Борис Владимирович Витман

Синдром удава

ОТ АВТОРА

После выхода из печати в 1993 году моей первой книги «Шпион, которому изменила Родина» неожиданно в моем распоряжении оказались копии уникальных секретных документов из архива бывшего КГБ, а также другие документы и факты, которых так недоставало в названной книге. Произошли события, явившиеся продолжением начатой темы.

Все это дало основание к написанию новой книги. В нее вошел рассказ о событиях, уже упоминавшихся в первой книге, но дополненный документами, новыми фактами и событиями, а также аналитическими выводами на основе осмысления пройденного пути в историческом и философском аспектах.

За бескорыстную помощь, доброе участие и поддержку выражаю сердечную признательность В. А. Лисенкову, Д. Н. Чикатунову, В. А. Сеферьяниу, Н. А. Абросенковой, Т. В. Александровой, Р. А. Лыневу, В. О. Дунаевой, Г. С. Соснину, Л. Ф. Матвеевой, Ю. Д. Ладиловой и, конечно, моему закадычному другу Э. Д. Волу, побудившему меня взяться за перо.

Не могу также не выразить признательность сотрудникам Центрального архива ФСК за предоставленные копии следственных протоколов и других документов.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. Предначертание

Как рано Молодость уходит.

Как поздно Мудрость к нам приходит.

И хорошо, коль в трудный час

Наш Разум не оставит нас.

Николай Белоусов, московский поэт

В детстве все складывалось так, словно судьба заранее готовила меня к необычной доле. По соседству поселилась учительница немецкого языка Маргарита Александровна. Она предложила нашим родителям за небольшую плату заниматься с детьми во время летних каникул. Образовалась группа из пяти ребятишек. С Маргаритой Александровной и между собой мы должны были говорить только по-немецки.

А потом была немецкая школа[1]. В ней учились преимущественно дети немцев, временно или постоянно проживавшие в Москве. Ежедневное, в течение почти двух лет общение с ними помогло освоить чистое немецкое произношение и правильное построение разговорных фраз. Тогда же я начал разбираться в диалектах.

Внешне меня трудно было отличить от обыкновенного немца: светловолосый, глаза серо-голубые, продолговатое лицо.

Все мои юношеские увлечения и практические навыки оказались как бы специально подобранными для деятельности, к которой так неуклонно вела меня судьба.

Занятия в изостудии развили зрительную память и способность быстро и точно оценивать незначительные детали. Овладение рисунком, основами живописи и скульптуры позже не раз выручало меня в трудных ситуациях. Немалую роль сыграли и занятия спортом. Несмотря на далеко не богатырское сложение и отсутствие ярко выраженных атлетических данных, я имел юношеские спортивные разряды по боксу, плаванию и лыжам. Любил конный спорт, освоил вождение мотоцикла и автомобиля, метко стрелял из малокалиберной винтовки.

Занятия в драмкружке, а позже даже исполнение небольших эпизодических ролей в двух кинокартинах на Мосфильме дали представление об «искусстве не быть самим собой». На съемочной площадке можно было наблюдать как работают настоящие профессионалы, выдающиеся мастера режиссуры и знаменитые актеры.

По протекции давнишнего друга нашей семьи артиста Николая Сергеевича Плотникова я попал на Мосфильм. Кинорежиссер Григорий Рошаль снимал фильм «Семья Оппенгейм» по роману Лиона Фейхтвангера. Главную роль немецкого юноши исполнял молодой актер Владимир Балашов. В роли главного нацистского руководителя — популярнейший актер Михаил Астангов. У меня и еще у одного мальчика были малюсенькие эпизодические роли немецких школьников-шалунов. Мы должны были разыграть между собой сценку потасовки. Под слепящими и палящими прожекторами надо было много раз повторить одну и ту же сцену, много раз пробежать по лестнице вверх и вниз... А когда мы просматривали уже готовый фильм, эпизод, на который ушел полный день, промелькнул на экране за несколько секунд.

Второй эпизод этого фильма до сих пор не могу вспоминать без смеха.

С утра нас, несколько десятков школьников, нарядили в униформу гитлер-югенда, загримировали и усадили в большом зале перед трибуной со знаменами, свастикой и огромным портретом фюрера. Здесь же присутствовали духовные наставники молодежи в коричневой униформе, с красными нарукавными повязками со свастикой. У них были совершенно зверские лица (подбирали их специально или так загримировали — не знаю). Помреж объяснил нашу задачу: при появлении главного фашиста (Астангова) мы должны были все вскочить и приветствовать его криками: «Хайль Гитлер!» с вытягиванием вперед правой руки. Немного потренировались — получалось у всех просто замечательно. Потом, когда главный фашист будет произносить речь с трибуны, мы должны были вдохновенно слушать оратора, пожирая его глазами, и разражаться неистовыми аплодисментами и овациями по условному сигналу. Все это у нас тоже получилось сразу и великолепно. Какая-то помощница режиссера заявила, что мы все готовые актеры. К середине дня мы успели изрядно взмокнуть, а «главный фашист» все не появлялся (кажется, знаменитый Астангов задерживался в театре на репетиции). Нервничали помощники, негодовал сам Рошаль. Нас на время отпустили, дали передохнуть. По ходу действия было несколько ложных тревог. Рошаль уже вслух произносил непроизносимое, а в массовке подробно передавали, как именно выругался режиссер, кажется, больше прибавляя от себя... Астангов явился к концу дня. Рошаль не успел раскрыть рот, как «обер-фашист» сам обрушился на него, будто это Рошаль опоздал, а он прождал его целый день на морозе. Артист все больше распалялся, дошел до крика и во всеуслышание сообщил, что вообще отказывается от роли!..

Рошаль начал уговаривать разволновавшегося артиста: дескать, Миша, дорогой, не волнуйтесь, ну чего не бывает в театре, в кино и в промежутках между ними. «Обер-фашист» и главный режиссер даже крепко обнялись. Астангов сразу успокоился и пошел гримироваться. Нам объявили трехминутную готовность, которая продолжалась около часа. Еще несколько раз прорепетировали вставание и приветствия. Все застыло в напряжении. Осветители включили свет! И вот он появился в безукоризненном мундире, с моноклем в глазу. Раздались команды: «Мотор! Камера!»... По команде мы дружно вскочили с мест и охотно гаркнули вражеское приветствие. Было сделано еще два дубля. Только-только раскочегарились снимать дальше, но тут выяснилось, что Астангов не успел выучить текст речи. Рошаль только попытался выразить ему свое недоумение, как Астангов снова и еще более яростно накинулся на него, и как-то так получилось, что Рошаль кругом виноват и должен его успокаивать.

— Хорошо, хорошо, Миша! — клокотал режиссер. — Говори, что хочешь. Только темпераментно! Как только ты умеешь! Текст речи запишем отдельно. Потом! — а сам уже заискивал перед ним, даже хихикал.

Все это было для меня удивительным и невиданным уроком компромисса, приспособления, бури и игры.

Снова раздалось: «Мотор! Камера!..» Астангов подошел к трибуне, великолепно взошел, вздернул руку в приветствии и в наступившей мертвой тишине громко, с осатанелым пафосом произнес:

— Бу-уря мгло-ою не-бо кроет!.. Вихри... снежные крутя!..

Изнуренный томительным ожиданием зал взорвался дружным гомерическим хохотом...

— Сто-о-оп!! — заорали со всех сторон, и дюжина проклятий обрушилась на наши фашистские головы.

Весь эпизод пришлось повторить сначала, но с первыми словами: «Буря мглою...» — мы уже не в силах были сдержаться, хохотали с нарастающей силой и портили дубль за дублем. Съемка удалась только на четвертый или пятый раз, и то лишь, наверное, потому, что Астангов уже ничего не произносил, а только беззвучно раскрывал и закрывал рот, величественно размахивая руками.

...Потом был фильм «Александр Невский». Есть в нем такой эпизод: молодая русская красавица вступает в народное ополчение, чтобы сражаться за святую Русь. Она просит дать ей меч и помочь надеть кольчужку, что мы, исполнявшие роли ополченцев, и делаем с большим воодушевлением — уж больно мощная была красавица!

После окончания восьмого класса я еще колебался в выборе профессии. В ту пору как раз началась усиленная агитация: молодежь призывали идти в военные училища. Комсомольцев нашей школы пригласили в райком. Сперва уговаривали, потом начали настаивать, давить. То же самое происходило и в других школах. Видимо, надо было восполнить потери комсостава, изрядно пострадавшего без войны в 37—38-е годы. Предупредили, что придется положить комсомольские билеты на стол!

Дрогнули наши ряды. Почти половина моих одноклассников поддалась нажиму. Меня вызвали в районный военкомат и пригрозили, если не пойду в военное училище — «забреют в пехоту на общих основаниях, рядовым»...

Незадолго до окончания десятилетки знание немецкого языка и некоторый опыт сценического перевоплощения ввергли меня в одну сомнительную «операцию». Выручая товарища, пошел сдавать за него вступительный экзамен по немецкому языку в театральный институт, впервые выступив под чужим именем. .Дотом, в немецком тылу пришлось действовать под чужим именем около трех лет...

Осенью 1939 года приказом наркома обороны был объявлен дополнительный призыв в Красную Армию. Зачем-то понадобилось увеличить и без того огромную, самую большую в мире армию (с какой целью это делалось, несколько прояснилось позже)... Призывные повестки получили студенты начальных семестров многих вузов. Получил повестку ия — студент первого курса Московского архитектурного института.

Этой же осенью меня «забрили», правда, не в пехоту, как пугали, а в артиллерию. После ускоренного обучения в Шепетовке нас отправили во Львов, осваивать бывшую польскую территорию.

С постижением атрибутов военной службы особых проблем не возникало (вот только с портянками и обмотками справился не сразу...) Даже оказался на дивизионной доске Почета, как «отличник боевой и политической подготовки». Прошло немного времени — и еще того не легче: мою фотографию помещают на гарнизонную доску Почета возле Дома офицеров — я задержал сразу пять странных поляков. Может, они и вправду хотели взорвать склад боеприпасов, а может быть, и нет. Я стоял ночью на посту, они ехали на санях. Пришлось уложить их в снег и задержать. А позднее прошел слух, что это были диверсанты, собиравшиеся уничтожить гарнизонный склад снарядов, хотя ружье у них, кажется, было охотничье...

За все эти мнимые и действительные заслуги я угодил на курсантскую батарею, а это означало присвоение сержантского звания и лишний год службы. Как говорится — доигрался! Надо было срочно что-то предпринимать. Нашлись единомышленники, двое студентов из Москвы: Анатолий Харчев и Михаил Дадонов. Чтобы избежать присвоения звания, решили нарушить воинскую дисциплину. Когда все ушли на занятия, мы втроем остались. Свернули по длиннющей «козьей ножке», закурили и разлеглись одетыми на койках. Явился старшина. Приказал встать. Мы, конечно, не встали. Он поочередно приказывал каждому из нас взять винтовку и под конвоем отвести двух других на гауптвахту. В конце концов мы добились своего и добровольно, без всякого конвоя, сами отправились туда. Просидели недолго. Пришел приказ переместиться к юго-западной границе (это был апрель 1941 года). Звание сержантов, не испросив нашего согласия, нам все же присвоили.

...Началась Отечественная война. Ее первый день я встретил вблизи границы, в Бессарабии. Сержантом провоевал недолго, до первого ранения, когда на позицию батареи-с тыла прорвались немецкие танки, принятые за свои. Тогда мало кто уцелел. Раненых подобрали и доставили в госпиталь. Раненный в голову Миша Дадонов умер, не приходя в сознание. Мне пуля попала в ногу, к счастью, не повредив кость. Потом, при выписке из госпиталя, я записался рядовым. За два предшествующие года службы в армии слишком часто пришлось сталкиваться с невежеством и бездарностью, особенно среди высшего комсостава. Такими были и приказы. Проще было выполнять их самому, чем заставлять подчиненных. В ходе войны суровая действительность и неудачи первых месяцев вносили полезную корректировку. Но к тому времени я уже действовал по собственной инициативе.

Хотя военная судьба подбрасывала мне далеко не рядовые роли, все же удавалось избежать официальной аттестации в офицерском звании. То же было и со вступлением в партию — отговаривался, что еще недостоин... При первом же представлении к награде комиссар полка не преминул заметить: «Был бы ты членом партии, представили бы тебя к более высокой награде...» Я его понял и потерял интерес к наградам.

Когда уже после войны, при демобилизации, встал вопрос о моем воинском звании, я остался верен своему главному званию и заявил: рядовой. Так и записали.

После ранения и госпиталя продолжал воевать уже в 671-м гаубично-артиллерийском полку 6-й армии Юго-Западного фронта, сначала в инженерно-саперном взводе, а затем был переведен в полковую разведку. Одним из поводов к этому послужил случай, происшедший осенью 1941 года. Наш полк с боями отходил на Восток. Непрерывные дожди превратили дороги в сплошное месиво. Автомашины без конца буксовали, их приходилось все время толкать, подкладывая под колеса все, что попадалось под руку. Кругом была голая степь и только кое-где виднелись потемневшие от сырости, не убранные с лета копны соломы. К одной такой копне возле дороги кинулись наши бойцы, чтобы подложить солому под буксующие колеса. Они и не подозревали, что в копне прятался немецкий разведчик. Не растерялись ребята, выбили из его рук пистолет, навалились. Немец, как затравленный волк, хмуро глядел на обступивших его красноармейцев. Мы впервые видели так близко живого врага. Это был молодой унтер-офицер, не блондин и не рыжий, какими в ту пору представлялись нам немцы, а темноволосый, с карими глазами. Не было в нем ничего звериного и устрашающего. Простой парень, даже не похожий на гитлеровца в нашем представлении. Кто-то протянул ему закурить нашей махорки. Немец не взял, отвернулся. Подошел помпотех[2], капитан Гецко. Начал задавать пленному вопросы, используя свой не очень обширный запас немецких слов. Гитлеровец упорно молчал. Один из наших сердобольных украинцев предположил: «Мобудь вин голодний?» Принесли котелок супа. Не берет. Так ничего и не добился наш капитан. Ушел организовывать отправку пленного в штаб. Велел нам присмотреть за ним. Мне захотелось попробовать разговорить немца. Негромко, как бы продолжая уже начатый разговор, спросил пленного, как когда-то в немецкой школе: «Откуда сам-то будешь?» Надо было видеть реакцию немца. Он вздрогнул, подался всем телом ко мне. В глазах, до этого безразличных, промелькнул отблеск надежды.

— Вы немец? — почти шепотом спросил он.

— Нет, я русский, из Москвы. Слышал про такой город?

На лице пленного отразились крайнее удивление и растерянность. Он никак не хотел поверить, что я не немец.

— Меня расстреляют? — не отвечая на вопрос, упавшим голосом спросил он.

— Мы пленных не расстреливаем. Тебя отправят в тыл.

Некоторое время немец молчал, потом сам попросил закурить. Он больше не упорствовал и отвечал на все вопросы. Вернувшийся капитан был немало удивлен такой перемене в поведении пленного разведчика.

О том, как всего одна фраза развязала язык у гитлеровца, стало известно не только в полку, но и в штабе армии. Это повлияло на мою дальнейшую судьбу.

Наверное, в другую пору одного владения немецким языком было бы недостаточно, чтобы стать разведчиком, но в тех критических условиях командование вынуждено было использовать любые возможности.

2. Волею судьбы

Меня отозвали с передовой и привезли в штаб армии. Все это выглядело довольно таинственно. Отозвали, как выяснилось, для специальной подготовки в разведгруппе фронта. А таинственность была потому, что нас сразу начали готовить к заброске в тыл противника.

Такая необходимость возникла в связи с готовящимся крупным наступлением с Изюм-Барвенковского выступа (по оперативным документам это наступление именовалось «Операция по полному и окончательному освобождению Советской Украины от немецко-фашистских захватчиков»).

Почему выбор пал на меня? Очевидно, благодаря довольно приличному знанию немецкого языка и нескольким рейдам в тыл противника.

Оказавшись на фронте с первого дня войны, уже через месяц я был ранен и после госпиталя попал в гаубично-артиллерийский полк, он входил в состав Юго-Западного фронта. Зачислен был в саперный взвод. Вскоре смертельно ранило командира взвода, и меня назначили на его место.

В конце зимы прибыл новый командир взвода — лейтенант, а меня перевели в полковую разведку. В это время и началась подготовка к нашему наступлению. В ходе операции планировалось полностью освободить Украину. Кроме армий Юго-Западного фронта, были задействованы значительные резервы, прибывшие с Востока, а также армии двух соседних фронтов.

Острая необходимость быстро подготовить фронтовую разведку к предстоящей операции, видимо, заставила командование зачислить меня, человека с такой странной фамилией, к тому же не члена партии, в спецгруппу. О том, что это станет началом невообразимых испытаний, тогда мне и в голову не приходило. Что же касается фамилии, то она мне досталась от предков отца, выходцев с Запада, а из какой страны, точно не знаю. Возможно, из Прибалтики или Германии, а может быть, из Скандинавии. Со стороны матери я славянин (русский, белорус, поляк). Предок отца, Бурхард Витман, механик по профессии, был приглашен Петром Первым в Россию для налаживания мукомольного производства. Принял православную веру, стал Борисом, женился на россиянке.

Моя национальность — дело сложное: даже в ведомстве рейхсфюрера Розенберга здорово поломали бы голову. Я мог бы считать себя и прибалтом, и немцем, и шведом, и евреем, и даже англичанином. Именно поэтому не могу причислить себя ни к одной национальности. А вот к православной, христианской вере меня приобщила моя мать, Елизавета Лобандиевская.

Готовили разведгруппу в условиях глубокой секретности. О задачах, которые нам предстояло выполнять в тылу врага, мы могли только догадываться. Подготовка велась по ускоренной программе, в основном индивидуально или в группах по два—три человека. В нашей группе большое внимание уделялось немецкому языку с упором на военную терминологию, с учетом особенностей диалектов, правильность произношения. Изучали структуру войсковых частей и подразделений вермахта, виды вооружений и связи. Знакомились с основными уставными положениями противника, принципами работы его контрразведки, разведслужб и агентурной разведки, «примеривали» разведческую легенду. На совместных занятиях отрабатывали приемы десантирования, самозащиты и нападения. По неуточненным сведениям нашу группу собирались забросить в тыл к немцам в район города Сумы, где вроде бы находилась конспиративная база.

За несколько дней до наступления разведгруппу неожиданно распустили и нас отправили по своим частям с предписанием через десять дней снова вернуться для продолжения занятий.

Прибыв в свой полк, я был на это время оставлен при штабе кем-то вроде связного и переводчика.

Наступление началось 12 мая после мощнейшей артподготовки. Казалось, по врагу был выпущен месячный запас снарядов. Но, как вскоре выяснилось, мы молотили загодя оставленные позиции гитлеровцев. Поначалу наши части двинулись вперед, почти не встречая сопротивления. Только вражеская авиация наносила беспрерывные удары по наступающим частям.

Передовые подразделения нашей 6-й армии дошли до окраины Харькова, но в районе мясокомбината наткнулись на хорошо подготовленную оборону. Гитлеровцы уже давно разгадали стратегический замысел маршала Тимошенко и произвели не только перегруппировку своих войск, но успели устроить нам и надежные ловушки, и крепкие капканы.

Они превратили подвалы зданий в неприступные доты. Одна за другой захлебывались все наши атаки. Потери личного состава стали сразу очень большими, да еще разведка обнаружила на этом участке фронта две свежие дивизии СС!.. Вот тебе и наступление «по полному и окончательному...»

Командир одного из наших гаубичных дивизионов решил устроить свой НП в расположении немцев. Ночью он, два разведчика и два связиста поползли в расположение вражеской обороны и проволокли за собой телефонный провод. Смельчакам удалось незаметно подобраться к кирпичному зданию, в подвале которого гитлеровцы оборудовали дот. Наши проникли в подвал через люк, с противоположного от дота торца. От гитлеровцев их отделяла глухая кирпичная стена.

Чтобы фашисты не обнаружили наблюдательный пункт по телефонному проводу, штаб полка решил снять телефонную связь и отправить туда рацию. Я подумал, что может пригодиться мое знание немецкого языка, и вызвался сопровождать радистов. Мы отправились с наступлением темноты. Идти во весь рост пришлось недолго. Первая же осветительная ракета и пулеметная очередь прижали нас к земле. Дальше поползли, касаясь рукой телефонного провода. Наконец, впереди, на возвышенности, обозначились контуры здания. Подползли ближе. Чуть выше уровня земли увидели амбразуру в стене и торчащий из нее ствол пулемета, направленный в сторону наших позиций. Услышали негромкую немецкую речь.

Гитлеровцы не спали. Провод вел к противоположному крылу здания и в нескольких метрах от стены уходил под землю. Не сразу удалось отыскать хорошо замаскированный лаз, а в конце лаза люк с окованной железом крышкой. Обитатели подвала были предупреждены о нашем визите и по условному стуку впустили. Довольно просторное подземелье освещалось карманным фонариком. Пустые ящики заменяли мебель. У телефонного аппарата дежурил связист. Часть помещения отгораживала ширма из плащ-палаток. Оттуда к нам вышел сам хозяин — командир дивизиона. На плечи наброшен китель с орденом Красной Звезды. Тусклый свет фонарика не позволил хорошенько рассмотреть лицо капитана. Держался он очень просто, без рисовки и даже как-то по-домашнему. При нашем появлении поднялись с плащ-палаток, разостланных на полу, и поздоровались трое бойцов. Один из них был мне хорошо знаком. Однажды вместе ходили в разведку. Он первым в полку, еще зимой, получил медаль «За отвагу». Капитан осведомился, ужинали ли мы, и, не дожидаясь ответа, повернулся в сторону ширмы и сказал: «Покорми гостей, Паша!»

Смысл фразы дошел до нас лишь тогда, когда из-за ширмы вышла молодая миловидная женщина... Мы остолбенели от изумления. Женщина? Здесь?!.. Нет, это было невероятно. Такое просто невозможно представить... Если бы из-за ширмы вышел гитлеровский генерал, удивление было бы не столь сногсшибательным.

Тем временем на столе появились хлеб, сало, спирт. От спирта я сразу отказался, но капитан сказал, что здесь совсем трезвому нельзя. Пришлось выпить. Как ни странно, опьянения не почувствовал. Зато стало немного свободнее, и я перестал с опаской поглядывать на разделяющую нас стену. Капитан сказал: «Ты бы подремал, пока фашисты не зашевелились...»

Проснулся я от взрыва снаружи, как раз у стены, где устроил себе ложе. За первым взрывом последовало еще несколько. Похоже, это были ручные гранаты, а может быть, стреляли из миномета. Одна из гранат или мин разорвалась у самого люка. Подвал наполнился дымом, запершило в горле. Я увидел капитана, приникшего к стереотрубе, замаскированной в стенной амбразуре, и услышал его негромкий голос. Он передавал координаты на наши батареи — вызывал огонь на себя, чтобы не дать гитлеровцам захватить нас. Прошло несколько секунд, послышался вой снарядов. В тот же миг ударила воздушная волна, и раздался страшный грохот. Стены вибрировали, с перекрытия посыпалась штукатурка. Тяжелые снаряды рвались один за другим. Казалось, что вот-вот здание рухнет, и все мы будем погребены под обломками. Однажды уже пришлось испытать что-то похожее — мы попали под залп нашей «катюши». Это был настоящий ад. Разрывы слились в единый грохот, горела земля. Сейчас в этом подвале, хотя и под защитой мощных стен, тоже было не сладко. Когда грохот наверху смолк, капитан подозвал меня взглянуть в стереотрубу. Совсем рядом, вокруг еще дымящейся большой воронки, лежало несколько неподвижных тел в серо-зеленых мундирах и касках. В руках одного зажата граната, другой, подальше от воронки, еще дергался, стараясь уползти.

На залп наших батарей откликнулись батареи противника. Теперь тяжелые снаряды летели уже через нас. Капитан решил не остаться в долгу. Он засекал стреляющие батареи и направлял на них огонь наших орудий. Отсюда, с возвышенности, хорошо были видны результаты. Каждое попадание он сопровождал одобрительным смачным замечанием. Одна за другой замолкали вражеские пушки. А тут еще обнаружилась целая группа замаскированных танков. По ним капитан приказал дать залп всему дивизиону.

Но вот смолкла артиллерийская дуэль и в наступившей тишине подземелья мы вдруг отчетливо услышали слабый голос, взывавший о помощи:

— Хильфе!

Голос доносился из-за разделяющей нас перегородки. Только теперь мы увидели, что в ней образовались сквозные трещины, через которые почему-то пробивался дневной свет. Стали разбирать перегородку, держа наготове оружие. Первое, что увидели сквозь образовавшееся отверстие — было голубое небо и погнутые стальные балки разрушенного перекрытия. Из-под обломков снова послышался призыв о помощи. Общими усилиями разобрали обломки и обнаружили троих гитлеровцев. Двое сверху были мертвы, а третий под ними оказался навредим. Ефрейтор, похоже, был даже рад пленению.

Капитан обратился ко мне:

— Спроси, знали они, что мы находились за стенкой?

— Да, — сразу ответил ефрейтор, — мы догадывались, но считали, что это защитит нас от огня ваших пушек, и решили ничего не предпринимать.

— А что он думает теперь? — Пленный ответил, что трудно поверить в такую ювелирную точность и хотелось бы взглянуть на того, кто управлял огнем русских батарей.

— Он перед тобой! — я указал на капитана.

Пленный ефрейтор заявил, что ему очень лестно иметь дело с таким опытным русским артиллеристом-гауптманом.

— Пусть не свистит, — сказал капитан. — Объясни этому хмырю, что он имеет дело с кованным на все четыре копыта одесским евреем!

Теперь, при дневном свете, я мог хорошо рассмотреть капитана и, честно говоря, был удивлен не меньше ефрейтора: светловолосый, с серо-голубыми глазами, он скорее бы подошел под категорию «истинного арийца» а немецкий ефрейтор явно смахивал на местечкового еврея.

Я с большим трудом перевел слова капитана, особенно в отношение «свиста» и «кованых копыт».

Отослав пленного в тыл, мы продвинулись вперед вместе с пехотой.

Я пробыл на наблюдательном пункте у капитана весь день и только к вечеру вернулся обратно в штаб полка.

Заканчивались кратковременные «каникулы». Надо было возвращаться в штаб армии для продолжения учебы.

Утром на штабном «газике» вместе с водителем мы отправились в путь.

Покидая полк в момент, когда наше наступление приостановилось, я считал, что это всего-навсего временная передышка и что после перегруппировки сил наступление возобновится. Так считали и в штабе полка, не подозревая еще о назревающей катастрофе.

Уже в пути мы узнали, что пока наши армии так «успешно» наступали, гитлеровцы нанесли сокрушительные удары по флангам и сомкнули кольцо.

Все наши войска как участвующие в наступлении, так и удерживающие обширные фланги, оказались в плотном окружении, а точнее — в капкане.

Верить этому не хотелось, но все же пришлось, когда прибыли в штаб армии и застали там суматоху и растерянность. Нам предложили вернуться обратно в свой полк. Заправив машину горючим, забрали почту и отправились в обратный путь. Погода была пасмурной, но неожиданно сквозь тучи прорвался «мессер» и на бреющем полете пулеметной очередью пробил радиатор и мотор. Мы решили добраться до своей части на попутных машинах, но вскоре убедились в безнадежности этого намерения. Никто не двигался в сторону передовой, зато оттуда уже проследовало несколько колонн и отдельных машин. Это были в основном тыловые подразделения. Все они спешили на восток в надежде вырваться из окружения.

Что делать дальше, мы не знали и решили заночевать в полуразрушенном здании недалеко от дороги. Внутри помещения, с тремя сохранившимися стенами, имелись стол и два топчана. Мы находились где-то в центре окруженного врагом пространства. Бой сюда пока не докатился. Водитель Петро и я расположились в нашем трехстенном убежище. Через проем отсутствующей стены была видна беспредельность неба. Отсветы пожарищ, разрывов снарядов и мин играли на обрывках мчащихся облаков. Сумерки начали затушевывать очертания предметов. Серый занавес туч к вечеру слегка приподнялся на западе и открыл удивительное сочетание синевы неба и пурпурных тонов заката. Эти естественные, чистые краски совсем не подходили к палитре войны с ее мрачными цветами копоти пожарищ, вывороченной взрывами земли и запекшейся крови. Война не только убивала и калечила все живое, корежила, разрушала, созданное природой и людьми, она калечила души, путала и искажала привычные представления, весь жизненный уклад. Многие понятия приобрели противоположный смысл. Вот и теперь само представление о ясном дне, предвещаемом этим закатом, было нам ненавистно. При полном господстве в воздухе немецкой авиации Для многих из нас ясный день грозил стать днем последним. Может быть, именно поэтому в предвечернем затишье так остро и неповторимо ощущалась весна. Она напоминала о непреодолимой силе молодости, о радужных, но теперь уже несбыточных мечтах. Эти воспоминания, взбудораженные пьянящим весенним воздухом, промытым дождем, отодвигали на задний план действительность, похожую на кошмарный сон. Тучи уходили на восток, открывая синее вечернее небо. Мир, несмотря ни на что, продолжал оставаться прекрасным. Умирать не хотелось.

Я еще не совсем ясно представлял себе, какая смерть может ждать меня. Воспоминания о боях в первые месяцы войны, при постоянной угрозе окружения, позволяли представить положение, людей во вражеском кольце в открытом степном пространстве. Эти воспоминания дополнялись рассказами тех, кому посчастливилось уцелеть и вернуться к своим из окружения или из плена. Но таких было немного. Гитлеровцы, используя свое преимущество в технике, особенно в авиации, обрушивали на головы обреченных град бомб, снарядов и мин. А когда у еще живых не оставалось ни снарядов, ни патронов — бросали на них танки и бронетранспортеры. И все же не хотелось верить, что это конец, Удручало сознание бесполезности такой смерти и было обидно ставить точку, так мало успев и мало изведав.

До сих пор фронтовая судьба была ко мне благосклонна. Будто чья-то невидимая добрая рука (а может быть, молитва матери) берегла и хранила меня.

Мне исполнился двадцать один год. За спиной остались школа, первые лекции в институте... Они были прерваны внеочередным призывом в армию. Был фронт, ранение, госпиталь, а теперь еще и явная безнадежность окружения... Было о чем подумать... В башку влетела шальная мысль: «А не устроить ли торжественную отходную, хоть раз в жизни напиться, восполнив хотя бы этот пробел в биографии».

Спирт был. Наполнили черные пластмассовые стаканчики от трофейных фляжек и только спохватились, что нет воды для запивания, как свершилось чудо: рядом с проемом двигалась настоящая живая и вполне привлекательная девушка. Она шла с ведрами мимо нас. Подошла к колодцу и стала доставать воду. Мы бросились помогать ей.

Девушка спокойно приняла нашу помощь и на вопрос — откуда она здесь появилась? — ответила, что неподалеку находится надежный подвал, а там ее ждет сестра...

В подвале под разрушенным зданием укрылись несколько женщин с детьми. Они уже знали о немецком окружении и негромко сокрушались не за себя, а за нас, и выражали свое сдержанное сочувствие. Они обсуждали обреченность нашего положения: кто советовал переодеться в гражданскую одежду и переждать, пока вражеские войска продвинутся подальше, а там, мол, видно будет; кто предлагал пробиваться к своим или уйти в партизаны.

Наша новая знакомая согласилась даже укрыть нас в своем доме, а потом, дескать, все вместе уйдем в партизаны (сестра ее что-то делала в закутке и не появлялась).

Сначала это предложение показалось мне подходящим. Оно упрощало выполнение первого этапа задачи, к которой меня готовили в разведгруппе. Отпадала необходимость в переходе линии фронта. Требовалось лишь немного переждать где-то в укрытии, а потом искать связь с конспиративной базой. Но едва представил себя отсиживающимся в подвале в то время, когда другие ведут бой, стараясь вырваться из кольца, тут же отбросил эту мысль. К тому же я не успел получить задание для действий в тылу немцев и не знал ни пароля, ни явки для связи с конспиративной базой. Оставался один выход: завтра с утра любыми средствами добраться до своей части и вместе с ней пробиваться из окружения.

Полумрак подвала и похоронное настроение его обитателей было тягостным. Мы отказались от приглашения поужинать и поспешили выбраться на поверхность, пригласив в свою очередь сестер к себе провести вчетвером этот, может быть, последний в жизни вечер. После небольшого колебания согласие было получено. (Уж не сама ли судьба давала мне возможность восполнить и этот пробел?)

Аня, так звали девушку, сказала, что придет следом и, может быть, вместе с сестрой Клавой.

Мы уже находились в нашем сомнительном укрытии без стены, когда подумалось, что девушка может побояться идти одна, и я вышел, чтобы встретить ее. Но каково было удивление, когда вместо одной Ани появились две, совершенно одинаковые. Сходство было поразительным, и отличить ту, с которой мы уже были знакомы, от новенькой было невозможно. Девушки Клава и Аня успели принарядиться, но их грустные лица и отрешенность во взгляде говорили не столько о смятении, сколько о безысходности... Вскоре выяснилось, они сами признались, что решили покончить с собой, чтобы не стать утехой фашистской солдатни. Приглашение на прощальный вечер от таких же, как и они обреченных, было для них лишь отсрочкой исполнения их непреклонного решения. Все выглядело неправдоподобно, излишне романтично и даже выспренно, но это были издержки лучшего в мире недостатка — молодости. Мы не скрывали от Ани и Клавы всей трудности нашего положения, но ведь и их ожидала не лучшая участь. Девушки просили взять их с собой.

Где-то поблизости гуляла и бесновалась война, а мы пели песни. Понемногу запас спирта убывал, и, несмотря на то, что его разбавляли водой, наша трезвость терпела все больший и больший урон. Хотя фронтовая норма — сто граммов на человека — была уже определенно превышена, но настоящее опьянение не наступало даже у девушек.

Я робел от необычно открытого для меня общения. Рядом со мной была Аня. Мы сидели, тесно прижавшись друг к другу, и эта близость вызывала во мне и трепет, и смущение. В поведении Ани чувствовалось какое-то отчаянное желание освободиться от природной девичьей скромности. Ей хотелось казаться опытной, свободной от предрассудков женщиной. Возможно, таким образом она старалась подавить страх перед чем-то еще не изведанным, предстоящим к познанию в этой обрушившейся на нас ошалелой действительности. Прижимаясь ко мне, она искала защиты от бед и страданий, причиненных войной.

Опьянение ударило внезапно и резко, как враг. Первый барьер неизведанного был преодолен, но радости это не доставило. Все сделалось каким-то расплывчатым и шатким. Зато пропало ощущение робости и неуверенности в себе. Мои огрубевшие на войне , ладони вдруг обрели необыкновенную чувствительность. Сквозь тонкую ткань кофточки даже при легком касании ощущались теплота и упругость ее тела. Это заставляло трепетать во мне каждую клетку и вызывало ответную реакцию. Только теперь я заметил, что мы остались одни. Петро с Клавой куда-то исчезли, словно растворились в густых сумерках. В них растворилась и окружавшая нас реальность. Все дальнейшее происходило словно в тумане и больше было похоже на совершенно невообразимый сон...

Нет, спирт не помощник в познании мира. Не помощник и в познании женщины. Тут нужен спиритус — дух мира, преданный самому высокому духу любви.

Проснулся на рассвете. Рядом была Аня. Она крепко спала. Даже безмятежно... Значит, все, что произошло этой ночью, не приснилось.

Я досадовал на себя за то, что был больше пьян, чем опьянен случившимся, и упустил что-то очень важное, что-то такое, что не повторяется, что прошло мимо меня и никогда уже не вернется. И все же было сознание того, что эту, может быть, последнюю в жизни ночь мы вырвали из цепких лап войны, и она принадлежала только нам двоим.

Осторожно, чтобы не разбудить Аню, поднялся, вышел из помещения. Заглянул в соседние строения. Осмотрел все развалины — ни Петра, ни Клавы нище не было.

Послышался шум моторов. К зданию подъехало несколько автомашин. Впереди легковая с офицерами, за ней штабной автобус и несколько грузовиков. Я подбежал к легковушке и обратился к Старшему по званию — это был майор, — объяснил ему, что смог. Майор знал наш полк и сказал, что, судя по всему, его отсекли. И даже если полк еще не полностью уничтожен, то пробиваться к нему бессмысленно. Майор приказал следовать с его колонной. Раздалась команда: «По машинам!» Не помню, как мы прощались и были ли секунды для прощания с Аней... Вскочил в кузов уже отъезжающего ЗИСа, и пыль закрыла это последнее убежище.

Так всегда уезжают солдаты — наспех, будто ненадолго, и чаще навсегда.

3. Харьковская трагедия

Колонна осторожно продвигалась вперед. Вокруг было относительно тихо, только издали доносился орудийный грохот. Миновали какое-то село и выехали в открытое поле. Внезапно сбоку, из перелеска, на нас обрушился минометный залп. Машины приостановились. И тоща, передав по колонне команду: «Делай как я!» — головная машина, а вслед за ней и остальные повернули под прямым углом вправо и устремились развернутой цепью к перелеску. Оттуда навстречу нам ударили пулеметные и автоматные очереди. Машины мчались вперед по полю, не обращая внимания на встречный огонь. Свистел ветер, свистели мины и пули, ревели моторы. Перелесок был уже совсем близко. Мы открыли ураганный огонь из автоматов и винтовок. И хотя стрельба из движущихся по неровному полю машин не могла быть прицельной, все же наши отчаянные и дружные действия ошеломили фрицев, и огонь с их стороны притих. Но тут же возобновился с новой силой.

Очень скоро почти все машины оказались выведенными из строя. Рядом с нашим ЗИСом разорвалась мина. Водитель был убит, несколько человек получили ранения. Я выбрался из кузова и вместе с другими продолжал бежать вперед, пригибаясь, падая и вскакивая вновь.

Но мы так и не смогли прорвать цепь гитлеровцев и вынуждены были отойти назад, чтобы ночью снова повторить попытку прорыва. Однако фашисты всю ночь, не жалея ракет, освещали подступы к своим позициям, и все попытки прорваться, кроме новых жертв, ни к чему не привели.

Едва начало светать, в небе появилось два самолета. Когда они приблизились, от их фюзеляжей отделилось два темных предмета, и сразу же над ними раскрылись купола парашютов. Кто-то, не разобравшись, крикнул:

— Немецкие парашютисты!

Не сразу сообразили, что это наши самолеты сбросили нам боеприпасы. По ним открыли огонь, расстреляв последние патроны. А парашюты ветром отнесло в расположение немцев.

Утренний ветер окончательно очистил небо. Предстоял жаркий день. Первые лучи солнца осветили поле ночного боя. Чернели подбитые машины, в невысокой траве лежали неподвижные тела. Среди них я увидел майора. Он лежал вниз лицом, с зажатым в вытянутой вперед руке пистолетом.

Тишина воцарилась над полем, но она была недолгой. Послышался гул моторов. Показалось несколько бомбардировщиков. Выстроившись в цепочку, они сделали круг над нами, а затем, пикируя с ревущими сиренами, по очереди сбрасывали бомбы прямо на нас. В открытом поле остатки колонны были хорошей мишенью. Снова из леса раздались выстрелы. Ответить на них было нечем. Не дожидаясь, пока нас добьют или заберут в плен, мы стали отходить к лощине, где проходила дорога. Задержались у брошенного грузовика! Чудом удалось завести мотор. В кабине оказался автомат с нерасстрелянным дискрм. Услышав шум двигателя, к грузовику уже бежали те, кто остался в живых, В этот момент снова появились «юнкерсы». Все бросились прочь от машины. Снова земля содрогалась от взрывов бомб. Когда самолеты улетели, к машине вернулась небольшая горстка бойцов, среди них уже не было нашего водителя. Мотор еще работал. Мне пришлось сесть за руль. Рядом со мной оказался сержант. Мы двинулись по дороге, но навстречу, наперехват, выбежали немецкие автоматчики.

Сержант высунулся из кабины и дал очередь из автомата. Я нажимал до отказа на газ, чтобы отъехать подальше от этого злосчастного места, но чем быстрее мы двигались, тем стремительнее приближались к развязке.

Дорога шла под гору. Впереди, в низине, на огромной ровной площадке, окруженной голыми холмами, я увидел бесчисленное множество наших бойцов, повозок и машин. С каждой минутой их количество увеличивалось. Они вливались в эту огромную чашу со всех сторон, словно потоки воды после ливня. Сейчас лощина напоминала кратер вулкана, заполненный бурлящей массой, готовой выплеснуться через край. Неразбериха царила полнейшая. Что делать и куда податься — никто не знал. Кругом на холмах немцы, а внутри этого ужасного котла — наши, растерянные, мечущиеся, не имеющие шанса выжить, без боеприпасов, без горючего, без продовольствия.

У меня на глазах пустил себе пулю в висок генерал (кажется, это был командующий 6-й армией — Городнянский)...

В небе снова послышался нарастающий гул моторов. С каждым мгновением он становился все мощнее. Приближались бомбардировщики. Будто туча саранчи, они закрыли небо. И началось светопреставление...

Взрывы сливались в сплошной грохот. На смену отбомбившим эскадрильям прилетали новые.

Я укрылся в свежей воронке, знал, что вторичное попадание в ту же воронку маловероятно. Туда же спрыгнул еще один солдат. Он сразу плюхнулся на дно лицом вниз, прикрыл голову руками. Я же, как делал это обычно во время бомбежек, лег на откос воронки лицом вверх так, чтобы видеть направление падающих бомб. Делал это по привычке, усвоенной еще из занятий боксом: видеть направление удара, встречать его с открытыми глазами, уходить от удара или блокировать его. Следя за надвигающейся волной «юнкерсов», я видел, как из-под фюзеляжей появлялись одна за другой, с одинаковым интервалами, черные точки бомб. Они устремлялись вниз по параболе, и можно было приблизительно определить место их приземления. Но вот я заметил, что несколько бомб летит прямо на нас...

— Уходим! Здесь накроет! — крикнул я, вскочил и бросился бежать. Взрывной волной меня кинуло на землю.

Когда отгремели разрывы и дым рассеялся, я вернулся к воронке. Она быль разворочена прямым попаданием. На дне, перемешанные с землей, виднелись куски шинели и сумка от противогаза... Метрах в тридцати от воронки лежало окровавленное тело того самого солдата. Он был еще жив. Я хотел перевязать его, но к нему трудно было подступиться — он весь был иссечен осколками и истекал кровью. Я не знал, как помочь ему. Попытался позвать кого-нибудь на помощь, но куда там — каждый, используя короткую передышку, старался поглубже зарыться в землю. Если не было лопаты — скребли грунт касками или штыками, а то и просто руками... Новая воздушная атака заставила меня снова прижаться к земле.

В этом огненном смерче даже мертвые не обретали покоя. Вместе с живыми их швыряло взрывной волной, кромсало уже искореженные тела. Они подскакивали, падали, вздрагивали от новых разрывов и попаданий осколков.

Когда бомбардировщики улетели, тишина установилась лишь на миг. Ее разорвали орудийные и минометные залпы. Воздух наполнился ревом снарядов и воем мин. Они летели со всех сторон, добивая то, что еще уцелело. От непрерывного грохота в ушах стоял звон. Кругом дым и пламя, кровь и стоны. Сознание уже плохо воспринимало то, что творилось вокруг.

Из-за холма показались немецкие танки и бронетранспортеры. За ними шли автоматчики. Начался последний акт кровавой трагедии. Откуда-то появился незнакомый капитан с окровавленной повязкой на голове. В руке — граната.

— За мной! — крикнул он.

Те, кто еще мог подняться, устремились вперед. Мы шли во весь рост, собрав последние силы и волю, навстречу танкам и автоматчикам, не обращая внимания на свист пуль и осколков. Диск автомата давно уже был пуст. Я схватил его за ствол, готовясь использовать автомат как дубину в рукопашном бою. Вот тут пожалеешь, что в руках не винтовка со штыком. Хотя против брони и она была бы бесполезной.

Наша немногочисленная цепь с каждым шагом редела. Упал и не поднялся капитан, так и не успев метнуть гранату.

«Когда же моя очередь?« — мелькнуло в голове.

Смерть холодно подобралась вплотную. Всплеск ослепляющего огня. Земля вздыбилась, ушла из-под ног. На меня обрушился поток песка... Все затихло, замедлилось и стало куда-то проваливаться. Вот она!..

4. Плен

Пришел в себя, когда танки и бронетранспортеры были уже рядом. Попытался подняться, но помешала резкая боль в ноге. Галифе на колене рассечены и пропитаны кровью. Ранение в колено. Как ни странно, при виде крови мысли снова приобрели ясность. С бронетранспортера уже кричали: «Рус, комм!»

Не обращая внимания на гитлеровцев, я начал вытаскивать из песка свой сапог, непонятно когда и как снявшийся с ноги. Ко мне подскочили двое. Один целил в голову, другой замахнулся автоматом. В голове шум. Все происходящее как будто наблюдаю со стороны. Все как бы происходит уже не со мной и кажется безразличным. Немцы увидели, что я ранен, подтащили меня к бронетранспортеру и бросили в кузов. Машина развернулась и двинулась в обратном направлении. Рядом конвоировали большую группу пленных. Затем в кузов бросили еще двоих раненых.

Тем временем бронетранспортер подъехал к месту, где уже было собрано множество пленных. Чуть в стороне от общей массы на земле лежали и сидели раненые. Туда же сгрузили и нас. Не надеясь на помощь, достал из кармана индивидуальный пакет и перевязал рану. Никто из раненых не кричал и не просил о помощи. Понимали безнадежность положения. Только слышались приглушенные стоны и часто повторяемое слово «пить».

Недалеко от меня, скорчившись, сидел солдат с распоротым животом. Он пытался затолкать обратно вылезавшие внутренности. Но их почему-то оказалось слишком много, и те, что не уместились в животе, он держал в руках, беспомощно озираясь по сторонам, не зная, что с ними делать. Очевидно, осколок только вспорол брюшину, не повредив ничего больше.

Рядом лежал пожилой солдат, тоже раненный в живот. Лицо его было желто-серым, как у покойника. Пуля, оставив на теле крохотное лиловое пятнышко, застряла внутри. Шансов выжить у него было немного.

Вокруг раненых вилось огромное количество мух и слепней. Особенно они досаждали тяжело раненным. Насекомые облепляли лица, набивались в рот, нос, в открытые раны. Один солдат еще пытался языком выталкивать мух изо рта. Они нехотя выбирались оттуда, но тут же забирались обратно. Вскоре и эти слабые движения языка прекратились... Отмучился солдат.

Раненые все прибывали. Их подвозили на крестьянских повозках, запряженных тощими лошадьми, вероятно, реквизированными у населения.

Но вот подъехало несколько легковых машин. Из них вышли щеголеватые самодовольные эсэсовские офицеры с кокардами в виде черепа на фуражках. Один из них, окинув взглядом огромную массу пленных и гору трофеев, сказал, обращаясь к остальным офицерам:

— Жаль, что маршал Тимошенко не присутствует при этом. В знак благодарности за такой весомый вклад в нашу победу фюрер зарезервировал для него рыцарский крест с дубовыми листьями!..

Я готов был провалиться сквозь землю от стыда и позора. Был уверен, что маршал Тимошенко уже пустил себе пулю в лоб. Но, как выяснилось позднее, он не только не был разжалован, но оказался дважды Героем Советского Союза, и его имя было присвоено одной из военных академий!..

Но вернемся к ходу событий на грешной земле. С помощью громкоговорителя офицер СС объявил на ломаном русском языке:

— Евреям и комиссарам выйти вперед!

Вышли человек двадцать. Посчитав, что этого недостаточно, несколько эсэсовцев прошли вдоль рядов пленных, выталкивая вперед тех, кто по их мнению, должен был выйти добровольно. Комиссаров сразу же куда-то увели, а евреям, их было девять, дали лопаты и приказали копать яму по соседству с местом, где лежали мы — раненые.

Тем временем появился врач в офицерской форме. С помощью наших пленных санитаров он начал осмотр раненых. В руках у него был стек, которым жокеи подгоняют лошадей. Концом стека он открывал и ощупывал раны. По его указанию одним делали перевязки, других, тут же грузили на повозки и увозили, третьих оставляли лежать, не оказывая помощи.

Судя по всему, шла квалифицированная сортировка: на тех, кто еще может сгодиться, и тех, кого в отходы...

Дошла очередь и до меня. Врач стеком отвел половинки брючины и жестом приказал согнуть и разогнуть ногу. Тут он обратил внимание на еще свежий шрам от первого ранения разрывной пулей.

— А это что такое? — спросил он по-немецки, больше обращаясь к самому себе.

— Июль сорок первого, оборона Днестра, — также по-немецки ответил я.

Врач изумленно посмотрел на меня:

— Откуда ты знаешь немецкий язык? Почему такое произношение? — Я ответил, что немецкий изучал в школе. Не стал объяснять, что это была немецкая школа. Врач хотел еще что-то спросить, но в это время лежащий рядом раненый попросил пить.

— Чего он хочет? — поинтересовался врач.

— Он просит пить. Его, так же, как и всех нас, мучает жажда, — сказал я, хотя и не очень надеялся, что мои слова примут во внимание. Но, к удивлению, врач тут же распорядился, и раненым дали напиться.

Утолив жажду, кто-то из них сказал:

— Теперь можно и помирать.

— Да уж скорей бы прикончили. Сил больше нет терпеть, — со стоном отозвался раненый в живот.

— Ничего, ребята, еще повоюем, — подбодрил другой.

— Да гори оно все голубым огнем, — возразил ему кто-то. — Думаешь они с нами возиться будут. Вон могилу-то роют, в ней и нам места хватит.

Яма, действительно, уже достигла размеров, позволявших захоронить в ней не один десяток. На поверхности земли видны были только головы копающих. Эсэсовец с автоматом на груди подгонял их. В руках у него был наш противогаз. Он держал его за конец гофрированного шланга и с размаху бил металлической коробкой по головам и спинам. Раздавались глухие удары, слышались стоны. Кровь заливала лица. Но обреченные вынуждены были безостановочно копать, чтобы избежать новых ударов. Но вот эсэсовец приблизился к самому краю ямы и, уперев приклад автомата в живот, дал короткую очередь... Из ямы раздались крики, но сразу оборвались. Только стоны еще доносились оттуда. Затем к яме, ставшей братской могилой, подошли эсэсовские офицеры. Они вытащили пистолеты и каждый всадил по пуле в тела на дне ямы. Стоны смолкли. Все было кончено.

Санитары слегка присыпали землей тела убитых и стали стаскивать в ту же могилу умерших от ран. Живых пока не тронули. Но не было уверенности, что и мы не окажемся там же. Могила еще не была заполнена. Прозвучала новая команда. Заработали лопаты, и вскоре над братской могилой образовался невысокий холмик, аккуратно выровненный нашими санитарами. Когда закончилась и эта работа, подъехал бронетранспортер, проехался несколько раз по свеженасыпанному холмику и сравнял его с землей.

После этого на бронетранспортер взобрался офицер. Он обратился с речью к пленным, возвестив о том, что война, развязанная комиссарами и евреями, для них уже окончена, и скоро всех распустят по домам. Офицер еще что-то говорил об освобождении всей Европы от коммунизма, но его слова не доходили до моего сознания. Перед глазами стояла только что виденная расправа.

Закончилась речь нацистского оратора. Пленных построили в шеренги по двадцать человек. Образовалась необозримой длины колонна. Раненые оставались на месте. Кто-то сказал:

— Ну все, ребята. Их уведут, а нас прикончат.

Но, видно, и на этот раз нам не суждено было умереть. Тех, кто из-за ранений не мог самостоятельно передвигаться, погрузили на повозки и разместили в хвосте колонны. Конвой подал знак, и вся эта огромная людская масса двинулась в путь по непаханно-му полю, постепенно заполняя собою все неоглядное пространство.

По бокам колонны двигались бронетранспортеры с направленными на пленных пулеметами. Между машинами шагали солдаты с автоматами в руках. В пути пристроили еще несколько колонн. К исходу дня общая длина колонны уже достигала нескольких километров.

Горестно смотрели местные жители на нескончаемый поток пленных. Выкрикивали фамилии в надежде, не отзовется ли кто из близких.

— Сколько же вас, родимые, — раздался женский голос. — Уже второй день мимо нас идете, а конца не видать!

Собравшись с силами, я приподнялся и окинул взглядом нашу колонну. Наша повозка в этот момент как раз въезжала на небольшую возвышенность. То, что я увидел, трудно было себе представить и описать. Извивающаяся лента вытянулась настолько, что не видно было ни начала, ни конца. И голова, и хвост колонны скрывались за горизонтом. Сколько же тут нас было?..

Мысленно прикинул: в обозримом пространстве в обе стороны на длине примерно в 8 километров могло разместиться не менее 4 тысяч шеренг (даже при дистанции между движущимися шеренгами в 2 метра), или 4000 х 20 80 000 человек. Примем это количество пленных за одну условную колонну длиной 8 километров. При минимальной скорости движения 4 километра в час колонна пройдет мимо определенной точки отсчета за 2 часа, а за день (8 часов) может пройти четыре таких колонны, или 4 х 800 000 = 320 000 человек за один только день! Не мог поверить... решил посчитать по-другому.

Предположим, что каждая шеренга успевает пройти условную точку отсчета в среднем за 1,5 секунды, за один час пройдет 2400 шеренг, а за день 2400 * 8 = 19200 шеренг, или 19 200 * 20 = 384 000 пленных только за один день. А если за два дня? Да еще учесть огромное число убитых и тяжело раненных?

Трудно выговорить эту умопомрачительную цифру наших потерь всего в одной операции. Трудно поверить в такое количество погубленных человеческих жизней в результате «неудачи наших войск под Харьковом», как скромно потом назовут эту, вероятно, самую ужасную трагедию Второй мировой войны. Приведенный здесь расчет построен на увиденном собственными глазами и подтвержден жителями, свидетелями этого бесславного зрелища.

По тогдашней сводке Совинформбюро наши потери составили:

5 тысяч убитых и 70 тысяч «пропавших без вести», превратившиеся позднее усилиями целой когорты военных историков и энциклопедистов, более чем через четверть века, в «наши общие потери» под Харьковом весной 1942 года всего в 250 тысяч человек!

Но как тогда объяснить, что именно на этом направлении немецкие войска всего за два последующих месяца совершили многосоткилометровый бросок до Сталинграда на Волге с захватом огромной территории вплоть до Северного Кавказа?.. По данным немецкого командования, потери Красной Армии в Харьковской операции составили более 400 тысяч человек только пленными. Здесь надо принять во внимание, что это произошло не в первые месяцы войны. Уже была победа наших войск под Москвой (потери от которой тоже пора бы посчитать добросовестнее и научнее, — они, победные, будут недалеки от харьковских разгромных). Уже успешно прошли осенние и зимние наступательные частные операции на многих участках фронта. Стал очевидным провал гитлеровского блицкрига. Наметился некоторый перелом в нашу пользу. Скачок вермахта оказался возможным из-за огромного образовавшегося пробела в нашей обороне в результате «неудачи» под Харьковом. Он действительно поставил под угрозу само существование нашего государства. Потерю почти миллионного войска со всем вооружением не так-то просто было восполнить. Только к концу 1942 года удалось заполнить эту гигантскую брешь, остановить продвижение немцев и собрать силы для нового наступления.

Откуда же такая огромная цифра наших Потерь? Ведь если верить опубликованным данным, в харьковском наступлении участвовало всего 640 тысяч наших войск.

Уже тоща, во время нахождения в разведгруппе фронта, мне стало известно, что в этой операции помимо трех основных армий Юго-Западного фронта будут участвовать и другие войсковые соединения, переброшенные с других фронтов или из резерва. Они были включены в состав трех основных армий. Это держалось в строжайшем секрете в целях дезинформации противника (и своего народа, в случае неудачи).

После провала наступления об этих частях нигде не упоминалось. Кроме того, наступление поддерживали части двух соседних фронтов, так же понесших большие потери.

Общее, так и не названное действительное число участников этого наступления, превышало миллион человек. (В свидетельствах участников харьковского сражения, кроме трех основных армий, назывались 9-я, 54-я, 38-я армии, 103-я стрелковая дивизия, прибывшая из Самарканда, и другие.)

Все это гигантское войско, вся эта трудноисчислимая масса людей всего несколько дней тому назад представляла собой огромную силу. Ту силу, с помощью которой командование — во главе с маршалом Тимошенко — намеревалось «полностью и окончательно освободить от захватчиков всю Украину!..»

Теперь плененные, без толики своей вины униженные, отторгнутые и преданные анафеме, шли, изнывая от жажды и голода. Жители близлежащих деревень выходили к колонне, но их не подпускали близко. Тех, кто пытался передать или перекинуть кусок хлеба, картофелину или протянуть кружку воды, отгоняли прикладами. Если кто-то пытался выйти из строя, чтобы принять подаяние, тут же раздавался выстрел. Иногда как предупреждение, а иногда — без промаха, наповал.

Когда на пути встретился перелесок, двое из нашей колонны бросились в сторону, надеясь успеть добежать до него. Но пули настигли их раньше.

Время от времени выстрелы раздавались снова, оставляя на пути следования вехи-трупы. Убитых, на устрашение живым, не убирали. Пленных шали безостановочно, не давая ни пить, ни есть. Только с наступлением сумерек была дана команда остановиться и сесть. Смертельно уставшие люди, как подкошенные, валились на землю и тут же засыпали. Те, кого команда застала в сырой низине, вынуждены были провести ночь в хлюпающей жиже, образовавшейся под ногами людской лавины. Вставать и сходить с места запрещалось.

Едва рассвело, пленных подняли и пошали дальше. Тех, кто не смог встать, конвоиры поднимали прикладами и коваными сапогами. Снова слышались короткие автоматные очереди и одиночные выстрелы. Палило солнце. Жажда становилась все нестерпимее.

Видел, как несколько человек, шедших за повозками, бросились пить еще не успевшую впитаться в грунт пенистую лошадиную мочу.

Только к вечеру третьего дня нас пригнали к месту назначения. Это снова была окраина Харькова, где остановилось наше наступление. Здесь все уже было подготовлено для размещения многотысячной людской массы. Огромная территория огорожена колючей проволокой в два ряда и разделена на несколько загонов. В одном из них были установлены три больших котла, похожих на те, в которых варят асфальт. Котлы заполнили водой и развели под ними огонь. Выстрелами из карабинов охрана прикончила лошадей, привезших раненых. Туши разрубили на куски и бросили их в котлы, где вода уже начала закипать.

За этой процедурой наблюдали тысячи голодных глаз. Немцы покинули загон. У котлов остались только повара из числа наших пленных. Этого только и ждала вся огромная масса людей В одно мгновение она смела заграждения между загонами в неудержимо устремилась к котлам. Те, кто подбежали первыми, успели выхватить из кипящей воды куски конины. Но их тут же подмяли под себя те, кто напирали сзади. В считанные секунды котлы скрылись под облепившими их людьми. Раздались душераздирающие крики. Они вывели из оцепенения охранников, и те сделали несколько выстрелов в воздух. Но это никого не остановило. Люди по опрокинутым телам продолжали карабкаться на котлы. Задние сталкивали в кипящую воду передних. Лишь после того как охрана открыла огонь по людям и уложила несколько человек, людская волна отхлынула назад.

Прежде чем началась организованная раздача похлебки, пришлось сначала вылавливать из котлов сварившиеся трупы с неестественно огромными, вылезшими из орбит глазами. Количество желающих получить порцию такой похлебки заметно убавилось.

После завершения Харьковской операции гитлеровцы стали использовать пленных на устройстве и ремонте дорог. Те, кто попадал в рабочие команды, получали, хотя и скудное, но все же регулярное питание. Это спасало от голодной смерти, а главное, давало надежду на побег. В команды немцы отбирали тех, кто поздоровее, и тех у кого была более или менее прочная обувь. При этом предпочтение отдавалось тому, кто хоть немного понимал немецкую речь. Я быстро сориентировался, и был включен в одну из рабочих команд.

Нас посадили в грузовик и после недолгого пути разместили в здании тюрьмы на Холодной горе (так называлось место в городе).

Лежа на нарах, я обдумывал варианты побега, отрабатывал легенду для передвижения йо дорогам, для предстоящих действий. Вынужденное безделье способствовало заживанию раны. Это продолжалось целую неделю. Потом нас снова погрузили в машины. После нескольких часов пути, когда уже начало темнеть, высадили на опушке леса у кирпичного сарая. В лесу, как выяснилось позже, размещалась саперно-вспомогательная часть. В сарае была разостлана солома. После жестких, голых нар тюремной камеры и долгой тряски в кузове грузовика она показалась пуховой периной.

Утром звякнул замок, ворота сарая открылись, и всем приказали построиться. Пожилой унтер-офицер на смеси немецко-чешко-русского языка перечислил наши обязанности, предупредил о необходимости их выполнения. Сказал, что за добросовестную работу мы будем получать двухразовое питание в виде порции хлеба и миски супа.

После завтрака из чечевичной похлебки и куска хлеба нас разделили на две группы. Одну отправили пешком в сопровождении конвоя и повозки с лопатами и кирками, другую, где оказался и я, посадили на грузовик и привезли в карьер. Здесь добывали гравий и щебенку для дорожных работ. Целый день на солнцепеке или под дождем надо было нагружать грабарки или дробить камни, превращая их в щебенку. В карьер нас доставляли на грузовике, но обратно чаще всего приходилось шагать пешком. Конвой из пожилых резервистов привык к моему прихрамыванию и не очень подгонял нас.

Каждое утро унтер-офицер отбирал одного или двух пленных для работы на пищеблоке. Они должны были заготавливать дрова, подносить воду, чистить котлы. Подошла и моя очередь поработать на кухне. Повар, немолодой баварец по имени Клаус, был незлобив, но сердился, если пленные его не понимали. Очевидно, он полагал, что все должны знать немецкий язык. При всем этом он относился к пленным сочувственно и даже подкармливал тех, кто поступал в его распоряжение. Порой украдкой от конвоя он давал мне кусок колбасы или хлеба с маргарином. Скрывая знание немецкого языка, я, разумеется, понимал все, что говорил Клаус, и точно выполнял все его распоряжения. За это повар проникся ко мне особым расположением и хвастался, что ему попался очень сообразительный русский.

Клаус договорился с унтер-офицером, и меня стали часто посылать на кухню. Это было весьма кстати для восстановления сил. Повар иногда давал что-нибудь из продуктов с собой, и тогда была возможность поддержать товарищей.

Но самым ценным было то, что, находясь при пищеблоке, я имел возможность слышать разговоры солдат и офицеров. Самые свежие военные новости не миновали кухню. При этом упоминались номера и названия полков, дивизий вермахта, фамилии их командиров и многое другое. Все это, с учетом моего обостренного восприятия, фиксировалось в памяти и в дальнейшем очень пригодилось для легенды и в поединке с нацистской контрразведкой...

Не раз приходилось наблюдать раздачу пищи на полевой кухне. Солдаты подходили строем с котелками. Обед состоял из двух блюд и кофейного напитка на третье. Этим же напитком наполняли личные фляжки. Местную воду солдаты не пили. Холодный кофе хорошо утолял жажду в жаркие летние дни. Больше всего удивляло то, что и рядовые, и офицеры, включая полковников, получали пищу из общего солдатского котла. Однажды пришлось наблюдать, как генерал подошел с котелком в руках к кухне, и ему налили того же супа, что и всем. У нас на походной кухне питались только рядовые солдаты и сержантский состав. Средний и высший комсостав имел отдельных поваров. Еда доставлялась денщиками. И это все несмотря на то, что мы называем генерала товарищем, а они — господином!..

5. Побег

Однажды нас не вывели, как обычно, на работу. Целый день продержали взаперти, а вечером, когда стемнело, построили возле сарая. Саперная часть уже растянулась в походном марше по дороге. Нас пристроили в хвост колонны. Замыкали ее несколько повозок с шанцевым инструментом и другим имуществом. По бокам и сзади шагали конвоиры. Это были те же солдаты-резервисты, сопровождавшие нас на работу. Обычно немцы перегоняли пленных только днем. На этот раз ночной переход, видимо, диктовался условиями маскировки переброски войск.

Хорошо понимая, что другого удобного случая может не представиться, я решил бежать этой ночью. Вначале обстановка не благоприятствовала побегу. Светила луна, и небо, как назло, было чистым. Прошло не менее двух часов, когда наконец появились тучи. Луна скрылась, и стал накрапывать дождь. В этот момент колонну нагнало несколько грузовиков. Была дана команда остановиться и сойти на обочину. Воспользовавшись этим, я присел на землю, делая вид, что поправляю портянку. Оглянулся на конвоира. Он смотрел на проезжавшую мимо машину. Лучшего момента не придумать. И в то же время отчетливо, словно это уже произошло, представил себе развязку в случае неудачи. Страх парализовал меня, но, понимая, что конвоир каждую секунду может повернуться в мою сторону, я наконец решился. Припав к земле, скатился в кювет и замер, уткнувшись лицом во влажный грунт. Неистово колотилось сердце, заглушая шум проезжавших мимо автомашин. Но вот рокот моторов стал отдаляться. Послышалась команда, и строй зашагал дальше. Я плотнее прижался к земле и затаил дыхание, ожидая, что вот-вот на голову обрушится удар приклада или спину прошьет автоматная очередь. Слышно было, как совсем рядом с кюветом прошел конвоир, потом еще один. Проскрипели колеса повозок. Одна, вторая, третья... Медленно наплывала тишина.

Еще не веря, что уцелел, я пополз в сторону от дороги, но не в силах сдерживать ликующую радость, вскочил и устремился в темноту навстречу ветру и пьянящей свободе. Бежал, не останавливаясь, не чувствуя боли в колене, пока ноги не подкосились от усталости. Упал в траву совершенно обессилевший и счастливый. Сердце снова колотилось, но теперь уже от быстрого бега и радости освобождения. Кругом было тихо. Дождь кончился, и небо на востоке слегка зарозовело. Я поднялся и зашагал дальше.

Первое селение обошел стороной. Уже наступило утро, когда снова показались дома. Подойдя ближе я спрятался в кустах и стал внимательно наблюдать. Никаких признаков присутствия немцев не обнаружил. Из ближайшего дома во двор вышел старик. Спустя некоторое время, появился парнишка лет десяти. Я подождал немного, вышел из укрытия и вошел во двор. Долго объяснять, кто я и как оказался здесь, не пришлось. Старик, Иван Тимофеевич, не докучал расспросами. Он подтвердил, что фронт отодвинулся далеко на восток и находится уже где-то под Сталинградом. На то, чтобы пробраться через линию фронта обратно к своим, потребовались бы месяцы. Пройти сотни километров пешком, без документов, по буквально нашпигованной оккупантами территории — нет, такое решение представлялось бессмысленным.

Оказавшись на этот раз в тылу гитлеровских войск волею непредвиденного хода фронтовых событий, я должен был теперь сам решить, что делать дальше: переждать где-нибудь в «примаках», пока не погонят фрицев обратно, или продолжить борьбу, используя владение немецким языком, а также некоторый опыт и знания, приобретенные мной в разведгруппе при штабе армии и в полковой разведке.

Я выбрал второй путь, добровольно взвалив на себя столь нелегкий и опасный груз, весьма приближенно представляя всю невероятную сложность и ответственность поставленной перед самим собой задачи.

Трудно сказать, что определило тогда мой выбор. Не думаю, что это было, говоря языком газетных передовиц, «проявлением высокого советского патриотизма». Тот крикливый, показной (или приказной) патриотизм, навязываемый нам уже с детского сада, подменивший любовь к родной земле любовью к «отцу всех народов, товарищу Сталину», имел скорее обратное действие. С первых же дней войны этот эрзац-патриотизм, с его призывами: «Вперед за Великого Сталина!» — лопнул, напоровшись на танковые ударные клинья гитлеровцев, как лопается детский воздушный шарик, наткнувшийся на что-то острое. Потребовалось время, чтобы возродился истинный патриотизм, тот что помогал нашим именитым предкам отстаивать свою землю. Спасибо им (нами же потом оплеванным), что оставили в наследство обширную территорию. Было куда отступать... А если бы Советский Союз по территории равнялся Германии или Франции?.. Ведь уже через три месяца после начала войны он перестал бы существовать — так лихо мы отступали, вдохновленные на Великие победы Вождем мирового пролетариата, гениальным стратегом и полководцем, руководимые непобедимыми и легендарными героями гражданской войны. Хотя к началу войны, как спустя много лет признали историки, мы имели более чем трехкратное преимущество в количестве танков и почти двухкратное — в самолетах. Уже на восьмой день войны численность Красной Армии почти вдвое превосходила численность гитлеровского войска. А наши производственные мощности по выпуску танков и самолетов были в полтора раза выше, чем у фашистской Германии[3]. И тем не менее мы отступали, неся огромные потери. Часто в окружении, а затем и в плену, оказывались не отдельные роты или полки, а целые армии. И не всегда они проявляли необходимое умение, должную стойкость и стремление бороться до конца. Слова Сталина: «Мы не боимся угроз со стороны агрессоров и готовы ответить двойным ударом на удар поджигателей войны, пытающихся нарушить неприкосновенность советских границ!» — оказались спесивой болтовней.

Да, мы победили!.. Но какой невиданно огромной, я бы сказал, преступной ценой! Официальные данные о наших потерях в годы Второй мировой войны за послевоенные десятилетия неоднократно изменялись в сторону увеличения. Теперь они перевалили за 30 миллионов! Кто знает, окончательный ли это итог?.

В сознании народа, поставленного под ружье, не могли не отразиться годы насильственной коллективизации, страшного голода, массовых репрессий внутри страны, а потом и на присоединенных территориях Польши, Бессарабии, Литвы, Латвии, Эстонии... Не все верили сомнительным обоснованиям проводимых внешнеполитических акций, например тому, что якобы Финляндия начала первой военные действия против СССР. Не слишком правдоподобно выглядели и утверждения, что договор с Англией и Францией против Гитлера не был заключен по их вине. Для Англии и, особенно, для Франции это являлось вопросом жизни и смерти. Иначе зачем их посланникам было приезжать в Москву? Опрометчивым и непоследовательным представлялся и договор о дружбе с Гитлером, злейшим, как утверждалось еще недавно, врагом СССР и коммунизма.

Действия Сталина после заключения Этого договора напоминали соревнование с Гитлером — кто больше захватит...

В довершение ко всему, несмотря на договор, уже в ноябре 1940 г. началась переброска наших армий к западной границе. Этому я лично был свидетель, хотя ТАСС в своем заявлении в мае 1941 года опровергало факт концентрации наших войск на границе[4]. Чтобы это обманное заявление выглядело правдоподобным, армии, стянутые к границе, приказом из Москвы были приведены в небоеспособное состояние: боеприпасы отправлены в тыл, моторы с самолетов, танков и пушечных тягачей — на профилактический ремонт, личный состав — на учения в летние лагеря (здесь же, возле границы), комсостав — в отпуск. За несколько часов до начала войны (время было известно по донесениям разведки и заявлениям перебежчиков) был получен приказ Сталина: «На провокации не отвечать». Все это делалось с целью не отпугнуть Гитлера от высадки на Британские острова. Таким способом Сталин рассчитывал убедить Гитлера в пылкости дружеских чувств к нему и верности договору!

Начавшаяся война очень быстро развеяла многие наши заблуждения, и прежде всего в том, что мы будем бить врага на его территории...

Отступая, мы несли потери в несколько раз превышающие потери наступавших — факт небывалый в истории войн! Все это не могло не отразиться на настроении солдат и офицеров.

Как ни парадоксально, нечеловеческие условия войны давали нам ощущение некоторой свободы. Мы почувствовали себя ответственными за судьбу нашей страны, ощутили свой долг перед ней.

Чувство долга руководило мной, когда я бежал из плена и решил, точнее, даже не решил, а просто точно знал, что буду продолжать борьбу, — а как же иначе?

Наверное, и перед этим, в днепропетровском госпитале, это чувство руководило мной, когда, не долечившись, еще хромая, настаивал на отправке на фрбнт, и был направлен в распредба-тальон. Вскоре туда прибыл представитель артиллерийской части за пополнением. Брал только добровольцев. Я встал в строй. Среди нас оказалось несколько человек, опиравшихся на костыли или палку, был один с подвязанной рукой.

Им приказали покинуть строй. Я воспользовался тем, что стоял во второй шеренге, незаметно отбросил палку, и был зачислен в полк.

