, может, не стоит о нем и жалеть, раз его так просто увести? – резонно заметила Ирина. – Если бы этого не случилось сегодня, то произошло бы завтра.

– Может быть, – посмотрела на Ирину Маша. – Только у меня не получается не жалеть… Это сильнее меня.

Ирина не стала допытываться, что это за парень, который так скверно обошелся с ее новой подругой. И так было ясно, что это актер Стасик Ярошевич, фото которого, перечеркнутое фломастером, пока еще висело на стене комнаты Маши.

А потом, после съемок, Ирина и Маша расстались, сделавшись подругами. Ведь откровенность сближает лучше всякой водки. Я, конечно, имею в виду женщин.

Рассказ Ирины, выражаясь языком, каким пишутся биографии, произвел на меня неизгладимое впечатление. То есть заставил задуматься и вызвал мыслительные процессы, до того совершенно не посещавшие меня в данном направлении.

Первое, на что следовало обратить внимание, так это на то, что Маша рассталась со Стасиком Ярошевичем за неделю до убийства продюсера Марка Лисянского. Этот факт вызывал определенные и немалые сомнения касательно ответа Алениной на мой вопрос, где она находилась в тот злополучный вечер, когда ее муж продюсер Марк Лисянский встречался с режиссером Альбертом Пиктиримовым.

Что она тогда ответила? А Наталья Валерьевна ответила, что точно такой вопрос ей уже задавал следователь, ведущий дело об убийстве продюсера Лисянского, и она сказала ему то же, что говорит сейчас нам с Ириной: была дома вместе с дочерью и ее другом актером Стасиком Ярошевичем.

Это была неправда. К тому времени Ярошевич уже не был «другом» Маши. Возможно, неправдой было и то, что на момент убийства Лисянского он вообще был у Алениных. Тогда и алиби Натальи Валерьевны, и алиби Стасика Ярошевича вызывали сомнения.

Второе, на что следовало обратить внимание, – это утверждение Маши, что ее мать – «самая фальшивая из всех». Значит ли это, что Наталья Валерьевна опять-таки соврала, когда говорила, что в часы убийства Марка Лисянского она была дома? Все-таки алиби актрисы Натальи Алениной на ночь убийства продюсера Лисянского весьма и весьма сомнительно.

И третье, возможно, самое главное, – это то, что Стасик Ярошевич оставил Машу ради «девушки, которая намного опытнее его и старше». А не является ли этой девушкой-разлучницей сама Наталья Валерьевна Аленина? Тогда становятся вполне объяснимыми все язвительные слова Маши в ее адрес, и даже ненависть, которую Ирина почувствовала в ней по отношению к матери, когда обе они были на съемочной площадке.

– Ты прав, – так ответила Ирина на мои рассуждения, высказанные мной вслух. – Вполне возможно, что никакого алиби у Алениной и нет.

– Ну, возможно, Стасик Ярошевич приходил не к Маше, а к Наталье Валерьевне. Тогда у нее и Ярошевича алиби имеется, – резонно заметил я и спросил: – А как ты думаешь, возможны любовные отношения между Алениной и Ярошевичем?

– А почему бы и нет? – Ирина как-то снисходительно посмотрела на меня и усмехнулась. – Пожилые мужчины ведь часто неравнодушны к молоденьким особам, так?

– Не могу знать, – ответил я. – Поскольку пожилым мужчиной пока не являюсь.

– Да так, так, – утвердительно сказала Ирина и опять весьма снисходительно посмотрела на меня, словно хотела сказать: не знаешь ты, дескать, милый друг, женскую природу. А потом добавила: – И примеров тому – превеликое множество! Так почему бы не предположить, что и пожилым женщинам тоже хочется быть с молодыми мужчинами?

– Это что, значит, Наталья Валерьевна отбила молодого актера Стасика Ярошевича у собственной дочери? – спросил я. – Такое возможно?

– Я думаю, да, – ответила Ирина. – Если это так, то становится вполне объяснимым такое отношение Маши к матери.

– Вот именно «если», – заметил я. – Стало быть, следует выяснить, имеются ли любовные отношения у Ярошевича и Алениной и был ли актер Стасик Ярошевич в доме Лисянского на момент убийства продюсера. Да, и была ли в доме сама Наталья Аленина. То есть имеется ли у них обоих алиби, – пояснил я скорее самому себе, чем подруге.

– Ясно, шеф, – шутливо приставила ладошку к голове Ирина. – Попробую выяснить про любовные отношения Ярошевича и Алениной у своей новой подруги Маши.

– Только аккуратно, не спугни, – посоветовал я.

– Понял, не дурак, – произнесла с улыбкой Ирина. – Был бы дурак, не понял бы. Разрешите выполнять?

– Выполняйте, – разрешил я. – Но завтра.

– А что сегодня? – хитро прищурилась Ирина.

– А на сегодня у меня для вас будут другие поручения, – сказал я и приблизился к девушке.

– Какие? – прошептала она и покорно заглянула в мои глаза.

– А вот такие, – ответил я и мягко повалил Ирину на диван.

Глава 7. Восходящая звезда российского кинематографа, или Допрос четвертый

– Але, Станислав Рудольфович?

– Он самый, – ответил мне несколько удивленный голос.

– Это телекомпания «Авокадо» вас беспокоит, – деловым тоном произнес я.

– Слушаю, – заинтересованно отозвался Ярошевич.

– Мы делаем передачу о восходящих звездах российского кинематографа, – начал я разговор со Стасиком. – То есть про молодых актеров, наиболее громко и ярко заявивших о себе в этом году, – деловито и с нотками восторженности произнес я в трубку. – Вы, Станислав Рудольфович, несомненно, являетесь одним из лучших молодых актеров этого года, и сериал «Общага», где вы столь успешно и ярко играете, – лучшее тому подтверждение…

– Спасибо, я старался, – отвечал Стасик, и в его голосе я услышал довольные нотки. Как и всем актерам, Ярошевичу, как воздух, были необходимы признание и оценка его деятельности. Естественно, положительная оценка. А еще лучше – хвалебная… Отрицательные не принимаются, обычно их говорят завистники.

– В связи с этим, – напористо продолжил я, – нашей телекомпании хотелось бы взять у вас обширное интервью для предстоящей передачи, где вы могли бы рассказать о себе, о своих творческих планах, о личной жизни, насколько это будет возможно, конечно… Словом, все, что интересует наших зрителей и ваших многочисленных почитателей, которые вас ценят, любят и всегда ждут фильмов с вашим участием, – добавил я, подпустив пафоса и значительную долю лести. – Когда мы могли бы с вами встретиться?

– Можно и сегодня, – ответила восходящая звезда российского кинематографа.

– Отлично! – обрадовался я. – Когда и где?

Условившись о встрече с актером и наметив примерное содержание вопросов, я поехал в «Авокадо». И первый, кого я встретил в коридоре компании, конечно же, был шеф. Порой мне кажется, что он просто вездесущий!

– Мне нужна машина и Степа, – выпалил я с ходу. – Через два часа у меня назначена встреча с актером Стасиком Ярошевичем.

– А это кто? – вопросительно посмотрел на меня шеф.

– Степа – это мой оператор, – ответил я уклончиво. – Неужели забыли?

– Я не про Степу спрашиваю, – произнес недовольно шеф. – И он, кстати, не твой личный оператор, а оператор телекомпании. – Шеф был явно не в настроении. Обычно он всегда понимал мои шутки и даже улыбался над некоторыми из них, а сегодня он просто не понял юмора. Или не захотел понять… А жаль, шутка вроде бы удалась. – Стасик Ярошевич – это кто?

– Один молодой актер, – ответил я, поняв, что шутить сегодня с шефом не стоит. – Хороший актер, как говорят о нем знающие люди. Он еще снимается в сериале «Общага», помните?

– Нет, – сухо ответил шеф. – Не помню. И сериалы принципиально не смотрю.

– Поздравляю вас, – не удержался все же я. – Все мало-мальски умные и образованные люди, как я заметил, сериалов принципиально не смотрят. Ну, или, по крайней мере, говорят, что не смотрят.

– Что ты этим хочешь сказать? – угрюмо посмотрел на меня шеф. День у него явно не задался. Интересно, кто его мог вывести из равновесия? Узнать бы. Получился бы неплохой репортаж. Тьфу ты, опять шутка! Будь она неладна.

– Только то, что вы умный и образованный человек, шеф, – быстро ответил я и добавил: – Потому что не смотрите долгоиграющих сериалов и не тратите на них драгоценное время.

Шеф какое-то время усиленно соображал, что бы значил весь этот разговор. Его мысли – совершенно точно – были где-то вне пределов телекомпании. Где, собственно, находился и сам шеф. А то, что стояло сейчас передо мной, было нечто иное… Он как будто телепортировался, оставив вместо себя жалкую телесную оболочку.

– Так я могу взять Степу и машину, шеф? – снова спросил я.

– Это как-то связано с твоим расследованием убийства продюсера Лисянского? – вернулся наконец шеф в свою оболочку.

– Напрямую связано, – ответил я, обрадованный возвращению шефа.

– Хорошо, бери, – произнес Гаврила Спиридонович, и его сущность снова покинула свою форму.

А он оказался весьма симпатичным, этот Стасик Ярошевич. В смысле располагающим. Женщинам такие вьюноши нравятся. В том числе и зрелым… Высокий, прекрасно сложенный, с выразительным живым лицом и волнистыми волосами.

– Здравствуйте, – поздоровался я и посмотрел на Степу. Оператор в знак приветствия только кивнул молодому актеру. – Меня зовут Арик, – назвал я ненавистное мне уменьшительное имя только ради того, чтобы не называть имя Аристарх полностью, поскольку, вполне возможно, что это имя могла назвать в разговоре с Ярошевичем Наталья Валерьевна Аленина (имя старинное, запоминающееся). А мне бы не хотелось, чтобы Стасик отождествлял меня с тем журналистом, что приходил позавчера в дом к Алениным вместе с дочерью режиссера Альберта Пиктиримова и расспрашивал актрису, возможно, являющуюся его любовницей, о смерти продюсера Марка Лисянского.

– А я Стас, – представился Ярошевич. – Но все почему-то зовут меня Стасиком.

«Ну, это понятно, почему, – хотелось мне сказать. – Ведь ваша херувимская внешность никак не тянет на Станислава или Стаса. А вот Стасик, эдакий сладкий пастушок Лель для флирта и последующих любовных игр, будет как нельзя кстати к вашему образу…»

Однако сказал другое…

– Очень приятно, – произнес я и подошел, дабы вдеть в петличку его рубашки микрофон. На меня пахнуло свежестью молодого тела и французским парфюмом. Ну как такому симпатяге юноше, благоухающему чистотой и здоровьем, не ответить на его знаки внимания? Или не оказать их ему по собственной инициативе? Нет ничего удивительного в том, что в него влюбилась Маша или увлеклась им актриса Наталья Аленина. Из таких вот пастушков Лелей получаются со временем вполне профессиональные альфонсы…

Затем я отошел, встал сбоку от камеры:

– Итак, не мне вас учить, но я вынужден напомнить, что, отвечая на вопросы, вы смотрите на меня, а не на камеру, – деловито произнес я и скомандовал Степе: – Начали!

Стасик приосанился, принял добродушный и одновременно серьезный вид и уставился на меня, ожидая первого вопроса. И я его задал:

– Скажите, Станислав, вам нравится быть актером?

– Да, – просто ответил Стасик. – Это моя профессия и, надеюсь, мое призвание…

– Вот вы сказали призвание… – задумчиво произнес я. – Значит, вам повезло. Многие из нас долго ищут себя, некоторые так заняты этими поисками всю жизнь. И не всегда находят свое предназначение в жизни, – после этих слов я выдержал небольшую паузу, чтобы подчеркнуть важность следующего вопроса. – А вам это удалось как-то очень быстро и на первый взгляд легко… Найти свое призвание, в чем ни у кого из наших зрителей нет никакого сомнения. Скажите, это везение или ваш осознанный выбор?

– Конечно, осознанный выбор. И его легкость только кажется такой. И везение тут ни при чем. На самом деле, – Ярошевич картинно задумался, показывая всем своим видом, что он способен на глубокие размышления, – в актерскую профессию я пришел не сразу и не вдруг…

«Конечно, в актерскую профессию ты пришел не сразу и не вдруг, – подумал я, – сначала ты родился, потом пошел в садик, потом в школу и только после этого поступил учиться на актера, чему крепко поспособствовали папа – педагог «Щуки» и мама – редактор на телевидении. И сниматься ты начал не сразу, а только со второго курса…»

Касательно папы и мамы Стасика я вычитал в Интернете. И вообще к своим интервью я готовлюсь всегда очень тщательно и стараюсь узнать о будущих интервьюируемых как можно больше разных сведений и фактов. К сожалению, так сегодня делают не все телевизионные корреспонденты, а некоторые из них даже не готовят вопросы к тем, кого собираются интервьюировать. Поэтому качество многих передач хромает и оставляет желать лучшего. Я же в своем деле мастер. Ну, или стремлюсь стать таковым, а посему никогда не ленюсь и всегда готов к работе. Нравится мне моя работа, чего уж тут лениться и отлынивать, а тем более делать все на авось и тяп-ляп. Да и не получится так, когда дело, которым ты занят, любимое.

Похоже, и у Стасика Ярошевича сниматься в кино и сериалах было любимым делом. Он был вполне успешным и довольным судьбой молодым человеком, которому в жизни пока очень везло. Но перед камерой он старался все это как-то затушевать.

Он играл. Не знаю, как Степе, но мне это было заметно. Ярошевич, стараясь казаться естественным и откровенным, на самом деле исполнял роль поглощенного творчеством человека, трудяги, которому роли и связанные с ними блага достаются ох как непросто. Он стал говорить про нелегкий актерский труд, про узнаваемость, которая часто мешает нормально существовать, о фанатах-поклонниках и поклонницах, которые буквально оккупировали его подъезд и крепко портят нервы.

– Но это все издержки профессии, которые приходится принимать как данность, – вздохнул Стасик. – К тому же мы работаем для людей (слово «работаем» он произнес так, словно только что вскопал десять соток земли под посадку картофеля или сложил аж полтора куба кирпичной кладки), для всех людей, какими бы они ни были…

– Спасибо большое, Станислав, – сказал я, придав своему голосу нотки восхищения такими замечательными человеческим качествами молодого актера и мужчины, что, конечно же, заметил Ярошевич, и по его лицу стало видно, что ходом интервью актер очень доволен. – Еще нашим зрителям хотелось бы знать про ваши отношения с продюсерами, режиссерами, коллегами по съемочной площадке. Говорят, в среде актеров царит невероятно высокая конкуренция. И пробы на роль иногда проходят несколько десятков человек, – стал я исподволь подводить Стасика к основным вопросам, какие собирался ему задать.

– Что касается вашего вопроса относительно нескольких десятков человек, пробующихся на роль, так это совсем не так, – ответил Стасик. – Обычно на роль пробуются два-три человека, не более… А иногда режиссер уже по выбору сценария вполне конкретно и точно знает, кого он будет снимать в главной роли в своем новом проекте. Например, Альберт Андреевич Пиктиримов точно знал, что на роль главной героини в своем новом фильме он выберет замечательную актрису Наталью Аленину. Ведь роль, что ей была предложена, лучше ее не сыграет никто. Вернее, никто не сыграет так, как она… Обычно, – Стасик помолчал, собираясь с мыслями, и мне показалось, что его горящие глаза, когда он говорил об Алениной, чуть потухли, – режиссер и продюсер знают, какую роль должен исполнять актер и на что он способен в принципе. И уже заранее видят определенного актера или нескольких актеров, которые эту роль могут исполнить. Из них и происходит отбор. Ну, а на вопрос, какие у меня отношения с коллегами по съемочной площадке, я могу ответить еще более определенно: замечательные!

– Здорово! – не удержался я (ну, или как бы не удержался). – А как складываются ваши отношения с режиссерами и продюсерами? – напомнил я про пока обойденную ответом часть моего предыдущего вопроса.

– Да тоже все неплохо, знаете ли, – улыбнулся Стасик Ярошевич. – Творческие люди, если они находятся на одной волне, понимают друг друга, и если возникают споры, то лишь по поводу работы.

– Скажите, Станислав, а вы были знакомы с продюсером Марком Лисянским? – спросил я.

– Да, я был с ним знаком, но в его проектах участия не принимал, – ответил Стасик. – И теперь уже, увы, никогда не приму… – Его голос как-то потух, взгляд сделался печальным и задумчивым. – То, что его не стало, – это большая утрата для всех нас, для всего российского кинематографа, – добавил скорбящим голосом актер.

– А как вы думаете, кто его мог убить? – в лоб спросил я.

– Я этого не знаю, – немного помолчав, ответил Стасик. – Наверное, какой-нибудь наркоман, которому нужны были деньги на дозу.

– Вы так думаете? Наркоман, что разгуливает по ночам с пистолетом, который можно быстро продать и купить на вырученные деньги наркотики… Наркоман, который убивает известного продюсера, но не берет у него ни денег, ни дорогих часов? – раздумчиво спросил я. – Какой-то это странный наркоман, вы не находите?

– Да, вы правы, это выглядит все несколько странно, – быстро согласился со мной Стасик. – Но подробностей этого дела я не знаю, увы. Возможно, это было заказное убийство. Поскольку, как вы говорите, у Марка Лисянского не были похищены деньги.

– А кому была выгодна смерть Лисянского, как вы думаете? – осторожно спросил я.

– Не знаю, – покачал головой Ярошевич. – В мире денег, сами знаете, всякое происходит…

– А с семьей продюсера Лисянского вы знакомы? – как бы между прочим поинтересовался я.

– Да, я немного знаком с его женой и дочерью, – ответил Стасик. – Его супруга, Наталья Валерьевна Аленина, замечательная, я бы даже сказал, выдающаяся актриса, а ее дочь Маша – актриса начинающая, но подающая большие надежды. Сейчас они обе снимаются в последнем проекте Марка Лисянского.

Стасик придал своему взгляду максимальную задумчивость и устремил его в сторону, как бы приглашая объектив камеры последовать за этим взглядом, после чего интервью, по задумке актера, похоже, тщательно продумавшего свое поведение, должно было закончиться. Степа это хорошо понял, и его камера последовала вслед за взглядом актера, устремленного вдаль. После чего, сделав несколько перебивок, которые при монтаже будут вставлены в интервью, Степа выключил камеру.

– Большое спасибо, – сказал я, наблюдая за выражением лица актера, которое тотчас после выключения камеры потеряло одухотворенность и сделалось обычным лицом красивого парня, озабоченного тем, что у него еще масса дел, которые обязательно надо сделать в самое ближайшее время.

– Пожалуйста, – ответил он и покосился на меня: – Я себя чувствовал, словно был на допросе.

– Ну уж, скажете, – дружелюбно улыбнулся я. – А что, вам приходилось бывать на допросах?

– Приходилось… Меня недавно допрашивал следователь, который ведет дело об убийстве Марка Лисянского, – ответил Ярошевич, даже не попытавшись изобразить на своем лице ответную улыбку. – Кстати, – заметил он с нотками недовольства в голосе, – в перечне ваших вопросов не было вопроса об убийстве продюсера Лисянского…

– Ну, как же не было, Станислав Рудольфович, – вежливо произнес я. – Я же сказал вам, что, возможно, будут вопросы касательно самых последних событий из мира кино. Убийство продюсера Марка Лисянского – одно из самых значимых событий.

– Да, это печальное, но, вы правы, событие, – сказал Стасик, и я не совсем понял, как воспринимать его произнесенную скорбным тоном фразу.

Настала пауза, которую первым нарушил я:

– Простите, а вы давно знаете Наталью Аленину? – задал я вопрос актеру, неожиданный для меня самого. У меня нередко случается так, что сначала я что-то скажу, а потом подумаю об этом.

– А почему это вас интересует? – подозрительно посмотрел на меня Стасик.

– Дело в том, что я видел Наталью Валерьевну на съемочной площадке и, признаться, был просто поражен ее артистическим талантом, – непринужденно произнес я. – А совсем недавно я имел честь познакомиться с ней лично. Я приходил к ней вместе с дочерью режиссера Альберта Пиктиримова, – добавил я, мельком глянув на лицо Стасика, принявшее какое-то постное выражение.

– Вы Аристарх Русаков? – Ярошевич как-то совсем уж косо посмотрел на меня.

– Да, – ответил я. – Разве я не представился?

– Представились, – неопределенно произнес Ярошевич, не сменяя постной физиономии. – Так, значит, вы ведете расследование убийства продюсера Лисянского?

– Журналистское расследование, – поправил я актера и понял, что наши подозрения относительно близости Стасика и Натальи Алениной, похоже, оказываются верными. А иначе откуда знать актеру Ярошевичу о нашем с Ириной разговоре с Алениной, как не с ее собственных слов?

– И что вам уже удалось выяснить? – стараясь не придавать голосу особого интереса, спросил Стасик, который уже перестал изображать из себя занятого человека, у которого масса неотложных дел.

– Да пока что мало чего, – уклончиво ответил я и незаметно посмотрел на глазок камеры, который был включен. Степа, мой дорогой оператор Степа, всегда понимавший меня с полуслова и полужеста, понял все и на этот раз и снимал «вторую серию» нашего с Ярошевичем разговора на камеру с самого его начала, делая вид, будто бы разбирает и складывает свои операторские пожитки…

– И все же? – произнес Стасик, уже не скрывая своего горячего интереса.

– Ну-у, – протянул я, – по моему мнению, убил Марка Лисянского дилетант, на что указывают ранения, полученные Лисянским. Убийца, скорее всего, знал, что продюсер ужинает в ресторане «Ерема», и поджидал его, не выдавая себя. Возможно, продюсер и убийца были знакомы, поскольку последнему каким-то образом удалось заманить Лисянского в переулок за дом. И там он убил его возле мусорных контейнеров тремя выстрелами в грудь из пистолета.

– Ну, это, в общем-то, общеизвестно, – заметил Стасик.

– Так я и говорю, что выяснить пока удалось очень мало, – тоном оправдывающегося и даже в чем-то виноватого человека произнес я.

– А как вы думаете, причастен к убийству Лисянского режиссер Пиктиримов? – спросил Ярошевич.

– Думаю, что нет, – ответил я. – Ведь Альберт Андреевич не заинтересован в том, чтобы финансирование фильма, которого он столько времени ждал, вдруг прекратилось, – ответил я не совсем правду.

– Но, насколько мне известно, деньги Лисянский уже вложил в производство фильма, и мертвому ему никак не забрать их обратно, – заявил Стасик. – А будь Лисянский жив, он бы мог это сделать.

– Да, это так, – согласился я с доводами актера. – Однако Пиктиримов в тот вечер ужинал вместе с Лисянским в «Ереме» и даже ругался с ним, что подтвердил на допросах официант, который их обслуживал. Альберт Андреевич показался мне человеком порядочным и неглупым, и убивать продюсера и своего друга, который несколько лет его поддерживал, когда все другие отвернулись, вряд ли способен. Кроме того, убить Марка Лисянского в тот же вечер значило попросту подставиться. Ведь Пиктиримов не мог не понимать, что станет главным и, возможно, единственным подозреваемым в убийстве продюсера.

– Но ведь Пиктиримов мог взбеситься, убить в запале, в состоянии аффекта, так сказать, – в свою очередь, не согласился со мной Стасик. – Или просто выпил лишнего и, разругавшись с Лисянским, не совладал со своими эмоциями.

– Альберт Андреевич, насколько мне известно, не пьет уже полгода, – возразил я.

– Ну, а тут выпил, – предположил Ярошевич. – Мало ли… Алкоголик, не пьющий полгода или даже десять лет, не перестает быть алкоголиком.

– Может, вы и правы, – в задумчивости произнес я. – Исключать Альберта Андреевича из числа подозреваемых, наверное, еще рановато. Но вот откуда у Пиктиримова пистолет?

– Тоже верно, – неожиданно согласился Стасик. – А если не Пиктиримов, не наркоман или какой-нибудь иной случайный человек, то кто тогда убил Лисянского?

– Я не знаю, – честно признался я.

– А Наталью Валерьевну вы не подозреваете? – вдруг спросил Стасик.

Этот вопрос поставил меня в тупик. Я с удивлением посмотрел на актера и задумался.

Зачем он это спросил? Хочет прощупать меня, чтобы потом обо всем доложить Алениной? Или это простое любопытство человека, которому задали загадку и он ищет на нее ответ? И что мне в таком случае отвечать?

Все же я решил удовлетворить его любопытство и ответил:

– Да, она у меня тоже на подозрении.

Ярошевич как-то странно посмотрел на меня:

– А зачем ей убивать своего мужа?

– Я не утверждаю, что это она убила, – поспешил я заверить Ярошевича. – Я вообще ничего не могу утверждать, поскольку не располагаю никакими серьезными уликами. Но исключать ее из числа подозреваемых, одинаково как и режиссера Пиктиримова, было бы, наверное, неразумно.

– Вы рассуждаете как настоящий полицейский, – заметил Ярошевич. – Это черное, а это – белое. И более никаких оттенков…

– Что вы хотите этим сказать? – поинтересовался я.

– Вы слишком прямолинейны, – ответил Стасик. – Чтобы распутать это убийство, мне кажется, надо иметь более гибкий ум. К тому же Наталья Валерьевна никак не могла убить продюсера Лисянского, – твердо добавил Ярошевич.

– Почему вы так уверены? – поинтересовался я.

– Потому что у нее имеется железное алиби. Ведь во время убийства она была дома, – ответил Стасик, как мне показалось, с какой-то внутренней усмешкой.

Похоже, я ему уже не нравлюсь… Может, разозлить его окончательно? И он в запале ляпнет чего-нибудь лишнего?

– Она была вместе с вами? – быстро спросил я.

– Да, я в это время был дома у Алениных, – уклончиво ответил Ярошевич.

– Вы настолько близки с Натальей Валерьевной? – поднял я брови и выжидающе уставился на Стасика.

И тут Ярошевич сделал первую глупость, произнеся следующие слова:

– Я не сказал, что я был с Натальей Алениной. Я сказал, что был у Алениных дома.

– Ночью? – теперь настала моя очередь затаенно усмехнуться.

– Собственно, да, а что тут такого? – искренне удивился Ярошевич.

– Вы были ночью в доме Лисянского на правах друга семьи? – спросил я не без ехидства, подчеркнув интонацией «в доме Лисянского».

– Нет, – сказал актер.

«Ну, делай еще одну ошибку, Стасик», – мысленно подзадорил я его. И Ярошевич «внял» моим просьбам, добавив:

– На правах друга дочери Алениной.

– Маши? – улыбнулся я.

– Да, Маши, – твердо посмотрел на меня Ярошевич.

Если бы не работала камера Степы, я бы на этом наш разговор закончил, поскольку уже удостоверился, что Стасик откровенно врет. Ведь он никоим образом не мог являться другом Маши, поскольку к этому времени они неделю как расстались. И она поставила на Ярошевиче в буквальном смысле крест, перечеркнув крест-накрест красным фломастером его фотографию у себя в комнате. И либо Ярошевич заявился к Алениной-старшей, либо у обоих, его и Натальи Валерьевны, просто нет никакого алиби. Тем более железного.

Но камера у Степы работала, и нужно было усилить эффект от своеобразного допроса актера Ярошевича. И я, уставившись в упор на Стасика, чеканя каждое слово, произнес:

– А вот Маша говорит, что вы нашли другую девушку и уже две недели как расстались с Машей и не поддерживаете с ней никаких отношений. А это значит, – решил я забить еще один гвоздь в виртуальную крышку гроба Ярошевича, – что вы говорите неправду и в ночь убийства продюсера Марка Лисянского никак не могли являться гостем Маши.

– На что это вы намекаете? – почувствовал я уже ненависть во взгляде актера.

– Я намекаю на то, Станислав Рудольфович, что вы либо приходили к Наталье Валерьевне, а не к ее дочери, либо попросту не были той ночью в доме Марка Лисянского. И если это так, то данный факт отменяет как ваше алиби, так и алиби Натальи Валерьевны Алениной.

– Вы это серьезно? – уперся в меня взглядом Ярошевич.

– Вполне, – хмуро ответил я.

Ярошевич еще какое-то время прожигал меня ненавидящим взглядом, а потом зло произнес:

– Я это так не оставлю…

– Не возражаю… Нечто подобное я от вас и ожидал, – стараясь быть предельно спокойным, сказал я. – Вам надо как-то гибче быть, что ли, Станислав Рудольфович. Мне кажется, что вы несколько прямолинейны…

– Вы еще пожалеете об этом, – скривилось в злобе лицо Ярошевича.

– Вряд ли, – ответил я.

– А я уверен, – сказал Ярошевич. И, резко повернувшись, пошел прочь, всем своим видом выражая такую решительность, словно он собирается немедленно заняться мной. Не сам, конечно, а через связи родителей, которых у них явно предостаточно…

– А славное получилось интервью, а, Степа? – спросил я оператора, когда актер скрылся из вида.

– Старый, а ты не слишком был крут с этим Стасиком? – заметил Степан. – Мне он тоже не понравился, но можно было как-то поаккуратнее, что ли…

– Нет, в самый раз, – сказал я.

– Он и правда это так не оставит, – произнес оператор, выключив камеру.

– Не оставит, – согласился я. – Что же, будем готовиться к неприятностям. Предупрежден, значит, в какой-то мере защищен.

Степа посмотрел на меня и ничего не ответил…

Глава 8. Любовное гнездышко Алениной, или Если вам сверху говорят: вернись, то непременно следует вернуться

Что делать дальше? Этот вопрос занимал меня последние два часа, пока не позвонила Ирина. Она и вывела меня из некоего ступора, в который я впал после интервью со Стасиком Ярошевичем.

– Ну, как все прошло? – спросила она.

– Как я и предполагал, – ответил я.

– То есть он врал? – попала Ирина в самое яблочко.

– Еще как, – сказал я. – Знаешь, я все больше склоняюсь к тому, что этот Стасик Ярошевич попросту сделал алиби Алениной. А она – ему. И в ночь убийства он в доме Лисянского не был.

– Думаешь, это она его застрелила? – после недолгого молчания спросила Ирина.

– Она, по крайней мере, знала, куда направляется Лисянский и с кем он будет встречаться, – сказал я.

– Не факт, – я слышал, как Ирина вздохнула. – Узнав, что Аленина изменяет ему с Ярошевичем, Лисянский мог и не сказать ей, куда идет. Он совсем мог прекратить с ней делиться чем-либо и вообще разговаривать.

– Мог, – согласился я. – Зато она могла, например, уговорить его дать ей возможность объясниться. Поэтому, выйдя из ресторана, он, если, конечно, это она убила своего мужа, и пошел за ней в тот проулок с мусорными баками.

– Да, с незнакомым человеком Лисянский вряд ли бы пошел в темный двор разговаривать, – в свою очередь, согласилась со мной Ирина.

– Ну, а как твои дела? – поинтересовался я.

– Я все время торчу на съемочной площадке и продолжаю дружить с Машей, – ответила Ирина. – Нового особо я ничего не узнала, но уже знаю точно: она ненавидит свою мать. Видел бы ты, какое выражение лица становится у нее, когда речь заходит об Алениной.

– Ты там только не переусердствуй, – предупредил я.

– В смысле? – не поняла Ирина.

– Не задавай много вопросов и вообще не проявляй особого интереса к Алениной, – пояснил я. – Вся нужная нам информация должна исходить от Маши, как бы по ее инициативе. Без твоего нажима.

– Я так и делаю, – ответила Ирина. – Напрямую никаких вопросов не задаю, и если интересуюсь у нее чем-нибудь, то так, между прочим…

– Молодец, – искренне похвалил я Ирину. – Ты замечательный напарник, и в скором времени мы с тобой вполне можем организовать на паях настоящее детективное агентство.

Я пошутил, но Ирина вдруг ответила вполне серьезно:

– Я тоже думала об этом.

Мысль была интересной и стоила того, чтобы к ней вернуться. Но не сейчас. Позже.

– Я не знаю, что делать дальше, – сказал я. – Надо как-то спровоцировать Аленину, чтобы у нас появились факты, что это она убила Лисянского. Если, конечно, она к этому причастна.

– Я думаю, что причастна, – заявила Ирина.

– Ну и что будем делать? – спросил я.

– Надо установить за ней слежку, – последовал ответ.

– И как ты себе это представляешь? – поинтересовался я. – Мне надо работать, а тебе – готовиться к экзаменам.

– За экзамены я не переживаю, – ответила Ирина. – Я же два года училась в Школе юного журналиста при МГУ, забыл? На это приемная комиссия всегда обращает внимание. Кроме того, у меня много публикаций, а это тоже имеет значение при поступлении.

– Понятно, – сказал я. – Люблю уверенных в себе людей.

– А меня? – вдруг спросила Ирина.

– А тебя – в первую очередь, – ответил я.

– Ты в этом убежден? – услышал я голос Ирины, в котором не было ни малейшего оттенка игривости.

– Абсолютно, – ответил я серьезно. И после нашего обоюдного молчания добавил: – Значит, ты берешь слежку на себя?

– А ты точно уверен, что любишь меня? – Похоже, Ирина была настроена на иную волну.

– Точно, – сказал я. – А у тебя что, имеются какие-то сомнения?

– Нет, – не сразу ответила Ирина. – Сомнений у меня никаких нет. – Так как насчет того, чтобы последить за Алениной? Я беру это на себя, но, конечно, с твоей помощью, – вернулась на нужную волну Ирина. – Нам надо выяснить, являются ли Наталья Аленина и Стасик Ярошевич любовниками. И если это подтвердится, то алиби обоих на момент убийства продюсера Лисянского рассыплется в прах.

– Согласен, – сказал я. – Но если они встречаются, то это вряд ли происходит в их доме. Там Маша, да и посторонних глаз много, а это Алениной совсем не на руку.

– То, что они встречаются в другом месте, я почти не сомневаюсь, – выдохнула в трубку Ирина. – Маша говорила, что Аленина после съемок не сразу приезжает домой, а где она бывает, она «не знает и знать не хочет». Это ее собственные слова. Проследив за Алениной, мы можем узнать про их с Ярошевичем любовное гнездышко. И мне это сделать удобнее, потому что я часто бываю на съемочной площадке с отцом.

– Как он? – спросил я.

– Нормально. Не арестовали еще. Но и подписку о невыезде не отменили. Так что он со дня на день ожидает ареста, – ответила Ирина.

– Ничего, будем надеяться на лучшее, – заявил я. – И еще, будь, пожалуйста, осторожна… Что-то как-то напряженно все это.

– Буду, – ответила Ирина.

– И все время оставайся на связи, – попросил я. – Как что-нибудь не так – немедленно звони мне, поняла?

– Поняла, – ответила Ирина.

– Удачи тебе, – пожелал я.

– И тебе, – услышал я в ответ.

А удача никогда не бывает лишней, верно?

Кстати, насчет удачи и везения. Не знаю, можно ли назвать этими словами то, когда вас кто-то словно оберегает от несчастий. Уводит в нужный момент в сторону, и сосулька с крыши падает не на голову, а возле ваших ног. Или заставляет вас вдруг споткнуться без причины и остановиться, и в это время мимо вас на бешеной скорости проносится автомобиль. Еще шаг, и вы бы оказались аккурат под его колесами. Но этот шаг вами сделан не был, поскольку вы споткнулись буквально на ровном, даже гладеньком месте. Вывод: этот шаг вам попросту не дал сделать тот, кто оберегает вас от подобного. Провидение ли это или ангел-хранитель – не столь важно. Важно другое: вовремя разглядеть и распознать знаки, ниспосланные вам для спасения жизни.

Почему я говорю об этом? Потому что вечером следующего дня после звонка Ирины, когда я, проводив ее, шел домой, меня едва не убили…

Ирина позвонила где-то около семи вечера.

– Я жду тебя в Ново-Переделкино на Чоботовской улице. Это между Лукинской улицей и Боровским шоссе, – сказала она. – Сойдешь на «Юго-Западной».

– Знаю, не переживай, – ответил я. – А где конкретно встречаемся?

– Семнадцатый дом, – сказала Ирина. – Такой панельный, буквой «Г»… – Она немного помолчала, потом добавила: – Двадцать два этажа… Приезжай, пожалуйста, скорее. Кажется, я нашла любовное гнездышко Алениной и Ярошевича.

Я собрался и поехал. И как только вышел из подъезда дома, у меня развязался шнурок. У меня отличные кожаные башмаки «Мауро» испанской фирмы «Кампер» на резиновой подошве. Легкие, удобные, на шнурках, которые не рвутся и не развязываются сами по себе. Туфли эти мне очень нравятся. Шесть с половиной тысяч рубликов стоят, кстати.

Так вот, вышел я из подъезда, и у меня развязался шнурок. То, что это был знак, посланный мне охраняющими меня силами, дабы дать понять, что идти туда, куда я собрался, не следует, а следует незамедлительно вернуться домой и не высовывать на улицу носа, я понял позже. А тогда я просто удивился, что шнурок, не имеющий привычки самостоятельно развязываться, вдруг взял да и развязался. Я его завязал потуже и потопал дальше.

Ирину я нашел на подходе к дому со стороны Чоботовской улицы, поскольку дом номер семнадцать располагался в глубине улицы.

– Он от нее уже ушел, – выпалила Ирина.

– Ярошевич? – посмотрел я на нее.

– Конечно, кто же еще! – снова выпалила она.