Что же, как не чувство долга, заставило меня тогда, в харьковском котле, подняться в последнюю безнадежную атаку против танков и бронетранспортеров с пустым диском автомата? Я шел вперед, чтобы умереть, ибо было ясно, что вырваться уже не удастся.

Я случайно уцелел, став свидетелем не только одной из самых ужасных трагедий этой войны, когда в результате плохо продуманной операции мы потеряли почти миллион наших воинов, но и явился очевидцем расстрела эсэсовцами наших пленных, только за то, что они быди евреями.

Все это явилось решающим їолчком, определившим мои дальнейшие действия в тылу противника. Приняв решение продолжить борьбу с захватчиками, я не имел в виду немцев вообще и, несмотря ни на что, не испытывал к ним чувства ненависти, уже тогда начиная понимать, что большинство из них вторглись на нашу землю не по своей воле и что они такие же жертвы войны, как и мы. Эта мысль имела неоднократные подтверждения. Так уж получилось, что, несмотря на участие в непрерывных боях с первого дня войны, мой «лицевой счет» убитых немцев так и остался неоткрытым. Запомнился случай, происшедший в конце первой военной зимы. Полк тогда занимал позиции по берегу Донца. Наш наблюдательный пункт находился у самой воды. На противоположном берегу — немецкие позиции. Пользуясь предрассветным затишьем, я выбрался из блиндажа подышать свежим воздухом. Слегка посветлевшее на востоке небо еще не в силах было придать четкость очертаниям предметов на вражеской стороне, и его, немецкого автоматчика, я заметил не сразу. Он первым увидел меня, но почему-то не выстрелил. Нас разделяло каких-нибудь 40—50 метров. У него автомат на груди, готовый каждую секунду прошить меня короткой очередью, мой — остался в блиндаже (а если бы и был при мне, первым я все равно бы не выстрелил). Немецкий ефрейтор с любопытством разглядывал меня. Потом начал негромко насвистывать нашу «Катюшу». Я ответил тем же. Возобновившаяся артиллерийская дуэль прервала наше музыкальное общение. Мы мирно разошлись по своим блиндажам. Была ли это случайность? Не знаю... Думаю, что нет.

Только за один год, проведенный на фронте, я видел гибель неисчислимого множества воинов. А сколько их погибнет еще, пока не насытится это страшное чудовище — война?

В памяти вставала картина художника Верещагина «Апофеоз войны». Какой невыразительно малой выглядела бы та горка человеческих черепов по сравнению с горой черепов этой войны. В той — люди гибли в основном в сражениях на фронте. В этой — дополнительным поставщиком смерти стал тыл. Люди погибали от бомбежек, блокадного голода, от пуль карателей, массовых расстрелов, в газовых душегубках, в концлагерях, на виселицах, гильотинах... Вот во что вылилась вторая мировая. Каждый ее день приносил новые жертвы.

Пока еще плохо представлялось, что в сложившейся ситуации можно сделать, чтобы заткнуть глотку этому ненасытному чудовищу, но чувствовал, что не должен оставаться в стороне.

Я объявил войну войне. Способствовать ее скорейшей кончине — стало моей главной целью. Тыл противника становился теперь моим фронтом. Знание языка, диалектов, основных реалий жизни Германии и владение произношением открывало немалые возможности. Нужна была только хоть какая-нибудь связь с нашими. А это была проблема...

До города Сумы, где предположительно находилась конспиративная база, было около двухсот километров. Я решил отправиться туда, чтобы отыскать ее, а если не удастся, то уйти в партизаны.

Свое военное обмундирование отдал старику, получив взамен гражданские брюки, рубашку и картуз. Брюки были еще довольно крепкие, но рубашка настолько ветхой, что рукава пришлось тут же закатать, чтобы они не болтались отдельными полосками.

Опасаясь погони, решил переждать несколько дней, прежде чем отправиться в путь. Нашлось и подходящее укрытие. Сразу за домом находилось небольшое озерцо, заросшее камышом, с островком посредине. Пробраться к нему можно было по совсем незаметной тропке. Туда, на этот островок, и отвел меня дедов внук Гриша.

Однако то, что дед называл островком, оказалось большой кочкой, далеко не сухой и твердой. Она была настольно мала, что не позволяла вытянуться во весь рост. Стоять же можно было только согнувшись или на коленях, иначе голова выглядывала и? камыша. Чтобы не обнаружить себя, приходилось в течение всего дня лежать, поджав ноги, на влажной, зыбкой почве. Только с наступлением темноты я с усилием поднимался, разминая затекшие конечности. Но стоило слегка потоптаться на месте, как по; ногами начинала хлюпать вода. Днем одолевали комары, ночью, в мокрой одежде, не мог заснуть от холода. Вынужденное безделье усиливало эту лежачую пытку. К счастью, у меня сохранился крохотный, размером со спичечный коробок, словарик немецкого языка. С его помощью я коротал время, пополнял словарный запас. Если бы не это занятие, не выдержал бы и трех дней, а пробыть на островке пришлось все десять.

В эти томительные своим однообразием и неопределенностью дни мысли часто обращались в прошлое...

6. Экскурс в прошлое

Мысленно возвращаясь в годы детства, как самое светлое оконце той поры, постоянно вспоминаю мою московскую немецкую школу.

Собеседование проводила сама директриса. Сначала она спросила:

— Как тебя зовут? — спросила, разумеется, по-немецки.

Я сразу ответил. Она повторила мое имя, но сделала ударение на «о» — Борис, пояснив, что так будет правильнее, если по-немецки. Ее же я должен называть «геноссин Вебер». Потом она спросила, как зовут моих родителей, бабушек и дедушек, говорит ли кто-нибудь из них по-немецки? На вопрос, чем занимаются родители, я пытался ответить, но из этого ничего не получилось: мой словарный запас оказался недостаточным. Потом я должен был рассказать, как провел лето. Я путал падежи, мне явно не хватало знания языка. Видя мои затруднения, директриса помогала мне наводящими вопросами. Ее произношение немецких слов несколько отличалось от произношения моей учительницы, и не все было понятно. Словом, беседа получилась довольно корявой. Я был недоволен собой и думал, что провалил экзамен. Меня попросили подождать в холле, пока мама говорила с директрисой в ее кабинете. Мама вышла оттуда с улыбкой — меня приняли. Мама сказала, что директор очень милая женщина и почти без акцента говорит по-русски.

Кроме детей из Германии и Австрии, преимущественно девочек, плохо или совсем не говоривших по-русски, в нашем классе было пятеро москвичей: Саша Кавтарадзе, Саша Магнат, Боря фрейман, Эрих Вайнер и я. Самым взрывным среди нас был Саша Кавтарадзе, готовый мгновенно включиться в любую затею, а самым флегматичным — Эрих Вайнер. Он предпочитал держаться в стороне и даже не принимал участия в наших мальчишеских играх.

Однажды я неосторожно обвинил его в трусости, а он тут же не упустил случая и передразнил меня, уличив в неправильном, корявом произношении немецких слов.

Это меня сильно задело и заставило стараться как можно правильнее произносить слова и фразы. Дело дошло до того, что дал сам себе торжественную клятву: «Вот увидите! Я буду говорить на вашем языке не хуже, чем вы! И тогда посмотрим!» Судя по всему, данное тогда обещание было выполнено.

У Эриха были другие достоинства. Он умел «завести» любого из нас, и пользовался авторитетом, выступая в роли арбитра.

Девочки держались несколько обособленно, но общая атмосфера была дружелюбной, и отношения учеников друг с другом были не по-детски уважительными, особенно мальчиков к девочкам. Никто не дразнил друг друга, не давал прозвищ. На переменах никто не носился сломя голову по коридорам, не устраивали клуб в туалете. О курении даже не помышляли.

Ближе всех я подружился с Сашей Магнатом. Его родители жили в доме Наркомата иностранных дел у Красных ворот, в доме из другого мира. Кем был Сашин папа, я не знал и ни разу его не видел.

Мне очень нравилось бывать у них дома. Когда мы приходили из школы, Сашина мама давала нам по большому куску омлета на ломте мягкого белого хлеба. И это по сей день забыть нельзя!.. У Саши был настоящий заграничный велосипед на широких шинах. Саша научил меня ездить, и мы по очереди катались во дворе дома. Катание на велосипеде было самым большим удовольствием. Я бредил собственным велосипедом, но долгие годы это оставалось несбыточной мечтой. Настоящий двухколесный велосипед был в ту пору для многих недоступной роскошью. Потом Сашина мама звала нас обедать. Мне эти обеды казались сказочными, а Сашина мама — прекрасной доброй феей...

В немецкой школе я проучился всего около двух лет. А потом ее закрыли[5]... Прошел ядовитый слух, что «директор школы геноссин Вебер оказалась фашистской шпионкой!» Оказалась!.. Мы любили нашу директрису за доброту и справедливость и не хотели верить слухам.

После того как немецкую школу закрыли, меня определили в обычную среднюю школу. Находилась она на углу Большой Грузинской и 2-й Брестской улиц. По сравнению с той школой эта показалась мрачной и унылой, а о какой-либо приветливости и говорить было нечего. В первый же день мне дали прозвище Американец — за брюки гольф и за берет. В гольфах и высоких ботинках ходили большинство мальчиков немецкой школы. Для меня, жителя Кунцева, преодолевать непролазную осеннюю грязь наших окраин было намного удобнее в гольфах, чем в длинных брюках. Вслед мне пели похабные песенки из репертуара вечного городского фольклора. Помимо этого, я тут же стал обладателем еще двух прозвищ: Баран — за вьющиеся светлые волосы и Витамин — по аналогии со звучанием фамилии. Выходить на переменах из класса в плохо освещенный узкий коридор или в туалет было вовсе не безопасно. Ребята из классов постарше заставляли выворачивать карманы и отбирали все, что представляло для них хоть какой-нибудь интерес. Тех, кто сопротивлялся или пытался пожаловаться, сразу избивали. Иногда группами поджидали на улице. Хотя занималась этим сравнительно небольшая часть учеников нашей школы, но она держала в страхе всех. Даже учителя предпочитали с ними не связываться. Поговаривали, что они водят дружбу с урками, имевшими свою «малину» в одном из домов Большой Грузинской улицы. Так же как Марьина роща, этот московский район был вольницей и вотчиной московской уголовщины. Как ни странно, верховодила в группе девчонка. Говорили, что она цыганка. Выбирая очередную жертву, она впивалась в нее взглядом жгуче-черных глаз, словно гипнотизировала, и обычно выносила свой приговор... По какому поводу, сейчас уже не помню, но не избежал этой участи и я. Она испытующе долго смотрела на меня и наконец изрекла: «Его не трогать!.. Пока». Чем было вызвано такое помилование, не знаю. Попутно замечу, что подобные уголовные помилования случались со мной и позднее, уже во взрослом возрасте, — тоже некоторая странность, — иначе я бы не смог написать эти страницы.

И эта ее устная охранная грамота действовала до тех пор, пока в школе не произошло событие, потрясшее всех без исключения.

— Зарезали! Убили!.. — пронеслось по школе.

Все повыскакивали в коридор. Там, прислонившись к стене, стоял паренек. Обе его руки были прижаты к животу. Между пальцами сочилась струйка крови. Лицо было белое как простыня. Здесь же, на полу, валялся брошенный финский нож... Парень в конце концов остался жив, а вот загадочная цыганская девчонка исчезла навсегда.

Мое положение в классе несколько укрепилось с введением уроков физкультуры. Я стал посещать спорткружок и показал неплохие результаты по прыжкам в длину и лыжам. Позже начал заниматься боксом. Сменил гольфы на брюки, берет на кепку. Внешне мало отличался от остальных. Прозвище Американец отпало.

Совершенно иным, чем в немецкой школе, было отношение мальчишек к девчонкам. В туалете во время перемен умудренные опытом сопляки посвящали нас, желторотых, в подробности половых не столько отношений, сколько извращений. В этой школе непристойные выходки и скверные приставания к девочкам проявлялись иногда даже во время уроков. Популярным занятием наших мальчишек было выбрасывание из окон чернильниц и других не слишком громоздких предметов прямо на головы прохожим. А один даже додумался до того, что взобрался на подоконник и стал писать на прохожих.

Ссоры и драки были обыденным занятием на переменах и после уроков. Чтобы меньше соприкасаться со всем этим, я начал посещать изокружок, а потом и студию при районном Доме культуры. Рисованием занимался с неизменным увлечением. Продолжал занятия спортом на стадионе. Освоил вождение автомобиля.

Четыре года учебы в школе на Большой Грузинской не оставили в памяти светлых воспоминаний. Не могу припомнить даже никого из преподавателей. А вог два года, проведенные в немецкой школе, отчетливо помню до сих пор.

Ну как бы там ни было, окончил я в этой школе седьмой класс и перешел в только что открытую новую школу рядом с площадью Маяковского. Эта во всем отличалась от предыдущей: и самим зданием, и учителями, и учениками, и ученицами...

На одном этаже с нами находился седьмой «А» класс! А знаменит он сразу стал тем, что там училась главная достопримечательность нашей школы — первейшая девица-красавица Галина Вольпе, дочь начальника штаба Московского военного округа комдива Вольпе А. М. Впервые я увидел ее на перемене. Проходя мимо, она гордым движением головы откинула прядь темно-каштановых волос, спадавшую на глаза. Это откидывание было равносильно нокдауну. Со мной что-то произошло. Словно загипнотизированный, я смотрел ей вслед, забыв на некоторое время, где нахожусь.

Другой раз увидел ее, когда она выходила из машины отца, в черной кожаной куртке, без головного убора, опять с той же спадающей на глаза прядью волос. Нет, это было неотразимо... Иногда она даже сама управляла этой большой черной машиной!.. Или мы это уже все вместе придумали?.. Всю зиму она ходила в своей черной кожаной куртке, без головного убора.

Я знал, что в нее было влюблено чуть ли не все мужское население школы, включая комсорга школы Романа. Даже наш молодой директор Иван Петрович, как поговаривали, тоже был к ней неравнодушен. г

Я долго сопротивлялся этому все сметающему чувству, убеждал себя в том, что недостоин ее, что не обладаю никакими необходимыми достоинствами... И все же написал ей записку. Ответа не последовало. Позже подруга Галины Шура Пахарева рассказывала: «Галина каждый день ворох этих записок выбрасывает в урну, не читая». Значит, и мою записку постигла та же участь. «Ну и поделом, возомнил себя героем-сердцеедом!!!» И все же самолюбие было уязвлено. Я заставлял себя не думать о ней и старался избегать встреч.

В дополнение к занятиям легкой атлетикой записался еще и в волейбольную секцию. Но однажды во время игры в спортзале появилась Галина. Я тут же покинул зал и решил больше там не появляться. Прошло несколько дней, ко мне подошла Шура Пахарева и вручила маленькую записочку. Еле сдерживая волнение, прочел: «Если тебе неприятно видеть меня, я больше не буду ходить в спортзал. Галина В.»

После этой записки состоялось наше первое торжественное свидание. Мы шли по малолюдной Брестской улице и боялись прикоснуться друг к другу. Шел снег, было холодно и скользко. Мы никак не могли решиться даже толком взглянуть друг другу в глаза. Иногда звучал короткий вопрос и односложный ответ. Наше первое свидание в заснеженных холодных сумерках скорее походило на прощание людей уже все высказавших друг другу. В конце концов я проводил ее до дома на Васильевской улице, и мы расстались.

Только когда она скрылась в подъезде, почувствовал, что продрог до костей: меня колотил озноб и преследовало ощущение яростного недовольства собой. Я нещадно ругал себя за непростительную робость, обзывал размазней и думал, что между нами все кончилось... Но на следующий день на перемене Галина, проходя мимо, незаметно сунула мне в руку записку:

«... Извини, что все так нескладно получилось у нас с тобой. Я очень волновалась и не могла говорить. Скажи, что не сердишься на меня. Жду ответа»...

Ничего более прекрасного в жизни я не получал...

Продолжение нашего романа развивалось бурно! Но главным образом в записках — мы им доверяли наши самые сокровенные и пылкие чувства. Дни не летели, а горели — это были самые счастливые дни, хотя и не без огорчений... Появились враги- соперники. Не раз пытались поколотить, поджидали после уроков, но друзья или сопереживающие девчонки предупреждали, и я изменял маршрут... В ту пору я дружил с Ростиславом Шабадашем. Это был смелый и крепкий парень. Когда шли вместе, на нас не решались нападать. Но опасность все нарастала. На всякий случай стал носить в кармане перочинный ножик (уже были крутые угрозы). И когда однажды все-таки напали трое, я успел отскочить в сторону и раскрыл нож. Это их остановило, и, видимо, послужило предостережением для других. Меня оставили в покое.

Записки Галины хранил дома в специальной коробке, оклеенной изнутри красным шелком. Раньше там лежали мамины духи с французским названием. Коробка сохранила остатки волшебного запаха и напоминала о глубине чувств. Каждый раз, возвращаясь из школы, я доставал коробку и перечитывал записки. Каждое слово, каждая запятая, не говоря уже о многоточиях, имели для меня огромный СМЫСЛ.

Забегая вперед, скажу, что, вернувшись домой через семнадцать лет, я нашел коробочку с записками там, где ее оставил, уходя в армию. И что удивительно — записки сохранили едва уловимый тончайший аромат маминых духов.

Заканчивался 1936 год. В школе готовились к новогоднему маскараду. Мне поручили оформить новогоднюю стенгазету. Под впечатлением прочитанного фантастического романа я изобразил на листе ватмана межпланетный корабль, устремленный к звездам, а пилотами представил, конечно, Галину и себя. Одновременно готовил маскарадный костюм.

В день маскарада пришел немного раньше назначенного времени. Зашел в пустой класс и начал облачаться. Мушкетерский костюм умудрился изготовить сам — кое в чем помогала мама, она смастерила замечательный плащ-накидку. Я уже закреплял на поясе шпагу и только-только собирался надеть маску, как дверь приоткрылась и в комнату осторожно вошла Галина.

— Как ты узнала, что я здесь?

— Я ждала тебя, хотела первой увидеть твой маскарадный костюм и поздравить с наступающим Новым годом...

Она подошла ко мне вплотную. Никогда мы не стояли так близко — наши лица были совсем рядом, и мы прикоснулись друг к другу губами...

Не успел прийти в себя, как она уже выбежала из класса.

Не помню подробностей того предновогоднего вечера. Все мысли и ощущения поглотила она одна. Это был счастливейший праздник. И наш первый поцелуй... Если бы мы знали, что он был не только первым, но и последним...

Потом были каникулы. Галина с родителями уехала из Москвы. А я почти все каникулы провел на лыжах в Крылатском. Там в тиши, на безлюдных заснеженных холмах, я выбирал самые крутые спуски и одолевал их всегда в Ее честь!.. В последний день каникул я неудачно упал и несколько дней пролежал в постели. Когда снова начал ходить в школу, оказалось, что заболела Галина. Это уже было какое-то фатальное невезение. Прийти к ней домой без приглашения не решался. Мы не виделись уже больше месяца. Я послал с Шурой Пахаревой несколько записок, но ответа почему-то не было. Шура толком ничего не могла объяснить. Она часто подходила на переменах, надоедала пустыми разговорами. На собраниях садилась рядом со мной. Часто поджидала после уроков, брала под руку и просила проводить ее домой. Несколько раз приглашала зайти посмотреть, как они живут. Рассказывала, какая у них огромная квартира, сколько комнат, — словом, говорила о том, что меня нисколько не интересовало. Она жила на улице Герцена. Ее отец был, как она мне поведала, дипломатическим работником и большую часть времени находился за границей. Наверное, это было правдой. На Шуре всегда были заграничные вещи, значительно отличавшиеся от наших, но эти красивые платья и кофточки не делали ее привлекательнее, по крайней мере для меня, которому все остальные девчонки, кроме Гали, были безразличны. Я терпел Шурины выкрутасы лишь потому, что она была подругой Галины и нашим связным. Я начал понимать, что Шура что-то скрывает от меня и заявил, что отправлюсь к Галине домой сам. И услышал в ответ:

— Мне просто не хотелось тебя огорчать. Тебе не следует писать ей, ответа не будет. Она теперь дружит с Ростиком, твоим другом.

Сначала эти слова показались мне чистейшим вздором. Ростислав никогда бы не предал нашу дружбу. В этом я не сомневался. Но Пахарева дала почитать мне его записку к Галине, и мне показалось, что сделала она это с едва скрытым злорадством.

Я не стал читать записку и послал их ко всем чертям. В один миг были растоптаны и первая любовь, и наша мужская дружба. Попытка объясниться с Ростиславом чуть не закончилась дракой. Он отрицал, что дружит с Галиной, а я обвинил его во лжи и предательстве. Галина начала снова ходить в школу, но теперь мы оба старались избегать друг друга. Шура еще пыталась добиться моего расположения, но я не мог даже видеть ее. Но вот...

На одной из перемен ко мне подошла девушка из параллельного класса: ^

— Мне надо вам кое-что сказать.

— Что именно?

— Это касается вас и Гали Вольпе. Вы ведь знаете Шуру Пахареву?.. Еще недавно она была моей подругой. Так вот, она рассказала мне, какую шутку сыграла с вами. Она не передавала Гале ваши записки или, перед тем как передать их, изменяла содержание и передавала от имени вашего друга Ростислава. То же самое она делала и с записками Гали, передавая их Ростиславу. Но это сводничество ей не удалось. У Гали с Ростиком ничего не получилось. То, что она сделала, — подлость. Она больше мне не подруга.

Несколько раз я пытался объясниться с Галиной, но она не хотела со мной разговаривать. Я был в полном отчаянии и не знал, что же делать. Но однажды Галина сама подошла ко мне и с трудом проговорила:

— Я была несправедлива к тебе. Но это произошло не по моей вине. Пахарева сказала, что у тебя с ней любовь... А я, дура, поверила... Потом она мне сказала, что Ростик хочет со мной дружить. Что я ему очень нравлюсь. В подтверждение она показала мне какую-то странную записку. Из-за обиды на тебя, в ответ на твою измену я согласилась встретиться с Ростиславом. По словам Шуры, он желал этой встречи со мной, а вел себя так, будто я навязываюсь ему со своей дружбой. Понадобилось время, чтобы разобраться... Мы с Ростиком решили устроить Пахаревой очную ставку, и она вынуждена была сознаться в своей подлости. Если б ты видел, каким был Ростик, он чуть не избил ее.

Это было настоящее чудо. Общее примирение! На радостях мы втроем, Ростик, Галина и я, решили пойти в Театр оперетты, который тогда находился в саду «Аквариум». Но в понедельник Галина не пришла в школу. Не появилась она и в последующие дни.

По школе пополз слух, что отца ее арестовали как «врага народа». Несколько дней я дежурил у ее дома в надежде увидеть Галину. Но все было напрасно. Галина и ее мать исчезли, казалось, бесследно. Позже, в период реабилитаций, мне удалось узнать, что отец Галины, Вольпе А. М., был приговорен военной коллегией к расстрелу в 1937 году. Приговор приведен в исполнение. Реабилитирован в 1956 году. Его жена осуждена в том же году особым совещанием как жена врага народа. О дочери никаких сведений не имеется.

С исчезновением Галины жизнь для меня потеряла всякий интерес. Я стал пропускать занятия, бесцельно слоняясь по улицам. Нахватал двоек. Мне ни с кем не хотелось разговаривать. Особенно с девушками, в которых, как мне казалось, было больше сходства с Пахаревой и ни капельки с Галиной. Переживая разлуку, я перестал реагировать на то, что происходило вокруг, не сразу ощутил надвигавшуюся волну арестов в городе. Начали исчезать знакомые, соседи. Кругом только и слышалось приглушенное: «“Черный ворон” сегодня ночью забрал...». Уже появились опечатанные не только отдельные квартиры, но и целые лестничные площадки. Волна репрессий обрушилась на многие семьи, все ближе подбираясь и к нашей... Однажды вечером отец не вернулся с работы. А ночью к нам нагрянули трое. Перерыли все в доме и, не отвечая на вопросы, уехали. В приемной НКВД маме ничего определенного не сказали. Мы долго искали отца по московским тюрьмам, простаивали в длинных очередях, чтобы услышать из маленького окошечка: «Не значится!» И снова в очереди на целый день у очередной тюрьмы. Наконец — о великое счастье! Он в Бутырках! Нам повезло. Многие исчезали совсем. Одним сообщали, что умер от болезни, другим — выбыл без права переписки... Были случаи — в течение месяцев, а то и лет, принимали деньги и продуктовые передачи, а человека уже не было.

К нашим ежедневным немалым заботам теперь прибавилась еще одна: как свести концы с концами? Мама с трудом устроилась на временную работу.

А не выселили нас, наверное, потому, что мы жили в маленькой квартирке в частном деревянном доме, да еще в Кунцеве, пригороде Москвы. Воду носили из колодца метров за триста, уголь для печного отопления и старые шпалы вместо дров собирали, как и все, возле железнодорожного полотна, рядом с которым находился дом. Вода в ведрах на кухне, припасенная с вечера, к утру покрывалась коркой льда. Морозы в ту пору были крепкие и снегопады обильные. Часто, чтобы попасть в туалет, расположенный в глубине двора, надо было прежде расчистить тропинку в глубоком снегу. А иногда к утру наваливало столько снега, что мне приходилось вылезать через форточку и отгребать сугробы от входной двери.

Вылезать в форточку мне приходилось и раньше, и не только из-за снега... Помню был такой случай: ночью из соседнего дома раздался призыв о помощи. Кричала через открытую форточку соседка:

— Помогите! Грабят!..

Отец наскоро оделся, схватил кочережку и хотел бежать на выручку. Да не тут-то было... Дверь снаружи оказалась припертой слегой. Пока я вылезал через форточку, оттаскивал слегу, — грабители успели скрыться, унеся часть вещей

Надо сказать, что грабежи в ту пору, так как и в наши дни, не были редкостью. Только об этом тогда в газетах не писалось. Несколько раз лезли и к нам в квартиру. Да и по улице в темную пору ходить было небезопасно. После ареста отца все заботы по обеспечению водой, топливом, колке дров расчистке снега, естественно, легли на одного меня. Мама весь день была на работе, а вечером допоздна подрабатывала шитьем На уплату хозяину за жилье и на передачи в тюрьму уходило почти две трети маминой зарплаты.

В школе у меня возник конфликт с нашим комсоргом Романом. Он настаивал, чтобы я на собрании отрекся от своего отца — «врага народа». Так, по его словам, поступали сознательные комсомольцы. Я наотрез отказался это сделать, заявил, что арест отца — это ошибка.

— Органы не ошибаются! — заявил мне Роман.

Вскоре состоялось собрание, где я еще раз повторил о сьоеі уверенности в невиновности отца. Комсорг поставил вопрос об исключении меня из комсомола. Однако большинство проголосовало за вынесение порицания.

Прошло немного времени, и Ростислав сказал, что и его отца арестовали, и они с матерью должны уехать из Москвы. Догнала судьба и их семью.

Я решил уйти из школы и поступить в Художественно-промышленное училище (бывшее Строгановское). Экзамен сдал успешно. Осенью можно было приступать к занятиям. Чтобы не голодать, я брался за любую работу: художественное оформление столовых, витрин магазинов, клубов. Впоследствии умение рисовать помогало мне решать, казалось, неразрешимые проблемы, а порой просто спасало в критических ситуациях.

К началу учебного года я все же изменил намерение уйти из школы; решил закончить десятилетку.

Но это далекие школьные воспоминания...

А сейчас в течение всего дня я лежал или сидел на корточках на своем крохотном островке и старался не двигаться, чтобы не шевелить камыши, и только с наступлением темноты ко мне пробирался Гриша с бутылкой парного молока и куском хлеба.

Шел пятый день добровольного заточения. Кругом все было тихо, и я решил на следующее утро отправиться в путь. Но в конце дня в деревню нагрянули гитлеровцы. Несколько мотоциклистов направились к дому Ивана Тимофеевича. У меня защемило в груди... Неужели проведали? Но солдаты не вошли в дом, потребовали молока, напились досыта и вскоре убрались, прихватив с собой корову. Ее привязали на длинной веревке к мотоциклу с коляской, а чтобы она быстрее бежала, наезжали на нее другими мотоциклами сзади, весело крича и улюлюкая. В тот вечер мальчик принес только кусок хлеба. В глазах у него стояли слезы.

Не желая больше быть обузой для добрых людей и подвергать их смертельной опасности, я сказал Грише, что завтра утром отправляюсь в дорогу. Не прошло и часа, как на островок пришел сам Иван Тимофеевич и посоветовал не торопиться. У гитлеровцев, побывавших в деревне, были нагрудные знаки полевой жандармерии, а к ним лучше не попадаться. Пришлось послушаться совета и отправиться в путь только на одиннадцатые сутки, не зная еще, что это будет долгий и очень трудный путь.

Отныне следовало забыть свое настоящее имя, отзываться, если даже вдруг разбудят ночью, только на вымышленное. Все мысли и действия теперь должны концентрироваться на главной цели выбранного пути, не оставляя места для отвлеченных раздумий и личных переживаний.

Возможно, такое самоограничение и постоянно давящая на психику боязнь совершить неверный шаг, явились причиной того, что в памяти об этом периоде остались преимущественно черно-белые, иногда схематичные воспоминания, лишенные подробных деталей и образности.

Однако домысливать теперь то, что тогда не отложилось в памяти, — не хочу и вряд ли сумею, так же, как и подгонять отдельные эпизоды, кажущиеся маловероятными, под узаконенный, привычный шаблон сомнительной реальности.

7. Дорога, дорога...

С рассветом я покинул свое зыбкое убежище и зашагал в направлении Сум. Первая половина пути проходила по Курской области. Места эти и раньше никогда не славились особым достатком. Теперь же, после года войны, у людей ничего не осталось. Поля были не засеяны. В деревнях остались только женщины, старики да дети. Первые встретившиеся на пути деревни я обходил стороной. В полдень солнце стало припекать особенно яростно, и силы были на исходе. Пришлось свернуть в небольшую рощу и подкрепиться куском оставшегося хлеба. После небольшого отдыха двинулся дальше. Селения все еще обходил.

В одном месте вышел на открытую поляну, окаймленную лесом, и увидел много подбитых и сожженных танков. Наши. Судя по всему, танки попали в засаду и были окружены. Стволы их орудий были повернуты в разные стороны. У одного танка башня была сорвана и валялась тут же, на земле. Мне довелось видеть немало подбитых танков, но с оторванной башней — впервые.

Это было так неестественно, как будто передо мной стояло живое существо без головы. Немецких танков не было ни одного. Земля вокруг была изрыта воронками. Все говорило о том, что здесь произошел жестокий бой. И дрались здесь насмерть.

Наступал вечер, надо было подумать о ночлеге. Впереди показалось несколько изб. Обошел деревню вокруг и не заметил ничего подозрительного. Постучался в дверь избы, стоявшей ближе к лесу. Дверь открыла молодая женщина. Попросился переночевать, сказал, что был мобилизован на рытье окопов, а теперь возвращаюсь домой. Эту версию подсказал Иван Тимофеевич. Он, видимо, исходил из того, что выглядел я значительно моложе, чем был на самом деле, и легко мог сойти за допризывника. Не знаю, поверила хозяйка или нет, но в дом пустила. Жили они вдвоем с маленькой дочкой. Чтобы быть хоть чем-нибудь полезным ей, нарубил дров, закрепил петли на двери, при свете коптилки допоздна, провозился с ходиками, которые остановились еще полгода назад.

Спал в эту ночь впервые за многие месяцы по-человечески, на сеновале, на сухом душистом сене. Встал поздно. Хозяйка возилась у печи, на стене бойко тикали ходики, показывали без четверти двенадцать. Поблагодарил хозяйку за гостеприимство и снова двинулся в путь.

Приходилось выбирать малонаезженные проселочные дороги. Чем дальше шел, тем опустошеннее были деревни. У людей не оставалось ни зернышка, ни живности. Немногочисленные жители, чтобы не умереть с голоду, собирали картофельные очистки, мелко перетирали их, смешивали с истолченной крапивой и пекли хлеб. Кусок даже такого хлеба был бесценным даром... Я сильно отощал и вынужден был часто отдыхать. Правда, на пути попадалось много щавеля и уже начала созревать земляника — это была моя пища, — но она плохо утоляла голод, а сбор ее сильно замедлял движение.

Однажды, поднимаясь по склону пригорка, увидел очень много спелой крупной земляники. Ненадолго приостанавливаясь, стал собирать ее и отправлять в рот целыми пригоршнями. Но вдруг показалось, что к чудесному запаху земляники примешивается другой, уже где-то встречавшийся сладковато-тошнотворный запах. Поднялся на вершину пригорка. И тут открылось зрелище, при виде которого нельзя было не содрогнуться: на противоположном склоне под палящими лучами солнца лежало не менее сотни трупов. Это были наши солдаты, оставшиеся здесь, видимо, еще с зимы. На них были шапки-ушанки, надетые на черепа, обтянутые желтой высохшей кожей с темными впадинами вместо глаз. Вблизи не было селений и некому было хоронить павших.

Как-то на подходе к деревне услышал плач и причитания. Увидел несколько женских фигур у свеженасыпанного холмика земли. Сначала подумал, что здесь обычные похороны, но услышал проклятия убийцам и решил узнать, что произошло. Оказалось, что по деревням прошел карательный отряд местных добровольцев, они чинили свою расправу. Только что расстреляли здесь несколько человек. Женщины предупредили, чтобы не заходил в Мироновку, соседнее село: там немецкая комендатура. Пришлось немного отклониться от нужного направления. Дорога была пустынной. В небе, как в мирные дни, звенели жаворонки. Как ни настраивал себя на то, что постоянно нужно быть до предела внимательным, задумался или отключился и не увидел, как из-за бугра, совсем рядом, появились всадники в светлой форме карателей. Они заметили меня. Бежать было некуда, да и бесполезно. Один из всадников спешился, снял с плеча карабин...

— Хто такой? Виткиля идешь?

— С окопов иду до дому.

— Брешешь, гад, мабудь, з полону втик али лазутчик! Признавайсь!

— Ни, дядьку, ни який я не лазутчик, до матки иду, с окопов, — сам не знаю, зачем ответил по-украински.

— А ну вывертай карманы, кацапская сволочь, ще пид вкраинца маскируется! — Я вывернул карманы.

— А что в руке ховаешь? — В руке был недоеденный кусок крапивного хлеба, завернутый в короткое немецкое полотенце, подарок повара Клауса.

Увидя полотенце с немецким штампом, каратели озверели. Они заподозрили меня в убийстве гитлеровца. Удар прикладом свалил меня на землю.

— Сымай сапоги, вражина, они тоби бильше не понадобятся. Я начал стаскивать сапоги, и тут они заметили словарик, спрятанный за голенищем. Это довершило мою участь.

— Нечего с ним церемониться. Панасенко! В расход большевицкого лазутчика! — приказал старший долговязому карателю, ударившему меня прикладом.

— Тилько отведи подальше от дороги, чтобы мертвечиной не воняло, самим тут ездить придется. 1 1

— Вставай! — Панасенко ткнул меня карабином. — Шагай вперед, не обертайсь!

Ну вот и все, подумал я. И зачем было оставлять при себе полотенце и словарик, выдавать себя за украинца... Все это могло бы послужить хорошим уроком на будущее. Но его, будущего, теперь уже не будет.

В этом мире мне осталось сделать несколько последних шагов. Вот каратель приостановился. Щелкнул затвор. Счет времени перешел на секунды. Сейчас раздастся выстрел. И хотя уже ничто не могло помешать карателю нажать курок, где-то в глубине моего сознания еще теплилась призрачная надежда на чудо... И оно произошло, неправдоподобно, как в плохом кино.

Послышался цокот копыт. Кто-то подъехал... Сначала подумал, что это галлюцинация, но тут же, совершенно отчетливо и громко прозвучала немецкая речь:

— Was ist los?[6]

— Партизана поймали! Будем пух! пух! шисен! — послышалось в ответ, и я понял, что появление немецкого начальника меняло ситуацию, и надо было этим воспользоваться. Я обернулся и увидел двух новых всадников в немецкой форме: лейтенанта и унтер-офицера. Я мог заговорить с лейтенантом на правильном немецком или просто на русском и получил бы отсрочку у смерти. Но надолго ли?.. Правильное произношение, настолько не соответствующее моему внешнему виду, могло вызвать непредсказуемую реакцию командира карателей. Скорее всего, он передал бы меня фельджандармерии или гестапо, или, что еще хуже, оставил бы при карательном отряде переводчиком (в ту пору даже среди городских жителей нечасто встречались парни, свободно владеющие немецким). Мгновенно проанализировав варианты, я обратился к офицеру, умышленно искажая немецкие слова:

— Никс партизан, герр офицер, их мус нах гауз, мне нужно домой!

— Wohin gehst du qetzt? [7] — спросил он, обращаясь непосредственно ко мне. — Теперь от ответа зависела моя участь. Вспомнил предупреждение и, не раздумывая, ответил:

— В Мироновку, к немецкому коменданту!

Услышав название села, лейтенант что-то сказал унтер-офицеру.

— Пусть идет. В Мироновке наш комендант, он разберется, — перевел тот.

Мне уже приходилось замечать доверчивость немцев, когда к ним обращались на их языке. Видимо, и на сей раз это спасло мне жизнь.

Вполне возможно, что по той же причине не прикончили нас, раненых, в финале Харьковской трагедии, и мы не оказались в братской могиле вместе с расстрелянными евреями. Хотя такое предположение в известной степени иллюзорно, но когда балансируешь на грани жизни и смерти, даже незначительная деталь может решить твою участь.

Ободренный таким неожиданным избавлением от смерти, я подошел к Панасенко и забрал свои сапоги. Присел на обочине, не спеша надел их и зашагал дальше. А Мироновку все же обошел стороной. Береженного Бог бережет...

Урок, преподанный карателями, пригодился. Теперь я старался держаться поближе к лесу. Если же путь проходил по открытой местности — шел ночью.

Однажды, после многих дней пути, совершенно обессилевший, я добрался до небольшого селения, расположенного в стороне от дороги, возле леса. Постучался в один из домов и был удивлен, когда вместо женщины или старика, дверь открыл сравнительно молодой, крепкий мужчина. Недоброе предчувствие охватило меня. «Уж не староста ли?» Но повернуться и уйти было неразумно и вызвало бы подозрение. Я поздоровался и попросил разрешения отдохнуть. Сказал, что возвращаюсь с рытья окопов. Хозяин пригласил к столу и приказал жене хорошенько накормить меня. Пока я ел, он задавал много разных вопросов. Не забывал при этом подливать мне в кружку медовуху, очень приятную на вкус, но не такую безобидную, как показалось вначале. Я изрядно захмелел, забыл о своем недобром предчувствии и искренне благодарил хозяина за гостеприимство и доброту. Он как бы невзначай похвалил меня за удачную выдумку, объясняющую появление в этих краях. В затуманенном мозгу снова мелькнуло подозрение, но так сильно начало клонить ко сну, что я был не в состоянии что-либо предпринять. Хозяин показал на сарай из жердей, что стоял в конце усадьбы на краю оврага и сказал, что там, на сене, мне никто не помешает выспаться. Не в силах больше противиться сну, я отправился в сарай.

Проснулся то ли от шороха крадущихся шагов, то ли от ощущения опасности. Стал всматриваться сквозь жерди. Солнце уже клонилось к западу. От деревьев падали длинные тени. И тут я увидел гитлеровцев. Пригнувшись, они подкрадывались к сараю. Времени на размышления не оставалось. Одним рывком раздвинул жерди со стороны оврага, заросшего густой крапивой, и нырнул вниз, как в воду. Густая крапива и руки, вытянутые вперед, смягчили удар о землю. Несколько метров я скользил по жирной и влажной земле откоса. Потом вскочил на ноги и устремился дальше в чащу кустарника. Сзади раздались выстрелы. Несколько пуль просвистело над головой. Затем все смолкло. Хорошо еще, что у карателей не оказалось собаки.

И снова дорога, дорога... Ноги не слушались, в голове шумело, а я все шел и шел, не разбирая пути, уже почти автоматически, изредка прислушиваясь и озираясь.

В ранних солнечных лучах засветились беленькие хатки небольшого селения. Начиналась украинская земля. Я укрылся в густой траве и стал наблюдать. Немцев не было. Я выбрал выбеленную известью хатку, чуть в стороне от остальных. Молодая женщина встретила приветливой улыбкой. Еще весной ей удалось засеять просом небольшой участок земли и теперь нужен был помощник, чтобы убрать урожай. Она обрадовалась, когда узнала, что я немного умею косить. Попросила остаться хотя бы дня на два. Вдвоем с ней мы трудились дотемна. Я так намахался косой, что с непривычки едва передвигал ноги.

Вечером за ужином, чуть смущаясь, она сказала, что не отказалась бы иметь такого «чоловика» и что, если меня хорошо «погодувать з мисяц», получился бы вполне справный мужик. После ужина разобрала постель с горкой подушек. Пришлось сказать, что пойду спать на сеновал. Она только слегка пожала плечами. Не было в моем распоряжении времени «з мисяц», и «годували» меня от случая к случаю. И сил у меня не было... Никаких.

Поднялся засветло, решил не беспокоить хозяйку, хотелось успеть побольше пройти. Но она была уже на ногах. Приготовила завтрак и завернула узелок в дорогу. Когда прощался с нею, мне показалось, что она хочет что-то сказать, но так и не решилась сделать это. Только молча улыбалась доброй и немного грустной улыбкой. Мне ох как не хотелось уходить... Я обнял ее, крепко поцеловал и, не оборачиваясь, быстро зашагал по дороге. До Сум оставалось уже совсем немного.

В одном месте на перекрестке дорог к столбу был приклеен приказ немецкого коменданта. В нем говорилось о заброске в район города Сумы группы советских парашютистов-диверсантов и что двое уже добровольно явились в комендатуру и этим сохранили свои жизни... Далее говорилось, что в случае неявки, остальных ожидает смертная казнь через повешение, а население за невыдачу или укрытие — расстрел. Запрещалось также следование по дорогам без пропусков. Я не поверил, что двое явились с повинной. Конечно, это было уловкой. Таких в тыл к немцам не посылают. Вероятно, двоим не повезло...

Значит, заброска разведгруппы все же состоялась, хотя и со значительным смещением срока и, конечно, в новом составе. Это подтверждало, что база Центра продолжала функционировать, и решение идти в Сумы было правильным. В то же время приказ коменданта еще более осложнял мое положение и увеличивал опасность.

Весь день я просидел в укрытии и только с наступлением темноты отправился снова в путь. Вскоре появилась луна и осветила дорогу неярким серебристым светом. Мое внимание привлек листок бумаги, придавленный сверху небольшим камешком, чтобы не унесло ветром. Это оказался аусвайс, выданный немецкой комендатурой, фамилия, местожительство и пункт следования были вписаны от руки по-немецки. В конце документа стояла подпись коменданта и печать в виде орла со свастикой. Взыскательный читатель поморщится и скажет: «Опять удача?!» — Неправдоподобно!

Но что поделаешь если это было именно так, и не однажды, возможно, даже слишком много раз, в ущерб общепринятой достоверности. Но ведь если бы хоть один, только один раз это было иначе, и удача не сопутствовала мне, то не было бы и меня. Не было бы этих записок.

Конечно же, это могла быть простая случайность, но в ней проявилась известная российская сердобольность и сопереживание тому, кто мог оказаться в беде. А может быть, кто-то хотел помочь нашим парашютистам?..

Между тем пункт следования, указанный в аусвайсе, не совпадал с тем, который был нужен мне. Хотел было выбросить его, но странное ощущение того, что он оставлен не зря, заставило засунуть его под подкладку картуза. А вдруг пригодится...

По дороге мне пришла в голову мысль: вместо названия села, указанного в пропуске, вписать город Сумы. Но это оказалось не так просто. После встречи с карателями ничего не держал при себе, а заходить в села днем стало опасно. Всю ночь я шел, день снова провел в укрытии возле какого-то селения и только с наступлением темноты постучался в намеченную еще засветло и взятую под наблюдение хату. Хозяйка, хотя и впустила в дом, но очень боялась, что меня кто-нибудь увидит. К счастью, в доме нашелся огрызок химического карандаша. При свете коптилки я принялся за работу. Вместо резинки использовал собственный ноготь, а когда стал вписывать слово «Сумы» немецкими буквами, с досадой обнаружил, что не знал, какую букву поставить на конце, ведь в немецком алфавите нет буквы «ы». Поставил на конце что-то среднее между «і» и «у», слегка затер окончание. В общем, получилось плохо и показывать такой пропуск было более чем рискованно. Пожалел, что напрасно потратил время. Однако запрятал аусвайс подальше за подкладку картуза и решил воспользоваться им только в самом крайнем случае.

Продвижение вперед снова замедлилось. Приходилось не только обходить стороной селения, но и избегать встречных людей. Однажды еле ушел от облавы, несколько раз чуть не попался в руки полицаев. Много времени был вынужден проводить в укрытии. Пришлось полностью перейти на «подножный корм». Хорошо еще, что на огородах уже поспели овощи. Но, увы, такое питание плохо способствовало восстановлению сил.

И вот настал наконец день заключительного броска в этом, замедленном многими препятствиями, продвижении к цели. День провел в укрытии, а к вечеру решил привести себя в порядок перед последним переходом. Рядом протекала небольшая речушка. Кругом не было ни души. Я спустился к воде, вымылся и постирал одежду. Вода освежила меня, а мокрая рубашка приятно холодила тело. По пути попался огород. Вырвал несколько морковок. Но едва перелез через плетень, как оказался в руках двух полицаев.

Подножкой мне удалось свалить одного из них, но другой навалился всем телом и подмял под себя. Удар по голове оглушил меня... Очнулся на каменном полу какого-то подвала. Руки связаны за спиной. Болела голова. Сверху доносился разговор. Я услышал фразу:

— Лазутчика поймали, бежать пытался. Завтра утром его вешать будут!...

От этих слов мурашки забегали по коже. Так глупо попасться у самого финиша, преодолев столько препятствий и невзгод. Тут я увидел на полу свой картуз и вспомнил про документ. Терять уже было нечего. Я стал стучать ногой в дверь и требовать начальника. Вскоре дверь открылась, в подвал вошли уже знакомый мне полицай и мужчина средних лет с лысиной. На вопрос: «Чего стучал?» — я объяснил, что иду в Сумы к родственникам, на что имею разрешение немецкой комендатуры. Мне развязали руки, я достал из картуза аусвайс и протянул его мужчине с лысиной. Он повертел его в руках, видимо, не очень разбирался в немецком языке. Расспросил, кто я, откуда и куда иду. Полицай зло спросил:

— Какого ж биса пытался тикать, коли имел пропуск?

Я ответил, что принял их за хозяев огорода и решил, что меня хотят поколотить за морковь. Едва ли они этому поверили. Оставили взаперти. А документ забрали. Сказали, что повезут его к коменданту. Эти слова прозвучали еще одним смертным приговором. Подделка безусловно обнаружится. Меня примут за одного из разыскиваемых парашютистов-диверсантов, и виселицы теперь уже не избежать. Пользуясь тем, что руки остались не связанными, прощупал каждый сантиметр стен и пола в поисках возможности выбраться из подвала, но все было тщетно. Оставалось одно — когда поведут вешать, попытаться вырвать оружие у конвоира. А если не удастся, то все же лучше быть застреленным, чем задохнуться в петле. Другого выхода не было. Оставалось заставить себя не думать о том, что меня ожидает, и постараться заснуть, чтобы сберечь силы. В конце концов это удалось.

Разбудил меня скрип открываемой двери. Сразу вспомнил о принятом решении и приготовился действовать. В подвал вошел только один из вчерашних полицаев. В руках он держал мой аусвайс. В сознании затеплилась надежда. Полицай еще раз спросил фамилию и куда иду. Я снова назвал фамилию и пункт следования, обозначенные в пропуске. Со словами: «Повезло тебе, парень, а то висел бы на перекладине», — полицай отдал мне аусвайс. Еще не веря, что это не сон, я спросил:

— Что же сказал комендант?

— А мы его не застали, он в город уехал, а пропуск твой мы переводчице показали, она и перевела...

Ну, как здесь не поверить, что родился под счастливой звездой!

Я вышел из подвала и зашагал по дороге в город, очертания которого уже виднелись вдали.

8. Заветный город Сумы

За время не длинного, но долгого и опасного пути все мои мысли были подчинены лишь одной цели: — дойти! — Теперь же, когда эта цель наконец была достигнута, возникла новая, не менее сложная задача.

Как ни мал был город Сумы, но искать в нем конспиративную квартиру, не зная ни адреса, ни явок, было делом, по всей видимости, безнадежным. Только теперь осознал я всю сложность своего положения. Идти дальше было некуда. Оставаться в чужом, незнакомом городе без документов, без денег и без пристанища, а главное, без всякой надежды установить связь с разведцентром, значило попусту тратить время, ежечасно подвергаясь смертельному риску.

Побродив по улицам, не зная, что же предпринять, я очутился на базаре, где по случаю воскресенья было много народу. Прислушивался к разговорам, но ни слова о подпольщиках или партизанах не услышал. Мысли неизбежно возвращались к еде, мешали сосредоточиться на чем-либо другом. Попросить кусок хлеба не решался, воровство презирал, а из-за своего подозрительного вида не мог найти даже временной работы.

Совершенно обессиленный, добрался до сквера и, чтобы не упасть, опустился на скамейку. Девушка, сидевшая на той же скамейке, поднялась и пересела на другую скамейку, как только попытался с нею заговорить. Не знаю сколько времени просидел в сквере, пока вечерняя прохлада не напомнила о том, что надо подумать о ночлеге.

На окраине города нашел пустое заброшенное здание. В нем и устроился на ночлег. Постель соорудил из старых досок. А поужинал яблоками-дичками из заброшенного сада.

Следующий день прошел также бесплодно. Я начинал осознавать безнадежность своих поисков, но все еще надеялся на невозможное.

В городе было довольно много военных. Офицеры и солдаты вермахта и фельджандармерии вечерами прогуливались по городским улицам и скверам. Сначала я избегал встреч с ними, но подумал о возможности узнать что-либо из их разговоров и стал держаться поближе к ним, особенно к военным в форме фельджандармерии.

Рискованность такого поведения была очевидна, но ничего лучшего в голову не приходило. Напрасно вслушивался в их разговоры, чего-либо существенного узнать не удалось. Судя по всему, в этом районе оккупантам пока еще жилось спокойно. Сначала я предположил, что база переведена в другой район, но, поразмыслив, пришел к иному выводу. Поскольку группа выполняла функции перевалочной базы для разведгрупп, направляемых в глубокий тыл противника, какие-либо активные действия в этом районе могли помешать выполнению более важных заданий. Получалось, что город Сумы в этот период был районом относительного затишья.

Как и следовало ожидать, хождение по пятам за жандармами не осталось незамеченным. Я ходил за ними, а они начали следить за мной.

На четвертый день пребывания в городе, при выходе утром из своего пристанища, я был схвачен, брошен в закрытый фургон и через несколько минут стоял перед гауптманом в его кабинете на втором этаже фельджандармерии.

Допрос начался необычно. Вместо вопросов: кто такой, откуда и т. п., гуаптман спросил по-немецки: сколько мне лет? Я сделал вид, что не понял вопроса. Тогда он повторил его по-русски, внимательно наблюдая за мной сквозь слегка прикрытые густые рыжие ресницы. Я уменьшил свой возраст на три года.

— Значит, ты имеет десять классов, — не то утверждая, не то спрашивая, произнес он. — О тогда ты есть образованный человек и должен понимать по-немецки. У вас ведь в городских школах учили немецкий язык, а ты, как я вижу, есть городской житель, — продолжал он в том же духе. — Мне как раз нужен образованный русский молодой человек. Ты, вероятно, голоден? — снова по-немецки произнес он и, не дожидаясь ответа, вынул из стола бутерброд и протянул мне. Отказываться не имело смысла, и я с жадностью принялся уничтожать его.

В этот момент в кабинет вошел посетитель. Он представился как бывший репрессированный Советской властью. Покосился на меня и передал жандарму листок бумаги, но тут же понял, что пришел не вовремя, попятился назад со словами: «Зайду потом», — вышел из кабинета. Гауптман повертел листок и протянул его мне.

— Посмотри, что он там пишет?

С первых же строк стало ясно, что это донос на подпольщиков, случайно обнаруженных этим добровольным сыщиком. Хотя донос был написан по-украински, я успел разобрать адрес явочной квартиры.

От волнения у меня перехватило дыхание, и я не мог вымолвить ни слова. Это не ускользнуло от внимания жандарма.

— Что там написано? Отвечай! — Кое-как я унял волнение и ответил, что не понял содержания, сослался на незнание украинского языка и на неразборчивость почерка. Но жандарм был неглуп. Его добродушие мгновенно улетучилось. Он отобрал листок и сунул его в ящик стола. Смерив меня злобным взглядом, он подошел вплотную... «Сейчас ударит», — подумал я. Но в этот момент пронзительно зазвонил телефон.

По тому, как жандарм вытянулся и побледнел, несколько раз повторил одну и ту же фразу: «Iawohl!»[8], я понял, что он говорит с высоким начальством и случилось что-то из ряда вон выходящее.

Была объявлена тревога. Гауптман покрикивал, отдавал распоряжения. Обо мне временно забыли. Чувствовалось, что здесь жандармы успели привыкнуть к сытой, спокойной жизни вдали от фронта, и эта тревога застала их врасплох. Гауптман со словами: «А с тобой я поговорю по возвращении!» велел запереть меня в карцер. Им оказался обыкновенный чулан здесь же, на втором этаже, с маленьким зарешеченным окошком под самым потолком.

С улицы донесся шум моторов и вскоре все стихло. Нужно было что-то предпринимать, пока жандармы не вернулись.

Но вот в коридоре послышались шаги. Я подпрыгнул, ухватился за решетку окошка, подтянулся и увидел охранника. За ним шла уборщица с ведром и шваброй. Охранник подошел к кабинету начальника, отпер дверь и впустил туда женщину.

Сказал ей, чтобы позвала его, когда закончит уборку. Потом он подошел к двери карцера, подергал ее, убедился, что она заперта, и удалился, стуча каблуками кованых сапог по лестнице. Я тихонько окликнул женщину и попросил напиться. Она подставила скамейку, встала на нее и просунула между прутками решетки кружку с водой. Женщина оказалась словоохотливой. От нее я узнал, что все жандармы вместе с начальником на машине и мотоциклах уехали кого-то ловить, оставили только часового снаружи здания и дежурного унтер-офицера на первом этаже. Женщина принесла кусок хлеба с сыром. В ее действиях и словах чувствовалось желание помочь мне.

Я наскоро подкрепился и принялся расшатывать решетку. Женщина все еще громыхала своей шваброй. Окошко было высоко и действовать приходилось, повиснув на одной руке. После долгих усилий мне удалось оторвать крепление решетки. Надо было спешить, жандармы могли вернуться.

Пока я возился с решеткой, снизу дважды поднимался дежурный проверить, как идет уборка. О его появлении меня предупреждал звук его же шагов.

Сознание того, что теперь смогу найти товарищей, предупредить их о грозящей опасности и даже, может быть, связаться с разведцентром, придавало решимости. Я понимал, что донос, пока его еще не прочли, необходимо уничтожить, а еще лучше захватить с собой.

В тот момент, когда уборщица вышла из кабинета вылить из ведра воду, я ухватился за низ проема, подтянулся, просунул в окошко сначала ноги, потом корпус, прислушался и вылез в коридор. В голове только одна мысль: поскорее выбраться отсюда, пока не вернулся гауптман со своей командой. Каждую минуту снизу мог подняться дежурный унтер-офицер. Внизу у входа — часовой с автоматом. Еще во время допроса я заметил, что окно в кабинете начальника выходит во двор. Дверь в кабинет все еще оставалась открытой. Не мешкая, кинулся к заветному окну. Приоткрыл створку и глянул вниз. Во дворе никого. Под самым окном крыша небольшой пристройки. С нее до земли не более двух метров. Уже хотел занести ногу на подоконник, но вспомнил о доносе. Заставил себя вернуться к письменному столу. Ящик оказался незапертым. Знакомый мне листок лежал сверху. Схватил его, сунул под рубашку и вылез на крышу пристройки. Еще раз убедился, что двор пуст, и соскочил на землю.

Снова прислушался. Все тихо. Затем услышал звук закрываемого окна. Значит, все в порядке. Перелез в соседний двор и вышел на улицу. Смешался с прохожими, прошел еще несколько кварталов, прежде чем решился расспросить, как пройти на нужную улицу.

Указанный в доносе дом находился в глубине двора возле базарной площади. Это было небольшое одноэтажное строение. Мною овладело нетерпение. Цель, в достижение которой уже почти не верил, была рядом, но как ни велико было желание поскорее встретиться с теми, к кому пробирался два долгих месяца, мне все же пришлось осадить себя. Надо было дождаться темноты, а заодно постараться выяснить, нет ли засады или слежки за домом. Я нашел укромное место и стал наблюдать. Из дома несколько раз выходила и снова возвращалась пожилая женщина. Похоже, что в доме, кроме нее, никого не было. Вот женщина снова вышла и развесила сушиться белье. Среди прочего, появились две мужские рубашки. Теперь в сочетании с другими признаками, можно было составить приблизительное представление об обитателях дома.

Заканчивался день, люди возвращались с работы. Мимо меня прошел сравнительно молодой, среднего роста худощавый мужчина с поношенным портфелем. Каким-то внутренним чутьем угадал, что это тот, кто мне нужен. Мужчина вошел в дом. Теперь оставалось дождаться темноты, чтобы незаметно выбраться из укрытия и пересечь двор. Солнце уже скрылось за домами, но высветленное за день небо слишком медленно, как мне казалось, наполнялось вечерней синевой. Но вот тени стали заметно длиннее и начали сливаться с общим фоном сумерек. Стирались последние грани между ними и светом. Я уже собрался выйти из укрытия, но к дому подошел второй мужчина. Он незаметно осмотрелся и вошел в ту же дверь. Я выждал немного и направился за ним, но дверь оказалась уже запертой. На стук сначала никто не отозвался. Пришлось постучать снова.

— Кто там? — спросил женский голос.

— У меня записка к хозяину, — тихо отозвался я.

Послышались шаги и уже мужской голос спросил:

— Какая записка, от кого?

— В записке все сказано.

Дверь открылась, передо мной стоял мужчина, который пришел в дом первым. Ему было лет тридцать. Взгляд внимательный и настороженный. Я молча протянул листок. Он начал тут же читать. Лицо его нахмурилось. Он предложил пройти в комнату и сесть.

— Кто ты, и откуда у тебя это?

— Взял из ящика стола начальника фельджандармерии.

— Что-то я ничего не понимаю. Давай-ка лучше все по порядку.

Я вкратце рассказал Николаю — так представился мужчина — свою историю. Во время рассказа появился и его товарищ, Сергей. Он был примерно того же возраста, что и Николай, только повыше ростом. Вдвоем они долго расспрашивали меня. Их недоверие было понятно. Пока единственным подтверждением могло быть свидетельство уборщицы из фельджандармерии, в какой-то степени соучастницы моего побега. Было уже за полночь, когда Николай сказал:

— Возможно, все, что ты рассказал, правда. Но мы должны проверить. Поэтому не обижайся, но придется тебе еще раз посидеть взаперти. И не вздумай дурить. А сейчас пойдешь с Сергеем.

Дворами и глухими переулками он привел меня к какому-то зданию и запер в полуподвале. У стены стояла железная кровать. Время было позднее, и я тут же уснул. Теперь это может показаться странным, но тогда я мог сразу засыпать при любых обстоятельствах и мог спать везде, но постоянный внутренний сторож всегда работал безотказно и поднимал при первых признаках опасности.

На следующий день пришел Николай и сказал, что со мной все в порядке. Он принес еду и одежду, но предупредил, чтобы не выходил. Жандармы ищут меня по всему городу.

— Ну и задал ты им хлопот, — положив мне руку на плечо, сказал он, — долго тебя не забудут. Гауптман до сих пор в себя прийти не может. Уборщицу, тетю Шуру, допрашивал. Она, конечно, сказала, что ничего не видела и не знает. А нам рассказала, что солдата-часового чуть не избил, дежурного унтер-офицера посадил в тот же карцер, пообещал разжаловать в рядовые и отправить на фронт. Да, вот еще что, тетя Шура видела и узнала человека, приходившего с доносом. Пока он не появился вторично, его надо убрать. Ты знаешь его в лицо и мог бы помочь нам. Сделать это нужно сегодня же вечером. Пока отдыхай, набирайся сил. Вечером, как стемнеет, мы с Сергеем зайдем за тобой.

Как было условлено, вечером, втроем, мы отправились по подсказанному тетей Шурой адресу. Пока мы шли, Николай объяснил план действий. Я только должен был вызвать доносчика из дома, остальное они брали на себя. Я предложил разыграть роль связного жандармерии: скажу, что его вызывают. Ведь в жандармерии он видел меня беседующим с гауптманом, даже жующим бутерброд в его присутствии.

Николай и Сергей согласились с моим предложением.

Не знаю почему, но у меня отлегло от сердца. Вся ночь и следующий день ушли на перебазирование. Нужно было срочно съезжать из дома, выслеженного доносчиком. Только вечером, и то ненадолго, появился Николай. Он принес еду и несколько немецких документов для перевода, а также захватил фотоснимки базарной площади с виселицей. Снимки запечатлели момент казни советских граждан в первые дни оккупации. Фотографировал Николай сам из окна дома.

В связи с перебазированием, связь с центром у подпольщиков временно нарушилась. Надо было подождать, когда она будет восстановлена, и определится моя дальнейшая участь.

9. Облава и снова побег

Уже на следующий день, во время кратковременной вылазки мы с Сергеем попали в облаву. Уйти не удалось. Началась поголовная проверка документов. Сергея отпустили, а таких, как я, без документов, задержали. Сергей ничем не мог мне помочь. Больше всего я боялся, что меня опознают жандармы. Нас заперли в большом сарае возле железной дороги. Все уже знали о предстоящей отправке на работу в неметчину. Некоторые не скрывали своего намерения бежать. Это совпадало с моим желанием. Решили держаться вместе. На вторые сутки ворота открыли, и нас привели на вокзал, где уже стоял товарный состав. Большая часть вагонов была заполнена людьми, забранными, как выяснилось, из прилегающих к городу сел и деревень. Многие имели при себе кое-какие вещи и продукты на дорогу, и только мы, взятые при облаве, были налегке.

Кругом стоял шум. Одни плакали и причитали, другие пришли с узелками, чтобы передать их отъезжающим. Толпу провожающих сдерживала цепочка солдат и полицаев. В последний момент, перед тем как началась погрузка, в толпе провожающих появился Сергей. Он подал знак. Я приблизился к цепочке и поймал брошенный им небольшой сверток. Развернуть его не успел. Началась посадка. Прежде чем запустить нас в вагоны, каждого обыскали. Пришлось развернуть сверток. В нем были продукты на дорогу и коротенькая записка. Хотел спрятать ее, но не успел. Полицай прочел и, к моему удивлению, вернул. В записке пожелание доброго пути и привет от незнакомой девушки. Ничего не поняв, я сунул записку в карман.

Нашей, сговорившейся бежать, пятерке, удалось попасть в один вагон и занять места на верхних нарах у люка. Как только двери вагона закрылись, я достал записку. Еще раз перечитал ее и тут вспомнил о приеме тайнописи, с которым меня ознакомил Николай. Этот простой способ не требовал специальных составов. Нужны только два листка бумаги, зеркало или кусок стекла и карандаш. Один из листов смачиваешь в воде, накладываешь на зеркало (или стекло), сверху кладешь сухой лист и на нем карандашом пишешь с нажимом нужный текст. На нижнем влажном листе остается оттиск написанного. Верхний лист уничтожаешь, а нижнему даешь просохнуть. Оттиск делается невидимым. На высохшем листке пишешь любой, ничего не значащий текст. Для прочтения скрытого текста достаточно увлажнить листок. Что я незамедлительно и сделал — провел языком по строчкам. Из записки следовало, что я должен проникнуть в центр военной промышленности Германии, в город Эссен. Обосноваться там и дать о себе знать любым способом по указанному в записке адресу. Я воспринял содержание текста как задание Центра, полученное подпольщиками в последний момент. Хотя не уверен, что именно все так и было. Впрочем, риск для Центра невелик, а перспектива получения разведданных в случае, если мне удастся проникнуть на военные заводы Круппа, — весьма заманчива. Так или иначе, начиналась настоящая работа.

Итак, надо было сделать выбор: бежать из эшелона и добираться в Эссен самостоятельно или остаться и ехать вместе со всеми в Германию, а там постараться попасть в нужный мне город. В пользу второго варианта была надежная и быстрая доставка за «казенный счет». Но при этом можно было угодить и в концлагерь при шахте или руднике, в противоположной от Эссена части Германии. А оттуда уже дороги назад не будет. Решил бежать вместе с товарищами, тем более что отказ от побега был бы расценен как малодушие и предательство. А это было, пожалуй, самым веским аргументом. За чтением записки и размышлениями даже не заметил, как поезд тронулся.

Мы обсудили с товарищами возможные варианты побега и решили: лучше всего бежать через люк. Но для того чтобы открыть его изнутри, нужно прорезать дощатую обшивку вокруг двух болтов, удерживающих стальную крышку люка. К счастью, одному из нас удалось припрятать обломок ножовочного полотна.

Как только все уснули, мы принялись за работу. Обломок ножовки обернули тряпкой, чтобы не резало руку. Работали, лежа на спине или на боку, и только во время движения поезда.

К исходу первой ночи, сменяя друг друга, едва осилили половину толщины обшивки, а на ладонях уже вздулись волдыри. Только к середине второй ночи образовалась небольшая щель вокруг болта. Днем работу прекращали и только с наступлением ночи снова брались за дело. Лишь на третью ночь наконец одолели обшивку вокруг второго болта. Люк свободно открылся.

Сборы были недолгими. Обитатели вагона спали крепким предутренним сном. Из открытого люка потянуло сыростью. Моросил дождь. На еще темном небе не видно ни луны, ни звезд. Это было нам на руку. Вот только поезд шел слишком быстро. Было бы совсем некстати после стольких стараний сломать себе шею. Ведь люк находился у самой крыши вагона. Но медлить нельзя. Ночь подходила к концу.

Мы сгрудились у люка в нерешительности. И вот тогда быстрый и смелый Керим, тот, что сумел пронести обломок ножовки, снял с шеи шарф, привязал его к крышке люка и ловким движением скользнул в проем. Он спускался вниз, перебирая руками по шарфу. Еще мгновение и, оттолкнувшись от вагона, исчез в темноте. Вслед за Керимом в люк пролез я. Встречный поток воздуха обрушился на меня, стараясь оторвать от шарфа. Я повис, не в силах разжать пальцы. Вверху из люка выглядывали напряженные лица товарищей, внизу громыхали колеса. Захотелось вернуться обратно на нары, в обжитое тепло вагона. Но это состояние безволия продолжалось недолго. Я спустился ниже. Уже можно было различить мелькание шпал соседнего пути, они сливались в сплошную серую дорожку, разрезанную двумя уходящими вдаль рельсами. Вот и конец шарфа. Ноги оказались на уровне колес. Движением воздуха меня развернуло спиной вперед и тянуло под колеса. Пришлось подтянуться немного обратно, вверх. Только теперь, получив опору для ног, смог развернуться. С силой оттолкнулся от вагона и разжал пальцы...

На земле несколько раз перевернулся и ударился обо что-то твердое. Первое, что увидел, придя в себя, были удаляющиеся красные огни последнего вагона. Я лежал на рельсах возле стрелки и не мог пошевельнуться от боли. Начинало светать.

Оставаться на рельсах было нельзя, и это заставило отползти в сторону. Здесь и нашел меня путевой обходчик. Сказал ему, что сорвался случайно с подножки поезда. Пока он возился со мной, помогал подняться на ноги, возле нас остановилась дрезина, с двумя немецкими солдатами. Они, ни о чем не спрашивая, посадили меня на дрезину и отвезли в лагерь недалеко от вокзала. Это был город Перемышль.

На большой территории за колючей оградой было собрано много мужчин и женщин. Здесь, на утрамбованной тысячами ног голой земле, я проспал до вечера. Боль немного утихла, и я смог подняться. С радостью убедился, что кости целы. До темноты бродил по лагерю, заглядывал во все уголки в надежде увидеть кого-либо из товарищей по побегу, но тщетно. Подошел какой-то парень и заговорил с сильным нерусским акцентом. Он рассказал, что вчера отсюда несколько партий фашисты отправили в душегубку, а затем сожгли в крематории. Ни одному человеку не удалось спастись. Он предлагал этой ночью совершить побег всем лагерем. Его план был явно нереальным и мог привести только к гибели многих людей. Да и сам он не внушал доверия. Кроме того, к чему бы немцам, нуждающимся в рабочей силе, уничтожать здоровых людей.

Рано утром все были разбужены криками полицаев. Они уже успели отделить большую группу мужчин. Раздалась команда:

— С вещами, становись!

Тех, кто пытался вырваться из оцепления и скрыться в общей массе, охранники тут же отбрасывали обратно, награждали ударами палок. Видимо, слух о душегубке успел распространиться по лагерю. За воротами конвой отсчитывал пятерки. Оказавшись в группе отобранных, мне ничего не оставалось, как стать в строй. Нас повели в сопровождении конвоя с овчарками. Люди шли, обреченно понурив головы. У некоторых подкашивались ноги. Одни вспоминали молитвы, другие плакали или проклинали фашистов.

Впереди показалось мрачное одноэтажное здание. Над ним возвышалась кирпичная труба. Из нее шел густой дым. По колонне пробежал ропот. Люди замедлили шаг. Конвою стоило больших усилий с помощью овчарок загнать всех внутрь. Мы оказались в довольно просторном помещении. Посредине стояли два решетчатых контейнера на колесах. Всем приказали раздеться догола и сложить одежду в контейнеры. Затем нас перегнали в другое помещение с бетонными скамьями. Над головами несколько рядов труб. Все замерли в ожидании, что вот-вот послышится шипение газа... Действительно, в трубах что-то зашипело, но вместо газа Из множества мелких отверстий полились струи теплой воды...

Из бани нас повели на вокзал и сразу же погрузили в товарные вагоны с решетками на открытых люках и конвоем в каждом вагоне.

Поезд шел всю ночь, а утром, когда мы проснулись, сразу почувствовали, что едем уже по территории Германии. Мы проезжали мимо селений с аккуратными домиками. Их красные черепичные крыши среди зелени деревьев торчали, словно подосиновики в траве. Поля четко расчерчены на аккуратные прямоугольники разных размеров и оттенков. Часто встречались многочисленные стада коров и овец. Все здесь говорило о благополучии, ничем не напоминая о войне. Мы были в пути уже вторые сутки. Останавливались редко и только на перегонах, минуя станции. Но вот поезд подошел к вокзалу небольшого городка. Заметно было, что здесь нас ждали. На платформе, на равных расстояниях по ее длине, были расставлены столы с множеством бумажных кулечков. Возле каждого стола суетились девочки-подростки в форме гитлерюгенда. На перроне столпилось довольно много любопытных. Здесь же стояли несколько человек в коричневой униформе. На рукавах красные повязки с черной свастикой в белом кружке.

Как только поезд остановился, девочки начали подносить к вагонам кулечки. В них оказался вареный картофель. В моем кулечке были три неочищенные холодные картофелины. Я обратил внимание, как девочки передавали кулечки. Они делали это со смесью брезгливости и испуга — боялись, чтобы наши руки не коснулись их рук, словно они имели дело с прокаженными. Протягивали кулек и тут же поспешно отдергивали руку, едва наши пальцы касались кулька. Так с опаской кормят голодных зверей. Если кулек падал на землю, девочки начальственно покрикивали.

Конечным пунктом оказался город Вупперталь. Здесь находился распределительный лагерь, а вернее, базар невольников. Сюда за дармовой рабочей силой съезжались «купцы» — представители фирм, концернов, ведомств. Отсюда людей, вывезенных с оккупированных территорий, развозили в различные районы Германии.

Лагерь состоял из нескольких десятков сборно-щитовых бараков, огороженных колючей проволокой. Бараки были переполнены, и вновь прибывшим пришлось разместиться прямо на асфальте возле бараков. Наступила ночь, угомонились заключенные...

Неожиданно тишину разорвал рев сирен и грохот зениток. Охранники в черной униформе стали палками поднимать нас с асфальта и загонять в набитые до отказа бараки. Им помогали овчарки.