Я удивился: вот до чего доводит людей желание разгадать тайну. Девушка была, несомненно, возбуждена. И это возбуждение вызывало в ней самый настоящий охотничий азарт. Внешне спокойная, Ирина, оказывается, была азартной женщиной! Только вот пока непонятно: это хорошо или плохо?

– А ты видела, из какого подъезда выходил Ярошевич? – спросил я.

– Видела, – ответила Ирина. – Теперь надо вычислить, на каком этаже они снимают квартиру.

– Значит, они все же любовники, – уверенно произнес я.

– Это к бабке не ходить, – посмотрела на меня Ирина блестящими от возбуждения глазами. – Поэтому Маша и ненавидит свою мать, что она отбила у нее этого Стасика.

– Верно, – согласился я. – Все складывается.

– И алиби на убийство Лисянского наверняка они друг другу обеспечили, – заключила Ирина.

– Возможно, – промолвил я задумчиво.

– Да не возможно, а совершенно точно, – Ирина была настроена более решительно. – Ну, что будем делать дальше?

– А дальше мы поедем ко мне домой, – просто сказал я. – На сегодня с тебя хватит.

– Я не могу, – Ирина, похоже, была разочарована, что на сегодня приключения кончились и начинается обычная жизнь. – Я обещала маме быть вечером дома, – добавила она несколько виновато.

Ей очень не хотелось, чтобы день, наполненный погоней и слежкой – действиями, которые бывают только в кино, а в повседневной жизни для таких, как она, чрезвычайно редки, закончился так прозаически. И еще ей очень не хотелось расставаться со мной на столь высоко взятой ноте… Но что делать? И я, стараясь быть убедительным, сказал:

– Раз обещала – надо выполнять. Пойдем.

– Куда?

– Я тебя провожу домой, – прозаически ответил я.

– Спровадить меня побыстрее хочешь? – покосилась на меня Ирина.

– Нет, не хочу, – ответил я. – Напротив, я хочу, чтобы мы с тобой сегодня подольше погуляли. По направлению к твоему дому. Кстати, как тебе удалось выследить Аленину?

– Удалось вот, – хмыкнула Ирина. – Я просто не спускала с нее глаз.

– Она не заметила слежки? – поинтересовался я так, для проформы.

– Обижаешь, начальник, – ответила Ирина. Она, кажется, успокоилась и стала прежней Ириной, уравновешенной, знающей себе цену и то, чего до сих пор не знал я, а именно: она знала, чего хочет от жизни. А я же знал только то, чего не хочу. Но, похоже, это знание ее было подкорректировано событиями последних двух дней. И теперь в ее желания наверняка входило то, чтобы дни ее жизни не были похожи один на другой, словно братья-близнецы. И чтобы каждый день с ней происходили значительные события, которые расцвечивали бы ее жизнь новизной и яркими красками, не давая скучать и предаваться унынию.

Гуляли мы долго: часа три. На город помалу опускалась вечерняя мгла, прохожих становилось все меньше, и наша прогулка приобретала все более романтическую окраску. Если бы не поток стремительно проезжающих автомобилей, то могло показаться, что мы в этом огромном городе одни, а все остальные жители Москвы переместились в иное измерение.

Ее дом вырос передо мной неожиданно. Наверное, Ирина тоже не ожидала, что наше романтическое путешествие по городу закончится столь внезапно.

Дом этот был мне хорошо знаком. Впервые я побывал в нем, когда только начал вести расследование загадочной смерти известного актера Игоря Санина, бездыханное тело которого было обнаружено соседями, заглянувшими в приоткрытую дверь его квартиры. Это была обычная девятиэтажка. Санин снимал однокомнатную квартиру на втором этаже. Наверное, она была нужна ему, чтобы спрятаться в ней от всего, что его окружало: от поклонниц, толпящихся у подъезда, от журналистов, беспрерывных телефонных звонков… Эдакая берлога, где можно отлежаться и успокоить нервы. Ирина жила на одной с ним площадке. Она иногда видела его входящим или выходящим из квартиры, они по-соседски здоровались, а однажды Санин даже сделал ей комплимент насчет ее красоты и возможности сниматься в кино. Кажется, он был не совсем трезв…

А потом я попал в ее квартиру. Сначала я опрашивал соседей, потом дошла очередь и до нее. И хоть Ирина – а я это заметил – заинтересовалась мной и даже напоила меня кофе, первое наше свидание закончилось не очень удачно для меня, поскольку я был полностью поглощен расследованием смерти Игоря Санина, очень похожей на убийство. И на явное внимание ко мне тогда еще ученицы одиннадцатого класса взаимностью не ответил, чем, похоже, сильно ее обидел. Но случай снова свел меня с Ириной (а, возможно, это была судьба) на той злосчастной конференции в институте неврологии при МГУ, когда был отравлен ядом заведующий экспериментальной лабораторией профессор Фокин. После чего мы стали встречаться. Так что провожал ее я до дома не впервые…

– Ну вот, мы и пришли, – грустно сказала Ирина, когда мы приблизились к ее девятиэтажке. Так обычно говорят в кино девушки парням, которые впервые провожают их до дома. Потом следует короткий поцелуй в щеку, причем инициативу проявляет девушка, после чего она быстро уходит, разок быстро обернувшись, словно что-то забыв, и скрывается за дверьми своего подъезда. А парень еще какое-то время стоит, посматривая на окна дома и нежно трогая место поцелуя.

У нас короткого поцелуя не было. Мы стояли и целовались в губы, долго и сочно, проникая языками друг другу в рот, а когда заканчивалось дыхание, мы отрывались друг от друга, набирали воздуха и целовались снова.

– Может, все же махнем ко мне? – прошептал я, распаленный этими поцелуями и желанием взять ее прямо тут, на ступеньках крыльца.

– Не могу, – также шепотом ответила девушка. – Уже почти ночь, и мама ждет, ведь я же обещала ей сегодня прийти. У нее ко мне какое-то дело…

– Тогда завтра, договорились? – попросил я.

– Обязательно, – сказала она и, отстранившись от меня, поправила что-то в своей прическе. – Ну, все, я пошла.

– Спокойной ночи, – сказал я.

– Пока, – ответила она и скрылась за дверью в подъезд. А я, постояв немного у дома и посматривая на окна ее квартиры, поплелся восвояси.

Я уже подходил к своему дому. Буквально в нескольких шагах от двери подъезда у меня снова развязался шнурок. Я наклонился, чтобы его завязать, – и тут вместе со звуком выстрела о железную дверь подъезда что-то чиркнуло. Я не сразу понял, что это была пуля. Она пролетела в полуметре над моей головой, и если бы я не наклонился завязать шнурок, она бы точно ударила меня в грудь. Мысль о том, что было бы со мной потом, я развивать не стал…

Стреляли откуда-то сбоку. Звук был такой… металлический, резкий и сильный. Машинально, не отдавая отчета своим действиям, я, не разгибаясь, как-то по-кошачьи отскочил в сторону, а потом зигзагами бросился прочь от подъезда в тень. Прозвучал второй выстрел. И я дунул от своего дома подальше, наверняка поставив мировой рекорд в беге на среднюю дистанцию с препятствиями. Когда я почувствовал, что опасность миновала, тотчас задохнулся, но продолжал бежать. А когда снова заработали мозги, я сообразил, что бегу в сторону своей родной телекомпании «Авокадо», как к спасательному кругу, благо она находилась недалеко от моего дома, и что особняк, в котором располагалась наша телекомпания, уже маячит перед моими глазами.

– Вы что так поздно? – недовольно спросил меня охранник на входе.

– Срочное дело. Надо поработать, – выдохнул я и продолжил бег уже по коридору. Так, бегом я поднялся на второй этаж, открыл кабинет и плюхнулся в свое кресло.

Я приходил в себя не менее получаса, усиленно соображая, что же делать дальше. Потом более-менее успокоился, насколько это возможно после того, как в тебя дважды стреляли.

А кто стрелял? Зачем? Впрочем, на второй вопрос ответ был ясен: стреляли, чтобы убить.

Но кто стрелял? Аленина? Она вполне могла успеть приехать к моему дому, пока мы с Ириной прогуливались по Москве, дождаться меня и выстрелить. Или это постарался ее интимный дружок Стасик Ярошевич? Так или иначе, но надо найти пулю. Ту самую, что чиркнула по железной двери подъезда и срикошетила невесть куда. А вдруг эта пуля выпущена из того же пистолета, из которого был убит продюсер Марк Лисянский? Если это окажется так, то круг подозреваемых граждан в убийстве Лисянского значительно сузится.

А потом мои мысли возвратились к дважды в этот день развязавшемуся шнурку. То, что первый раз это был знак не ходить туда, куда я собрался, я теперь уже понимал. А вот вторично развязавшийся шнурок буквально спас меня от смерти. И простой случайностью или везением это не являлось ни в малейшей степени. Просто те, наверху, что присматривают за мной, знали, что миссия моя в жизни еще не выполнена, поэтому и не дали меня убить. Мой ангел-хранитель накрыл меня крылом в тот самый момент, когда в меня летела пуля. Ибо время мое не вышло. Значит, еще поживем…

Актер Андрей Соколов как-то рассказывал в одном своем интервью несколько случаев из жизни, когда в его судьбу явно вмешивались вышние силы, которые оберегали его от неприятностей и бед. Два из этих случаев были наиболее поразительными. Первый, это когда Андрей переходил дорогу и его вдруг кто-то крепко схватил за шиворот и не позволил тем самым сделать следующий шаг. И в это время прямо перед ним пронеслась на огромной скорости машина. А когда актер обернулся, чтобы поблагодарить своего спасителя, улица, по словам самого Соколова, оказалась совершенно пустой. Второй подобный случай произошел, когда актер ехал на своем автомобиле. Когда он начал перестраиваться в соседний ряд и нажал на газ, такой же маневр, только с противоположной стороны, стал, не включая поворотников, делать водитель другого автомобиля. Оба жмут на газ и несутся навстречу друг другу. Столкновение неизбежно. И тут, по словам актера, словно кто-то «раздвинул время и пространство и аккуратненько развел носы наших машин». И хоть места для маневра не было, столкновения не произошло. А ведь не имелось ни единого шанса, чтобы не столкнуться…

Нечто подобное второму случаю с Андреем произошло и со мной, когда я еще ездил на своем «Форде». Только я выехал на встречную полосу, как водитель обгоняемого мной «КамАЗа» нарочно прибавил газу, и тут навстречу мне выскочил желтый «Фольксваген». Я сбросил газ, давая возможность обгоняемому мной автомобилю вырваться вперед, и тогда бы я пристроился за ним, но водитель «КамАЗа» тоже сбросил газ и, скорее всего, сделал это нарочно. Мое столкновение с желтым «Фольксвагеном» тоже стало неизбежным. Я даже успел увидеть женщину за рулем и ее широко раскрытые в испуге глаза, но тут, как и в случае с Андреем Соколовым, какие-то высшие силы раздвинули пространство, и мы с «Фольксвагеном» разъехались буквально в нескольких миллиметрах друг от друга…

Это был знак, но я его не понял.

На следующий день моя машина не завелась. Это тоже был знак, но я не понял и его. Я слабовато соображаю в технике, поэтому самостоятельно неполадок не нашел и отдал машину в ремонт, а когда забрал ее и выехал из автосервиса, то, не доехав нескольких сотен метров до дома, попал колесом в открытый люк, хотя, как мне казалось, я его уже аккуратно объехал. После этого случая я все понял и стал ездить на метро, перестав, кстати, опаздывать на работу и назначенные встречи.

В общем, нужно прислушиваться ко всем этим знакам, и если вам сверху настоятельно рекомендуют: не делай того-то и того-то и вернись, то следует послушаться и вернуться…

Глава 9. Подполковник юстиции Попенченко, или От ворот поворот

На следующий день рано утром я стал искать пулю. Нашел на двери вмятинку с отбитой краской и принялся вычислять траекторию полета. Стреляли в меня откуда-то сбоку, по правую руку от двери. Наверное, стрелок прятался в тени под тополем, что растет возле лавочки. Я отправился к дереву и наступил на гильзу. Ну, точно. Стреляли отсюда. Поднял гильзу, положил ее в карман. Поискал вторую, но не нашел. Встав возле тополя, протянул руку с воображаемым пистолетом, прицелился в железную дверь подъезда, и тут кто-то кашлянул за моей спиной. Я обернулся и встретился взглядом с плотным широкоплечим человеком. Он смотрел на меня в упор, и его глаза были холодными и тусклыми.

– Развлекаетесь? – спросил плотный и широкоплечий, без интереса рассматривая меня.

– Нет, – ответил я. – Это я так делаю утреннюю зарядку. По методу доктора Артура Глинтвейна, – сказал я первое, что пришло в голову. – Слыхали о таком? Рекомендую!

– А-а, по методу Глинтвейна, – равнодушно-понимающе протянул плотный и широкоплечий и безапелляционно заявил: – Тогда вам, товарищ, следует пройти со мной.

– Куда пройти, товарищ? – живо поинтересовался я.

– Туда, – ответил плотный и широкоплечий и повел подбородком в сторону стоящего неподалеку черного приземистого «мерса».

– Вы меня похищаете, что ли? – посмотрел я на черный «Мерседес». – Отвезете в лес и станете пытать, запуская мне за шиворот и в прочие места муравьев? А потом, когда я, не выдержав невыносимых мучений, назову вам все явки и пароли, вы прикончите меня и закопаете под вековой сосной? Как это ужасно! Ведь я еще такой молодой! К тому же сегодня я еще не успел позавтракать и испить свой любимый черный кофе.

– А вы не без юмора. Это похвально. Позже позавтракаете и попьете кофе, – произнес плотный и широкоплечий. Он посмотрел на меня уже с некоторым интересом и крепко сжал мой локоть: – Идемте, товарищ… Только без фокусов, мы тоже умеем шутить.

Я дружески улыбнулся, и мы с «товарищем» проследовали к «мерсу». Плотный и широкоплечий хозяйским жестом распахнул передо мной дверцу машины, и я сел на заднее сиденье.

– Здравствуйте, еще один товарищ, – сказал я в бритый затылок человека, сидевшего на водительском месте. Водитель ничего мне не ответил.

– Подвинься-ка, – зато буркнул мне плотный и широкоплечий.

Я подвинулся, и мой утренний гость устроился рядом.

– Теперь вы должны загадочно произнести: «итак», сделать паузу и пристально посмотреть на меня, прожигая своим взглядом насквозь, – сказал я ему.

– А потом что будет? – ничуть не удивляясь и не выражая никакого отношения к моему шутовству, спросил плотный и широкоплечий.

– А потом назвать себя, конечно, солгав, и потребовать, чтобы я прекратил свою самодеятельность, – ответил я. – Но знайте: я все равно буду выпиливать лобзиком атомные подводные лодки, сочинять дамам-депутаткам Государственной думы сонеты и расклеивать их на придорожных столбах, рискуя схлопотать за это штраф от полисмена… Кстати, товарищ, как вам вот такое начало сонета? – спросил я широкоплечего и, закатив глаза, заныл гнусавым голосом:

Тебе, моя прекрасная Мария, роль Аллочки сыгравшей в «Универе», от партии «Единая Россия» прошедшей в думу: а никто не верил…

Дальше у меня с экспромтом не заладилось, и я вернул глаза на их законное место, произнеся не без затаенной гордости:

– Ну как вам начало моего нового сонета?

– Я, собственно, так и думал, – произнес плотный и широкоплечий и принялся пристально смотреть на меня, намереваясь, очевидно, и правда, прожечь своим взглядом насквозь. – Коробов примерно вас так и описывал, предугадал даже, как будет протекать знакомство и как станет разворачиваться разговор.

– Володька Коробов? – искренне возрадовался я, выдохнув и внутренне успокаиваясь. – Знаете, я как раз на днях собирался ему позвонить. Справиться о его здоровье, о личной жизни. Порасспросить его о творческих планах и задумках… Ну, как он там у вас, в Главном следственном управлении? Не сачкует? Справляется?

– Справляется, – заверил меня плотный и широкоплечий. – Итак, я подполковник Попенченко.

– А я Аристарх…

– …Африканыч, – добавил за меня подполковник Попенченко. – Не ошибся?

– Поразительная осведомленность, – восхитился я. – А вы там, в Главном следственном управлении, не зря свой хлеб с маслом едите…

– Гм, – произнес мой утренний гость и резко перешел к делу: – Что вы делали вчера возле дома семнадцать по улице Чоботовской? – такой вот задал свой первый вопрос подполковник Попенченко.

– Встречался с любимой девушкой, – почти не соврал я.

– Как зовут девушку? – поинтересовался подполковник.

– Ирина, – ответил я.

– А почему вы встречались с ней именно там? – жег меня взглядом Попенченко.

– Потому что она мне там назначила свидание, – как само собой разумеющееся, ответил я.

– В таком случае, а что она там делала? – снова спросил подполковник.

– Меня ждала, – сказал я.

– Так далеко от ее и вашего дома? – В голосе Попенченко не было и малейшего оттенка иронии.

– Москва – большой город, знаете ли, – произнес я тоном учителя начальных классов.

На этом прелюдия закончилась. Очевидно, подполковник посчитал, что изучил собеседника, то бишь меня, вполне достаточно, чтобы приступать к дальнейшим действиям. И перешел непосредственно к цели своего визита…

– Я запрещаю вам заниматься этим делом, – безапелляционно заявил он.

– Каким таким делом? – округлил я глаза. – Вы запрещаете мне встречаться с Ириной? Ну, знаете ли! Не ожидал… Точнее, ожидал все, что угодно, но только не этого. А если у меня к ней чувства? И у нее ко мне тоже чувства, если хотите знать. Не имеете права!

Последнюю фразу я почти истерично выкрикнул. То есть предложения подполковника разговаривать конструктивно я не принял.

– Хватит кривляться, Русаков, – с жестяными нотками в голосе произнес он. – Всему есть предел.

– Вот именно, – произнес я, полыхая благородным негодованием. – Тем более вы не имеете права запрещать мне встречаться с кем-либо и гулять где мне захочется, – добавил я. – Мы живем в свободной стране, как кажется некоторым недалеким нашим гражданам. Поэтому я попросил бы вас не…

– Вы прекрасно знаете, о чем идет речь, – перебил меня подполковник. – Зачем вы следите за актрисой Алениной?

– Ах, вот вы о чем… Я подозреваю, что она причастна к убийству продюсера Марка Лисянского, – ответил я, вняв словам подполковника Главного следственного управления и прекратив шутовство. – И ее алиби на момент убийства продюсера явно липовое. Вы ведь, ну, или ваши люди, тоже следите за Алениной, не так ли? И делаете это именно потому, что подозреваете ее в убийстве Лисянского. Иначе бы вы не срисовали нас с Ириной возле дома, где Аленина снимает квартиру для интимных встреч…

– То, чем мы занимаемся, вас совершенно не касается, – холодно произнес Попенченко.

– А то, чем занимаюсь я, не касается вас, – парировал я. – И приказывать мне или что-либо запрещать вы не имеете никакого права. Я частное лицо и вам не подчиняюсь.

Попенченко, похоже, решил сменить тон. Он вдруг доброжелательно посмотрел на меня и мягко сказал:

– Вашими необдуманными действиями вы можете нарушить наши планы и все испортить. Неужели вы, такой развитой и грамотный молодой человек, не понимаете этого?

– Вы правы, я развитой и грамотный, – согласился я. – И мои действия вполне обдуманны, – уже не согласился я с заявлением подполковника касательно необдуманных действий с моей стороны. – А потом, у вас своя свадьба, у нас – своя.

– Вы хотите, чтоб вам запретило заниматься этим делом ваше начальство? – с каким-то странным интересом посмотрел на меня подполковник. – Мы можем вам это устроить, верите?

– Пожалуй, что верю, – сказал я.

– Тогда не лезьте туда, куда вас не просят, – вполне конкретно обозначил цель своего визита Попенченко.

Я крепко задумался. Лезть на рожон и брыкаться с подполковником не было никакого резона. Следственный комитет и его Главное следственное управление – солидные организации, и нажать на определенные рычаги, тем самым оказав давление на моего шефа, они вполне могли. А это для моего расследования означало бы полный… абзац!

Если же я соглашусь с доводами плотного и широкоплечего подполковника, выкажу смиренную лояльность и попрошу разрешить мне участвовать в их мероприятиях хотя бы на правах наблюдателя, то тогда я и свое расследование смогу довести до конца, и для передачи про убийство продюсера Лисянского наберу достаточно материала.

– Хорошо, не буду, – покорно произнес я. – А если я буду действовать только с вашего разрешения? – посмотрел я на Попенченко верноподданническим взглядом.

– То есть? – не совсем понял моей последней фразы подполковник.

– Ну, скажем, вы разрешите мне произвести съемку задержания преступника, – пояснил я.

– Без согласования с начальством я вам этого разрешить не смогу, – не сразу ответил подполковник.

– Ну, так согласуйте, – попросил я. – В конце концов, я ничего особенного и не прошу: лишь разрешить мне осуществлять свою работу. Для чего всем организациям, включая вашу, рекомендовано оказывать всяческое содействие.

– Не могу ничего обещать, – так ответил мне подполковник.

– Но вы обещаете, что поговорите со своим начальством? – продолжал настаивать я. – Ведь я в этом году неоднократно оказывал некоторые весьма значительные услуги Главному следственному управлению, и не без моего участия сотрудниками вашего управления было раскрыто несколько резонансных и довольно запутанных дел…

– Я в курсе, – буркнул Попенченко. – Хорошо. Я обещаю, что поговорю со своим начальством относительно вас.

– Премного благодарен, – улыбнулся я. – А вы позвоните, когда поговорите со своим начальством обо мне и результат разговора станет вам известен?

– Позвоню, – холодно ответил подполковник.

– Тогда запишите мой номер телефона, – сказал я и достал сотовый.

– Не надо, – не очень решительно ответил Попенченко и покосился на меня.

– Почему? – прикинулся я невинной овечкой, хотя уже догадался, почему подполковнику был не нужен мой номер телефона.

– Нам он известен, – просто ответил он.

– Вот как? – делано удивился я. – Хотя, конечно, чего это я…

Попенченко ухмыльнулся и промолчал.

– Ну, я пошел? – посмотрел я на моего утреннего гостя.

– Нет, – ответил Попенченко. – Сначала расскажите, что вам удалось накопать по этому делу.

Я с глубокомысленным видом вздохнул:

– Боюсь, я не смогу вам сообщить ничего нового, чего бы вам не было бы известно, – неопределенно ответил я.

– Рассказывайте! – почти в приказном тоне потребовал подполковник Главного следственного управления по городу Москве.

Делать было нечего, и я принялся рассказывать. Когда я дошел до интервью со Стасиком Ярошевичем, Попенченко качнул головой и осуждающе произнес:

– Ну, и зачем вам было нужно заводить его этими бестолковыми вопросами? Зачем вы сказали ему, что подозреваете Аленину в убийстве продюсера Лисянского? Зачем сказали ему, что если он и приходил в ночь убийства в дом Лисянского, то не к Маше, а к Алениной? И зачем вы намекали на его отношения с Алениной и на возможное отсутствие алиби у них обоих?

– Чтобы разозлить, – ответил я. – И тем самым принудить его совершить какие-нибудь поступки, которые бы подтверждали причастность Алениной к убийству Лисянского.

– Ну и как, получилось? – с нескрываемой иронией спросил подполковник Главного следственного управления.

– Получилось, – как мне показалось, неожиданно для Попенченко ответил я.

– И что такого совершила Аленина, что указывало бы на ее причастность к убийству продюсера? – спросил подполковник.

– Этой ночью в меня стреляли, – сказал я то, что поначалу не хотел говорить, опасаясь, что меня после этого и на пушечный выстрел не подпустят к участию в деле убийства Лисянского даже на правах наблюдателя.

Реакция Попенченко была мною ожидаема. Глянув на меня, он едва не воскликнул:

– И после всего того, что произошло, вы хотите, чтобы я уговорил свое начальство доверить вам вести съемку задержания преступника? Так, что ли?

– Ага, – простодушно ответил я. – Вы уже пообещали мне это. А слово офицера – железное слово. Разве нет?

Попенченко промолчал, отвернувшись от меня и глядя в окно.

– А кто в вас стрелял, вы, конечно, не заметили? – после довольно долгого молчания спросил подполковник.

– Нет, не заметил, – ответил я. – Было сделано два выстрела. Одна пуля попала в дверь подъезда и куда-то отскочила. Я побежал. Выстрелили еще раз, но промахнулись.

– Так эти ваши утренние упражнения по методу доктора Артура Глинтвейна были направлены на то, чтобы найти пулю? – спросил Попенченко.

– Ага, – коротко сказал я, полез в карман и достал гильзу. – Вот, гильзу я уже нашел. У дерева, возле которого стоял или стояла убивица. Потом хотел вычислить траекторию полета пули, а тут вы вдруг пожаловали… Может, дадите команду вашим людям найти пулю? Она отскочила от двери подъезда. Угол вычислить будет несложно, поскольку известно, откуда был произведен первый выстрел. Я почти уверен, что в продюсера Лисянского и в меня стреляли из одного пистолета. И, скорее всего, один и тот же человек…

– Погляди-им… – неопределенно промолвил мой утренний гость и спросил: – А заявление по поводу покушения на вас вы в полицию еще не успели написать?

– Нет, не успел, – ответил я. – Сначала я хотел найти пулю.

– Вы пока повремените с заявлением, – после некоторого раздумья произнес Попенченко. – А где вы, говорите, нашли гильзу?

– Вот у того дерева, – указал я на одинокий могучий тополь возле лавочки.

– А что, режиссера Пиктиримова вы совсем исключаете из числа подозреваемых? – невинно посмотрел на меня подполковник. – Мотив убить Лисянского у него тоже имелся.

– После вчерашней ночи – да, Пиктиримова я полностью исключаю из числа подозреваемых, – твердо произнес я. – Мотив убить продюсера Лисянского у Альберта Андреевича был, конечно. Поскольку Марк Лисянский пригрозил ему, что, если тот не заменит исполняющую главную роль Наталью Аленину на другую актрису, он изымет из проекта деньги. И фильма попросту не будет. А вот мотив убить меня у Пиктиримова отсутствовал. Ему незачем в меня стрелять. Я ведь помогаю ему избежать тюрьмы. К тому же он почти панически боится любого оружия, даже перочинного ножика.

– Ну-у, эта боязнь могла быть и его выдумкой, – заметил подполковник.

– Могла, – согласился я. – Если бы он готовился к убийству продюсера Лисянского. Но, во-первых, Лисянского он не убивал, а во-вторых, эта его боязнь любого оружия известна еще с тех пор, когда он не был разведен со своей супругой. А в разводе с женой Пиктиримов уже пять лет…

– Ладно, разберемся, – после недолгого молчания произнес Попенченко. – Значит так, решим… Вы больше этим делом не занимаетесь. И, конечно, не провоцируете его фигурантов ни на какие экстремальные поступки. Иначе вам не сносить головы. Вы меня хорошо поняли?

– Разумеется, – ответил я, стараясь быть предельно искренним.

– Можете быть свободным, – произнес официальным тоном подполковник Главного следственного управления по городу Москве.

– А о вашем обещании мне стоит вам напоминать? – спросил я, уже приоткрыв дверцу «мерса».

– Не стоит, – ответил подполковник. – Склерозом не страдаю. До свидания.

– До свидания, – ответил я и покинул авто.

– Опять чудишь?

Голос Володьки Коробова был довольно сердит. А еще в нем чувствовалась тревога.

– Это ты о чем? – прикинулся я невинной овечкой.

– Это я о деле продюсера Марка Лисянского, – недовольно произнес Володька. – Ты зачем в него влез?

– Затем, что у вас на подозрении был режиссер Пиктиримов. А он, как мне сказали, Лисянского не убивал, – ответил я. – Вот я и решил разобраться в ситуации… Поначалу я лишь сомневался в виновности режиссера Пиктиримова. Потому что мотив убить продюсера у него был. А теперь я на все сто пятьдесят процентов уверен, что Пиктиримов тут ни при чем. Я так и сказал вашему подполковнику Попенченко… Кстати, это он ведет дело об убийстве Марка Лисянского?

– Да, он, – ответил Володя. – А кто это тебе сказал, что Пиктиримов не виновен в убийстве продюсера?

– Это неважно, – решил я не выдавать Ирину.

Володя, похоже, обиделся на меня. И замолчал.

– А ты случайно не в курсе, говорил ли подполковник Попенченко обо мне со своим начальством? – спросил я Коробова, первым нарушив тяготившее нас обоих молчание.

– В курсе, – не сразу и неохотно ответил Володя. Впрочем, он не ответил, а обиженно буркнул.

– И что? – поинтересовался я. – Каков ответ?

– А ответ таков, – Коробов пару мгновений молчал, а потом выпалил: – Никакого общения с прессой до окончания следствия, а уж тем более допуска к ведению расследования.

– Ясно, – невесело проговорил я.

– Чего тебе ясно?! – кажется, Володя начинал психовать. Это на него непохоже. – Будешь продолжать совать нос куда тебя не просят? Тебе мало того, что тебя хотели убить?

– Ну что, в первый раз, что ли? – бодренько так ответил я, хотя настроение у меня было отнюдь не радужное, скажем так. Володька, кажется, это почувствовал и решил ковать железо, пока горячо.

– Старый, послушай меня, – проникновенно произнес он. – Подполковник Попенченко – старший следователь Главного следственного управления Следственного комитета. Мужик он очень толковый и хваткий. Теперь он тоже склонен считать, что твой Пиктиримов в деле убийства Лисянского ни при чем. Тем более что у режиссера твоего на целую ночь, когда в тебя стреляли, железное алиби. Это Попенченко уже выяснил.

– Когда это Попенченко только успел? – удивился я. – Еще сегодня утром он был у меня.

– Вот, успел, – ответил Володя. – Я же говорю, что он хваткий. Так что все подозрения в убийстве Лисянского с Альберта Пиктиримова сняты. Не он стрелял в режиссера.

– Так оно и есть, – сказал я, ожидая продолжения темы.

– Получается, что задачу свою ты полностью выполнил, – не замедлил продолжить тему Коробов. – Ты снял режиссера с крючка, о чем тебя просил тот или та, имени которого или которой ты называть не желаешь. Так какого рожна тебе еще надобно, Старый?

– Ну, мне стало интересно, кто все же прикончил Лисянского, – признался я. – К тому же убийству продюсера Марка Лисянского у меня будет посвящена передача.

– Да делай ты сколько угодно и каких угодно передач! – едва не взорвался Володя. – Только не лезь в это дело. Ты уже теперь как палка в колесе Попенченко. Только мешаешь ему. И продолжение твоего расследования этого дела будет расценено как создание умышленных помех ведению следствию. Со всеми вытекающими последствиями.

– Вот как? – иронически спросил я.

– Да, именно так, – подтвердил Коробов.

– А если я потихонечку так и очень-очень аккуратно? – попробовал было возразить я.

– Никаких потихонечку и аккуратно, – не принял моего возражения Коробов. – Вообще никаких телодвижений в этом направлении. Я не хочу, чтобы тебя грохнули…

– Что, плакать будешь? – попробовал пошутить я.

– Нет, не буду, – ответил Володя.

– А что будешь? – спросил я.

– Жалеть буду, а еще злиться и пенять на твою тупую упертость и глупость, – незамедлительно последовал ответ.

– Меня не убьют, – заверил я приятеля. И добавил: – Я типа везучий. У меня и ангел-хранитель есть.

– Блин, Старый, я уже все сказал, что хотел, – кончилось, видимо, терпение у Коробова.

– Да ладно, не злись, – примирительно произнес я. – Понял я, что мне в этом деле – от ворот поворот.

– Точно понял? – с надеждой спросил Володя.

– Абсолютно, – ответил я.

Глава 10. Допрос пятый, или Актеры-убийцы – это возможно?

Меня весь день занимал вопрос: кто же все-таки в меня стрелял? Тот же человек, кто убил продюсера Марка Лисянского, или кто-то другой? И если этот хваткий подполковник Попенченко выяснил, что на момент покушения на меня у режиссера Альберта Пиктиримова имеется железное алиби, то есть ли таковые алиби у Натальи Алениной и Стасика Ярошевича? К сожалению, этого мне уже не узнать. Ведь доступ к делу мне закрыт наглухо.

А вдруг это была сама Аленина? Узнала про мое интервью с Ярошевичем, о котором Стасик, конечно же, доложил Наталье Валерьевне, испугалась, что я докопаюсь до истины, и решила меня убрать. Дождавшись меня у дома, она выстрелила, и если бы не развязавшийся шнурок, то попала бы. Времени нанять профессионального киллера у нее не было. Да и откуда ей знать таких людей, ведь для этого надо обладать очень хорошими связями в криминальном мире. Значит, вполне возможно, что стреляла она сама.

А Стасик Ярошевич? Она ведь могла попросить его «уладить проблему». Он мог сделать это и по собственной инициативе, поскольку после интервью мы расстались явными врагами.

А может, это он стрелял в продюсера Лисянского? Но зачем Ярошевичу его убивать? Ведь Стасик не имеет никакого касательства ни к продюсеру Лисянскому, ни к его новому проекту. Разве что его попросила об этом Аленина. Но тогда она должна иметь на Ярошевича огромное влияние.

Стоп! Маша говорила, что Стасик бросил ее ради девушки намного его старше. И мы с Ириной высказали предположение, что этой девушкой может быть Наталья Валерьевна Аленина. Предположение подтвердилось тем, что Аленина сняла квартиру в доме номер семнадцать по Чоботовской улице, куда захаживает Ярошевич. Отобрав у дочери любимого человека, она, в глазах Маши, совершила предательство по отношению к ней. Поэтому Маша и ненавидит мать.

Все это надо еще раз проверить. Но как?

Я выглянул в окно. Мужчин в оранжевых жилетах, появившихся через пару часов после нашего разговора с подполковником Попенченко, уже не было. Значит, люди Попенченко, так натурально исполнившие роль рабочих, пулю, отскочившую от двери подъезда, все же отыскали. Для всех остальных жителей нашего дома люди в оранжевых жилетах занимались благоустройством двора.

И правда, двор наш теперь просто сиял чистотой. Ни валяющихся пивных банок, ни конфетных фантиков, ни единого окурка! Заборчик вдоль тротуара, входная дверь подъезда и даже лавочка возле тополя были аккуратно подправлены и выкрашены, а сбоку от лавочки появилась новенькая металлическая урна в виде симпатичного пингвина с раскрытым клювом. Словом, двор стал просто показательным! У всех, кто заходил в наш подъезд или выходил из него, светлели лица при взгляде на наш преобразившийся небольшой и уютный дворик.

– Ирина, ты где?

– Я с отцом.

– А где сейчас Маша?

– Ну… недалеко. А что?

– Устрой мне встречу с ней. Нужно поговорить.

В моем голосе отсутствуют просительные интонации и слова звучат как приказ. А это в обращении с Ириной непозволительно и чревато непредсказуемыми последствиями.

Телефон какое-то время молчит. Затем я слышу голос Ирины:

– Как ты себе это представляешь?

– Ну, так… Случайно как бы, – говорю я мягко и по возможности душевно. – Ты меня познакомишь, ну, а там я сам как-нибудь вывернусь. И врать даже ничего не нужно будет. Представишь меня как телевизионного журналиста, занятого расследованием дела об убийстве Лисянского.

– Хорошо, постараюсь. – Голос Ирины задумчив. Наверное, она соображает, как лучше всего обставить мою случайную встречу с Машей. – Новости какие-нибудь есть? – спрашивает она после недолгого молчания.

– Есть, – говорю я. Конечно, знать о том, что этой ночью в меня стреляли, ей совсем необязательно. Поэтому я лишь добавляю: – Товарищи офицеры из Главного следственного управления Следственного комитета запретили мне заниматься делом об убийстве продюсера Лисянского.

– А они разве могут тебе что-то запрещать или разрешать? – Ирина, похоже, возмущена. – У тебя имеется свое начальство, которое, как ты мне говорил, дало тебе «добро» на расследование этого дела.

– Запрещать что-либо или разрешать они, конечно, мне не могут, – говорю я. – Но вот надавить на моего шефа с тем, чтобы он мне запретил расследовать дело Лисянского дальше, могут вполне…

– А как они вообще узнали, что ты ведешь расследование? – помолчав, спрашивает Ирина.

– Они тоже следят за Алениной. Вот и увидели нас с тобой вчера возле дома, где она снимает квартиру, – отвечаю я. – Кстати, подозрение с твоего отца снято, и он теперь может спокойно работать. В общем, поставленная тобой задача отвести подозрения от твоего отца в убийстве продюсера Марка Лисянского выполнена.

– Спасибо, конечно, но…

– Всегда пожалуйста, сударыня, – произношу я, не дав ей договорить. – Приходите еще, и я заверяю вас, что, находясь в крайнем к вам почтении и неизбывном благоговейном почитании и любви, и впредь приложу все усилия, дабы оградить вас от всякого рода…

– И что, это все? – спрашивает Ирина разочарованно, теперь уже не дав мне завершить свою столь напыщенную тираду. – Дальше мы этим делом не занимаемся, что ли?

Я нарочно молчу. Выдерживаю паузу, так сказать, драматизирую.

– Зачем тогда тебе нужна встреча с Машей?!