Сирены в эту ночь не умолкали. Едва успевал отзвучать сигнал отбоя, как тишину снова взламывала очередная воздушная тревога, и где-то не очень далеко рвались бомбы. Сам лагерь в эту ночь не бомбили, но я представил, каково должно быть там, в Эссене, в самом центре германской военной промышленности.

С наступлением дня началась распродажа живого товара. Среди покупателей были и бауэры, так здесь называли фермеров. Эти выбирали особенно тщательно. Щупали мускулы, заглядывали в рот. Попасть на ферму к бауэру, где нет ни колючей проволоки, ни жестокого лагерного режима, ни бомбежек, считалось большой удачей. Жизнь на ферме не грозила голодной смертью и имелась реальная возможность для побега. И если пробиться на родину через всю Германию и Польшу представлялось маловероятным, то пробраться, например, во Францию или Бельгию было хотя и сложно, но осуществимо. Словом, жизнь на ферме по сравнению с лагерем казалась почти райской. Когда выяснилось, что бауэры отдают предпочтение семейным парам, многие парни и девушки тут же стали заключать словесные брачные союзы. Но больше всего шансов попасть на ферму давало хотя бы небольшое знание немецкого языка. Владение им предоставляло мне возможность выбора. Соблазн был велик. Но меня интересовал только Эссен и я надеялся, что будут «покупатели» и от Круппа. Чтобы попасть туда, я вслушивался в разговоры охранников между собой. Так я узнал, что на днях ожидается отправка большой партии рабочих-специалистов на заводы Круппа в Эссен. Это было как раз то, что мне требовалось. Чтобы не угодить куда-нибудь еще, забрался в самый дальний угол барака и решил не попадаться никому на глаза. Но вскоре меня разыскали мать и дочь из нашего эшелона. Они знали, что в пути мне пришлось обратиться к охранникам по-немецки, когда потребовалась помощь больному из нашего вагона. Мать предложила «пожениться» с ее дочерью, чтобы всей «семьей» втроем попасть к бауэру на ферму. Женщина вкратце рассказала их историю. Они ленинградки, война застала их на Украине. Эвакуироваться не успели и вот попали под отправку в Германию.

Ферма представлялась им единственным спасением. Мать не сомневалась, что и для меня такой вариант был бы наилучшим. Во время нашего разговора я видел только смущенные глаза девушки. Ее лицо и фигуру скрывал большой старушечий платок. Такой наряд не по сезону показался мне весьма странным, но когда мать сняла с нее платок, стало видно, что маскировка была оправданной. Девушка была очень хороша собой. Она не могла не заметить, какое впечатление произвела на меня, и ответила доброй, застенчивой улыбкой. Она совсем смутилась, когда мать сказала, что не против иметь меня зятем и по-настоящему.

Да, это была ирония судьбы. Я вынужден был отказаться от этого доброго и столь заманчивого предложения и даже не мог объяснить им истинную причину отказа.

Крупповские представители не заставили себя долго ждать. Я назвался электриком, и с сотней токарей, металлургов, химиков, энергетиков был отправлен в Эссен, главный город промышленного Рура и конечную цель моего долгого пути.

10. Эссен, лагерь Кремерплатц

В Эссен состав прибыл в конце дня. Солнце едва проглядывало сквозь серо-багряную пелену, нависшую над бесконечным частоколом больших и малых заводских труб. Поезд свернул с магистрали и дальше продвигался уже по внутризаводской ветке. По обеим сторонам возвышались мрачные, без единого окна, стены производственных корпусов высотой с десяток этажей. Казалось, что мы движемся по дну ущелья между неприступными отвесными скалами. Только вместо голубого неба и чистого горного воздуха это кирпичное ущелье заполнял смрадный чад. Он затруднял дыхание и оставлял во рту кисловатый привкус. Вагоны подогнали почти к самым воротам лагеря, и, как только смолк шум движения, в вагон ворвались лязг и грохот, многократно повторенные гулким эхом. В этой какофонии звуков выделялись мощные периодические удары, похожие на биение сердца огромного чудовища. Удары, от которых вибрировали земля и воздух. Мне почему-то представился невероятно больших размеров штамповочный агрегат с пастью, как у чудовища. В нее заталкивались движущиеся по конвейеру огромные раскаленные стальные чушки. Удар, и вместо чушки из пасти выскакивал готовый танк, ощетиненный пушками и пулеметами. Удар — танк, удар — танк...

И хотя это было лишь плодом воображения, но я ощущал, что каждый такой удар здесь отзывался разрушениями и смертью на Востоке, на моей многострадальной родине.

Надо было остановить этот поток или хотя бы нарушить его непрерывность. Но ведь для этого нужно было пробить мощный многоступенчатый оборонительный заслон из охранных служб, таких, как СД, СА, СС и уж, конечно, гестапо и контрразведка. Легко сказать, но как это сделать?

Еще не совсем сознавая всей сложности предстоящего, я понимал, что плохо подготовлен для решения таких задач. Если б не война и не случайные обстоятельства, никогда не решился бы взять на себя такую несвойственную моей натуре роль. Поспешная, а затем и вовсе прерванная подготовка при штабе армии больше годилась для действий в оперативном, а не глубоком тылу противника.

Сейчас, перед воротами Эссенского лагеря, я ощутил себя слабым и беззащитным, окруженным враждебными мне людьми и грохочущими машинами.

Лагерь, куда нас привезли, размещался на сравнительно небольшом заасфальтированном многоугольнике, зажатом между глухими стенами производственных зданий и бетонной эстакадой железнодорожной магистрали. Внутри несколько одноэтажных щитовых бараков. К лагерю примыкало двухэтажное каменное здание. В нем, как выяснилось позже, находились администрация и охрана. В подвале — карцер и помещение, где совершались экзекуции. По углам многоугольника сторожевые вышки с пулеметами.

Из-за проволоки смотрели изможденные, худые лица, похожие на серые маски. В потухших глазах не было даже любопытства. На всех одинаковая лагерная одежда с нашивкой «OST» на груди. Казалось, за проволокой не люди, а тени. Между ними, не спеша, расхаживали рослые охранники в черной униформе, с резиновыми палками в руках. Еще несколько шагов и ворота закроются за нами. Для многих возможно навсегда.

Итак, через двадцать дней после получения, первая часть задания — пробраться в Эссен — выполнена. Теперь нужно найти способ сообщить о своем местонахождении.

После регистрации каждому был присвоен личный номер. Он был вместо имени и фамилии. Таким же номером обозначалось место на нарах. Выбирать себе соседа и меняться местами не разрешалось. Каждый был обязан строго соблюдать установленный режим. Малейшее нарушение наказывалось ударами резиновыми палками.

Как и все, я получил лагерную куртку с нашивкой «OST». Знание немецкого языка пока решил не раскрывать...

Те, кто попал в этот лагерь, имели преимущество перед теми, кто оказался в Освенциме, Дохау или других лагерях массового уничтожения. Наш лагерь обслуживал военные заводы Круппа. Администрация была заинтересована не только в том, чтобы выжать как можно больше из остарбайтеров (восточных рабочих), но и сохранить квалифицированную рабочую силу. Питание, хотя и скудное, все же умирать не давало.

Нас не стригли наголо, не облачали в полосатую арестантскую форму. Работа на заводах, даже во вредных цехах, все-таки была легче, чем в каменоломнях или рудниках. Однако режим здесь был исключительно жестким. За малейшее нарушение — наказание, а за саботаж, диверсию или кражу на производстве — скорый суд и расправа. И хотя эти лагеря не нарекли «лагерями смерти», но дело не в названии. Ведь и советские концлагеря почти любовно назывались «исправительно-трудовыми»...

Меня временно оставили электриком при лагере, что совсем не входило в мои расчеты. Вместо того чтобы попасть на один из военных заводов, я должен был безвыходно находиться за колючей проволокой лагеря, расположенного так, что лишь с одной стороны можно было видеть часть улицы, ведущей в город. Другие стороны, как я уже сказал, примыкали к глухим стенам заводских корпусов и к железнодорожной эстакаде. Создавалось ощущение, как будто находишься на дне огромного каменного колодца. Время от времени вверху по эстакаде громыхали эшелоны с вооружением, изготовленным на этих заводах. Чтобы увидеть, что именно везли на платформах, приходилось высоко запрокидывать голову, не без риска получить увесистый удар палкой. Впрочем, большинство узников ходили с постоянно опущенной головой. Их мало что интересовало. Большинство думало о том, как найти хоть что-нибудь пожевать.

Пребывание за колючей проволокой особенно тяжело и томительно в первые дни. Со временем к проволоке и к сторожевым вышкам привыкаешь. Суживается круг желаний. Жизнь идет от сигнала до сигнала. Сигнал — подъем, сигнал — на работу, сигнал — принятие пищи. Это самый желанный сигнал, потому что из всех лагерных желаний на первом месте несбыточная мечта — утолить голод. Вот и сейчас барак притих в ожидании...

Наконец долгожданный сигнал. Выстраиваемся с мисками. Сегодня на ужин «киршензуппе» (вишневый суп). Каждый получает черпак мутной розоватой похлебки. Вода и в ней косточки от вишен, аккуратно очищенных, без мякоти. Скорее всего отходы от производства повидла. Для такого супа ложка не нужна. Больше на ужин ничего не положено. Хлеб — смесь опилок и отрубей, выдается один раз в день. От такой кормежки быстро останутся кожа да кости. Только подумал об этом, слышу обращенные ко мне слова:

— Не продадите ли вы свои косточки?..

— Что?! — не сразу догадался, что имеются в виду не мои, а вишневые косточки...

Оказывается эти косточки, которые считаются несъедобными, являлись не только пищей, но и служили предметом торговли и мены. Одни их проглатывали, как говорится «живьем», другие раскалывали камнем, извлекая ядра. Кучку зернышек можно было обменять на сигареты или продать за несколько пфеннигов. Сосед по столу — инженер-химик поругал за то, что отдал косточки даром. Здесь у Круппа он работал в химической лаборатории. Понимая, что сведения о ведущихся в лаборатории исследованиях могут пригодиться, решил поддерживать с ним дружеские отношения и обещал впредь все косточки отдавать только ему.

Как ни тягостно было все время находиться внутри лагеря, вскоре обнаружились серьезные преимущества моего положения. Благодаря нескольким карандашным портретам лагерных охранников, сделанным мною по памяти, немцы сразу оценили мои художественные способности (еще бы — ведь сам Адольф Гитлер когда-то хотел стать художником!). Последовали заказы от лагерной администрации.

Осмелев, я сказал, что необходимы краски, кисти, холст...

Хитрость удалась: представилась возможность выходить в город — сначала в сопровождении охранника, а потом и самостоятельно. Видно так уж повелось, что в людях просыпается неуемная любовь к живописи и графике, когда «шедевры» с изображением их физиономий достаются им бесплатно. Самостоятельный выход в город стал возможным еще и потому, что я «выказал незаурядные способности* (так полагало лагерное начальство) в одолении немецкого языка. Правда, и в этом приходилось себя сдерживать, чтобы не попасть в штат лагерных переводчиков.

Больше всего запомнилось первое посещение города. Как война кажется чем-то противоестественным после мирной жизни, так и обычный, еще сравнительно мало тронутый войной город удивлял после фронта, плена, подвалов, казематов и лагерей. Люди, обыкновенные нормальные люди спешили по своим делам, дзинькали трамваи, работали магазины...

Вместе с сопровождающим мы сели в трамвай и отправились разыскивать все, что требовалось для рисования и живописи.

Окраины Эссена были застроены одно-двухэтажными коттеджами. Все они имели одинаковые двускатные черепичные крыши. Правда, их тональность менялась от темно-коричневой, почти черной близ заводов, до ярко-красной по мере удаления от них. Над невысокими домами возвышались готические шпили соборов. Я попросил сопровождающего — добродушного, уже не молодого немца — зайти в один из них.

Никогда прежде я не был в костеле. Органная музыка, прихожане, сидящие на длинных узких скамейках, похожих на школьные парты, строгий по сравнению с православными церквами интерьер — все это тоже было непривычно. Но больше всего поражал в городе сам мирный уклад жизни, хотя уже имелись разрушения от воздушных налетов. Нам попалось несколько домов, у которых взрывной волной сбросило черепицу с крыши. Над домом возвышался только скелет стропил с редкой обрешеткой. Это смотрелось как-то странно еще и потому, что почти все фасады были увиты вьющимися растениями. Нередко увиты настолько плотно, что трудно было даже определить из чего сделаны стены. Такие строения походили на старинные перевернутые остовы парусных кораблей или заброшенные замки.

На одной из улиц я чуть не налетел на человека, одетого в черный костюм, с черной плюшевой шапочкой на голове и специальным инструментом, который не спутаешь ни с каким другим. Это был трубочист. А встреча с ним, как помнилось еще из детских книжек, означала удачу и исполнение желаний...

Мы дошли до базарной площади. Здесь работали аттракционы. Под музыку взрослые и дети кружились на карусели. Вокруг нее почему-то не было никакого ограждения, даже маленького барьерчика. Подумалось, что сейчас какого-нибудь подвыпившего зеваку или, не дай Бог, ребенка зацепят пролетающие в считанных сантиметрах от толпы колесницы. Но этого не происходило. Да и подвыпивших не было видно.

Первые выходы в Эссен остались в памяти немногими отрывочными эпизодами. Мысль напряженно работала в одном направлении: как связаться с товарищами в Сумах?

Мы купили необходимые художественные принадлежности и направились к трамвайной остановке: время свободы подходило к концу. Но мой сопровождающий, видя, что город не произвел на меня особого впечатления, решил показать еще одну достопримечательность. Он повел меня на узенькую улочку. Кончалась она тупиком, а по обе стороны ее стояли обычные двух-трех-этажные дома. Старый конвоир с помощью жестов и нескольких русских слов пытался объяснить, что хочет показать что-то такое, чего я никогда еще не видел... Но ничего примечательного пока не замечалось, если не считать идущих навстречу мужчин, преимущественно немолодых, среди которых было немало инвалидов в солдатской форме.

Мы прошли еще совсем немного, и я увидел действительно нечто необычное. У подъездов домов стояли женщины. А вот удивительным было то, что каждая была буквально заштукатурена румянами и пудрой. Они зазывали всех желающих развлечься. Всего за пять марок. Едва мы оказались в поле их внимания, как я попал под перекрестный огонь: молодые парни сюда заглядывали, видимо, редко, а постоянными клиентами были пожилые солдаты и калеки.

«Дамы» выставляли напоказ свои прелести, которые и так все были на виду. Я испытывал нечто среднее между отвращением и жалостью к «нещадно эксплуатируемым» женщинам. Наше воспитание дало себя знать! Одна из нимф, приняв мою стойкость за нерешительность, устремилась ко мне, вытянув вперед ладонь с растопыренными пальцами, — это, видимо, был ее привычный жест взбадривания: взъерошить волосы и тем самым сразить клиента!.. Я попытался увернуться от ее натиска, но не тут-то было: грузная красотка, потеряв равновесие, всей тяжестью телес навалилась на меня и к тому же обдала одуряющим запахом своей безудержной косметики. Я еле выбрался из-под нее.

Вокруг раздавались ехидные смешки и патентованные шуточки (я никогда раньше такого от женщин не слыхивал!). Больше всех был доволен мой конвоир...

Чтобы обеспечить себе свободу передвижений и действий, я не жалел времени, выполняя заказы моих охранников. Портреты были до жути фотографичны; я знал, что навсегда теряю стиль и художественное чутье, но им эта фотографичность, похожесть нравилась!

Теперь, когда у меня появилась возможность самостоятельно выходить в город, я отправил с двухнедельным интервалом два письма в Сумы, естественно, без обратного адреса на конверте. В письмах адресованных «любимой девушке», сообщал о своем местонахождении. Но для получения ответа нужен был обратный адрес надежного человека в городе.

Во время одного из посещений магазина художественных принадлежностей мое внимание привлек посетитель, объяснявшийся, как показалось, с явно русским произношением. Я не ошибся: посетитель оказался русским эмигрантом. Глеб Александрович Скворцов эмигрировал из России в конце гражданской войны. Скитался по разным странам и в конце концов поселился в Париже. Там завершил образование, стал инженером-строителем. В Эссен приехал по контракту и уже несколько лет работал в какой-то частной фирме.

Когда он узнал, что я из лагеря, то сразу проявил заметное сочувствие. Такое знакомство было как нельзя кстати. Но вскоре выяснилось, что он бывший белогвардейский офицер.

Пришлось пожалеть, что завязал с ним знакомство. Мое представление о белогвардейцах, основанное на комсомольском воспитании, разумеется, было самым неприязненным. Все же умудренный уже некоторым жизненным опытом, я не стал делать поспешных заключений. Решил получше присмотреться к нему. Тем более что другого варианта не было. Очень скоро пришлось убедиться в хлипкости и ограниченности моих предубеждений. Глеб Александрович проявил себя не только добрым, но и благородным человеком. А главное — человеком слова. Он расходовал на меня почти весь свой карточный паек, нередко оставаясь голодным.

Сначала было как-то неловко принимать его помощь, полагая, что он делает это, замаливая свои белогвардейские грехи перед солдатом Красной Армии. Его благотворительность могла быть вызвана угрызениями совести православного христианина за злодеяния в гражданскую войну. Помните, эти вырезанные на спинах пятиконечные звезды, выколотые штыками глаза!..

Но все старания убедить себя в его белогвардейской лютости, никак не удавались. Его образ и облик не соответствовали такому наработанному стереотипу. Чем больше узнавал его, тем больше убеждался в его душевной глубине и абсолютной порядочности. Во всяком случае облик Скворцова как «белогвардейца» зародил во мне серьезные сомнения в справедливости того, что закладывали в наши головы с самого детства. Действительность вносила серьезные поправки...

В моем осмыслении событий и моделировании предстоящего все больше утверждался аналитический метод. Он помогал мне в поисках истинного смысла этих событий и явлений. Он давал возможность находить выход из сложных, порой безнадежных ситуаций.

Через Скворцова я смог теперь отправить несколько писем в Сумы с обратным адресом. Ответа пришлось ждать довольно долго. Наконец пришло письмо. В нем, за прикрытием обыденных фраз, сообщался пароль для контакта со связником. Когда и как это произойдет, не сообщалось. Оставалось набраться терпения и ждать

Глеб Александрович Скворцов был одним из тех людей, расставание с которыми я пережил с болью и глубоким сожалением.

Откровенно говоря, эта странная, навязанная войной, авантюрная и малость с вывихом работа, была мне совсем не по нутру. И не столько по причине постоянной опасности (к этому можно привыкнуть), сколько из-за внезапных исчезновений: ушел, не простившись, с человеком, который для тебя сделал много хорошего, был открытым и искренним, а ты не имел права ответить ему тем же...

11. Приступить к выполнению

Лагерная охрана относилась к нам по-разному. Одни не выпускали резиновых палок из рук и по малейшему поводу сыпали удары направо и налево. Только держись — не свались. Другие были менее ретивы, а некоторые даже проявляли сочувствие.

К последним относился, например, охранник Гюнтер. Внешне нейтральный, сдержанный, он не только никогда не пускал в ход дубинку, но нередко, если это можно было сделать незаметно, помогал нам.

Еще до знакомства со Скворцовым я попытался осторожно выведать у Гюнтера: можно ли из лагеря отправить письмо на Украину «любимой девушке»? На что он ответил: «Надежды мало, но можно попробовать...»

Тогда я не решился воспользоваться его помощью, хотя он сам через какое-то время напомнил мне об этом. Мне показалось, что он с тех пор присматривается ко мне. Месяца через два, 8 ноября 1942 года, он предложил поработать у него в саду.

— В этом не было ничего необычного. Охранники часто договаривались с начальством и брали по воскресеньям не занятых на производстве рабочих для различных дел дома. Желающих поработать в огороде всегда было много: это обещало хоть какую-то прибавку к голодному лагерному рациону. А потом — возможность выйти за пределы зоны. " •

В воскресенье Гюнтер зашел за мной в барак, и мы отправились к нему. Он жил в небольшом домике на окраине города. Нас встретили его жена и мужчина средних лет — приятель Гюнтера, Эрнст. Втроем мы немного поработали в саду. А потом жена Гюнтера позвала обедать.

Беседа во время обеда была обычной, хотя Эрнст, как бы между прочим, упомянул имя своего тезки Эрнста Тельмана и вскользь нелестно отозвался о его тюремщиках — это было немало!

После обеда он отвел меня в другую комнату, и разговор принял совсем другой оборот. Эрнст назвал слегка искаженный пароль, сообщенный мне в письме из Сум.

Я ни о чем не расспрашивал его. Каждый понимал, что в условиях постоянной слежки и террора лучше было меньше знать о делах и связях другого. Никто не мог быть полностью уверен, что устоит против пыток гестапо...

Несмотря на угрозу смертной казни, время от времени стихийно предпринимались попытки вывода из строя оборудования, инструмента, замены взрывчатки в бомбах и снарядах песком. Как правило, все эти попытки заканчивались жесточайшей расправой. Причем кара ожидала не только исполнителей, но и многих непричастных. После таких попыток и без того жестокий лагерный режим еще больше ужесточался.

Когда стало известно, что я немного печатаю на пишущей машинке, меня определили на должность учетчика лагерного инвентаря и перевели в другой, больший по численности лагерь. Поместили в крохотную каморку на чердаке двухэтажного здания вахштубе. В мою обязанность входил учет мисок, ложек, матрасов, спецодежды и другого инвентаря в нескольких лагерях. Незаметная должность учетчика открывала доступ не только в лагеря, но и на производство.

Контакт с рабочими разных заводов давал возможность сбора сведений о производстве вооружения. Конечно, узнавать что бы то ни было оказалось делом совсем не простым и небезопасным. Любые сведения приходилось добывать по крупицам, ведя отвлеченные разговоры. Иногда собеседник начинал догадываться о смысле моих вопросов и проявлял готовность помочь. Каждый раз в таких случаях приходилось менять тему разговора и избегать дальнейших встреч, чтобы не нарваться на провокатора.

Наряду с довольно пассивной и безропотной массой в нашем лагере была небольшая группа активных людей. Они старались поддерживать друг друга, не унижались ради дополнительной порции похлебки, не выпрашивали у охранников недокуренных сигарет, держались с достоинством. Я замечал, что при каждом удобном случае они пытались как-то расшевелить остальных, подготовить к сопротивлению.

Возможно, кто-то из них догадывался, что я знаю немецкий язык, но по каким-то причинам скрываю это.

Однажды мне пришлось ремонтировать электропроводку в вахштубе. Мое внимание привлек разговор, доносившийся из кабинета коменданта сквозь неплотно прикрытую дверь. В разговоре была упомянута фамилия одного из активистов. Его подозревали в недозволенной заключенным связи с немецкой женщиной и в подготовке к побегу. Из разговора можно было понять, что конкретных доказательств у администрации пока нет. Подозреваемого решили спровоцировать. Я обо всем его предупредил, и расправа не состоялась. После этого мне стали доверять и даже предложили войти в подпольную группу. По совету Эрнста, мне пришлось отклонить это предложение, что, естественно, вызвало недоумение... если не подозрение.

Стало известно, что в одном из цехов начали производство крупнокалиберных снарядов, начиненных отравляющими химическими веществами. Состав ОВ держался в строгом секрете. В отличие от обычных артиллерийских снарядов эти имели цветные кольцевые полоски в различном цветовом и количественном сочетании — в зависимости от состава и концентрации отравляющего вещества.

Через Гюнтера Эрнст поручил мне собрать сведения об этой ядовитой начинке. Тут-то и пригодилось мое знакомство с инженером-химиком, бывшим моим соседом по нарам и столу. Он был единственным из лагерников, кто имел отношение к разработке новых химических веществ. Мне было известно, что немцы ценили его, как специалиста. Он пользовался некоторыми привилегиями, но и повышенным вниманием со стороны охранной службы. Это осложняло мою задачу и требовало большой осторожности. Павел Алексеевич, или «доктор», как звали его немцы, был скрытен и подозрителен. С товарищами по лагерю старался общаться как можно меньше, друзей не имел. Ко мне он почему-то проявлял некоторую благожелательность. Причиной этому, вероятно, были мои вишневые косточки и неподдельный интерес к его любимой химии и к знаниям вообще. Раньше, когда наши места в столовой и на нарах были рядом, мы часто беседовали на научные темы. Теперь это было более чем кстати. Чувствовалось, что «доктор» любил свою профессию и говорил о ней с увлечением. Надо было только незаметно перевести разговор на конкретные детали. К сожалению, «доктор» имел только косвенное отношение к химическим секретам немцев. И все же кое-что о составе начинки снарядов и бомб через него удалось установить.

Собранные сведения я передавал Эрнсту. Не знаю, были ли они достаточными и какие меры еще принимались дополнительно. Так или иначе состав был раскрыт, и гитлеровцы не применили это химическое оружие.

Благодаря контакту с рабочими разных цехов и заводов я имел теперь общую картину производства вооружения в главной кузнице фашистского рейха.

Отсюда, с заводов Круппа, на Восточный фронт шел непрерывный поток оружия. Танки, пушки, самолеты, мины, снаряды... Даже железные кресты всех степеней и солдатские пряжки с надписью «С нами Бог» штамповались из той же крупповской стали. Авиация наших союзников уже не раз сбрасывала бомбы на жилые кварталы города и лагеря иностранных рабочих, но заводы пока оставались нетронутыми и продолжали работать на полную мощность.

Накануне нового, 1943 іида Эрнст сообщил, чю вскоре ожидается мощный ночной налет авиации союзников на весь промышленный комплекс Рура и что нужно вывести из строя противопожарную систему крупповских заводов. Причем, чтобы не выдать себя предварительными действиями, сделать это нужно не заранее, а во время воздушного налета, когда охрана попрячется в бомбоубежищах.

Началась напряженная подготовительная работа. Она требовала большой осторожности и изобретательности. Дополнительно была составлена схема размещения складов взрывоопасных и горючих материалов с тем, чтобы ликвидировать их, если они уцелеют при бомбежке.

Гюнтеру удалось отыскать человека, знавшего крупповскую противопожарную систему. С его помощью были намечены наиболее уязвимые и доступные узлы. В мою задачу входило уточнение схемы по цехам. Помимо опроса рабочих иногда удавалось самому побывать на объектах. Не обошлось без опасного инцидента. Один из наших рабочих, судя по всему, догадался о нашем плане и начал активно действовать по собственной инициативе. При очередном моем посещении он улучил момент и продемонстрировал результаты своего труда: брандспойты с забитыми каналами, заклиненные водопроводные задвижки и вентили, проколотые пожарные рукава... С большим трудом удалось урезонить его, объяснив всю вредоносность этой затеи. Такая самодеятельность могла напрочь погубить весь намеченный план. Активист пообещал угомониться и ждать.

Для выполнения всего, что было намечено, требовалось немало верных людей. Эрнст не разрешил привлекать к этой работе остарбайтеров из нашего лагеря. Он сам занялся созданием подрывных групп из надежных, антифашистски настроенных рабочих. Каждый был тщательно подготовлен и проинструктирован. Им предстояло действовать в тот момент, когда начнут рваться бомбы, рушиться стены и перекрытия.

Эрнст настоял на том, чтобы я занимался только подготовительной работой, тем более что покидать лагерь и посещать цеха я мог только днем.

И вот этот долгожданный час наступил.

Январским вечером 1943 года, вскоре после того как конвой развел по цехам ночную смену, раздался сигнал тревоги. В последние дни «алярм» (прерывистый вой сирен) звучал почти каждый вечер, но обычно это были ложные тревоги. На крупповские заводы пока все еще не упала ни одна бомба. Вот и сегодня где-то вдалеке постреляли зенитки, затем все стихло. Видимо, это была очередная ложная тревога. А я все еще напряженно ждал... Прозвучал отбой воздушной тревоги, вскоре и лагерный отбой. Надзиратели загнали всех в бараки, заперли двери и ушли спать. Осталась только охрана на вышках. В наступившей ночи еще отчетливее раздавался лязг и скрежет грандиозной кузницы оружия. Через ровные промежутки времени небо озарялось красноватым светом: из мартенов выпускали очередную плавку стали.

Вдруг почти одновременно небо с разных сторон разрезали яркие голубые ножи прожекторов. Истошно взвыли сирены. Отдаленным громом ударили зенитки, сначала дальние, а вслед за ними и те, что были совсем рядом. Непрерывный грохот многочисленных зенитных орудий и необычно мощный, нарастающий рокот моторов в вышине были не похожи на то, что приходилось слышать раньше. Я вылез на крышу и оцепенел от увиденного. На большой высоте по безоблачному зимнему ночному небу, стройно надвигалась армада, состоявшая из многих сотен самолетов. Бомбардировщики шли, не меняя курса, невзирая ни на слепящий свет прожекторов, ни на плотную завесу зенитного огня. Такое зрелище я видел впервые, хотя и пережил множество воздушных налетов. Таким оно и осталось в моей памяти, наверное, навсегда и до сих пор все еще продолжает являться во сне, воскрешая ликующий ужас той январской ночи.

Некоторое время я еще оставался на крыше. Подумал: а не пролетят ли бомбардировщики мимо? Показалось, что для бомбометания слишком большой была высота. Но когда понял, что вся эта лавина движется прямо на нас, — мне стало жутко. Только теперь дошло до сознания, что надвигается и наша погибель.

Я быстро спустился вниз. На площадке перед бараками собралось несколько человек лагерной обслуги. Все, как зачарованные, стояли, задрав головы вверх. Никто до сих пор не видел такого количества самолетов и такой фантастической световой феерии.

12. Уничтожение

Рокот тысячи моторов сливался в единый звенящий звук и с высоты спускался на землю всепоглощающим потоком. Но вот сквозь него пробился едва различимый шелест. В одно мгновение он перешел в сплошной вой и свист. Все бросились в небольшую траншею между бараками. Первая волна бомбардировщиков сбросила зажигательные бомбы — шестигранные стержни, длиной в метр, начиненные фосфорной, самовозгорающейся смесью. Их было такое множество, что они напоминали струи сплошного ливня или града. В нашей траншее прямыми попаданиями ранило несколько человек. Одному, рядом со мной, «зажигалка» угодила в плечо и почти оторвала руку. У другого застряла в пояснице. Горела одежда, горел асфальт, заполыхали бараки и заводские корпуса. Только начали перевязывать раненых, как снова послышался вой, и все кругом затряслось, закачалось и потонуло в страшном грохоте разрывов фугасных бомб и свисте осколков. Взрывом бомбы ближайшая к нам сторожевая вышка была превращена в груду щепы. На других вышках охранников как ветром сдуло. Едва затихли эти разрывы, как снова послышался вой, а точнее, рев, не похожий на обычный звук падавших бомб. Это были так называемые «воздушные мины». Взрывы сопровождались воздушной волной огромной силы. Этой волной были практически сметены остатки пылающих бараков. А в вышине надвигалась новая волна «летающих крепостей». Все кругом было охвачено пламенем. Нестерпимый жар и дым затрудняли дыхание, у людей изо рта и ушей текла кровь. Ничему живому в этом аду не оставалось места. Но это было еще не все. Над морем огня, бушующем на земле, в вышине вдруг появилось пламя. Казалось, теперь вспыхнуло само небо. Огненное покрывало из горящего голубым пламенем жидкого фосфора устремилось вниз, чтобы слиться с огнем на земле. Это было уже за пределом того, что может ощутить и вынести нормальный человек, а потому дальше воспринималось уже как что-то потустороннее, апокалиптическое. Теперь можно было бы сказать: «Я видел конец света».

Удалялся гул моторов, глухо молчали зенитки. Только ревело и неистовствовало вселенское пламя. Ночь и зимняя стужа растопились в этом море огня. Все смешалось — и время года, и время суток... Горели стены траншеи, тлела одежда на еще живых и на трупах.

Карабкаясь по обломкам и телам, я выбрался из траншеи и через догоравшую проходную побрел за пределы несуществующего больше лагеря. В ушах звенело, во рту стоял вкус крови, кашель раздирал грудь. Хотел бежать из этого ада, но вспомнил о товарищах из подрывных групп, об Эрнсте... И вместо того чтобы уйти, ноги сами повернули к горящим заводским цехам. Впереди стояла сплошная стена огня. Асфальт был покрыт слоем застывшего фосфора, который тут же воспламенялся снова, как только его касалась подошва ботинка. Стоило остановиться, и ноги охватывало синеватое пламя. Осторожно продвигаясь вперед, я старался держаться середины проезда, где жар от пылавших по обеим сторонам заводских зданий ощущался слабее.

Хотя бомбардировщики давно улетели, но все еще раздавались взрывы. Никто не боролся с огнем, не видно было ни одной струи воды, ни одного действующего брандспойта. Словно все пересохло в этом мире. Снова подумал об Эрнсте, и тревожное предчувствие захолонуло душу, я ускорил шаги, и вдруг лицо опалило нестерпимо ярким выбросом огня. Чем-то сильно резануло по голове. На левый глаз опустилась красная марлевая пелена — мешала смотреть. Хотел отвести ее в сторону, но понял, что это кровь...

Только под утро, сам не знаю как, дотащился я до дома Гюнтера. Здесь меня ждало ужасное известие... Вместе с подрывной группой погиб Эрнст.

Оборвалась жизнь товарища и друга. Оборвалась вместе с его жизнью моя ненадежная связь с Родиной.

Несколько суток после налета пламя уничтожало то, что не разрушили бомбы. Наш лагерь был также полностью уничтожен. Большая часть людей, запертых в деревянных бараках, погибла. Остальные разбежались. В городе, недавно еще почти не тронутом войной, теперь превращенном в руины, воцарились ужас и хаос. Спасательные команды не успевали откапывать заживо погребенных. Особенно сильными были разрушения от воздушных мин. В отличие от обычных фугасных бомб, эта смертоносная новинка не крошила стены и перекрытия, а опрокидывала целые кварталы многоэтажных домов. И чтобы извлечь людей из подвалов, сначала надо было подорвать огромные куски стен. Чаще всего в подвалах мало кто оставался в живых. Воздушной волной огромной силы разрывало легкие, и люди умирали, захлебываясь собственной кровью.

По городу бродили непривычно растерянные гестаповцы. Искали разбежавшихся из лагерей, допрашивали рабочих, пытались найти виновников вывода из строя противопожарной системы. Оставаться в Эссене значило подвергать риску тех, кто помогал мне. Да и делать здесь больше было нечего. Военная промышленность Круппа практически прекратила свое существование.

В штабе подпольщиков решали куда меня лучше перебросить, во Францию или Австрию[9].

Сначала я скрывался в доме Гюнтера, потом меня переправили к его знакомой, фрау Тишлер. Эта пожилая женщина потеряла на войне и мужа, и сына.

Благодаря ее материнской заботе я начал быстро поправляться, затягивалась рана на голове, да и нормальное питание восстанавливало силы. Не принимая возражений, фрау Тишлер предоставила в полное мое распоряжение комнату сына и его обширный гардероб. Многие из вещей были ни разу не надеваны. Судя по размеру, рост ее сына и комплекция совпадали с моими. Я оказался полностью экипирован. Такого количества рубашек, галстуков, обуви у меня еще никогда не было. А после трех лет почти не сменяемого, а на фронте и не снимаемого военного, обмундирования, а потом и одинаковой для всех лагерной униформы, к такому обилию и разнообразию одежды надо было еще привыкнуть. Иногда по просьбе фрау Тишлер я сопровождал ее на прогулках. В добротном костюме, шляпе, в солнцезащитных очках, с перекинутым через плечо плащом и с тростью я бы и сам себя не узнал. Прохожие, очевидно, принимали меня за ее сына. Впрочем, как утверждала фрау Тишлер и свидетельствовали фотографии, сходство действительно было.

Я написал его портрет. Это очень растрогали фрау Тишлер. Она стала называть меня «маин зон» (мой сын). Портрет был помещен в рамку и повешен на самом почетном месте.

От фрау Тишлер я узнал, что на одном из здешних кладбищ похоронены русские военнопленные Первой мировой войны. Мне захотелось посетить их могилы. Незадолго перед моим отъездом мы с фрау Тишлер отправились на это кладбище. По иронии судьбы, оно находилось рядом с загородной резиденцией династии Круппов, известной, как «вилла Хюгель». Сам основатель династии уже давно отбыл в «лучший мир», и его преемником стал зять, фон Боллен. Вилла, трехэтажное здание старинной постройки, была огорожена невысокой легкой оградой. А рядом — недлинный ряд могил — фамильное кладбище. В конце его я увидел то, что искал. На надгробных каменных досках четырех или пяти крайних могил можно было разобрать наполовину стертые имена и фамилии русских, похороненных здесь в 1915—1916 годах. К сожалению, запомнилось лишь одно из них — Иван Хоробров.

Трудно было поверить, что такое почтение к усопшим врагам могло быть в Германии всего лишь четверть века назад. В эту войну от сотен тысяч пленных, умерших в фашистских лагерях, оставался лишь пепел. И больше ничего.

Прежде чем покинуть поверженный в руины промышленный Эссен, я решил еще раз взглянуть на это гигантское пепелище. И, конечно, на то место, где находился наш лагерь, где я чудом уцелел во время январской бомбежки. Поскольку трамвайное движение не было восстановлено, я рискнул отправиться туда на велосипеде.

Картина, которая представилась мне, напоминала мертвую зону. Справа и слева, там, где в ту ночь все горело и взрывалось, теперь возвышались горы битого кирпича, обломки бетона и искореженного металла. Не видно было ни одного уцелевшего здания. И никого, кто пытался бы расчистить завалы. Все как будто бы вымерло. Лавируя между развалинами и обломками, я добрался до места, где был наш лагерь, и не увидел ничего, кроме тех же руин и торчащих из них обугленных досок. Такие же руины виднелись на месте, где стояли заводские корпуса и где меня ранило в голову. Немного отдохнув, я отправился в обратный путь. Проезжая перекресток, неожиданно для себя свернул налево (будто кто-то за меня повернул руль). Проехал немного и сообразил, что надо было двигаться прямо, никуда не сворачивая. Едва успел развернуться и поехать обратно, как услышал сильный взрыв. Подкатил к перекрестку и увидел, что улица, по которой должен был ехать, заполнена дымом и пылью — взорвался «блиндгенгер» (авиационная бомба замедленного действия). Неизвестно откуда возникший полицейский устанавливал ограждение вокруг огромной воронки... Кто дернул меня за руку? Почему я повернул влево и не поехал прямо на взрыв?..

Иногда меня навещал Гюнтер. Во время одной из встреч он сообщил, что решено направить меня в Вену. У товарищей из эссенского подполья установились контакты с одной из групп австрийского движения Сопротивления.

Я не стал расспрашивать Гюнтера, было ли это решение согласовано с нашим разведцентром, связь с которым прервалась после гибели Эрнста. Здесь, в условиях жесточайшей конспирации, задавать вопросы было не принято.

Гюнтер передал мне документы на имя Вальдемара Витвера, демобилизованного из вермахта по ранению, и письмо на бланке гауляйтера Рура в управление высшими учебными заведениями Вены с ходатайством о поступлении на архитектурный факультет Высшей технической школы. При этом он пояснил, что версия о переезде в Вену для учебы представлялась моим товарищам достаточно правдоподобной, а положение студента давало некоторую свободу действий. Справка о демобилизации из вермахта подтверждалась действительными ранениями, а заметный шрам на голове позволял затягивать паузы при разговоре, как это бывает у контуженных, давала возможность в случае необходимости ссылаться на провалы в памяти.

Кроме документов и железнодорожного билета Эсен—Вена, Гюнтер устно передал содержание моей легенды, которую я должен был хорошо запомнить.

Фрау Тишлер и слышать не хотела о моем отъезде, но война продолжалась и я не принадлежал себе.

Апрельским утром 1943 года, с небольшим чемоданом в одной руке и тростью в другой, я подошел к железнодорожному вокзалу. Он чудом уцелел и выглядел довольно странно среди сплошных руин. Прежде чем пройти на перрон, я внимательно осмотрел пространство позади себя, отраженное, как в зеркале, на внутренней стороне плоских стекол моих темных очков. Этот прием давал возможность, почти не поворачивая головы, видеть все, что происходило вокруг. Ничего, похожего на слежку, не обнаружил. Неразрушенное здание вокзала и кусты цветущей сирени казались неестественными среди нагромождений обломков прилегающих зданий. Слабый аромат сирени тонул в отвратительном запахе смеси светильного газа и разлагающихся под руинами трупов.

Поезд Эссен—Вена подошел к платформе точно по расписанию. Немцы по-прежнему были пунктуальны при любых условиях и в любых обстоятельствах. Когда до отправления оставалась минута, еще раз внимательно осмотревшись, я быстро вошел в вагон. В купе двое пассажиров — пожилые супруги. Прошло несколько минут. Они показались бесконечно долгими, а поезд почему-то не отправляли. Задержка заставила насторожиться. От мысли, что дверь купе вот-вот откроется, и явятся гестаповцы, мне стало не по себе. И дверь действительно открылась... В купе вошла миловидная девушка и села на свободное место напротив меня. Наконец поезд тронулся. Я вздохнул с облегчением.

13. Размышления под стук колес

Набирая скорость, экспресс миновал разрушенные городские кварталы, но еще долго не мог выбраться из предместья. Но вот унылый серый пейзаж за окном сменился зеленеющими полями, залитыми утренним солнцем. В купе стало светлее, и на душе тоже. Немолодые супруги тихо переговаривались, не проявляя интереса к попутчикам, девушка нет-нет да поглядывала на меня. Наверное, ей было скучно и она была не прочь скоротать время в беседе. Мне же сейчас больше всего хотелось побыть наедине со своими мыслями, я прикрыл глаза... и вскоре задремал...

Год на фронте, почти в непрерывных боях, выработал привычку крепко спать, не реагируя на канонаду, громкий разговор и шум, но мгновенно просыпаться от звука крадущихся шагов или шепота. Не раз это спасало жизнь.

Забегая вперед расскажу, как однажды — это было уже в 1944 году — я оказался в польском городе Кракове. Сюда, в Краковское воеводство, в местечко Близна, гитлеровцы перебазировали испытательный полигон нового секретного оружия — реактивных снарядов «фау-2», после того как был уничтожен с воздуха полигон в Пенемюнде. По имеющимся данным, эти снаряды Гитлер собирался применить и против нас.

Я имел задание связаться с краковским подпольем и с его помощью собрать сведения об этом сверхсекретном объекте.

Поезд в Краков прибыл утром, а на конспиративную квартиру следовало явиться только вечером. Решил осмотреть город. Случайно разговорился с местной жительницей. Она немного знала немецкий язык, а я столько же польский. Женщина согласилась показать достопримечательности Кракова. День прошел незаметно.

Расставаясь, она объяснила, как добраться в нужный мне окраинный район города, но предупредила, что появление там, особенно вечером, небезопасно. Мне долго пришлось пробираться по узким пустынным улицам, отыскивая нужный адрес. Обращаться с расспросами к редким прохожим не хотелось, да и они, завидя меня, куда-то исчезали. Только к полуночи нашел нужный мне дом. Довольно долго на стук никто не реагировал, а когда мужской голос отозвался, и я назвал пароль по-немецки, дверь долго не открывали и слышно было, как внутри шепчутся. Впустил меня мужчина и тут же закрыл за мной дверь. Я повторил пароль по-польски: «У вас сдается комната для приезжего?» Но ответного пароля: «Сдается, но только на одну ночь», не последовало... Либо не точен был адрес, либо я оказался в ловушке. Мужчина подозрительно меня разглядывал, а затем по требовал паспорт. Его он сунул в карман, а меня молча провел в крохотную каморку с кроватью и исчез, ни слова не говоря. Расстроенный вконец, я прилег на кровать, ломая голову, как выйти из столь затруднительного положения. Ничего не придумал и заснул.

Проснулся от приглушенного шепота за дверью. Было еще темно. Разговаривали двое мужчин. Один говорил по-польски, другой на смеси польского с украинским. Мне сразу все стало ясно: они явились, чтобы прикончить меня и шушукались, как сделать это бесшумно и желательно без крови... Тоже мне «конспираторы», не могли раньше договориться!.. Дверь начала медленно открываться, и, как только в проеме возникли два силуэта, я сказал чисто по-русски:

— Доброе утро, панове! Вы хотели мне что-то сообщить?.. Этого они никак не ожидали. По разговору вечером и по документу они были уверены, что я немец. К тому же приняли меня за гестаповского провокатора, назвавшего старый, не действующий пароль (Вену, как потом выяснилось, не успели предупредить об изменении пароля). Теперь я знал, что не ошибся адресом и мог раскрыть цель своего приезда.

Но все это случилось позже, а сейчас в поезде, по пути в Вену, я проснулся от легкого прикосновения пальцев, поглаживающих мои волосы. Не сразу сообразил, что сижу едва не уткнувшись в колени девушки. В купе мы были одни. Семейная пара, очевидно, вышла раньше. Я поднял голову и извинился за непреднамеренную вольность, объяснив ее усталостью.

— Mir scheint, Sie haben eine Stiirmische Nacht verbracht und ich vollte Sie nicht storen[10], — сказала девушка и сложила ладошки, шутливо изображая монашеское смирение. Это развеселило нас обоих и всю оставшуюся дорогу мы проболтали. Я узнал, что Гертруда ехала домой в Пёльтен, небольшой австрийский город западнее Вены. Путь поезда пролегал вдоль берега Рейна. Затем, словно устав повторять извилины реки, экспресс повернул на юго-восток в Баварию. Он то нырял в тоннели, то преодолевал ущелья на головокружительной высоте по ажурным, не похожим один на другой, почти сказочным виадукам.

Говорят, путешествие по железной дороге отвлекает и успокаивает. Это действительно так. Несколько часов пути позволили освободиться от постоянного ощущения скрытой опасности. Оно не покидало меня с того дня, когда я оказался в тылу врага. На фронте противник перед тобой. Здесь, на чужой земле, кто враг, кто друг сразу не распознаешь и неизвестно, откуда и от кого ждать удара. Даже ночь не приносила покоя. Снились преследования, погони, перестрелки. Иногда, отбиваясь во сне, наносил кому-то удары, и просыпался от боли в ушибленных пальцах. Еще долго после войны повторялись эти сны.

С Гертрудой мы расстались ночью, когда поезд сделал последнюю остановку перед Веной, в Пёльтене. Девушка оставила свой адрес и пригласила навестить ее, как только представится такая возможность. В дальнейшем пришлось воспользоваться этим любезным приглашением, и она оказала немалую помощь австрийскому движению Сопротивления.

Экспресс приближался к конечной точке пути, к столице Австрии Вене. Теперь в купе я был один, мысли вновь и вновь возвращались к войне.

Еще за год до ее начала между двумя моими товарищами-однополчанами и мной произошел разговор, запомнившийся на всю жизнь. Несмотря на только что заключенный с Германией договор, мы, все трое, сошлись на том, что в ближайшем будущем нам с Гитлером все равно воевать придется (да это в армии и не очень-то скрывалось). Размышляя вслух, каждый из нас попытался предопределить свою судьбу в предстоящей войне. Миша Дадонов сказал, что, вероятно, погибнет, Анатолий Харчев — что вернется невредимым, а я — что буду ранен, но вернусь живым. Невероятно, но эти предсказания в точности сбылись! Через год началась война. Миша, предсказавший себе гибель, умер в результате тяжелого ранения еще в начале войны. Я был трижды ранен и контужен, не раз оказывался на грани гибели и необъяснимо, как остался жив. А Анатолий, участвовавший во многих боях, вернулся без единой царапины...

Да, мы знали, что война будет, и все годы готовились к ней — а почему же она застала нас неподготовленными и мы понесли такие огромные потери?

Вспомнились предвоенные годы. Бравые лозунги и песни: «Наш паровоз вперед лети. В коммуне остановка. Иного нет у нас пути, в руках в нас винтовка!» Вот и приехали, только не к коммуне, а к войне!..

То ли путь выбрали не тот, то ли «стрелочник» стрелку не туда перевел.

Не зря Станиславский говорил: «Если в начале спектакля на стене висит ружье, то в конце оно обязательно должно выстрелить». Сразу после заключения с нами договора Гитлер разгромил Польшу. За 42 дня поглотил Францию, с ее 110 боеспособными дивизиями и неприступной линией Мажино. Так же быстро он расправился и с другими западноевропейскими государствами.

Мы тоже не зевали: забрали часть Польши, отобрали у Румынии Бессарабию и Северную Буковину (в этих двух кампаниях мне довелось участвовать), сунулись к финнам (правда, получили по морде), присоединили Прибалтийские государства — Литву, Латвию и Эстонию... Да и от азиатских соседей нам кое-что перепало.

У Гитлера на очереди была Англия — главная цель его притязаний, как он сам неоднократно заявлял. А на самом деле — даже не Британские острова, а богатейшие английские колонии.

Захват Великобритании — главной виновницы несправедливого, как считал Гитлер, передела мира, давал Германии возможность почти даром получить огромные колониальные земли в Африке и Азии, принадлежащие Англии, с несметными природными богатствами и дешевой рабсилой. Такая перспектива была куда более заманчивой и доступной, чем покорение заснеженных российских просторов, с непонятным и плохо управляемым народом. Не случайно поэтому Гитлер вложил значительную часть государственного бюджета не в производство вездеходов и танков повышенной проходимости, а в создание самого мощного в мире подводного флота, способного заблокировать британский флот и установить господство на всем водном пространстве. И эго, как известно, в определенной степени, ему удалось.

В те дни в нашей печати сообщалось, что Гитлер сосредоточил все свои вооруженные силы на побережье пролива Ла-Манш, для вторжения.

Был создан и запущен в серийное производство огромный планер небывалой грузоподъемности для высадки десантных войск. Собран многочисленный десантный флот, вплоть до частных катеров, моторных лодок и самоходных барж. Газеты приводили высказывания авторитетных генералов, считавших, что Англия из-за малочисленности сухопутных войск у себя на островах не в состоянии противиться вторжению. Ее основная сила — флот, заблокирован немецкими подводными лодками. В воздухе полное господство «люфтваффе». Лондон и другие города непрерывно бомбили. Захват Англии, по их мнению, вопрос нескольких дней...

Я все время спрашивал себя, что заставило Гитлера отказаться от вторжения, когда столько было сделано для его успешного осуществления? Что вынудило его так резко повернуть на Восток? (Бомбили Англию, а войной пошли на нас...)

Вспомнилось, как уже в ноябре 1940 года, когда все германские армии были перебазированы на Запад для вторжения в Англию, к границе, в район Львова, начали прибывать наши бронетанковые и мотострелковые дивизии. Это не могло остаться незамеченным для германской разведки. Именно тогда, а точнее, 18 декабря 1940 года, директивой № 21 Гитлер задействовал план «Барбаросса», разработанный ранее на случай военных действий против СССР (подобные планы имелись и у нас... и не только в отношении Германии...) Видимо, это было сделано для того, чтобы у Сталина не возникло искушения нанести Германии удар в спину со стороны оголенной границы. '

Нас, вместе с кавалерийской дивизией, переместили из-под Львова на границу с Румынией, в Бессарабию где уже было полно наших войск. Незадолго до Первомайского праздника 1941 года наша и соседние части были приведены в полную боевую готовность. Подвезли боевые снаряды, указали азимут, расстояние до целей, расположенных на чужой территории. Спали тут же в окопах, возле орудий, готовые в любой момент по приказу открыть огонь. Даже 1 Мая было приказано от орудий не отходить. В такой же боевой готовности находились и соседние части. Недалеко от нас проложили железнодорожную ветку. По ней непрерывно прибывали все новые и новые воинские части и снаряжение.

В один из этих дней на позицию принесли свежие газеты с заявлением ТАСС. В нем говорилось, что слухи о концентрации советских войск на германо-советской границе являются злым вымыслом, рассчитанным на то, чтобы поссорить Советский Союз с его другом Германией.

Естественно, такое заявление вызвало у нас в дивизионе недоумение. Во время политинформации, на вопрос: «Как связать опровержение с действительностью?» — политрук, как сейчас помню, дословно, ответил: «Все эти заявления и пакты пишутся для цивильных, но мы-то должны понимать, что нас сюда послали не к теще на блины. Мы знаем, кто наш враг, и с честью выполним любую поставленную партией перед нами задачу».

Однако вскоре боевую готовность неожиданно отменили. Последовал приказ, по которому вся техника приводилась в небоеспособное состояние. Командный состав — в отпуск, остальным — в летние лагеря на учения. Мы окончательно перестали что-либо понимать в этой странной и страшной военно-политической игре.

Наш летний лагерь разместился недалеко он румынской границы рядом с Аккерманским заливом. По соседству оказались танкисты и летчики. Самолеты и танки стояли разобранными, как и наши пушечные тягачи «Коммунары».

Основой боевой подготовки сделались строевые занятия. Слова нового наркома Обороны, маршала Тимошенко: «Каждый солдат должен владеть строевым шагом так же, как он владеет ложкой» — стали основным лозунгом армейской подготовки. С утра до вечера, до отупения, войска отрабатывали строевой парадный шаг. Даже в баню шли строевым шагом, окутанные облаком пыли. Из бани шли тоже строевым. Тех, кто протестовал против бессмысленной шагистики, отправляли в штрафные рабочие батальоны, созданные по приказу наркома. В них не разрешалось ходить простым шагом, только строевым или бегом.

В памяти всплыл первый день войны. Нас подняли по тревоге, когда рассвет воскресного дня 22 июня еще только начинался. Мы бросились к своим пушкам, хотя сделать все равно ничего бы не смогли. Снарядов не было. Тягачи стояли разобранными, Командиры были в отпуске. Позже, из встреч в госпитале с участниками первых боев, выяснилось, что в таком же положении оказались и другие части. И это тогда, когда командованию были точно известны день и час нападения...

Мои воспоминания прервало объявление о прибытии экспресса в конечный пункт, город Вену, столицу Австрии.

14. Экзамен на зрелость

Рассвет только начинался. Я зашел в привокзальный буфет, чтобы за чашкой кофе дождаться начала дня. Приглушенно звучал вальс Штрауса «На прекрасном Голубом Дунае». Захотелось взглянуть на эту прославленную реку. Я вышел на улицу и направился пешком в сторону Дуная. Улицы были еще пустынны. Озаренная первыми отблесками солнечных лучей, весенняя Вена показалась мне сказочно прекрасной. Город по-настоящему еще не ощутил войны. Я шел по бульвару, расположенному посредине очень широкой улицы. От проезжей части его отделяли ровные ряды деревьев и аккуратно подстриженные декоративные кустарники. По обеим сторонам возвышались неразрушенные дома. Причудливые формы барокко чередовались со строгой готикой. Пройдя несколько кварталов, я вышел к Дунаю. Дорога вела к мосту. Дошел до его середины и перегнулся через перила, чтобы с высоты посмотреть на воду.

Должен признаться, что к водной стихии у меня особое тяготение еще с детских лет. Возможно, в прошлой жизни я был дельфином. К ним питаю почти родственные чувства и даже пытаюсь подражать и в стиле плавания, и в нырянии на глубину. Очень завидую их способности не тратить время на сон, включая попеременно в работу оба полушария головного мозга, а также способности долгое время оставаться под водой.

...Много позже, вернувшись домой, я около тридцати лет состоял в спасательной службе Центрального плавательного бассейна «Москва». Зимой и летом, через день, до основной работы дежурил в ластах и в маске. Прошел подготовку в школе аквалангистов на Черном море. Спасение тонущих стало моим хобби. Правда, за всю жизнь спасенных наберется не более десяти человек, а двоих, хотя и вытащил на берег, но откачать не смог. Не помогли ни искусственное дыхание, ни массаж сердца.

Свой лицевой счет спасенным открыл, когда мне было тринадцать лет. А своеобразным моим рекордом стало спасение одновременно двух мужчин. Произошло это 8 марта на озере в подмосковной Балашихе. В воде оказался детский мяч. Отец ребенка, изрядно взбодренный вином по случаю праздника, разделся до трусов и поплыл за мячом, который ветром относило все дальше от берега. К тому же он упорно сопротивлялся и выскальзывал из рук. Приятель отца не удержался и поплыл помогать. От не очень слаженных усилий мяч еще дальше отдалился от берега. Оба пловца заметно устали. Ледяная вода сковывала движения. Им стали кричать, чтобы они возвращались. Но на обратный путь у них уже не хватило сил, и оба начали захлебываться... Из-за контуженного позвоночника мне не очень хотелось лезть в ледяную воду. Но ничего другого не оставалось... Когда подплыл к ним, оба едва держались на поверхности. К счастью, животного страха в глазах еще не было (возможно, потому, что были под «градусом»). Сказал им, чтобы легли на спину и не дергались. Стал поочередно толкать их к берегу. Надо отдать должное, они проявили выдержку. Вот только часть водки с праздничного стола пришлось употребить на растирание.

А еще курьезный случаи произошел в городе Иванове на реке Талка. В субботний день, свободный от командировочных дел, пришел на реку искупаться и позагорать. Вдруг слышу призыв о помощи. Мужчина барахтается в воде недалеко от берега и просит спасти. Как обычно, не раздумывая, бросился в воду, даже не сняв солнцезащитные очки. Подплыл, а он показывает в сторону середины реки, там женская голова то покажется на поверхности, то скроется... Вынырнул сзади и сразу взял ее голову обеими руками под подбородком, чтобы не мешала плыть. На берегу передал ее перепуганному насмерть мужу. Пока она плавала, муж играл в волейбол... Мужчина, позвавший на помощь; поступил разумно. Спасать человека, плохо плавая и не зная приемов — опасно. Вместо одной тонущей, могло оказаться двое.

Всякие бывали случаи. Словно нарочно я оказывался там, где пытались тонуть. Чтобы не потерять форму, я и сейчас, на закате жизни, продолжаю регулярно плавать...

Мои размышления прервал полицейский. Его тяжелая рука опустилась на мое плечо...

— Криминальная полиция, ваши документы!..

Первой реакцией было броситься вниз, в реку. Прыжок с моста, может быть, и давал какой-то шанс на спасение, но полностью исключал возможность остаться в Вене. Мысли с лихорадочной быстротой проносились в голове, когда внимание сконцентрировалось на слове «криминальная»... Ведь моим противником было гестапо. И, уже протягивая документы, догадался: полицейский, по-видимому, принял меня в этот ранний час за самоубийцу, решившего утопиться. Полицейский просмотрел документы, извинился. Расспросил о бомбежках Эссена и о ранении. Пожелал доброго здоровья и даже объяснил, как добраться до управления учебными заведениями.

Хотя эта первая венская встреча доставила мне несколько весьма неприятных секунд и могла стать роковой, но в то же время она явилась проверкой годности моих документов, да и нервной системы тоже.

В управлении высшими учебными заведениями, куда я обратился, начальником отдела оказалась элегантная женщина лет тридцати. Она ознакомилась с документами, мило улыбнулась, но пристальный взгляд ее серых проницательных глаз оставался холодным, и мне даже показалось, что под модным жакетом скрываются нашивки штандартенфюрера. Позже выяснилось, что ее отдел, ведавший иногородними и иностранными студентами, был связан со службой безопасности. А сама фрау доктор помимо ученой степени действительно имела эсэсовское звание. Она устроила мне настоящий допрос, выясняя степень чистоты моего арийского происхождения, а также политической благонадежности.

Этот первый экзамен я выдержал благодаря тщательно подготовленной и выученной легенде. Однако сам факт моего появления в Вене и кое-какие другие детали, связанные с эссенскими событиями, все же вызвали подозрения у проницательной фрау доктор. За мной был установлен негласный надзор.

Эссенские подпольщики по договоренности с австрийскими коллегами из соображений безопасности не дали мне никаких адресов или явок. Гюнтер предупредил, чтобы я ничего не предпринимал и что контакт со мной венские товарищи установят сами, как только сочтут это возможным. Такая предосторожность показалась тогда перестраховкой, но время подтвердило их правоту и предусмотрительность.

Получив направление в студенческое общежитие, отправился по указанному адресу в IX район города, на Порцеллангассе. Меня поместили в комнату, где жили еще двое студентов.

Отправляясь в Вену, я отказался от денег, собранных эссенскими товарищами. Взял только небольшую сумму на дорогу. Теперь мне нужен был постоянный заработок для оплаты общежития, на питание и зимнюю одежду. Уже на следующий день пошел устраиваться на работу по объявлению в газете. Выбор остановил на керамической мастерской неподалеку от общежития, куда требовалась неквалифицированная рабочая сила. Мастерская принадлежала молодым супругам, выпускникам художественного училища. В мастерской изготавливалась керамическая посуда, а также недорогие украшения. Разработку эскизов, изготовление опытных образцов и роспись изделий выполняли сами хозяева. Мне поручили заполнять глиняной массой гипсовые формы для изготовления керамических пепельниц. Работа была не сложной, но утомляла однообразием. Стоять девять часов у верстака, вминая большими пальцами рук глину в полость форм — не такое уж приятное занятие. В первую получку я расплатился за общежитие и за посещение платных общеобразовательных курсов. Для поступления в высшее учебное заведение требовался аттестат зрелости. Оставшихся денег едва хватило на самое скромное существование. К счастью, при общежитии имелась небольшая кухня, где можно было готовить себе пищу. Здесь я познакомился со студентом-че-хом по фамилии Видличка. Он старался обратить меня в свою вегетарианскую веру и научил готовить овощные блюда. Кроме мяса, он был противником табака и вина. Вегетарианский рацион в финансовом плане оказался для меня весьма подходящим. Мы подружились и поочередно готовили пищу.

Однажды я принес из мастерской ком глины и, покорпев несколько часов, вылепил настенную маску Мефистофеля. Показал ее шефу. Маска понравилась, и меня тут же перевели в разряд лепщиков. Вскоре, когда маски получили хороший сбыт, со мной заключили контракт.

Это решило сразу несколько проблем. Теперь можно было работать дома. Я снял небольшую комнату с отдельным входом в одноэтажном особняке на Вальрисштрассе в XVIII районе.

В конце лета закончил подготовительные курсы. На очереди были экзамены. Чтобы подготовиться, сократил время сна до трех часов в сутки. Сейчас даже не верится, что организм мог выдержать такое издевательство. Как ни странно, экзамены сдал, и был зачислен заочным студентом первого курса архитектурного факультета Высшей технической школы.

Участие в экскурсиях, организуемых деканатом, давало возможность в оставшиеся до начала занятий дни лучше ознакомиться с Веной и ее окрестностями.

Одна из них — поездка на теплоходе по реке — имела для меня немаловажные последствия...

Утром небольшой прогулочный теплоход отошел от причала и медленно поплыл вниз по течению. День выдался пасмурный, и экскурсантов набралось немного. Я вышел на палубу. Здесь никого не было, и только на корме спиной ко мне стояла девушка. Она опиралась на поручень и смотрела на пенящийся за кормой след. Мне подумалось, что она, может быть, так же одинока. Я подошел ближе и стал тоже созерцать воду, украдкой наблюдая за незнакомкой. Наконец наши взгляды встретились, и мне показалось, что она чем-то опечалена. Девушка не проявляла никаких признаков расположенности к знакомству. Именно это и дало повод заговорить с ней.

Дело в том, что с некоторых пор я стал замечать «опеку». Кое-кто из студентов усердно старались войти ко мне в доверие и вызвать на откровенность за стаканом вина. Приходилось делать вид, что охотно пью с ними, но чтобы оставаться трезвым, отлучался время от времени в туалет, применяя доступный мне наипростейший способ... Разыгрывая опьянение, подливал им вина, настаивая, чтобы они непременно выпили до дна, пользуясь известным и почти международным принципом: «Ты меня уважаешь?» Кончалось тем, что опьянев, они изливали мне душу, выбалтывая то, что должны были держать за зубами. После таких «товарищеских встреч» незадачливые кандидаты в друзья больше не появлялись.

Нетрудно было догадаться, что эта опека явилась препятствием для установления контакта со мной венскими антифашистами.

Позже выяснилось, что венская служба безопасности послала запрос обо мне в Эссен. К счастью, оправдался наш расчет на полный паралич всех служб после январской бомбежки, от которой Эссен долго не мог оправиться. На запрос из Вены не смогли сообщить ничего вразумительного и порекомендовали обратиться в Берлин, который к тому времени сам стал объектом непрерывных массированных бомбардировок. Из Берлина запрос переадресовали снова в Эссен. На том счастливый для меня треугольник пока замкнулся. Пока...

Путешествия на воде обычно располагают к лирическому общению, — по крайней мере тогда мне так казалось. Постепенно между девушкой и мной завязался разговор. Беседовали на отвлеченные темы, преимущественно об искусстве. Интерес к ней еще более возрос, когда по окончании прогулки она не позволила проводить себя и не дала номер телефона, что меня, конечно, огорчило. В многолюдном городе я чувствовал себя чужим и одиноким. Место работы девушка также отказалась назвать. Оставалась лишь слабая надежда на случайную встречу. Каковы же были мои удивление и радость, когда однажды встретил ее в кафе. Мне показалось, что и она рада этой встрече. У нее оказался свободный день, и мы отправились побродить по аллее венского леса. Я пока ничего не знал о ней. Кроме разве того, что ее зовут Мария. Причем мне и не хотелось ни о чем ее расспрашивать, чтобы не получить встречных вопросов. С этого дня мы стали встречаться довольно часто. Жизнь становилась не столь безрадостной.

Но вскоре моему лирическому настрою пришел конец. Как-то вечером на улице я увидел Марию. Она шла впереди метрах в пятидесяти. Ускорив шаг, я почти догнал ее, но меня опередил мужчина в форме офицера службы безопасности. Совершенно неожиданно он вышел с боковой улицы. Они поздоровались и пошли рядом, оживленно беседуя. Я продолжал идти сзади и по обрывкам фраз догадался, что стал свидетелем случайной встречи сослуживцев... Хотя разговор ничего особенного, тем более секретного, не содержал, он мог вестись только между сотрудниками одной организации.

Я замедлили шаг и отстал, ругая себя, как последнего дурака, за непростительную оплошность. Только теперь мне стало ясно, что наше знакомство на теплоходе не было случайным. С другой стороны, я успокаивал себя тем, что ни слова не сказал лишнего. Все взвесив, я решил пока ничего не говорить Марии. Мы продолжали встречаться. Но теперь от моего внимания не ускользало ни одно се движение, ни одно слово. Увы, сомнений не осталось: я имел дело с квалифицированным агентом, направляемым опытной рукой.

Все эти дни я находился во власти недобрых предчувствий и тревожных ожиданий. И вот, придя домой, увидел повестку. Меня вызывали в здание парламента. Указывался номер комнаты. Парламентом называлось великолепное по своей архитектуре беломраморное здание на самой широкой улице Вены — Рингш-трассе. Прежде в этом здании находилось правительство республики. Теперь здесь размещались какие-то нацистские службы. Я терялся в догадках о конкретной причине вызова.

15. Поединок с венской службой безопасности

На следующий день в указанное время я поднялся по мраморным ступеням наружной парадной лестницы мимо огромных скульптур античных богов, лошадей и золоченых колесниц. Предъявил повестку охране и вошел в здание. Мелькнуло: удастся ли так же беспрепятственно выйти обратно?

В конце длинного коридора постучал в массивную дверь. Ответа не последовало. Надавил на ручку — дверь легко и бесшумно отворилась. Я оказался в просторной полутемной прихожей с тяжелыми портьерами. Стал искать дверь, запутался в складках ткани и уже хотел вернуться обратно, но чей-то голос назвал меня по фамилии и пригласил войти в дверь, которая оказалась за портьерой. Похоже, что за мной и здесь скрытно наблюдали.

Кабинет, куда я вошел, был огромен, и человек за массивным письменным столом показался маленьким и тщедушным. Кроме него, в кабинете никого не было. Дневной свет почти не проникал сквозь зашторенные окна, и только на столе ярко светила настольная лампа. Я сел в указанное мне кресло, свет лампы, отраженный рефлектором, ударил в лицо. И обстановка, и человек со сверлящим взглядом, его непринужденные манеры, холодная улыбка и вкрадчивый голос подсказали, что на этот раз предо мной был серьезный противник.

Вероятность такой встречи не была неожиданностью, особенно когда заметил за собой слежку.

Внешне хозяин кабинета скорее напоминал чиновника, чем военного. Он был в несколько старомодном черном костюме. В свете настольной лампы его совершенно лысый череп тускло отсвечивал желтизной. Задавая вопрос, чиновник слегка привставал с кресла, опирался о крышку стола длинными костлявыми руками с разведенными в стороны локтями и очень напоминал паука, готового ринуться на свою жертву.

— Для начала, господин Витвер, расскажите подробно о себе.

Я стал рассказывать биографию по заученной легенде, слегка растягивая слова. Делал паузы между фразами и морщил лоб. При этом, как бы по привычке, иногда касался пальцами шрама на го-і лове. Этот жест, как я и рассчитывал, не остался незамеченным. Чиновник осведомился о ранении и поинтересовался, не отразилось ли оно на памяти? Я ответил, что некоторые, особенно фронтовые, моменты совершенно выпали из памяти и что раньше таких провалов не было. Чиновник часто прерывал меня, уточнял детали. Иногда он просил повторить уже рассказанные места биографии, требовал новых уточнений. Сами по себе повторения, в пределах заученной легенды, меня не затрудняли, но уточнения, не предусмотренные ею, таили в себе двойную опасность. Во-первых, они не были увязаны с действительностью, во-вторых, возвращаясь к ранее рассказанному, я мог запутаться в придуманных уже во время рассказа данных. Сам допрашивающий, судя по всему, обладал отличной памятью. Сначала его корректный, спокойный тон и то, что он был австрийцем, о чем свидетельствовал его венский диалект, несколько приободрили меня, но вскоре стало ясно, что этому неказистому на вид человеку незачем было повышать голос и прибегать к угрозам. Его сила была в уме и опыте. Чиновник был уверен в своей победе как профессионал над любителем. Чтобы не попасть в западню, я старался все, что не входило в легенду, отнести к провалам в памяти. Но объем придуманного становился все больше и больше. Все это уже трудно было удержать в голове. У меня действительно начало стучать в висках и было такое ощущение, что голова переполнилась всеми этими подробностями и уточнениями. Я должен был одновременно мыслить в двух направлениях. Придумывать ответы на вопросы чиновника и в то же время предугадывать очередной выпад, чтобы не дать застигнуть себя врасплох. Сперва эта раздвоенность мешала мне сосредоточиться, но вскоре я как бы заставил раздельно работать полушария мозга. В то время как одно вело смысловой бой, другое — анализировало ситуацию, помогало избегать расставленные ловушки. Позже, как ни старался, так и не смог восстановить в себе эту способность, возникшую в минуту крайней опасности. Именно это второе мышление подсказало мне, что у контрразведки нет конкретных улик, и весь расчет строился на том, что если я не тот, за кого себя выдаю, то при умелом допросе допущу оплошность.

Такое открытие меня несколько ободрило, и я даже позволил себе немного поиграть со своим собеседником. Увел беседу в сторону, в область архитектуры и искусства. Этим дал себе некоторую передышку, но, видимо, переборщил. Чиновник прервал меня и заявил, что хотя рассказанная мною биография выглядит складно, но в произношении отдельных слов и построении фраз проглядывает иностранный акцент...

— Чем вы, господин Витвер, объясните это? Может быть, немецкий не является вашим родным языком, а свободное владение им — заслуга умелых наставников в Лондоне или Москве? — спросил чиновник.

Я не отреагировал на вопрос и высказал неудовольствие тем, что меня все время перебивают и не дают рассказать все по порядку.

Возможность такого вопроса была предусмотрена легендой, и мне не пришлось импровизировать. Согласно этой легенде, мой отец еще до войны уехал вместе с семьей работать по контракту в Польшу, в город Львов (в этом городе до войны я проходил службу в Красной Армии). Моя мать, по этой же версии, вскоре умерла, и мое воспитание было поручено гувернантке русского происхождения. Отец часто отлучался в командировки, и я значительную часть времени проводил вместе с ее сыновьями. А после вторичной женитьбы отца остался в семье гувернантки. Вместе с ее сыновьями посещал русскую частную школу. В течение нескольких лет дома и в школе я говорил только по-русски и даже начал забывать свой «родной» немецкий язык. Только с началом войны, после присоединения Польши к рейху, почувствовал зов родины, вернулся домой и был призван в вермахт. После демобилизации по ранению вернулся в Эссен, откуда и прибыл сюда, в Вену, для поступления в Высшую техническую школу по ходатайству гауляйтера Рура.