В голосе Ирины слышится явное недовольство. Даже разочарование. Плохо же она еще меня знает…

– А зачем тогда ты спрашиваешь меня, занимаемся мы этим делом или не занимаемся, если я прошу тебя устроить мне встречу с Машей? – вполне резонно заявляю я.

– Действительно, – хмыкает она довольно и добавляет: – Я все поняла. Прости…

– Прощаю, – высокомерно произношу я и горделиво вскидываю голову, чего Ирина, конечно, видеть не может. А еще я выставляю одну ногу вперед и приосаниваюсь. Получилось очень картинно. Ну да ладно!

– Ты там не очень-то гордись собой, – снова хмыкает Ирина, почувствовав, видимо, что я совершаю возле трубки какие-то телодвижения. – Хорошо, – говорит она, – я что-нибудь придумаю. Будь на связи…

– Ты можешь через час быть в Александровском саду?

– Постараюсь…

– Ты не постарайся, а будь обязательно…

– И где там встретимся?

– Давай у «Итальянского грота».

– Понял.

– Все, до встречи.

Такой вот коротенький разговор случился у меня с Ириной через пару часов после того, как я попросил ее устроить мне встречу с Машей.

Я успел. Ирину и Машу я увидел прямо у колонн грота.

– Познакомьтесь, – сказала Ирина, как только я подошел и поздоровался: – Аристарх Русаков, телерепортер. Он ведет журналистское расследование убийства продюсера Лисянского. А это, – Ирина повернулась в сторону девушки, – Маша.

Она хотела, очевидно, добавить «дочь актрисы Натальи Алениной», но промолчала. И правильно сделала. К чему весь этот официоз?

– Очень приятно, – сказал я, вглядываясь в несколько полноватое лицо девушки.

– Вы что-то хотели узнать у меня? – спросила Маша, облегчив мне задачу и лишив тем самым заботы вести пустой разговор.

– Да, хотел, – признался я.

– Ну, тогда спрашивайте, – предложила Маша, и лицо ее потемнело.

– Скажите, а вот на той перечеркнутой фломастером фотографии, что висит на стене вашей комнаты, изображен актер Стасик Яроше… – начал было я, но девушка быстро перебила меня:

– Она уже не висит.

Фраза была сказана резко, но я принял эту резкость не на свой счет, а на счет Стасика Ярошевича. Поэтому тотчас задал следующий вопрос:

– Когда мы с Ириной приходили к вам, почему вы к нам не вышли?

– Так вы же приходили не ко мне, – резонно заметила Маша, пожав плечами.

– Верно, – согласился я. – А вы помните, чем вы занимались в тот вечер, когда убили продюсера Лисянского?

– Помню, – ответила Маша. – Я была в своей комнате.

– А Наталья Валерьевна… Она чем была занята? – спросил я осторожно.

– Она была в гостиной, – сказала Маша.

– Одна? – поинтересовался я.

– Да, одна, – спокойно ответила девушка.

Мы с Ириной переглянулись, и я задал очередной вопрос:

– А вот актер Стасик Ярошевич утверждает, что он в тот вечер и до поздней ночи был у вас в гостях.

– Он, как всегда, врет, – безапелляционно заявила Маша.

– Откуда вы знаете, если вы были в своей комнате? – спросил я.

– Знаю, – ответила девушка. – Если бы кто-то пришел, я бы услышала. Вас, когда вы приходили, я же услышала.

– Поэтому вы и спрятались от нас?

– Да, – ответила девушка. – Я просто не хотела никого видеть. У меня было плохое настроение.

– Это ваше настроение… оно связано с разрывом ваших отношений с Ярошевичем? – решился я задать такой вот вопрос.

– А почему это вас должно интересовать? – с вызовом посмотрела на меня Маша.

– Потому что Ярошевич утверждает, что приходил в гости именно к вам… – сказал я.

– Я же говорю, он вам все наврал… – сказала Маша. – К тому времени мы с ним уже неделю не… виделись.

– Значит, в тот вечер Стасика Ярошевича у вас в доме не было? – задал я уточняющий вопрос.

– Не было, – подтвердила девушка.

– Выходит, что он обманул, – подумав, произнес я и добавил: – Причем обманул не только меня, но и следователя. И ваша мама, когда сказала, что Ярошевич был у вас в гостях, тоже, получается, говорит неправду?

– Она тоже врет, – жестко произнесла Маша. – Выгораживает своего любовника…

Последнее слово у девушки явно вылетело непроизвольно. Но слово, как известно, не воробей… Не воспользоваться услышанным я не мог, поэтому округлил глаза и, придав голосу нотки несказанного удивления, спросил:

– Ваша мама и актер Ярошевич – любовники?

Маша какое-то время смотрела на меня, желая, очевидно, ответить резко и грубо, но слезы сами потекли из ее глаз ручьями, и она закрыла лицо ладонями. Девушку было откровенно жаль. Ирина обняла Машу и осуждающе посмотрела на меня: дескать, можно было бы как-то поделикатнее обойтись с обманутой девушкой… Я кашлянул и понимающе произнес:

– Простите, Маша, если я вас ненароком обидел…

Ирина продолжала хмуриться, считая, что я сильно обидел девушку, то есть настолько обидел, что нет мне никакого прощения до скончания века. И даже когда я стану испускать последний вздох, закатывая глаза и суча ногами, прощения мне не предвидется ни хрена… Вот оно как бывает с девушками.

Но если пообстоятельнее разобраться, разве я главный обидчик? Я лишь так, косвенно, наискосок да сбоку. Настоящие обидчики Маши – ее родная мать и этот хлюст Стасик Ярошевич. Один бросает наивную девушку без видимых причин и переметывается к другой женщине, а та, другая, принимает парня, что равносильно его сманиванию, а потом прелюбодействует с ним едва ли не на глазах родной дочери. Откровенное предательство единственной дочери.

Кроме того, все через это проходят. Парни бросают девушек, девушки изменяют парням… Так почему Машу должна миновать подобная участь? Конечно, не всех девушек бросают из-за их матерей, но в жизни случается всякое…

А Маша уже рыдала в голос. Ничего страшного. Может, после этих слез ей будет немного легче. Выговорилась наконец. А что мне было нужно, так я уже узнал…

– Я… видела их… вдвоем… – Маша подняла заплаканное лицо и повторила: – Я видела…

– Постарайся не думать об этом, – Ирина погладила девушку по голове, как малого ребенка.

– Да как не думать! – с надрывом произнесла Маша. А потом перевела взгляд на меня: – Скажите, а это наказывается?

– Что? – спросил я. – Предательство? Если вы это имеете в виду, то обычно предавший человек расплачивается той же монетой. То есть в скором времени кто-нибудь предает уже его…

– Нет, не то, – всхлипнула Маша. – Вранье на допросах у следователей наказывается?

– А-а, вы про э-это, – протянул я. – Да, наказывается. Дача ложных показаний – уголовно наказуемое преступление. За это можно даже сесть в тюрьму.

– Я хочу, чтобы он сел в тюрьму. И она!

– Это вполне возможно, – уверенно сказал я. – Поскольку вранье вашей матери и этого Ярошевича может быть истолковано как дача заведомо ложных показаний с целью сокрытия преступника. В данном случае – убийцы продюсера Марка Лисянского.

Маша продолжала плакать, но уже беззвучно. Она уткнулась в Иркину блузку, и плечи ее мелко вздрагивали.

Что я выношу из разговора с Машей? То, что у Стасика Ярошевича никакого алиби не существует. Более того, и он, и Аленина солгали следствию, что в ночь убийства Ярошевич был в доме Лисянского. Значит, Стасик вполне мог убить продюсера Лисянского. А может, это он и убил. Поэтому Аленина и покрывает его. Получается, она была в курсе всего?

Актеры-убийцы – это возможно? А гении-злодеи?

Глава 11. Инсценировка, или Весь мир – театр

Я сидел в монтажной, когда мне позвонила Ирина.

– Привет, – сказала она негромко.

– Привет, – ответил я.

– Чем занят? – Голос Ирины был вкрадчив, и я понял, что далее она скажет мне что-то важное. Так оно и оказалось.

– Пытаюсь собрать материал по делу Лисянского, – ответил я. – Шеф хочет, чтобы была передача.

– Что делаешь вечером? – спросила Ирина многообещающе.

– А ты хочешь мне что-то предложить? – вопросом на вопрос ответил я.

– Да, у меня к тебе есть предложение, – сказала Ирина.

– Слушаю тебя внимательно, – произнес я.

– Маша подслушала разговор матери с Ярошевичем, – голосом заговорщицы сообщила Ирина. – Сегодня вечером Аленина будет ждать Стасика у себя на съемной квартире.

– И что ты предлагаешь?

– Это не я предлагаю, а Маша, – ответила Ирина. – Она хочет, чтобы мы с тобой вместе с ней пришли к Алениной и застукали ее с Ярошевичем. И тем самым стали свидетелями предательства Алениной по отношению к Маше.

– А зачем это нужно Маше, она не сказала? – спросил я.

– Нет, – ответила Ирина. – Просто попросила меня быть с ней и сказала, чтобы я взяла с собой и тебя.

– Хорошо, – естественно, согласился я. – И во сколько у нас состоится это мероприятие?

– В десять часов вечера ты должен быть возле дома Алениной, – сказала Ирина. – Помнишь адрес: дом семнадцать по Чоботовской улице.

– Помню, – ответил я. – Где мы встречаемся?

– Там же, где в прошлый раз, – ответила Ирина.

– Хорошо. Принято. Буду.

– Тогда до встречи в десять, – сказала Ирина.

– До встречи, – завершил я разговор с ней.

Время идет быстро, если его не торопить. Пока мы с монтажером собрали весь материал, что имелся по делу Лисянского, пока я писал закадровый текст к передаче, пока мы съездили к ресторану «Ерема» и сняли несколько синхронов со мной сначала в самом ресторане возле столика, за которым сидели и ужинали Марк Лисянский и Альберт Пиктиримов, а потом в проулке возле мусорных баков, где был найден труп продюсера Лисянского, время подошло к вечеру. Две трети передачи было готово. Не хватало только кульминации и эффектной концовки… Здесь надо было что-то придумать.

В десять я был в условленном месте. Ирина и Маша находились уже здесь, и как только Маша увидела меня, решительно направилась к дому.

– Идем за ней, – сказала мне Ирина.

Мы зашли в подъезд и на лифте поднялись на седьмой этаж. Маша подошла к одной из дверей на площадке и позвонила. Ей никто не открыл. Она стала жать и жать на звонок, а потом что есть силы дернула за ручку. И дверь открылась…

– Стоп, – сказал я и отодвинул плечом девчонок в сторону. Затем медленно вошел в прихожую и огляделся. Квартира была однокомнатной. Дверь в кухню приоткрыта, и видно, что там никого нет. Я тихонько пошел к двери комнаты, и тут меня обогнала Маша. Она рывком открыла дверь, ворвалась в комнату и через мгновение пронзительно закричала. Я бросился за ней. Картина, представшая перед моим взором, «украсила бы», если можно так сказать, любой криминальный сериал. На полу, раскинув руки, лежал Стасик Ярошевич, и под ним растекалась багровая лужица крови. Голова и лицо его были также в крови. Возле него валялся пистолет. На расстеленной тахте, прижавшись к спинке и обхватив колени руками, сидела бледная Аленина. Руки и порванный в нескольких местах шелковый халат были запачканы кровью. На тахте, в полуметре от Натальи Валерьевны, валялась опрокинутая набок окровавленная бронзовая статуэтка в виде лежащего льва, настороженно поднявшего голову. Тяжелая мраморная подставка тоже была вся в крови. Увидев дочь и меня, Аленина с трудом разлепила губы и негромко произнесла:

– Он хотел меня убить… Я уже вызвала полицию…

– А «Скорую помощь»? – быстро спросил я.

– Я не помню, – ответила Наталья Валерьевна и закрыла лицо руками.

Я наклонился и приложил палец к сонной артерии Ярошевича. Пульс, слабый, но прощупывается.

– Ира, вызывай «Скорую», – не оборачиваясь, сказал я.

– Он жив? – отняла ладони от лица Аленина.

– Жив, – ответил я и добавил: – Но без сознания…

– Ты, это все ты, ты! – Маша накинулась на мать, и если бы не Ирина, дочь наверняка вцепилась бы в горло Наталье Валерьевне. Но Ирина успела обхватить девушку руками и крепко прижать к себе.

– Ничего тут не трогать, – сказал я.

– Но он же умрет! – истерично закричала Маша.

– А ты знаешь, что надо делать в таких случаях? – заорал я в ответ.

– Я знаю… Надо сначала попытаться остановить кровотечение, – произнесла Ирина и обратилась к Маше: – Я могу тебя отпустить?

– Да, – ответила она.

– И ты не наделаешь глупостей? – быстро спросила Ирина.

– Нет! – крикнула Маша. – Только сделай что-нибудь!

Ирина отпустила Машу и встала перед Ярошевичем на колени, осторожно ощупывая его голову.

– Бинт есть? – посмотрела она на Аленину.

– Что? – непонимающе уставилась на Ирину Наталья Валерьевна. Она явно была не в себе: ее трясло, губы конвульсивно дергались, а глаза, полные ужаса, лихорадочно блестели. Возможно, Аленина тоже нуждалась в медицинской помощи…

Я кинулся в ванную и принес оттуда полотенце.

– Давай сюда, – вырвала у меня полотенце из рук Ирина и, осторожно приподняв голову Ярошевича, плотно обмотала им голову актера. А потом повернула его голову набок, дабы не запал язык, и кровь из носоглотки не попала в легкие.

– Что здесь произошло? – спросил я.

Аленина, продолжая трястись всем телом, произнесла:

– Он хотел убить меня и пытался изнасиловать… Когда я открыла ему дверь, он молча набросился на меня, как дикий зверь. А когда я стала кричать и сопротивляться, он совсем потерял рассудок и достал пистолет. Он повалил меня на тахту и, угрожая пистолетом, стал срывать с меня одежду. Я плохо помню, что делала дальше. А когда очнулась, в руках у меня была вот эта статуэтка, вся в крови, – Наталья Валерьевна со страхом перевела взгляд на бронзового льва, – а он уже лежал на полу без сознания. Наверное, когда он приставил пистолет к моей голове и навалился на меня, я схватила бронзовую статуэтку льва, что стояла на тумбочке возле кровати, и ударила его по голове. А когда он затих, столкнула его с тахты.

– А сколько раз вы его ударили? – спросила Ирина и посмотрела на меня, словно приглашая внимательно послушать ответ Алениной и оценить его.

– Один раз. Или несколько… – ответила Наталья Валерьевна. – Я не помню, все было как в тумане.

– Голова Ярошевича пробита в четырех местах, значит, вы ударили его минимум четыре раза, – сказала Ирина, мельком глянув на меня.

– Возможно… – Наталья Валерьевна перевела взгляд куда-то вбок от наших голов. Мы с Ириной повернулись тоже (Маша не сводила взора с Ярошевича), и я увидел подполковника Попенченко и того самого человека, что сидел за рулем «мерса» тогда утром, во время визита ко мне старшего следователя Главного следственного управления.

– Опозда-а-али, – протянул подполковник Попенченко и перевел взгляд на меня. Глаза его потемнели: – Ты, – произнес он без малейшего намека на вопрос.

– Я, – ответил я.

А потом появилась полиция во главе со старшим лейтенантом.

– Как вас много-то сегодня, – произнес старший лейтенант, поочередно оглядывая всех, а потом сказал явно киношную фразу: – Всем оставаться на своих местах. Кто нас конкретно вызывал?

– Я, – глухо ответила Аленина.

– Что случилось? – спросил старший лейтенант.

– Он… он пришел и вдруг… – начала было Наталья Валерьевна и повалилась набок без чувств.

– «Скорую помощь» вызвали? – поинтересовался старший лейтенант.

– Да, – ответила Ирина.

– Кто вы? – пристально посмотрел старший лейтенант полиции на Ирину.

– Меня зовут Ирина Пиктиримова, – ответила Ирина.

– Что вы тут делаете? – задал очередной вопрос старший лейтенант.

– Ну, пришла, – сказала Ирина, слабо дернув плечиками.

– Зачем? – продолжал допытываться старший лейтенант полиции.

– Меня позвала Маша, – ответила Ирина.

– Маша – это кто? – спросил старший лейтенант.

– Это… я, – сквозь слезы ответила девушка.

– Она дочь вон той женщины, – вмешался в разговор я, указав старшему лейтенанту на лишившуюся чувств Аленину.

– А вы кто? – Старший лейтенант полиции очень подозрительно посмотрел на меня. – Я вас точно где-то видел. Ваше лицо мне знакомо…

– Вы меня могли видеть в телевизоре, – сказал я. – Я корреспондент телеканала «Авокадо». Веду передачи на нашем канале. Зовут меня Аристарх Русаков.

Старший лейтенант удивленно посмотрел на меня:

– А вы как здесь оказались раньше нас? – спросил он.

– Меня позвала Ирина, – ответил я.

Старший лейтенант перевел взгляд на мою подругу.

– Значит, вас позвала Ирина, которую позвала Маша?

– Именно так, – согласился я с доводами полицейского. – И когда мы вошли в квартиру, то увидели… это, – я развел руками, указывая одновременно на Аленину и лежащего у тахты Ярошевича.

– Значит, преступление произошло до вашего прихода? – недоверчиво спросил старший лейтенант.

– Да, – ответил я.

– Хорошо, будем разбираться, – произнес полицейский. – А вы кто такие? – спросил старший лейтенант, подозрительно оглядывая Попенченко и его товарища.

– Старший следователь Главного следственного управления по городу Москве Следственного комитета подполковник юстиции Попенченко, – представился плотный и широкоплечий, немного насмешливо посматривая на старшего лейтенанта полиции.

– Капитан Головня, – назвал себя бритозатылочный товарищ Попенченко.

– И разбираться в этом деле будем мы, товарищ старший лейтенант, – тоном, не допускающим возражений, произнес Попенченко. – Мы забираем его под свою юрисдикцию.

– Отлично, – подвел итог сложившейся ситуации старший лейтенант. – А на ваши документики разрешите взглянуть, товарищ подполковник?

Попенченко достал из кармана удостоверение, поднес к лицу старшего лейтенанта и раскрыл корочки. Старлей удовлетворенно хмыкнул и посмотрел на Головню. Капитан также достал свое удостоверение и показал его в раскрытом виде старшему лейтенанту.

– Ну а вы-то как раньше нас сюда поспели? – спросил старший лейтенант подполковника Попенченко.

– Служба у нас такая, быть везде первыми, – ответил старший следователь Главного следственного управления.

– Ясно, – констатировал старший лейтенант. – Тогда мы того, пошли? – спросил он у Попенченко.

– Ступайте, – разрешил подполковник.

– Есть, – старший лейтенант взял под козырек и удалился вместе с остальными двумя полицейскими, похоже, довольный тем, что одним делом у него будет меньше.

– Ну, и что здесь произошло? – спросил меня Попенченко, когда полицейские ушли. – И объяснитесь, господин Русаков, что вы тут вообще делаете? У нас ведь с вами был договор.

– Сейчас я вам все объясню, товарищ подполковник, – начал я, с трудом подбирая нужные слова, чтобы не вызвать у Маши очередную истерику. – Все началось с того, что Маша, желая изобличить свою мать в… любовной связи с ее бывшим… возлюбленным актером Стасиком Ярошевичем, позвала Ирину и меня как бы в свидетели… всего этого. Несмотря на ваш запрет заниматься этим делом, я не мог не отозваться на просьбу девушек и пошел вместе с ними на квартиру, которую снимала Наталья Аленина для своих любовных встреч с Ярошевичем. Кроме того, я не мог оставить двух девушек поздним вечером одних в незнакомом им районе. Мы встретились около дома в десять часов, зашли в дом и поднялись на седьмой этаж в лифте. Дверь в квартиру, которую снимала Наталья Валерьевна, оказалась открытой. Когда мы вошли, то увидели такую картину: Стасик Ярошевич лежит весь в крови около тахты. Рядом с ним – пистолет. С ним, по славам Алениной, он и пришел к ней. На тахте сидит в изорванном халате Наталья Валерьевна, а возле нее окровавленная бронзовая статуэтка льва на мраморной подставке. Статуэтка тоже вся в крови. Из объяснений самой Натальи Валерьевны получается, что Ярошевич, зайдя в квартиру, дверь в которую Аленина открыла ему как хорошо знакомому человеку, вдруг набросился на нее, «как дикий зверь». Он повалил ее на тахту и стал срывать с нее одежду, намереваясь изнасиловать. Наталья Валерьевна сопротивлялась, как могла, и тогда он достал пистолет и стал угрожать ей убийством, если она будет продолжать сопротивляться. Дальнейшие события Аленина помнит плохо. Скорее всего, когда Ярошевич навалился на нее и достал пистолет, Наталья Валерьевна схватила с тумбочки вот эту бронзовую статуэтку (с этими словами мы все, включая капитана Головню, посмотрели на окровавленного льва) и ударила его несколько раз по голове. А потом столкнула Ярошевича с тахты. Когда же Наталья Валерьевна пришла в себя, то вызвала полицию. Через несколько минут после случившегося в квартиру вошли мы, поскольку, как я уже говорил вам, дверь в квартиру оказалась открытой. Ирина оказала раненому Ярошевичу первую помощь. Кроме его головы, которая, когда мы вошли, лежала на затылке, а теперь повернута набок во избежание западения языка и попадания крови в легкие, мы ничего не трогали. – Я перевел дух и посмотрел на Попенченко: – Вот, собственно, и все.

– Точно все? – недоверчиво спросил подполковник.

– Точно, – ответил я.

Приехала «Скорая помощь». Врач осмотрел Ярошевича, сказал, что он в коме да к тому же потерял много крови, поэтому никакой гарантии, что актер выживет, он дать не может. И Стасика увезли. Алениной дали понюхать нашатыря, и она пришла в себя. Но ничего нового подполковнику она не сообщила. А мы с Ириной, вызвав для Маши такси и отправив ее домой, поехали ко мне…

Не могу точно сказать, когда мне в голову пришла эта мысль: когда мы ехали ко мне домой или когда я уже вставлял ключ в замочную скважину. Но когда мы вошли в квартиру, эта мысль уже завладела мной всецело. Ирина что-то говорила мне, я односложно отвечал, а когда мы попили чаю с бутербродами, я уже знал, что делать…

– Ну что, пойдем спать? – предложила Ирина.

– Не совсем, – сказал я.

– Что значит «не совсем», – изумилась девушка.

– Сейчас, – продолжая пребывать в задумчивости, произнес я. – Ага. Вот. Вспомнил…

– Что вспомнил? – Ирина была не на шутку удивлена и, кажется, даже встревожена моим поведением.

Я весело посмотрел на нее и процитировал:

– Весь мир – театр.

В нем женщины, мужчины – все актеры.

У них свои есть выходы, уходы.

И каждый не одну играет роль…

А потом добавил:

– Шекспир. Монолог персонажа по имени Жак из комедии «Как вам это понравится», акт второй.

– И что? – Ирина, кажется, начинала уже понимать, к чему это я привел отрывок из шекспировской комедии. – Ты думаешь, Аленина инсценировала свой обморок?

– Не только обморок, но и все остальное, – сказал я.

– Все? – Ирина все-таки была удивлена.

– Абсолютно все, – заверил я.

– А как это доказать? – спросила она.

– Ну, мы можем это доказать пока только друг другу, – ответил я.

– Как? – спросила Ирина.

– Я хочу предложить тебе ролевую игру, – произнес я и игриво посмотрел на подругу.

– Я что, уже тебе наскучила? – нахмурила бровки девушка. – Хочется новых ощущений?

– Нет, – ответил я. – Просто я хочу повторить то, что проделала со Стасиком Ярошевичем Аленина.

– Ты думаешь, что… – Ирина округлила глаза и не закончила фразы.

– Да, я думаю, что Аленина предложила Стасику ролевую игру, – сказал я. – Он выступает в роли насильника, а она – жертвы. Ведь женщинам иногда нравится, когда их… любят грубо и жестко.

– Ну, если иногда, – неопределенно промолвила Ирина. – Ты что, предлагаешь провести нам эксперимент?

– Именно эксперимент, – кивнул я.

– Ну, давай… попробуем, – не очень решительно произнесла Ирина.

– Только все будет наоборот, – предупредил ее я.

– То есть? – вопросительно посмотрела на меня Ирина.

– В смысле ты будешь мужчиной, – сказал я. – Стасиком Ярошевичем. А я – женщиной. Натальей Валерьевной Алениной.

– Интере-е-есно, – протянула Ирина.

– Мы с тобой любовники, – начал я. – Кто кого обольстил – об этом позже. А пока я приглашаю тебя ко мне сегодня вечером. Все, начали…

Я взял телефон и набрал номер Ирины.

– Да, – взяла мобильник девушка.

– Здравствуй, милый, – нежно сказал я в трубку.

Ирина улыбнулась, но я сделал зверское лицо и покачал головой: дескать, игра началась, и веселиться уже не время.

– Здравствуй, – ответила Ирина.

– Ты можешь говорить? – спросил я.

– Да, – сказала моя подруга. – Мы сегодня увидимся?

– Об этом я и хотела с тобой поговорить, – произнес я. – Я жду тебя у себя в девять вечера. Ты будешь?

– Конечно, дорогая, – произнесла Ирина.

– У меня к тебе просьба, – я сделал паузу.

– Твоя просьба для меня – закон, – услышал я в трубку. – Проси все, что угодно…

– Я это знаю, милый, – сказал я. – И очень ценю.

– Говори же мне свою просьбу, я все исполню, – с придыханием произнесла в трубку Ирина, все больше входя в роль мужчины. Надо признать, у нее получалось отменно. В ней всегда жил эдакий чертенок.

– Я хочу, чтобы сегодня вечером мы с тобой поиграли в насильника и жертву, – произнес я чарующим (как я это понимал) голосом.

– Как скажешь, милая, – тотчас последовал ответ Ирины. – Если это тебя заводит…

– Еще как заводит, – прошептал я. – Я уже ни о чем не могу думать, кроме как о тебе, как ты входишь ко мне и вдруг бросаешься на меня, срываешь с моего тела одежду и неистово и грубо насилуешь меня…

– Ты хочешь, чтобы я тебя… изнасиловал? – Голос Ирины был немного удивленным.

– Да, милый. Но ведь это только игра, – ответил я. – И я страстно желаю этого…

– Я весь в твоей власти, любовь моя, – сказала Ирина. – Значит, в девять?

– В девять, милый, – сказал я. – И не забудь: как только я открываю тебе дверь – наша игра начинается.

Я нажал клавишу отбоя. Ирина сделала то же самое, а потом вопросительно посмотрела на меня:

– А пистолет?

– Пистолета у тебя, то есть у Ярошевича, нет, – наставительно произнес я. – Он у меня, у Алениной…

– Ты думаешь? – удивленно посмотрела на меня Ирина.

– Именно так я и думаю, – ответил я.

Ирина какое-то время сидела, о чем-то думая. Потом встала и пошла к двери.

– Ты куда? – спросил я.

– За дверь, – ответила она. – Время уже как бы девять часов, и нам пора начинать игру…

– Не как бы, Ира, не как бы, – сказал я. – Все должно быть натурально.

– Да поняла я, – отмахнулась от меня Ирина.

Она вышла за дверь. Я прошел в комнату. Взял плюшевого мишку, который сидел в кресле и наблюдал за мной блестящими бусинками глаз, и положил его в изголовье дивана. Примерно через минуту раздался звонок. Я прошел к двери и открыл ее.

Вошла Ирина. Она посмотрела на меня глазами, полными любви, затем втолкнула в комнату, повалила на разложенный диван и стала срывать с меня одежду. Ее взгляд наполнился вожделением. Она весьма натурально порвала на мне рубашку и стала стаскивать с меня джинсы. Я сначала сопротивлялся вполсилы, но совладать с Ириной не мог. Тогда я стал сопротивляться в полную силу, пытаясь оттолкнуть ее от себя.

– Не сопротивляйся, убью! – прорычала она, навалившись на меня, и впилась поцелуем в мою шею, хватая одной рукой меня за грудь, а другой стараясь расстегнуть «молнию» на моих джинсах.

Я обмяк, а потом, схватив плюшевого мишку, стукнул им Ирину по голове. Она ослабила хватку. Тогда я, выбравшись из-под нее, ударил ее еще и еще. Она перестала двигаться и закрыла глаза. Тогда я столкнул Ирину с дивана на пол…

Наступила тишина. Было слышно только, как мы оба натужно дышим. Потом я поднялся с дивана, поискал взглядом, что бы такое могло заменить пистолет, увидел на столе ее сотовый телефон, вложил его Ирине в руку, сжал ладонь, чтобы на телефоне появились ее четкие отпечатки, разжал ладонь и столкнул телефон носком тапочка на пол. Потом я наклонился к Ирине и прислушался. Когда я услышал, что она «еще дышит», я схватил мишку и, имитируя удар, каковой зовется «что есть силы», хватил Ирину плюшевой игрушкой по голове еще раз. Потом бросил мишку на диван, взял свой сотовый, не включая его, «позвонил» в полицию, забрался на диван, сел поближе к спинке, обхватил колени руками и принялся ждать…

Ждать пришлось недолго. Где-то через полминуты Ирина спросила:

– Все?

– Все, – ответил я.

– Ну ты и сади-и-истка, – протянула девушка, поднимаясь с пола.

– А ты – настоящий маньяк-насильник, – ответил я. – Откуда у тебя такие задатки? Может, в прошлой жизни ты была разбойником?

Ирина фыркнула, а потом спросила:

– Что, думаешь, так оно и было у Алениной и Ярошевича, как мы с тобой тут разыграли? – Ирина села рядом со мной.

– Да, думаю, так и было, – ответил я.

– И пистолет она ему в руку вложила? – спросила девушка.

– Думаю, что так, – сказал я.

– А откуда он у нее? – поинтересовалась моя подруга.

– Это пистолет продюсера Лисянского. Ты помнишь, Светлана Аркадьевна говорила нам, что восемь лет назад в Лисянского стреляли и ранили в плечо? И если бы не его пистолет, который его тогда выручил, он бы давно уже лежал в земле?

– Помню, – сказала Ирина. – Ты думаешь, что с тех пор Лисянский хранил пистолет у себя дома?

– Уверен, – тоном, не терпящим возражений, произнес я. – Какой мужик просто так выбросит оружие? Тем более спасшее ему жизнь. Более того, уйдя от Светланы Аркадьевны, Марк Лисянский прихватил пистолет с собой в числе немногих личных вещей.

– И его нашла Аленина? – сделала вывод Ирина.

– Получается, нашла, – ответил я. – Я уверен, что именно из этого пистолета и был убит продюсер Лисянский. И в меня стреляли тоже из него…

Сказав это, я прикусил язык. Но было уже поздно. Ирина вскочила с дивана и уставилась на меня сверлящим взглядом:

– Кто стрелял? Когда?

Вот ведь чертов язык. И когда только я научусь сначала думать, а потом говорить?

– Пару дней назад, – нехотя признался я. – После того как я проводил тебя после нашей прогулки по вечерней Москве, помнишь?

– И что? – продолжала сверлить меня взглядом Ирина.

– Ничего, как видишь, жив, – дружелюбно улыбнулся я, но ответной улыбки не дождался. – Ну, они промахнулись, Иришка.

– А если бы не промахнулись? – спросила девушка с истеричными нотками в голосе.

Хороший вопрос, хотя и неприятный. Ну, если бы они не промахнулись, то первая пуля попала бы мне в грудь, а второй меня бы добили. Это как пить дать. Конечно, Ирине я ответил не так:

– Но промахнулись же! – Я продолжал улыбаться и выказывать себя эдаким бесстрашным бодрячком, которому несказанно везет по жизни (что было явным преувеличением) и будет везти всегда.

– Почему же ты ничего мне не сказал? – услышал я резонный вопрос. И вполне резонно ответил:

– Я не хотел тебя расстраивать…

Ирина едва не задохнулась от негодования:

– Расстраивать?!

– Ну да… – промямлил я. – Вот видишь, ты и сейчас переживаешь.

– Да как ты можешь такое говорить. Ведь ты… Ведь мы… – У Ирины явно недоставало слов, чтобы сказать все, что она обо мне думает. – Я даже не знаю, что тебе и сказать…

– Ну, вот и не надо ничего говорить, – взял я ее за руку и потянул к себе. – Тем более что он больше стрелять в меня уже не будет…

– Кто не будет? – Ирина сопротивлялась, но я притянул ее к себе сильнее, и она плюхнулась на диван. – Ярошевич?

– Конечно, Ярошевич, – ответил я. – Больше некому.

– А почему ты думаешь, что это он стрелял, а не Аленина? – кажется, успокоилась по поводу покушения на меня Ирина.

– В меня стрелял тот, кто убил Марка Лисянского, – чуть подумав, ответил я. – А поскольку Наталья Валерьевна в момент убийства продюсера была дома, что подтверждается показаниями Маши, то Лисянского убил Ярошевич. Поэтому-то Аленина и создавала для него ложное алиби.

– А зачем Ярошевичу понадобилось убивать Лисянского? – спросила Ирина. – Где у него для этого твой пресловутый мотив?

– Мотив? – Я посмотрел на Ирину. – Он очень прост: окаянная любовь. Такое бывает. Аленина окрутила Ярошевича. Обольстила. И влюбила его в себя. Ты же видела, что это за женщина. Так что влюбить в себя для нее не составит больших трудностей. Как это произошло, хочешь ты меня спросить? – Я снова посмотрел на Ирину, и она утвердительно кивнула. – Так это я должен тебя спрашивать об этом, сударыня. В вашем женском арсенале средств обольщения предостаточно на разные случаи жизни. Скажем, однажды Стасик Ярошевич пришел к Маше, а ее нет дома. Аленина предложила Стасику подождать дочь, разговорила его, проявила к нему искренний, как ему казалось, интерес, посмотрела разок-другой восхищенным взглядом, сделала пару-тройку тонких и умных комплиментов – и все. Его разум замутился. Ведь мужчины любят, когда ими восхищаются женщины. И комплименты любят не меньше женщин.

– Правда? – Ирина пытливо посмотрела на меня.

– А то, – ответил я. – Только комплименты мужчине должны быть не про красоту там или отличную прическу, а про силу, волю, независимый характер, мужественные поступки и прочие подобные штуки. Ну, ты понимаешь…

– Конечно, понимаю, – сказала Ирина. – Большое тебе и несказанное спасибо, друг!

– Пожалуйста, – сказал я. – Так вот, слушай, друг, дальше… Аленина заставила Ярошевича думать о ней. Потом, в следующий раз, Наталья Валерьевна кое-что ему позволила. Но лишь чуть-чуть, раззадорив и оставив надежду на большее в самом скором времени. И Ярошевич стал думать о ней каждый день, а может, и каждый час. И забыл о Маше. Теперь Стасик желал только Аленину, не замечая никого вокруг. А Наталья Валерьевна держала его на коротком поводке, дозированно одаривая ласками. Однажды, за одним таким одариванием лаской, Лисянский застукал ее с Ярошевичем. Стасика он прогнал, после чего произошел нелицеприятный разговор с Алениной. Вслед за этим Лисянский объявил ей, что сниматься в его фильме она не будет. По крайней мере, он сделает все для того, чтобы этого не допустить. А вечером он позвонил твоему отцу и потребовал снять Аленину с главной роли и найти на нее другую актрису, а иначе он заберет из проекта деньги. Скорее всего, этот телефонный разговор Наталья Валерьевна слышала, и к утру у нее созрел план. Днем она встретилась с Ярошевичем и разыграла перед ним сцену замордованной мужем-монстром жены. Может, понаставила синяков себе и продемонстрировала их влюбленному Стасику. Словом, довела Ярошевича своими придуманными россказнями до белого каления, вручила ему пистолет, и он пошел убивать мучителя любимой женщины. Дождался его выхода из ресторана, под каким-то предлогом завел его в проулок и прикончил тремя выстрелами из пистолета. Словом, заигрался мальчик: реальная жизнь и кино в его голове перемешались, и он слетел с катушек. Пистолет он вернул Алениной, и они успокоились, особенно после того, как под подозрение попал твой отец. Но потом появились мы со своими расспросами, затем я обозлил его своим интервью с ним, и Ярошевич либо доложил обо всем Алениной, и они решили убрать и меня, а возможно, Стасик уже по собственной инициативе захотел прикончить меня. Аленина снова дает ему пистолет, и, если бы не шнурок на моих ботинках, у них бы снова все получилось…

– Какой еще шнурок? – спросила Ирина.

– Ботиночный, – ответил я, снова кляня себя за то, что сболтнул лишнее. – Я наклонился, чтобы его завязать, и в это время Стасик в меня выстрелил. И… промахнулся.

– Час от часу не легче, – констатировала Ирина.

– Ну, вот, ты снова говоришь, как моя бабушка, – сказал я.

Ирина задумалась. А потом произнесла:

– Конечно, все, что ты мне рассказал, похоже на правду. Скорее всего, так оно и было. Но как все это доказать?

– В том-то и дело, что никак, – ответил я. – Если Ярошевич не выживет и сам все не расскажет…

Она снова помолчала.

– Ты мне синяков понаделал, – вдруг сказала Ирина, глядя на свои руки.

– На теле Алениной должны быть синяки, – в задумчивости протянул я. – Как и на теле Ярошевича. Ведь «играли» они натурально. И все, что расскажет следователю Аленина, будет выглядеть реалистически. Никакая экспертиза не докопается…

– И что мы будем делать дальше? – посмотрела на меня Ирина как-то странновато.