Я понимал, что даже не очень тщательная проверка вскроет много погрешностей в «моей» биографии, но сейчас важно было не дать себя запутать, чтобы избежать немедленного ареста и передачи в гестапо.

Чиновник дослушал биографию до конца и сделал вид, что удовлетворен рассказом. Он сделал паузу, и я подумал, что допрос окончен, но чиновник потребовал, чтобы я рассказал о своей службе в вермахте. Это было самым уязвимым местом моей легенды. Чтобы не обнаружить незнание, я старался избегать деталей, поддающихся быстрой проверке, ссылался на провалы в памяти. И, к своему огорчению, обнаружил, что из памяти действительно выпали даже некоторые заученные детали. Вероятно, ранение головы не прошло бесследно, а возможно, сказалась чрезмерная нагрузка на память в последнее время в связи с поступлением в институт. Об этом я не преминул сообщить допрашивающему, как и о том, что продолжал работать в керамической мастерской, чтобы заработать на жизнь. Для сна оставалось не более трех часов в сутки, а иногда и того меньше.

Сейчас, под ярким светом лампы и сверлящим взглядом чиновника, нужно было называть фамилии командиров части, роты, отделения, соседей по госпиталю, свидетелей ранения и массу других подробностей. А допрашивающий задавал все новые вопросы, не давая передышки.

— У вас ведь были друзья, с которыми вы хотели бы встретиться? — спросил чиновник, и в его голосе снова послышалась ирония. Показалось, что кто-то, доставленный для очной ставки, уже находится здесь и ждет сигнала, чтобы выйти из-за портьеры. Я подумал, что сейчас передо мной может предстать кто-либо из товарищей по побегу из эшелона или из лагеря в Эссене. Встреча с ними в этой обстановке могла стать гибельной.

В этот момент за спиной действительно послышались приглушенные ковром шаги. Кто-то приблизился и стал сзади. Мне даже померещилось, что это гауптман из сумской фельджандармерии явился, чтобы учинить обещанную тогда расправу. Теперь он стоит у меня за спиной и целится в затылок. Я ощутил холодок в том месте головы, куда было направлено дуло пистолета. Вспомнил, что подобное ощущение уже испытал, когда по дороге в Сумы меня схватили каратели и повели расстреливать. Сейчас мне неудержимо хотелось обернуться, чтобы увидеть того, кто стоял сзади, но глаза чиновника впились в меня и не отпускали. Я сделал вид, будто вошедший меня совсем не интересует. Наконец он вышел вперед и стал сбоку. К счастью, он не был мне знаком. Я с трудом сдержал вздох облегчения... В отличие от чиновника, в этом чувствовался кадровый военный, резкий и бесцеремонный. Скорее всего, он был из гестапо. По тому, как он сразу же подключился к допросу, стало ясно, что он слышал все с самого начала. Теперь под перекрестным допросом я едва успевал поворачивать голову то к одному, то к другому, отвечая на вопросы. Силы мои были на исходе. Оба допрашивающие понимали это и вошли в азарт. Чиновник тоже, видимо, утомился и уже дважды вытирал платком свой взмокший череп.

От мысли, что отсюда меня отправят за Морцинплатц, в гестапо, все тело пронизал леденящий холод. Почувствовал, что мышцы лица вдруг ослабли, и челюсть вот-вот начнет выбивать судорожную дробь. Чтобы как-то предотвратить это, хотел придержать подбородок рукой... И тут пришла спасительная мысль. Прикрыв уже открывшийся рот рукой, сделал вид, будто от скучной и неинтересной беседы меня одолела зевота. Слегка похлопывая себя ладонью по губам, как это делают некоторые люди, я извинился за непреднамеренную неучтивость. Эффект этого простого жеста превзошел все ожидания. Оба чиновника как-то сразу утратили интерес к продолжению допроса. Лица их поскучнели, погас азартный блеск глаз. Мне сказали, что вопросов больше нет, и я могу идти.

16. Мария

Беспрепятственно пройдя мимо часовых, я вышел на улицу. Солнце, отраженное белым мрамором лестниц, ослепило меня. Я перешел проезжую часть и сказался на бульваре. Первой моей мыслью было уйти как можно дальше от этого здания. В глубине, справа от него, сквозь деревья просматривались островерхие башни Вотивкирхе, дальше слева, на Кертнерштрассе, самой оживленной торговой улице города, возвышалась величественная ажурная башня собора святого Стефана (Штефансдом). Сейчас мне хотелось уединения, и я пошел в сторону, противоположную Кертнерштрассе, подальше от ее многолюдной толпы, шумных увеселительных заведений и множества магазинов. Несмотря на еще жаркий осенний полдень, меня знобило и все тело била нервная дрожь. Чувствовалась страшная усталость, хотелось присесть. Но я все шел и шел, ничего не замечая вокруг, и только коща отошел на достаточно большое расстояние, остановился и в изнеможении опустился на скамейку. Надо было принимать какое-то решение, но только что пережитое нервное напряжение было настолько опустошающим, что я не мог ни на чем сосредоточиться. Бесцельно прошатался остаток дня, позабыв о еде. Порыв прохладного ветра вывел меня из состояния безразличия. Я заметил, что иду по мосту, приближаясь к месту, где в первый день прибытия в Вену меня чуть было не задержала криминальная полиция. Я взглянул вниз. Воды канала спокойно текли мимо. Сейчас они казались слегка розоватыми, отражая закатное небо. Быстрое течение создавало впечатление, будто движется не вода, а я сам лечу над рекой, и это уже не канал Дуная, а родная Москва-река, с которой связано все мое детство.

Созерцание водной поверхности постепенно снимало напряжение, действовало успокаивающе. Хотелось хотя бы мысленно уйти от действительности, перенестись в далекое прошлое. Вспомнил как в тринадцать лет чуть не утонул, спасая девушку, которая была старше меня года на три.

Тогда я еще не знал приемов спасения. Не ведал и того, что тонущие могут обхватить спасающего мертвой хваткой... Понял это, и почувствовал смертельную опасность, оказавшись в ее удушающих объятиях. На наше счастье глубина оказалась не столь значительной (вероятно, не более двух метров). Коснувшись ногами дна, я изо всех сил оттолкнулся и вместе с ней вынырнул на поверхность. Глотнул воздуха и снова на дно. Так, выпрыгивая на поверхность и погружаясь снова, я вместе с ней добрался до берега. Только окончательно придя в себя, она разжала объятия, и мы разбежались в разные стороны. После этого случая я еще долго побаивался женских объятий, чуть не оказавшихся роковыми.

Теперь, далеко от дома, я все чаще вспоминал родные места и горько становилось на душе от того, что не могу сообщить о себе маме и отцу. Лишь в начале 44-го года мне представилась возможность написать им несколько строчек.

Когда после войны я вернулся домой, мама рассказала, что все время продолжала ждать весточки от меня. Однажды, в один из воскресных дней, она отправилась в церковь помолиться и поставить свечку за сына. В этот раз необъяснимое чувство облегчения и радости овладело ею. Дома в ящике для писем она нашла конверт без обратного адреса. В записке было всего несколько малозначащих строчек без подписи. Материнским сердцем почувствовала, что написаны они мною, и чуть не лишилась чувств от радости.

Воспоминания о доме помогли мне взять себя в руки и вернуться к действительности. В закоулках сознания теплилась надежда, что у службы безопасности сейчас слишком много более неотложных дел, чтобы отвлекаться на проверку шатких подозрений. Кроме того, и это следовало бы отметить особо, большинство австрийцев явно игнорировали нацизм. Даже государственные чиновники не проявляли служебного рвения, а иногда просто саботировали гитлеровский «новый порядок». Так или иначе, но от принятого службой безопасности решения зависела теперь моя участь. Что же делать? Оставаться и ждать? Или, не медля, уехать из Вены, например в Пёльтен, воспользоваться приглашением Гертруды. Но мое исчезновение только подтвердит подозрения. Будет объявлен розыск, и расправы не миновать.

Теперь все зависело от того, сумею ли я узнать о принятом в отношении меня решении, прежде чем последует команда к его исполнению. Напрасно я ломал голову над этой задачей и все больше убеждался, что решить её самостоятельно мне не пол силу, а за помощью обратиться не к кому. Разве что к святой Деве Марии-Спасительнице, чье имя носит одна из центральны» улиц Вены (Марияхильферштрассе)?.. К Марии... машинально повторил я, а в сознании уже мелькнула дерзкая мысль...

Что ж, если другого выхода нет, почему бы не обратиться не к святой деве, а к Марии, тайному агенту службы безопасности той самой Марии, которая робко разыграла сцену «случайного): знакомства со мной на теплоходе. Она ведь не знает о том, что счастливый случай помог мне раскрыть глаза не только на ее роль в этой истории, но и на мою дурацкую сентиментальности и самомнение. — Еще бы! Возомнил, что покорил милую недотрогу с первого взгляда! Идиот!

Правда, в последнее время ее радость при встречах со мной и даже заметное проявление нежности, своей неподдельностью вызывали во мне противоречивые чувства, а сейчас, в этой безвыходной для меня ситуации, навели на мысль попробовать привлечь ее на свою сторону. Это была опасная затея, почти без шанса на успех. Но другой возможности не было.

В художественной литературе или кино наш разведчик в подобной ситуации оперирует сведениями, компрометирующим» противника, и тот под страхом разоблачения вынужден подчиниться нашему разведчику! Таким образом убивается сразу два зайца: наш разведчик остается хозяином положения и заставляет работать на себя противника. Но так бывает в кино, а здесь была жесткая действительность, и чаще всего случалось не так, как бы хотелось бы.

У меня не было компрометирующих данных против Марии если не считать некоторой благосклонности ко мне, скорее искренней, чем притворной. К тому же подобные «шпионские штучки» как-то не очень соответствовали моим жизненным принципам, тем более по отношению к женщине. В этом смысле Я НС мог бы быть образцовым шпионом.

Медлить было нельзя. Нужно все решить завтра вечером, если, конечно, до завтра удастся остаться на свободе.

С наступлением темноты я отправился на остановку штадбана[11] и уже через несколько минут был в своем восемнадцато!) районе, а дальше прошел пешком на Вальрисштрассе. У домг свернул на невысокий холм, откуда хорошо просматривалась окрестность. Я не заметил ничего подозрительного и вошел в дої) со стороны сада, куда выходила моя дверь. Бесшумно открыл ее ключом и потихоньку вошел в комнату. Запер дверь, освободил задвижку окна, оставил слегка приоткрытой одну створку. Не раздеваясь, прилег на тахту и стал обдумывать предстоящий раунд и возможные последствия.

Если придется покинуть Вену, то еще меньше останется шансов установить хоть какую-нибудь связь с движением Сопротивления и с нашим разведцентром. Оборвалась бы невидимая ниточка, ведущая к венским подпольщикам. А они все еще воздерживались от контакта со мной. Правда, я уже не первый раз замечал дружелюбный взгляд механика гаража, с которым мы в последнее время часто встречались в студенческой столовой. Знакомство еще не состоялось, но оно вот-вот должно произойти. А пока мы приглядывались друг к другу. И вот теперь все могло рухнуть.

В эту ночь я часто просыпался, прислушивался к шорохам, готовый в любой момент выпрыгнуть в окно. Утром позвонил Марии и договорился о встрече вечером. Чтобы на поддаваться тревожным мыслям, решил не пропускать в институте консультативные лекции для заочников.

Первой была лекция по начертательной геометрии. Этот предмет вел профессор Корн, самый молодой из преподавателей и, пожалуй, самый популярный у студентов. На его лекциях всегда было много слушателей. Мне нравился и этот предмет, и манера преподавания. Корн был отличным графиком. Изображаемые им на доске цветными мелками эпюры и проекции были безукоризненно четкими и понятными. К студентам он обращался не иначе как «герр коллега» и никогда не показывал своего превосходства, даже над первокурсниками. После начертательной геометрии была лекция по высшей математике. Ее читал пожилой, болезненного вида профессор. Материал излагал монотонным голосом, и слушать его было утомительно, а сегодня — особенно. С трудом досидел я до конца лекции, наскоро перекусил в буфете и отправился в мастерскую. Эту неделю я раскрашивал кувшины для воды. Орнамент в виде стилизованных цветов наносился специальной эмалью тонкой кистью, без трафарета. Работа требовала большого внимания и аккуратности. Но сегодня дело не клеилось. Орнамент получался неровным, и линии не имели четкости. Хозяйка мастерской, благосклонно расположенная ко мне, решила, что я нездоров. Насовала мне в карманы порошков, таблеток и отпустила домой. По дороге я внимательно наблюдал, нет ли за мной «хвоста», используя уже испытанный зеркальный эффект отражения солнцезащитных очков.

Дома быстро переоделся, уложил в чемодан самое необходимое и отправился на свидание с Марией. Мы встретились в парке у памятника Иоганну Штраусу.

Погода начала хмуриться. Солнце скрылось за тучи и стало довольно прохладно. Мария, поеживаясь от холода в легком платье, предложила пойти к ней домой. Она жила в небольшом коттедже. Мать и сестра еще не возвратились из Бадена, куда уезжали на лето. Мы были одни. Я помог разжечь камин в гостиной, и мы устроились поближе к огню в удобных шезлонгах. Она придвинула небольшой столик с вином и закусками. Сама налила мне и себе по полной рюмке крепкого брандвайна и со словами «Zum wohl!»[12] быстро осушила рюмку и выжидающе посмотрела на меня. Я последовал ее примеру.

Уютная интимная обстановка и вино настроили ее на лирический лад. Щеки ее раскраснелись. Она откинулась на спинку шезлонга, слегка прикрыв глаза длинными ресницами. В этот миг она была особенно привлекательна.

— Ты не хочешь поцеловать меня? — спросила она.

Я встал и подошел к ней сзади. Губы ее приоткрылись в ожидании поцелуя. Я наклонился к ней и, удерживая сильное желание прикоснуться к ее губам, произнес:

— Лучше расскажи, какое задание ты получила относительно меня?

Она вздрогнула, в глазах ее был испуг.

— Какое задание? О чем ты?..

— Довольно притворяться, мне известно, кто ты!

Она хотела что-то возразить, но поняла, что это бесполезно. Губы ее задрожали, она закрыла лицо руками и разрыдалась... Я терпеливо ждал. Через некоторое время она совладала с собой. Слегка привела себя в порядок.

— Да, я выполняла задание. Но сегодня сама хотела сказать тебе об этом. Мне надоело это притворство. Ты можешь мне не верить... Но я люблю тебя так, как не любила еще никого. Если хочешь, можешь в этом убедиться. Я готова все сделать для тебя. Прости, не презирай меня.

Она снова заплакала... Я не испытывал неприязни к ней. Не было и особых оснований сомневаться в ее искренности. Не так уж часто мне объяснялись в любви с такой пылкостью. И ведь я не был к ней вовсе равнодушен, но до конца доверять теперь уже не мог. Когда она успокоилась, я рассказал ей о допросе в парламенте. Сказал о том, что мне необходимо узнать, что же в конце концов со мной собираются сделать.

Мария пообещала, что постарается все узнать и сразу же известит меня, как только ей станет хоть что-либо известно.

17. Братья Кралль

В один из дней тревожного ожидания венское подполье наконец решилось войти со мной в непосредственный контакт. Их представителем, как я и предполагал, оказался механик гаража Вилли. Он передал мне привет от эссенских товарищей. Это было паролем.

Вилли знал о поединке в контрразведке и догадывался о моем «чемоданном» настроении. Он сказал, что в случае опасности, о чем им станет известно заранее, меня переправят во Францию или Италию, где также имелось антифашистское подполье и действовало движение Сопротивления. Из этого разговора я понял что в Венской службе безопасности не все были приверженцами нацизма. Возможно, это было одной из причин, что допрос не имел для меня трагического   исхода, и я оставался пока на свободе, хотя вполне могло быть и иначе.

Со временем я узнал, что венскую контрразведку курировал полковник граф Марогна, ближайший сотрудник Канариса, шефа абвера и участник заговора против Гитлера.

Как известно, заговор предусматривал физическое уничтожение фюрера и свержение нацистского режима. Полковник Марогна являлся начальником обороны Юго-Востока и одновременно был посредником немецкой офицерской оппозиции в Вене.

Мария сдержала обещание и уже вскоре могла пересказать содержание секретной бумаги, направленной в ведомство фрау доктор. Текст гласил примерно следующее: «Проведенное по Вашей просьбе дознание не дало каких-либо конкретных подтверждений Вашим предположениям, хотя ряд обстоятельств остался не полностью выясненным. Служба... (указывался шифр) выражает глубочайшую признательность за бдительность, но из-за огромной загруженности не видит в настоящее время необходимости в отвлечении сил от более важных государственных дел, связанных с безопасностью рейха...»

Такой ответ меня вполне устраивал, особенно последняя фраза. О содержании этого документа я рассказал Вилли. С ним мы быстро сдружились. Он оказался отличным, смелым парнем и верным другом. Позже я познакомился и с его братом Рудольфом, членом подпольной компартии Австрии, руководителем одной из подпольных групп движения Сопротивления.

О братьях Кралль — Рудольфе и Вилли — стоит рассказать подробнее. Старшему, Рудольфу, едва перевалило за двадцать, а Вилли успел достичь совершеннолетия, когда 12 марта 1938 года Гитлер оккупировал Австрию. Началось планомерное внедрение фашистской системы во все поры австрийской жизни. Уже 13 марта вооруженные силы Австрии перестали существовать. Свыше 130 тысяч человек подверглись репрессиям и гонениям. Началось преследование евреев. Не избежала этой участи и семья Краллей. Был репрессирован и погиб в концлагере отец, австрийский еврей. Рудольф и Вилли были причислены к категории мишлингов (смешанная кровь), людей второго сорта. По этой причине их не брали в армию, считали неблагонадежными. Рудольф стал членом подпольной коммунистической партии. С ним наши встречи были редкими, и знал я о нем очень мало. На него легла основная забота по поддержанию оставшейся без отца семьи. Вилли еще только заканчивал образование: решил посвятить себя технике.

Уже в юности он хорошо разбирался в механике, радиотехнике, увлекался автомотоспортом, фигурным катанием на коньках. Имел несколько призов. Коротко стриженные светлые волосы слегка курчавились. Если б не очки, делающие его похожим на бизнесмена, в нем можно было бы увидеть хорошо натренированного спортсмена-профессионала. Сочетание в Вилли разнообразных талантов импонировало мне. Но больше всего нравились невозмутимость, умение владеть собой, пунктуальность, верность данному слову. Он не примыкал ни к одной партии, но симпатизировал социал-демократам. Нацизм считал абсолютно неприемлемым, да и относительно коммунизма во многом не соглашался со старшим братом. Правда, в этих спорах у Руди был убийственный аргумент: вот придет Советская Армия... Кто станет у власти? Кто накормит народ? Мы, коммунисты.

— Все это, возможно, так и будет, — отвечал ему Вилли, — только вот скажи, на чью поддержку вы, коммунисты, больше рассчитываете: на народ Австрии или на советские танки?..

— Обычно в таких спорах я предпочитал не участвовать. Для меня было главным, что они оба были серьезными противниками нацизма и так же, как я, ненавидели войну. Они оба любили Австрию, обожали свою Вену и сознательно шли на риск, проявляли мужество и стойкость, оставаясь очень скромными, добрыми людьми.

Я постепенно включался в работу группы и теперь основной своей заботой считал по возможности быстрее связаться с нашим разведцентром. Прошло немало дней, прежде чем от Вилли я узнал, что ко мне будет направлен связной. Но когда — он не сообщил.

Рядом с домом Вилли был заброшенный сад, заросший кустарником и высокой травой. Здесь подпольщики прятали свою радиостанцию. Два раза в неделю с наступлением темноты мы приходили сюда с Вилли, для того чтобы поймать Москву. Я записывал сводку последних известий с фронта и переводил ее на немецкий язык. Радиостанция включала в себя и передатчик, Однако с кем поддерживалась связь, мне знать не полагалось.

Знаю только, что если бы эту станцию запеленговали — нам бы всем не сносить головы.

По каким каналам руководство Сопротивления осуществило связь с нашим центром, мне тоже не было известно. Организационная структура нашей группы, а тем более всего движения Сопротивления, была тщательно законспирирована. Долгое время я знал только одного Вилли и через него получал задания. Как и в Эссене, я старался знать о подполье только то, что нужно было для дела. Впрочем, когда я стал участвовать в операциях венских подпольщиков, круг моих контактов расширился.

С Марией я продолжал поддерживать видимость отношений — изредка звонил, но под разными предлогами избегал встреч. И все же мне было искренне жаль ее, на большее у меня не было ни времени, ни особого желания. Позднее в деликатной форме я дал ей это понять, и наша связь прекратилась.

Зимой 1944 года мне пришлось побывать в Кракове, откуда я привез переданные польскими подпольщиками сведения о секретном полигоне для нового оружия гитлеровцев — «фау-I» и «фау-2». Его фашисты намеревались применить теперь на Восточном фронте. Потребовались уточнения полученных сведений.

Мне было поручено узнать состав и место изготовления одного из компонентов горючего, поставляемого на полигон в закрытых контейнерах фирмой австрийского промышленника фон Кеслера.

Ему принадлежал ряд заводов по выпуску парфюмерной продукции, а также по переработке целлюлозы. Часть заводов и сырьевых баз находилась за пределами Австрии. Раздобыть нужные сведения мне посоветовали через его жену, Элизабет фон Кеслер. Она была польского происхождения со стороны матери, родилась в России и знала русский язык. С мужем у нее были весьма прохладные отношения. Фактически их связывал лишь совместный капитал, вложенный в дело. Каждый вел самостоятельную жизнь, имел свой круг друзей и знакомых. Элизабет была вдвое моложе мужа, считалась одной из красивейших женщин Вены, отличалась хорошим вкусом и острым умом. В круг ее знакомых входили видные промышленники, влиятельные чиновники и военные. По воскресеньям она посещала русскую православную церковь, а по средам — эмигрантский клуб, куда попасть можно было только по приглашению.

В ближайшее воскресенье я отправился в церковь. Этот единственный в Вене русский православный храм стал местом, где собирались почти все немногочисленные жившие тогда в австрийской столице русские. В то воскресенье здесь совершался свадебный обряд. Грузинский князь-эмигрант женил своего сына на русской девушке. На молодом князе была белая черкеска с серебряными газырями, на невесте — белое платье с длинным шлейфом, который поддерживали четыре мальчугана, тоже в черкесках, с маленькими кинжалами на поясах. Жених и невеста были молоды и недурны собой. Я оказался словно в старой, дореволюционной России.

Протиснулся внутрь церкви. Услышал церковное пение, вдохнул ни с чем не сравнимый церковный воздух, насыщенный запахом ладана и горящих свечей.

Здесь, на чужбине, было особенно дорого слышать родную речь,

Правда, она несколько отличалась от привычной мне и напоминала скорее слог героев из книг Чехова или Куприна.

Госпожу Кеслер в этот раз встретить не удалось. Позже выяснилось, что она была в отъезде. Но зато я познакомился с сестрами Колесовыми: Лилей, солисткой балета Венской оперы, и Танюшей, ученицей музыкальной школы. Я представился как студент архитектуры. Тут же они познакомили меня со своей матерью, и я был приглашен к ним домой на обед.

Семья русских эмигрантов Колесовых занимала небольшой особняк в северо-западной части города. Глава семейства, известный врач-хирург, заведовал отделением в городской клинике. Он производил впечатление человека смелого и принципиального, открыто говорил о жестокости нацистов, не скрывал симпатии к советским людям и мечтал вернуться на родину. Уже второй раз — сначала в Эссене, теперь в Вене — я говорил с эмигрантом и прямо наслаждался прекрасным, не испорченным, открытым русским языком.

Из России семья Колесовых эмигрировала в Югославию в конце гражданской войны. Перебраться за границу им помог видный полководец Красной Армии. Его ранение могло стать смертельным, если бы не хирургическое вмешательство Колесова. Тот его буквально вытащил из могилы. В Белграде Колесов довольно быстро завоевал признание своих коллег и вскоре стал заведующим хирургическим отделением в одной из больниц.

Жена, в свое время известная петербургская пианистка, первое время выступала с концертами, а после рождения второй дочери, Татьяны, полностью посвятила себя воспитанию детей.

Лиля окончила хореографическое училище и стала солисткой Белградского театра оперы и балета.

Из Белграда в Вену им пришлось перебраться, когда в Югославии во время Второй мировой войны начались жестокие междоусобные стычки.

Хотя Лиля не могла помнить свою русскую родину, она постоянно мечтала о возвращении в Россию. Признаюсь, я советовал им вернуться, не думая о том, какую медвежью услугу, возможно, оказываю своими советами.

Несколько раз я провожал Лилю домой после спектакля. Иногда мы вместе ужинали. У себя дома Лиля охотно позировала мне в театральных костюмах. На память ей осталось несколько карандашных набросков.

Лиля и Танюша все больше привязывались ко мне. Скорее всего, из-за возможности свободно поболтать по-русски. Мне также было приятно бывать у них. Но даже в этом я постоянно должен был себя ограничивать.

В моих контактах с семьей Колесовых и с другими людьми, к которым я чувствовал расположение, мне приходилось воздерживаться от установления нормальных человеческих отношений, хотя бы уже потому, что не хотел ставить их под удар в случае моего провала. Я не имел права на привязанность, не говоря уже о более серьезных чувствах, не мог отвечать откровенностью на откровенность. Вынужден был, вопреки желанию, расставаться с хорошо относящимися ко мне людьми, не объясняя причины. Для меня это было порой самым тяжелым испытанием.

Я понимал, что мои отношения с Лилей могут зайти слишком далеко, а это было ни к чему. В эмиграции Лиля чувствовала себя чужой, тосковала по всему российскому. Немецкий язык знала плохо и не испытывала охоты к овладению им. Может быть, по этой причине избегала связей с местными жителями. Меня, несмотря на конспирацию, сердцем чувствовала русским и все больше привязывалась...

Помня о задании, я как-то заговорил о русском клубе, и тут же получил приглашение сопровождать Лилю и ее мать в следующую среду.

Два дня пролетели незаметно. В среду вечером я заехал за Колесовыми, и мы отправились в клуб. Размещался он в старинном особняке с просторным залом на втором этаже. Здесь же находилась небольшая библиотека. В основном книги русских писателей. Я бегло и без видимого интереса осмотрел полки: особый интерес к ним мог показаться подозрительным. В зале уже собралось человек двадцать. Слышался негромкий разговор по-русски, по-немецки, даже по-французски. Несколько мужчин за небольшим столом в глубине зала играли в карты. Кто-то сел за рояль и негромко наигрывал какую-то мелодию... Вновь я почувствовал себя в дореволюционной России, какой знал ее по книгам и фильмам. Вдруг все на мгновение притихли, взгляды обратились на вошедшую женщину, стройную, элегантную, с темными волосами медно-каштанового оттенка, собранными в тугой пучок. Под руку с ней шел молодой офицер в венгерской форме.

Я сразу догадался, что это Элизабет Кеслер. Она приветливо поздоровалась с присутствующими. Как мне показалось, взгляд ее на мгновение остановился на мне и тут же скользнул дальше. Несколько мужчин подошли поцеловать ей руку. Вокруг Элизабет сгруппировалась целая компания, завязался общий разговор. Я понял, что у меня мало шансов удостоиться внимания этой женшины, а значит, и выполнить задание. И тем не менее я подошел поближе. Элизабет что-то оживленно рассказывала. Она хорошо владела русским, но в произношении отдельных букв, особенно «л», чувствовался легкий польский акцент. Она говорила о своей недавней поездке в Трансильванию, сказала, что в ближайшее время собирается побывать в Польше, и спросила, не знает ли кто-нибудь о положении там сейчас. Лучший повод для начала знакомства с ней трудно было представить.

— Недавно я побывал в Кракове и готов поделиться с вами всем, что мне известно, — сказал я медленно и как бы подбирая Слова.

Говоря по-русски, я не старался имитировать акцент: по легенде, я несколько лет учился в русской школе. Но нельзя было, чтобы кто-то догадался, что русский — мой родной язык.

— Какое редкое совпадение! Это город моей юности. Он по-прежнему интересует меня больше других. Завтра вы мне подробно обо всем расскажете. Мы можем встретиться в семь вечера в «Жар-птице».

Я был ошарашен такой удачей — это было невиданное везение — и я не сразу подумал о том, что мое внимание к Элизабет может не понравиться Колесовым.

К счастью, в это время в зале появилась новая пара: довольно известная певица Ксения Рекова в сопровождении своего болгарского коллеги Коларова. Она только что вернулась из Болгарии. Ее упросили спеть, и она с большим чувством исполнила несколько старинных русских романсов. Потом они пели дуэтом с Коларовым. Им дружно аплодировали.

Чтобы исправить свою ошибку перед Колесовыми, я до конца вечера находился возле них, а потом проводил до самого дома.

Ресторан «Жар-птица» принадлежал богатому сербскому эмигранту и был оборудован в старорусском стиле. Зал, мебель, деревянная посуда — все было украшено русским национальным орнаментом. Официанты в косоворотках навыпуск подпоясаны красными кушаками. На небольшой эстраде исполнялись русские песни и пляски.

Этот ресторан пользовался большой популярностью, и попасть в него можно было только по предварительному заказу. В условиях войны это казалось мне по меньшей мере странным. В тот вечер ресторан был забронирован для какого-то торжества и, соответственно, закрыт для посетителей.

Я дождался Элизабет и предложил отправиться в знакомый мне ресторан «Мароканер». Как я и ожидал, при нашем появлении в зале взгляды мужчин обратились к Элизабет. Едва мы сели за свободный столик, к нам тут же подсел майор в форме штабного офицера вермахта. Он стал бесцеремонно вмешиваться в разговор, расточал высокопарные комплименты красоте Элизабет. Майор был изрядно навеселе. Сначала мы разговаривали по-немецки, но потом она перешла на русский, чтобы избавиться от назойливого собеседника. Майор раскрыл рот от удивления и запнулся на очередном комплименте. Наконец он проговорил:

— Что я слышу? Как может фрау осквернять свои прелестные уста языком наших врагов? Даю голову на отсечение, что такое блистательное произведение искусства не могло быть создано среди грубых, грязных варваров — русских или поляков,

— Что ж, майор, считайте, что у вас головы уже нет, — сказал я, как ни в чем не бывало.

Это была невиданная дерзость, и моя петушиная заносчивость могла мне обойтись дорого. Но какую глупость ни совершишь в присутствии такой женщины, только чтобы не пасть в ее глазах!..

Майор встал и шагнул ко мне. Мне пришлось подняться ему навстречу. Он оказался ниже меня ростом, плотноватый и с брюшком. Я, пожалуй, мог бы уложить его одним ударом. Но здесь бы этого не простили. Майор не то грозил, не то визжал и брызгал слюной. Я взялся за спинку стула, наклонился к майору и очень тихо произнес:

— Исчезни, или я проломлю тебе череп!

Он отскочил и, бормоча угрозы, куда-то действительно исчез.

Оставаться здесь было опасно, и мы направились к выходу. Но едва оделись, как появился майор. Он вел за собой полицейского.

Я сказал Элизабет, что ей лучше уйти, но она отказалась. Майор показал на меня и потребовал арестовать.

Я объяснил полицейскому, что произошло. Он посмотрел мои документы, заявил, что вмешательства полиции не требуется, и посоветовал майору не увлекаться спиртным.

Это могло произойти только в стране, где не чтили своих завоевателей даже австрийские блюстители порядка. Мне снова повезло: а если бы майор приволок эсэсовцев?.. Во всяком случае, если бы подобный эксцесс произошел например в Берлине — исход был бы для меня куда плачевнее.

Я нещадно ругал себя за неосмотрительность и за то, что не смог проявить должной выдержки. Но что-то было и выиграно. Элизабет взяла меня под руку, и мы отправились к ней домой.

Да, по-видимому, в моем положении не всегда достаточно было проявлять осмотрительность и осторожность. Надо, чтобы еще очень везло. Правда, если везет чрезмерно, — это тоже плохо. Но эта опасность уже совсем иного рода... Не будь этого неразумного и неосмотрительного поступка, вряд ли бы я попал в дом Элизабет фон Кеслер.

Мои приятельские отношения с Элизабет безусловно давали возможность получить ответ на интересующие нас вопросы. Но тут я столкнулся с новыми проблемами. Необходимо было войти в доверие к ее мужу. А для этого требовалось прежде всего как-то повысить мой сословный ранг (фон Кеслер происходил из старинного дворянского рода). Эту проблему мы обсудили вместе с Вилли, и в моей зачетной студенческой книжке перед фамилией появилась впечатляющая приставка «фон». В дальнейшем эта приставка появилась и в других моих документах уже в целях сохранения конспирации. Осуществить это удалось благодаря влиятельным связям Вилли. Я был представлен фон Кеслеру как студент, земляк его супруги, и, видимо, произвел неплохое впечатление. Человек любознательный, он интересовался всем, что связано с Советским Союзом и странами Восточной Европы, любил поспорить о свойствах характера их народов, об искусстве и культуре. По-видимому, он нашел во мне полезного собеседника. Часто он уводил меня в свой кабинет и там, дымя сигарой, делился планами расширения концессий на захваченных землях. Я сделался в их доме своим человеком. Он стал подключать меня к своей работе. Это было большой удачей. Теперь я имел доступ к производственным делам и мог в какой-то степени даже оказывать влияние на характер решений. Иногда вместе с Кеслером, иногда один я выезжал по делам производства. Побывал в Праге, Каменец-Подольске, Львове, Теплиц-Шенау и других городах. Почти каждая поездка давала возможность раздобыть нужные сведения, имеющие отношение к военному производству. И хотя это были отрывочные, разрозненные сведения, я понимал, что где-то они сходятся в узел и в конечном счете способствуют скорейшему окончанию войны и победе над фашизмом.

Мои контакты с семьей Кеслер не остались без внимания семьи Колесовых. Лиля устроила мне что-то вроде сцены ревности. Наши отношения дали трещину. Как бы тяжело это ни было, пришлось постепенно расстаться с хорошими и даже близкими мне людьми.

18. Венские встречи

Как-то я оказался в компании трех офицеров технической службы. Один из них только что побывал на Восточном фронте и делился впечатлениями об увиденном. Говорили о тяжелом положении и о том, что война может быть выиграна Германией только с помощью разрабатываемого сейчас совершенно нового оружия огромной разрушительной силы и что для этого нужно еще немного продержаться. Такое я услышал впервые и понял всю значимость этой информации сразу. Но, как ни старался, ничего более конкретного узнать так и не смог. Однако, кажется, перестарался...

Тогда еще мало кому было известно, что Германия близка к созданию атомной бомбы. После очередного моего вопроса один из собеседников сказал:

— Никак не пойму, откуда вы родом. То, что вы не австриец, эго ясно. У вас какой-то необычный акцент...

Это уж было вовсе некстати, надо было что-то придумать. Но я полез на рожон и спросил:

— Кто же я, по-вашему?

— Похоже, вы родом из Дании или Нидерландов.

С этим можно было бы согласиться. А вдруг он сам оттуда?

— Нет, вы немного ошиблись. Я русский, из Москвы.

Все трое дружно рассмеялись, настолько неправдоподобными показались им мои слова. Вопрос о моем происхождении больше не возникал.

Когда двое ушли, третий сказал:

— Я понимаю, что вы пошутили. Но скажу откровенно, нисколько не удивился бы, встретив вас в форме английского или советского офицера...

Это было серьезное предупреждение, и мне стоило призадуматься.

Среди довольно обширного круга знакомых Элизабет фон Кеслер были разные люди. Меня в первую очередь, естественно, интересовали те, кто мог быть источником секретной информации. Но были и просто интересные личности. Как-то меня познакомили с профессором Л., доктором теологии. Он слыл человеком высокой морали, больших познаний и ума. Узнав о религиозном предмете его исследований, я едва не рассмеялся. В мое упрощенное миропонимание не укладывалось, как может умный, образованный человек верить в какую-то чепуху, когда все уже давно известно и доказано, что Бога нет и быть не может. При первом же удобном повороте беседы я ринулся в дискуссию, полагая, что легко смогу доказать профессору несостоятельность его религиозных взглядов. Я не подумал о том, что мои аргументы, позаимствованные из массовой атеистической пропаганды, пригодны лишь для «внутреннего пользования». Но, куда там! Я пошел на профессора, как бык на мулету, но все мои выпады тут же легко парировались им. Он был мудр, великодушен и снисходителен.

Ему понадобились всею несколько минут, чтобы обезоружить меня, доказать мое полное невежество в религиозных делах. Он мог бы на этом прекратить разговор, но продолжал терпеливо беседовать со мной. Не навязывал своего мнения и не высмеивал моего невежества, он просто открывал глубины неведомых мне познаний, и совершенно иных координат мышления.

А еще мне запомнилась беседа с ученым-лингвистом. На мой вопрос: какой язык признан самым благозвучным, — он, не колеблясь, назвал эстонский. В ту пору этот язык мне нс приходилось слышать. Позже, когда я познакомился с этим языком, меня удивила непривычная мягкость его звучания, отсутствие резких звукосочетаний. В этом языке не было ни «шипящих», ни «рычащих» звуков. Правда, мне он показался немного пресным.

Несколько раз я посетил оперный театр, где выступала Лиля Колесова. В одно из таких посещений шла опера «Саломея», Рихарда Штрауса. В антракте я решил навестить Лилю и отправился за кулисы. А в это время неожиданно обнаружилась нехватка статистов для заключительной сцены. Всем не занятым в спектакле мужчинам предложили немедленно облачиться в костюмы императорских стражников и вооружиться деревянными мечами и фанерными щитами. В эту «облаву» попал и я. Нам надлежало внимательно слушать, и как только император пропоет: «Man tote dieses Weib!»[13], ринуться на сцену и «прикончить» весьма симпатичную, правда, несколько полноватую исполнительницу роли Саломеи. Мы очень старательно выполнили задание.

Правда, «убиенная» потом жаловалась помощнику режиссера, поправляя тунику и лифчик, что статисты были чрезмерно темпераментны... Но это было чуть позже. Едва начался второй акт, в зрительном зале вспыхнул полный свет. Действие на сцене приостановилось. Все взоры обратились к ложе почетных гостей. Сквозь щель в декорациях я увидел того, кто привлек к себе все внимание: маленький, совсем древний старичок с копной седых, совершенно белых кудрей. Он кланялся зрителям и артистам. Все, стоя, приветствовали его. Это был сам Рихард Штраус.

Однажды я познакомился с гастролирующими в Вене артистами из парижской балетной труппы известного русского балетмейстера Князева и в их числе с популярным исполнителем характерных танцев, известным под псевдонимом Рикардо. Он бежал из СССР в 1933 году после того, как его отец и мать стали жертвами сталинских репрессий. Тогда ему было восемнадцать лет. Он тайно проник в трюм парохода и спрятался в угольном бункере. Рикардо не считал себя изменником родины. Приводил в пример тех, кто в свое время по тем или иным причинам тоже покидали родину, как, например, Плеханов, Ленин, Горький, Куприн, Эренбург, Алехин, Шаляпин и многие другие. Наоборот, он считал предателями тех, которые могли, но не предотвратили массовых репрессий против ни в чем не повинных людей. И не только не предотвратили, но превозносили проводимую политику. Восхваляли на все лады, соревнуясь, кто лучше, мудрейшего из мудрейших Великого Вождя, дорогого и горячо любимого отца всех народов. Беззастенчиво врали самим себе и другим! Несмотря ни на что, Рикардо верил в здравый дух народа в способность излечиться от этой болезни. Верил, что сможет снова вернуться домой.

С Рикардо я виделся дважды. В последний раз, когда мы ехали в трамвае, его внимание привлекла хорошенькая молодая женщина. Сам он выглядел весьма эффектно. Я заметил, что женщины проявляли к нему интерес и, видимо, он был избалован их вниманием. Он вслух по-русски высказал довольно откровенную фразу относительно ее соблазнительной внешности, полагая, что его никто не поймет. Лицо женщины оставалось рассеянно спокойным. Она словно не замечала Рикардо. Но когда он вышел на остановке, а я оказался рядом с ней, она на чистейшем русском языке сказала:

— Передайте вашему другу, что он слишком самонадеян. Когда-нибудь это его подведет.

Я чуть не остолбенел от неожиданности. На вопрос, как она оказалась здесь, ответила, что это длинная история, а в Вену прибыла в прошлом году из Дюссельдорфа. Я едва удержался, чтобы не высказать удивление такому совпадению. Ведь Дюссельдорф и Эссен — соседи. И все это было вотчиной пушечного короля Круппа. И время приезда в Вену у нас совпадало... Так, может быть, она и есть мой связник, или, возможно, мы коллеги. Но почему же я ничего не знаю об этом. Интересно, а знает ли она обо мне? Я задал ей много вопросов, рассчитывая, что если ей что-либо известно, то она может проговориться. Но она легко обходила расставляемые мною словесные ловушки.

— Вы слишком много хотите знать сразу, молодой человек, едва успев познакомиться с женщиной, — отшучивалась она.

Только теперь я обратил внимание на то, что попутчица в противоположность мне, почти ни о чем меня не спрашивала. Когда на чужбине встречаются два земляка, между ними неизбежен обмен вопросами, даже просто из любопытства.

Похоже, что она обо мне что-то знала. О ней я узнал только то, что зовут ее Анной и что она переводчица в военном госпитале, где значительная часть младшего медперсонала состояла из молодежи, вывезенной из оккупированных гитлеровцами стран,

Об этой странной встрече я рассказал Вилли, чем его также озадачил. Он посоветовал продолжить знакомство. Пообещал кое-что проверить.

Иногда мы с Анной вместе ужинали. Меня, признаюсь, смущало повышенное внимание к ней мужчин. Анна была старше меня, но выглядела ровесницей. Относилась она ко мне слегка покровительственно, как старшая сестра. Часто подтрунивала, была умна и проницательна, имела превосходную память. Могла, один раз мельком взглянув на посетителей кафе, назвать их количество и описать, не глядя, характерные черты внешности и особенности костюма.' Помимо русского и немецкого знала английский и немного французский. Вела себя просто и естественно. Каждый раз я открывал в ней все новые качества. Но чем больше я узнавал ее, тем загадочнее она становилась. Однажды мы ужинали в кабачке, где рядом со стойкой бара находился тир. Группа слегка подвыпивших офицеров в форме альпийских стрелков решили показать свое умение в стрельбе, тем более что за каждое попадание выдавали приз. Но офицерам крайне не везло. Они нещадно «мазали». То ли виновато было вино, то ли, возможно, умышленно сдвинутые хозяином прицельные устройства, чтобы поменьше выдавать призов. Офицеры все больше распалялись, уже слышались насмешки, но меткость от этого не увеличивалась. И тогда Анна, даже не предупредив меня, быстро подошла к стойке тира. Офицеры притихли. Она бросила несколько монет, получила пять пулек, взяла винчестер и одну за другой, почти не целясь, четырьмя выстрелами поразила четыре мишени. У стойки произошло замешательство. Офицеры протирали глаза, а затем разразились бурными возгласами изумления и комплиментами. Тем временем Анна достала из сумочки пудреницу с зеркальцем в крышке, положила ее на ствол, стала спиной к мишеням и оставшимся выстрелом так же без промаха поразила пятую цель. Поднялась овация. Возле тира сгрудились чуть ли не все, кто был в зале. Хозяин выложил перед Анной горку призов. Офицеры неистово поздравляли Анну, словно она сбила вражеский бомбардировщик. Пили за ее здоровье. А один из офицеров в шутку предложил ей возглавить их батальон. Я был удивлен не меньше других: зная, как трудно в подобных тирах попасть в цель из духового винчестера. Только позже Анна рассказала, что раньше была артисткой цирка, и стрельба входила в один из ее номеров. Здесь, в этом кабачке, она уже побывала однажды. Пробовала стрелять. Сразу обнаружила смещение мушки. Определила поправку, заметила винчестер и, ничего не сказав хозяину, решила в следующий раз проучить его.

Я с нетерпением ожидал новых встреч с Анной. Все чаще ловил себя на том, что слишком привязался к ней, все больше попадал под ее влияние. Не знаю, чем бы все это кончилось. Но однажды Анна с обезоруживающей прямотой сказала, что серьезно влюбилась.

— Кто же он? — спросил, заранее зная, что это не я.

— Зовут его Алекс. Он повар... — Я решил, что Анна меня разыгрывает, но она заявила, что очень скоро я смогу убедиться в правдивости ее слов. Теперь уже я подтрунивал над ней, высмеивая ее выбор. Этот ее избранник почему-то представлялся мне малообразованным человеком с большим животом и короткими ногами. Чтобы прекратить мои насмешки она сказала:

— Хорошо, я познакомлю тебя с ним.

С надеждой и даже трепетом ожидал я эту встречу. Решил в словесном поединке расправиться... с поваром, как с картошкой!

В назначенный вечер мы с Анной встретились в кафе, куда должен был подойти и Алекс. Я нетерпеливо поглядывал на дверь, представляя, как будет протискивать повар свой живот в узком проходе между столиками. На секунду отвлекся и не заметил, как возле нас появился брюнет выше среднего роста с плотной спортивной фигурой, безукоризненно одетый. Я невольно привстал со стула. Он с дружеской, открытой улыбкой протянул мне руку

— Алекс, очень рад с вами познакомиться, — сказал он довольный чисто по-немецки и уже тише добавил по-русски: — Анна много говорила мне о вас.

Весь план моей военной стратегии рухнул в одно мгновение. Алекс обезоружил меня одним своим лицом. Он и Анна словно были созданы друг для друга. Я почувствовал к нему доверие и тут же рассказал, как Анна пошутила надо мной, сказав, что он повар. К моему удивлению, Алекс подтвердил, что действительно работает поваром в офицерском казино, — шеф-поваром.

Теперь я уже не сомневался, что Анна и Алекс не те, за кого себя выдают, и ждал, что они первыми внесут ясность. К этому времени Вилли удалось узнать, что они не связаны с нацистскими спецслужбами, поэтому подозрение в возможной провокации отпадало. Но больше Вилли ничего узнать не смог. Кто же они?.. Раздумывая над тем, кого они могут представлять, я рассуждал так: если нашу разведку, то какой смысл так долго вести игру, теряя драгоценное время. Так кто же все-таки они?.. Я очень надеялся, что теперь, с подключением Алекса, все должно определиться. А пока разговор между нами велся на отвлеченные темы. Алекс одинаково свободно, так же как и мы с Анной, говорил и на немецком и на русском. Непроизвольно разговор коснулся литературы и искусства. Я встрепенулся, решив показать, что и я кое-что знаю. Но очень быстро, как говорят боксеры, был «отброшен к канатам». Какая бы тема не затрагивалась, я значительно уступал Алексу в познаниях, мой багаж по сравнению с его оказался мизерным и дилетантским.

В этот вечер так ничего и не прояснилось. Вскоре после этой встречи Анна мне сообщила, что они с Алексом решили пожениться. Я был приглашен на свадьбу. Венчание состоялось в церкви, но, к моему удивлению, не в русской, а в немецкой, лютеранской. В качестве свадебного подарка я приготовил большой портрет Анны, выполненный мною сепией по наброскам с натуры. Их я сделал раньше. Анна заранее предупредила меня, что общение будет только по-немецки. Из церкви поехали домой к Алексу. Он снимал небольшую, но уютно обставленную квартиру в VII районе города. Гостей было немного. Никто из них не был мне знаком, и какое отношение они имели к новобрачным было не ясно. Торжество проходило в немецком духе и соответственно времени. Умеренно пили, сдержанно смеялись. Произносили недлинные речи и тосты. Мне было совсем не весело, но я старался это не показывать. Когда стали расходиться, Анна задержала меня и отпустила только под честное слово, что завтра буду у них на обеде.

Придя на следующий день, я оказался единственным приглашенным. Мне не удалось скрыть от Анны свое плохое настроение, и чтобы развеселить, она снова стала подтрунивать надо мной. После обеда мы перешли в другую комнату. Устроились поудобнее в мягких креслах. Анна приготовила кофе. Я почувствовал, что сейчас должно состояться признание, и не ошибся...

— Дело в том, — начала Анна, — что мы с Алексом давно женаты...

Я решил, что это очередной розыгрыш. С мольбой взглянул на Алекса и попросил, чтобы он не позволял этой ужасно вредной женщине издеваться надо мной. Но Алекс сказал:

— Это правда. Мы поженились еще перед войной в Москве. Эту нашу семейную тайну, и не только семейную, — многозначительно добавил он, — знать будешь только ты один. Мы знаем о тебе достаточно, чтобы доверять. Но об этом потом... Итак, я прибыл в Москву в 1938 году из Штатов для работы в нашем американском посольстве. Вскоре познакомился с Анной. Она приехала из Харькова на гастроли в Московский цирк. Мои родители эмигрировали в Америку еще до революции. Когда меня отозвали снова в Штаты, я забрал Анну с собой. У нас она стала выступать в довольно известной труппе варьете и скоро сделалась популярной. Разъезжала по стране и ее даже приглашали в Голливуд для участия в фильмах. У нее появилось много поклонников...

— И Алекс, конечно, стал меня ужасно ревновать, — заметила Анна, — из-за этого мы стали часто ссориться.

— А меня, — продолжал рассказ Алекс, — как раз преследовала полоса невезений. Я оставил государственную службу и занялся драматургией. Но и здесь мне вначале не везло. Я был не известен, и мои пьесы и сценарии никто не хотел ставить.

— Алекс очень болезненно переживал мою популярность, — продолжила рассказ Анна. — Если мы где-нибудь бывали вместе, то часто можно было слышать: «А это муж той самой Анны Ш.», что Алекса страшно бесило. Между нами росла отчужденность. Я привыкла чувствовать себя независимой. Сценический успех кружил голову... Мы оба были слишком горды и ни в чем не хотели уступать, хотя продолжали любить друг друга. Однажды я вернулась домой из гастрольной поездки и не нашла Алекса. В записке этот «герой» сообщал, что уехал надолго... И больше ни слова. Год спустя я прочла в журнале об успехе молодого сценариста. Писали об Алексе. Вскоре о нем заговорили как о талантливом драматурге. И вдруг он снова как сквозь землю провалился. Нигде о нем ни слова. Я пыталась узнать, что с ним, но безуспешно.

— Тогда я уже находился в Великобритании, — уточнил Алекс.

— А война в это время разгоралась все сильнее. Немцы захватывали советские города, подошли к Харькову. Я не могла оставаться безучастной и обратилась в военное ведомство с просьбой дать мне возможность чем-нибудь помочь моим землякам. Вот так через некоторое время я оказалась в Германии, а год назад была переведена сюда, в Вену. Здесь наша встреча произошла совершенно случайно. Я стояла на остановке. Подошел трамвай. На задней площадке я увидела Алекса. Сначала хотела броситься к нему, но сообразила, что не должна этого делать. Быстро перешла на другую сторону улицы, хотела идти дальше, но Алекс нагнал меня. Вот так мы и встретились вновь... Все остальное ты знаешь.

— Да, что и говорить, и любовь, и свадьбу вы разыграли натурально. Одно мне утешение, что не один я оказался одураченным.

— Не сердись, так нужно для дела. И потом мы разыграли только свадьбу. Любовь была и есть настоящая... Не так ли, Алекс?

— Ты, Вальдемар, вероятно, не ожидал такой откровенности, — перебил Анну Алекс. — Не подумай, что это легкомыслие. Нам кое-что известно о твоей работе в Эссене. Ведь вывод из строя военных заводов Круппа это в какой-то степени наша совместная работа. Ты ведь понимаешь, о чем я говорю, и, наверное, помнишь, как удачно мы там поработали...

— Такое забыть трудно. Там я потерял близкого друга, Эрнста, да вот и отметина на черепе...

— Что поделаешь, дорогой, война не бывает без жертв. И сам Бог велел нам действовать вместе, чтобы приблизить конец войны.

Итак, нас связывало общее дело. Я догадывался, что предложение о совместной работе не идет от них лично, и нужно было дать ответ.

Я понимал также, что осведомленность о моей эссенской деятельности ставила меня в некоторую зависимость от них. При этом Алекс, по моему мнению, преувеличивал мои заслуги. Лично я не считал свой вклад столь весомым, чтобы говорить о совместной работе. Ведь основную роль в уничтожении военной промышленности Рура сыграла союзная авиация. И хотя цель у нас была действительно общая, все же ряд обстоятельств нс давал мне права принять их предложение.

С Анной и Алексом я продолжал поддерживать дружеские отношения и помогал им, если представлялась такая возможность. Так, например, от военных, знакомых Элизабет, мне стало известно о дополнительных перебросках частей армии Власова на один из участков Атлантического оборонительного вала в связи с ожидаемой высадкой англо-американских войск. Об этом я тотчас же рассказал Алексу.

Позже выяснилось, что именно на этом участке, в день открытия Второго фронта 6 июня 1944 года, в предрассветном, но еще темном небе послышался звук моторов, а потом показались силуэты самолетов. У каждого на буксире было по два-три больших грузовых планера. Не долетая до зоны огня, планеры отцеплялись и продолжали самостоятельный бесшумный полет в глубину немецкой обороны. Затем на этом же участке был выброшен парашютный десант. Гитлеровцы решили, что это участок прорыва. Открыли ураганный огонь, обнаружили свою огневую систему, перебросили туда подкрепления с других участков. Потом только поняли, что десант состоял из бутафорских чучел. Но было уже поздно. Отвлекающий маневр удался. Высадка союзных войск на других участках шла полным ходом.

Вскоре после этих событий Анна и Алекс были переведены в другое место. О дальнейшей их судьбе мне, к сожалению, ничего не известно.

Спустя некоторое время прекратилась моя деловая связь и с Кеслерами.

Продвижение советских армий на Запад вело к уменьшению поступления сырья для кеслеровского производства. Одна за другой прекращали существование сырьевые базы в Польше, Румынии, Чехословакии. -

Заводы простаивали. Кеслер с женой переехали в Зальцбург.

Элизабет несколько раз приезжала ненадолго в Вену. Но потом и эти встречи прекратились.

19. Бои местного значения (в том числе и с квартирной хозяйкой).

Излишне говорить о том, что отсутствие непосредственного контакта с нашим разведцентром лишало меня возможности работать по конкретным заданиям. С нетерпением я ждал обещанного еще в начале зимы прибытия связного. Но время шло, а он не появлялся.

Иногда на меня находила тоска. Никого не хотелось видеть, невмоготу было больше все время говорить по-немецки. Хотелось все бросить к чертям, крикнуть громко, по-русски, чтобы все слышали: «Да гори оно все голубым огнем!», — как тогда кто-то из раненых пленных под Харьковом, — и двинуть домой...

С трудом удавалось подавить в себе такое настроение. Помогало занятие боксом. Два раза в неделю я посещал спортклуб «Postsportgemeinschaft». Туда пригласил меня институтский преподаватель физкультуры участвовать в боксерских поединках с венскими боксерами. В этом клубе он был тренером.

Физкультура на факультете считалась обязательным предметом. Для перехода на следующий семестр надо было набрать определенное количество зачетных баллов. Наибольшее число баллов по физкультуре давал бокс (10 — победителщ в двукратном зачетном спарринге и 7 — побежденному). Я, разумеется, выбрал бокс. Даже поражение давало здесь больше баллов, чем победа в других видах спорта. А в боксе у меня уже был некоторый опыт. Еще во время службы в Красной Армии в бывшем польском городе Львове я участвовал в товарищеских встречах с польскими боксерами. Кстати, именно там в одной из таких встреч соперник не преднамеренно перебил мне переносицу головой при входе в ближний бой, в результате на этом месте образовалась горбинка.

Поединки в спортклубе с серьезными противниками, к сожалению, также не остались бесследными. Со временем обнаружилось, что помимо горбинки мой бедный нос еще оказался слегка смещенным в сторону (очевидно, от хорошего «хука» справа).

Одним из очень важных, на мой взгляд, свойств бокса, карате, самбо и других видов боевых единоборств, является выработка рефлекса на недопущение ошибок. За малейшую оплошность расплата следует мгновенно, приучая к собранности, внимательности, быстрой реакции.

Надо сказать, что особого влечения к кулачным боям я не испытывал.

Боксом начал заниматься еще в школе скорее для самоутверждения, чем из-за любви к этому виду спорта. Наблюдая бои настоящих мастеров ринга в московском Дворце спорта, я видел, что чаще всего побеждала не грубая сила, а ловкость, техника, точный расчет, воля. Мне хотелось обладать этими качествами, воспитать их в себе. Словно чувствовал, что в свое время они могут пригодиться. Бокс учил меня прежде всего побеждать самого себя, побеждать нерешительность, даже трусость. Помогал принимать мгновенные решения, смотреть, не моргая, в лицо опасности. Вот что было самым главным для меня в боксе. Надевая перчатки, я как бы переходил в иной тип личности, становился другим человеком, концентрировал мысли и волю на предстоящем поединке. Это было первым перевоплощением. Переход в следующий тип личности начинался с момента вступления на ринг, со встречи с глазами противника. В упор.

Здесь ринг для меня был отдушиной. Вкладывая всю силу и злость в удары, я давал себе разрядку. Правда, иногда доставалось и мне... Так или иначе, качества, которые выработал во мне бокс, не раз спасали меня от беды и даже от смерти.

Между тем у меня назревал конфликт с квартирной хозяйкой. Надо было переселяться, но необходимо было сохранить этот адрес — ведь я сообщил его для встречи со связным и ждал ЭТОЙ встречи.

И вот однажды, придя домой, я застал свою хозяйку беседующей с каким-то мужчиной. Мой слух сразу резанул акцент гостя. Это был даже не русский, это был, как мне показалось, стопроцентный советский акцент — прямо с произношением из средней школы.

Хозяйка довольно ехидно улыбнулась и сообщила:

— Господин иностранец уже давно дожидается вас... — и полностью отчеканила мое имя и фамилию.

У меня засвербило в затылке, я понял, что это тот самый долгожданный связник, которого я... Но какой болван сподобился подсунуть мне такой подарочек?! Ведь он не смел приходить ко мне домой!.. Все его действия, как нарочно, были направлены на полный провал: его приход на квартиру, выбранное время, беседа с хозяйкой — решительно все. Я не мог понять, что это было: провокация спецслужб, проверка из Москвы или откровенный кретинизм!.. Не знаю... Положительным было только одно, как только я выразил ему мое, мягко говоря, недоумение, посетитель вдруг заторопился, сказал, что даст знать о следующей встрече, и исчез.

Не сразу пришел я в себя после его ухода. Понял, что поддался первоначальному впечатлению, может быть, раздражению, и промахнулся. Наверное, это произошло оттого, что я так долго ждал этой встречи. Постоянно думал о ней, связывал с ней все надежды. Теперь мысленно старался восстановить все детали этой встречи. Начал с внешности посетителя. Он был выше меня ростом (выше среднего), примерно моих лет, а может, чуть постарше, широкоплеч. Костюм бежевого цвета сидел на нем безукоризненно (может быть, даже слишком), плащ перекинут на согнутой левой руке. Светлые волосы, располагающая улыбка, взгляд нагловатый — такие, наверное, нравятся женщинам.

«Если бы к такой завидной внешности побольше сообразительности», — подумал я, но тут же вспомнил, каким был сам вначале...

А может быть, это я свалял дурака, не понял его приема. Забыл, как однажды поступил сам, когда подозрение вызвал мой акцент? Тогда я, как бы в шутку, сказал, что я русский из Москвы. Это вызвало смех. Никто не поверил. Может быть, при встрече с ним надо было разыграть радость? Раскрыть объятия ему навстречу, сказать: «Здорово, друг!» Тогда это не вызвало бы подозрений у хозяйки... Да, трудновато бывает порой сознаться в своем собственном кретинизме...

А с другой стороны, в случае провала или даже просто подозрения, мне не удалось бы сослаться на шапочное знакомство. Вот и думай теперь, как хочешь...

Через Вилли я пытался узнать, что же все это могло значить? Но ничего определенного выяснить так и не удалось. .

Больше я его не видел... Никогда...

Этот эпизод не мог остаться без последствий. Но, к счастью, рокового исхода удалось избежать. Мне снова крупно повезло, хотя жилище в конце концов пришлось сменить. Расскажу обо всем этом поподробнее.

Еще осенью, когда из общежития я перебрался на частную квартиру, стоимость сдаваемых здесь комнат была невысокой. Сначала хозяйка соглашалась сдать комнату только до весны. Летом этот зеленый тихий район пользовался повышенным спросом, стоимость комнат значительно повышалась. В конце концов она все же согласилась сдать мне комнату на более длительный период за полуторную цену с уплатой за два месяца вперед. При этом хозяйка сказала, что в крайнем случае, если ей все же понадобится самой эта комната, она предоставит мне равнозначную за ту же цену. Не прошло и недели, как жильцы соседнего дома предостерегли меня. Они рассказали, что моя хозяйка, фрау Типот, уже не первый год проделывает хитрую махинацию. Сдает с осени комнату как бы на длительный срок, за повышенную плату, получает деньги вперед за несколько месяцев, а с приходом весны выселяет жильца через суд и пересдает комнату на лето другому, за двойную плату.

Суд всегда бывает в ее пользу. Для этого она держит при себе двух любовников-юристов. Один выступает в суде как ее адвокат, другой — в качестве свидетеля. Комнаты она, как правило, сдает иностранным или приезжим студентам. С ними суд и полиция меньше церемонятся, и можно не возвращать переплаченные деньги.

Кроме того, соседи предупредили, что мои предшественники даже жаловались на пропажу вещей и денег. Я не послушал их, но уже вскоре начал убеждаться в справедливости предостережений. Однажды обнаружил пропажу небольшой суммы денег, оставленных в кармане, в другой раз — продовольственных талонов.

С наступлением весны хозяйка забеспокоилась. Уж очень не хотелось ей упустить возможность пересдать комнату за более высокую плату. Она делала все, чтобы поскорее выжить меня. А вот мне приходилось все это терпеть ради сохранения адреса для встречи со связником.

Хозяйка подала в суд на выселение. Свой иск она мотивировала тем, что сдала комнату только на зиму и что это может подтвердить свидетель.

Я посоветовался со знакомым юристом. Но он не сказал ничего утешительного: доказать суду, что комнату она сдала не только на зиму, как теперь утверждала, а на более длительный срок — не представлялось ему возможным. Юрист считал дело проигрышным и посоветовал освободить комнату без суда, чтобы не платить судебные издержки. Если бы он знал, почему для меня было важно хоть какое-то время сохранить этот адрес... Я пожалел, что сразу не послушал совета соседей. Обидно было за свой промах, но уступать уже было нельзя да и не хотелось.

До суда оставался один день. Я все пытался найти хоть какое-то решение, но безуспешно. Ни свидетелей, ни доказательств у меня не было, так же как и не было времени заниматься этим делом. Тем более что начиналась экзаменационная сессия в институте.

Из-за поездок по делам Кеслера я часто пропускал лекции. Теперь следовало наверстать упущенное. Весь вечер и почти всю ночь я приводил в порядок конспекты лекций, вычертил несколько эпюр и сделал отмывку тушью капители дорической колонны. Снова вспомнил о предстоящем уже сегодня суде... Совершенно неожиданно возникла мысль: а что, если попытаться в качестве моего свидетеля использовать саму истицу, фрау Типот?

Утром перед судом я снова заехал к юристу. Он сказал, что если мой план удастся, то это будет практически уникальный случай в его практике.

Госпожа Типот явилась в суд как на праздник: приоделась, значительно омолодилась с помощью косметики. Ее сопровождали два солидных секунданта. Каждого из них по отдельности я уже встречал в доме фрау Типот, но забавно было смотреть на них вместе, чуть ли не обнимающихся в дружеской беседе.

Судья в черной мантии огласил иск и задал несколько вопросов фрау майор Типот (так официально представила себя госпожа майорша).

Затем он спросил, согласен ли я удовлетворить иск без судебного разбирательства, поскольку правомерность иска не вызывает сомнений. При этом судья добавил, что издержки, которые в этом случае мне придется уплатить, будут минимальны.

Мой отказ вызвал удивление. Свидетель подтвердил, что фрау майор всегда сдавала эту комнату только на зимний период.

Потом слово было предоставлено защитнику. Он произнес целую речь. Основное внимание в ней уделялось достоинствам госпожи майорши, ее порядочности, честности и множеству других добродетельных качеств. Маска доброты и прямо льющегося человеколюбия не сходила с лица фрау Типот. Эту маску она несла чуть ли не до завершения судебного заседания. Но все же не до самого конца...

Перед тем как предоставить мне слово, судья еще раз спросил, согласен ли я освободить комнату, и в голосе его послышались раздражение и враждебность. Я снова ответил вежливым отказом. Было совершенно ясно, что проигрыш обойдется мне в изрядную сумму судебных издержек. А в том, что я проиграю, уже никто не сомневался. Кроме того, по опыту моих предшественников, следовало еще ожидать дополнительного иска на ремонт комнаты. Но я пошел напролом.

Судья, словно делая большое одолжение, дал мне слово. Получив право говорить, я обратился к истице:

— Уважаемая госпожа Типот! Не могу не присоединиться к высокой оценке ваших достоинств, высказанных здесь господином адвокатом. Я полагаю, что именно в силу доброты и порядочности вы при найме мною комнаты осенью прошлого года обещали предоставить мне равнозначное жилье за ту же стоимость в случае, если вам самой летом понадобится эта комната. Я правильно повторил ваши слова, сказанные тогда?

Сейчас все зависело от ее ответа. Как я и рассчитывал, грубая, беспардонная, не знающая границ лесть способна пробить даже стену лжи! Ведь она всюду выпячивала свое человеколюбие. Вот и сейчас с готовностью подтвердила, что, как женщина отзывчивая и добросердечная, она не могла не пойти навстречу студенту. И действительно обещала предоставить или помочь найти разнозначную комнату.

Я попросил зафиксировать ее подтверждение.

Судья начал догадываться о моем маневре. Его неодобрительное ко мне отношение сменилось удивлением и любопытством.

Адвокат, видимо, тоже почуял ловушку и делал своей подзащитной энергичные знаки. Но госпожа майорша закатила глаза к потолку и продолжала распространяться о своей доброте, о готовности всегда прийти на помощь бедным студентам.

Судье пришлось остановить это признание собственных заслуг.

— Итак, господин судья! — сказал я, получив, наконец, возможность закончить. — Сама фрау Типот подтвердила несостоятельность своего иска. Ведь если бы по договору комнату мне она сдала только на зиму, ей незачем было бы связывать себя обещанием предоставить равнозначную замену.

Суд решил: в иске фрау Типот отказать, судебные издержки отнести за ее счет.

Она и ее адвокаты никак не ожидали такого исхода. Хороше отработанная схема на этот раз дала осечку. Это подействовало на госпожу майоршу как слабительное. Она начала заискивать и старалась во всем угождать. Тут я почувствовал, что готовится подвох. И, действительно, ни больше ни меньше — она донесла на меня в гестапо.

Весенним днем, когда чирикали птички, я получил вызов на Морцинплатц.

Здание гестапо не отличалось большой выразительностью ни снаружи, ни внутри и в этом отношении сильно уступало великолепному зданию бывшего парламента на Рингштрассе, где размещалась служба безопасности. Здесь узкий, плохо освещенный коридор с дверями по обеим сторонам. Маленький кабинет... И если б не два вооруженных охранника при входе, можно было бы подумать, что это обычное, заурядное учреждение.

Немолодой чиновник в штатском, с усталым лицом, сразу приступил к делу:

— Нам известно, что вас посещают подозрительные иностранцы. Что вы можете сказать по этому поводу?

Вопрос лишь подтвердил мою догадку о доносе хозяйки, и я заранее обдумал, как себя вести.

— Могу сказать, что вас ввели в заблуждение, и даже назову, кто это сделал. — Я сразу перешел в атаку, чтобы захватить инициативу. — Это моя квартирная хозяйка! Я помешал ей заниматься жилищными махинациями, и она намеревалась выселить меня через суд. Но из этого ничего не вышло. Судью ввести в заблуждение ей не удалось, и тогда она решила избавиться от меня с вашей помощью. Вот подтверждение этому.

Я извлек из кармана копию решения суда и положил ее перед гестаповцем. Увидел по его лицу, что аргумент подействовал, и продолжал, как наметил заранее:

— Что же касается посещений, то, действительно, недавно приходил один, кажется, из русских эмигрантов. С ним мы случайно познакомились в трамвае, и я дал ему свой адрес, не придав этому значения.

— Но вам хотя бы известно, кто он, откуда и зачем приходил?

— Понятия не имею. Знаю только, что зовут его Николай и что он врач по профессии, — это был единственный экспромт. — Так он мне представился. Сам я его ни о чем не расспрашивал. Для общения с ним у меня просто не было времени. Ведь я работаю и одновременно учусь в Высшей технической школе. А сейчас у меня как раз экзаменационная сессия. Вот моя зачетная книжка (ее я специально захватил с собой — такая аккуратная, с хорошими оценками).

Было видно, что удалось убедить гестаповца. Но сейчас меня больше всего интересовала судьба связного — теперь я был почти уверен, что это был связной, — и я решил выяснить, что им известно о нем.

Не успел я придумать, как это лучше сделать, как гестаповец снова обратился ко мне:

— Я вижу, вы прилежный студент, и все же у нас к вам просьба. В случае, если этот Николай снова заглянет к вам, пожертвуйте своим временем и узнайте о нем побольше и немедленно сообщите нам.

— А я считал, что гестапо все знает и все может, — сказал я. — Разве не лучше вам вызвать его и обо всем расспросить?

Помедлив, гестаповец пояснил:

— Дело в том, что он сумел скрыться, когда мы хотели его задержать на вокзале.

Я был ошарашен искренностью чиновника, даже усомнился в его принадлежности к гестапо и тут же пообещал, что, если этот русский снова появится, непременно выполню его просьбу. На том мы и расстались. И снова я подумал о том, что, случись подобное в Германии, так просто мне бы не отделаться.

Я еще продолжал надеяться на установление контакта с разведцентром. Но тщетно.

Жилище я все же сменил. Но, признаюсь, что после того как действия связного чуть не привели к полному провалу, мной завладело чувство глубокого разочарования. Выходило, что Центру не нужны мои старания и немалые возможности. Я фактически оказался предоставленным самому себе. Чтобы не оставаться в стороне, полностью включился в работу австрийского движения Сопротивления. Сознание того, что выполняемая мною, часто по личной инициативе, работа приближает конец войны, давало силы и уверенность. Всю добытую секретную информацию я передавал Вилли. По его совету, в конце зимы 1944 года я устроился работать шофером в небольшую частную транспортную фирму Рихарда Шольца по перевозке мелких грузов. Но прежде чем сесть за руль, мне пришлось поступить на курсы водителей и до получения водительского удостоверения поработать грузчиком. Правда, недолго. Умение управлять автомобилем, приобретенное еще дома, помогло быстро сдать экзамен и получить водительское удостоверение. Хозяин выделил мне старенький автофургон «фиат». Работал я через день. Хорошо изучил город, пользовался кратчайшими маршрутами и за счет экономии горючего и времени имел возможность в своем маленьком автофургоне перевозить грузы, нс только значащиеся в заказе, но и кое-что другое по заданию руководства группы. Иногда это были листовки, иногда оружие. Несколько раз под видом грузчиков переправлял в надежные укрытия тех, кому удавалось бежать из лагерей. Среди них мне запомнился летчик по фамилии Сергеев. Он попал в плен, спрыгнув с парашютом с подбитого самолета. Несколько дней мы прятали его в развалинах старого замка, а затем переправили в Пёльтен, на нашу запасную базу, устроенную с помощью моей давнишней знакомой фрейлейн Гертруды. Вот и случайное вагонное знакомство пригодилось.

Не могу не вспомнить югославского партизана Марко, бежавшего из концлагеря. С ним я успел крепко сдружиться, а впоследствии мы вместе участвовали в одной из боевых операций.

Помимо автофургона фирмы Шольца теперь у меня была возможность пользоваться свободными машинами из гаража Вилли...

20. Операции «Валькирия» и «Радецкий»

Уничтожение основного ядра военной промышленности Германии в Руре сыграло немаловажную роль в балансе сил воюющих сторон. Начиная с января 1943 года, гитлеровское командование уже не могло восполнять потери в военной технике. Ему ничего другого не оставалось как свернуть военные действия в Африке и перебросить оттуда боевую технику. На Восточный фронт стали прибывать танки, выкрашенные в песчаный цвет пустыни. Их срочно перекрашивали в белый цвет заснеженных полей России.'

Советское командование, напротив, получило возможность наращивать боевую мощь, постепенно создавать перевес в боевой технике на всех участках огромного фронта. С каждым днем увеличивался поток вооружения, поступающего с Урала и из Сибири, куда были эвакуированы в начале войны заводы из западных районов страны.

Здесь, за Уралом, почти заново было создано производство нового вооружения, не уступающего фашистскому. Теперь на фронт во все возрастающем количестве шло первоклассное вооружение — танки Т-34, реактивные установки «катюши», самолеты Илы, Яки, МиГи. То, что не сумели сделать за четверть века, растрачивая огромные материальные ресурсы на производство устаревшей, не отвечающей новым условиям ведения войны, примитивной техники, теперь было создано менее чем за два года полуголодными женщинами, стариками и подростками.

В 1944 году инициатива уже полностью находилась в руках советского командования. Наступление шло по всему фронту. Исход Второй мировой войны был фактически предрешен. Приближалась развязка.

В кругу оппозиционно настроенных высших офицеров вермахта росло убеждение, что для спасения Германии необходимо устранить Гитлера, арестовать нацистскую верхушку, захватить власть и добиваться заключения мира. Это был немецкий план спасения Германии.

Как известно, для подготовки и осуществления этого замысла участники заговора решили в качестве прикрытия использовать официально разработанный еще в 1943 году и одобренный Гитлером план под кодовым названием «Валькирия». План предусматривал меры на случай внутренних беспорядков в самой Германии или высадки десантов.

Согласно плану «Валькирия» армии резерва по боевой тревоге должна была обеспечить безопасность важных объектов и уничтожение появляющегося противника.

В нашей стране почти не знают, что этим же планом решили воспользоваться австрийские антифашисты в борьбе против нацистов за восстановление независимости своей страны[14]. В Вене при штабе резервной армии была создана подпольная антигитлеровская группа. В нее вошли, насколько мне известно, в основном австрийские офицеры. Руководил группой офицер штаба майор Карл Сцоколль (Carl Szokoll).

Впоследствии он возглавил общее австрийское движение Сопротивления, объединив военную группу с гражданскими отрядами. В них он был известен как майор Сокол.

По данным историка Ф. Фогля, Сокол подготовил план свержения нацистского режима в Австрии.

Несмотря на огромные трудности, к лету 1944 года план был почти осуществлен и открывал возможность активных действий по свержению власти нацистов. К началу 1944 года на территории Австрии находилось уже около десяти надежных батальонов и выдвинутых к Юго-Восточному фронту трех дивизий и двух бригад из австрийцев, подготовленных для осуществления плана Сокола. Этот план мог иметь успех уже летом 1944 года, если бы покушение на Гитлера удалось. После неудавшегося покушения стремление к свержению нацистского режима в Австрии не угасло

Сокол продолжал осуществление своего плана, предусматривающего:

концентрацию австрийцев, находящихся в вермахте на территории Австрии, назначение их на ключевые посты;

срыв строительства оборонительных сооружений вокруг Вены;

создание австрийских боевых подразделений для участия в активных действиях по освобождению Австрии; внедрение борцов Сопротивления в войсковой и гражданский полицейский аппарат; создание складов оружия, боеприпасов, горючего;

предупреждение о розыске участников Сопротивления со стороны полиции и гестапо;

подготовка к внедрению гражданских групп в военные организации для участия в спецзаданиях по освобождению;

способствование продвижению Советской Армии.

Сокол и его единомышленники знали о заговоре в Берлине и о готовящемся покушении на Гитлера. Они ждали условного сигнала, чтобы действовать одновременно. Однако неудача покушения и раскрытие заговора в Берлине сорвали эти планы.

Тем временем фронт неотвратимо приближался к границам Австрии. Регулярные части вермахта еще оказывали на этом участке фронта некоторое сопротивление, но многие из них были явно деморализованы. Дезертирство приняло массовый характер. По данным военных комендатур, в Вене к началу 1945 года находилось от десяти до тридцати тысяч дезертиров. С одной стороны, это был результат стремительного наступления советских армий, а с другой — работа среди солдат вермахта, проводимая австрийскими антифашистами. Движение Сопротивления заметно ширилось. В ответ на цисты усилили репрессии. Непрерывно заседали военные суды, выносили смертные приговоры. Продолжалась тотальная мобилизация. Под ружье ставили всех — стариков, женщин, подростков.

Усиливая венское направление, германское командование пыталось ослабить удары советских войск на центральном, берлинском направлении, выиграть время для подготовки и нанесения контрудара. Для этого ставка Гитлера решила превратить Вену в мощный оборонительный рубеж, способный задержать продвижение наступающих армий. Основанием для такого решения послужило выгодное для обороны расположение Вены. Река Дунай и старица Альте Донау превращали часть города в остров, с господствующими над равнинными подступами к нему скалистыми возвышенностями на окраинах. Эти природные условия создавали серьезные препятствия для штурма и могли отдалить день окончательного разгрома фашистов.

Майору Соколу стал известен план гитлеровского командования и то, что оно решило заменить деморализованные части вермахта свежими частями СС из резерва ставки. Этот резерв — танковая армия и пехотные соединения под общим командованием генерала Зепа Дитриха был уже на пути в Вену. Передвижение войск проходило в полной секретности. Одновременно поступил приказ о выводе из города частей венского гарнизона. В приказе также говорилось, что все мосты через Дунай должны быть заминированы и взорваны после ухода частей гарнизона, кроме одного моста. Его надлежало взорвать сразу же по приходе частей СС с тем, чтобы превратить город в крепость и отрезать даже своим войскам все пути к отступлению.

Осуществление гитлеровского плана означало превращение Вены, сокровищницы мировой культуры, в руины, с десятками а может быть, и сотнями тысяч напрасных жертв.

Для того чтобы сорвать эти планы, Сокол и его штаб разработали свой план под кодовым названием операция «Радецкий», согласно которому требовалось:

задержать армию Дитриха хотя бы на несколько часов;

ускорить вывод войск гарнизона из города;

обеспечить беспрепятственный проход ударного отряда советских войск через линию фронта на участке, где оборону занимали австрийские части;

сохранить мост через Дунай для вступлении советских частей в город в тот малый промежуток времени, когда в нем вообще не будет войск противника.

Для осуществления этой операции австрийское движение Сопротивления должно было срочно установить контакт с советским командованием. Сокол принимает решение направить через линию фронта своего связного. Выбор пал на обер-фельдфебеля Фердинанда Кеза. С ним Сокол познакомился еще в 1934 году, когда был курсантом военного училища. Тогда Кез был его командиром.

В конце 1944 года Сокол добился перевода Кеза в Вену, к себе в 17-й военный округ на должность референта по созданию народно-ополченческой гренадерской дивизии. Кез вспоминал, что еще раньше в доверительной беседе с ним Сокол высказал решение связаться в нужный момент с командованием Красной Армии. И вот теперь такой момент настал.

2 апреля 1945 года Кез получил задание майора Сокола установить контакт с командованием 3-го Украинского фронта и передать предложение австрийского движения Сопротивления о совместных действиях при освобождении Вены и предотвращении разрушения города. Кез должен был также передать копию секретного плана обороны Вены и карты с расположением обороняющихся частей. Сопровождать Кеза добровольно вызвался шофер майора Сокола, обер-ефрейтор Иоганн Райф.

Вот что об этом визите в штаб маршала .Толбухина мне известно из рассказа Фердинанда Кеза:

«Вечером 2 апреля мы выехали в направлении Глогнитца на служебной машине майора Сокола «опель Олимпия» с армейским номерным знаком. В маршрутном предписании указывалось, что мы направляемся на поиски штаба венгерской части, с которой была нарушена связь. В пути нас несколько раз останавливали для проверки документов. В Глогнитце из разговора с начальником заградительного отряда стало известно, что русские находятся на северо-восточной окраине Земмеринга. Продвигаясь не по основной, а по параллельным дорогам под покровом ночи, мы достигли Земмеринга на рассвете 3 апреля.

С крыши отеля «Панганз» на возвышенности в нейтральной полосе я в бинокль точно установил по вспышкам выстрелов и следам трассирующих пуль, где проходит линия фронта. Местность я знал хорошо и решил пересечь передовую линию обороны возле Крестовой горы. Как только мы выехали на вершину возвышенности, нас почти одновременно обстреляли и с немецких, и с русских позиций. Под обстрелом с обеих сторон мы выпрыгнули из машины и покатились по склону, пока не очутились перед двумя советскими солдатами. Нас обезоружили и с поднятыми руками препроводили на командный пункт части. Тут я обнаружил, что моя полевая сумка с картами и документами, необходимыми для ведения переговоров, осталась в машине. Это практически срывало выполнение задания Сокола. Под огнем с двух сторон я дал осечку.

На командном пункте возле небольшого костра сидели несколько человек. На костре разогревался чай. Командир в чине младшего лейтенанта выслушал доклад конвоиров и разрешил нам опустить руки. Он вполне разборчиво по-немецки предложил чай и сигареты. Я воспользовался тем, что командир знал немецкий язык, и рассказал ему о порученном задании и о сумке с документами, оставленной в машине. Младший лейтенант тут же приказал, двум бойцам отправиться на поиски. Не прошло и часа, как они вернулись и вручили мне заветную сумку в полной сохранности.

За это время командир связался по телефону с начальством Очевидно, он получил соответствующие указания, и нас отправили дальше, сперва пешком, затем на машине с занавешенными окнами в сопровождении уже двух полковников. К вечеру нас доставили в какой-то населенный пункт, где я изложил генерал-лейтенанту суть наших предложений. Поздно вечером того же дня нас повезли в Хохволькерсдорф, в штаб фронта, где тут же, не дожидаясь утра, приступили к переговорам. Их вел член военного совета генерал-полковник Желтов в присутствии генерал-лейтенанта, генерал-майора и двух старших лейтенантов-переводчиков.

Сначала ко мне отнеслись с недоверием. Долго расспрашивали об обстановке в Австрии до 1938 года и моих политических взглядах. Затем перешли к существу дела. Но недоверие еще проявлялось в замечаниях и вопросах генерал-майора[15]. Он все время прерывал меня и своей подозрительностью вывел из себя. Даже заставил повысить голос. После этого, как ни странно установилась атмосфера нормального доверия. Советское командование тут же связалось со штаб-квартирой фельдмаршала Александера в Италии, и они договорились о приостановке бомбардировок Вены союзной авиацией. Была также гарантирована сохранность объектов и линий высокого напряжения в зоне действия советских войск. После решения этих и других общих вопросов мы перешли к детальному обсуждению предложений по совместным действиям при освобождении Вены.

Переговоры продолжались примерно до четырех утра 4 апреля. После небольшого перерыва они были продолжены и закончились только к вечеру. Уже темнело, когда мы в сопровождении старшего лейтенанта и около сорока бойцов на грузовиках отправились в обратный путь через Винернойштадт на Зоос. В целях маскировки на нас были советские шинели и меховые шапки.

Поздним вечером того же дня кортеж прибыл в Зоос, недалеко от места, где 3 апреля мы пересекли линию фронта. Нам вернули пистолеты и отобранные при пленении вещи. Было решено линию фронта пересечь в районе Линдккогеля. Дали трофейный немецкий автомобиль той же марки, что и наш подбитый. Но вскоре его пришлось оставить: дорога в лощине оказалась заблокированной. Дальше мы пробирались уже пешком.

Обошли отступающие немецкие части прикрытия и рано утром 5 апреля вышли к перекрестку дорог. Отсюда на попутной машине добрались до Алланда. Здесь я предъявил свое удостоверение командиру эсэсовской части, они готовились занять оборону, и попытался убедить его дать нам машину для следования в Вену. Я сказал ему, что дело чрезвычайно важное и не терпит ни малейших отлагательств. Я говорил ему истинную правду, но все мои доводы успеха не возымели. Пришлось снова ловить попутную. Вскоре мы остановили автомобиль, за рулем которого сидел человек в коричневой форме СА, а рядом с ним нацистский крейслейтер[16]. Они бежали из Винернойштадта. Пришлось вытащить пистолет для большей убедительности, после чего крейслейтер согласился довезти нас до Вены. Был поддень 5 апреля, когда мы высадились в Вене на углу Ринг-Бабенбергерштрассе».

Суть операции, предложенной Соколом, отражена на помещенной ниже копии оперативной карты. Она являлась одновременно секретным планом обороны Вены и предлагаемым Соколом планом ее быстрого освобождения с малыми потерями и минимальными разрушениями. На карте вермахта основная линия обороны со стороны наступающих с юго-востока главных сил 3-го Украинского фронта и кольцо обороны вокруг города Вены — заштрихованы. По плану Сокола, крепость (заштрихованное кольцо) следовало брать не в лоб с юго-востока (стрелы А, Б, С, Е), а с запада, откуда удар менее всего ожидался и оборона была значительно слабее. Кроме того, в линии обороны Сокол обозначил участки «а» и «б», обороняемые австрийскими частями. Их командиры были подготовлены к пропуску советских частей без сопротивления.

К чести маршала Толбухина, он принял во внимание план Сокола, и на его основе был выработан совместный план действий. Из приведенных здесь воспоминаний Кеза следует, что этого удалось достичь в значительной мере благодаря члену Военного совета фронта, генерал-полковнику Желтову, которому было поручено вести переговоры с посланцем Сокола. Если бы на его месте оказался начальник Политуправления, генерал-майор Аношин, то, очень может быть, что Кез был бы расстрелян как провокатор или шпион. Ну а крепость, как у нас заведено, брали бы в лоб, не считаясь с потерями: «...мы за ценой не постоим!» — поют-то не погибшие, не искалеченные, а уцелевшие или вовсе не участвующие в сражении. А потери могли быть огромные. Для обороны Вены была направлена отборная эсэсовская танковая армия из личного резерва фюрера под командованием не только опытного, но и удачливого генерала Дитриха.

Карта вермахта обороны Вены с предложенным К. Соколом планом освобождения

Говоря об успешно проведенной операции по освобождению Вены, следует признать, что командующий 3-м Украинским фронтом маршал Толбухин и член Военного совета фронта генерал Желтов поступили достаточно мудро, воспользовавшись планом Сокола. Это позволило осуществить всю операцию менее чем за неделю, избежав многих напрасных жертв и разрушений.

Наша оперативная карта[17], взятия Вены войсками 3-го Украинского фронта

Подтверждением использования нашим командованием плана Сокола, является почти полное сходство нашего оперативного плана взятия Вены с планом Сокола. Достаточно сравнить обе помещенные выше оперативные карты.

В упомянутой книге генерала Штеменко имеются следующие строки (даются с сокращением):

...«в Генеральный штаб поступила телеграмма, где сообщалось о встрече 2 апреля 1945 года с парламентерами от воинских частей противника в Вене. Линию фронта перешли старший фельдфебель Ф. Кез, писарь по должности, и шофер-ефрейтор И. Райф. Они назвались представителями штаба 17-го мобилизационного корпуса австрийцев, расположенного в Вене. Парламентеры доложили, что в Вене готовится восстание против гитлеровцев. Руководителем восстания является один из офицеров штаба корпуса — начальник мобилизационного отделения майор Карл Сокол, который и послал парламентеров для установления связи с советским командованием. С помощью парламентеров с руководством повстанцев установили связь. Вскоре линию фронта перешел и сам руководитель подготавливаемого восстания К. Сокол. Он сообщил, что является главой подпольной организации «Австрия пробудись». Штаб фронта согласовал с ним все необходимые в таком случае вопросы, в том числе сигналы к восстанию. Сигнал подали по радио и с самолетов, как было договорено. Сигнал был принят... 6 апреля советские войска начали штурм Вены»...

Не знали и не знают до сих пор многие наши семьи, кому они должны поклониться за то, что тысячи их сыновей, мужей и братьев не сложили головы в последние недели войны, при освобождении столицы Австрии.

Странно только, почему же и Толбухин, и Желтое, и тог же Аношин сразу забыли, как вычеркнули из памяти, и Сокола, и Кеза, и других австрийских патриотов-антифашистов, в том числе и казненных нацистами Бидермана, Гута, Рашке — не доживших до освобождения Вены всего одного дня и одной ночи...

Традиция у нас, что ли, такая забывчивая?.. Или кто-то специально ничего не знает и знать не хочет?.. Что тогда удивляться, когда о своих единокровных постоянно забываем, не то что не чтим, порой и не хороним по полвека... А то и сами казним.

Но вернемся к событиям в городе.

Известие о контактах со ставкой маршала Толбухина быстро разлетелось по отрядам Сопротивления. Вечером 5 апреля Сокол созвал экстренное совещание военных. Обсуждались результаты переговоров. Распределили обязанности в совместных боевых действиях. Последние донесения о том, где проходит линия фронта, свидетельствовали, что советское командование уже приступило к осуществлению намеченных действий по срыву плана гитлеровцев. Настал удобный момент для восстания.

В полночь совещание военных закончилось, и его участники разъехались, чтобы сделать последние приготовления. Майор Сокол отправился на переговоры с представителями гражданских групп движения Сопротивления. Спустя некоторое время, в небе вспыхнули красные и белые ракеты. Это был условный сигнал с советской стороны о готовности к началу операции. В ответ, как было условлено, в разных частях города в небо взлетели зеленые ракеты. Соколу доложили о сигналах. Майор сделал несколько распоряжений и снова уехал в штаб гражданских отрядов, чтобы поторопить их с началом выступлений.

Не прошло и часа после его отъезда, как стало известно об аресте одного из ближайших соратников Сокола, майора Бидермана. Очевидно, среди военных оказался доносчик. Нужно было спешить с началом активных действий, пока нацисты не арестовали все руководство Сопротивления. Кез отправился на поиски Сокола, чтобы предупредить его об опасности и необходимости немедленного выступления. Но найти его он не смог. Сокол вернулся только под утро и сообщил, что договорился со штабом гражданских отрядов о начале выступления в восемь вечера и что срок изменить нельзя. Он передал Кезу оперативный план восстания, согласованный с представителями всех боевых групп.

План предусматривал:

20.00 — в районах Зиммеринг, Майдлинг, Флоридсдорф боевые группы занимают исходные позиции для содействия вступлению в город Советской Армии;

21.00 — сооружение баррикад в центральной чаш и города,

21.30 — занятие важнейших правительственных зданий, арест оставшихся в городе руководящих нацистов;

23.30 — передача города частям Советской Армии; воззвание к населению.

Сокол сделал еще несколько устных распоряжений и снова уехал в штаб гражданских боевых групп, чтобы скоординировать совместные действия. Кез отправился в арсенал, где размещалась резервная боевая группа и передал приказ Сокола ее командиру срочно направить караул в штаб округа, в распоряжение обер-лейтенанта Рашке для охраны здания штаба.

Выполнив поручения Сокола, Кез вернулся в штаб округа, но при входе в здание путь преградили незнакомые часовые. Ему все же удалось уговорить начальника охраны и войти внутрь. В коридоре от знакомого унтер-офицера Хубера Кез узнал, что в здание ворвались эсэсовцы, арестовали гауптмана Гута и обер-лейтенанта Рашке и ищут его и Сокола. Кез не стал дожидаться, пока его опознают, и незаметно выбрался из здания. Он направился на поиски Сокола, чтобы предупредить его о захвате помещения штаба.

21. Пушки, которые уже не заговорят

Тем временем в боевых отрядах гражданского движения Сопротивления шли последние приготовления. Нашему отряду предстояло 6 апреля в 21.30 начать вывод из строя несколько артиллерийских огневых точек, размещенных в черте города.

Я уже упоминал о югославском партизане Марко. Это был сдержанный, не очень разговорчивый интеллигентный человек. Мы близко сошлись с ним, и австрийские товарищи даже считали нас давними знакомыми. - -

Марко и мне досталась зенитная батарея, установленная в XVIII районе Вены, на возвышенности, поросшей невысоким кустарником.

Рано утром 6 апреля я направился в гараж к Вилли. Там мы должны были обсудить план предстоящей операции. Решили, что сначала надо все хорошенько разведать. Я выбрал из свободных машин, чьи владельцы бежали на Запад, серенький быстроходный «штайер» и поехал за Эрной. Это была замечательная девушка — она помогала нам и в печатании листовок, и в их распространении.

Она мне казалась голубоглазым воплощением этого прекрасного города на Дунае. Волны ее золотистых волос, спадающие на плечи, дурманили голову. Но «долг превыше всего!» и мы корчили один перед другим «непринужденность товарищеских отношений».

Для предварительной разведки я решил взять ее с собой и покрутиться возле батареи под видом влюбленной парочки. Эрна была дома. Она спокойно выслушала мое предложение и сразу согласилась не только прогуляться возле батареи, но и принять, участие во всей операции. Марко решили пока не беспокоить. После побега из концлагеря он скрывался на квартире у надежных друзей и рисковать лишний раз было ни к чему.

На машине мы подъехали почти к самой батарее. Вышли и, не. спеша, стали пробираться сквозь невысокий кустарник. О нашей роли влюбленных мы не забывали... Впереди, на возвышенности, виднелись четыре орудийных ствола. Это были зенитные орудия восьмидесятимиллиметрового калибра, предназначенные для стрельбы по воздушным и наземным целям. Снаряд такой пушки свободно пробивал броню среднего танка. Возле орудий сустилоси несколько солдат в серо-сиреневой форме «люфтваффе». Мы почти уперлись в бетонный бруствер, когда нас остановил окрик часового. Причем это был девичий голос. Оказалось, что вся орудийная прислуга состояла из совсем молоденьких девушек. В глубине площадки виднелась палатка. Возле нее на веревке были развешены предметы женского туалета. Нас с Эрной, как мы и рассчитывали, приняли за влюбленную пару. Последовали завистливые возгласы и шутливые намеки. Я как бы засмущался, и это вызвало еще более непринужденные шуточки и смех. По говору и степени общительности можно было безошибочно определить, что это были австриячки. Я подхватил их игривый тон и выразил удивление, что вижу таких крепких, таких привлекательных девушек не в нарядах, не в объятиях здоровых парней, а в постылой униформе, среди торчащих пушек! Мои довольно плоские остроты попали в цель и имели успех. Завязался разговор, девушки разоткровенничались, а их старшая, ее звали Гизела, рассказала, что первоначально они учились на курсах гражданских связисток, но из-за тотальной мобилизации были переведены в группу зенитчиц. После ускоренной подготовки их направили на батарею, а начальником поставили старого прусского вояку из «народных гренадеров». Причем он уже третьи сутки не появлялся на батарее, и они предполагают, что он, как и многие «наци» удрал на Запад. Они не знают, как им быть, а пока рады отдохнуть от муштры и похотливых приставаний этого «народного козла».

Я спросил:

— А как вы сами относитесь к русским?

— Мы их очень боимся, — ответила Гизела. — Нам сказали, что они не щадят ни женщин, ни детей. И вообще, говорят, это дикий народ с дикими нравами и у некоторых в темноте глаза горят!

— Ну как вы могли поверить этой чепухе? — возразил я. — Русские — обыкновенные люди, такие же, как вы, как Эрна и я. Вам их нечего бояться. Если, конечно, вы не будете стрелять в них. Отправляйтесь по домам и ничего не бойтесь. Ведь через два-три дня русские будут здесь — в Вене.

Я задал несколько вопросов о других батареях, расположенных в этом районе. Выяснилось, что до ближайшей батареи с кадровым мужским составом примерно с полкилометра напрямую, если пробираться через кустарник, а по дороге в объезд все три. Мы дружески распрощались, и уже на ходу Эрна не удержалась и крикнула:

— Можете не сомневаться в том, что сказал мой друг, он сам русский. Прямо из Москвы! — Эти слова вызвали смех у зенитчиц, они приняли их за еще одну шутку.

Мы сели в машину и поехали на Зойленгассе к Марко. Я рассказал ему о результатах посещения батареи и высказал свои сомнения: — С какой стати мы будем штурмовать эту бабскую обитель? Да им свистни, и они сами разбегутся...

Мы решили обратиться в штаб группы с просьбой дать другое дополнительное задание, более серьезное, например ликвидировать соседнюю, настоящую мужскую батарею. Вместе с тем мы понимали, что оставлять эту батарею просто так нельзя. Завтра девчонок заменят эсэсовцами, и тогда... Надо воспользоваться благоприятным моментом и, не применяя оружия, сделать всю батарею небоеспособной, а затем уж браться за другую. На том и порешили.

Не теряя времени, мы с Эрнои отправились в штаб группы, там доложили о результатах разведки и получили дополнительное задание.

В штабе не только согласились с нашим предложением, но и выделили в помощь еще троих товарищей. Правда, я рассчитывал на большее количество бойцов, но меня заверили, что на батареях серьезного сопротивления не будет: венский гарнизон деморализован, а нацистское руководство устремилось на Запад, опасаясь расправы.

По счастливому совпадению, один из наших товарищей жил недалеко от места расположения второй батареи, он мог наблюдать за ней в бинокль из своего окна. Теперь мы располагали исчерпывающими данными о второй батарее: в дневное время там находилось не более десяти—двенадцати человек, а начиная с вечера и до утра, оставалось только три. Пушки были тщательно замаскированы. Нам стало также известно, что батарея предназначалась для поражения только наземных целей и не должна была демаскировать себя раньше времени ни при каких обстоятельствах.

Обсудив подробный план действий, мы решили отказаться от предварительной разведки, чтобы заранее не вспугнуть опытных солдат и самим лишний раз не рисковать. Договорились о встрече вечером.

Домой мне ехать не хотелось, и я предложил Эрне пообедать в какой-нибудь закусочной, но она тоном, не допускающим возражений, заявила, что мы едем к ней.

Эрна жила с матерью в небольшой квартире на третьем этаже. Она усадила меня на тахту в своей комнатке, а сама занялась приготовлением пищи на кухне.

Я закрыл глаза (так лучше думалось) и постарался мысленно проиграть весь ход операции. Хотелось предусмотреть каждую мелочь, все возможные случайности. Угнетал недостаток времени для более тщательной подготовки. Тревожные мысли приходили одна за другой: как поступать в случае, если зенитчицы на первой батарее откажутся добровольно покинуть ее?.. А как действовать, если вернулся их командир?.. Вопросов было много, ответов меньше.

Подошло время отправляться. Эрна взяла сумку с медикаментами. Поехали на Зойленгассе. Марко уже ждал нас. Мы влились в негустой поток автомашин, выехали на Марияхильферштрассе и скоро очутились за городом. Здесь, у полуразрушенного здания/ было спрятано оружие, привезенное из Пёльтена. В нашем распоряжении оказались фаустпатрон, браунинг «Радом», два автомата, десятка два ручных гранат и несколько ракетниц, а также винтовки, но их мы решили пока не брать с собой. Оружие спрятали в машине под сиденье и отправились в район расположения первой батареи. Там была назначена встреча с тремя нашими товарищами. Они уже ждали нас. Я раздал оружие и еще раз объяснил порядок действий, в том случае, если на батарее окажут сопротивление. Эрна с ракетницей осталась возле машин, чтобы подать сигнал опасности. Стрелка часов показывала 21.00. Солнце скрылось за горизонтом, наступали сумерки. Мы двинулись к батарее. Не доходя метров сто до бруствера, разделились, чтобы подойти к позиции с разных сторон. Марко и я продолжали идти прямо, а трое наших товарищей пошли в обход. До бруствера оставалось несколько шагов, а нас никто не останавливал... Что это? Уже знакомая беспечность зенитчиц или засада? У самого бруствера нас наконец окликнули, приказали остановиться. Я назвал свое имя и сказал, что хотел бы переговорить со старшей — фрейлейн Гизелой. Меня узнали и разрешили подойти. Судя по всему, на батарее оставалось все по-прежнему. Мы вручили Гизеле копию решения штаба округа о капитуляции, подписанную майором Соколом, и попросили ее ознакомить с решением о капитуляции весь личный состав батареи. Я уже много раз замечал, что в подобных случаях действие официальной бумаги во много раз эффективней любых самых убедительных слов агитации. Сообщение было встречено с нескрываемой радостью. Мы поздравили девушек с окончанием для них войны и пожелали благополучно добраться до дома. Они не заставили себя уговаривать. Быстро собрали личные вещи, попрощались и покинули батарею. Мы в считанные минуты сделали все, чтобы эти пушки уже не стреляли никогда: сняли и надежно спрятали оптические прицелы для стрельбы прямой наводкой, порубили кабели синхронного наведения орудий и вывели из строя приборы управления огнем. Про орудийные замки, разумеется, тоже не забыли.

Довольные и радостные вернулись к машинам. Воодушевленные удачей, мы ехали на вторую батарею. По мере приближения к ней приподнятое настроение сменялось беспокойством. Орудийные расчеты этой батареи состояли из кадровых военных и народных гренадеров, солдат Первой мировой войны. И хотя это были в большинстве своем уже совсем пожилые люди, рассчитывать на то, что они добровольно уйдут с батареи, было бы наивно.

Все хорошо понимали, что успех зависит от слаженности наших действий. В случае сопротивления было решено подорвать пушки гранатами, заранее изготовленными связками.

Машины оставили в двухстах метрах от батареи. Дальше предстояло идти пешком.

Условились, что сигнал к атаке подаст Марко выстрелом из панцерфауста. Сигнал к отходу — зеленая ракета. Эрна вновь осталась у машин, а мы направились к батарее. Сначала шли вдоль каменной ограды, а когда она кончилась, пришлось двигаться ползком: местность была открытой. Впереди, в нескольких шагах от нас и метрах в тридцати от огневой позиции батареи, стоял кирпичный сарай. Мы с Марко решили воспользоваться им, как укрытием, остальные поползли дальше. Немного подождав, мы поднялись, но не сделали и трех шагов, как раздался окрик «хальт!» и прозвучала короткая автоматная очередь. Пули просвистели над головой. Мы все же успели укрыться за стеной сарая. Марко приготовил фаустпатрон. Сразу стало ясно, что мирно договориться не удастся. Но я все-таки решил попробовать и крикнул:

— Где командир? Переговорить надо!

В ответ прозвучало:

— Выкладывайте покороче, что вам нужно и проваливайте отсюда, пока целы! .

— У нас решение штаба округа о капитуляции. Через несколько часов здесь будут русские. Ваше сопротивление совершенно бессмысленно. Батарея окружена. Предлагаем добровольно...

Не успел я закончить фразу, как в ответ раздались выстрелы. Зазвенели, рикошетируя от стенки сарая, пули. Мелкие осколки кирпича оцарапали мне щеку. Я подал знак Марко, и он, направив панцерфауст в ближайшее орудие, выстрелил. Взметнулось пламя, раздался грохот, и тут же, одна за другой, на позиции стали рваться гранаты. Они полетели с разных сторон. Через минуту наш запас боеприпасов был израсходован, и я подал сигнал к отходу. Не успели мы с Марко отойти до ограды, как с батареи раздался одиночный выстрел. Марко тихо вскрикнул и начал опускаться на землю. Я подхватил его и оттащил за ограду. Правая рука его висела плетью. Пуля попала в лопатку. Вместе с товарищами мы донесли Марко до машины. Никто не преследовал нас. Батарея не подавала больше никаких признаков жизни. Кругом было тихо и безлюдно.

Задерживаться здесь было опасно. Мы усадили Марко в машину. Эрна тут же занялась перевязкой. Рана оказалась серьезной, требовалось вмешательство врача. Мы попрощались с товарищами, попросили их доложить в штабе о результатах наших действий. Марко становилось все хуже и хуже. Временами он терял сознание. Судя по всему, нужна была операция, но о больнице, тем более госпитале, не могло быть и речи. Эрна знала одного частного врача, и мы поехали к нему. Врач осмотрел рану и подтвердил необходимость срочной операции. Сам же. он помочь не мог, так как не был хирургом. Он сделал Марко болеутоляющий укол и дал два адреса знакомых хирургов. Мы снова отправлялись в путь. В одном месте врач был в отъезде, в другом — нам не решились открыть дверь. Мы не знали, что предпринять. И тут я вспомнил о хирурге Колесове. Занимался, рассвет, когда мы подъехали к его дому. Дверь открыл сам хозяин. Без лишних расспросов он помог внести раненого, сделал нужные приготовления и сразу приступил к операции. Жена и Эрна ассистировали ему. Хотя операция прошла удачно, положение Марко оставалось тяжелым. Теперь следовало надеяться только на крепкий организм раненого. Доктор предложил оставить Марко у себя в доме, до тех пор, пока ему не станет лучше. И попросил нас не оставлять раненого, так как понадобится круглосуточный уход за больным:

«И могут быть всякие неожиданности», — добавил доктор.

Еще перед выездом на задание мы узнали о разгроме штаба Сокола и понимали, что это может сорвать весь план общего восстания. Ночью раздавались отдельные выстрелы в центральной части города и где-то со стороны Флоридсдорфа, но здесь, на северо-западе, пока было тихо. Утром Эрна решила съездить домой, а я остался с Марко.

Вернулась Эрна к концу дня и рассказала, что в городе свирепствуют эсэсовцы, взбешенные действиями боевых групп Сопротивления. Ее несколько раз останавливали, но выручал пропуск медсестры. В штабе группы она никого не застала, но ей все же удалось связаться с Вилли. Он предупредил, что в течение ближайших суток никто из группы не должен находиться у себя дома. Надо было переждать эту последнюю волну репрессий. Лютовать нацистам осталось недолго. Части Советской Армии, как и было определено на переговорах с Кезом, упредили фланговый удар армии Дитриха и не подпустили к Вене.

Вилли был очень обеспокоен ранением Марко и передал, чтобы я пока оставался возле него. Жена и обе дочери доктора, сменяя друг друга, дежурили у постели раненого. Более двух суток мне пришлось пробыть в доме Колесовых, пока Марко не стало лучше. Теперь я снова мог включиться в активную работу группы. Оставил Марко на попечении Колесовых и прежде всего поехал к Эрне — выяснить обстановку. Город словно вымер. Ни гражданских, ни военных. Где-то на юго-востоке рвались бомбы, слышался рокот самолетов, отдаленный гром орудийных раскатов.

Доехал беспрепятственно. Эрна была дома, в убежище не пошла. Она сообщила последние новости и новый адрес нашего штаба. Сказала, что Вилли ждет меня.

От всей этой стрельбы, от постоянного и многодневного напряжения голова стала словно раскалываться на части; я готов был либо отвинтить ее и забросить подальше, либо разбить о ближайшую стенку. Порой казалось вот-вот потеряю сознание... Я крепился, как мог, старался ничем не выдать своей слабости, но Эрна быстро обнаружила некоторые странности в моем поведении. Тогда я попросил дать мне хоть пару таблеток от головной боли... Но не тут-то было.

— Раздевайся! — приказала она.

Не дала опомниться, расстегнула пуговицы моей рубашки, мигом сняла ее и добавила:

— Успокойся, пожалуйста. Никто пока не покушается на твою честь и достоинство. На целомудрие тоже!..

Слова словами, а до пояса я уже был раздет.

— Мне просто придется сделать тебе так называемый психологический массаж! — произнесла она. — Ты даже не знаешь, что это такое... И через десять минут с твоей головой все будет в полном порядке. Надеюсь, как медик, я имею на это право?

Я не мог ей ничего ответить, и обувь уже покорно снял сам.

— Распусти, пожалуйста, поясной ремень... А теперь ложись на живот, и постарайся расслабиться и ни о чем не думать!

Легко сказать: не думай... Я помню, как однажды пришлось побывать в подобной ситуации. Но там все было еще круче. В начале войны меня вместе с другими ранеными доставили в госпиталь. Молоденькая сестра милосердия сама раздевала меня, а потом мыла, — я весь был обсыпан землей, выброшенной взрывом, и из-за ранения и контузии самостоятельно ни раздеться, ни вымыться не мог. Помню, даже в полуживом состоянии я все равно испытывал отдаленное подобие чувства стыда и даже унижения. А она раздела меня, мыла и почему-то еще плакала... Эти воспоминания прервали легкие прикосновения рук Эрны к спине. Ее пальцы скользили, едва касаясь, по плечам, шее, вдоль позвоночника. Казалось, они источали какую-то особую живительную силу, вызывали то ощущение тепла, даже жжения, то приятной прохлады. Я не заметил, когда перестала болеть голова. Во всем теле чувствовалась легкость, появились спокойствие и уверенность. Это было похоже на волшебное обновление. Ничего подобного до того я не испытывал. Даже не предполагал, что женские руки могут обладать такой удивительной силой. Потом Эрна предложила мне лечь на спину и стала массировать плечи, грудь, руки — чередовала легкие, скользящие касания с энергичными силовыми движениями. Когда она наклонялась, наши лица оказывались так близко, что я не решался даже взглянуть ей в лицо... И все-таки мне пришлось посмотреть ей в глаза и произнести одно слово:

— Пощади!..

— Одевайся, — сразу ответила она. — А то мы с тобой наделаем глупостей. Я, кажется, немного перестаралась, извини... — В ее голосе было не столько сожаление, сколько нежность.

Как бы там ни было, что бы ни творилось вокруг, а мы в те дни были очень счастливыми, самыми близкими людьми на свете. Я не представлял себе никого другого в качестве моей будущей супруги, кроме Эрны. И как вскоре выяснилось, она не видела никого другого на месте своего будущего мужа, кроме меня. Это была настоящая любовь.

22. Заключительные аккорды

Одной из задач нашей группы было выявление и обезвреживание «вервольфа», в переводе с немецкого — оборотней. С ними и их планами мне пришлось познакомиться несколько раньше.

По замыслу нацистов, «вервольф» должен был стать подпольной террористической организацией. Ее цель — реванш за поражение в войне. Предполагалось создать подобие нашему партизанскому движению, только с «высокой степенью немецкой организованности. Однако из этого ничего не вышло. Настоящая партизанщина — это все-таки чисто русское изобретение, и для его реализации, по-видимому, надо в предках иметь скифов, которые в непрерывном отступлении умудрялись побеждать даже римских легионеров.

Где-то в конце зимы 1945 года, выполняя заказ транспортной фирмы, я доставил днем в один из окраинных кабачков несколько ящиков вина.

На складе меня предупредили, что в ящике с голубыми наклейками — дорогое бургундское. Подъезжая к кабачку, я обратил внимание на «оппель» с эсэсовским номерным знаком. Официант попросил отнести ящики с вином в подсобное помещение. Хозяин же кабачка в это время разговаривал с офицером в форме СС. Я был в комбинезоне грузчика, и когда проходил мимо них с ящиками, они на меня не обратили внимания. 6 их разговоре я уловил слово «вервольф» и по отрывкам фраз понял, что эсэсовец приехал забронировать зал на вечер для какого-то своего сборища.

На обратном пути я заехал к Вилли в гараж и рассказал об этом. Вилли был знаком с хозяином кабачка, и вечером мы отправились навестить его. Посторонних в кабачок не пускали. Вилли переговорил с хозяином, и нас под видом родственников усадили за служебный столик, отделенный от зала легкой занавеской.

К восьми часам вечера начали съезжаться гости. Большинство было в штатском, в том числе и уже знакомый мне эсэсовец.

Со своего места мы могли не только все слышать, но и видеть лица участников. Главенствовал здесь рыжеволосый толстяк с глазами навыкате. Собравшиеся много пили, громко разговаривали, провозглашали тосты. Смысл сказанного сводился к одному: они будут продолжать непримиримую борьбу при любом исходе войны!.

— Рано или поздно идеологические разногласия между сегодняшними союзниками выльются в новую войну. И тогда придет наш день, — говорил рыжий. — А пока беспощадный террор и диверсии — вот основная программа «вервольфа». Надо уже теперь открыто заявить всем трусам и капитулянтам о наших намерениях. И беспощадности! Мы превратимся в настоящих оборотней, и никто не узнает нас, когда мы начнем действовать. Жестоко и решительно! Мы наденем форму наших врагов, примем их обличье, будем мстить и своим, и чужим. Мы вселим страх и ужас. Борьба только начинается!.. — неистовствовал рыжеволосый. .

Слова, слова, слова... Я всматривался в их лица. Это не были нормальные люди. Оголтелый национал-патриотизм мешал им осознать всю бессмысленность и бесперспективность своей дьявольской затеи. Своими наглыми откровениями они хотели еще больше запугать и без того напуганных или подбодрить самих себя. Они все еще считали себя властителями душ и благодетелями своего народа, а в действительности были его самыми опасными врагами. Как известно, вся эта верфольфская затея провалилась. В истории достаточно таких примеров. Там, где власть захватывают национал-патриоты, — там всегда войны и смерть!

Я сделал несколько карандашных набросков наиболее характерных их представителей. Жаль, что не удалось сохранить рисунки.

К нам подсел хозяин. Он тоже все слышал и произнес немецкую пословицу, очень близкую по смыслу нашей русской: — «Нашему теляти да волка бы сожрати».

Хозяин подозвал официанта и сказал:

— Хочу угостить вас настоящим вином. Две бутылки тому, кто отгадает марку вина!

Я вспомнил про ящик бургундского, доставленный мною сюда сегодня днем.

— Это бургундское, — сразу сказал я, чтобы не тянуть.

— Вы выиграли. — Хозяин был обескуражен. — Но каким образом вы угадали? Ведь об этом никто не знал, кроме меня?..

Прежде чем завершить повествование о венских событиях, следует вернуться немного назад.

Что же происходило в штабе округа 9 апреля 1945 года? В результате доноса нациста Ганслика туда ворвалась группа эсэсовцев во главе с майором Нойманом. Для рассказа об этих событиях воспользуемся подлинными свидетельствами очевидцев, приведенными в ранее упомянутой книге австрийского историка Ф. Фогля.

Свидетельство сотрудницы штабной канцелярии, дежурной по штабу Маргарет Нетч

... — Утром, 6 апреля, в дверях появился майор Нойман, начальник штаба крепости, в сопровождении нескольких офицеров и солдат СС.

Он спросил:

— Где майор Сокол?

Обер-лейтенант Рашке ответил, что Сокол у себя дома, у него приступ печени.

Тогда майор Нойман выхватил пистолет и заорал:

— Руки вверх!

Эсэсовцы тут же обезоружили обер-лейтенанта Рашке и гауптмана Гута, который спал в соседнем кабинете. Их отправили в комендатуру. Мне приказали оставаться возле телефона и ничего не говорить о происшедшем, а если позвонит Сокол, то передать, чтобы он явился в штаб. Когда Сокол действительно позвонил, я сделала вид, что звонит не он, и сказала, что обер-лейтенант Рашке с майором Нойманом находятся в комендатуре и, вероятно, сюда не вернутся.

После передачи дежурства фрейлейн Рорер я находилась под охраной в кабинете Сокола! 8 апреля, в первом часу ночи, меня вызвали на допрос. Его вел сотрудник СД.

На вопрос, где Сокол, я ответила, что не знаю. Тогда с меня сорвали пальто и надели наручники.

— Скажешь ты наконец, где эта свинья прячется? — орал гестаповец.

Не добившись от меня удовлетворительного ответа ни на один вопрос, они стали угрожать расстрелом и били. Моего отца, полковника Нетча, тоже арестовали.

Свидетельство Шарлотты Рорер, секретаря майора Сокола

... — как только я приняла дежурство у фрейлейн Нетч, мне приказали: если позвонит майор Сокол, сказать, чтобы он явился в штаб.

Когда он позвонил, я сумела предупредить его. Мне также удалось незаметно уничтожить кое-какие подозрительные бумаги в ящике моего стола. Затем меня, так же как и фрейлейн Нетч и других задержанных, посадили под арест. На допрос вызвали 8 апреля примерно в два часа ночи. Угрожали пытками. Спрашивали об отношениях с майором Соколом. Я сказала, что отношения были служебными и не затрагивали политики. Следующий вопрос касался многочисленных посещений штаба гражданскими лицами. Я объяснила это их принадлежностью к фольксштурму. Еще перед допросом я узнала, что мой жених гауптман Гут приговорен к смертной казни. Перед тем как меня отпустили, я обратилась с просьбой к майору Нойману разрешить увидеться с моим женихом. На это он ответил: «Сегодня на Флоридсдорфской площади изменник будет вздернут, вот тогда и повидаешься с ним».

Свидетельство лейтенанта Герберта Носсека, офицера штаба

... — По заданию майора Сокола я должен был склонить на нашу сторону начальника радиостанции штаба обороны лейтенанта Венигера, чтобы обеспечить радиосвязь с русским командованием. Венигера я знал еще с детских лет. Но это была довольно опасная затея. Радиопеленгаторы, установленные в Эйхграбене и Клойстернойбурге, контролировали все пространство. Все же нам это удалось, и связь с советским командованием была установлена.

В четверг, 5 апреля, рано утром мне передали приказ Сокола возглавить отряд из десяти человек и быть готовым к захвату виллы гауляйтера Вены, Шираха. Его самого мы должны были арестовать. Но в 12 часов получили отбой. Стало известно, что Ширах в 11 часов бежал из Вены в направлении Амштеттена.

В 23 часа нас созвал Сокол и сообщил, что с 24 часов вступает в действие Программа I (план восстания).

С крыши здания штаба мы увидели в ночном небе условные сигнальные ракеты русских и поняли, что все идет по плану.

Утром следующего дня я отправился на запасную квартиру Сокола в Шредгассе, чтобы получить дальнейшие указания. Здесь меня дожидался адъютант Сокола Ничше. Он сообщил новый адрес на Везендорферштрассе. Там я получил карты с нанесением на них военной обстановкой и программу восстания. Все это я должен был переправить в штаб маршала Толбухина в Лаабе.

Вскоре мне стало известно, что штаб округа в Вене захвачен эсэсовцами... Но Сокола им схватить не удалось. Он в это время находился на одной из запасных квартир. Дальнейшие распоряжения от него поступали через его шофера Райфа.

Незадолго перед этими событиями я встретился в казино с майором Нойманом. Он был в хорошем настроении, похлопал меня по плечу и сказал:

— Вы венцы — все плуты. Вы боретесь против нас и сотрудничаете с русскими. Но хотите вы этого или нет, Вена будет обороняться так же долго, как Будапешт, или же по моему приказу она будет превращена в развалины...

К счастью, этим намерениям не суждено было осуществиться благодаря стремительным действиям советских армий и самоотверженной борьбе австрийских патриотов-антифашистов.

Суд над майором Бидерманом, гауптманом Гутом и обер-лейтенантом Рашке состоялся 6 апреля в помещении военной комендатуры на Университетштрассе. Нацистский суд приговорил Бидермана к смертной казни. Показания против него давали лейтенант Ганслик и ефрейтор Павек.

Первоначально гауптмана Гута и обер-лейтенанта Рашке допрашивали как свидетелей, но затем, по указанию генерала Дитриха, они были взяты под стражу и отправлены в гестаповскую тюрьму на Морцинплатц.

8 апреля полицейский суд также приговорил их к смертной казни. Все трое обвинялись в подготовке сдачи Вены без боя, в срыве оборонных мероприятий и способствовании контактам с представителями Красной Армии/

Казнь майора Бидермана, гауптмана Гута и обер-лейтенанта Рашке

Сообщение народного ополченца Фердинанда Г.

— Находясь в воскресенье, 8 апреля 1945 года в служебном патрулировании во Флорисдорфс (окраинный район Вены. — Б. В.) в 15.15 я увидел много подъехавших грузовиков с эсэсовцами и около тридцати полицейских, занявших посты у дома зодчего Ф. Диэтля на Флорисдорфской площади. Лейтенант СС отдал приказ об удалении с площади гражданских лиц. После установки оцепления подъехал большой автобус и остановился у дома № 5. По приказу лейтенанта, эсэсовец принес из автобуса небольшую лестницу и веревку. Он приставил лестницу к столбу у автобусной остановки, поднялся по ней и закрепил на столбе конец веревки. То же самое он сделал на двух других столбах. Затем он подозвал двух эсэсовских солдат (иностранцев) и крикнул:

— Выходи!

Дверь автобуса открылась, и появился офицер лет шестидесяти, без погон, со связанными руками. На груди щиток с надписью: «Я сотрудничал с большевиками». Двое эсэсовцев отконвоировали офицера к столбу.

Лейтенант крикнул:

— Поднять!

Офицера приподняли, лейтенант накинул петлю на шею и по команде оба подручных стали тянуть жертву вниз. Это длилось недолго, пока у повешенного не высунулся язык.

Второй приговоренный офицер, прежде чем быть повешенным, крикнул:

— С Богом и Австрией!

Это привело лейтенанта в бешенство. Приговоренный выскользнул из петли и упал на спину. Лейтенант спрыгнул с лестницы и наступил офицеру на горло. Двое эсэсовцев связали ему ноги, а лейтенант ударил его штык-кинжалом в лоб. После чего офицера повесили. Так же повесили и третьего офицера. Лейтенант собрал своих людей и, посмеиваясь, сказал:

— Дело сделано.

На вопрос собравшихся жителей, кого повесили, лейтенант отвечал:

— Это не венцы и не австрийцы, это предатели...

Жители, присутствовавшие при казни, выкрикивали эсэсовцам:

— Для вас тоже найдется место и веревка!

Фрагменты приговора

(фотокопия с подлинника на немецком языке)

Расправиться с Соколом и Кезом, а также разгромить гражданские отряды Сопротивления эсэсовцам так и не удалось. Группа саперов, руководимая Соколом, предотвратила взрыв единственного уцелевшего моста через Дунай и удерживала его до подхода передовых частей Советской Армии. При этом почти вся группа погибла.

Разгром штаба Сокола, проведенные нацистами аресты и казни хотя и помешали восстанию, но основные мероприятия, разработанные штабом Сокола по срыву планов гитлеровцев и сохранению Вены, были выполнены. Действия движения Сопротивления оказали существенную помощь Советской Армии.

Они практически полностью парализовали обороноспособность венского гарнизона и ограничили маневр нацистских спецслужб и частей СС.

И все же главным фактором, обеспечившим взятие Вены малой кровью, следует признать личный вклад К. Сокола.

Что касается несостоявшегося восстания, если бы оно все же произошло, то, кроме жертв среди гражданского населения и разрушений, существенного влияния на ход операции не имело бы.

В городе уже несколько дней не работали магазины. Часть из них, так же как и многие склады, была разграблена. Инициаторами грабежей преимущественно выступали иностранные рабочие. Они раньше других оказались в бедственном положении: ни продовольственных запасов, ни карточек, ни очага, где можно было бы хоть что-то приготовить...

Моя новая квартирная хозяйка фрау Ольрог, у которой я был на полном пансионе, горестно разводила руками. В доме, кроме небольшого запаса картошки и крупы, ничего не осталось. И все же хозяйка умудрялась целую неделю кормить меня обедами из трех блюд, каждый день меняя меню. Она даже обижалась, если я опаздывал к обеду в эти дни.

Милая старенькая фрау Паула Ольрог, она была истинной венкой, доброй, аккуратной, умеющей вкусно готовить.

С Эрной наши отношения были достаточно определенными. Мы решили стать мужем и женой, как только выяснится мое положение. Она была согласна отправиться вместе со мной туда, куда меня пошлют... Или ждать меня — столько, сколько потребуется... Но ни мне, ни тем £юлее ей и в голову не приходило, куда у нас могут заслать — особенно тех, кто умеет любить и жертвовать собой. И сколько лет у нас надо ждать...

Уже гремели завершающие бои. Сузилась до предела вытянутая ранее на тысячи километров главная линия фронта — сузилась и превратилась в кольцо вокруг Берлина. Еще немного, и кольцо стянется в петлю вокруг того места, откуда началась эта война — петлю вокруг рейхстага и рейхсканцелярии.

Передовые части Советской Армии очищали район за районом Вены от разрозненных групп эсэсовцев. Первая колонна танков и бронетранспортеров добралась и до нашего района. С балконов и из окон домов свешивались белые полотнища капитуляции и красно-белые флаги независимой Австрийской Республики. Жители сперва нерешительно, потом посмелее стали выходить на улицы, приветствовали танкистов.

Машины остановились. Из первого танка вылез чумазый командир в промасленном комбинезоне. Он знал несколько немецких слов. Его окружила толпа. Завязалась беседа. Я еле сдержал себя, чтобы не подойти к нему, обнять, заговорить по-русски. Но война еще не окончилась, а я пока должен был оставаться Вальдемаром.

Вслед за первыми частями Советской Армии начали подтягиваться обозы. Недалеко от нашего дома появилась походная кухня. Ее обступили дети. От ароматного запаха русской каши начинала кружиться голова. Расторопный повар не чурался добровольных помощников. Ребята подтаскивали хворост. Несколько женщин принесли из дома стулья, уселись вокруг большого таза и старательно чистили картошку. Детвора уже получила по первому куску хлеба. Отношения налаживались...

Вскоре после того как Вена была очищена от остатков гитлеровцев, сюда прибыл маршал Толбухин, и состоялась его встреча с руководителем движения Сопротивления Карлом Сцоколлем (Соколом).

23. «Наши»

Заканчивалась моя деятельность в движении Сопротивления. Тяжело было расставаться с Веной, но еще тяжелее было покидать верных товарищей, близких друзей. Они уговаривали меня остаться хотя бы еще на год, предлагали должность референта в только что сформированном правительстве республики, брались уладить этот вопрос с советским командованием. Однако желание вернуться домой было настолько неодолимым, что я отказался от всех заманчивых предложений. Об одном из них я часто вспоминал потом. Оно могло изменить всю мою дальнейшую жизнь.

С Александрой Кронберг я познакомился в университетском спортзале. Что послужило поводом к знакомству — точно не помню. Скорее всего, то, что она, прибалтийская немка, родилась в России и немного говорила по-русски. Она закончила философский факультет Венского университета и теперь работала над диссертацией. Помимо встреч в спортзале мы иногда вместе обедали в студенческой столовой. Мне импонировал ее оригинальный образ мышления и серьезные философские знания, к азам которых я тогда еще только подбирался. Раза два мы ходили с ней в кино. Этим наши взаимоотношения и ограничивались. Хотя, как женщина, она была вполне привлекательна, но я тогда старался об этом не думать, даже старательно избегал этих мыслей, считая, что они и есть самая большая помеха настоящему делу.

Потом она меня пригласила на собрание высшего ученого совета университета, где в торжественной обстановке ей присуждалась степень бакалавра философии. В черной мантии, четырехугольной шапочке, с волосами, ниспадающими на плечи, она выглядела великолепно — этакая белокурая философия!

Наши встречи, как правило, носили случайный характер и происходили нечасто. С вступлением советских армий на территорию Австрии, многие венцы покидали свои дома и направлялись на запад. На нашем архитектурном факультете занятия еще продолжались. Шла защита курсовых проектов, сдача зачетов. В один из дней мы снова встретились с Сашей Кронберг. Я понял, что на этот раз встреча не была случайной.

— Ты даже не догадываешься, что перед тобой очень богатая женщина, — сказала она довольно аффектированно, что было не свойственно ей. — Недавно пришло известие из Америки — я стала наследницей изрядного состояния. После смерти моей бабушки. И отправляюсь туда немедленно... Пока еще есть такая возможность... С приходом русских она может исчезнуть... — Она собралась с духом. — Как ты смотришь на то, чтобы поехать туда вместе со мной? — произнесла Саша, преодолевая волнение. — Ты, наверное, спросишь: «В каком качестве?..» Представляю тебе полную свободу выбора. Там у нас будет вполне безбедная жизнь. Ты сможешь завершить образование, а дальше поступишь так, как сочтешь нужным. Я не буду тебе обузой... Сейчас можешь ничего не отвечать... Я буду ждать твоего звонка завтра, до десяти часов вечера. Дольше не смогу. Если ты согласен, то собери необходимые вещи, и послезавтра, очень рано утром, ты должен быть на машине у моего дома. Вот адрес. — Она протянула мне свою визитную карточку.

Я действительно был почти свободен. Но — почти... Она была блестяще образованна и хороша собой. В ней не было ни грамма фальши, правда, степень бакалавра философии дается так-то легко, и к двадцати трем годам в ней был некоторый налет «синего чулка» — ученой женщины. Мы были открыто приятны друг другу, относились с взаимной симпатией, но... настоящей любви к ней я не чувствовал. А кто в нашем возрасте не мечтал о настоящей... нетленной...

Это была наша последняя встреча. Я не позвонил ей. Ни вечером, ни утром. Не скажу, что мне легко было принять это решение. Сегодня нет-нет да услышу фразу: «Ну какой же ты был дура-ак!» И то правда — но самое главное, что я таким и остался... И произносящий эту фразу считает себя таким умным, таким практичным жильцом на этой планете, но говорит-то мне это здесь. Тогда, в сорок пятом, все бросить и уехать с Сашенькой Кронберг было для меня все равно что бросить и забыть свою мать (которая никогда не бросала и не забывала меня), своего отца (они и так были заложниками этой системы), бросить город моего детства и юности, своих друзей, свои привязанности, свою страну.

В эти дни я был занят составлением отчета об участии в движении Сопротивления, но успел только собрать некоторые документы...

Поздно вечером 19 апреля в дом, где я теперь жил, явились два советских военнослужащих и предложили ехать вместе с ними. Внизу уже ждала машина. Примерно через час мы прибыли в Баден, небольшой городок юго-западнее Вены. Здесь размещался штаб Толбухина. Меня поместили в просторную комнату на втором этаже богатого особняка, с множеством лепных украшений. Снаружи здание охранялось автоматчиками. Позже сюда же доставят майора Сокола. Мне сказали, что в ближайшие дни, нас, вероятно, отправят самолетом в Москву. Пока с нами никто не разговаривал, мы могли общаться между собой, и нас неплохо кормили.

Так прошло четыре дня. О нас словно забыли. Я получил возможность ближе познакомиться с Соколом. Прежде я видел его всего один раз, когда вместе с Вилли присутствовал на совещании руководителей групп. Сокол был человеком невозмутимым и даже, как мне показалось, на редкость спокойным. Его карие глаза искрились едва заметной насмешкой и не задавали вопросов. Его мягкий голос будто призывал к выдержке и терпению. В сочетании с невысоким ростом, весь его облик как-то не вязался с ролью легендарного руководителя всего движения Сопротивления Австрии. Он казался общительным, эрудированным и добрым собеседником. Интересовался Москвой, русским языком. Старался с моей помощью увеличить небольшой запас известных ему русских слов. Время шло для нас незаметно.

В один из дней нашего не совсем понятного заточения я увидел небольшую заметку во фронтовой многотиражке (возможно, это был «Боевой листок», отпечатанный типографским способом). Газетку кто-то случайно обронил, а может быть, мне ее подбросили... В ней сообщалось, что успешное проведение венской операции стало возможным, благодаря действиям СМЕРШа и отряда Дунайской флотилии, в результате — наряду с прочими успехами удалось сохранить от разрушения город Вену... Там же сообщалось о представлении к правительственным наградам участников. Но ни словом не упоминалось в ней ни о Соколе, ни о роли австрийского движения Сопротивления. Эта заметка вызвала у меня чувство жгучего стыда за соотечественников. Я не знал, как сказать об этом Соколу. Решил пока отложить этот неприятный разговор по крайней мере до следующею дня. Но вечером за мной пришли. Сержант повел меня в соседнее здание, где в просторном, ярко освещенном кабинете я предстал перед щеголеватым майором в новеньком кителе, с золотыми погонами. Он держал в зубах сигарету «джонни», небрежно перебрасывая из одного угла рта в другой. Смершевец остановил на мне испытующий презрительный взгляд, а затем обратился к присутствующей здесь же миловидной девице с погонами лейтенанта. Ее новенькая гимнастерка, туго перехваченная широким ремнем, подчеркивала пышность груди и бедер.

— Спроси-ка у этого... (майор по фамилии Зарубин произнес нецензурное слово) фон-барона, знает ли он, с кем имеет дело? (В моих документах, оформленных уже в Вене, в целях конспирации я значился как «фон Витманн»), Переводчица, видимо, привыкшая к лексикону майора, перевела вопрос. Поблагодарив ее, я сказал по-немецки, что ее помощь нам не потребуется, поскольку я русский...

— Что он там прохрюкал на своем свинячьем языке? (Так даже в гестапо со мной не разговаривали...)

Я ответил, что, видимо, имею дело с офицером СМЕРШа... Что же касается «свинячьего языка» (мне захотелось уязвить майора), — это язык Маркса и Энгельса, Шиллера и Гёте, этим «свинячьим» языком в совершенстве владел Ленин!

Смершевец сначала потерял дар речи, а потом обрушил на меня поток отборной нецензурной брани. И все это в присутствии женщины. Он добивался от меня отказа от того, что было в моем незаконченном письменном отчете. А еще я должен был признаться в сотрудничестве с парой иностранных разведок, и не каких-нибудь захудалых, а самых знаменитых, требовал признания в добровольной сдаче в плен — якобы в добром здравии и при оружии... А плен, по приказу Верховного — считался «изменой Родине»! Несколько раз он хватался за кобуру, грозясь пристрелить меня. Но вскоре убедился, что этот прием мало действовал.

Я отказался отвечать на его вопросы и потребовал встречи с представителем фронтовой разведки.

Как и следовало ожидать, моя строптивость не осталась без последствий. Я был отправлен в сырой темный подвал. Тусклый электрический свет едва проникал снаружи через крохотное оконце у потолка. На полу спали несколько человек. Под ногами хлюпала грязь. Стены также была влажными и липкими. В подвале раньше хранили уголь. Когда рассвело, можно было разглядеть на стене следы пуль и бурые пятна крови. Видно, здесь же расстреливали...

Я опустился на корточки, не решаясь лечь вместе с другими в липкую жижу. Горькая обида и недоумение переполнили меня, вытеснили все другие ощущения. После всего пережитого... За что?.. Слезы душили меня. Всю ночь я не сомкнул глаз, еще надеясь, что произошла нелепая ошибка. Вспомнилась газетная заметка... Так вот, оказывается, в чем дело! Теперь я почти не сомневался в правильности своей догадки. Карьеристы из ведомства Абакумова[18] приписали себе заслугу в успешном осуществлении Венской операции. А действительных ее участников, австрийских борцов Сопротивления, решили устранить. Я оказался в том числе... Меня-то они уничтожат первым!

Догадка моя стала еще более реальной, когда выяснилось, что в подвале вместе с мной были люди, приговоренные Военным трибуналом к расстрелу. Теперь они ожидали приведения приговора в исполнение или помилования...

И снова жизнь моя повисла на волоске. Еще несколько раз меня вызвал майор и демонстративно рвал и бросал в мусорную корзину документы о действиях боевых групп движения Сопротивления.

— Все это ложь! — орал он. — Никакою движения Сопротивления не было. И твоего участия в нем тоже. Ты добровольно сдался в плен и тебя следует расстрелять как изменника Родины!..

Я ответил ему, что в плен меня взяли раненного, как и тысячи других в Харьковском котле.

— А почему ты не вцепился зубами в руку фашиста, чтобы быть застреленным! — кричал следователь.

(Мне припомнилось, как в Харьковском котле один такой герой у меня на глазах срывал знаки различия со своей гимнастерки и землей лихорадочно затирал оставшийся на ткани след.)

Я не удержался и брякнул:

— Хотел бы посмотреть, как в этой ситуации укусил бы фашиста ты...

Что было дальше, рассказывать не хочется. Наверное, он, отродясь, был бешеный, а теперь взбесился вконец. По его протезной логике получалось, что остаться в живых на этой войне — и есть самое тяжкое преступление... В СМЕРШе посчитали, что «такое» — просто так не бывает...

— Вот если бы фашисты тебя повесили или расстреляли, тогда еще, возможно, мы бы тебе поверили...

В одну из передышек, рассматривая фотографию сестер Колесовых — Лили и Танюши, он спросил:

— А эти бляди обе твои?

— Вглядитесь внимательно, майор, одна из них еще подросток. Я растлением малолетних не занимаюсь.

Даже такая осторожно построенная фраза вызвала у него новую бурю. Он в бешенстве вскакивал из-за стола, хватался за кобуру (уже в который раз), дрожащими пальцами старался расстегнуть ее... Ему нужно было, чтобы всю его извращенную фантазию я ежечасно подтверждал своей подписью. И, наверное, чтобы я еще восхищался его следственным гением. Все худшее, что могло прийти ему в голову, он тут же приписывал мне. Я уже начал понимать, что он не остановится в достижении своей цели ни перед чем.

Мое положение становилось все более безнадежным...

Тогда я еще не мог знать, что тем временем в Вене происходили довольно странные события. Президентом республики стал престарелый Карл Реннер, тот самый Реннер, который еще в 1918—1920 годах был федеральным канцлером Австрии и позднее выступал за присоединение Австрии к Германии. Его доставили в Вену наши — представители того же СМЕРШа, по указанию Верховного Главнокомандующего. В прошлом австро-марксист Реннер после соответствующей обработки, видимо, вполне устраивал наших. А вот что касается Сокола, действительного организатора и героя австрийского Сопротивления, то он в это время находился в Бадене, тоже в подвале, но в другом. Более того, был распространен слух, что он погиб от рук гестаповцев, кажется, вместе с Кезом. О том, что Сокол и Кез остались живы, мне стало известно много позже.

Из подвала в Бадене Сокола отправили в лагерь военнопленных под Веной и собирались этапировать прямиком в Сибирь Там бы он надежно затерялся. Но не тут-то было — это был не тот человек, не для этого он прошел всю школу опаснейшего подполья. Он не стал испытывать судьбу на прочность, тут же совершил побег из лагеря и сам явился в советскую комендатуру Его встретили с радостным удивлением: дескать «чего только наши не учудят от усердия и неразберихи?!»... Внезапное исчезновение главы венской полиции поразило военных. Комендант города объявил о его розыске. Благодатову было нетрудно догадаться, кто, вопреки его желанию, хотел по-своему распорядиться судьбой героя Сопротивления. Сокола больше не пытались арестовать. Всесильная абакумовская служба СМЕРШ порой, вероятно, все-таки пасовала перед боевыми частями армии, опасаясь прямой конфронтации.

Но вернемся снова в подвал обреченных, где я каждую ночь ждал исполнения майорской угрозы и уже как-то даже свыкся с этой мыслью. Но было обидно погибать по вине какого-то карьериста после стольких испытаний! Одних побегов, совершенных мной в тылу у немцев, я насчитывал четыре... А теперь начал подумывать о пятом.

Все чаще поглядывал я на зарешеченное оконце под потолком. Оно напоминало мне о побеге из жандармерии в Сумах Размеры оконца и его расположение поразительно совпадали Только здесь оно выходило на застекленную террасу, где постоянно находился часовой. Правда, ночью он нередко засыпал, слышен был его храп. Однажды, когда нас выводили на оправку я незаметно подобрал небольшой металлический стержень. С его помощью можно отогнуть крепление решетки. Я понимал, что шансов на удачный побег очень мало. Но когда и где их у меня было много?.. Все сильнее ощущалась слабость от пребывания уже около месяца в сыром подвале, настолько тесном, что можно было лежать только на боку. От недостатка кислорода часто наступало обморочное состояние. С каждым днем обмороки становились все продолжительнее. Я стал терять последнюю надежду на восстановление справедливости.

Вероятно, я все-таки попытался бы бежать, если бы не странный и, как мне показалось, предостерегающий сон. А приснилась мне — собственная казнь. Но не от пули карателя, и не на виселице, что однажды чуть ли не свершилось наяву, когда я пробирался по немецким тылам в Сумы, на конспиративную базу. На этот раз орудием казни была гильотина, но не та, что рубила головы в эссенской тюрьме тем, кто наполнял песком вместо взрывчатки бомбы и снаряды, выводил из строя оборудование, наносил ущерб военному производству. Моя гильотина была плодом воображения, сложившимся по описаниям эпохи французских королей, Людовиков. Ее нож был похож на огромный сверкающий полумесяц. Чтобы видеть, как он опускается мне на голову, я повернулся на спину (так делал при бомбежках, чтобы видеть, куда летят бомбы). Нож опускался почему-то очень медленно. Но вот он коснулся моей открытой шеи... Почувствовав прикосновение холодного железа, я проснулся... В шею упирался припрятанный во внутренний карман стрежень. Я посчитал сон вещим и отложил побег.

Прошло больше недели. Меня вызвали снова. Когда поднимался, потерял сознание и пришел в себя в незнакомом кабинете. Передо мной сидел молодой темноволосый капитан. Он представился офицером фронтовой разведки. Протянул пачку «Казбека», предложил закурить. После первой затяжки у меня голова пошла кругом, и я испугался, что снова потеряю сознание. Но все обошлось. Капитан, видимо, располагал какими-то новыми данными. Это чувствовалось по его нормальному, ровному отношению ко мне. А это само по себе уже подарок. На протяжении нескольких часов, с небольшими перерывами, он внимательно слушал мой рассказ, делал пометки в блокноте. Не скрыл своего негодования, когда узнал, что смершевец, ею фамилия — Зарубин, уничтожил почти все документы. Капитан пообещал, что постарается их восстановить, и ему в какой-то степени это удалось.

Позже меня ознакомили с некоторыми из этих документов. Они касались моей деятельности в венском подполье. Среди документов оказалось и письменное свидетельство Эрны о моем участии в движении Сопротивления. Читая его, я был тронут сердечной теплотой, с какой она отзывалась обо мне, но был немало удивлен тому, что на прямой вопрос следователя: «Были ли вы в интимных отношениях с Вальдемаром фон Витманном, гражданином СССР», она ответила: «Да, была».

Трудно сказать, какой смысл придавала она словам «интимные отношения». Мы не успели стать мужем и женой. Сначала потому, что встречались только в совместных операциях, и нам было не до проявления наших чувств, а когда поняли, что должны быть вместе, решили подождать, когда можно будет вступить в законный брак. Таковы были ее убеждения — и мои. И она, и я считали брак таинством. Мы искренне любили друг друга. Но, видимо, нам не суждено было быть вместе. Мне никогда больше не пришлось повидаться ни с Эрной, ни с моей первой школьной любовью — Галиной Вольпе, бесследно исчезнувшей в зловещем 1937 году.

Завершалась моя перекатная дорога войны. За кулисами этого скверного и затянувшегося спектакля произошло что-то непонятное. Какие-то декорации сдвинулись, какие-то рухнули — «следствие было прекращено». Редчайший случай в системе бесправия и беспредела.

О судьбе Сокола и других моих товарищей по Сопротивлению я долгое время ничего не знал. А в 1968 году в газете прочел о том, что в Москве заканчивает работу выставка, посвященная австрийскому движению Сопротивления (сообщение об открытии выставки мне нигде не встречалось, вероятно, его вообще не было). Оказывается, в Москву приезжал его руководитель Сокол, но пробыл всего два дня. Я узнал об этом, когда он уже улетел.

Кез долгое время был полицай-президентом Вены. Оба они — почетные граждане республики. О них там написаны книги. Австрия чтит своих героев и не ждет, когда они умрут, чтобы воздать им должное.

В Вене и Бадене есть даже музеи, посвященные борьбе движения Сопротивления. Венцы также чтят память казненных героев. На могиле Бидермана, Гута и Рашке на Хитцингерском кладбище всегда живые цветы.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Мы всё проходили,

Мы всё проходили.

Друг другу мы головы лихо рубили.

Мы в тюрьмы друг друга сажали азартно.

Азартно кромсали державные карты.

Мы лагерный номер себе вышивали.

Любили великих, потом проклинали.

Алкали и лгали, алкали и лгали.

Мы всё позабыли,

Мы всё позабыли.

Друг друга поэтому снова убили.

Валерий Кравец, норильский поэт

24. С возвращеньицем!

После воссоздания независимой центральной Республики Австрия, согласно договору, часть наших войск покидала Вену. В одном из эшелонов отправляли и меня. Перед отправкой на вокзал во дворе особняка, где размещалось руководство СМЕРШа, я увидел группу людей в штатском. На одном из них сразу признал свой серый костюм и желтые ботинки, а на другом мой светлый летний плащ и шляпу. Видимо, офицеры СМЕРШа вживались в новые роли в качестве «гражданских лиц». Они оставались в независимой Австрийской Республике... Но почему-то в чужой одежде... Мне же предстояло катить на Родину налегке, в казенном телячьем вагоне, разделенном на три примерно равные части легкими перегородками из колючей проволоки; два загона скотских для людей, посредине пространство для двоих конвоиров. Оба загона уже были переполнены. Люди размещались полулежа, по принципу спортивной фигуры «ромашка» — ногами к центру загона, спинами упираясь в стенки. Количество людей значительно превышало отведенную площадь. Это особенно ощущалось в центре, где ногам не хватало места — из обутых ступней образовалась целая пирамида. Тому, чьи ноги были внизу, не то чтобы выбраться, даже переменить позу было невозможно. А путь предстоял долгий. В полу вагона имелось квадратное отверстие размером примерно 10 х 10 сантиметров... уж извините, для оправления естественных надобностей. Я понимаю — читать трудно!.. Но оправляться в такую форточку еще труднее, особенно на полном ходу поезда!! А вот пробраться к этому опрокинутому оконцу было практически невозможно.