– Надо подумать, – ответил я.

– А как насчет нашей игры? – спросила она.

– В смысле? – не понял я.

– Может, продолжим? – загадочно произнесла Ирина и вдруг, повалив меня на диван, впилась в мою шею долгим поцелуем, лихорадочно стягивая с меня джинсы…

Против подобной игры я не возражал.

Глава 12. Мы с Ириной – главные свидетели, или Я в качестве допрашиваемого

Меня разбудил звонок в дверь. Я посмотрел на часы: половина одиннадцатого. Уже и не утро, а скорее день. Хорошо же мы сегодня поспали. Хотя после наших ночных игр это и немудрено… Ирка спала. Я осторожно, чтобы не разбудить ее, поднялся, надел штаны и потопал открывать.

– Здравствуйте, – ответил на мой удивленный взгляд капитан полиции и представился: – Участковый уполномоченный капитан Кондрашов. Вы Русаков Аристарх Африканович?

– Да, это я, – сказал я.

– Вам повестка на допрос, – сказал участковый уполномоченный.

– Спасибо огромное, – душевно улыбнулся я участковому Кондрашову. – А то я уж и не знал, чем мне сегодня заняться.

– Ну вот, значит, будет чем, – не менее душевно улыбнулся мне участковый уполномоченный.

– А в качестве кого меня вызывают? – поинтересовался я. – В качестве свидетеля или подозреваемого?

– Там все написано, – еще шире улыбнулся капитан полиции. – Пока в качестве свидетеля.

– Пока? – посмотрел я на участкового, но тот промолчал. – Надеюсь, после допроса меня не переквалифицируют из свидетеля в подозреваемые? – поинтересовался я.

– Это как вы себя покажете, – ласково ответил мне участковый. Оказывается, душевные люди в полиции не редкость. – По крайней мере, теперь я вас, Аристарх Африканович, буду иметь в виду.

– В виду чего? – мягко спросил я.

– Не чего, а кого, – поправил капитан полиции. – Я буду иметь вас в виду, как человека, которого срочно вызывают на допрос в Главное следственное управление.

– Имейте, – разрешил я. И радушно добавил: – Заходите, если что…

– Непременно, – ответил капитан Кондрашов.

– Мне нужно где-то расписаться? – спросил я.

– Да, вот тут, – ткнул пальцем на заранее поставленную галочку участковый и подал мне шариковую ручку.

Я черкнул свою подпись и вернул ручку капитану. Кондрашов поблагодарил и отбыл. Я закрыл дверь и прочитал:

ПОВЕСТКА о вызове на допрос

В соответствии со ст. 188 УПК РФ Вам надлежит прибыть…

Далее шла дата – сегодняшнее число, время – 16.00, адрес, куда мне «надлежало прибыть» и к кому: «старшему следователю Главного следственного управления СК РФ по г. Москве подполковнику юстиции Попенченко В.З. для допроса в качестве свидетеля». Слово «свидетеля» было подчеркнуто. При себе мне надлежало иметь паспорт, а в случае неявки на допрос «в указанный срок без уважительных причин на основании ст. 113 УПК РФ» меня могли подвергнуть приводу или оштрафовать согласно «ст. 118 УПК РФ». Ни то, ни другое мне было как-то без надобности. Да и причины не явиться к Попенченко В.З. для дачи показаний у меня отсутствовали.

Примерно через час, когда мы с Ириной только что позавтракали и она, как настоящая хозяйка, мыла на кухне посуду, мне позвонили на сотовый. Номер был мне незнаком, но я все же ответил. Оказывается, это звонил мой знакомый подполковник В.З. Попенченко.

– Здравствуйте, – ответил я на его приветствие. – Слушаю вас, товарищ В.З. Попенченко.

– Вы получили мою повестку? – сурово поинтересовался подполковник.

– Так точно, – ответил я.

– Уважительных причин, чтобы не явиться на допрос, у вас не имеется, надеюсь? – продолжал допытываться старший следователь Главного следственного управления.

– Никак нет, – ответил я. – В указанное в повестке время я намерен предстать перед вашими очами в абсолютно натуральном виде.

– Это хорошо, – промолвил Попенченко. – А скажите, случайно где-то поблизости от вас нет Ирины Альбертовны Пиктиримовой?

– Находится, – чуть помедлив, ответил я. – Только не совсем рядом: она на кухне моет посуду.

Подполковник хмыкнул, а потом произнес:

– Будьте так добры, позовите ее к телефону.

– Минуту, – ответил я и прошел на кухню, где девушка громыхала посудой: – Ира, это тебя.

– Кто? – посмотрела она на меня вопросительно.

– Подполковник юстиции Вэ Зэ Попенченко, – ответил я и передал ей трубку.

– Да? – сказала в мобильник Ирина. – Нет… Дома только мама. Нет… Да… Хорошо, я буду…

Она передала мне трубку:

– Меня тоже вызывают на допрос, – сказала она.

– На сколько? – спросил я.

– На три часа, – ответила она.

– Ну, а меня на четыре, – сказал я. – Так что поедем вместе. Оно как-то веселее.

Через минуту зазвонил сотовый Ирины.

– Да, мам, – ответила она. – Да, я знаю… Мне позвонили… Нет, ничего не случилось… Нет… Говорю же тебе, ничего не случилось, просто мы оказались свидетелями одного происшествия… Кто мы? – Ира мельком взглянула на меня, – я и еще один человек… Да, мужчина… Нет, он хороший… Да… Нет, ты его не знаешь… Да все хорошо, не беспокойся… Да, буду дома вечером… Часиков в семь-восемь… – Ирина снова взглянула на меня и добавила: – Может, чуть позже… Да, буду… Где я сейчас? Сейчас я у подруги… У Светланы… Да, готовлюсь к экзаменам вместе с ней… Да, все хорошо… Да говорю же, все нормально… Пока…

Ирка нажала на кнопку отбоя и надула щеки:

– Уф-ф-ф…

– Мама звонила? – невинно поинтересовался я.

– Ага, – кивнула Ирина. – Ей принесли повестку, и она перепугалась.

– Понятно.

– Чем займемся до трех часов? – поинтересовалась девушка.

– Может, погуляем? – предложил я. – Сходим в Александровский сад. Это совсем рядом с Главным следственным управлением. Потом перекусим и к товарищу Попенченко.

– Давай, – согласилась Ирина.

И мы пошли гулять…

Ирина вышла от Попенченко минут через сорок.

– Ну как? – спросил я.

Девушка пожала плечами:

– Все нормально.

– Что он спрашивал? – задал я дурацкий вопрос. И получил заслуженный ответ:

– Все.

– Подождешь меня? – спросил я.

– Конечно, – ответила Ирина и села на стул рядом со мной.

– Гражданин Русаков, входите, – раздался из-за двери кабинета Попенченко голос.

Я вошел.

– Присаживайтесь, – указал мне на стул возле стола В.З. Попенченко.

– Спасибо, – вежливо ответил я. И сел на стул.

– Ну что, начнем? – посмотрел на меня старший следователь Главного следственного управления по городу Москве.

– Как скажете, – ответил я.

– Ваше имя? – начал допрос подполковник, ведя протокол.

– Русаков Аристарх Африканович, – ответил я.

ПОПЕНЧЕНКО. Год и место рождения?

РУСАКОВ. Тысяча девятьсот восемьдесят шестой, город Москва.

ПОПЕНЧЕНКО. Род занятий?

РУСАКОВ. Телевизионный корреспондент и ведущий программ телеканала «Авокадо».

ПОПЕНЧЕНКО (перестав записывать). Скажите, а что это за название такое – «Авокадо»? Вроде солидная телекомпания у вас, и вдруг такое не очень понятное название…

РУСАКОВ. Название вполне понятное… Его придумал наш шеф. А зовется наш телеканал «Авокадо» потому, что наши передачи, как и сам этот фрукт, экзотически вкусны, что важно для восприятия, полезны для ориентации в жизненном пространстве и тонизируют, то есть не дают расслабиться в гонке за удовольствиями и достатком, дабы вас не обошли на повороте завистники и конкуренты…

ПОПЕНЧЕНКО. Ясно. (Снова принявшись записывать за мной.) Скажите, как давно вы знакомы с актрисой Натальей Валерьевной Алениной?

РУСАКОВ. Знаком не более недели.

ПОПЕНЧЕНКО. А точнее?

РУСАКОВ. Я познакомился с Натальей Алениной пять дней назад.

ПОПЕНЧЕНКО. Как произошло ваше знакомство?

РУСАКОВ. С разрешения руководства нашего телеканала я веду журналистское расследование убийства продюсера Марка Лисянского, и в связи с этим возникла необходимость побеседовать с теперешней женой продюсера Лисянского Натальей Валерьевной Алениной.

ПОПЕНЧЕНКО. Скажите, Русаков, как понимать ваши слова: «с разрешения руководства нашего телеканала»? Значит ли это, что сначала вы проявили личную инициативу заняться расследованием убийства продюсера Лисянского, а уж потом руководство вашего телеканала дало вам разрешение продолжать заниматься этим делом?

РУСАКОВ. Да, именно так и значит.

ПОПЕНЧЕНКО. А почему вы заинтересовались этим делом?

РУСАКОВ. Меня попросила разобраться в деле убийства продюсера Лисянского Ирина, дочь режиссера Альберта Андреевича Пиктиримова, который попал в число главных подозреваемых в убийстве Марка Лисянского. Она не верила, что ее отец мог убить Лисянского, с которым они были в дружеских отношениях, боялась, что его посадят в тюрьму, вот и попросила меня помочь. К тому же, как телевизионный журналист, я как раз специализируюсь на расследовании дел криминального характера. Так что ее просьба была мне аккурат в тему…

ПОПЕНЧЕНКО (немного помедлив). В чем заключалась ваша беседа с актрисой Алениной?

РУСАКОВ. Меня интересовало несколько вопросов.

ПОПЕНЧЕНКО. А именно?

РУСАКОВ. В частности, не было ли у Лисянского врагов.

ПОПЕНЧЕНКО. И?

РУСАКОВ. Аленина ответила, что, наверное, были, но таковых она не знает…

ПОПЕНЧЕНКО. Какие еще вопросы вы ей задавали?

РУСАКОВ. Я спросил ее, верит ли она, что режиссер Пиктиримов мог убить Лисянского.

ПОПЕНЧЕНКО. И что она ответила?

РУСАКОВ. Она сказала, что не верит.

ПОПЕНЧЕНКО. Почему не верит, она говорила?

РУСАКОВ. Да. Потому, что такое не в характере Альберта Андреевича; что это ему попросту не выгодно, поскольку новый фильм был единственным шансом для него вернуться в мир большого кино и снова стать востребованным режиссером. А потом я спросил ее, где она была в тот вечер и ночь, когда убили Лисянского.

ПОПЕНЧЕНКО. И что вам ответила Аленина?

РУСАКОВ. Она ответила, что была дома вместе с дочерью Машей и ее другом…

ПОПЕНЧЕНКО. Она имела в виду актера Станислава Ярошевича?

РУСАКОВ. Да, его… Но позднее, в разговоре с ее дочерью Машей, мне удалось выяснить, что Ярошевича тогда с ними не было. Аленина соврала, делая алиби Ярошевичу и явно выгораживая его. Поэтому сейчас я уверен, что Лисянского убил именно он, актер Стасик Ярошевич.

ПОПЕНЧЕНКО. А мотив?

РУСАКОВ. Мотив подходящий – защита любимой женщины от мужа-тирана и мучителя. Аленина окрутила Ярошевича, влюбила его в себя и манипулировала им как ей было выгодно.

ПОПЕНЧЕНКО. Интересная версия.

РУСАКОВ. Дарю…

ПОПЕНЧЕНКО. Вы великодушны… А зачем Алениной нужно было, чтобы Ярошевич… избавился от Лисянского?

РУСАКОВ. За день до встречи в ресторане Лисянский изобличил Аленину в измене со Стасиком Ярошевичем и позвонил режиссеру Пиктиримову с требованием снять Аленину с главной роли в его фильме и найти вместо нее другую актрису. Это был бы крах для актрисы Алениной. Вернуться в мир кино было ее заветной мечтой.

ПОПЕНЧЕНКО. Вы полагаете, Аленина знала о том, что Лисянский хочет ее снять с роли? Нам она сказала, что у Пиктиримова и Лисянского были разногласия лишь по поводу сценария.

РУСАКОВ. Нам с Ириной она сказала то же самое. Но то, что Лисянский хочет снять ее с главной роли, она, конечно, знала. Может, она подслушала его разговор с Пиктиримовым. А может, Лисянский сам сказал ей об этом, когда уличил ее в любовной связи с другим мужчиной. Поэтому она и поручила своей марионетке Стасику Ярошевичу убить Лисянского. Что тот и исполнил…

ПОПЕНЧЕНКО. И в вас стрелял тоже он?

РУСАКОВ. Думаю, да. Вы сравнили пули?

ПОПЕНЧЕНКО (не сразу). Да. В Лисянского и в вас стреляли из одного пистолета.

РУСАКОВ. Ну вот… Кстати, как нам рассказала бывшая жена Марка Лисянского Светлана Аркадьевна, возможно, это оружие было самого Лисянского. По крайней мере, восемь лет назад Лисянский с помощью пистолета смог отбиться от напавших на него убийц и отделался лишь ранением в плечо. Вряд ли продюсер после того случая выбросил пистолет. Скорее всего, он хранил его, а Наталья Валерьевна его нашла. Первый раз она дала его Ярошевичу, чтобы он убил Лисянского, а второй раз – чтобы он убил меня.

ПОПЕНЧЕНКО (после продолжительной паузы). Значит, вы и со Светланой Аркадьевной разговаривали, и с Машей?

РУСАКОВ. Да, разговаривал. Это ведь Маша вчера пригласила Ирину и меня отправиться на съемную квартиру Алениной, чтобы изобличить ее любовную связь со Стасиком Ярошевичем, который двумя неделями ранее еще был парнем Маши…

ПОПЕНЧЕНКО. Опишите все, что вы увидели, когда вошли вчера в квартиру.

РУСАКОВ. Так я еще вчера все рассказал.

ПОПЕНЧЕНКО. Устно рассказали. А теперь расскажите под протокол.

РУСАКОВ. Хорошо… Мы – Маша, Ирина и я – встретились у дома в десять часов вечера. Когда вошли в дом и поднялись на лифте к квартире, что снимала Аленина, оказалось, что дверь в квартиру не заперта. Мы вошли. Аленина сидела на тахте вся истерзанная, в изорванном халате. Возле нее валялась бронзовая статуэтка льва на тяжелой мраморной подставке. Статуэтка была в крови. Ярошевич, весь в крови, с пробитой в нескольких местах головой, что определила позже Ирина, когда делала ему перевязку, лежал возле тахты. Рядом с его рукой лежал пистолет.

ПОПЕНЧЕНКО. Вы думаете, что это был тот самый пистолет Марка Лисянского, о котором вам рассказывала бывшая жена продюсера Светлана Аркадьевна?

РУСАКОВ. Да. Я именно так и думаю. И это не он пришел с пистолетом и начал угрожать Алениной, а Аленина, заманив его к себе, инсценировала попытку изнасилования, а потом ударила Ярошевича несколько раз бронзовой статуэткой явно с целью убить и вложила ему в руку пистолет. Она решила, что настала пора пожертвовать Ярошевичем, чтобы списать на него убийство Лисянского и покушение на меня. Мол, у молодого актера поехала крыша, вот он и натворил делов, а я, дескать, тут вовсе ни при чем.

ПОПЕНЧЕНКО. Так и получается, что она ни при чем. Что ей предъявить? Превышение необходимой самообороны? Так и этого нет. Она сопротивлялась насильнику как могла.

РУСАКОВ. Это была игра.

ПОПЕНЧЕНКО. Какая еще игра?

РУСАКОВ. Ролевая.

ПОПЕНЧЕНКО. Не понимаю.

РУСАКОВ. Они договорились, что Ярошевич будет играть роль насильника, а она – жертвы. Вот вам и порванный халат, и синяки на теле.

ПОПЕНЧЕНКО. Гм… Интересное предположение.

РУСАКОВ. Я даже готов поспорить, что так оно и было.

Подполковник отложил протокол допроса в сторону:

– Вы серьезно так думаете?

– Вполне, – ответил я. – Хотите пари?

– Хорошо, – ответил подполковник. – На что будем спорить?

– На бутылку коньяку, – ответил я.

– Какого? – чуть подумав, согласился Попенченко.

– «Камю Наполеон», – предложил я. – Идет?

– Идет, – ответил Попенченко.

Мы пожали друг другу руки.

– Вы можете выиграть только в том случае, если Аленина даст показания, – заметил Попенченко.

– Ну, это же в ваших интересах, товарищ подполковник, – сказал я. – Скажите, как там Ярошевич?

– Он в коме, – произнес Попенченко. – И неизвестно, когда из нее выйдет. Если, конечно, выйдет вообще.

– Что, все так серьезно? – спросил я.

– Более чем, – ответил Попенченко. – Она же хотела его убить. И у нее это практически получилось.

– Ну, и как можно ее прижучить? – задал я вопрос своему собеседнику. На что старший следователь Главного следственного управления, пожав крутыми плечами, честно ответил:

– Пока не знаю.

– А если у меня вдруг появятся какие-нибудь мысли по этому поводу? – поинтересовался я. – Мне о них вам сообщить?

Подполковник какое-то время не отвечал. А потом, пытливо глянув на меня, коротко произнес:

– Да…

– Что так долго? – озабоченно спросила Ирина, когда я вышел из кабинета Попенченко.

– Это ты меня спрашиваешь?

– Тебя, – ответила Ирина.

Я сделал удивленные глаза:

– Я-то тут при чем? Ты об этом лучше спроси товарища старшего следователя подполковника Попенченко, чего он так меня долго мурыжил. Будешь спрашивать?

– Нет, – ответила Ирина.

– Тогда пошли лучше отсюда куда подальше…

И мы потопали.

Поскольку Ирина обещала маме быть вечером дома, я проводил девушку до ее подъезда, пообещав быть на связи, после чего отправился к себе. Мысль, что Аленина может выйти сухой из воды, если Стасик Ярошевич умрет и не даст показаний против нее, не давала мне покоя. Хотя нельзя было исключать и того, что Ярошевич просто физически не сможет давать показания. Ведь вполне может быть, что Аленина нанесла ему такие непоправимые травмы, что отшибла у него память или лишила речи. А возможно, повредила мозг, и Стасик, если и выживет, останется навсегда придурком с незакрывающимся ртом и зеленой соплей, постоянно выползающей из носа на верхнюю губу.

Определенно надо было что-то предпринять. Как-то вывести ее из себя, причем при свидетелях. И заставить сделать то, чего она не хочет и не может.