Моими ближайшими соседями оказались кубанские казаки Александр и Алексей. Первый был денщиком генерала Шкуро, второй — состоял в личной охране премьер-министра Италии Бономи. Немного поодаль дремал их земляк, родной брат атамана казачьей колонии в Италии — Даманов, было несколько советских офицеров, побывавших в немецком плену. Здесь же был и офицер штаба подразделения власовской армии, дислоцированной на западе Германии. В противоположной стороне загона находились иностранцы, в том числе один швейцарский коммерсант. Кто были остальные, не знаю. Разговоры в загонах, особенно на нерусском языке, пресекались конвоирами довольно резко. Да и не до разговоров было. Невыносимая духота (август месяц), постоянная жажда. Воду давали два раза в день, по ведру на загон. Кружек не было, пили из ведра. Вскоре началась повальная дизентерия. Оправлялись уже под себя. И, конечно, тучи мух. Они облепляли лицо... Я вспомнил, как это было под Харьковом, возле раненых. Здесь их было еще больше, и они, как зараза, висели в воздухе и нажужживали смерть... Первым умер швейцарский коммерсант. Потом еще несколько человек. Через неделю стало чуть посвободнее. Эшелон часто останавливался на полустанках. Умерших выносили на плащ-палатках и тут же закапывали в общей яме. Когда конвойные, разморенные духотой, дремали, мы негромко разговаривали между собой. Сашка, денщик Шкуро, рассказывал:

— Немцы назначили Шкуро инспектором казачьих войск. Но побаивались, что он повернет казаков против них самих. Они, как могли, препятствовали его общению с войском. Привозили только на парадные смотры, чтоб он произнес заранее написанную речь. Всегда старались сначала накачать его вином. А генерал, что? Он, генерал, и не противился. Сколько мы с ним вина выпили, и не измерить.

Алексей рассказывал, что охрана итальянского премьера Бономи в основном состояла из наших казаков. Видно, не очень-то доверял своим карабинерам. Даманов рассказывал: «Всю нашу казачью колонию англичане целехонько передали смершевцам, и когда нас под строгим конвоем вели по мосту, люди вырывались и прыгали вниз, а их влет расстреливали из автоматов. Вот это была стрельба — союзнический тир!».

Власовский офицер, оборонявший атлантический вал во время высадки союзников, подтвердил, что на их участке действительно был высажен ложный десант и что по «парашютистам» и грузовым планерам открыли ураганный огонь, а потом оказалось, что это была бутафория — отвлечение от главного направления высадки союзных десантов.

В нашем вагоне каждый день кто-нибудь умирал от дизентерии. Умерли почти все иностранцы — с непривычки к таким скотским условиям. Наши оказались куда устойчивее даже к повальной дизентерии и всем другим заразам.

Но никто не знал, что ждет каждого из нас впереди, что уготовила нам любвеобильная Родина? Когда пересекли границу, сразу ощутили, что движемся по нашей территории. Сравнительно плавный ход вагона сменился тряской и болтанкой — путь пошел шаткий и толчками. Вот так мы и прибыли в Одессу.

Стали вызывать по фамилиям. По одному. Из нашего вагона вызвали только меня. За недели в пути мы разучились ходить. Старшина, который вызывал нас по списку, помог мне выбраться из вагона. Нас, человек двенадцать, собрали на привокзальной площади. Никто нас не охранял. Старшина объявил:

— Товарищи! (Для начала и это уже было неплохо.) Вы ни в чем не виновны. Извините, что пришлось вам помучиться в дороге. (Извинились перед живыми — покойники были непритязательны, а их была одна треть.) Скоро пойдете по домам, а пока вы зачислены в трудбатальон. (Час от часу не легче!..) Стране нужен уголь. Поработаем на восстановлении шахт Донбасса!

Такая вот радость ожидала нас на пороге дома. Вот так просто, открыто и без затей, перед оставшимися в живых извинились и сообщили им о новых неотложных нуждах Матери-Родины. Так состоялась моя первая реабилитация.

Батальон, куда мы прибыли, размещался в бараках недалеко от шахтерского города Макеевки, среди насыпных сопок-терриконов. Меня закрепили за шахтой Пролетарская-Крутая. Многие шахты были полностью выведены из строя: штреки заполнены водой, деревянная крепь прогнила и жалобно стонала, кровля во многих местах обрушилась или еле держалась. Образовались завалы. Вентиляция работала с перебоями либо полностью отсутствовала. В некоторых выработках гасли шахтерские лампы от избытка углекислого газа, в других, наоборот, пламя в лампе резко подскакивало вверх, сигнализируя о взрывоопасном скоплении шахтного газа — метана.

Работа под землей на глубине нескольких сотен метров была особо тяжела и рискованна. В шахту шли, как в разведку на фронте. Опасность подстерегала на каждом шагу.

Мне, как и моим товарищам, пришлось осваивать горняцкие специальности: забойщик, крепильщик, бурильщик, навалоотбойщик. Пришлось знакомиться также и с работой скрепериста и даже маркшейдера. Работали без выходных по десять—двенадцать часов в сутки при очень скудном питании. Жили в бараках, кишащих клопами. Такое огромное количество этих паразитов трудно даже представить. Они были здесь полными хозяевами, а мы временными, бесправными поселенцами, предназначенными к их пропитанию и утехам. Клопов не смущал даже яркий электрический свет. С наступлением ночи выбеленные известью потолки становились коричневыми от их готовых к сражению полчищ... Заснуть удавалось только через ночь: одну ночь вконец изматывался в борьбе, а другую — уже проваливался в сон, как в бессознание. Не каждый из нас мог выдержать изнурительный рабочий день после бессонной ночи. Конца этой пытке не было, — это был наш «второй фронт!» .

Только к концу лета удалось достать серу. Ее насыпали на лист жести посреди барака и подожгли. Она медленно тлела, обволакивая помещение желтым дымом с отвратительным кисловатым запахом. Потом мы подметали пол, усыпанный трупиками зловредных насекомых. Запах серы долю не выветривался, но зато спать теперь можно было каждую ночь. Мы постепенно начали возвращаться к жизни, к мысли и воспарению духа. В сравнении с пережитым в годы войны, наше теперешнее положение, несмотря на тяготы и лишения, уже было более или менее сносным.

Пройдя через все испытания, я радовался тому, что вернулся, руки целы, ноги целы, вижу и слышу — дышу. Вроде бы начиналась другая жизнь, не менее трудная, но в моей стране, о которой я все это время помнил, и верил, что вернусь сюда. Теперь все мы, весь батальон, с нетерпением ждали, обещанного возвращения домой.

Переписка с домом шла регулярно. Мать и отец пережили войну. Отец по состоянию здоровья не был призван в армию. Работал на московском заводе в оборонной промышленности, а мама — в военном госпитале.

Многие из моих родственников и сверстников погибли. Под Смоленском в начале войны без вести пропала двоюродная сестра Надя. Она тогда добровольно ушла на фронт. Сгорел в танке в середине войны мой друг детства Юра Черных. В боях в Прибалтике погиб Миша Сергунов, товарищ школьных лет. Из одноклассников почти никто не вернулся. И только позже, спустя несколько лет после войны, вернулся из сибирских лагерей товарищ детства Петр Туев. На фронте он был летчиком. Его самолет подбили, и он не дотянул до своих. Попал в плен, а потом был осужден за то, что остался жив.

Дома с нетерпением ждали моего возвращения. От штабного писаря я узнал о готовящихся списках на демобилизацию. В них была и моя фамилия. Я поддерживал приятельские отношения с писарем, и он под большим секретом сообщил мне, что начальник спецчасти за взятки заменяет в этом списке одни фамилии на другие. Я дал телеграмму домой, что решается вопрос о демобилизации. Из Москвы прилетел отец. Начальник спецчасти подтвердил, что я в списке на демобилизацию и в ближайшие дни буду дома.

Прошло три дня ожиданий, и вот ночью стали вызывать по списку. Набралось сотни две, среди которых оказался и я. Думали, что едем домой. Нас привели на станцию, посадили снова в «телячьи» вагоны, но на этот раз без колючей проволоки, и, ничего не объясняя (тогда вообще не было принято объяснять), повезли неизвестно куда и неизвестно зачем. Только когда проехали не одну сотню километров, прошел слух, что едем в Кузбасс на строительство новых шахт и расширение существующих.

Нашего согласия, разумеется, никто не спрашивал. Мы еще считались военнослужащими, и обязаны были беспрекословно подчиняться. О том, что одновременно с закреплением за угольной промышленностью был подписан приказ о нашей демобилизации, мы не знали. Возвращение в Москву откладывалось на неопределенный срок. Поезд шел все дальше на Восток.

Наш вагон, лишенный каких бы то ни было амортизаторов (в отличие от пассажирских), нервно вздрагивал на стыках, и как бы издевательски приговаривал: «так и надо... так и надо...» Эта бесконечно повторяющаяся фраза растравляла душу укором. Конечно, так мне и надо! Отказался от серьезных предложений австрийских друзей! Кретин!.. Отказался от предложения Сашеньки Кронберг (махнуть с ней за океан). Не терпелось поскорее вернуться домой. Считал, что там меня встретят с распростертыми объятиями. А уж если будет очень плохо, сумею вернуться обратно. В крайнем случае — убегу. Мне же не привыкать... Теперь этот тряский вагон увозил меня все дальше от родного дома.

Наконец первая длительная остановка с баней и ночевкой. Но даже баня — обычно расслабляет и умиротворяет, — тут и она не смогла погасить раздражение и обиду людей, прошедших войну... Когда из барака, куда нас разместили на ночь, ушли сопровождающие, и мы остались одни, накопленное в пути раздражение стало выплескиваться наружу. Начались выяснения отношений. Очень скоро они перешли в зверское сведение счетов. Обнаружился стукач, с которым не успели расправиться еще в батальоне. Его выволокли на середину барака, окружили плотным кольцом. Посыпались обвинения и угрозы. Потом перешли к делу. Сильным ударом его сбили с ног. Он даже не попытался подняться — унижено каялся, подползал то к одному, то к другому, заискивал, приподнимал голову, молил о прощении, о пощаде. Это еще больше распалило мстителей — его стали бить ногами. Кто-то выломал кусок толстой половой доски. Удар ребром по голове прекратил его вопли. Но еще с десяток людей подходили и по очереди били этой доской уже неподвижное тело. Потом вытащили из-под нар еще одного стукача. Этот тоже во всем признался и просил прощения, но его постигла та же участь. Людей охватила неуемная злоба и ненависть, она требовала новых жертв, лишала разума. В круг, где уже лежали двое, втолкнули третьего. Это был батальонный экспедитор. В отличие от первых двоих, с этим я был немного знаком и знал его, как расторопного, ловкого парня, умевшего провернуть любое дело. Он имел деловые контакты в Макеевке и умел ладить с начальством. Не думаю, чтобы он был настоящим стукачом. Хоть и это не было полностью исключено. Скорее всего, здесь разгулялась обыкновенная неприязнь к нему и, может быть, зависть. Но ведь и попал он в нашу компанию неспроста — видимо, чем-то не угодил начальнику спецчасти.

Повел он себя на самосуде неожиданно вызывающе и даже атакующе. Он не стал унижаться и сразу заявил:

— Каяться мне перед нами не в чем!.. И не буду!

Наверное, это и спасло его — суд раскололся на несколько фракций, и они чуть было не поколотили друг друга... Потом появилось начальство. Начали вызывать по одному и допрашивать. Но тут... после такого урока — черта лысого! — все держались как на Шевардинском редуте! — ни один не дрогнул — уж больно раскочегарились мужики, да и стало яснее ясного: стукачам не будет пощады. Расследование прекратили.

Я не имел прямого отношения к этому судилищу, массовому психозу и углубленному уроку нравственности. В разговоре с моим соседом по вагону высказал свое неодобрение жестокости, с которой расправлялись правдолюбцы. На что тот ответил: — «Ничего, зато другим неповадно будет. И наглядно».

Может быть. Может быть, он был прав... Ведь надо было уметь создать такие условия, в которых порой более или менее нормальный человек становится гадом, доносчиком или изувером-мстителем. (Справедливости ради следует заметить, что после этой ночи мы стали чуть больше доверять один другому, чуть откровеннее разговаривать, меньше оглядываться по сторонам.)

Дальше ехали без происшествий. Миновали Урал — тяжелые горы, свидетели вечности... Начиналась Сибирь — без конца и без края.

По чьему-то приказу наш маршрут неожиданно изменился, и нас повезли в обратном направлении, а затем поезд повернул на север. Заснеженная равнина сменилась невысокими холмами, покрытыми редким лесом. Движение сильно замедлилось. Сутками поезд простаивал на полустанках.

Ночью проехали город Губаху. В отдалении появились мириады огненных искр, разрывающих ночное небо. Знатоки объяснили — это разгрузка коксовых печей, и кругом многочисленные газовые факелы. Вся эта феерия источала копоть и чад, словно в аду или после бомбежки. Смрадный воздух, зачерпнутый по пути вагоном, еще долго сохранялся, оставляя во рту давно знакомый кисловатый привкус. Першило в горле. Вокруг Губахи стояли мертвые лесные массивы, не вынесшие ядовитого смрада. Голые высохшие стволы падали от порывов ветра, словно солдаты, сраженные в атаке. Вскоре поезд остановился на станции Половинка. Пермская область (тогда область называлась Молотовской). Это был конечный пункт нашего долгого пути. Название «Половинка» имело две соперничающие версии. Согласно одной, здесь оставили половину партии каторжан, которые не смогли идти дальше по этапу. По другой версии, потому Половинка — что на полпути между Губахой и Кизелом.

Казалось, поезд остановился в безлюдной степи. Кроме покосившегося барака, именуемого «вокзалом», да огромных сугробов, вблизи ничего не было видно. Нас построили в походную колонну, и мы двинулись по запорошенной дороге. Слева за сугробами открылся поселок — несколько почерневших бараков, цепочка утонувших в снегу балков[19] да три кирпичных здания: райком партии с райисполкомом, клуб с колоннами, именуемый, как обычно, «Дворцом культуры», и трехэтажный жилой дом для работников горкома партии и райисполкома.

Поселок остался в стороне, а мы шли все дальше и дальше. И вот наконец еще через час пути подошли к небольшому поселку, точнее, к нескольким щитовым баракам с маленькими окнами.

Создавалось впечатление, что здесь, в этом крае, кроме лагерей да унылых шахтерских поселков, с такими же ветхими, скособоченными бараками, ничего другого нет. Немногим отличались и селения, мимо которых проследовал наш эшелон. В большинстве из них не было даже электричества. Окна избушек слабо мерцали светом керосиновых ламп. Каким резким контрастом это светлое будущее, обещанное двадцать девять лет назад, выглядело по сравнению с уже виденным мною в Чехословакии и даже в Польше, не говоря уже о Германии и Австрии. А ведь этот край разрушения войны не коснулись. Все это угнетало и наводило на тяжкие размышления. Место, куда нас привели, раньше тоже было лагерем заключенных. Об этом свидетельствовали сторожевые вышки и колючая проволока. Теперь это жалкое подобие жилья будет нашим домом.

Прежде чем распустить строй, нам объявили о демобилизации из армии и о закреплении за угольной промышленностью. Предупредили, что самовольный уход из отрасли будет считаться дезертирством по еще действующему указу военного времени. Зачитали список распределения по шахтам и в бригаду по заготовке крепежного леса и строительству жилья. Похоже, что приписали нас сюда надолго. А некоторых и вовсе вызвали в спецкомендатуру и объявили под расписку, что они являются спецпоселенцами сроком на шесть лет. Меня вроде бы Бог миловал. Я попал в бригаду по заготовке леса. Пилить деревья вручную, суровой зимой, в старом изношенном обмундировании было еще тяжелее, чем работать в шахте.

Назначили бригадиров. Всем на руки выдали продуктовые талоны. Каждое утро бригадиры собирали талоны и передавали их заведующему пищеблоком. Питание привозили из города в больших кюбелях на повозке, запряженной лошадью. На месте еду только разогревали. Несколько дней мы были заняты заготовкой дров в тайге и ремонтом бараков. Часть окон из-за отсутствия стекла пришлось забить досками. Решили: лучше без света, зато в тепле.

Тайга начиналась сразу за бараками. Кругом было много сухих деревьев, отравленных ядовитым газом коксохимзавода, тянущимся от Губахи.

Не прошло и недели, как у нас случилось ЧП. Пришли бригады с работы, а есть нечего. Кюбеля пустые, за обедом никто не ездил. Завпищеблоком куда-то исчез. Искали его все. Безрезультатно. Так и легли спать, голодные и злые. Потом обнаружилось, что исчез и дневальный по пищеблоку (он же по совместительству хлеборез). Кто-то видел, как они вдвоем днем играли в карты,..

Заведующего нашли только на следующий день на чердаке барака... в петле... Сам повесился или помогли — так мы и не узнали. А дневальный вообще исчез. Строили разные догадки, но большинство считали, что заведующий талоны проиграл и, боясь расплаты, — повесился. Дневальный сбежал с талонами. В ту послевоенную голодную пору талоны можно было выгодно продать.

В бараках нельзя было не думать о тех людях, которые здесь жили и умирали до нас. Их дух, казалось, продолжал обитать в этих стенах и звал не то к отмщению, не то к каким-то запредельным рубежам понимания бытия... Порой казалось, что вот-вот услышу и разберу то, что они силятся мне прошептать...

Бесконечно долгой показалась мне эта зима.

25. Место ссылки — Урал, город Половинка

К весне вышло постановление правительства об образовании на базе разрозненных шахтерских поселков города Половинка (впоследствии переименован в город Углеуральский). Только в апреле начал слегка таять снег, достигший толщины покрова два, а кое-где даже три метра!

В один из теплых солнечных дней меня вызвали в горисполком.

Председатель, Михаил Васильевич Лазутин, оказывается, вычитал в моем личном деле, что я учился в архитектурном институте. Он спросил, смогу ли я для нового города выполнить несколько архитектурных работ. Я согласился при условии, что мое начальство не будет возражать. Разговор продолжили в кабинете второго секретаря горкома партии Николая Ивановича Типикина. Среднего роста, коренастый, в прошлом шахтер, он понравился мне своей деловитостью и простотой. Руководство решило обустроить это забытое Богом место, придать ему видимость нормального человеческого поселения. В первую очередь наметили создать Парк культуры и отдыха, искусственное озеро, заняться озеленением. Для начала мне надлежало разобрать проект парка, с фонтаном, крытой танцевальной верандой, беседками, удобными скамейками, скульптурами. Приступить к работе следовало немедленно. Мое начальство тут же по телефону было поставлено в известность, что я в течение месяца буду занят работой в горисполкоме. Мне отвели небольшое помещение в соседнем доме и для работы и для жилья. Выдали на месяц талоны на питание в исполкомовский столовой. Вот такое везение!

С большой охотой я принялся за эту первую в моей жизни самостоятельную творческую работу. Знакомство с архитектурой многих городов Европы и особенно Вены, расширило мой архитектурный кругозор, а прослушанный курс лекций и практические занятия на архитектурном факультете пригодились теперь в работе над проектом. Я снова установил для себя сокращенный режим сна, не более четырех-пяти часов в сутки. Иногда ночью просыпался от пришедшего во сне удачного решения и, чтобы не забыть, тут же делал наброски. Днем никуда не выходил, кроме столовой. Порой забывал даже про нее, спохватывался, когда она уже была закрыта. Типикин часто интересовался, как идут дела, помогал доставать справочную литературу. Нередко окно его кабинета светилось далеко за полночь. Чаще всего именно в эти ночные часы я заходил к нему за решением какою-либо вопроса. В другое время бывало много посетителей, и я не решался беспокоить его. Ко мне, как и к другим, он относился всегда внимательно и старался помочь. Общение с ним внесло некоторую коррективу в ранее сложившееся представление об этой категории людей. Несмотря на незаконное удерживание меня в этом неприветливом уголке земли, где значительную часть населения составляли ссыльные тридцатых годов, работа в контакте с Николаем Ивановичем Типикиным оставила во мне добрые воспоминания. Правда, не обходилось и без курьезов. Однажды около полуночи вызвал он меня и сказал:

— Мы с тобой сделали большое упущение, забыли про железнодорожный вокзал. Называемся городом, а вместо красивого вокзала — скособоченный барак. Ты уж, пожалуйста, посиди сегодня ночь, сделай проект вокзала, а утром прямо ко мне.

Пришлось объяснить, что проект вокзала дело серьезное, под силу проектному коллективу специализированного института.

Типикин имел трезвый практический ум и немалый жизненный опыт. Я часто советовался с ним. Однажды пришел с эскизом фонтана для Парка культуры и отдыха. Посередине бетонный чаши с водой и перекрещивающимися струями я изобразил стройную фигуру девушки с веслом. Но подумал, что такая скульптура не очень подходит для шахтерского города и сказал Типикину, что девушку можно заменить шахтером с отбойным молотком. Однако Николай Иванович возразил:

— Пусть хоть в парке шахтеры отдохнут от молотков.

Для вернувшегося на Родину из растерзанной, растоптанной войной Европы, наши земли (куда и близко не докатились бои) казались не менее истерзанными. Запустение и убогость большинства селений (процветание только на киноэкранах) оставляли гнетущее впечатление. Ведь барачный рабочий поселок далеко еще не концлагерь, и все равно видеть это мне было невыносимо. Хотелось хоть что-нибудь сделать: прибрать, исправить, построить. Я готов был денно и нощно к любому созидательному труду, но свободному — без угнетения, без постоянного насилия.

К исходу месяца основной архитектурный проект Парка культуры и отдыха был готов. Его одобрили и утвердили на заседании горисполкома.

На следующей день первый секретарь горкома партии товарищ Шиянов повез проект в Пермь, в областное Управление по делам строительства и архитектуры. А я вернулся в свой барак, чтобы уже с утра отправиться с бригадой на заготовку бревен. Месячный срок командировки закончился.

Но выйти на работу утром мне не пришлось. Было приказано явиться к начальнику строительной конторы Григорию Филимоновичу Пятигорцу.

В просторном кабинете сидел рослый красивый мужчина лет сорока с темным кудрявым чубом. Было в его облике что-то ухарское. Чем-то он напоминал не то Григория Мелехова из «Тихого Дона», не то предводителя шайки разбойников с берегов Витима или Ангары.

— Сядай, — широким жестом он указал на стул. — Ты что ж это, мил человек, ховаешь свий талант? Мени самому треба гарний художник! А вин, бач, с исполкомом якшается (исполкомом он явно пренебрегал). С сегодняшнего дня назначаю тебя художником. Будешь малевать транспаранты.

Меня поселили в бараке неподалеку от конторы. Отгородили закуток, притащили щиты, краски, кисти. Меньше всего я был расположен писать надоевшие всем призывы. К счастью, предложенные тексты были в основном по технике безопасности.

Шли дни. Исполком молчал, и я решил, что мой проект не удовлетворил областное начальство либо иссяк благоустроительный пыл городского руководства. Но однажды прибежал посыльный. Меня срочно вызывали в горком партии. В кабинете первого секретаря помимо хозяина и местного синклита власти я увидел, двух незнакомых людей. Меня представили им. Они в свою очередь назвались: начальник областного Управления по делам строительства и архитектуры Попцов и начальник инспекции Госархстройконтроля Ваганов. Мне сообщили об утверждении проекта Парка культуры и отдыха и о назначении меня исполняющим обязанности главного архитектора города Половинка с одновременным исполнением обязанностей начальника инспекции Госархстройконтроля и председателя постоянной Государственной комиссии по приемке строящихся зданий и сооружений (в исполкомовском штатном расписании я значился инспектором ГАСК).

Начальство благополучно укатило, оставив кучу всяких бланков и инструкций. И вот тут началось...

С копией приказа о назначении я отправился в стройконтору к Пятигорцу. Вручил бумагу секретарше Раечке. Ее тоненькие бровки взлетели вверх, а в глазах застыло удивление. Она прочла текст.

— Не уходите, я доложу Григорию Филимоновичу. Он сейчас у себя.

Пятигорец был деловым и решительным человеком. Порвал у меня на глазах приказ, бросил ею в корзинку, и тут же продиктовал секретарше свой приказ: назначить меня инженером его стройконторы. Потребовал, чтобы с завтрашнего дня я приступил к своим новым обязанностям.

Я понял, что возражения бесполезны и отправился в исполком к председателю. Тот успокоил меня, сказав, что все будет в «полном ажуре» — приказ о моем назначении утвержден облисполкомом, и Пятигорец уже ничего не сможет изменить.

Мне отвели кабинет, поставили телефон. На дверях кабинета появилась табличка с моей фамилией и указанием часов приема посетителей.

В связи с острой нехваткой жилья строительной конторе увеличили план строительства общежитий. Было разрешено индивидуальное строительство. Помимо выдачи разрешений я должен был контролировать правильность отвода участков, размещения домов относительно «красной линии» и соблюдения типового проекта. В связи с разбросанностью объектов и немалых расстояний мне выделили верховую лошадь.

Это была смирная и неторопливая кобыла, по кличке Клань-ка. Она предпочитала передвигаться шагом или медленной трусцой. Заставить ее скакать галопом было безнадежным делом. Однако и у этой смирной лошадки был свой норов или, как теперь говорят, своя индивидуальность. Она не выносила запаха спиртного, и подвыпившего седока немедленно сбрасывала. Отучить ее от этого свойства характера безуспешно пытался ее бывший владелец, заведующий горкомхозом, уволенный незадолго до моего прихода за взяточничество и пьянство. Вместе с лошадью ко мне перешли и его служебные обязанности. Разбирая его документацию, я обратил внимание на три заявления от одного человека с просьбой отвести место на его же приусадебном участке для строительства сарая. На первом заявлении стояла лаконичная резолюция: «Отвести не могем», — на втором заявлении, датированном месяц спустя, стояла такая же резолюция об отказе, а на третьем, той же рукой было написано: «Отвести». Как выяснилось позднее, разрешение на «отвод» было получено за пол-литра самогона.

Первое время многие из моих посетителей пытались сохранить заведенный «порядок». Являлись на прием с кошелками, из которых откровенно выглядывали горлышки бутылок, закупоренных пробками из газетной бумаги... На их лицах отражались удивление и даже растерянность, когда они получали положительное решение, выданное «за просто так». Пытались как бы по забывчивости оставить принесенную мзду. Сложнее было отказывать. Не всем удавалось растолковать обоснованность отказа. Меня пробовали брать «измором», уговаривали, предлагали деньги. Затем увеличивали сумму, видимо, полагая, что мало предложили. Когда же убеждались, что это бесполезно, писали на меня жалобы. К счастью, начальство быстро распознало подоплеку таких жалоб, да и было их не так уж много.

С областными руководителями у меня установились нормальные отношения. Это были специалисты своего дела, и поездки в Пермь с отчетами не только не тяготили меня, а, наоборот, прибавляли опыта и знаний не только в строительном деле и архитектуре, но и в житейских вопросах.

Как только устроились мои дела, ко мне приехала мама. Я даже не сразу узнал ее, так сильно она изменилась и постарела. Отца я хоть мельком видел, когда вернулся из Австрии, а маму в последний раз видел, когда уходил на службу в армию, в ноябре 1939 года. С тех пор прошло уже почти семь лет. К сожалению, мои многочисленные служебные обязанности оставляли нам для общения мало времени. Первую половину дня я проводил в седле, объезжал строящиеся объекты. Потом — прием посетителей, совещания, комиссии. Вечерами допоздна — проектная работа. А тут еще меня вызвали в Пермь на семинар. Я чувствовал, как тяжело маме снова расставаться со мной, хотя она это тщательно скрывала, не желая быть помехой в моей работе. Уезжала она с надеждой на скорую встречу в Москве. <

26. Дела служебные и личные

Постепенно жизнь становилась сносной, и я вот-вот мог довольно органично вписаться во все прелести этой удивительной по нелепости системы. С переходом на работу архитектором при горисполкоме, я больше не числился закрепленным за угольной промышленностью, и моему возвращению домой вроде бы ничто не препятствовало. Но совершенно неожиданно меня пригласил к себе прокурор города. Его назначили сюда совсем недавно. Здешнего прокурора тихо перевели в другой район. Поговаривали, что за взятки и неумеренный произвол. Новый прокурор, Григорий Иванович, был моим ровесником, и попал сюда почти сразу после института. Он приветливо поздоровался и спросил: — Как вам работается в этой упряжке?.. Сами впряглись или заставили?.. — Затем доброжелательно признался: — Я сам еще не освоился со своей прокурорской должностью. На шахтах руководство нарушает все, что только можно нарушить. А спецкомендатура осуществляет надзор за ссыльными так, как будто они сданы им в бессрочное рабство...

Беседа принимала дружеский характер, и я подумал, что он пригласил меня, чтобы поближе познакомиться. Но вот он достал из ящика стола лист бумаги и протянул мне.

Это было заявление Пятигорца о незаконных, как он считал, действиях местного исполкома и моем самовольном уходе с предприятия, относящегося к угольной промышленности, что по действующему Положению должно рассматриваться как дезертирство...

— И что же вы собираетесь со мной сделать? — спросил я.

— Никакого нарушения в ваших действиях я не усматриваю. Больше того, в интересах города, считаю действия исполкома вполне оправданными. Во всех вопросах, касающихся наведения порядка в строительстве, можете рассчитывать на мою помощь. Будем работать в контакте: вы — не допускать нарушений в строительстве, я — нарушений законов и прав шахтеров. Думается, здесь это будет совсем не простым делом...

Я не понял, что он имел в виду. Но скоро убедился в реальности его предположений. Не прошло и года, как он был убит. Но об этом потом.

Строительство, которое вел Пятигорец, входило в сферу моего контроля. Я позвонил ему и попросил проехать со мной по его объектам.

Утром легкие сани уже ждали меня у дома, небольшой морозец слегка пощипывал лицо. Санный транспорт в эту пору был самым подходящим. Несколько минут хорошей рыси, и возница остановил лошадь перед конторой. Знакомая приемная. Здороваюсь с Раечкой. Она почему-то встала при моем появлении. Спрашиваю, у себя ли начальник?

— Он ждет вас.

И вот я снова в кабинете Пятигорца, где совсем недавно со мной обращались довольно бесцеремонно. Теперь мы поменялись ролями. Пятигорец вышел мне навстречу. Я предъявил свои полномочия, отпечатанные на бланке. Он сказал, что уже все знает и сожалеет, что все так «негарно» получилось, не сумел разобраться в человеке.

— Так мне дурню и надо, — резюмировал он.

Мне было неловко слышать это от человека значительно старше меня. И я сказал:

— Не будем поминать старое. Хотелось бы, чтобы у нас были деловые, дружеские отношения. Вы опытнее меня, и я рассчитываю на вашу помощь в работе. Ведь дело у нас общее. И ваша, и моя задача: дать людям хорошие дома. Так давайте решать эту задачу вместе.

Мы скрепили наш союз крепким рукопожатием и отправились на объекты.

Перед визитом к Пятигорцу я внимательно изучил всю документацию. Это помогло мне заметить на месте несколько отступлений от проекта.

Григорий Филимонович тут же давал указания об исправлении. На одном из строящихся домов я обратил внимание на беспокойное поведение прораба, когда его спросили, как выполнена конструкция перекрытия. Попросил вскрыть небольшой участок, и, действительно, обнаружилось отсутствие рулонной изоляции. Это было серьезное нарушение. Оно привело бы к постоянной сырости в помещениях. Выяснилось, что несколько десятков рулонов дефицитного пергамина, предназначенного для устройства изоляции, просто-напросто украли. Прораба отстранили от работы. После этого случая меня стали побаиваться бракоделы и жулики.

В тот день мы объехали с десяток строящихся объектов, а потом отправились на мебельный комбинат. Где изготавливались оконные и дверные блоки. Комбинат находился у края начинающейся тайги. Начальник комбината, Манаенко, худощавый, совершенно седой, хотя далеко не старый человек, провел нас по цехам. Мы увидели, как изготавливается мебель по специальным заказам. Я был поражен художественной фантазией, тонкостью вкуса и безукоризненным исполнением. Обращал на себя внимание необычный вид поверхности. Позже, в кабинете начальника я увидел множество наград, дипломов и грамот, присужденных комбинату. Как оказалось, его мебель украшает некоторые помещения Московского Кремля и других правительственных зданий.

Манаенко был основателем комбината, его главным художником и конструктором. Собственноручно разрабатывал эскизы оригинальной мебели и технологию изготовления, сам подбирал сорта и разновидности древесины, составлял цветовые сочетания. Потомственный краснодеревщик, он был душой производства, обладал тонким вкусом, чувствовал малейшие оттенки свойств древесины и умел использовать их с наибольшим эффектом. Здесь, в этой глуши он, как и многие, оказался в результате репрессий тридцатых годов. После осмотра производства нас пригласили обедать. Мы прошли в небольшое помещение, отделенное легкой перегородкой от общего зала рабочей столовой. Обед из трех блюд со свежими овощами в этом неплодородном крае показался почти царским. Я удивился еще больше, увидев, что рабочие в общем зале получали такой же обед. Оказалось, что при комбинате есть подсобное хозяйство, и жители этого маленького поселка не знали перебоев ни с мясом, ни с овощами. Не входил в общее меню столовой только напиток в глиняном кувшине, на вкус напоминавший брагу. Особенным успехом он пользовался у нашего возницы.

В приятной беседе с хозяином время незаметно подошло к вечеру. Надо было возвращаться домой. Вставая из-за стола, я почувствовал неуверенность в ногах, хотя выпил совсем немного. Напиток оказался довольно хмельным. На улице пуржило. Мы сели в сани, подтянули плед, чтобы ветер со снегом не так бил в лицо. Возница подстегнул лошадь, и она помчалась галопом. Снег слепил глаза, и впереди ничего не было видно. Мы с Григорием Филимоновичем укрылись с головой. Он начал дремать, бормоча что-то непонятное. Пришлось держать его, чтобы не выпал из саней на поворотах.

Только я подумал об искусстве нашего возницы, как на очередном повороте сани опрокинулись, и мы полетели кувырком в овраг. Я ушел в сугроб головой. Когда выбрался на поверхность, ни Пятигорца, ни возницы поблизости не было видно. Только приглядевшись, увидел метрах в пяти торчащие из сугроба ноги. По щеголеватым унтам узнал Пятигорца. Сначала испугался, думал он сильно ушибся, но разгреб снег и был немало удивлен, Григорий Филимонович продолжал спать, сладко посапывая, как будто ничего не произошло. Пришлось его основательно потормошить, прежде чем он окончательно проснулся. Мы вместе откопали возницу. Он совсем не держался на ногах. С трудом доволокли его до саней. Дальше за возницу был сам Пятигорец. Эта поездка окончательно примирила и даже сдружила нас. Каждый раз при воспоминании о совместном «полете» мы не могли удержаться от смеха.

Индивидуальное строительство на территории города доставляло мне немало хлопот. Строить разрешалось только по типовым проектам, с соблюдением проектных размеров и технических условий. Большинство застройщиков слабо разбиралось в проектной документации. У каждого возникала масса вопросов, требовалась постоянная помощь, и это отнимало уйму времени. Строительные участки находились в разных концах, и добираться до них из-за бездорожья можно было только верхом. И потому почти ежедневно с утра я шел на конный двор, где уже оседланной дожидалась меня Кланька.

Как правило, в строительстве дома участвовали и взрослые, и дети. На каждом участке на треноге висел чайник, к которому время от времени прикладывалась вся семья. По наивности я думал, что в чайнике вода или квас, но оказалось — самогон. Каждая семья старалась угостить меня стаканчиком самогона, хотя многие уже знали, что я почти не пью. И все же однажды я не устоял.

Дождливый день подходил к концу, когда я добрался до отдаленного участка. Чтобы согреться, согласился выпить полстакана самогона. Когда хотел сесть в седло и ехать домой, обычно смирная Кланька взбрыкнула, и я полетел в грязь. Она не стала дожидаться, пока я приведу себя в порядок, и отправилась восвояси.

На мои просьбы остановиться, принципиальная Кланька не реагировала, дождь продолжал лить. На сапоги налипло столько глины, что я уже не в состоянии был догнать лошадь, выбился из сил и отстал.

Только под утро, весь вымокший и перемазанный глиной, едва волоча ноги, добрался я до дома. На мое счастье, в этот ранний час никто не увидел, в каком виде возвращался домой архитектор города... Кланька, преподав мне урок нравственности, сама вполне благополучно вернулась в конюшню.

На строительстве Парка культуры заканчивалось сооружение танцевальной веранды. В один из выходных решили провести общий воскресник. Со всех шахт и учреждений прибыло много людей. Часть из них на грузовиках отправили в тайгу за саженцами, остальные копали ямки. Место для каждого деревца было заранее обозначено колышком, согласно проекту.

В этот день посадили тысячу двести деревьев разных пород. Почти все они, вопреки прогнозам скептиков, прижились. В этом была заслуга нашего агронома Василия Ивановича, исключительно трудолюбивого человека, влюбленного в свою профессию. Он ухаживал за каждым деревцем, как за ребенком. Его, жителя Западной Украины, сослали сюда после присоединения в 1940 году. Василий Иванович был замечательным специалистом, умел без лабораторного анализа на вкус безошибочно определять состав почвы. Степень его квалификации характеризует следующий случай.

Нам, работникам исполкома, выделили участки земли под картофель (в ту пору стоимость ведра картошки на рынке равнялась примерно моей трехдневной зарплате. Я жил один, питался в столовой, временем свободным практически не располагал, а потому хотел отказаться от выделенного участка. Но Василий Иванович уговорил меня и вызвался даже помочь вырастить хороший урожай. Вдвоем мы быстро вспахали нашу небольшую полоску. Василий Иванович приготовил состав удобрения, а потом, в процессе созревания картофеля, изменял его при подкормке.

Когда ботва зазеленела, моя полоска стала отличаться от соседних своей... хилостью. На других ботва пышно разрослась. Сотрудники стали надо мной слегка подтрунивать. Я пожалел, что ввязался в это дело.

Наступила осень. Пришла пора собирать урожай. Мы вооружились лопатами. Я захватил мешок, а Василий Иванович ведро и какой-то сверток. Узнав, что это мешки, я засмеялся и сказал, что нам и одного моего мешка будет много. Таким мизерным представлялся мне наш урожай.

На соседних полосках шла оживленная работа, но итог был более чем скромным. На могучих стеблях, вытащенных из земли, виднелось по несколько мелких картофелин, а кое-где вовсе было пусто. Наш приход вызвал оживление. Всем хотелось узнать, каким же будет урожай у нас, если у них такой хилый... Выкопать первый куст Василий Иванович предоставил мне. Я погрузил лопату в мягкий грунт и выворотил большой ком земли, скрепленный разветвленным корневищем. Он весь оказался усыпанным крупными картофелинами. Все ахнули. С нашей полоски мы собрали примерно втрое больше картофеля по сравнению с другими. Такой урожай для здешних мест был невиданным.

Кроме своих должностных обязанностей, мне приходилось заниматься проектированием. Городу нужны были стадион, бассейн и многие другие общественные сооружения. Рассчитывать на областные проектные организации было бесполезно.

Следующим на очереди был стадион. Я с увлечением взялся за эту не простую, но интересную работу, хотя на проектирование оставались только вечерние и ночные часы. Работа над проектом заняла более трех месяцев. Построен стадион был уже после моего отъезда.

Также по моему проекту был сооружен обелиск погибшим шахтерам, вместо изрядно поржавевшего железного памятника.

Часто ко мне обращались руководители различных организаций с просьбой помочь в проектировании пристроек, реконструкций и даже новых производственных объектов.

Однажды, по просьбе начальника строительства Губахинского химического комбината пришлось потратить почти месяц на разбивку в тайге участков под строительство нового рабочего поселка.

На одной из шахт я познакомился с Виктором Ивановичем Злыдневым. Мое внимание привлек контраст между его интеллигентным лицом и большими, грубыми руками с опухшими, изуродованными пальцами. По ним словно били молотком или защемляли дверью. Пальцы плохо двигались, и ему стоило большого труда свернуть цигарку и зажечь спичку. Смотреть на его изуродованные руки было неприятно. Лицо его, наоборот, было красивым. В серых глазах светился ум. Виктор Иванович, коренной петербуржец, был инженером-электриком по образованию. Здесь, как и многие другие, находился на положении ссыльного. На мой вопрос, что у него с пальцами, сказал, что отморозил. Я заметил, что эта тема для него неприятна, и не стал больше расспрашивать. Мы подружились. Он оказался очень порядочным человеком и верным другом. Я договорился с Пятигорцем и, с согласия начальника шахты, где Виктор Иванович работал простым крепильщиком, он был переведен в стройконтору на должность мастера, а месяцев через пять-шесть стал начальником участка. Пятигорцу он также пришелся по душе.

27. Лида

Как-то вечером не работалось, и я заглянул во Дворец культуры. Шли танцы под баян. Многие танцевали в телогрейках и шапках. Парни в кирзовых сапогах с завернутыми по моде голенищами. Танцевали, не вынимая папиросу изо рта. Это считалось хорошим тоном. В воздухе стоял табачный дым, приправленный матом. Сквернословие здесь было неотъемлемой частью лексикона и никого не смущало. Мое внимание привлекла незнакомая девушка. Она была стройна, очень симпатична и держалась с достоинством. Баянист, лихой парень с чубом, видимо, был ее постоянным партнером. С ним она танцевала, когда он откладывал баян и ставил пластинку. Когда же он играл на баяне, она танцевала с подружкой. Другие парни, видимо, получали отказ. Баянист заиграл танго. Я подошел к девушке и с легким поклоном пригласил ее. Необычная для здешних мест форма приглашения слегка смутила ее. Но она быстро справилась со смущением и согласилась. Баянисту это явно не понравилось. Парень отложил баян, завел пластинку с быстрым танцем и, закурив «Беломор», в развалку подошел к нам. Недобро взглянул на меня, бесцеремонно взял девушку за руку и потянул к себе. Девушка высвободила руку и оттолкнула его со словами:

— Я тебе уже говорила, что с папиросой в зубах девушку не приглашают. И вообще пока не научишься прилично вести себя, ко мне не подходи.

Я думал, что парень от этих слов распалится еще больше, но, как ни странно, он, еще раз зло взглянув на меня, отошел в сторону. Лида, так звали девушку, предложила погулять, и мы незаметно покинули зал. Долго бродили по пустынным, почти не освещенным улицам.

В Половинку она попала маленькой девочкой. Мать и четверо ее сестер и братьев привезли сюда с Украины вместе с другими женщинами и детьми во время массовых репрессий. О своем отце они с тех пор ничего не знали. Брать с собой домашний скарб не разрешили. Ехали, не зная куда.

Привезли на пустое место. Выгрузили на снег. Кругом сугробы. Дети ревут. Дали лопаты: «Ройте землянки, другого жилья пока не будет»...

— Сколько горя хлебнули, словами не передать, — сказала мне Лида.

Заболел и умер ее старший брат. Мать и старшая сестра работали на шахте. Самым счастливым стал день, когда из землянки они перебрались в маленькую комнату в бараке. Лида окончила семилетку и отправилась в Кизел учиться на фельдшера. После окончания вернулась домой и стала работатп заведующей здравпунктом на шахте. Две другие сестры образования не получили: надо было кормить семью. Мать часто хворала и умерла, не дожив и до пятидесяти лет. Лида нигде, кроме Кизела, не бывала. Никогда не видела многих фруктов. Когда я упоминал о винограде, персиках, бананах, она спрашивала: «А что это такое?»

Мы с Лидой стали часто встречаться. Оказалось, что Виктор Иванович раньше, до встречи со мной, работал с Лидой на одной шахте. Иногда мы втроем ходили в кино. Но чаще собирались у меня.

Пили чай, слушали рассказы Виктора Ивановича о городе на Неве.

Виктор Иванович не скрывал от меня, что ему очень нравилась Лида, и обижался, когда я говорил, что не буду в обиде, если она предпочтет его мне. Лида, видимо, чувствовала, что нравится Виктору Ивановичу и не прочь была пококетничать с ним. Позже, когда я уже уехал из Половинки, из Лидиного письма узнал, что Виктор Иванович по окончании срока ссылки, пришел проститься и только тогда признался, что был влюблен в нее.

Творческая проектная работа, претворяемая в жизнь, увлекала меня. Виктор Иванович и Лида скрашивали мое одиночество. И все же мысли о возвращении в Москву не покидали меня.

Во время одной из поездок в Пермь мне удалось попасть на прием к начальнику областного Управления МВД. Я рассказал ему о своем положении, о том, что при демобилизации ни о какой ссылке в отношении меня упоминаний не было. Почему же мне не выдают на руки паспорт, и я не могу вернуться домой, откуда был призван в Красную Армию? Генерал пообещал разобраться и сказал, что в ближайшее время я получу ответ. Обнадеженным, вернулся в Половинку. Но шли месяцы, а ответа не было. Между тем в городе произошло то ужасное событие, о котором я уже упоминал раньше.

Оно повлияло и на мою судьбу.

Осенней ночью был зверски убит прокурор города Григорий Иванович. Справедливый, честный человек, он за сравнительно небольшое время, что работал в городе, снискал уважение и любовь жителей (думаю, что такое с прокурорами бывало тогда крайне редко). Он смело вступил в борьбу с местными высокопоставленными чиновниками и за это поплатился жизнью. Вот как это произошло.

Григорий Иванович с женой был приглашен на свадьбу одного из работников горисполкома. Накануне он выехал на дальнюю шахту, находился там более суток и приехал с опозданием. Его жена пришла раньше. Много пила, а потом куда-то исчезла.

В городе все знали, что особой нравственностью она не отличалась, осуждали ее и жалели Григория Ивановича. Работала она заведующей продуктовой палаткой. Не раз знакомые предупреждали прокурора, что его жена путается с парнем из спецкомендатуры. Но Григорий Иванович и слышать об этом не хотел. Он приехал на свадьбу усталым и голодным. Ему тут же налили «штрафную» чарку водки. Обычно непьющий, он отказался, но его начали уговаривать выпить за счастье молодых. Он выпил чарку, с непривычки немного захмелел, и его начало клонить ко сну. Признался, что сутки не спал. Ему не стали мешать, решили: пусть отдохнет. К середине ночи, когда гости начали расходиться, и мы с Лидой тоже собрались уходить, решили взять с собой и Григория Ивановича, но не нашли его. Оказалось, что какой-то «доброжелатель» разбудил его и сказал: «Пока ты здесь спишь, твою жену хахаль из спецкомендатуры к себе в балок повел...»

Видели, как Григорий Иванович тут же поднялся и вышел на улицу. Он, видимо, знал, где живет этот охотник до чужих жен, и направился прямо к нему. Соседи были разбужены громким стуком и видели, как Григорий Иванович стучал в дверь. А потом дверь приоткрылась и прозвучали выстрелы. Прокурор упал. Когда собрались люди, он был уже мертв.

Следствие вел бывший прокурор Половинки. Убийца не предстал перед судом. Следствие квалифицировало его действия как вынужденные, в целях самообороны. Убийца якобы принял прокурора за грабителя...

Этой версии мало кто поверил. Было ясно, что Григорий Иванович попал в ловушку, ловко подстроенную против него. Капкан ставили профессионалы власти насильников. И разработка, и исполнение — все их, фирменное, без осечек...

Хоронили Григория Ивановича жители не только города, но и дальних поселков. Женщины плакали.

Для меня гибель Григория Ивановича была большим горем. Мы были друзьями, а кроме того, его смерть лишила меня опоры в работе, которая теперь стала далеко не безопасной. Особенно после того как я попытался в разговорах с очевидцами поставить под сомнение результаты расследования этого убийства. Мне показалось, что я тоже взят «на прицел».

Как-то зашел Виктор Иванович. Он был явно расстроен. Под большим секретом поведал, что его вызывали в спецкомендатуру и обязали следить за мной и докладывать о всех моих делах и разговорах. Пригрозили расправой в случае неповиновения. Почти одновременно такое же «задание» получила и Лида, а когда она с возмущением отказалась, ей угрожали, что загонят в шахту на самую тяжелую работу. Она пришла ко мне заплаканная и, как и Виктор Иванович, обо всем рассказала. Теперь я знал, во-первых, откуда ждать беды, а во-вторых, что у меня есть по крайней мере дьа верных друга, а это тоже что-нибудь да значило.

Между тем на работе у меня назревали осложнения с «удельным князем» — управляющим угольным трестом, лауреатом Сталинской премии Петюшкиным: я отказался подписать акты приемки нескольких недостроенных домов. Петюшкину акты были нужны, чтобы рапортовать об обеспечении шахтеров благоустроенным жильем, хотя в некоторых домах были только стены, а строительство других вообще было законсервировано.

Петюшкин вызвал меня в свой кабинет. Поговаривали, что в задней стене этого кабинета была дверь, замаскированная под книжный шкаф. Дверь вела в просторный будуар с зеркалами и роскошной, из карельской березы, двуспальной кроватью. Ходили слухи, что в этот будуар агенты «по снабжению» доставляли Петюшкину молоденьких девушек. Удостоенные этой «чести» одаривались богатым продовольственным пайком или обещанием хорошей, легкой работы. Но каждую предупреждали, чтобы держала язык за зубами, если не хочет стать жертвой несчастного случая в шахте.

Внешне Петюшкин выглядел, как теперь говорят, респектабельно. Его грузное тело покоилось в удобном кресле. На нем был полувоенный френч защитного цвета, такого же фасона, как у Сталина на большом портрете над потайной дверью. Над застегнутым воротником управляющего нависали жирные складки. Толстые лоснящиеся щеки зажали с обеих сторон маленький нос, из-за чего, очевидно, Петюшкин все время громко сопел. Щеки наплыли и на глаза, оставив лишь две узкие щелки

Не отвечая на мое «здравствуйте», он просопел:

— Ты что же это себе позволяешь? Запомни, хозяин здесь я!

И ты будешь делать так, как нужно мне. Иди, и чтоб акты приемки домов были сегодня же подписаны.

Заметив, что я хочу возразить, тут же добавил:

— Впрочем, можешь не подписывать, обойдемся без тебя.

И, действительно, акты приемки подписали все члены комиссии, а вместо моей подписи стояла подпись заместителя председателя горисполкома.

Тучи сгущались. Главная моя поддержка и опора — Николай Иванович Типикин не сработался с первым секретарем горкома, и его перевели в другой город.

Здесь, в Половинке, где проживали в основном бесправные ссыльные, Петюшкин был полновластным наместником. В его руках оказалось снабжение населения продовольственными и всеми другими товарами первой необходимости. Благодаря этому мощному — особенно для послевоенного голодного времени — рычагу в зависимости от него оказались все основные оплоты власти — горсовет, прокуратура, спецкомендатура и даже горком партии. Одних подкупали щедрыми подачками, других устраняли под разными предлогами. Было несколько странных несчастных случаев в шахтах: одному упал на голову кусок породы, другого нашли мертвым в заброшенной подземной выработке. Вся корреспонденция и местная печать находились под строгим контролем. В центр шли только победные рапорты об успехах и достижениях. Из центра сюда — награды начальству и пожелания еще больших успехов трудящимся; это ссыльным женам и детям тех, кто был расстрелян или раскулачен в тридцатые годы. Несмотря на строгую цензуру, кое-что все же просачивалось. Чтобы не переполнялась чаща терпения — сменили прокурора. Вновь присланного молодого прокурора Петюшкин попытался подчинить сначала лаской, потом посулами, а там уж анонимными угрозами. Не вышло. А люди поверили новому прокурору. Стали приходить к нему со своими обидами и жалобами на притеснения и издевательства местных воротил. А те в свою очередь не могли простить прокурору, что он рьяно вступался за обворованных, оболганных, прижатых к стенке. Он вскрыл нарушения и подлоги, фальшивые рапорты, махинации с продовольственными товарами, уходящими на сторону, минуя магазины и шахтерские столовые. Обнаружились приписки к выполнению плана угледобычи. Стали известны и «амурные» дела управляющего, а в общем-то, его постоянные паскудства.

Думая, что сможет вывести на чистую воду высокопоставленную банду, Григорий Иванович подписал сам свой смертный приговор.

Однажды вечером ко мне в кабинет зашел новый заведующий коммунальным хозяйством. Под большим секретом он сообщил, что составляется список для отправки на строительство каких-то объектов на островах в Заполярье и что в этот список включен и я... Перспектива остаться там навсегда — меня не устраивала.

Надо было принимать какое-то решение. Отправка могла произойти внезапно, без предупреждения. Такая практика была мне уже хорошо знакома...

Здесь, в Половинке, не осталось никого, кто мог бы меня отстоять. И я решил в тот же вечер выехать в Москву.

Повидался с Виктором Ивановичем. Рассказал ему обо всем. Попросил завтра вечером зайти ко мне и, не застав меня дома, утром следующего дня сообщить в спецкомендатуру о моем исчезновении.

Виктор Иванович сначала наотрез отказался, и мне стоило большого труда убедить его это сделать. Ведь в противном случае ему грозит расправа, а о моем отъезде они все равно узнают. Донесут другие. Я же за это время успею уехать далеко. Виктор Иванович ушел, а я ждал Лиду, и не знал, как сказать ей о принятом решении. Она пришла и сначала не поверила мне, думала, что это шутка. Потом разрыдалась, и ничто не могло ее успокоить. Может быть, не стоило говорить ей правду...

Я не вписался в круг половинковской партийно-блатной элиты и потому должен был или подчиниться, или подлежал уничтожению вслед за прокурором.

Смертельную опасность я научился чуять безошибочно и загодя, а посему снова решил бежать, в пятый раз, но теперь уже от «наших».

28. Снова в побеге

Поезд из Молотова на Москву прибывал в Поливинку в полночь. Стоянка — одна минута. Я знал, что станция была под постоянным надзором спецкомендатуры, и меня могут задержать при посадке. Билеты на поезд продавали только по разрешению комендатуры или по командировочному удостоверению.

Решил ехать без билета. В подвале дома нашелся кусок латунной трубки и трехгранный напильник. Несколько ударов молотка и «трехгранка» — ключ для вагонных дверей — готова.

С наступлением темноты я вышел из дома. Вещей с собой никаких не взял, чтобы руки были свободны. Станцию обошел стороной и спрятался за штабелем шпал.

Темная осенняя ночь помогала оставаться незамеченным. Накрапывал дождь. По пустынной платформе прохаживался человек, другой время от времени выглядывал из приоткрытых дверей станционного барака. Спецкомендатура блюла службу.

Но вот вдали засветились огни поезда. Как только он поравнялся со мной, я побежал под его прикрытием к станции.

После минутной стоянки поезд снова тронулся, я вскочил на подножку предпоследнего вагона, с противоположной от платформы стороны.

Состав набирал скорость. От холодных поручней руки, отмороженные еще в фронтовую зиму 42-го, сразу закостенели. Поток встречного ветра продувал насквозь.

Долго не решался открыть дверь в тамбур своим ключом. А когда окончательно продрог и решился, то сначала не мог разжать пальцы. Потом никак не удавалось достать из кармана ключ. Отогревая руки, чуть не сорвался с подножки. После долгих усилий наконец открыл дверь и вошел в тамбур. Не успел отогреться, снова пришлось спуститься на подножку. Поезд подходил к станции. Так повторялось в течение ночи несколько раз.

Утром поезд остановился на большой станции. Я кинулся к вокзальной кассе и успел взять билет до Москвы. Почти всю оставшуюся дорогу продремал на верхней полке. Перед глазами стояло заплаканное лицо Лиды, а в памяти звучала ее просьба, повторенная много раз: «Не уезжай!»...

Шли вторые сутки как я покинул Половинку, и чем меньше оставалось до Москвы, тем тревожнее становилось на сердце. О моем отъезде уже, вероятно, знают. Могли сообщить по линии. Не исключено, что уже поджидают, ищут как преступника, бежавшего из тюрьмы, хотя я не был ни заключенным, ни репрессированным, ни даже ссыльным.

В районе станции Москва-Сортировочцая состав замедлил ход. Я вышел в тамбур, открыл дверь своей трехгранкой и благополучно приземлился на московской земле. Сперва на трамвае, а затем на метро, доехал до Маяковской и пешком отправился в Большой Каретный переулок к тетке Вере, родной сестре мамы. Ехать домой в Кунцево было рискованно и, как потом выяснилось, опасения были не напрасны. Там, у дома, дежурили двое в штатском.

В Москве я надеялся добиться приема у высокого руководства, но не учел при этом, что без паспорта меня никуда не пустят. Пока, для безопасности, родственники отправили меня на дачу в Манихино.

Октябрь в тот год под Москвой был мягким. Стояли погожие дни «бабьего лета», но к концу месяца погода испортилась. В летней даче стало холодно, я перебрался опять в Москву и поселился у знакомых в Курбатовском переулке.

За это время родители отправили несколько писем Сталину, Швернику, в Президиум Верховного Совета и Министерство внутренних дел. Как нетрудно догадаться, ни на одно письмо им так и не ответили. Стало ясно, справедливости не дождаться.

Тогда я решил изменить фамилию, уехать куда-нибудь в глушь, где нужна рабочая сила и не очень интересуются подлинностью документов.

Удалось найти человека, который за деньги достал мне паспорт с украинской фамилией и редко встречающимся именем Никон.

В паспорт он вклеил мою фотокарточку.

Перед отъездом из Москвы меня навестила тетя Вера. Уже поздно вечером я пошел проводить ее до автобусной остановки. Когда выходили из дома мне показалось, что кто-то быстро поднялся по лестнице и остановился на верхней площадке.

На автобусной остановке за нами встал в очередь человек в кожаной кепочке. Он показался мне подозрительным. Подошел автобус, забрал всех пассажиров. Тип в кепочке остался и сразу отошел в сторону. Сомнений не было, меня засекли. Значит, слежка была и за родственниками. А как потом выяснилось, чуть ли не за всеми знакомыми.

Ускоряя шаг, я пошел прочь от остановки. Пересек безлюдную в этот поздний час Тишинскую площадь. По стуку торопливых шагов понял, что преследователь едва поспевал за мной. Я побежал, и, похоже, мне удалось оторваться от него. Я быстро свернул за угол дома, а мой преследователь, как в плохом детективе, проскочил мимо. Двор оказался проходным. Я вышел на Грузинскую улицу. Оставалось пройти еще с десяток метров — и я дома. Оглянулся — сзади никого. Впереди на трамвайной остановке стояли несколько запоздавших прохожих. От них отделились двое и пошли мне навстречу. Один, широкогрудый, плечистый, загородил дорогу и, пока я пытался обойти его, откуда-то появился третий. Они вплотную обступили меня, и широкогрудый негромко произнес:

— Уголовный розыск. Предъявите документы.

Я хотел достать из кармана паспорт, но почувствовал, как в бок уперся ствол пистолета. Ребята были хорошо натренированы. Меня мгновенно прощупали. Из карманов извлечено все, что в них находилось. Операция длилась считанные секунды...

— Вы подозреваетесь в убийстве. Вам придется проехать с нами! Это было предлогом для задержания. Тут же подкатила машина, и я оказался на заднем сиденьи между двумя оперативниками. Третий сел рядом с шофером. Недолгий путь по ночной Москве — и мы въехали в ворота дома номер 38 по улице Петровка.

Небольшая, совершенно пустая камера без окон. Бетонный пол. Ни стола, ни скамейки. Часа через полтора щелкнул замок, и меня повели вверх по лестнице. В кабинете — трое в штатском. Один сидел за столом, двое стояли рядом. Некоторое время все трое меня молча рассматривали, потом предложили сесть. Тот, что сидел, взял лист бумаги.

— Фамилия, имя, отчество, год и место рождения?

Я назвал паспортные данные, все еще надеясь, что мое задержание — случайность. Допрашивающий ухмыльнулся и не стал записывать. Все трое переглянулись.

— А вы уверены, что это ваша фамилия?

Я не успел ответить. Зазвонил телефон. Трубку снял один из стоящих рядом и тут же передал ее тому, кто сидел за столом.

— Так точно, товарищ генерал... Нет, еще не назвался... Слушаюсь, товарищ генерал...

Я понял: дальнейшая игра бессмысленна и назвал настоящую фамилию.

Позже я узнал, что постановление на мой арест утвердил собственноручной подписью сам министр Государственной безопасности СССР генерал-полковник Абакумов!

— Откуда у вас этот паспорт?

— Купил на Тишинском рынке.

Последовали вопросы: у кого? когда? при каких обстоятельствах? с какой целью? Я рассказал о действительной причине отъезда из Половинки и о том, для чего мне нужен был паспорт. На вопрос: как выглядел человек, продавший вам паспорт?, описал внешность того типа, который выследил меня и преследовал от автобусной остановки. Позже выяснилось, что паспорт принадлежал женщине с украинской фамилией. Ее имя Нина переделали на Никон.

Продержали меня на Петровке недолго — всего несколько дней. Ночной переезд в закрытом фургоне, и вот меня уже вводят в большое мрачное здание. Сильный запах карболки. Ею пропахло все: и машинка, которой меня остригли наголо, и помещение, где сняли отпечатки пальцев и сфотографировали в фас и профиль, и полотенце, и тюремное белье. Карболкой пахли надзиратели. Даже вода в душевой, казалось, пахла той же карболкой.

Этот запах напоминал мне что-то из давнего прошлого... Вспомнил. Так пахла куртка отца, когда он вернулся домой, просидев полгода в Бутырской тюрьме. Ему тогда повезло. Берия, только занявший место смещенного наркома внутренних дел Ежова, еще не успел развернуться. Несколько явно абсурдных дел по 58-й статье попали в Московский городской суд, и невиновные были оправданы.

В это число попал и мой отец. Видимо, имело значение и то, что он отказался подписать протоколы следствия с нелепыми обвинениями.

Отец рассказывал, что однажды его привезли на допрос на Лубянку, и там следователь сказал ему:

— Если не будешь подписывать протоколы, отправим тебя в Лефортово. Там все подпишешь. А что касается свидетелей, то вон по улице люди ходят, — и он показал рукой в окно, — любого из них приглашу, он и будет свидетелем против тебя...

В какую же тюрьму угодил я?.. Судя по запаху карболки — Бутырка. Впрочем, наверное, и в других тюрьмах «Шипром» не пахнет.

Сначала меня поместили одного в сравнительно просторную камеру с лежаком, убирающимся в стену на день. На зарешеченном окне снаружи «намордник». Виден только кусочек серого осеннего неба. Под потолком не выключенная электрическая лампочка. В дверях, окованных железом, «глазок» для наблюдения за заключенным, и откидывающийся люк для просовывания миски с едой.

На завтрак дали жиденькую пшенную кашу, кусок черного хлеба. Потом черпак чаю, в ту же опорожненную миску.

Опять вспомнил рассказ отца о Бутырке. Битком набитая людьми камера, выносная «параша». А здесь — фаянсовый унитаз, соединенный с водопроводом и канализацией. Комфорт... Значит, мне досталась тюрьма «повышенной категории», с удобствами.

Первые дни немного мешал звук мощного двигателя, расположенного где-то поблизости, настолько мощного, что он перекрывал все остальные звуки. Обычно двигатель работал в вечерние часы. Но к этому я скоро привык.

Шли дни. Обо мне словно забыли. Думать о том, что меня ожидает, не хотелось. Это было непредсказуемо и потому бессмысленно. Еще в Бадене, под Веной, в сорок пятом, я познакомился с ведомством Абакумова. Тогда меня хотели убрать как нежелательного свидетеля. Теперь я был снова в его власти, и можно было ожидать всего. Тревога усиливалась одиночеством. Но однажды дверь в камеру открылась и ко мне ввели мужчину средних лет в военном френче со споротыми погонами. Следствие по его делу закончилось, и он ожидал трибунала. Его обвиняли в передаче секретных сведений иностранной разведке. А произошло это, по его рассказу, так: по окончании войны он был назначен начальником военного аэродрома на территории Германии. Связался с женщиной. Она оказалась шпионкой. Его скомпрометировали. Боясь наказания, согласился передать секретные сведения. Был уличен. Во всем чистосердечно признался и теперь надеялся на снисхождение. Первым моим вопросом был:

— В какой тюрьме мы находимся?

— В Лефортовской... — ответил он.

29. Тюрьма в Лефортове

Итак, это была тюрьма, которой лубянский следователь пугал моего отца. Тюрьма, где официально разрешалось применение пыток!

Первый допрос. Следователь — капитан лет тридцати пяти. Лицом немного напоминал известного киноактера Кадочникова. Правильная речь. Спокойней ровный голос. В общем, ничего угрожающего. Он задавал вопросы, я отвечал. Писал он быстро, ровным почерком. Каждую написанную страницу давал прочесть и подписать. Изложение было грамотным, без искажений и предвзятости. Незначительные неточности тут же исправлялись. С первого допроса я ушел ободренным. Слово «Лефортово» уже не казалось столь зловещим.

Допросы происходили ежедневно, кроме воскресенья. Путь до следовательского кабинета был довольно длинным. Надзиратель шел рядом, одной рукой сжав мою руку выше локтя, а другой подавал сигналы, щелкая пальцами. Так он предупреждал встречных. Заключенным встречаться лицом к лицу не полагалось — либо загоняли в нишу, либо поворачивали лицом к стене.

Двери камер выходили на галерею. Между собой противоположные галереи соединялись переходными мостиками, почти как в московском ГУМе, а между этажами — металлические трапы, как на многопалубном корабле. Пространство между галереями было затянуто стальной сеткой — это чтобы нельзя было броситься вниз и разбиться насмерть. Вот такая забота о подследственных.

С каждым днем чувство голода усиливалось. Для получения передач из дома требовалось разрешение следователя. На мою просьбу он неопределенно ответил:

— Посмотрим на поведение.

Пока допросы проходили гладко. Но, как ни странно, то, что касалось половинковской номенклатурной банды, расправившейся с прокурором и вынудившей меня приехать в Москву, следователя почти не интересовало. Значительно больший интерес он проявил к обстоятельствам моего пленения. Я подробно рассказал ему, как меня включили в разведгруппу, как готовили для заброски в тыл к немцам, как сорвалось наступление, и наши армии оказались в окружении без боеприпасов и горючего. Рассказал о неудавшихся попытках прорваться, о ранении. О том, как оказался в плену и совершил побег.

Когда следователь дал мне прочесть написанное, я увидел, что многое в протокол допроса не вошло, хотя, на мой взгляд, имело принципиальное значение.

Ни слова не упоминалось о харьковском окружении, будто его не было вовсе. Все было сведено к тому, что я «добровольно сдался в плен».

Я отказался все это подписывать, капитан начал кричать, назвал меня изменником Родины и сказал, что здесь он решает, что и как писать. Предложил подумать, а сам ушел, оставив меня с надзирателем. Отсутствовал он довольно долго, а когда вернулся и узнал, что я не изменил своего решения, сказал:

— Ну что ж, не хочешь подписывать сейчас, подпишешь потом... Мы еще вернемся к этому. Рассказывай, что было дальше.

Мой рассказ о том, как пробирался в Сумы на конспиративную базу, как наткнулся на карателей и едва не был расстрелян, как был арестован жандармерией и бежал, встретился с подпольщиками, снова был схвачен и снова бежал — не вызвал заметного внимания.

Следователь часто прерывал меня, заявляя, что к существу дела это не относится. Отпустил он меня лишь под утро.

Едва я лег и заснул, тут же объявили подъем. Весь день меня клонило ко сну. Сильнее давала себя знать слабость от недоедания. Но стоило задремать, сидя на скамейке, как раздался стук в дверь и крик надзирателя: «Не спать!» После ужина меня на допрос не вызвали. С трудом дождался я отбоя и сразу уснул. Но вскоре меня уже тормошил надзиратель. Снова переход по галереям, мостикам и трапам. Снова вопрос следователя:

— Надумал?

— Нет, подписывать не буду.

— Хорошо, рассказывай дальше. — И снова допрос до утра.

Привстать с табуретки и хоть немного размять задеревеневшие мышцы не разрешалось. Сам следователь вставал, прохаживался по кабинету, курил, пил чай, выходил, оставляя меня с надзирателем или другим следователем.

Так тянулось из ночи в ночь. В следственные протоколы включались только те моменты моей военной биографии, с помощью которых следователь рассчитывал представить меня изменником Родины. Делал он это часто в ущерб, логике и здравому смыслу. Так, например, он не указал, что в Эссене я оказался не случайно, а выполняя задание нашей разведки.

Любому, кто хоть немного знал обстановку в Германии тех лет, было ясно, что, свободно владея немецким языком, я мог бы при желании совсем иначе распорядиться своей судьбой. Мог бы оказаться в зажиточном крестьянском хозяйстве, обеспечив себе почти свободную сытую жизнь, вместо существования за колючей проволокой концлагеря в Эссене, ставшем для многих местом гибели от бомбежек, голода, зверств гестапо и охраны.

Этот должно было быть ясно и следователю... Но ему, как и людям его толка, трудно было поверить в поступки, на которые сами они не способны. Мой следователь не мог себе представить, что, находясь в немецком лагере и владея немецким языком, я скрывал это, чтобы не стать переводчиком, добровольно отказался от лагерных благ.

Следователь преднамеренно умалчивал о моей деятельности на заводах Круппа, и в этом была своя логика: в противном случае все его старания изобразить меня изменником и предателем выглядели бы явным абсурдом.

Пытка лишением сна продолжалась. Яркий свет лампы в камере, казалось, сверлил мозг. Знакомая до мелочи, до пятнышка на стене обстановка, еженощно повторяющийся путь к следователю — раздражали. Трудно стало сосредотачиваться. Читая протоколы, я терял ход мысли. Иногда мне начинало казаться, что рассудок покидает меня.

Видно, следователь это почувствовал и дал передышку. Ему, как коту, интереснее было играть с еще живой мышью. Я отсыпался не только ночью, но и днем, стоя, и на ходу на вечерней прогулке. Но тут особенно остро начал ощущаться голод. Получать передачи из дома мне так и не разрешили. Все мои мысли теперь сконцентрировались на еде, как тогда по пути в Сумы или в фашистских лагерях. Начались вкусовые галлюцинации. То совершенно отчетливо чувствовался запах домашних пирогов, то пшенной каши, которую в детстве не любил, а теперь нещадно корил себя и мысленно подсчитывал сколько набралось бы полных мисок не съеденной каши. Но больше всего мечталось о черном сухарике. Он виделся во сне и наяву и казался дороже любых пирожных.

Чтобы не так долго тянулось время между кормежками, мы с напарником решили сделать шахматы. Но вылепить их из хлеба, отрывая от мизерной пайки, было выше наших сил. Я предложил использовать песок с глиной. Его можно было набрать в тюремном дворике, куда нас выводили на прогулку. Правда, сделать это было непросто. Часовой на мостике сверху следил за каждым шагом. И все же за несколько дней нам удалось собрать несколько горстей и вылепить шахматные фигурки. Квадраты нацарапали на столе ногтями. Теперь, за шахматными баталиями время тянулось не так мучительно долго.

Как-то я обнаружил в доске своего лежака выступающую головку гвоздя. Не приобрести такой ценный инструмент было неразумно.

Несколько дней я ковырял ногтями древесину, расшатывал гвоздь, и наконец он поддался. Торжествуя, я показал вытащенный гвоздь напарнику и тут же спрятал его, воткнув между каблуком и подошвой сапога.

— А для чего он тебе, уж не бежать ли задумал? Стену гвоздем не процарапаешь — толщина не менее метра, да и вообще едва ли кому удавалось бежать отсюда. Это невозможно, — сказал он.

Я не любил слово «невозможно» и возразил:

— Бежать можно и отсюда. Для этого не обязательно рушить стены или делать подкоп. Представь: ты делаешь вид, что душишь меня. Надзиратель открывает дверь и старается тебя оттащить. Мне достаточно одного не очень сильного удара, чтобы на некоторое время сделать надзирателя недвижимым и безмолвным (нас этому неплохо научили в разведке). Этого достаточно, чтобы связать ему руки и ноги простынями и заткнуть рот. Затем ты одеваешь его форму и, щелкая пальцами, ведешь меня к выходу. В карманах у нас песок, подобранный в прогулочном дворике. Им можно засыпать глаза вахтерам на выходе. Главное — действовать энергично и смело. Конечно, шансов немного. А вдруг повезет?..

Напарник недоверчиво покачал головой, но все же попросил показать ему приемы и места, куда надо бить. Я продемонстрировал кое-что из того, что знал. Ему захотелось овладеть этими приемами: в лагере они могут пригодиться для защиты от уголовников. Но удары у него получались вялые, в них не было резкости. И весь он был какой-то рыхлый. Нет, для таких дел он явно не годился. Я посоветовал ему каждое утро тренироваться, отрабатывать резкость удара. Во время показа ударов несколько раз открывался глазок. Видно, надзирателю тоже было любопытно.

Вечером я один вышел на прогулку. Напарник пожаловался на недомогание. Вернувшись с прогулки, я не застал его в камере. А спустя некоторое время дверь распахнулась и вошли трое надзирателей. Меня поставили лицом к стене, обыскали, извлекли из кармана горсть песка с глиной, принесенных с прогулки для ремонта шахматных фигурок. Приказали разуться, вытащили из-под каблука спрятанный там гвоздь. Им все было известно.

Меня отправили в карцер — холодный, тесный. Настолько тесный, что умещался там только голый лежак, без матраса и подушки. Раз в сутки давали кусок хлеба и чуть теплый чай. Иногда эти сутки казались нестерпимо длинными, но холод здесь был еще нетерпимее, чем голод. Размеры карцера ограничивали движения, не позволяли согреться. Часами сидел я на голой доске, обхватив себя руками. Так казалось теплее.

Окна в карцере не было. День перепутался с ночью.

Однажды, по-видимому, ночью, я лежал и, как обычно, долго не мог заснуть от холода. .Двигатель не работал, и тюрьма казалась вымершей. Вдруг до слуха донеслось постукивание. Сначала я подумал, что где-то что-то ремонтируют. Но по ритму понял, что это не так. Звук был очень слабый, глухой, и трудно было установить, откуда он. Казалось, что стучат рядом за стеной, потом — что звук доносится откуда-то сбоку и снизу. Я подумал: кто-то ищет со мной общения, — и ответил стуком в том же ритме. Тут же в ответ послышалось несколько частых, торопливых ударов. Словно некто за стеной обрадовался, что ему ответили. После небольшой паузы прозвучало десять ударов, я ответил тоже десятью ударами. Потом прозвучало восемнадцать ударов, и я снова отстучал столько же. Потом четырнадцать... После паузы удары повторились в том же порядке, и так — несколько раз. Наконец я догадался, что число ударов соответствует месту буквы в алфавите. Получилось слово «кто». Я очень обрадовался своему открытию и часто застучал в стену в знак того, что вопрос понял. Повторяя про себя буквы по алфавиту, я простучал свою фамилию. В ответ мой собеседник простучал свою.

На взаимное представление ушло, как мне показалось, не менее часа. Затем человек за стеной предложил ускоренную систему. Смысл ее заключался в следующем: алфавит делился на три группы. В первых двух по десять букв, в третьей — остальные. Сначала стуком обозначалась группа, а после небольшой паузы порядковый номер буквы в группе. Например, буква «т» передавалась двумя ударами, обозначающими группу, и после короткой паузы восемь ударов, обозначающих место буквы в своей группе. Всего десять ударов, вместо восемнадцати. Освоив новую систему, я прежде всего сообщил фамилию «подсадной утки» и просил, чтобы предупредили соседей, если есть с ними связь. От стучания по каменной стене у меня распухли суставы, но радость общения заглушала боль. Каждую ночь, точнее, в то время, когда не работал двигатель, мы продолжали наш разговор.

30. И далее по лефортовским ухабам

После карцера меня поместили в небольшую камеру, где уже были два человека. Один высокий стройный красавец в кителе морского офицера, с небольшой бородкой. Другой — невысокого роста, пожилой, с круглым скуластым лицом без признаков растительности, с приплюснутым носом и щелками монгольских глаз. Он сидел на кровати-лежаке, поджав под себя ноги.

Я мысленно окрестил его «чучмеком». Мы представились друг другу. Моряк оказался капитаном польского военно-морского флота, но разговаривал он на чистейшем русском, без всякого намека на польский акцент.

Сначала я решил, что «чучмек» плохо говорит по-русски, и все больше обращался к моряку. Но вскоре выяснилось, что «чучмек» прекрасно говорит не только по-русски, но знает французский, английский, китайский, японский и несколько мусульманских языков. Окончил два высших учебных заведения, одно из них во Франции. И был это не кто иной, как великий имам Дальнего Востока. Ему при жизни сооружен памятник в городе Дайрене. В 1918 году у него была встреча с Лениным. В Лефортово его доставили из Дайрена вместе с каким-то японским наследным принцем после капитуляции Японии в 1945 году. Хазрату, так мы обращались к нему, шли многочисленные посылки из многих стран. Общаться с ним было очень интересно. От него я много узнал о магометанстве, о жизни и религии мусульман, дважды в день он совершал молитвенный обряд. Потом делился с нами продуктами из полученных посылок. На вопросы, а точнее, на беседы вызывали только Хазрата.

Судя по всему, гэбисты хотели перетянуть имама на свою сторону, с далеко рассчитанными наперед целями...

Следствие по делу моряка было закончено. Его подозревали в связях с иностранной разведкой.

Мой путь по лефортовским ухабам продолжался.

Всхоре меня снова поместили в одиночную камеру. Когда опять привели на допрос, я увидел моего следователя в благодушном настроении.

Он угостил меня «Казбеком» и, как ни в чем не бывало, сказал:

— Ну вот что, все, о чем мы с тобой до сих пор говорили, все это ерунда. Теперь мы займемся настоящим делом. Нас интересует твоя связь с Интеллидженс Сервис...

Услышав такое, я невольно рассмеялся.

— Если так, то вам придется освободить меня. Это явная нелепость.

— Ну что ж, увидим...

Снова каждую ночь допросы. Только я засыпал, входил надзиратель, тряс меня, спрашивал фамилию, хотя в камере я был один, и вел к следователю. Допрос продолжался до утра. Следователь часто отлучался и его подменял человек в штатском, который внешне немного походил на меня.

Этого человека интересовала Вена, мои связи, круг знакомых, подробное описание города, характерные особенности венцев, система образования и многое другое. На следователя он не походил, и его роль так и осталась непонятной, хотя...

Утром, незадолго по подъема, меня приводили в камеру. Я раздевался, тут же засыпал. Но объявляли подъем, и я должен был подниматься.

Днем спать не разрешалось. Лежак убирался в нишу на стене. Если я садился спиной к двери и начинал дремать, тут же раздавался стук в дверь, и надзиратель требовал, чтоб я сел лицом к двери. Тогда я приноровился дремать, стоя около двери, спиной к глазку. Но и эта уловка скоро была разгадана. Надзиратель стал требовать, чтобы я стоял лицом к глазку.

Обычно допрос начинался с вопроса: «Ну что надумал?..»

Однажды следователь заявил:

— Вот ты стараешься выгородить своих друзей по Половинке, — и он назвал Виктора Ивановича и Лиду. — А они дали показания против тебя. — В доказательство он потрясал какими-то бумажками, но не показывал, что в них написано. — А ты все упорствуешь, не хочешь сознаться. Твоя подружка уже спуталась с главным инженером шахты.

Как выяснилось позже, Лида в это время находилась в больнице. После моего вынужденного отъезда у нее было сильное нервное потрясение, а выйдя из больницы, она приехала в Москву и некоторое время жила у нас дома, добивалась разрешения на свидание со мной, но, разумеется, не получила.

Ночные допросы, страшная пытка лишением сна продолжались теперь непрерывно, даже по воскресеньям. Когда подошли к венским событиям, я умолчал о совместной операции движения Сопротивления с частями 3-го Украинского фронта по освобождению Вены. Моя причастность к этой операции и знание полной правды о ней едва не стоили мне жизни тогда, в сорок пятом.

Нынешние последователи смершевцев, не жалея сил в интересах собственной карьеры, добивались от меня признания в связях с английской разведкой!

Я был на грани помешательства. Еще немного, и я сознался бы в любом преступлении, даже в связях с преисподней. Но в самый критический момент, когда нервная система была истощена до предела, где-то внутри меня зазвучала музыка. Она была подобна прохладной струе воды, утоляющей многодневную жажду. Это музыка заполнила меня всего, перенесла в какой-то другой мир, где не было ни тюрьмы, ни следователя.

И хотя я отчетливо видел его за столом, дымящего «Казбеком», и даже отвечал на его вопросы, но все это было уже как бы помимо меня.

Я наслаждался чудесной мелодией и чувствовал, как отдыхают мой мозг и все тело. Это было невероятно. Когда перед подъемом меня привели в камеру, я совсем не хотел спать.

Все это пришло как спасение, было похоже на какую-то космическую подпитку, на Святую Защиту... И это уже не в первый раз! Было над чем задуматься...

В этот день надзиратель ни разу не стучал в дверь. Я с нетерпением ждал допроса, чтобы снова услышать чудесную музыку. И она зазвучала снова, как только я опустился на табурет в кабинете следователя. Он, видимо, заметил перемену во мне, но не мог понять причину. Вроде бы все делал по инструкции, и эта методика всегда срабатывала. А тут вдруг осечка. Он стал нервничать, больше курить, часто отлучался. Обычно уравновешенный, срывался, начинал кричать. Даже однажды чуть не ударил, когда я на очередной его выпад сказал:

— Это вы делаете преступниками честных людей.

Он вплотную подошел ко мне и прошипел сквозь зубы:

— Тебе это дорого обойдется, я загоню тебя туда, где Макар телят не гонял, оттуда уже не убежишь.

Забегая вперед, скажу — эту угрозу он выполнил...

Несмотря на все старания следователя, с Интеллидженс Сервис у него ничего не получалось. Я научился управлять спасительной музыкой. Делал ее звучание громким, когда нужно было заглушить его брань, и видел только шевелящиеся губы, как в кино, когда пропадает звук, или уменьшал громкость, когда нужно было сосредоточиться. Следователь недоумевал.

Дважды меня возили на Лубянку, держали там часами в «стоячей камере», когда ноги затекают и немеют до полного одеревенения. Меня тщательно обследовали их врачи, задавали разные вопросы — хотели, видимо, выяснить, как у меня с психикой. А еще: откуда это у меня рубцы от ранений, сделанные, видите ли, не «фронтовым способом» (металлическими зажимами), а профессиональным игольно-ниточным швом?..

Я понимал, что из Лефортова есть только два выхода: в лагерь или в небытие... Для второго «выхода» больше всего подходили те, кто не совершил никаких преступлений. Деятелю этого ведомства не составляло труда состряпать любую фальшивку. Грош цена была следователю, не умеющему из простого советского человека сделать шпиона или, на худой конец, просто врага народа. При этом они входили в такой раж, что потом сами удивлялись, какого матерого врага разоблачили. В итоге врагу — «вышка», следователю — благодарность от начальства и народа.

Можно было догадаться, что в арсенале Лефортовской тюрьмы были и другие методы допросов, и что рано или поздно они меня сломают. Позже, в общей камере, перед этапом мне рассказывали, что в следственных кабинетах нижнего этажа под рокот двигателя, о котором я упоминал, допрашивали менее утонченными способами. У человека, который рассказал мне это, были выбиты зубы, тело в кровоподтеках, суставы пальцев раздроблены. О тех, кто не вынес пыток и отправился в лучший мир, на запросы близких сообщали: у нас не значится», или: убыл без права переписки, а то и без обиняков: умер от разрыва сердца, или от воспаления легких...

Нужно было что-то предпринять, чтобы избежать подобного исхода. И вот тут пришло ко мне некое озарение. Я понял, что надо помочь следователю в стряпании моего дела. А то ему одному не справиться, а отдуваться придется мне. Если ему, чтобы упечь меня в лагерь, недостаточно будет того, что он уже попытался приписать мне, то он пойдет на запредельную фантазию, и тогда меня уничтожат. Нужно подбросить ему что-нибудь попроще от себя... Но попроще, чтобы с правом переписки, а не «без»... Например: мол, «добровольно сдался в плен», «работал переводчиком в лагере», «завербовался на работу к самому Круппу аж электриком», «послан учиться в Вену самим гауляйтером Рура»... Но, главное, не переборщить. И ни слова больше об участии в движении Сопротивления и разведывательной работе. Ни слова!.. А то, чего доброго, не судить, а выпускать надо, да еще извиняться, платить компенсацию и награждать! Этого здесь ни в одном циркуляре не предусмотрено. Ведь их дело — врагов народа создавать, а наше дело им помогать. Или уж, на худой конец, не мешать!.. Но до таких мыслей дозреть надо — просто так, в нормальную голову они прийти не могут, до них доводят.

Вот такое сквозное прозрение поразило меня, но другого выхода из этой ловушки тогда я не нашел. Захотелось поскорее с моим заклятым капитаном увидеться, пока он сам какую-нибудь еще большую пакость не придумал, «на всю катушку».

Несколько дней меня не вызывали. Возможно, самому капитану потребовалась передышка. Шутка ли так истязать себя? Каждую ночь, без выходных. Одного «Казбека» сколько извел.

На очередной допрос меня вызвали раньше обычного. Сразу после того как заработал двигатель. Повели не наверх, а вниз. Следователь и в самом деле выглядел осунувшимся. То ли приболел, то ли получил нагоняй от начальства за то, что либеральничал со мной. Что-то подсказало мне: промедление может обернуться большой бедой. Пора!

Не дожидаясь, когда он задаст свой обычный вопрос: «Ну что, надумал?», я сам обратился к нему:

— Мы изрядно надоели друг другу. Больше мне вам сказать нечего. Остается только придумывать то, чего не было. Стоит ли зря терять время. Я подпишу протоколы, хотя они и искажают суть цела. Что же касается Интеллидженс Сервис — это несерьезно, начальство может усомниться в ваших профессиональных качествах. Я не надеюсь выйти отсюда на свободу. А для лагеря, наверное, уже достаточно того, что вы там понаписали — сотен пять страниц будет... Кое-что можно будет еще пополнить... — осторожно пообещал я. Удивительно, но следователь дал все это мне высказать и ни разу не перебил. Он, видимо, думал, что я буду продолжать упорствовать, и сегодня намеревался применить ко мне другой метод допроса, не такой изуверски утонченный, а попроще... из арсенала самого министра Абакумова. А я неожиданно уступил, словно предугадал его намерения, и это обезоружило его. Он принял предложенный мной компромисс.

Показывая на три пухлые папки следственных протоколов, следователь произнес:

— Может быть, когда-нибудь ты напишешь роман. У тебя биография поинтереснее, чем у графа Монте-Кристо. И выдумывать ничего не надо!

Никогда бы не подумал, что это напутствие, спустя много лет, мне удастся осуществить!

Еще несколько допросов, и следствие закончилось. Меня познакомили с показаниями свидетелей. По следственному заключению я обвинялся в том, что сдался в плен, бежал из ссылки, проживал по поддельным документам. Я надеялся, что мне удастся доказать трибуналу несостоятельность этих обвинений. В плен я добровольно не сдавался, в официальной ссылке не значился, а побеги совершал только в тылу у фашистов. Моя деятельность там подтверждена госпроверкой и свидетельствами антифашистов-подпольщиков.

Теперь я ждал трибунала. Но дни шли, а меня никуда не вызывали... Это было напряженное ожидание. А когда наконец вызвали, то завели в небольшой кабинет, и чиновник в штатском подвинул ко мне лист бумаги со следующим текстом: «Особое совещание в составе... (кто был в составе, чиновник прикрывал рукой) приговорило к десяти годам исправительно-трудовых лагерей».

— А где же суд, где трибунал, который должен меня судить?

Нехотя, чиновник процедил сквозь зубы:

— Трибунал вернул твое дело за отсутствием состава преступления[20]...

— Ну так нет ведь преступления, почему же десять лет?!

— А это спрашивай у Особого совещания.

— Я должен знать, кто такой щедрый, иначе подписывать не буду.

— Да хрен с тобой, можешь не подписывать. А впрочем... — И он отнял ладонь с таким видом, словно хотел сказать: все равно там скоро сдохнешь, смотри не жалко... И прочел: «...в составе Абакумова, Алферова и Меркулова»[21]. Вот уж не ожидал, что удостоюсь такого внимания со стороны главного карательного треугольника страны, этого зловещего трио бериевско-абакумовского вертепа. Позже выяснилось, что осужденным «тройкой» обычно давали расписаться в копии приговора, где состав Особого совещания, как правило, не назывался. Чем объяснить, что на этот раз «тройка» раскрылась, не знаю. Скорее всего, исконно нашей расхлябанностью. А может быть, Абакумову захотелось удовлетворить свое мелкое честолюбие: отыграться за упущенную возможность расправиться со мной еще тогда в Бадене. Мол, знай наших!

Еще несколько суток я провел в Лефортовской тюрьме, но теперь уже в большой общей камере, человек на сто. Здесь находились самые разные люди. Многие были совершенно сломлены. Рядом со мной оказался человек из Краснодона, переживший там оккупацию. У него на теле не было живого места. Это был один из тех, кого допрашивали под шум двигателя. У некоторых в глазах — ужас. Они ни с кем не разговаривали, словно были немыми. Но были и такие, кто сохранил стойкость, даже пытался шутить, ободряя других. Мне они были больше по душе.

Рассказывали, что Абакумов, питавший склонность к боксу, став министром, иногда не отказывал себе в удовольствии «размяться» на подследственных, разумеется, «в интересах следствия»...

Я радовался, что выстоял в этом жутком раунде, длившемся почти полгода.

31. Туда, где Макар телят не гонял

Из Лефортовской тюрьмы осужденных увозили партиями. Перед отправкой мне передали из дома кое-какие вещи, в том числе мой новый темно-серый костюм, оставленный в Половинке. Как он оказался в Москве, я тогда еще не знал (о том, что Лида приезжала к нам домой, добивалась свидания со мной, я узнал позже). Не знаю, зачем его передали мне. В том «доме отдыха», куда предстояла отправка, из-за этого костюма уголовники могут запросто прирезать. Так мне сказали товарищи по камере и посоветовали нашить сверху несколько заплат для маскировки.

Почти каждое утро открывалась дверь камеры и зачитывались фамилии: «на выход с вещами». В одну из групп попал и я. Нас, человек десять, втиснули в фургон без окон, где уже было примерно столько же людей. Привезли на какую-то товарную станцию. Здесь, под охраной конвоиров с собаками, уже шла погрузка заключенных в «столыпинские» вагоны, почему их так называли, никто не знал[22]. В тесное купе, а точнее — загон, нас затолкали столько, что на двухэтажных нарах-полках можно было лежать только на боку, тесно прижавшись друг к другу. Конвой суетился, спешил, но все равно все было очень медленно. Лишь к вечеру наш вагон прицепили к какому-то составу, и поезд тронулся. За весь день нас не кормили ни разу, только теперь дали по куску очень соленой залежалой рыбы без хлеба, хотя мы видели, что хлеб загружали. Некоторое время спустя рыбка «запросила» пить. Но поить нас явно не собирались. Жажда становилась все невыносимее. На наши просьбы конвоиры не реагировали. Стали раздаваться возмущенные крики. Зрел бунт. Тогда начальник конвоя — старшина открыл решетчатую дверь загона, и тот, кто был ближе к двери не успел и моргнуть, как оказался в наручниках. Они так сильно сдавили запястья, что заключенный начал кричать и грясти руками. Он не знал коварного свойства этих наручников, прозванных «шверниковски-ми» — по фамилии члена политбюро, Председателя Верховного Совета СССР, Н. Шверника. Каждое резкое движение сопровождалось щелчком, и наручники еще сильнее сдавливали запястья. Бедняга кричал от нестерпимой боли и еще сильнее тряс руками, а сталь еще глубже врезалась в тело. Душераздирающий крик не трогал конвоиров. Беднягу спасло только то, что от боли он потерял сознание.

Военный трибунал Московского военного округу

ПРОТЕСТ

13.03.90 г.

по делу Витмана Б. В.

Постановлением Особого Совещания при Министре Государственной Безопасности Союза ССР от 6 марта 1948 г.

ВИТМАН Борис Владимирович, 1920 года рождения, уроженец г. Ярцево Смоленской области, русский, гражданин СССР, беспартийный, с неоконченным высшим образованием, ранее не судимый, на момент ареста 21 ноября 1947 г. без определенных занятий, проживавший в г. Москве,

привлечен к уголовной ответственности на основании ст.ст.58-1 п. «б» 82 ч. 2 и 72 ч. 2 УК РСФСР с заключением в исправительно-трудовой лагерь сроком на 10 (десять) лет.

Витман признан виновным в измене Родине, побеге с места обязательного поселения и нелегальном проживании по подложным документам.

Данное постановление в отношении Витмана Б. В. подлежит отмене, а уголовное дело прекращению по следующим основаниям.

Постановлением ОСП УМВД Молотовской области от 19 февраля 1947 г. Витман как изменник Родины был сослан на спецпоселение в г. Половинка Молотовской области сроком на 6 лет, откуда 6 октября 1947 г. сбежал и проживал на нелегальном положении по поддельному паспорту.

Как установлено материалами дела, Витман, являясь военнослужащим Советской Армии, в мае 1942 года попал раненым в плен в условиях, вызванных боевой обстановкой [в/часть под Харьковым попала в окружение]...

Каких-либо данных о причастности Витмана к спецслужбам Германии и его службе в немецкой армии, а также о совершении им других противоправных деяний в ущерб суверенитету, территориальной неприкосновенности или государственной безопасности и обороноспособности СССР в материалах дела не имеется. Не установлено таких данных и проведенной в декабре 1989 г. проверкой, а поэтому сослан был Витман на спецпоселение без законных к тому оснований

Таким образом, следует признать, что в действиях Витмана Б. В. отсутствует состав какого-либо преступления и привлечен он к уголовной ответственности необоснованно.

Руководствуясь ч. I ст. 35 Закона СССР «О прокуратуре СССР», —

ПРОШУ:

Постановление Особого Совещания при Министре Государственной Безопасности Союза ССР от 6 марта 1948 г. в отношении Витмана Бориса Владимировича отменить и уголовное дело прекратить за отсутствием в деянии состава преступления.

ЗАМЕСТИТЕЛЬ ГЛАВНОГО ВОЕННОГО ПРОКУРОРА генерал-майор юстиции

В. С. Фролов

КОМИТЕТ

ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СССР

Следственный отдел 5.12.89 № 6/03805 Москва

Директору Особого архива Главного архивного управления при СМ СССР тов. Прибыткову В. Н.

125130, г. Москва, Выборгская ул., 3

По поручению Главной военной прокуратуры Следственным отделом КГБ СССР проводится проверка по архивному уголовному делу в отношении Витмана Бориса (Вальдемара) Владимировича, 1920 года рождения, уроженца Смоленской области, русского, бывшего в Германии и Австрии в 1942—1945 гг.

Просим Вашего указания срочно проверить и сообщить, имеются ли сведения о причастности Витмана к спецслужбам Германии и его службе в немецкой армии.

Старший следователь Отдела  В. Е. Слесарев

— Кто еще хочет пить? — с издевкой, под гогот остальных охранников, спросил старшина. Все молчали. Я вспомнил, как хладнокровно расстреливали эсэсовцы евреев, попавших в плен под Харьковом, и мне показалось, что между теми и этими есть что-то общее. Только те не хохотали, для тех мы все были чужими — людьми, которые стреляли в них, и так же, как и они, убивали. А для этих?.. Через их руки проходили не сотни и не тысячи осужденных, а сотни тысяч. Неужели не понимали они, что в народе не может быть столько преступников, «врагов народа», изменников.

От невыносимой жажды люди могли обезуметь. Надо было что-то придумать. Я обратил внимание на одного конвоира, который не принимал участия в издевательстве над нами. У одного из нас нашелся лист бумаги и красно-синий карандаш. В несколько минуту я нарисовал портрет этого солдата, изобразив его, эдаким бравым гвардейцем, и когда он проходил мимо нашего загона, показал ему рисунок. Конвоир долго рассматривал портрет, словно впервые увидел собственное изображение. Потом ушел и вернулся с ведром воды. А затем еще принес буханку хлеба и пачку махорки. Ко мне стали проявлять признаки внимания и даже какого-то уважения, а один из уголовников тайно сообщил: «Теперь ты у нас как бы в законе!»

Тогда я не придал его словам значения, но это оказалось куда серьезнее, чем я мог предположить.

В нашем этапе не оказалось мелких уголовников. Здесь были крупные преступники с неоднократными судимостями и большими сроками — цвет преступного мира: грабители банков и ювелирных магазинов, крупные рецидивисты, виртуозны-«медвежат-ники», предводители банд. Многие из них, общаясь с образованными, интеллигентными людьми, которые в ту пору составляли большинство на этапах, в тюрьмах и лагерях, нахватались верхушек различных познаний и могли, когда это им было нужно, сойти за неплохо образованных людей. К тому же, как правило, они обладали живым, острым умом, во всяком случае, среди этого разряда уголовников я не встретил ни одного дурака и знал даже нескольких с высшим образованием.

Обеспечив «водопой», я и не подозревал, какую недобрую услугу оказал себе и всем остальным. От выпитой воды возникла естественная потребность. Конвоиры водили по одному в туалет, но явился старшина и запретил это. Поднялся шум, снова щелкали наручники и раздавались душераздирающие вопли. Многие были вынуждены мочиться под себя. Не повезло тем, кто был внизу.

Здесь, в этой тюрьме на колесах, вскрылась, может быть, одна из основных причин бесчеловечного отношения к узникам. Кусок газеты, переданной нам вместе с махоркой, оказался гулаговской малотиражкой для служебного пользования, под девизом — «Смерть изменникам Родины» (вместо обычного — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!). В ней я прочел призыв: —«Никакой пощады врагам народа, предателям и шпионам, агентам иностранных разведок!» Газета призывала все партийные ячейки «усилить активную политико-воспитательную работу в охранных подразделениях, ежедневно разъясняя всему личному составу почетную роль органов по беспощадной очистке общества от внутренних врагов, на благо всего советского народа». Можно ли было после ежедневной накачки, где все мы выставлялись врагами народа, ожидать от вохровцев иного к нам отношения? Виновность каждого из нас не должна была вызывать у них сомнения. Охранник чувствовал себя «народным мстителем», а за что мстить — причин накопилось у всех предостаточно.

Поезд часто останавливался. Нас отцепляли, прицепляли вновь и везли дальше.

Первая выгрузка — в городе Кирове. Первая на этапе пересыльная тюрьма, «Вятская пересылка». Прибыли мы туда вечером. До пересылки шли пешком под конвоем с собаками. Одноэтажное, из потемневших, почти черных толстых бревен, здание тюрьмы огорожено сплошным высоким забором со сторожевыми вышками по углам. Огромная общая камера до отказа набита людьми. Крохотные оконца под потолком. У одной стены двухъярусные нары. Сырые почерневшие бревенчатые стены и земляной (возможно, так показалось) пол. Никаких признаков отопления. Согревались тем, что прижимались друг к другу. Недостатка в постоянном обилии тел здесь, судя по всему, — не было. Только успели загнать нас в камеру, погас свет. Я с трудом протиснулся подальше от двери и «параши», источающей вонь, улегся на холодный грязный пол, положив голову на чьи-то ноги в сырых вонючих валенках, и тут же заснул.

Утром принесли пустой кипяток, объявили, что питание за двое суток вперед нам выдали «сухим пайком». Доказывать, что этого «сухого пайка» мы и в глаза не видели, — было бесполезно. Тюремщики пригрозили отправить недовольных в карцер в наручниках.

Как только дневной свет проник сквозь грязные стекла окошек, меня окликнули с верхних нар. Потеснились, дали место, сунули в руки кусок хлеба с салом, отсыпали самосада. Знакомые по вагону уголовники умели держать слово. Я недоумевал, откуда у них такое богатство, а спросить не решался. Вскоре источник снабжения определился. Загремел засов, открылась дверь, и в камеру запустили пополнение. Многие оказались местными жителями. У некоторых были довольно объемные котомки. Одни тут же доставали продукты, завтракали сами, делились с товарищами, другие клали котомки под себя, украдкой вытаскивали провизию и торопливо, чтобы ни с кем не делиться, ели. Одного из них и приметили сверху мои покровители. Часть его запасов была реквизирована.

В Вятской пересыльной тюрьме нас продержали около двух суток без питания. Возникла догадка: остановка была связана с отработанной системой воровства продуктов конвойными в сговоре с вятскими тюремщиками. А может быть, как в авиации: не принимал конечный пункт назначения, не освободилась «посадочная полоса»... Слишком много «груза». И снова путь на Восток в столыпинском вагоне.

В пересыльных тюрьмах нас размещали по разным камерам. Сначала я думал, что это случайно. Но, как выяснилось, надзиратели специально отбирали тех, на ком еще уцелела приличная одежда. Их помещали в камеру с уголовниками. Нетрудно представить, что происходило дальше. У них отнимали все, что можно было сбыть надзирателям за табак, хлеб, а иногда и за водку. Сопротивляться или звать надзирателей на помощь было, естественно, бесполезно. Тюремщики и уголовники действовали «единым фронтом».

Все, кто начинал со мной этап в приличном виде, теперь были одеты в жалкое отрепье. У многих не осталось даже обуви: ноги обмотаны тряпками. Я среди них выглядел «пижоном». На мне было приличное московское пальто, костюм, теплая рубашка, хромовые сапоги. Уцелел даже новый темно-серый костюм с нашитыми для маскировки заплатами. За время этапа я не расстался еще ни с одной вещью. Для многих это было загадкой. А, как известно, загадочное и непонятное настораживает. Я пользовался этим, когда попадал в камеру к незнакомым мне по этапу уголовникам. У меня даже выработался определенный стиль поведения. Попав в такую камеру, я окидывал взглядом верхние нары, где обычно располагалась уголовная «элита». Если даже там не было никого из знакомых, пробирался вперед, пользуясь замешательством, вызванным моим «шикарным» видом, швырял небрежно наверх свою котомку и устраивался рядом. Плюс нехитрый блатной жаргон, несколько известных в уголовном мире имен, намеки на свою принадлежность к самой высокой блатной «верхушке». Действовал этот прием, как правило, безотказно. Если же кто-то из «шестерок» все же пытался меня «прощупать» или нацеливался на мою котомку, приходилось прибегать к еще не совсем забытым приемам. Короткий, едва заметный для окружающих удар в солнечное сплетение был лучшим аргументом. Остальные, не поняв толком, в чем дело, больше прощупывать меня не пытались.

Во время долгого пути мне еще несколько раз приходилось прибегать к помощи рисования. Я даже приобрел среди блатных кличку «художник».

В одной пересылке мне предложили сыграть в «буру» на мое пальто или сапоги против английского френча. В нем, неизвестно откуда добытом, щеголял один из главарей блатной картежной компании. Признаться в том, что из всех карточных игр я знаю только «подкидного дурака», значило разоблачить себя. Пришлось под большим секретом «открыться» — мол, готовлюсь «уйти с концами» (то есть совершить побег), а значит, мне английский френч ни к чему. В среде блатных побег считался делом серьезным.

Конечно же, я общался не только с уголовниками. Много интересных людей пришлось встретить на этапах, пересылках и в лагерях. Математики, физики, конструкторы, поэты, писатели, артисты, дипломаты, военные высокого ранга. Как правило, это были известные, талантливые люди.

Бывали случаи, когда в лагеря попадали и дети. Рассказывали, что во время этапирования умерла женщина. При ней находился ее сын, подросток лет одиннадцати. В этапном списке он не значился. Фамилия украинская, а мамины инициалы подправили. Так и оказался паренек в лагере. Потом он уже с помощью заключенных писал и в Верховный Совет, и Швернику, и даже лучшему другу всех детей, отцу родному, товарищу Сталину. Но ни ответа, ни привета. Тогда ему кто-то посоветовал: — напиши товарищу Ленину!.. Письмо пошло с таким адресом: «Москва, Красная площадь, Мавзолей, Владимиру Ильичу Ленину»... Абсурд! А парнишку освободили!

В Новосибирской пересыльной тюрьме мне довелось познакомиться с академиком Василием Васильевичем Париным — секретарем Академии медицинских наук СССР, осужденным на 25 лет за так называемое разглашение государственной тайны. А он всего-навсего прочел доклад по медицинской тематике на международной научной конференции.

Другой выдающийся ученый-химик, действительный член нашей и многих зарубежных академий Алексей Александрович Баландин был моим соседом по нарам в норильском лагере. Вместе с ним мы некоторое время работали в опытно-металлургическом цехе.

С полковником Николаем Ивановичем Заботиным, помощником военного атташе в Америке, мне довелось познакомиться в красноярской пересылке. Он, насколько мне известно, был среди тех, кто вторгался в сферы американской секретности на атомную тему...

Я был дружен с биохимиком Побиском Георгиевичем Кузнецовым, необыкновенно одаренным человеком, ставшим впоследствии видным ученым. О нем расскажу позднее и подробнее.

Познакомиться довелось со многими другими известными или неизвестными, наглухо засекреченными людьми, и с теми, кто еще не успел стать известными — молодыми, талантливыми, загубленными навсегда.

Была здесь и группа наших летчиков-асов. Они не побоялись перед войной открыто заявить руководству о том, что наша истребительная авиация уступает немецкой и в вооружении, и в скорости, за это получили по десять—пятнадцать лет лагерей.

Но вот, наконец, и последний сухопутный пункт этапа — пересыльный лагерь около Красноярска.

При запуске в зону нас снова шмонали (обыскивали) и сортировали на «социально близких» (уголовников) и «контриков» (осужденных по 58-й статье). По ошибке, а может быть, умышленно, моего земляка-инженера причислили к уголовникам. Моя попытка отстоять его, закончилась тем, что меня самого поместили в барак с уголовниками. Увидя множество явно не ангельских лиц, и ни одного знакомого по этапу, я уже мысленно попрощался со своим «шикарным» видом и с костюмом в котомке... Но и на этот раз все обошлось: сработал уже не раз апробированный прием.

В этом лагере мы пробыли с неделю и от обслуги узнали, что незадолго до нашего прибытия здесь произошло восстание. Его инициаторами была группа блатных. Они набрали камней, подобрались поближе к одной из сторожевых вышек и по команде обрушили град камней на часового, так что тот не успел выстрелить. Несколько человек перелезли через проволочное ограждение, взобрались на вышку, захватили ручной пулемет и открыли огонь по охране на других вышках. Под прикрытием огня заключенные в нескольких местах повалили ограждение, убили охранников еще на двух вышках. Чуть ли не половина лагеря ушла в тайгу.

Многих поймали, но некоторым удалось уйти, доказательством услышанного были следы от пуль в дощатой обшивке вышек.

32. Вниз по батюшке-Енисею

В Красноярске завершилась сухопутная часть пути. Теперь начинался водный — по Енисею. Никогда не видел я этой великой сибирской реки, по которой предстояло проплыть несколько тысяч километров до самого устья, проплыть в глухом трюме баржи и не увидеть ни самой реки, ни ее берегов.

Нас погрузили рано утром, и буксир, разорвав хриплым гудком предрассветную тишину, потянул караван огромных барж вниз по течению, на Север, вслед за недавним паводковым льдом.

Сквозь квадратный люк в палубе видны были лишь небо да часовые с винтовками. Мне досталось место на верхних нарах. Здесь было сухо, и сюда, через люк, шел хоть какой-то приток свежего воздуха. Внизу же, по днищу, прокатывался слой вонючей жижи и трудно дышалось. Не прошло и часа, как началось выяснение отношений, сначала между группировками блатных из-за сфер влияния, а затем и всем остальным населением трюма, за передел мест на нарах. Конфликт перешел в жестокую драку. В ход пошли глиняные миски, за неимением другого «оружия» (все было отобрано при погрузке вплоть до ремней и костылей). Вскоре от мисок остались лишь черепки. Конвой сначала не реагировал, но, поняв, что битва может перерасти в бунт, вооружился деревянными увесистыми кувалдами на длинных рукоятках, и принялся сверху, через люк, без разбору дубасить дерущихся.

Кормили один раз в сутки. Овсяную баланду опускали в трюм в ковшах, прикрепленных к длинным шестам. За отсутствием мисок баланду набирали, подставляя черепки, шапки или просто в пригоршни. Спускаться в трюм конвой не решался.

Почти все время приходилось проводить, лежа на нарах. Они занимали все пространство. Походить, размяться было негде. Хотелось курить, но табак и спички обобрали при погрузке. И все же кто-то ухитрился добыть огонь трением деревяшек, а вместо табака мы выковыривали просмоленную паклю из бортовой обшивки.

Не видя самой реки, мы постоянно ощущали ее по плавному покачиванию, а иногда и по сильной качке с настоящей морской болезнью у заморенных зеков. ,

Недалеко от меня на нарах в окружении «шестерок» возлежал на куче телогреек и одеял весьма именитый пахан по кличке Гундосый. Там, где у него должен был быть нос, зияли две дырки, направленные вверх и немного в сторону. Одно ухо было начисто срезано, другое надорвано, как у матерого кота. Слова он произносил с таким гудением, что не всегда удавалось разобрать их смысл. Более зверского лица я не встречал, хотя самых различных харь повидал немало. Со своего ложа Гундосый вставал только по естественной надобности. Завтрак, обед и ужин, неизвестно откуда добытые, ему приносили приближенные «шестерки». В перерывах между приемом пищи и карточной игрой Гундосый пел. По отдельным признакам и словам припева это, скорее всего, была старая солдатская строевая песня «Жура-журавель». Но слова самой песни представляли собой бесконечную импровизацию. Каждый новый куплет начинался одной фразой: «Если вы хотите знать...». Дальше следовала импровизация: «Прокурорша тоже б...» — и шла рифмованная похабщина: У «ней в ж... карбюратор, а в... аккумулятор. Жура-жура-журавель, журавушка молодой...» И снова: «Если вы хотите знать, у судьи есть тоже б... у ней в ж... генератор...» и т. д. Перебрав всю юстицию, Гундосый принимался за лагерное начальство, не оставлял без внимания охрану, надзирателей, нарядчиков — словом, всю систему ГУЛАГа. Песня лилась без единой заминки в течение нескольких часов. При этом Гундосый обнаруживал незаурядную эрудицию в технике. В его арсенале помимо карбюраторов и генераторов были сепараторы, культиваторы и сотни других агрегатов. И что самое странное — слова песни он произносил вполне отчетливо.

В тюрьмах и на этапах мне довелось слышать разные песни, в большинстве своем это были заунывные, жалостливые. Эта не была похожа ни на одну: она отличалась мажорностью и неистребимым оптимизмом. И сам Гундосый все время пребывал в благодушном настроении, словно находился он в своем родовом княжестве, среди преданных холопов.

Я не мог постичь причину общего раболепия перед ним, пока случай не помог. С чего все это началось — не знаю. Очевидно, Гундосому кто-то не угодил или посягнул на его власть. Змеиным броском метнулся он в сторону. Мгновение, и его пальцы железной хваткой сжали горло жертвы. Несколько конвульсивных движений, и тело безжизненно обмякло. Некоторое время задушенный оставался лежать на спине с высунутым синим языком и вылезшими из орбит глазами. Потом Гундосый подал знак, и «шестерки» выкинули тело через люк на палубу, к ногам конвойных. Охрана даже не попыталась провести расследование, знали, что это бесполезно... Мерно покачивалась баржа, в трюме снова водворилось трагическое спокойствие, будто ничего не произошло, и Гундосый как ни в чем не бывало затянул очередной куплет: «Если вы хотите знать, у начлага тоже б...» В «песенном творчестве» — он был неутомим.

Довольно часто, особенно в пересыльных тюрьмах, я уже встречался с подобным феноменом. Почти в каждой камере наряду с осужденными по 58-й статье имелась небольшая группка уголовников. Несмотря на их явное меньшинство, они терроризировали и подавляли всю остальную массу заключенных. Унижали, отбирали продукты и вещи, всячески издевались. В случае сопротивления жестоко избивали, захватывали лучшие места на верхних нарах. Чувствовали себя раскованно и свободно, как хозяева в своем доме.

Гундосый не обладал заметной физической силой и не отличался особой сообразительностью. Вместе с ним, в тех же условиях находились люди высокого интеллекта. Многие из них были не робкого десятка, да и силой кое-кого Бог не обидел... Почему же они позволяли так издеваться над собой ничтожествам?

Гундосый со своими главными приближенными составлял как бы политбюро нашего трюма. Они обсуждали стратегию и тактику очередных реквизиций и расправ с остальной массой «фраеров». Они являли собой как бы модель, копию всего сталинского государственного устройства.

Вожди-гундосые могли и не обладать интеллектом, физической силой. Однако у них были звериное чутье и инстинкт, компенсирующие недостаток извилин. Вдобавок к этим качествам они, видимо, обладали еще мощной биоэнергетикой, гипнотическим, оболванивающим воздействием на людские сообщества, основанным, как правило, на тотальном страхе.

Неограниченная власть такого пахана превращала всю страну в огромную тюремную камеру, с блатной (можно считать «партийной») элитой, с «шестерками», всегда готовыми на любые услуги, на любые подлости.

В империи ГУЛАГа у меня окончательно сложилось впечатление, что именно лагерная структура являет собой основу, суть нашего общества, а все, что вне колючей проволоки, — это придаток. Система воспитания в нас, с детского сада, набора идеологической ненависти к «врагам всех мастей», постоянно давала свои плоды. В лагерях эта система приобрела завершенные формы уродливого монстра, ошметки и ядовитые вирусы которого мы тащим на себе и в себе по сей день. И еще удивляемся постоянно: откуда все это у нас?

Система заставляла задуматься над ее истоками. В самом деле — откуда? Что за чума такая смогла поселиться в удивительном и разновеликом народе?.. Поселилась и разрастается!.. Как уберечься от этой чумы и не сгинуть?.. Только за вопрос, не говоря уже о любом ответе, можно было схлопотать девять граммов свинца в затылок. А вопросы роились и требовали ответов.

Шла вторая половина мая, весна должна была быть в полном разгаре, но почему-то воздух, проникающий через люк, становился все холоднее и даже морознее. А синь неба в квадрате люка — все прозрачнее, словно ее, как акварель, понемногу разбавляли водой. Караван входил в Заполярье.

Нашу баржу пришвартовали к причалу морского порта Дудинка.

В трюм опустили трап, и началась выгрузка. Нас мотало из стороны в сторону, кружилась голова. Многие падали, хлебнув свежего воздуха. От долгого лежания мы едва не разучились ходить. Дудинка встречала нас пронизывающим ледяным ветром. На берегу громоздились глыбы льда, оставленные ледоходом.

Нас загнали в барак с выбитыми окнами, а потом небольшими партиями отправляли в баню. Я прилег на нары, положил под голову котомку. Подошел парень в драном бушлате. Стал расспрашивать, откуда, что и как... Когда он ушел, я обнаружил, что из котомки исчез костюм. Пришлось рассказать о пропаже одному из знакомых блатных. Он тут же узнал, что это дело рук местных «шестерок», что вор со следующей партией пойдет в баню. Знакомый еще добавил, что я должен пойти с той же партией. Больше он ничего не сказал. По дороге в баню и в раздевалке я присматривался к окружающим, но ничего подозрительного обнаружить не мог. И только когда уже одевался, недалеко от меня произошел какой-то спор. Я услышал слова: «Где ты взял этот костюм?» Вора тут же избили и вернули мне пропажу.

После бани нас снова поместили в тот же барак. Прошел слух, что будут отправлять еще дальше, в Норильск. Желания отправиться еще дальше, туда, где, как сказал следователь, «Макар телят не гонял», у меня не было... А что если попытаться остаться здесь?.. Разыскал лагерного художника. Мы быстро нашли общий язык. Он подтвердил, что здесь, в этом лагере, обслуживающем порт, заключенным живется значительно лучше, чем в других лагерях. Многие работают на разгрузке судов и от голода не пухнут. Я попросил его помочь мне остаться в Дудинке. Он сказал, что для этого нужна «лапа» — взятка начальству. Вот тут-то и пригодился костюм.’Мы спороли маскирующие заплатки; костюм начальнику пришелся впору, и дело сладилось. Я был оставлен в Дудинке. Сразу же отправил письмо домой, а примерно через месяц получил ответ. Из него я и узнал, что Лида приезжала к нам в Москву. Маме она очень понравилась. Лида ей сказала, что будет ждать моего возвращения. Еще через месяц пришла посылка из дома и письмо от Лиды. В нем она сообщала, что решила приехать в Дудинку, чтобы быть поближе ко мне и упрекала, что я не написал ей. Что я мог ответить? Приезжай, мол, буду очень рад!.. Но для чего?..

Я за колючей проволокой, вместе быть мы не сможем. К чему калечить еще одну жизнь? Пока нас ничего не связывает — она свободный человек, у нее еще все впереди. Самое лучшее поскорее выбросить меня из памяти. Но эти мои доводы не убедили Лиду. В каждом письме она настаивала на приезде ко мне, в конце концов пришлось написать, что у меня якобы есть другая женщина, и перестать отвечать на письма, как ни тяжело было это сделать, но иначе убедить ее я не смог.

33. Ворота в Ледовитый океан — морской порт Дудинка

Дудинский припортовый лагерь среди лагерей ГУЛАГа был не худшим. От разгрузки речных и океанских судов зекам что-нибудь да перепадало, а потому не было такой острой уничтожительной зависимости от лагерной пайки хлеба и миски баланды.

Нас собрали в помещении клуба, и начальник по режиму долго говорил об обязанностях каждого зека. О правах, разумеется, — ни слова! Затем перешел к призывам — добросовестно трудиться на благо нашего социалистического... И, наконец, показали какой-то старый фильм.

Бригада, в которую я попал, работала на погрузке сплавного леса — «баланов». Этот лес, заготовленный заключенными в сибирской тайге, по многочисленным протокам попадал в Енисей. Дальше он плыл по реке на Север, в Игарку и Дудинку, в виде огромных плотов. В порту плоты разбирали и баграми вытаскивали бревна на довольно крутой берег. Работа требовала немалой физической силы, ловкости и сноровки. Толстые, в обхват, бревна, тяжелые от воды, часто срывались и устремлялись вниз. Не успеешь отскочить — в лучшем случае покалечит. Эта работа считалась самой тяжелой и опасной. Поживиться здесь было нечем. Истощенному лефортовскими допросами и этапами, мне такая работа оказалась не под силу. А тут еще началась цинга. На теле появились темно-лиловые пятна, начали опухать ноги и руки, замедлилась реакция.

И опять своеобразное везение. Бревно, перекатившееся через меня, оказалось не таким уж толстым... Всего месяц провалялся в санчасти. За это время познакомился с инженерами-зеками, работающими в конструкторском бюро порта. Туда как раз требовался конструктор-чертежник.

КБ находилось в общей охраняемой зоне, примыкающей к лагерю, и на работу мы ходили без конвоя. Работали там вольнонаемные и зеки. Я быстро освоился с относительно новой для меня профессией и флотской терминологией. Помогло и знакомство с иностранными языками. Значительная часть технической документации была на английском и немецком языках. Вольнонаемное начальство часто обращалось ко мне за консультацией.

Я с головой ушел в работу, забывая порой, что нахожусь в заключении. Побывал почти на всех кораблях, приписанных к Дудинскому порту. Знал многих капитанов и главных механиков. Каждый раз, вступая на палубу корабля, испытывал подобие пьянящего чувства свободы, как свежее дуновение ветра. Наверное, потому, что акватория порта была вне лагерной зоны. Водный простор в отличие от земли ВОХРа[23] пока еще не сумела опутать колючей проволокой.

Время от времени в лагерь поступало пополнение — караваны барж с заключенными. Одна из барж села на мель. Ее оставили до прихода буксира. Время шло, а помощи все не было. В радиорубку порта стали поступать тревожные радиограммы. Поначалу на них не очень обращали внимание — подумаешь, села на мель, не тонет же... Радиограммы продолжали поступать. Это уже были сигналы бедствия: «Ускорьте присылку буксира, формуляры (так условно в радиограммах именовались заключенные) — начинают портиться»... Когда наконец злополучную баржу приволокли в порт, «формуляры» из трюма вытаскивали на носилках. У многих из них лица были прикрыты шапками.

С окончанием летней навигации мой вольнонаемный шеф уехал до весны домой в Игарку. Меня оставил вместо себя — исполняющим обязанности начальника КБ.

Приближалась зима, дни стали совсем короткими. Вскоре наступила полярная ночь. В соседнем отделе работала симпатичная девушка Лена. Худенькая, с короткой стрижкой и непокорной каштановой челкой. Она недавно приехала в Заполярье по комсомольском призыву. Лена стала часто заходить к нам в КБ. То угостит чем-нибудь, то просто поболтает...

Стали подшучивать, что зачастила она к нам из-за меня. А шутки эти были опасными. За связь с зеком для нее: исключение из комсомола и высылка на Большую землю — так здесь именовалась остальная не заполярная территория страны. Меня за связь с вольнонаемной женщиной отправили бы в штрафной лагпункт. Все это я знал и упорно сохранял между нами деловую дистанцию.

Иногда мне приходилось задерживаться на работе. Случайно или преднамеренно Лена задерживалась тоже. Однажды, когда мы оба задержались, началась «черная пурга» — ураганный ветер и сплошная снежная карусель.

Были случаи, когда такая пурга сметала с дороги колонну заключенных вместе с конвоем. Находили их уже мертвыми. Правда, в последние годы «черные пурги* стали помягче, но все равно в одиночку передвигаться было опасно, а порой и не под силу. Ветер сбивал с ног и стаскивал с дороги. Мы с Леной хотели переждать, но пурга не унималась. Идти было рискованно, но и остаться вдвоем, возможно, на всю ночь — не менее опасно. Мы хорошо это понимали, а потому решили идти.

Едва ступили за порог, на нас обрушился неистовый снежный смерч. Ничего не было видно, кроме сплошной снежной пелены, настолько плотной, что нельзя было разглядеть даже ладонь вытянутой руки (отсюда и название — «черная пурга»). Идти против ветра вообще было невозможно. Тогда мы стали лицом друг к другу, прижались щекой к щеке, обхватив друг друга, как борцы, начинающие схватку. Только так можно было, пусть медленно, но продвигаться. Один шел спиной вперед, другой направлял его и подталкивал, помогал преодолевать напор ветра.

Но вот сильнейшим порывом нас сбило с ног и потащило с дороги вниз под откос. Я не сумел удержать Лену и тут же потерял ее из виду. А меня все волокло, пока на пути не возникло препятствие. В него я и уперся. Это оказался перевернутый ковш для транспортировки расплавленных шлаков. По размеру и форме он отдаленно напоминал кремлевский Царь-колокол. Сходство усиливалось еще и тем, что край у ковша, так же как и у колокола, был отбит.

Совсем рядом я услышал голос Лены и очень обрадовался. Если бы не это препятствие, неизвестно, чем бы все кончилось. Ураган усиливался. Мы разгребли снег и через пролом вползли под ковш. Отверстие вскоре занесло снегом. Снаружи неистовствовала пурга, а здесь было почти тихо. Только ковш глухо гудел под ее бешеным напором.

Было даже тепло — или, может быть, это нам показалось. Я сбросил варежки, Лена расстегнула шубку. Радуясь, что уцелели, да и не только поэтому, мы крепко прижались друг к другу. До сих пор, встречаясь ежедневно в КБ, мы старались держаться на расстоянии. Между нами как бы была протянута колючая проволока, обозначение зоны, и мы ни за что не решились бы перешагнуть через нее. А здесь, в этом тесном замкнутом пространстве, в кромешной тьме, преграды, разделяющие нас, вдруг исчезли. Мы почувствовали себя свободными и нежданно счастливыми... Разъяренная стихия, едва не погубившая нас, неожиданно стала нашей союзницей. Промерзшая земля, на которую мы опустились, оказалась нашей жаркой постелью...

Не знаю, сколько прошло времени, пока мы снова вернулись в реальность. Я чувствовал себя безмерно виноватым, ведь для Лены это было впервые...

Нет, поистине непознаваема женская натура и непредсказуемы поступки. Может быть, это было проявление великого женского милосердия, способности к самопожертвованию. Так когда-то добровольно шли в Сибирь на лишения и муки жены декабристов... Словно прочтя мои мысли, Лена сказала:

— Не казни себя, я ни о чем не жалею...

Потом нам пришлось довольно долго разгребать снег. Наконец удалось выглянуть наружу. Пурга почти стихла. Было все еще темно, в Заполярье зимой не бывает рассветов. Нам очень не хотелось покидать это убежище. Оно сначала защитило нас от пурги, а потом стало сообщником нашей тайны.

— Вот бы захватить этот колокол с собой и установить в укромном месте. Мы бы всегда с тобой сюда приходили... — пошутил я, чтобы хоть как-то смягчить горечь и грусть неизбежного расставания.

— А потом мы установили бы его в саду нашего будущего жилища, в память о сегодняшнем дне, — осторожно добавила она.

Незаметно мы подошли к краю зоны. Дальше для меня путь был закрыт. Лена пошла домой одна. Я вернулся в лагерь.

В КБ трудно было скрыть наши отношения. Да и опыта не было. Я и не подозревал, что это вызовет зависть у одного из инженеров, тоже заключенного. К тому же он еще завидовал моему положению исполняющего обязанности начальника.

Как-то он завел разговор о побегах. Рассказал, что этим летом отсюда пытались бежать двое заключенных и что их вскоре нашли в тундре мертвыми, начисто изъеденными «мошкой», — и у обоих были отрезаны уши. Он сказал, что не знает ни одного случая, чтобы побеги удавались. Как правило, беглецы погибали от голода и мошки или становились добычей местных охотников. За беглого зека давали хорошее вознаграждение: ружье, порох, продукты. В тех краях охоту за людьми сделали выгоднее охоты на зверя. Отрезанное ухо являлось подтверждением. Правда, был случай, когда ухо оказалось не зековским, а... вохровским. Что поделаешь — во всяком деле бывают издержки.

Само собой, мой собеседник считал побег отсюда невозможным. При слове «невозможно» я вскинулся и тут же с ним не согласился, для примера высказал такую идею: вот эту ржавеющую здесь на берегу стальную трубу приличного диаметра можно превратить в небольшую подводную лодку для одного-двух человек. Заварить торцы, сделать люк с крышкой, рассчитать вес балласта для неглубокого погружения, установить внутри велосипедную передачу вместо двигателя, соединить ее с винтом от моторной лодки, соорудить перископ из полуторадюймовой трубы с зеркальцами на концах.

Погружайся и плыви, хочешь в сторону океана, хочешь вверх по Енисею. Кому придет в голову искать тебя в воде?.. Все это я излагал собеседнику не потому, что действительно собирался совершить побег, ими я уже был сыт по горло, а просто для того, чтобы снова опровергнуть неприемлемое для меня слово «невозможно». Но, видно, урок, полученный в Лефортовской тюрьме за разговор на ту же тему, ничему меня не научил. Как и тогда, собеседник оказался «стукачом», а я опять простофилей и болваном.

Не прошло и недели после разговора о «подводной лодке», в КБ явился вооруженный конвой во главе с лейтенантом. Перерыли мой стол. Видно, искали секретные чертежи.

Руководство порта пыталось меня отстоять, но безуспешно. В тот же день я был отправлен в штрафной лагпункт и прямо с дороги помещен в холодный карцер. Правда, слово «холодный» не совсем точно характеризовало действительность. Если в лефортовском холодном карцере была все же плюсовая температура, то здесь, в этом каменном сарае без отопления, температура была почти такой же, как и снаружи, только без ветра. А морозы стояли до минус пятидесяти по Цельсию. «Макаровы телята» здесь окочурились бы в первую ночь. Счастье, что в карцере нас оказалось трое. Началась борьба за место в середине, а точнее, за то, чтобы выжить. Вступил в силу один из основных законов ГУЛАГа: «Лучше ты умри сегодня, а я — завтра»... Какая уж тут солидарность? Мы жались друг к другу, потому что в этом было спасение. В бесконечные часы «околевания» от нестерпимой стужи мне почему-то вспомнился карцер в фашистской фельджандармерии в Сумах, откуда удалось бежать (это был мой второй побег). В том карцере было тепло, светло и сухо. Нет, то был не карцер — то был номер люкс в «Интуристе»!.. И вновь — уже в который раз — я подумал: там ведь были «чужие», враги, а здесь — свои, наши.

Питание в карцере — стандартное, кусок хлеба в сутки и вода. Здесь она была из растопленного снега. Водопровода в этом отдаленном «штрафнике» не было.

34. Часовой, я пошел!..

На седьмой день прямо из карцера, не дав отогреться, меня вывели на работу. За воротами проходной уже вытянулась длинная колонна заключенных. Тут же раздали орудия труда — кому лопату, кому кайло. Инструмент выдавали только на время работы, и отбирали по возвращении в лагерь. Мне повезло — досталась лопата, ею можно было защитить лицо на марше от жестокого, колючего ветра со снегом, особенно чувствительного при температуре ниже -40°С. Начальник конвоя объявил привычное: «Шаг в сторону — стреляю без предупреждения!» Этим он как бы сужал и без того ограниченное колючей проволокой зековское жизненное пространство. Внутри зоны так называемая жилая площадь, приходящаяся на одного зека, составляла в среднем около двух, а иногда и меньше, квадратных метров площади нар или холодного тюремного пола. Расстояние до места работы — шесто километров, около 12 тысяч шагов туда и столько же обратно. Вокруг голая тундра, снег, пурга. Работа — долбить мерзлый грунт — котлованы под фундамент каких-то сооружений. Зеки замыкающей шеренги несли колья с фанерными табличками «ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА». По прибытии на место конвоиры расставляли колышки с табличками вокруг нас и предупреждали: «Шаг за запретную зону считаю побегом, стреляю без предупреждения!»

Я был свидетелем, как один из зеков не выдержал. Сказал: «Часовой, я пошел!» Едва он зашел за колышек, раздался выстрел. С простреленной головой заключенный уткнулся в снег лицом.

Был и другой случай. Конвоиру «не понравился» один из заключенных, назвавший его «вертухаем». Конвоир вскинул винтовку и выстрелил почти в упор, а потом переставил табличку.

В конце дня замеряли глубину каждого котлована. Тот, кто не выполнил норму, получал в лагере урезанную пайку хлеба. Мерзлый грунт был настолько тверд, что норму мало кому удавалось выполнить. Работали по 8—9 часов без обеда. Отдыхали тут же в котловане. Перерывы были короткими. Конвоиры не давали долго засиживаться, все время подгоняли, натравливая овчарок. Здесь мало кто выдерживал больше двух месяцев. Носить можно было только лагерную одежду: бушлат, ватные брюки. Все другое отбиралось, взамен выдавали «б/у» — бывшее в употреблении. У меня отобрали пальто, в котором я ходил на работу в КБ, брюки и шапку. В выданных взамен ватных штанах ваты почти не осталось, что особенно давало себя знать, когда приходилось сидеть на снегу. К тому же были они непомерно велики, особенно в поясе, бушлат, наоборот, был мал и рукава едва доходили до запястья.

В лагере за мной установили особый контроль. Надзиратели получили указание отбирать у меня карандаши и бумагу. Не однажды обыск проводили ночью, переворачивали всю постель, вытряхивали стружки из матраса. Видно, сильно напугала их моя «подводная лодка». Возможно, теперь они искали проект воздушного шара или еще что-нибудь в этом роде...

Да, было над чем посмеяться, если б все это не было так грустно, так абсурдно. Подумалось о том, что десятилетний срок, определенный мне для такой жизни, слишком велик. Сейчас она измерялась не годами, а месяцами, даже днями...

В лагере была еще одна бригада. Входившие в нее также долбили мерзлую землю, только совсем недалеко от лагеря, и котлованы здесь были помельче. В них сбрасывали тех, для кого отпущенный срок оказывался непосильным. Они отправлялись в лучший мир не обремененные ни одеждами, ни гробами — в чем мать родила. Стесняться было некого. Правда, иногда, опасаясь комиссии, умерших паковали в деревянные ящики из неструган-ных досок. «Деревянные бушлаты» — так назвали эти лагерные гробы. Только здесь деревянные гробы были слишком большой роскошью.— древесина-то привозная...

Вот тут я впервые почувствовал всю безнадежность своего положения. В тундре не пройти и десятка километров — подстрелят местные охотники. До ближайшего поселения далеко, да и приюта в нем все равно не будет. Оставалось решить, что лучше: покорно дожидаться обычного для зека конца или сказать конвоиру три слова: «Часовой, я пошел!»

Был еще один, правда, почти безнадежный вариант: лагерная санчасть.

Врач, хотя и был заключенным, освобождение от работы давал только тогда, когда человек уже не мог самостоятельно прийти в санчасть (такая была установка лагерного начальства). Все же я решил заглянуть к нему. На вопрос: с чем пришел? — ответил: ни с чем... Наверное, это был самый нелепый ответ. К врачу приходили многие с просьбой освободить от работы в котловане. Среди них были действительно больные, обессилевшие. Приходили от отчаяния, умоляли. Другие, напротив, угрожали, обещали прирезать. Ко всему этому он привык... Не знаю, почему он не выгнал меня сразу. Спросил за что попал на штрафняк, рассмеялся, когда я рассказал ему о моей подводной лодке. Поинтересовался, за что получил десять лет. Беседа затянулась. Потом он потребовал, чтобы я разделся до пояса. Прижал ухо и груди. Слушал долго, заставлял глубоко дышать, не дышать. Что-то записал в журнал и сказал:

— С завтрашнего дня на работу не выходи, скажешь: освобожден санчастью...

Я ожидал чего угодно, но только не этого, и так растерялся, что не мог произнести ни слова. Доктор не стал дожидаться, пока я очухаюсь, взял меня за плечи и легонько вытолкнул из санчасти.

Утром, когда объявили «развод» на работу, я остался в бараке. Сначала прибежал бригадир, за ним — нарядчик. Проверили по списку освобожденных. Ушли. Несколько раз заходил надзиратель. Я лежал одетым на нарах, хотел отоспаться, но заснуть не мог, невольно прислушивался к биению сердца: а вдруг остановится? Не зря же доктор дал мне освобождение? До самого отбоя я ожидал, что за мной придут, отменят освобождение, снова посадят в карцер. Ночью просыпался от каждого шороха.

Под утро пришли два надзирателя, заставили подняться, все перерыли, ничего не нашли, ушли. Утром дневальный принес завтрак — жидкую похлебку из плохо очищенного овса и половину пайки хлеба, как неработающему. Когда в бараке мы остались вдвоем с дневальным, я попросил у него лист бумаги и карандаш. Не прошло и часа, как портрет дневального был готов. В обед он принес мне двойную порцию баланды. Потом пришел повар. Он тоже захотел иметь свое художественное изображение! Оставил маленькую фотокарточку, лист плотной бумаги и несколько цветных карандашей. , Только я собрался приступить к работе, в барак явились три надзирателя и все отобрали. Предупредили еще раз, что мне запрещено иметь бумагу и карандаши.

Ночью снова учинили «шмон», а днем пришли опять и выпотрошили матрас. Узнав о конфискации, повар не на шутку рассердился:

— Ну хрен они у меня теперь похарчуются. Посмотрим, как посидят на казенном пайке.

Я удивился такому смелому поведению, но на следующий день надзиратель сам принес все отобранное.

Портрет повару понравился. Опасность сгинуть на голодном нерабочем пайке была на какое-то время отодвинута. Я понял, что в иерархии лагерных придурков повара занимают не самое последнее место. Поговаривали, что повар пользуется покровительством начальника спецчасти, который ведал переброской заключенных в другие лагеря. Отправляли отсюда тех, кто стал доходягой или полным инвалидом и уже не мог работать. Заключение о непригодности давала санчасть, но окончательное решение было за начальником спецчасти. Значит, моя судьба теперь зависела от повара. Я попросил его замолвить за меня словечко, и за это пообещал намалевать большую картину красками. Он согласился, но поставил жесткие условия:

— Чтоб на картине была изображена вот такая баба!.. С вот такой!.. И вот такими!!. — Свое скромное пожелание он сопровождал выразительной жестикуляцией и, к счастью, не указал цвет глаз и общую масть женщины. О лице и говорить было нечего — годилось любое.

У меня на примете была одна иллюстрация, очевидно, вырванная из тома Шекспира. Я видел ее у бригадира в нашем бараке. На картинке была изображена Офелия в легком прозрачном одеянии, с распущенными волосами. Я выпросил у него картинку. Повар неизвестно откуда достал масляные краски, кисти и все необходимое для работы. Я решил одновременно писать две одинаковые картины: одну для повара, другую для моего спасителя — доктора; хотелось хоть как-то отблагодарить его. Сколотил подрамники, натянул и загрунтовал холст. Кусочком уголька набросал контуры фигуры. На фанерку, вместо палитры, выдавил из тюбиков краски. Только начал подбирать нужный цвет, явились надзиратели и все забрали. Заявили:

— Не положено!

Но мне не разрешили пользоваться бумагой и карандашом, а их, как видите, здесь нет.

— Все равно не положено, разговаривай с начальником по надзору.

Разговор был пустой и нудный, но закончился он неожиданно:

— Вот ты для повара картинки малюешь, хочешь сытым быть, а с нами дружбу иметь не желаешь. А зря!

— Мы все здесь враги народа, преступники, а вы друзья народа! Ну какая между нами может быть дружба? — придуривался я. — Что же касается сытости, это вы правильно заметили. А кто не хочет?..

— Вот то-то, давай-ка лучше по-хорошему. Ты должен нарисовать и нам большую, настоящую картину.

— Для большой много красок надо, этих не хватит, да и не мои они.

— Не бойся, краски будут! — успокоил начальник.

— Здесь не только краски нужны.

— Это не твоя забота, напишешь на бумажке, что нужно.

— Но мне запрещено писать на бумаге.

— Вот тебе карандаш и бумага, пиши здесь.

— Нет, так я не могу, мне надо знать, что я буду рисовать: какой сюжет картины, ее характер, размеры.

Гражданин начальник погрузился в глубокое раздумье... Там он находился довольно долго, потом, словно вынырнул, и сказал:

— Изобрази товарища Сталина... Верхом на белом коне... На Красной площади!

— Но ведь Сталин никогда не выезжал на Красную площадь верхом на коне. Да и ездит ли он верхом?

— Ездит—не ездит!.. — передразнил меня надзорный начальник и круто выругался. — Генералиссимус Сталин — великий полководец, что ж он, по-твоему, на коне не умеет? — Разговор принимал опасный разворот. — Захочет — так сумеет!

Тут я не стал ему возражать, тем более что за сомнение в верховых и скаковых способностях великого полководца можно было запросто схлопотать от десяти суток карцера до второго срока в десять лет. Но рисовать этого товарища Сталина, да еще на белом коне?! Нет, я просто не мог себе такое позволить и решил «потянуть резину». Для начала потребовал несколько снимков Сталина в разных ракурсах, объяснив это тем, что за малейшее искажение образа вождя на картине не только мне, но и всему лагерному начальству могут диверсию пришить.

Тут начальник и сам был грамотным, даже не возразил.

— И еще мне нужны снимки коней — разных, несколько штук и побольше снимков Кремля и Красной площади, а то я уже позабывать начал, как они выглядят...

Начальник вернул мне все отобранное и еще дал лист бумаги и карандаш, чтобы написал заявку на материалы для создания очередного «шедевра». Но предупредил:

— С бумагой и карандашом поосторожней.

Оказывается, и он тоже побаивался вышестоящего начальства. Я шел к себе в барак и праздновал маленькую победу. Теперь можно было некоторое время спокойно рисовать.

Работа продвигалась. Я давно не писал маслом, и теперь трудился с большой охотой. Писал одновременно две идентичные картины и, пока работал над ними, влюбился сразу в обеих моих Офелий. Тем более что они получались вовсе не похожими одна на другую.

Представьте себе — повар был в восторге!... А я ведь опасался, что он разлютуется, потребует раздеть Офелию и пририсовать ей что-нибудь... Но все обошлось. Моя робкая попытка хоть малость облагородить вкус повара, удалась. Он гордился своим приобретением.

Со второй Офелией я явился к доктору. Он похвалил картину, сказал, что я мог бы стать хорошим художником. Но в другом временном и пространственном измерении... А вот принять мой дар категорически отказался. Либо был принципиальным противником каких бы то ни было взяток, либо крепко держался за свое, достаточно привилегированное место.

Тогда я решил передать картину через повара начальнику спецчасти. Он не церемонился — аппетит приходит во время еды — и сразу заказал еще одну картину с цветной репродукции художника Шишкина «Утро в сосновом бору»; там лес писал великий художник, медведей — другая знаменитость, а тут все пришлось делать мне одному. Зато начальник обещал отправить меня в Норильск с ближайшим этапом. К тому времени я уже много слышал об этой заполярной столице. Говорили, что это большой город, с широкими проспектами и многоэтажными домами. Мне, москвичу, в такое трудно было поверить, и тянуло туда, как на спасение. Ведь здесь, в лагере, были только бараки, нескончаемая колючая проволока да сторожевые вышки, — казалось, ничего другого на этой земле не было...

Несколько раз меня вызывал к себе начальник по надзору, показывал репродукции с изображением вождя народов, Кремля, Красной площади... — увлеченно принимал участие в творческом процессе. Трижды я браковал его заготовки, ссылался на неподходящие ракурсы, — непонятное слово действовало гипнотически, начальник соглашался, кивал сокрушенно головой и упорно продолжал поиски «подходящего ракурса».

Теперь он снова вызвал меня. Снова ссылаться на ракурс уже было рискованно. Я отобрал несколько репродукций и вырезок из газет и журналов. Когда заговорили о размере картины, начальник сразу пожелал, чтобы она была во всю стену кабинета. Я не стал стеснять его представлений о монументализме, тем более что обеспечение необходимыми материалами было уже кругом его забот. А их количество, согласно составленному мной списку, было внушительным. Например, одного растительного масла — четыре литра. Я еле сдержался, чтобы не вписать туда полтора кило сливочного, и почему-то написал: «Канифоли — килограмм...» Подумал: пригодится.

Лагерный плотник изготовил подрамник. При переноске он сломался под тяжестью собственного веса. Пришлось делать новый. Рейки были тоньше, но усилены подкосами, наподобие фермы моста. Этот подрамник я забраковал из-за того, что подкосы будут мешать натяжению холста. Плотник люто и заковыристо матерился, — он первый раз в жизни мастерил эти подрамники. До того он специализировался на колышках и дощечках с надписью: «Запретная зона», реже — на ящиках из неструганных досок. А тут... Из-за огромных размеров картины мне выделили специальное помещение. Очередной загвоздкой стал холст. Я поставил условие: без швов! Материала нужного размера найти не удалось. Пришлось уменьшить размер картины. Снова потребовалось изготовление подрамника. Снова плотник неистовствовал. Я еще подлил масла в огонь:

— Это тебе в наказание за неструганные доски в гробах.

Я думал, он взорвется на куски от ярости.

Время шло. Меня вызвал начальник спецчасти, спросил, когда закончу «мишек», и сообщил, что этап будет на следующей неделе. Я рассказал ему о заказе начальника по надзору и высказал опасение, что он может задержать меня. Признался, что сам «тянул резину», и, надеюсь, генералиссимус не обидится, если ему не придется посидеть на белом коне. Начальник спецчасти посмеялся и заверил меня:

— Можешь не волноваться, теперь он уже ничего не изменит!

Они, оказывается, упорно ненавидели друг друга.

За день до отправки я закончил злополучных «мишек» и успел загрунтовать большой холст на подрамнике — дабы усыпить бдительность начальника по надзору. Пускай думает, что все идет своим чередом. Всех предупредил:

— Холст должен сохнуть двое суток, не меньше.

А на следующий день утром, после развода, начали вызывать на этап. Грузовая открытая машина уже ждала у ворот. Назвали и мою фамилию. Набралось нас немного, двоих принесли на носилках. Когда начальник по надзору увидел меня среди отправляемых, он заметался, подбежал к начальнику спецчасти, что-то говорил, жестикулировал. Подбежал ко мне, я сокрушенно развел руками: ,

— Что поделаешь — судьба. Нарисую в следующий раз!.. Если придется свидеться... Главное, все исходные материалы собраны и холст загрунтован! Это главное. Теперь каждый дурак... — дальше лучше бы мне помолчать.

Впереди был этап, а это всегда испытание.

35. Норильские лагеря

Грузовик подвез нас к вокзалу узкоколейной железной дороги Дудинка—Норильск.