Я долго ходил по дому из угла в угол. Прислонялся лбом к прохладному оконному стеклу. Пытался читать. Попробовал сам с собой сыграть в шахматы, благо шахматная доска с фигурами у меня имелась. Но после четырех ходов белыми и трех ходов черными оставил это занятие, как и все предыдущие.

Потом включил телевизор. Показывали какой-то сериал про военное время, где молоденькая героиня актрисы Марины Александровой все время смотрит влюбленными глазами на пожилого и обрюзгшего начальника отдела по борьбе с бандитизмом в исполнении Михаила Ефремова. А взбалмошному и на вид весьма молодому оперативнику, любящему помахать кулаками и цепляющемуся за каждую юбку, оказывается, сорок пять лет.

Мне снова вспомнилось глубокое философское изречение, что весь мир – театр. И что Аленина – гениальная актриса, которая просто не может играть плохо. И не будет, ведь она – Аленина…

И тут мне пришла идея…

Я вынашивал ее весь следующий день. Думал. Сомневался. Снова думал. На второй день я целых четыре часа без перерыва сидел за компьютером: писал и стирал, писал, бросал и начинал все снова. Наконец, я уже не стер то, что написал. Прочел один раз, второй. И отправил текст на принтер, который распечатал мне его. В трех экземплярах.

На третий день я пошел к Альберту Андреевичу.

Глава 13. Ради справедливости, или А много платят сценаристам?

Альберт Пиктиримов встретил меня как родного. По его сияющему лицу я понял, что с него сняты все подозрения. Это означало, что он может работать. Он и работал как вол, если, конечно, таковое сравнение применимо к профессии режиссера.

Пока снимались эпизоды без главной героини. Наталья Валерьевна лежала в больнице с нервным срывом, как говорили на съемочной площадке, но со дня на день должна была появиться.

Маши тоже видно не было. Она не выходила на связь ни с Ириной, ни тем более со мной.

– Рад вас видеть, очень рад, – такими словами встретил меня Альберт Андреевич. Он даже объявил перерыв, чтобы привести меня к себе в вагончик и угостить крепчайшим кофе. – Считайте, что теперь я ваш должник, – объявил он мне. – Ведь вы меня буквально вытащили из петли.

– Вы преувеличиваете мои заслуги, – сказал я режиссеру сущую правду, но он не желал меня слушать. А потом спросил: – А где Ирина?

И я ответил:

– Так ведь июль. Скоро у нее экзамены в МГУ.

Пиктиримову стало немного стыдно: он не знает, что его дочери вот-вот надо поступать в университет. Но он так увлечен своей работой, что его можно понять.

Потом я допил кофе и произнес:

– У меня к вам разговор.

– Да? – удивленно спросил Пиктиримов. – Слушаю вас.

– Я пришел сюда с предложением, – не очень уверенно начал я. – Но сначала я хочу рассказать вам, как было дело…

Я говорил довольно долго, и Альберт Андреевич слушал меня все время молча, не задав по ходу моего рассказа ни единого вопроса. Иногда его глаза вспыхивали от негодования, раза два-три он явно хотел что-то возразить мне, но сдерживался. К концу моего рассказа Пиктиримов как-то сник и ссутулился, отчего явственнее обозначилась его худоба. Когда я закончил рассказывать про Лисянского, Аленину и Ярошевича, Альберт Андреевич продолжал молчать и только тускло смотрел на меня, часто и растерянно моргая.

– Что, так оно все было, как вы рассказали? – наконец спросил он.

– Думаю, что да, – ответил я. И добавил: – А вот теперь я хочу вам кое-что предложить. Вы готовы меня выслушать?

– Говорите, чего уж, – уныло произнес Альберт Андреевич.

– У меня тут созрел план… – начал я.

Когда я поведал Пиктиримову про свою задумку и объяснил ему, как мог, что в ней к чему, Альберт Андреевич как-то странно посмотрел на меня и промолвил:

– Откуда вы так хорошо знаете актерскую породу?

– Я не уверен, что «актерскую породу» я знаю хорошо, – сказал я. – И я не уверен, что у нас все получится. Возможно, вся эта моя затея не стоит и ломаного гроша. Но попробовать, я считаю, стоит.

– Значит, если у вас…

– У нас, – поправил я Пиктиримова.

– Значит, если у нас все получится, мне придется все же искать на главную роль другую актрису? – с большой долей печали спросил Альберт Андреевич.

– Да, придется. Но ведь последнее желание вашего друга Марка Лисянского было как раз таким, – произнес я.

– Да, я помню, – покачал головой Пиктиримов. – Что ж, давайте, что вы там написали. Я все сделаю. Но только ради вас…

– Нет, не ради меня, – не согласился я с режиссером, отдавая ему два экземпляра моих вчерашних трудов. – Ради справедливости.

Наталья Валерьевна появилась на съемочной площадке через два дня после нашего разговора с Пиктиримовым. Альберт Андреевич тотчас позвонил мне и сказал об этом.

– Отлично, – ответил я. – Пусть сегодня все будет как обычно. А наш эпизод мы снимаем завтра.

– Лады, – сказал Альберт Андреевич и отключил связь.

После звонка подполковнику Попенченко с приглашением прийти завтра на съемочную площадку я впал в сомнение.

А если у меня ничего не получится, несмотря на то, что актеры, как и все творческие люди, больше всего нуждаются в успехе и признании? Конечно, такие, которые наделены настоящим талантом, в число которых, несомненно, входит и Аленина. Пасть в глазах своих зрителей и почитателей, не подтвердить в очередной раз свою творческую гениальность для таких людей просто немыслимо и равносильно если не смерти, то краху веры в себя – это точно. А без веры в себя творческого человека уже нет…

Весь день я провел как на иголках. Все дела, за которые брался, валились из рук. Я даже разбил свою любимую кофейную чашку, которая вдруг выскочила из моих рук и, грохнувшись об пол, разлетелась на несколько кусочков.

Позвонила Ирина. Сказала, что послезавтра у нее начинаются вступительные экзамены. Я пожелал ей удачи.

– И все? – спросила она.

Я промычал что-то невразумительное, и мы, перемолвившись несколькими ничего не значащими фразами, завершили телефонный разговор, оставшись недовольными друг другом.

Спать я лег рано и долго ворочался, мысленно представляя разные картины завтрашнего дня. Заснул я только во втором часу, и мне снилась такая муть, что проснулся я в сквернейшем настроении и с головной болью. Ничуть не поднял настроение и кофе, который я был вынужден пить из другой чашки, что явилось нарушением моего ежеутреннего ритуала. А неисполнение заведенного порядка, тем более ритуального, сами знаете, откладывает чаще всего негативный отпечаток на весь день…

Съемки Пиктиримов вел в Александровском саду. Съемочная площадка была оцеплена, но парк всегда заполнен людьми, так что зрителей, желающих понаблюдать за съемками, собралось немало. Кроме того, эпизод, когда героиня Алениной встречается со своей лучшей подругой, которая увела у нее мужа, вызвал интерес у всей съемочной группы, а это было более тридцати человек.

Когда установили камеры и все было готово к съемке, Альберт Андреевич начал претворять мой план в жизнь. Он подозвал Аленину к себе, обнял за плечи и спросил:

– Как ты? На тебя столько всего навалилось…

– Готова работать, – уверенно ответила женщина.

– Слушай, Наташа, – сказал Альберт Андреевич. – Я тут немного изменил сценарий, но ты не волнуйся, играй по наитию, импровизируй. А там посмотрим, хорошо?

– Хорошо, – ответила Аленина. – Не в первый раз.

Пиктиримов отпустил Наталью Валерьевну, прошел на свое место, и через пару мгновений последовала команда:

– Мотор!

Сцена снималась возле «Итальянского грота». Почти там, где мы с Ириной встречались с Машей. Героиня Алениной прогуливалась около грота, когда к ней подошла ее бывшая лучшая подруга.

– Здравствуй, – сказала она Алениной. – Зачем ты меня звала?

– Я хотела посмотреть в твои глаза, – ответила героиня фильма устами Натальи Валерьевны.

Бывшая подруга встала перед ней, широко раскрыв глаза:

– Что ж, смотри.

Какое-то время Аленина смотрела прямо в глаза бывшей подруге. Но та и не думала отводить взгляда.

– Ты украла у меня мужа, – с ненавистью произнесла наконец Аленина.

– А ты украла парня у своей дочери, – парировала актриса, исполняющая роль женщины-разлучницы, продолжая в упор смотреть на Аленину.

– О чем это ты? – в замешательстве произнесла Наталья Валерьевна, выискивая глазами режиссера.

– Я все знаю про тебя, – продолжала бывшая лучшая подруга. – Ты окрутила парня, сделала его своим любовником и подчинила себе. А потом убедила его убить человека и вложила в его руки пистолет.

– Я… Но…

Аленина повернулась, чтобы уйти, но бывшая подруга преградила ей путь. В съемочной группе зашептались, что не осталось незамеченным Натальей Валерьевной.

– Куда это ты собралась? – усмехнулась бывшая подруга главной героини фильма. – Ну скажи, скажи им, что это не так!

С этими словами актриса сделала жест рукой, указывая на столпившихся вокруг них механиков, осветителей, операторов с их ассистентами и помощниками, кранмейстера, второго режиссера, статистов, гримеров и прочих занятых в съемках людей. Аленина, проследив за ее жестом, буквально напоролась на неприязненные взгляды членов съемочной группы. Было видно, что она не знает, что делать, и теряет самообладание.

– Это не так! – чтобы хоть как-то заполнить паузу, выкрикнула Наталья Валерьевна, но это прозвучало столь фальшиво, что в толпе собравшихся прокатился гул и послышались презрительные смешки.

– А потом ты сделала все, чтобы убить своего любовника, – продолжала наседать актриса, играющая жену бывшего мужа героини Алениной. – Да только он выжил и скоро начнет давать показания. Так что тебе – конец!

– Нет! Это все… не так, я могу все объяснить… – обратилась Аленина уже к съемочной группе, и снова ее слова были наполнены фальшью.

Теперь, согласно «моему сценарию», был уже мой выход.

– Какая топорная работа! – сказал я, появляясь из своего укрытия. – Как это на вас непохоже. Я вам не верю. Где правда, Наталья Валерьевна? Скажите нам правду!

Надо было видеть, какой ненавистью блеснули глаза Алениной.

– Ты! – Я едва увернулся от ее когтей. – Жаль, что он не убил тогда тебя ночью.

– А мне не жаль, – произнес я, наблюдая, как выросшие словно из-под земли подполковник В.З. Попенченко вместе с капитаном Головней, взяв Аленину под руки, уводят ее с собой.

– Стоп. Снято, – услышал я голос Пиктиримова. – На сегодня съемки закончены. Все свободны.

Я подошел к Альберту Андреевичу и поблагодарил его.

– Не за что, – ответил режиссер. – Вам, наверное, нужны будут эти кадры?

– Да, если можно, – ответил я. – Они будут просто бесценны для моей передачи.

Через пару минут мне дали диск с последней сценой с Алениной. Ну вот. Теперь для передачи у меня есть и кульминация, и весьма эффектная концовка. Я снова поблагодарил Альберта Андреевича и спросил:

– А какую актрису вы возьмете на главную роль?

На что Пиктиримов лишь молча пожал плечами и понуро потопал в противоположную сторону.

Как я и предполагал, Ирка поступила на журфак МГУ без особых усилий, хотя конкурс был – в последние годы профессия журналиста в цене. Умница, что тут скажешь. Поэтому, когда она позвонила мне и объявила, что хочет отметить свое поступление в ресторане, я ничуть не удивился.

– Ты приглашен, – заявила она. – Придешь?

– А куда ж я денусь? – Я даже удивился. – Конечно, приду. Если ты назовешь ресторан и время.

Она рассмеялась:

– Разве я не сказала, куда?

– Нет, – ответил я.

– Ресторан «Ерема», – чуть помедлив, сказала девушка. – Завтра, в шесть вечера…

Я не смутился, когда увидел за столом Альберта Андреевича. Удивляться пришлось, когда, представляя женщину, что сидела рядом с Пиктиримовым, Ирина назвала ее мамой. Мне-то казалось, что она так никогда и не познакомит меня со своей матерью. Ан нет, ошибся…

Мама Ирины, Марина Артемьевна, оказалась симпатичной женщиной. Она поначалу отнеслась ко мне с недоверием и опаской, а затем успокоилась. Кажется, я ей даже понравился, чему очень обрадовалась Ирина, почувствовавшая это раньше меня. Что делать: женщина женщину поймет всегда быстрее, нежели мужчина.

Мы все трое поздравили Ирину с поступлением, выпили за нее по стопке водки. Ирка буквально светилась от счастья, ведь за столом собрались родные ей люди. Я тоже входил в это число, что меня очень радовало.

Поговорили о том о сем. Марина Артемьевна порасспрашивала меня о моей работе, поохала, когда узнала, чем конкретно я занимаюсь.

– Но ведь это бывает опасно, – сказала она, когда я немного рассказал ей о специфике своей работы.

– Ну-у… – неопределенно ответил я и промолчал. Врать и доказывать, что работа журналиста, ведущего собственное расследование сложного и запутанного уголовного дела, легка и совершенно не сопряжена с риском для жизни, не очень-то и хотелось.

А потом Альберт Андреевич завел совершенно неожиданный для меня разговор. Он предложил мне написать сценарий нового фильма. О загадочном убийстве продюсера, который был другом режиссера. О знаменитой некогда и забытой ныне актрисе, мечтающей вернуться в мир большого кино и готовой на все ради этого. О телевизионном журналисте, спасающем по просьбе дочери режиссера самого этого режиссера от тюрьмы. И о кознях актрисы, не останавливающейся ни перед чем, чтобы с триумфом вернуться на экраны страны.

Словом, Пиктиримов предложил мне написать обо всем том, что недавно произошло со всеми нами. И подчеркнул, что им уже согласован финансовый вопрос и что деньги Марка Лисянского будут использованы на производство этого нового фильма.

Признаться, слушая Альберта Андреевича, я только растерянно моргал. Точно так же, как он моргал тогда, когда я рассказывал ему все, что знал, по делу об убийстве его друга, продюсера Марка Лисянского.

– По горячим следам написать такой сценарий будет не так уж и трудно, – закончил Альберт Андреевич свою речь, обращенную ко мне.

– А что? – поддержала отца Ирина. – Это должно получиться интересно.

– Но я еще никогда не писал сценариев для игровых фильмов, – сказал я.

– А постановочные передачи у вас были? – поинтересовался Альберт Андреевич.

– Были, – признался я.

– К ним же вы писали сценарий? – спросил Пиктиримов.

– Писал, – ответил я, понимая, к чему клонит режиссер. – Однако одно дело – написать сценарий для постановочного сюжета, а другое – для полнометражного художественного фильма.

– Да и сцену встречи Алениной с новой супругой своего бывшего мужа вы замечательно прописали, – похвалил Пиктиримов и добавил: – И это я вам говорю вовсе не ради лести и не ради того, чтобы уговорить вас. Я просто констатирую факт…

– Но это опять была только одна сцена, – уже ослабил я свое сопротивление режиссеру.

– Соглашайся, – засмеялась Ирина. – Отличное же предложение.

– Я не писатель, а лишь журналист, – предпринял я последнюю попытку к сопротивлению, которая была сведена на нет вполне резонным заявлением Альберта Андреевича:

– Раз журналист, значит, литератор. И этим все сказано…

Слов нет, предложение было интересным. Немного подумав, я согласился, и Пиктиримов отвел мне срок в полтора месяца.

– А актеров для фильма вы уже подобрали? – спросил я, когда мы выпили за будущий успех фильма, снятого по моему сценарию.

– Ну, примерно, – не совсем твердо ответил Альберт Андреевич.

– И кто будет играть Наталью Аленину? – спросил я.

– Я еще не решил, – ответил Пиктиримов. – Есть несколько кандидатур… Посмотрим.

– А кто будет играть вас? – посмотрел я на режиссера.

– Ну, себя я попробую сыграть сам, – ответил Пиктиримов. – Может, не испорчу.

– А Ирину кто сыграет? – посмотрел я на Ирину.

– Я думаю, Ирину сыграет сама Ирина, – посмотрел на дочь Альберт Андреевич.

– Здорово, – констатировал я и спросил: – Ну а кого вы планируете на роль меня?

– Я думаю, Ваню Стебунова, – ответил Пиктиримов. – Вы ведь не сердитесь, что я вам не предлагаю играть в моем фильме? – виновато посмотрел на меня Альберт Андреевич.

– Нет, не сержусь, – честно ответил я. – Мне с лихвой хватит роли сценариста…

Так что сейчас я сижу и пишу сценарий. Взял отпуск в «Авокадо» за свой счет. Подозреваю, что он вполне окупится. Шеф был очень недоволен.

Кстати, недавно ко мне заходил подполковник В.З. Попенченко. Принес семисотграммовую бутылку коньяку «Камю Наполеон». Сказал, что Стасик Ярошенко пришел наконец в себя и дал показания против Алениной. И мое предположение насчет ролевой игры, которую затеяла с ним Наталья Валерьевна, полностью подтвердилось. Так что спор с подполковником Попенченко я выиграл.

Хорошо мы с ним посидели. Душевно. Кстати, подполковника юстиции Попенченко зовут Виталик. То есть Виталий Зиновьевич. Нормальный мужик оказался, веселый. А на первый взгляд и не скажешь…

Когда мы с ним прощались, он заявил:

– Если что – обращайся.

– А что «если что»? – спросил я.

– Ну, мало ли, – ответил он. – Жизнь – штука сложная.

Если бы нас слышал какой-нибудь иностранец, то он ничего бы не понял из нашего разговора. А вот мы с Виталием поняли все…

Интересно, а сценаристам много платят? Эх, надо было бы спросить сразу!

Content

Евгений Сухов
Камера абсурда

Глава 1. Поосторожнее с мыслями, или Что рассказала мне Ирина

Глава 2. Первый допрос, или Почему продюсер Лисянский передумал

Глава 3. Несостоявшийся поцелуй, или Допрос второй

Глава 4. Все знают Яшу Рудзутака, или Допрос третий

Глава 5. Шеф, который все видит, или «Разбор полетов»

Глава 6. Почти лучшие подруги, или Что удалось выяснить Ирине

Глава 7. Восходящая звезда российского кинематографа, или Допрос четвертый

Глава 8. Любовное гнездышко Алениной, или Если вам сверху говорят: вернись, то непременно следует вернуться

Глава 9. Подполковник юстиции Попенченко, или От ворот поворот

Глава 10. Допрос пятый, или Актеры-убийцы – это возможно?

Глава 11. Инсценировка, или Весь мир – театр

Глава 12. Мы с Ириной – главные свидетели, или Я в качестве допрашиваемого

Глава 13. Ради справедливости, или А много платят сценаристам?