Небольшой вагончик трясло и подбрасывало. Рельсы были уложены прямо на мерзлый грунт. В одном месте они разошлись, и вагончик чуть не перевернулся. Часа через три езды по тундре вдали показалось много электрических огней. Из тьмы полярной ночи начали действительно вырастать многоэтажные дома и прямые освещенные проспекты. Обогнув город стороной, поезд въехал в промышленную зону со множеством заводских корпусов, высоких дымовых труб и окруженных колючей проволокой лагерей. В ясном ночном небе полыхало и переливалось северное сияние. Его цвет и очертания все время изменялись. Вот оно сделалось одноцветным голубым, напомнило мне пламя горящего в небе фосфора, как тогда в Эссене, во время бомбежки. Потом вдруг наполнилось нежными, слегка размытыми цветами радуги. Таким я увидел Норильск в конце зимы 1949 года.

Я попал в лагерь заводоуправления Норильского металлургического комбината. Через день пришел нарядчик и, сказал, что на меня уже есть заявка от заводоуправления. Им требуется художник. Казалось, опять везение...

Я поудивлялся немного, но потом понял, что в этом новом звании я оказался благодаря информации начальника спецчасти штрафного лагпункта. Ему понравились «мишки в лесу», и он, как истинный ценитель и меценат, отблагодарил не художника Шишкина, а меня, — благородный человек!

Заводоуправление — кирпичное здание на территории промышленной зоны; там мне отвели место в Красном уголке. Новым моим начальником стал завхоз управления Кирилл Константинович Мазур. Работы здесь хватало: транспаранты, лозунги, плакаты, призывы, стенгазеты, даже портреты членов Политбюро, и, конечно же таблички по технике безопасности.

Промышленная зона, огороженная многокилометровым забором из колючей проволоки, примыкала к зоне лагеря. Меня поместили в барак для ИТР. Здесь были собраны видные представители науки и техники. Многие инженеры из нашего барака работали главными специалистами, начальниками цехов, смен. У них, у высоколобых зеков, в подчинении были сотни и тысячи вольных заключенных. В нашем бараке ощущалась атмосфера редкой доброжелательности. И это заметно отличало его от других лагерных бараков и камер пересылок, где уголовники и бытовики создавали атмосферу непрерывных конфликтов, ссор. Там постоянно вспыхивали жестокие драки, вовсю шла карточная игра, угрожавшая не только жалкому имуществу, но и жизням заключенных. Сплошная матерщина считалась изыском лексики, кража была обыденностью, убийство считалось нормой. Разобщенность и непримиримость всегда были на руку руководству лагерей, и оно, как правило, преднамеренно подогревало обстановку вражды и противостояния.

Наш барак здесь был явным исключением.

Питание в тот период было сравнительно сносным, да и от вольнонаемных нам кое-что перепадало. Многие из зеков здесь получали посылки из дома. В том же лагере, но в другом бараке, оказался Побиск Кузнецов, с которым мы подружились еще в трюме баржи. Для меня была большая радость найти давнишнего приятеля — просто подарок!.. Побиск был личностью особой... Как-то вечером он зашел к нам в барак. Несколько человек играли в шахматы. Моим соперником был сильный шахматист, и я проигрывал... Кузнецов предложил победителю сыграть с ним и обещал не глядеть на доску всю партию. Расставили шахматы. Кузнецов сел спиной к доске и попросил меня переставлять его фигуры. Дебют разыграли быстро, как заученный. Затем под боем оказался слон Кузнецова, и я решил, что он зевнул; потом та же участь постигла другую фигуру. Побиск продолжал уверенно называть ходы, почти не задумываясь. Вокруг собралось много любопытных. Всю ежеминутно меняющуюся ситуацию шахматной баталии он держал в голове. А противник у него был не пустячный... Еще несколько ходов, и оппонент Кузнецова опрокинул своего короля — мат. Та же участь постигла и еще одного очень сильного шахматиста. Я выразил свое восхищение вслух, а он ответил:

— Игра вслепую — не такой недоступный для нормального человека способ... — не удержался и добавил: — Да у нас какой уж год вся страна в эту игру играет...

Побиск научил меня шахматной игре вслепую; шагая на работу, мы умудрялись сыграть партию без доски и без шахмат. Выиграть у него мне ни разу не удавалось. Впрочем, как и другим довольно хорошим шахматистам.

Меня влекло к этому человеку. Влекло, как мне казалось, наличие тех качеств, которых мне постоянно недоставало. От него шел как бы ток высокого напряжения, и этот ток изливался неизвестными тебе доселе познаниями, всегда основанными на доскональном изучении предмета, свободе мышления, развитой интуиции. Волна его интеллекта базировалась на мощной жизненной энергии — их не сломила ни война, ни вся репрессивная машина.

В общении с Побиском Кузнецовым будущее прорывалось и присутствовало почти всегда. Он был как бы инициатором этого прорыва. И этим был действительно уникален.

— Смотреть назад — это смотреть в грязь! — говорил он. — Вперед смотри — там подлинный облик человечества. Здесь, в ГУЛАГе, нет будущего. Оно в твоей голове должно сидеть. И тогда состоится обязательно. Носи его в своей башке — расти, пестуй, и оно сбудется!

Мои взгляды часто не совпадали со взглядами большинства окружающих, а с Побиском Кузнецовым было больше всего общности. С ним я не чувствовал себя белой вороной, хотя и не всегда во всем разделял его идеологическую позицию.

Необычно было уже само его имя: Побиск. Расшифровывалось оно так: Поколение Октября, Борцов И Строителей Коммунизма. Нарек сына этим именем отец — кадровый армейский политработник, верящий в возможность построения коммунизма. Он тем самым хотел приблизить то, что приблизить нельзя.

Побиск окончил военно-морскую спецшколу уже в военную пору. Просился добровольцем на фронт. Не взяли, не хватило лет. Окончил танковое училище. Воевал в гвардейской танковой бригаде командиром взвода разведки. Рассказал мне, как однажды среди документов убитого гитлеровского офицера увидел партбилет члена НСДАП — национал-социалистической немецкой рабочей партии. Задумался. «Какие же они фашисты, если за социализм, и партия у них рабочая? Мы за социализм и они за социализм. Мы за рабочих и они за рабочих... Почему же мы воюем, убиваем друг друга?» — спрашивал он себя и не находил ответа.

После тяжелого ранения стал инвалидом. Начал истово учиться. Увлекся философией и политикой. Стал все глубже и глубже размышлять... Возникали один за другим вопросы, за ними сомнения... Хотел понять первооснову возникновения живой материи и жизни в целом... Натура горячая — полемист! Решил создать научно-студенческое общество. Кто-то накатал на него «телегу» в КГБ. Обвинили в попытке создать антикомсомольское общество!

Судил его военный трибунал за терроризм (еще с фронта остался пистолет) и за создание контрреволюционной организации... Так он схлопотал свои десять лет лагерей.

В тюрьмах, пересылках и в лагерях учителя нашлись получше да покруче, чем в университете. И каждый готов с тобой одним заниматься от зари до зари — недаром индийская мудрость гласит: «В этом мире всегда хватало учителей, в этом мире всегда недоставало учеников».

Побиск оказался великолепным учеником. Человек редких математических способностей, он постоянно и глубоко изучал естественные науки, физику самых современных направлений, химию, философию. А там уж пошли социология и политика... — ну как такого держать на свободе?.. Сосредоточенное лицо сильного русского мужика, по типу ближе к военной интеллигенции, чем к университетской профессуре, высокий лоб слегка нависает над глазницами. Разговаривая, он смотрит в упор на собеседника, словно гипнотизирует. Говорит увлеченно, но без лишних эмоций. Всматривается в глаза собеседника, как бы спрашивает: «Мысль понятна?.. Принята?..» Он не зауживает и не долбит дотошно тему беседы, а, наоборот, постоянно расширяет ее, захватывает близлежащие пласты, но основное направление держит крепко. При этом обнаруживает необычайно широкий диапазон познаний, и в то же время категоричен и уверен в своих убеждениях. Многих это подавляет. Беседы с Побиском были необычайно интересны и всегда открывали для меня что-нибудь новое.

В лагерях Норильского горно-металлургического комбината Побиск Кузнецов общался со многими видными учеными: академиком Федоровским Николаем Михайловичем — основателем Института прикладной минералогии, другом и соратником академика Вернадского (основатель Норильского комбината Завенягин был учеником Федоровского), доктором химических наук Фишманом Яковом Моисеевичем (в прошлом начальник химического управления Красной Армии), доктором химических наук Левиным Петром Ивановичем — заведующим аналитической лабораторией (впоследствии заведующий аспирантурой в Институте химической физики) и многими другими. С некоторыми из них Побиск работал над решением актуальных научных проблем, опережающих по своему уровню разработки институтов Академии наук СССР. Благодаря знаниям, таланту этой группы ученых комбинат в ту пору считался одним из лучших в стране. В Норильлаге была, может быть, самая квалифицированная, самая знаменитая общесоюзная, а точнее, международная, «шарашка» (помимо своих светил науки, там были среди узников ученые из Германии, Польши, Чехословакии, Венгрии, Румынии и других стран, до которых дотянулись длинные щупальца сталинского спрута, не считая большого количества эстонцев, латышей и литовцев).

Наряду с когортой высококлассных специалистов и даже ученых с мировым именем, было много молодых, исключительно талантливых, тех, кому из-за ранних арестов не пришлось еще сказать свое слово в науке, в технике, в организационной деятельности. Не все они находили здесь мало-мальски достойное применение. Большинство попадали на общие работы и там погибали от непосильного, изуверского труда, голода, холода, болезней. Не сразу удалось Побиску приобщиться и научной «шарашке» Норильска. Пришлось побывать и в самом страшном штрафнике — Каларгоне (правда, не как проштрафившемуся, а в качестве заведующего санчастью). На Каларгон отправляли зеков, совершивших лагерное убийство, побег и людоедов (из тех, кого возвращали из побега). К примеру, трое идут в побег, а четвертого прихватывают с собой, как свинью, чтобы было что есть в пути. И до поры эта «свинья» сама идет, да и нести еще кое-что может.

Уникальные способности Побиска обращали на себя внимание не только наших, но и иностранных ученых, оказавшихся в советских концлагерях. Видный немецкий ученый, советник Гитлера по вопросам тяжелой промышленности Борхарт однажды сказал: «Побиск есть очень умный. Если бы он был в Германии, я, не задумываясь, дал бы ему большой институт для реализации его идей». В Норильске Борхарт очутился за отказ от поста министра тяжелой промышленности ГДР. Предложил ему этот пост сам президент Вильгельм Пик! Борхарт тогда заявил, что считал бы это изменой родине. За что и схлопотал «четвертак» (двадцать пять лет лагерей), но почему-то советских... Немцы, которых было здесь довольно много, относились к Борхарту весьма уважительно. При встрече вытягивались по стойке смирно, щелкали отсутствующими в «суррогатках»[24] каблуками и провожали гехаймрата[25] поворотом головы.

Среди норильских зеков было немало людей, обладавших каким-нибудь интересным, а иногда и уникальным качеством. Инженер Давид Малков — автор множества технических идей и изобретений. Он предложил решение, как стабилизировать наклон знаменитой Пизанской башни. Это было совершенно новое, ни на что не похожее решение... Не Пизанская ли башня, находящаяся в Италии, погубила его?.. С Давидом Малковым никто не мог соперничать по отгадыванию кроссвордов, ребусов и самых невероятных головоломок.

Собрание таких талантливых людей, помогало не так уж остро переживать всю лагерную безысходность, бессмысленность постоянного угнетения. Побиск продолжал поддерживать с этими людьми связь и после освобождения. Вместе с академиком Василием Васильевичем Лариным (они познакомились еще в красноярском пересыльном лагере) работали над созданием систем жизнеобеспечения в космосе. Побиску было хорошо известно, как происходило судилище над академиком и какую роль о нем сыграл тогдашний министр здравоохранения Митирев. Перед отъездом на конгресс в Америку Парин согласовал с Митиревым, что можно рассказывать в Штатах, а чего нельзя. В числе разрешенных тем министр назвал работу Клюева и Роскина по лечению рака. Пока Парин был в Америке, вышел указ: «Двадцать пять лет за разглашение государственной тайны». Работа Клюева—Роскина попала в число секретных. Парин возвращается домой, а ему говорят: «Пройдемте!.. Вы разгласили государственную тайну». — «Но я согласовал перечень тем с министром. Он разрешил...» Устроили очную ставку с Митиревым. Тот, не моргнув глазом, заявил: «Ну что вы? Я ему ничего подобного не говорил...» Поверили, конечно, министру. Срок дали академику.

Уже в Москве, через своих норильских коллег, Побиск познакомился с Робертом Людвиговичем Бартини, легендарным авиаконструктором. Роберто Бартини был сыном одной . из богатейших и влиятельных фамилий Италии. Барон, красавец, светлейшая голова. Получил блестящее техническое образование. В ранней молодости увлекся коммунистическим движением, был его активным участником. Оказался замешанным в убийстве австрийского офицера, из-за придирок которого повесили капрала. Позднее принял решение перебраться в Советский Союз. Он тогда еще заявил: «Красные самолеты будут летать быстрее и выше черных» (имелась в виду авиация Гитлера и Муссолини). Первый в мире цельнометаллический самолет сконструировало и выпустило в небо конструкторское бюро Роберта Людвиговича Бартини. А потом пришла пора...

Сначала его приговорили к расстрелу как шпиона. Потом передумали, отправили в лагерь. В конце концов он оказался в «шарашке», в одной компании с Сергеем Павловичем Королевым и выдающимся математиком Юрием Борисовичем Руммером, другими конструкторами и учеными весьма высокого уровня.

Иногда Берия устраивал в «шарашках» банкеты с обильным угощением для ученых зеков. Об одном из них Бартини рассказал Побиску Кузнецову. В застольной беседе возник следующий диалог.

Бартини спросил:

— Лаврентий Павлович почему я здесь? Я же не враг?

Берия ответил:

— Ну какой ты враг? Врагов мы расстреливаем. А как еще вас всех, таких ученых разных профессий, таких умных собрать под одну крышу?.. Как заставить работать всех вместе?.. Вот взлетит твой самолет в небо, и ты сам вылетишь отсюда на свободу.

Он всем здесь говорил «ты».

Излюбленным приемом Берии для решения технических задач был метод всеобщего устрашения. Стало известно, что Япония опередила нас в производстве кобальта, необходимого компонента для получения броневой стали. Состоялось совещание у самого Сталина! Решили в течение года разработать проект и построить новый завод. Контроль за выполнением решения взял на себя Берия. Он собрал руководителей ведомства и сказал:

— Чтобы через три месяца выпуск кобальта был увеличен в десять раз.

Начальник комбината Ивановский, увенчанный многими орденами, заикнулся было о сроке, принятом на совещании у Сталина. Берия прервал его:

— А я сказал: через три месяца — в десять раз!

— Да как же так... — попытался возразить Ивановский.

— Ты что это свой иконостас нацепил? — Берия указал на ордена. — Кобулов, запиши: если через три месяца производство кобальта не будет увеличено в десять раз — расстрелять.

Тогда хотел что-то возразить Логинов, координатор, представлявший науку...

— А ты кто такой, молодой?.. Кобулов, запиши, расстреливать не надо. Пусть десять лет голой жопой морошку в тундре подавит, сразу умнее будет!

Угроза была настолько реальной, что приказ был выполнен. Но мало кто догадывается, какой ценой. И никто нам не расскажет, какими разрушительными последствиями все эти эксперименты обошлись и еще обойдутся. Кобальт кобальтом, броня броней, а потом натужные волевые методы обернулись тупоумием и тотальными разломами страны. Ибо подобные трюки применялись не только в лагере, но и повсеместно, а их результаты — Чернобыль.

После возвращения из заключения Побиск окончил за три с половиной года заочный политехнический институт. Одновременно с дипломным проектом готовил защиту кандидатской диссертации. Тема была значительная. Заместитель директора института вызвал своего снабженца и распорядился обеспечивать все заявки Кузнецова по первому же требованию. Хотел их познакомить, а Побиск говорит:

— Не надо. Мы старые знакомые. (Полковник госбезопасности Сарычев был «кумом» Норильского горлага и обещал сгноить Кузнецова в штрафном изоляторе.) Из кабинета вышли вместе. Обалдевший Сарычев поинтересовался:

— Откуда у вас орден Красной Звезды?

— Вернули после реабилитации, — ответил Побиск. — А ношу, чтобы не задавали лишних вопросов.

Это обескуражило бывшего полковника и сильно огорчило.. Вскоре он повесился. Возможно, на почве хронического алкоголизма, а может быть, потому, что пришлось обслуживать бывшего зека. Но скорее всего, побоялся, что призовут к ответу по совокупность всех и всяческих его собственных безобразий.

Среди малозаметных с виду личностей лагеря нельзя не вспомнить об одном дневальном-уборщике в конторе промзоны Некоторые подробности о нем дошли до меня уже после его загадочного исчезновения. Знаком с ним я не был и видел всего раза два или три. В нем были какая-то подчеркнутая замкнутость. Молчаливость, почти граничащая с немотой. Среднего роста, коренастый, с волевым лицом, никогда не улыбался. Взгляд предельно внимательный, даже цепкий.

Рассказывали, что во время войны он оказался в плену. Был вывезен в Германию и помещен в концлагерь. Его освободили американцы. Какое-то время находился у них. Потом вернулся домой. Итог известен: осужден «тройкой» как шпион и изменник Родины, отправлен в Норильск.

Часто, особенно в пургу, закончив уборку помещения конторы, он надевал на плечи вещмешок с камнями в уходил. Возвращался к середине ночи. Никто не знал, где и как он проводил это время. И вот однажды он исчез. В бараке, где он жил, надзиратели перевернули все вверх дном. Допросы продолжались несколько дней. В конторе, где он работал, произошло то же самое. Вольнонаемного начальника выгнали с работы и отправили на материк. Репрессии шли одна за другой. Все понимали, что гулаговские чины всполошились неспроста. Дошли слухи, что дневальный был американским шпионом и что за ним прилетал специальный самолет оттуда!.. Всем нужны сказки и легенды. Тогда я не поверил этим слухам. Впрочем...

Мне довелось слышать от знакомых вольнонаемных, что «Голос Америки» в своих передачах не раз упоминал норильские лагеря заключенных. Сообщения отличались глубокой осведомленностью, подробно и точно отражали лагерную жизнь и повседневную хронику событий. Все недоумевали, откуда они это знают. Точно — не в бровь, а в глаз, — как от собственного корреспондента... Как говорят блатные — «в цвет».

Примерно за год до происшествия с дневальным, среди серого заполярного дня у меня на глазах произошел случай, которому я так и не мог найти объяснения. Возможно, он имел какое-то отношение к загадочному исчезновению дневального (ведь его так и не нашли). Это произошло, когда нас вели под конвоем рыть очередной котлован в тундре. Начиналась весна — длинную полярную ночь сменял день. И, хотя солнце еще не появлялось, видимость была вполне приличная. Неожиданно на небольшой высоте показались два самолета без опознавательных знаков. Их преследовали три наших истребителя. Расстояние между ними сокращалось. Вдруг один из преследующих резко пошел вниз. Раздался взрыв, и из-за невысокой сопки поднялось облако серого дыма. Вслед за первым то же самое произошло и со вторым нашим истребителем. Никаких выстрелов при этом не было слышно. Два неизвестных самолета резко увеличили скорость и скрылись. Все это произошло фантастически быстро, на глазах у всей колонны и конвоя, и никто ничего не мог понять...

36. Смена амплуа

Несмотря на преимущества положения художника, писание призывов, лозунгов и портретов вождей все больше и больше угнетало меня.

К этому времени я познакомился с еще одним замечательным человеком — это был эстонец Альберт Труусс. Он так же, как и Побиск Кузнецов, работал в Опытно-металлургическом цехе (ОМЦ). Альберт был в высшей степени порядочным человеком (даже трудно было себе представить, как он живет в этом мире и не погибает...), всегда собранный, подтянутый, добр, честен, умен — ну что еще нужно для человека?..

Мы чувствовали взаимную симпатию и быстро сдружились. Он постоянно рассказывал о работе в лаборатории и о своей начальнице, очень толковой и милой женщине, Ольге Владимировне Балабановой. Однажды я попросил Альберта переговорить с ней: возможен ли мой перевод в ее лабораторию? Конечно, Мазур возражал, ему позарез нужен был художник, но в конце концов не устоял против напористости и обаяния Ольги Владимировны. Я был зачислен лаборантом. В ее лаборатории царила деловая и дружеская атмосфера. Слово «зек» было наглухо забыто. Здесь занимались исследованием и отработкой новых химико-технологических процессов в металлургии цветных металлов.

По результатам работы лаборатория была на хорошем счету у начальства. Пользуясь этим, Балабановой удавалось не допускать вмешательства представителей ГУЛАГа в дела лаборатории. Да и сам начальник ОМЦ, лауреат Сталинской премии, постоянно защищал Ольгу Владимировну и ее лабораторию. (Еще бы! Ведь на достижениях и научных открытиях ученых, преимущественно заключенных, он строил свое благополучие, за их труды получал ордена, лауреатские звания и премии).

При ОМЦ была очень хорошая техническая библиотека. Нам разрешалось пользоваться ею. Это давало мне возможность расширить познания в химии и металлургии, изучать что-то новое, с чем раньше сталкиваться не приходилось.

“Как-то, просматривая старую подшивку журналов «Химия», в одном из номеров на первой странице я увидел большой портрет и сразу узнал работавшего в нашей лаборатории Алексея Александровича Баландина, моего соседа по нарам в лагерном бараке. Под портретом перечислялись все его многочисленные титулы: доктор химических наук, академик, член многих академий мира Не хватало только последнего звания — зек и должности — дневальный по цеху, так он числился по штатному расписанию в зоне.

В одной из лабораторий работал еще один зек — Пиотривский (за точность фамилии не ручаюсь) — личность весьма загадочная. Ни с кем не общался. Говорил по-русски плохо, с сильным польским акцентом. Работал постоянно только в ночную смену. Подчинялся лично начальнику ОМЦ. Чуть ли не каждую ночь к нему приходила из города молодая женщина с маленьким ребенком. Поговаривали, что это его жена и что ее посещения разрешены самым высоким начальством. Иначе бы им не поздоровилось: его отправили бы в штрафной лагпункт, ее — в двадцать четыре часа из Норильска.

Никто толком не знал, чем занимается Пиотровский, но, судя по сногсшибательным привилегиям, был он очень нужным специалистом и занимался очень важным делом. Работали мы на разных установках, но в одном здании. Познакомился я с ним, когда стал работать в ночную смену. Но сблизиться так и не удалось. Он был, как говорится, закрыт на все застежки и избегал каких бы то ни было контактов и общений. Это был крупный польский ученый-химик, автор нового способа эффективного получения кобальта, за который начальник цеха получил звание лауреата Сталинской премии. Видимо, было за что оберегать ученого. Это подтвердил и мой знакомый, бывший студент химико-технологического института, который в нашем цехе выполнял черновую работу по поручениям начальника и Пиотровского.

Теперь Пиотровский работал над очередной «лауреатской» темой. Студент, несмотря на меры предосторожности и секретность, разгадал сущность процесса. Прикидываясь простачком, он сумел ускорить процесс и получил результат раньше, чем планировалось. Цель опыта, который осуществлял вольнонаемный начальник с помощью заключенного Пиотровского (или наоборот — тут черт голову сломит), — получение в чистом виде золота и платиноидов, содержащихся в шламе (переработанной руде), путем спекания и активного воздействия высококонцентрированными хлоридами (вот приблизительно так). Студент первым узнавал о результатах успешного эксперимента, потому что проводил их сам, и не торопился радовать шефа приятными новостями. Он сумел наскрести с килограмм крупинок чистого золота. Все это студент равномерно распределил в вате своей телогрейки и проходил в ней почти год. Благополучно отсидел срок, освободился и уехал домой в своей старой телогрейке.

Когда пришел изуверский приказ: всю 58-ю статью «отправить под землю», Пиотровского куда-то отправили с первой же партией. О дальнейшей судьбе этого уникального ученого мне ничего не известно.

Сплошное горе это, а не воспоминания..,

С работы мы возвращались поздно вечером, а иногда оставались на вторую смену, чтобы меньше находиться в лагере. На работу приходили в бушлатах, а там надевали белые или синие халаты, в зависимости ох характера работы. Побиск и Альберт, мастера на все руки, придумали способ превращения списанных халатов в непромокаемые плащи. Делалось это так: кусок черной «сырой» резины растворяли в бензине и наносили кистями на ткань несколькими сдоями. Ткань приобретала глянцевитую поверхность. Издали можно было подумать, что на нас импортные макинтоши, такие как у моряков дальнего плавания.

Однажды Альберт предложил сделать для лаборатории большое зеркало. Все необходимые реактивы для этого имелись. Не хватало только одного, но самого главного компонента — серебра. А я вспомнил, что на свалке видел выброшенные магнитные пускатели и реле от импортного оборудования с контактами из серебра. Собранные контакты мы растворили в «царской водке», получили хлористое серебро в виде белого губчатого осадка, растворили его в азотной кислоте, профильтровали и в конце концов получили исходный продукт — чистое азотнокислое серебро. Подготовили большой лист стекла, установили его строго горизонтально и налили на него тонкий слой раствора, предварительно добавив в него несколько капель восстановителя. Скоро на поверхности стекла стало осаждаться серебро. Изготовленное зеркало ничем не отличалось от лучших фирменных. После этого нам с Альбертом пришлось выполнить не один заказ, и я хорошо освоил это дело.

Несмотря на наше относительно сносное положение, лагерные будни постоянно напоминали о себе. По промзоне в поисках наживы шаталось много уголовников. В одиночку ходить было опасно. Одним из пострадавших оказался академик Баландин.

Его остановили двое с пиками[26], положили лицом в снег. Забрали несколько рублей (больше ничего не было), прокололи бушлат, поранили спину.

Однажды, когда мы шли на работу, наткнулись на труп женщины, припорошенный снегом. Юбка порвана, на голых ногах — следы царапин и ссадин, возле виска и рядом на снегу — кровь. Судя по всему, женщина была изнасилована и убита. Позже стало известно, как это произошло. Одна из бригад заключенных работала в промзоне в ночную смену. Бригадир встречался с вольной женщиной. Часто по ночам она приходила к нему на свидание, а потом он провожал ее. На этот раз бригадир не смог сам проводить и поручил это своему дневальному. На всякий случай тот взял с собой небольшой топорик. По пути провожатый стал приставать к женщине, угрожая выдать ее связь с заключенным. А когда угрозы не подействовали, ударил ее топориком в висок...

Ограбления и разбой о промзоне и городе, куда могли выходить расконвоированные уголовники («социально близкие»), были обычным явлением.

Постепенно стало выясняться, что сама спецкомендатура участвует в грабежах. Случалось задержат человека, приведут в комендатуру, обыщет, проверят, много ли с собой денег, и отпустят. Не успеет он сделать и сотни шагов, его остановят и под видом грабителей отберут деньги.

Был и такой случай: грабитель остановил женщину, забрал все, что у нее было в сумочке, и переложил к себе в карман. Женщина попросила: «Отдай хоть паспорт, он тебе ни к чему!». Грабитель вытащил из своего кармана паспорт и вернул ей. Женщина добежала до дома и обнаружила, что грабитель по ошибке отдал ей свой паспорт со штампом места работы — Норильская спецкомендатура. Женщина оказалась не робкого десятка и тут же обратилась в управление комбината. Оперативная группа отправилась по указанному в паспорте адресу. Работник спецкомендатуры был уже дома. Его попросили показать свой паспорт. Он достал паспорт из кармана и только тут обнаружил, что это паспорт ограбленной женщины. После этого случая спецкомендатуру основательно перетряхнули, и ограблений стало меньше.

Здесь следовало бы остановиться и подумать — что за уголовное нагромождение окружает нас на протяжении всей жизни?.. Как бы мы ни старались вырваться из этого окружения, оно преследует нас, теснит и... в конечном итоге побеждает.

Откуда оно взялось?.. Почему все время с нами?.. Вот и в моем тексте эта уголовщина присутствует куда больше, чем хотелось бы.

Я, без малого, ровесник этой страны, и на склоне лет понял и могу сказать: тотальная уголовщина заложена в фундамент нашей государственной системы, вместе со всеобщим насилием и всеобщей нищетой. От нее нет спасения — она угнездилась в основании партийно-государственного устройства, всего репрессивного аппарата (в одном месте больше, в другом — меньше), в так называемых (извините!) правоохранительных органах, во всей массе трудового и прослойках паразитического люда и, наконец, в непомерном монстре военного организма. Уголовщина, блатнячество и беспредел пронизали все — лексику, способ одеваться, а следовательно, и моду, песенное творчество и музыку, поэзию, конечно же, литературу, систему отношений в семье, на работе, на улице, в учреждении, на самых высоких ступенях государственной иерархической лестницы — саму систему мышления. Уголовщина просочилась повсюду и постепенно начала заполнять армию. А это уж и вовсе беспредельная катастрофа!.. Военные дольше всех продержались. Но в конце концов не выдержали и они — рухнули.

...Когда работа по созданию опытной установки уже завершилась, у меня стало немного больше свободного времени и снова потянуло к живописи. Я набрался смелости и предложил нашей славной начальнице лаборатории написать маслом ее портрет. Ольга Владимировна согласилась. Первый сеанс состоялся в воскресенье. Ольга Владимировна надела очень элегантную кофточку цвета морской волны. Этот цвет хорошо сочетался с почти таким же цветом ее глаз; светлые золотистые волосы и яркая губная помада... Такой я свою начальницу никогда не видел. На работе она носила белый халат, и в нем казалась намного старше своих тридцати лет. Оказалось, мы были ровесники... Я толком не знал, как следует вести себя с ней. Со мной она держалась просто, и я вскоре освоился и уже чувствовал себя гораздо свободнее. Работа продолжалась несколько воскресений. Портрет с каждым разом приобретал все большее сходство и, как говорят художники, вызревал. Близилось завершение. Но однажды в лабораторию неожиданно заявился сам начальник ОМЦ. На меня даже и не взглянул, сухо, недобро сказал:

— Ольга Владимировна, прошу зайти ко мне.

Не знаю, какой разговор произошел у него в кабинете. Ольга Владимировна вернулась очень взволнованной, в глазах стояли злые, сдержанные слезы...

— Дурак. Ничтожество! — произнесла она, как бы продолжая разговор с ним, а не со мной. — Во всем готов видеть... Подонок! — Она уже не могла себя сдержать.

В понедельник Ольга Владимировна не вышла на работу. А во вторник позвала меня и сказала, что приказом начальника я отчислен из ОМЦ. Об этом она очень сожалеет и считает себя виноватой.

— Единственное, что мне удалось для вас сделать, — это добиться перевода в ремонтно-строительную контору, на должность инженера. Вам там будет неплохо. Начальник конторы Рождественский Серафим Алексеевич очень приличный человек. С ним я уже обо всем договорилась.

Мы попрощались дружески Я дал себе слово никогда больше не браться за кисти по доброй воле. Словно сломалось что-то внутри.

37. Давай иди — лепи подвиги!

Нетрудно догадаться, в каком настроении явился я в эту стройконтору. Начальника не было, и меня принял главный инженер Офанасов. Мы друг другу сразу не очень понравились, и разговор у нас не получился. Офанасов заявил, что инженер ему не нужен. Я собирался уже уйти, но в это время появился сам начальник, двухметрового роста человек с фигурой атлета. Когда он узнал, кто я, сразу пригласил в свой кабинет. Сказал, что в общих чертах знает мою историю и выразил надежду, что мы сработаемся. Мне отвели небольшое помещение в служебном бараке и сразу загрузили проектно-сметной работой. Серафим Алексеевич действительно оказался приличным человеком, а с Офанасовым скоро установились нормальные рабочие отношения. У него не было инженерного образования, в прошлом партийный работник, в технических вопросах разбирался слабо, часто обращался ко мне за помощью, а иногда даже перекладывал на меня свои прямые обязанности.

По ходатайству Серафима Алексеевича, лагерная администрация засчитывала мне теперь один день за полтора, тогда как в ОМЦ шел день за день. Так что в этом отношении здесь оказалось даже лучше.

Наступило короткое норильское лето. Солнце совсем не заходило за горизонт. Бурно зазеленела и расцвела тундра. Никогда не думал, что здесь может быть такое обилие цветов. К сожалению, все они были без запаха. Это отдавало какой-то искусственностью, действовало удручающе. Порой среди бела дня начинал мерещиться аромат подмосковного луга. Но это были уже полные галлюцинации. О продолжительности лета норильчане шутят: «У нас двенадцать месяцев зима, остальное лето». Фактически лето здесь длится в среднем не больше месяца. За это время прогревается верхний слой водоемов, и смелый да решительный может даже искупаться, потом погреться на южных склонах холмов, созерцая покрытые снегом и льдом северные склоны.

В эту пору мне часто вспоминалась Дудинка. Сейчас в порту навигационное оживление. Прибывают караваны по Енисею, взад и вперед снуют буксиры, оглашая воздух гудками. Швартуются океанские теплоходы и лихтеры. Вспоминалась Лена и ковш, похожий на царь-колокол...

Быстро пролетели считанные теплые дни. Солнце с каждым разом все дольше задерживалось за горизонтом. Опять надвигалась длинная полярная ночь.

Осенние дожди почти мгновенно сменились снежными буранами. Ветер со снегом срывал кровлю. Разразился ураган. Звенели разбитые стекла окон, световых фонарей и окошек на заводских крышах. Вся жизнь и работа были нарушены. За два дня нанесло огромные сугробы. Всех заключенных бросили на расчистку дорог и подъездных путей. Нашей конторе поручили ликвидировать ущерб, нанесенный заводским сооружениям. Прислали несколько бригад из других лагерей. И все «срочно», «немедленно!»

В первый же день аврала случилось ЧП. Заключенным не успели выдать зимнее обмундирование, и они отказались работать на высоте. Начальство настаивало, давило, угрожало... Зеки отрубили топором голову не в меру ретивому прорабу. В наших бригадах тоже росло напряжение. А тут порывом ветра сбросило часть кровли с крыши цеха и покалечило бригадира. Наш мастер потерял власть над бригадами и тоже побаивался лишиться головы. «Это кому же хочется ни за что ни про что..., — бормотал он.

Люди совсем растерялись. Ко мне зашел главный инженер Офанасов и сказал:

— Иди на участок. По-моему, твоя очередь... Мастер распустил сопли... Надо закрыть цеха от ветра и снега, забить проемы досками, поправить нарушенные кровли. Давай иди — лепи подвиги! Вечером доложишь, что сделано... Да я и сам туда подойду... Потом...

Но по всему было видно, что туда он не пойдет ни потом, ни после. Свою голову ему подставлять не хотелось...

Я уже приближался к прорабской, когда дверь с грохотом распахнулась, из нее кубарем выкатился мастер Птахин. За ним с ломиком гнался кто-то из зеков, но внезапно ему стало лень догонять свою жертву, и он вернулся обратно. А Птахин, весь взмокший, несмотря на лютую стужу, растерзанный, все еще бежал и чуть не сбил меня с ног. Остановился.

— Ну что, мастер, не нашел общего языка с гегемоном? — спросил его я.

— Тут если что и найдешь... так крышку, — еле выговорил он, скверно выругался и пошел дальше от греха.

В прорабской собрался почти весь участок. Раскаленная печь пылала жаром. Те, кто находился ближе к ней, поснимали бушлаты. Кто-то уже в сторонке резался в буру. Мое появление не вызвало ни малейшей реакции — и за то спасибо!.. Я обратился к разомлевшим зекам:

— Громодяне! Меня к вам послали на съедение... но в цехах ведь работать нельзя. Там такие же зеки, как и мы (хорошо, что не сказал «вы»). Может быть, так сделаем: кто боится работать на высоте... остается внизу. А нормальные...

— Ты сам пробовал там, наверху? — выкрикнул кто-то.

— Нет. Не пробовал. Лезу вместе с вами. Пошли.

За мной последовала едва ли не треть. Ни много ни мало. Эту треть мы разделили на две группы. Одна — с инструментом и материалами осталась внизу, другая — налегке, мы захватили только веревки, полезла на крышу цеха по пожарной лестнице. Пурга сбивала дыхание и слепила глаза. Ветер отрывал от обледенелых поручней... Но все-таки до верха добрались. Стоять или идти по крыше было невозможно, ухватиться не за что. Я глянул вниз — от непривычки к высоте у меня закружилась голова. Первым на крышу вылез плотник Витолдс, литовец из Каунаса. Он обвязался веревкой, кинул конец нам и пополз к центру крыши, где зияли пустые проемы световых фонарей. Держась за веревку, за ним выбрались и все остальные. Потом, с помощью веревки, уже через цех мы подняли инструмент, доски и гвозди. Работали быстро, без перекуров. Подгонял нестерпимый холод. Я удивился, с какой ловкостью в таких неимоверно трудных условиях действовали два неразлучных друга — литовец Витолдс и белорус Иван Булка, любимец бригады, которого все звали ласкательно — Булочка. В самый разгар работы кончились гвозди. На складе их тоже не оказалось. В это время к нам на крышу поднялся Цой, тот, что погнался за Птахиным с ломом, и стал смотреть, как мы работаем. Цой был наполовину корейцем, наполовину русским.

— Ну что, Цой, надоело у печки сидеть, устал, бедняжка? Давай разомнись!

— Да вы и так хорошо справляетесь! — Несмотря на типичную корейскую внешность, он чисто и правильно говорил по-русски, без малейшего акцента. Среднего роста, пропорционально сложенный и физически развитый, он чем-то выделялся среди других.

— Вот у нас гвозди кончились и на складе нет. Не мог бы ты достать?

— Цой все может, сколько надо?

— Ну хотя бы ящик, достанешь — до конца дня свободен!

Менее чем через час у нас был ящик гвоздей.

На следующий день мы решили изменить технологию работы. Сколачивали щиты внизу в цехе, а поднимали их с помощью блока.

Все работы по этому цеху мы выполнили до окончания рабочего дня. Я дал бригаде отдохнуть, а сам отправился в контору.

Офанасов встретил вопросом:

— Завтра, к концу дня, сумеете закончить работы по цеху?

— Уже закончили.

— Как «закончили»? Не может быть! А я начальству обещал, не раньше чем завтра... Ну, молодцы!

— Мы-то молодцы, а как насчет трех зачетных дней для особо отличившихся?

— Готовь список!

Все, кого я включил в список, получили зачет — три дня за один день. Вот высшая награда в неволе и угнетении — одно обещание свободы, только мысленное приближение желанного мига освобождения. Этим манком пользовались постоянно — оказывается, как просто: лишить человека свободы, а там манить, манить этой призрачной узывностью, манить и затягивать удавку подчинения.

Постепенно Цой стал моим верным помощником, но от бригадирства отказывался наотрез:

— Я не сука. Честной вор здесь командовать людьми не станет, — сказал он, как смазал мне по роже.

— А чего ж ты тогда на крышу полез? — воткнул я ему в отместку.

Теперь чесался он:

— Знаешь, интересно было посмотреть, как вы оттуда лететь будете.

— Ну, мог бы и снизу посмотреть...

Начальство не спешило отозвать меня обратно в контору, и я продолжал руководить участком. Понадобилось «опять срочно» усилить фундамент под оборудование. Бетон, целую машину, привезли с большим опозданием, к концу смены. Вывалили прямо на снег, у дороги. Бригада уже собралась идти в лагерь. Отложить укладку нельзя — бетон ждать не будет: застынет, окаменеет.

Я подозвал Цоя.

— Что будем делать?

— Отпускай бригаду, инженер, останутся четыре человека.

— Да разве вы четверо управитесь?

— Это не твоя забота. Бетон будет уложен. Или ты перестал мне верить?

Бригада ушла в лагерь. Цой разделся до пояса, трое остальных последовали его примеру. Только бегом, двое носилок, при морозе не меньше чем в тридцать градусов — с улицы в цех, без остановок. Это надо было видеть! Перевели дух только тогда, когда весь бетон был уложен в опалубку. На завтра я дал им полдня отдыха. Получилось так, что как раз назавтра Офанасов решил проверить, как идет работа, и... И наткнулся на этих четверых. Устроившись в укромном уголке цеха, они, конечно, играли в карты. Офанасов стал на них кричать, обозвал негодяями, бездельниками. К нему подошел Цой и спокойно сказал:

— Не кричи, начальник. Нам разрешил инженер...

Офанасов не дал ему докончить, взорвался еще больше:

— Какой инженер? Я здесь начальник! Немедленно отправляйтесь на свое рабочее место!

— Вам же сказали, нам разрешили, — снова повторил Цой.

— Молчать! Жулье проклятое. Вон отсюда!

Цой схватил лопату и пошел на Офанасова; тот попятился к двери, выскочил на улицу и побежал прочь. Все повторилось так же, как с Птахиным в день моего прихода на участок. Хорошо, что Офанасов быстро смылся, — Цой раскроил бы ему череп.

Скоро из конторы за мной прибежал посыльный. Офанасов набросился на меня:

— Безобразие! Превратил участок в бандитский притон!..

Только после того как я рассказал ему о вчерашней укладке бетона, он поутих.

В системе ГУЛАГа уголовники, осужденные на небольшой срок, и «бытовики» считались, как я уже говорил, «социально близкими». Они по сравнению с «контриками», осужденными по 58-й статье, находились на привилегированном положении. Из них состояла лагерная элита — нарядчики, бригадиры, писаря, дневальные, повара, заведующие баней, хлеборезкой, клубом, — словом, все те, кого мы называли «лагерными придурками». Многие из них имели пропуска на выход из зоны и бесконвойное хождение по городу.

Кстати, один из таких «социально близкий», заведующий хлеборезкой и по совместительству дневальный «кума» (оперуполномоченного), в течение длительного времени воровал хлеб и недодавал его заключенным.

Долго его не могли уличить, обыски ни к чему не приводили И немудрено, он прятал пайки в надежном месте — под диваном в кабинете оперуполномоченного.

Еще один «социально близкий», числившийся на нашем участке маляром, не раз был уличен в воровстве. И вот как-то ко мне на участок пришла с запиской от. Офанасова сотрудница нашей конторы. В ее городской квартире надо было побелить потолки. Другого расконвоированного маляра не было, пришлось послать его. Через день хозяйка квартиры явилась снова, вся в слезах: украли вещи. Маляр клялся, что ничего не брал. Я не знал, что и подумать, ведь действительно нелепо воровать там, где никого, кроме тебя, не было. Он настойчиво повторял одно и то же в свое оправдание, и трудно было не согласиться с ним.

В это время в прорабскую зашел погреться бригадир штрафной бригады Алексей Костырев, известный в прошлом грабитель. Я рассказал ему о случившемся.

— Вещички сам принесешь аль помочь? — обратился Алексей к маляру.

Тот снова начал божиться, что ничего не брал. Тогда Костырев снял с гвоздя вафельное полотенце, накинул его на шею маляру, толчком в плечо повернул его к себе спиной, перехватил полотенце поближе к шее и коротким резким поворотом руки сдавил им горло. Лицо маляра побагровело и тут же начало синеть, глаза полезли из орбит, рот судорожно раскрылся, и из него набок вывалился побелевший язык. Я схватил Костырева за руку, требуя прекратить истязание, но он оттолкнул меня.

— Не мешай, я знаю, что делаю!

— Да ты ж его задушишь, может быть, он, действительно, ни при чем.

— Тебе веши нужно вернуть? Тогда потерпи и не мешай!

Алексей ослабил полотенце; маляр пришел в себя.

— Ну как, принесешь вещи?

Маляр взмолился:

— Лешенька, я не брал, я ничего не знаю!

И снова резкий выверт руки, полотенце сдавили горло. Маляр попытался еще что-то сказать, но вместо слов получился сдавленный хрип, а затем тело его обмякло и безжизненно рухнуло на пол, как только Костырев отпустил полотенце. Я подумал, что несчастный уже мертв и проклинал себя, что связался с Костыревым. Тем временем маляр ожил, поднялся на ноги и, как будто ничего и не произошло, бросил сквозь зубы:

— Ладно... ваша взяла.

Через полчаса все украденное было на месте. Мы так и не узнали, где все это он прятал и помогал ему кто-нибудь или это он все сам...

Работа на участке хотя и была более чем хлопотной и даже не безопасной, но, в общем, меня устраивала. У нас постепенно сколотилась литая команда, или, по официальной лексике, — здоровый коллектив! Что, прямо скажем, было делом редким для разношерстного состава заключенных.

В бригадах было несколько прибалтийцев - они составили костяк участка. На них всегда можно было положиться. Я уже упомянул литовца Витолдса. Исключительно добросовестный, крепкий, смелый парень. Однажды, когда вышла из строя плавильная печь, он сам полез в еще не остывшее чрево и находился там почти две смены, с небольшими перерывами, пока авария не была устранена.

Почти все зеки нашего участка получали максимальный зачет дней и полную пайку хлеба. Я подобрал надежных бригадиров. Мне здесь зачитывали два, а то и три дня за день, и я не спешил возвращаться в контору. Серафим Алексеевич уже не раз и в шутку и всерьез спрашивал:

— Не надоело бездельничать на участке? Не пора ли вернуться в контору?.. Много дел накопилось.

Я отвечал ему, что за «безделье» на участке мне засчитывают два дня за день, а за конторские дела — только полтора.

Но возвратился из длительного отпуска вольнонаемный начальник участка Азиев, и мне все-таки пришлось вернуться в контору. Правда, Офанасов вскоре снова обратился ко мне за помощью. У одной из фабричных труб начал разрушаться верх. Венчающая трубу чугунная корона весом в несколько центнеров могла упасть. Нам поручили снять корону и разобрать верхний разрушившийся участок кирпичной кладки. Задача была не из простых.

Предлагалось построить леса вокруг трубы и с них вести разборку. Сооружение таких лесов на всю высоту трубы требовало много времени, а корона могла упасть в любой момент и снести леса с людьми, разрушив строения внизу.

Начальник конторы находился в командировке, Офанасов не хотел рисковать сам и подставлять Азиева. Я же был для этого вполне подходящей кандидатурой. В случае чего, вся вина легла бы на нас, а за заключенных никому не пришлось бы отвечать. Вот чем еще была удобна система ГУЛАГа.

Я отобрал умелых, ловких и смелых ребят - Витолдса, Булку, Цоя, конечно, и еще нескольких человек из бригады, проверенных в деле. Правда, предварительно поставил начальству несколько жестких условий: заменить старые бушлаты, ватные брюки, шапки и валенки на новые и, учитывая сильный мороз с ветром, выдавать каждому после смены по сто граммов спирта. Конечно, это было неслыханной дерзостью, но я знал, что у начальства не было другого выхода. С обмундированием проблем не возникло, а вот спирт пришлось Азиеву покупать за свои деньги. Но, думаю, что при тройном окладе, с учетом заполярных надбавок и премий, он не слишком-то обеднел. Во всяком случае по миру не пошел.

Чтобы ускорить работу, мы решили не делать круговых лесов, ограничились возведением лесов только с одной стороны, противоположной той, куда сползала корона. Это раза в четыре уменьшало объем работ. Надо было спешить: с каждым днем корона оседала на сторону все больше и больше.

Чем выше мы поднимали леса, тут труднее и опаснее становилась работа. Руки немели от лютого мороза. Прожекторы, установленные внизу, не столько освещали рабочую площадку, сколько слепили. При ясном небе больше толку было от северного сияния.

Когда леса достигли примерно половины высоты трубы, стало очевидно, что наращивать их дальше опасно. Мы поняли, что совершили ошибку, отказавшись от круговых лесов. Воздвигнутая нами многоэтажная «этажерка», оказалась неустойчивой. Скобы, за которые она крепилась к трубе, могли не выдержать нагрузки, и тогда все шаткое сооружение рухнуло бы вниз. Уже сейчас верхняя площадка лесов напоминала палубу небольшого суденышка во время шторма. Было ясно, что если ветер усилится — нам конец!

Я не знал, что делать. Накануне приходил Офанасов, посмотрел, покачал головой и ушел. На следующий день он не вышел на работу, жена сообщила, что заболел.

Я остановил работу и обратился к ребятам:

— Какие будут предложения?

— Полезем наверх по скобам, — сказал Иван Булка, — сначала один посмотрит, как крепится корона и можно ли ее разобрать и спускать по частям, а потом уж будем решать, как действовать дальше.

Других предложений не было. На том и порешили. Первым вызвался лезть Витолдс. Мы собрались на верхней площадке и с замиранием сердца смотрели, как он по скобам добрался до верха и уселся на край трубы, потом продвинулся дальше, швырнул вниз несколько кирпичей и благополучно вернулся к нам на площадку лесов. По его словам, корону можно будет наверху разобрать, освободив от анкеров, заделанных в кирпичную кладку, и по частям сбросить вниз.

На всякий случай внизу соорудили защитный навес из толстых досок. Теперь наверх полезли Витолдс и Булка, захватив ломик и гаечный ключ.

И вот первый чугунный сектор со свистим и гулом пронесся мимо нас и, ударившись о навес, срикошетил в снег под наше дружное «ура!». К концу смены вся корона была разобрана и сброшена. Осталось разобрать только разрушившийся участок кладки. Я разделил спирт и объявил следующий день выходным. Теперь можно было не спешить. Серафим Алексеевич еще не вернулся из командировки, остальное начальство, видимо, не решалось появиться... Спирт от Азиева поступал регулярно. Я только побаивался, как бы в этом спиртном раже они всю трубу по кирпичикам не разнесли!

Через неделю известили Офанасова:

— Корона Российской империи низвержена! Леса и настил разобраны. Чугунные секторы сложены в аккуратную стопку... Можно выздоравливать.

Офанасов решил, что мы его разыгрываем. По его расчетам, мы должны были еще только заканчивать возведение лесов.

В гулаговской системе для нейтрализации и подавления активных зековских сил и возможных восстаний широко использовалась вражда между лагерными кастами. Особенно успешно использовалась жестокая, непримиримая вражда между «честными» и «ссученными». К первым относились уголовники, сохраняющие верность своему воровскому закону, те, кто не шел ни на какие сделки с администрацией и гулаговской властью, ко вторым — те, кто сдался власти, пошел в услужение. Обе касты люто ненавидели друг друга. Регулируя по своему усмотрению соотношение этих групп в лагере, администрация руками самих заключенных ликвидировала наиболее активных. Они стравливали недовольных между собой и так ослабляли сопротивление режиму. С этой целью заключенных постоянно перетасовывали — как в шулерских карточных играх. Доставалось в этой кровавой битве и тем, и другим. Объектом такой перетасовки стал и честной вор Цой. Администрация лагерей решила перевести его отсюда в другой лагпункт. «Почему?.. За что?..» — «А вот так. Значит, надо!» Цой почуял, что там его ждет гибель, и как мог противился отправке. Как я ни старался, чтобы хоть чем-нибудь помочь ему, мои хлопоты оказались тщетными. Как будто кто-то специально задался целью изничтожить его. А он сопротивлялся до последнего...

Охранники скрутили ему руки и ноги веревками и бросили в кузов. Когда грузовик тронулся, связанный Цой каким-то невероятным образом изогнулся, спружинил и выбросился из кузова. Его подобрали, снова бросили в кузов, и, чтобы не повторился этот трюк, охранники уселись на него верхом.

Предчувствие Цоя, вероятно, сбылось. Вскоре до нас дошел слух, что его там, во враждебном лагпункте, зарезали. Вот наступило время помянуть и его. Яркого и непримиримого. А чего это я так уж скорблю о нем?.. Да мало ли «честных воров» я повидал в ГУЛАГе?.. А потому что красив был и талантлив. И родился на свет, по всему видно было, не для того, чтобы стать уголовником.

38. Мельпомена (Муза — покровительница театра)

Сравнительно сносной жизни в нашем лагпункте мы во многом были обязаны начальнику культурно-воспитательной части — КВЧ. Вот просто попался вполне приличный человек — бывает же такое? При его содействии в зоне был построен клуб-театр с балконом и даже гостевой ложей. Руководил артистической труппой опытный режиссер Константин Васильевич Крюков, тоже из заключенных. Участникам труппы разрешалось носить волосы (всех остальных стригли под машинку). Желающих попасть в артисты было, как всегда, куда больше, чем требовалось.

Меня Константин Васильевич тоже привлек к работе как художника спектаклей. А позже и как исполнителя ролей, даже сделал своим помощником в постановочном деле. Он заканчивал десятилетний срок заключения и готовил себе замену.

Он ушел на свободу — мы остались. После его ухода начальник КВЧ неожиданно предложил нам поставить пьесу Славина «Интервенция»! Странное это было предложение, ведь у нас в лагере не было заключенных женщин, а даже простое общение с вольнонаемными было строжайше запрещено. Мне пришлось основательно искалечить пьесу Славина: заменить почти все женские роли на мужские, кроме, разумеется, одной — банкирши и попутно бандерши мадам Ксидиас. Эта мадам должна была оставаться женщиной, иначе терялся весь смысл и шарм пьесы. Роль мадам Ксидиас я поручил очень талантливому парнишке, Леше, а одну из самых выигрышных ролей Фильки-анархиста — моему товарищу Славе Ивлеву.

Почти весь реквизит, костюмы, декорации, бутафорию мы делали сами. Репетировали каждый вечер после работы. Множество хозяйственных проблем, которые непрерывно приходилось решать, поглощали все свободное время, а ведь еще были и творческие — как-никак мы со своим дилетантским рылом вторгались в изящный огород Мельпомены, Музы — покровительницы театра.

Наконец настал день генеральной репетиции. Спектакль принимал сам начальник КВЧ. Все волновались, как первокурсники перед сессией, а больше всех, наверное, я. Но генералка прошла довольно успешно. Особенно хорош был Лешка в роли мадам.

Постановка была принята, и назначен день премьеры. Мой дебют в роли постановщика вроде бы удался. Возможно, об этом отрезке моей лагерной жизни я не стал бы рассказывать, если бы не следующий эпизод, связанный со спектаклем. По сценарию в конце пьесы Филька-анархист произносит такие слова: «Власти приходят, власти уходят, бандиты остаются». На одной из репетиций Слава Ивлев, исполнитель роли, произнося эту фразу, случайно повернулся к пустой ложе. Я мысленно представил, как бы это выглядело в день премьеры, когда в ложе будет восседать лагерное, а возможно, и более важное гулаговское начальство.

Я поделился своими соображениями со Славой. Мы понимали, что это нам может обойтись очень дорого, но отказаться от такой выигрышной, хотя и рискованной мизансцены уже не могли, сознавая, как это воодушевит и ободрит нашу зековскую публику, даст повод к размышлению. Очень хотелось, чтобы спектакль понравился именно им, хоть на время отвлек от мерзкой действительности, принес радость. В этом мы видели свою главную задачу, из-за этого шли на риск.

А если начальство рассердится или даже придет в негодование, а то и в неистовство, то ведь это тоже большая радость и полный праздник... Нет, что ни говори, — искусство со всех сторон обнаруживало свои манящие прелести и было сродни риску разведчика.

И вот наступил день премьеры. Через дырку в занавесе я заглянул в зал. Он был набит до отказа, заполнены даже проходы. Только гостевая ложа оставалась пустой, но с минуты на минуту ожидалось прибытие высокого гулаговского начальства. Наконец, оно появилось в сопровождении многочисленной свиты, все военные, в форме НКВД. Начальник КВЧ подал знак, и спектакль начался.

Первый акт прошел успешно. Зал бурно реагировал, взрывался аплодисментами. Не успел опуститься занавес, как за кулисами появились охранники во главе с одним из представителей свиты.

— Кто позволил использовать вольнонаемную женщину? — с таинственной угрозой обратился он прямо ко мне, как будто я публично изнасиловал его близкую родственницу. — Вам известно, что это категорически запрещено!

— Так точно, гражданин начальник! — бодро отрапортовал я и добавил, еле скрывая улыбку: — А мы ее и не использовали...

— И ты, и она будете наказаны. А теперь позови мне эту блядь.

Я отворил дверь в гримерную и крикнул:

— Мадам Ксидиас, на выход! Вас хочет видеть гражданин начальник!

Лешка пулей вылетел из гримерной, шурша юбками, виляя подкладными бедрами, играя бюстом — он уже хватил первую порцию успеха и жаждал второй, — был раскован и нагл: остановился на почтительном расстоянии и учтиво поклонился, сделав на всякий случай еще и глубокий реверанс.

— Как фамилия, где работаешь? — рявкнул начальник.

— Содержу в порту бардак, ваше благоро... — Тут он сообразил, что переборщил, и, запинаясь, поправился: — Гражданин начальник!

— Номер! Статья!

— Заключенный номер... (такой-то), статья... (такая-то), — промямлил Леша под хохот всей труппы.

Только теперь сообразил начальник, в чем дело, и припечатал:

— Десять суток ШИЗО. После спектакля!

Когда он ушел, мы начали кататься по сцене от смеха, а потом стали качать нашу «мадам», нарушив при этом бутафорию женской фигуры. В результате одна подкладная грудь оказалась на спине...

Понадобилось время, чтобы привести все в порядок. Зал выкриками и аплодисментами выказывал свое нетерпение, требуя продолжения спектакля. К счастью Лешу, не обескуражило обещанное наказание, и с появлением его на сцене зал застонал от восторга. Безупречен был и Филька-анархист. Ивлев отлично справился с ролью. Приближался момент, когда ему нужно будет произнести фразу о бандитах. Он вопросительно взглянул на меня, как бы спрашивая — стоит или нет? — Стоит! Утвердительным кивком ответил я, подхлестнутый инцидентом с «мадам Ксидиас».

И вот настал, как пел Филька в своих куплетах, «критический момент». Он обратился к зрителям и громко произнес:

— Власти приходят, власти уходят... — и, повернувшись к ложе, как бы с сожалением, завершил: — Бандиты остаются!

Что тут поднялось в зале, трудно себе представить. Зрители ревели от восторга. Все что угодно, но такой бурной реакции я не ожидал. Спектакль приостановился, его просто невозможно было продолжать, — это была овация...

В тот же вечер меня вызвали в КВЧ. Начальник был необычайно холоден. Я понимал, что ему из-за нас здорово досталось. Мне и Ивлеву запретили участвовать в самодеятельности и обоих остригли. Труппу немедленно распустили. Правда, Леша отсидел в ШИЗО только одни сутки, но его тоже остригли. Признаться, я ожидал более суровых репрессий, особенно в собственный адрес. Оно так бы и случилось, если бы не вступился за нас все тот же начальник КВЧ. Как же это я забыл его имя-отчество и фамилию — нехорошо. Такого следует помнить.

Так оборвалась моя режиссерско-артистическая карьера, едва-едва успев начаться. «Значит, не судьба», — подумал я.

Молва о нашем спектакле распространилась за пределы 6-го лагпункта, а фраза «Бандиты остаются!» стала своеобразным знаком солидарности не только среди заключенных, но и среди вольняшек.

Мой переход на работу в контору не нарушил дружбы с эстонцем Альбертом Трууссом, с которым мы вместе работали в ОМЦ. Чтобы не оставаться в лагерном бараке в свободные воскресные дни, мы выходили на работу — пользовались тем, что ОМЦ и моя контора находились в одной зоне оцепления.

Однажды Альберт пришел ко мне бледным и очень расстроенным. Его только что ограбили. Остановили трое с пиками...

Денег было немного, но забрали портсигар, памятный подарок из дома. Мы немного посидели, а потом я пошел проводить его. Надел поверх телогрейки свой самодельный черный плащ и сунул в карман бутафорский пистолет. Его изготовили в нашем столярном цехе для вновь воскресающей клубной самодеятельности. Мне как раз надо было отнести его в лагерь. Хотя пистолет был деревянный, но, покрытый черным лаком, выглядел, как настоящий. Еще мелькнула мысль: «А вдруг пригодится!». И как накаркал — в одном глухом месте, из-за укрытия вышли четверо и перегородили нам дорогу. Я шепнул Альберту:

— Иди прямо на них. Не сворачивай и не оборачивайся.

Сам пошел чуть сзади на расстоянии двух метров, делая вид, будто конвоирую. Правая моя рука была засунута в карман плаща, там я сжимал рукоятку деревянного пистолета. Когда подошли почти вплотную, я прикрикнул:

— Не останавливаться! Вперед!

Четверка нехотя расступилась, дав нам дорогу.

До ОМЦ мы дошли благополучно. К себе я возвращался один, готовый при встрече с грабителями пугануїь их бутафорским пистолетом. Но вместо грабителей был остановлен оперативником. Теперь уже мне предложили идти впереди и не оборачиваться. Я спокойно шел, знал, что меня все равно отпустят, но вдруг вспомнил про пистолет в кармане и почувствовал, как спина покрылась холодным потом. Дело в том, что в последнее время было совершено несколько дерзких ограблений. Грабитель, до сих пор не пойманный, всегда угрожал пистолетом, но ни разу не пустил его в ход. Скорее всего, пистолет был тоже ненастоящий. Как я смогу доказать, что грабил не я. За такое преступление могли запросто дать «вышку». Надо было во что бы то ни стало избавиться от пистолета. Пришлось тряхнуть стариной и вспомнить фронтовые навыки. Я мысленно прорепетировал все движения. Надо надежно отвлечь внимание конвоира, опустить руку в карман, вытащить пистолет и сунуть его в сугроб. На все не более двух секунд. Ошибка может стоить жизни. Оперативник наверняка вооружен, и у него-то пистолет, извините, настоящий, на боевом взводе, и снят с предохранителя. Все это я понимал, но выхода не было. Выбрал момент, поскользнулся, вскинул вверх левую руку и, падая, успел правой вытащить пистолет из кармана и сунуть его в снег. Все получилось, как задумал. Оперработник выругался, но ничего не заметил. Пистолет надежно спрятан в сугроб, место я запомнил. В комендатуре меня тщательно обыскали, выяснили, кто я, и отпустили. На обратном пути я подобрал пистолет и отправился в лагерь.

При возвращении из промзоны в зону лагеря всех заключенных всегда обыскивали. Мне следовало сразу отдать пистолет охране для передачи его в клуб. Но под впечатлением только что происшедшего эпизода решил проверить бдительность охраны. Переложил пистолет во внутренний карман плаща и при обыске на вахте широко распахнул пилы телогрейки вместе с полами плаща. Дал проверить карманы брюк, внутренний нашитый карман телогрейки. Потом быстро запахнул полы, подставил рукава для прощупывания снаружи и стал выворачивать боковые карманы, показывая, что они пусты. Пистолета охранник так и не обнаружил. А я понял — таким образом можно было бы и автомат в зону пронести...

После моего изгнания из храма Мельпомены клубной самодеятельностью стал руководить профессиональный актер Сергей Абрамов. Его перевели к нам из какого-то другого лагпункта. Это был исключительно одаренный, необычный и даже загадочный человек. Он талантливо исполнял драматические роли, хорошо пел, аккомпанируя себе на гитаре.

Когда он исполнял старинные романсы или баллады, зал слушал, затаив дыхание, и подолгу не отпускал его со сцены. Я видел, как под воздействием его пения травленные, непрошибаемые зеки плакали. Иногда он вдруг тайно исчезал, и никто не мог сказать, где он находится. И его ни разу не наказали. Кто-то видел его даже в городе. Поговаривали, что он владеет особой техникой гипноза или внушения и может пройти через любую вахту. О нем ходили всякие легенды, даже небылицы, но я ничему не верил, пока не познакомился с ним поближе.

Как-то в разговоре я высказал ему сомнение по поводу этой его способности. Он посмотрел на меня, как удав на кролика, и сказал:

— Если хочешь, можем часок-другой прогуляться по городу. Посидим в ресторане.

Я подумал, что он шутит, и, приняв его игру, сказал:

— С удовольствием!

— Тогда идем.

Не оглядываясь, он двинулся в направлении вахты.

Мы подходили к проходной, пересекать которую в обе стороны могли только вольнонаемные. Сергей легко и без всякого напора сказал охраннику:

— Мы скоро вернемся. — Не сбавил шаг, не приостановился, мне даже показалось, что он смотрел мимо охранника.

Невиданный случай — мы беспрепятственно вышли из зоны. Я шел как по раскаленной плите и ждал, что охранник вот-вот опомнится и выстрелит или гаркнет: «А ну, вертайсь!» Я уже видел себя в штрафном изоляторе — самом строгом... И Сергея рядом... Но все было спокойно. Никто не стрелял, никто ничего не кричал. Мы шли по неохраняемой городской земле. И тут догадка ударила, как хлестнула: «Раззява, да это же сексот — секретный сотрудник ГУЛАГа. Вот тебе и вся легенда. А я-то уши развесил!». Однако виду не подал и свое открытие решил придержать пока при себе.

Сергей хорошо ориентировался в городе, видно, бывал здесь не раз. Мы уже прошли мимо одного ресторана; он вел меня в другой, сказал, что тот лучше. Чтобы проверить свое подозрение, я предложил посетить тот ресторан, который мы уже прошли. Он не стал упорствовать, и мы вернулись. Я еще вначале предупредил его, что денег у меня всего один рубль, а он сказал, что у него и того меньше. Интересно было посмотреть, на что же он рассчитывал? Мы разделись и прошли в зал. Две официантки беседовали между собой, не обращая на нас внимания. Лишь после второго призыва одна из них нехотя подошла к столику.

— Девушка, нам бы чего-нибудь перекусить.

— Меню перед вами.

— Оно нас не устраивает, позовите, пожалуйста, директора.

Появилась сравнительно молодая женщина. Представилась заместителем директора ресторана. На лице недовольное выражение — зачем побеспокоили... И тут на моих глазах стало происходить непонятное превращение.

На лице появилась улыбка, взгляд потеплел. Она ловила каждое слово Сергея и была готова выполнить любое его желание. Он сказал, что случайно встретил своего давнишнего друге и хотел бы отметить это событие несколько торжественнее, чем позволяет меню. Он будет весьма признателен, если она поможет нам в этом... Через минуту на столе появился коньяк, хорошая закуска. Сергей с аппетитом ел, а у меня кусок застревал в горле. Я понял, что мое подозрение было напрасным. Если бы он был сексотом, зачем тогда ему было демонстрировать все это. Теперь я с тревогой ждал момента, когда придется расплачиваться. Сергей же, судя по всему, не испытывал никакого беспокойства, и когда замдиректора подошла к нам осведомиться, довольны ли мы угощением, усадил ее за стол, и мы выпили за ее здоровье. Потом Сергей поблагодарил за гостеприимство, сказал какой-то комплимент и, сделав жест, будто достает бумажник, спросил, сколько мы должны за угощение. Она наотрез отказалась получить с нас деньги...

Присутствуя при всем этом, я плохо понимал, что происходит, словно сам находился под гипнозом. Выходя из ресторана, я боялся обернуться, ожидал, что раздастся возглас: «Вернитесь!» Но и здесь, так же, как на вахте, все обошлось благополучно. Мы беспрепятственно вернулись в зону.

Вот так, в который уже раз, передо мной приоткрылся край занавеса, скрывающего необъятный мир человеческих возможностей.

39. Анна К.

В нашей ремстройконторе работала нормировщицей вольнонаемная молодая женщина Анна К. Мне довольно часто приходилось обращаться к ней по работе. Иногда она заходила просто поболтать. По отрывочным и случайным фразам можно было предположить, что в Норильске она оказалась из-за какой-то сердечной драмы. В меру привлекательна и стройна. На ухаживания вольнонаемных мужчин почти не реагировала. На левой руке носила обручальное кольцо, хотя ни мужа, ни жениха, как я знаю, у нее не было. К особо ретивым поклонникам относилась холодно и даже с некоторым презрением.

Однажды она появилась в помещении почти в невменяемом состоянии и еле выговорила:

— Только что... меня ограбили. Вот тут вот — возле самой конторы... Их двое... Молодые ребята с ножами...

У нее выпотрошили сумочку, сняла часы. Я спросил, как выглядели грабители и в какую сторону пошли. Забежал в столярный цех, сунул в карман молоток, крикнул нашим ребятам, что побежал догонять грабителей и что нужна их помощь. На мой призыв тут же откликнулся кузнец Пашка. Вдвоем мы побежали в указанном Анной направлении. Полярная ночь в преддверии весны немного потеснилась, появились утренние сумерки. Вскоре я различил шагающего широким шагом человека. Приметы совпадали с описанием Анны. Я побежал быстрее, сзади чуть поотстал Пашка. Человек шел, размахивая руками, и не оборачивался. Расстояние между нами сокращалось. Улучив момент, когда его правая рука в махе оказалась сзади, я схватил его за запястье и заломил. Парень рухнул на колени. Подбежал Пашка — в кармане задержанного мы обнаружили нож. Сомнений не осталось — это был один из грабителей. На вопрос, где его напарник, отвечать отказался. Мы повели его в направлении нашей конторы. Не успели пройти и сотни метров, как из сумрака появилось несколько силуэтов. Сначала мы решили, что это наши ребята идут к нам на помощь. Но это были не они... Еще мгновение, и мы с Пашей оказались в плотном кольце. Их было человек пять, в темных бушлатах, с поднятыми воротниками и надвинутыми на глаза ушанками. Лица почти не видны, только свирепые взгляды, ничего хорошего не обещая, устремлены на нас. Медленно подступая, они на ходу вытаскивали из рукавов и карманов кто нож, кто пику. Не знаю, кого из родных и близких вспомнил я в этот момент... Было ясно — это конец! Руки и ноги ослабели. Пойманный грабитель почувствовал, что его нс держат, и отскочил в сторону. Я вспомнил про молоток и отобранный нож, но понял, что любое движение только ускорит конец. Заточенной пикой вмиг пропорят насквозь... Дальше все было как во сне. Кольцо вдруг отпрянуло и исчезло. А из мрака уже появилась фигура в распахнутом полушубке и черном кителе. Это был вольнонаемный мастер столярного цеха Гусев и с ним еще несколько наших зеков. Появись они всего на две-три секунды позже — и опоздали бы... Но вместо того чтобы радоваться избавлению, мне вдруг стало обидно, что мы упустили грабителя. Он не мог уйти далеко, и я действительно увидел его. Он поднимался по насыпи железнодорожного полотна. Еще немного, и он скроется из виду.

Я догнал его, когда он уже спускался с противоположной стороны, снова применил прием — чуть не сломал ему руку. Он пытался вырваться, а когда не удалось, вцепился зубами в кисть моей руки (шрам на пальце остался на память). Потом мы привели грабителя в контору, обыскали еще раз и нашли часы, снятые у Анны. Гусев позвонил в спецкомендатуру и бандита забрали.

После этого происшествия Анна поглядывала на меня с удивлением и даже с любопытством. А в ближайший воскресный рaбочий день пригласила на свою территорию в конторском бараке и устроила маленький благодарственный банкет: на столе были бутерброды, в стаканах горячий чай. Для меня было очень дорого это проявление доброты и участия. Простое человеческое общение между зеками и вольными приобретало особенную ценность. Оно отодвигало кошмарную реальность, в которой подозрения, доносы, стукачество и слежка специально культивировались и поощрялись, где ненависть, подобно грязевой лавине, старалась поглотить случайно уцелевшие островки доброты и милосердия. Эта искусственно разжигаемая ненависть разлагала души, заставляла в каждом видеть врага, словно все вокруг было заполнено одними недругами.

В лагерных условиях выяснение отношений приобретало свои уродливые формы. С ними приходилось сталкиваться почти ежедневно. Ведь это и была сама действительность. Но об одном случае все же стоит рассказать.

Это произошло у меня на глазах. В плавильном цехе работала ремонтная бригада заключенных. Что-то не поделили. Трое погнались за одним по рабочим площадкам и трапам, загоняя его все выше и выше. По тому, как они за ним гнались, и по тому, как он от них убегал, было видно, что тут пощады не будет. Они загнали его на самую верхнюю площадку под перекрытием. Дальше уходить было некуда, оставалась только ферма, и он полез по ней, рискуя каждый миг сорваться. Но преследователей и это не остановило. С противоположных концов они так же полезли по ферме. Приближалась развязка. Преследуемый понял, что ему не уйти, посмотрел вниз, где как раз под ним остановился огромный ковш с расплавленным металлом, и, не раздумывая, с высоты прыгнул «солдатиком» вниз, прямо в ковш... И не промахнулся.

Причины этой трагедии мне не известны. Да и другие, кто был свидетелями, не проявили интереса. Слишком дешевой была там человеческая жизнь, и случаи жестокой расправы происходили довольно часто.

С Анной мы встречались почти каждое воскресенье. Конечно, это было очень рискованно для обоих. Даже обычное чаепитие могло окончиться расправой. Я как-то ее спросил:

— Зачем тебе этот постоянный риск?

Она ответила:

— К сожалению, нормальные люди здесь чаще встречаются і;рсди политических заключенных И ссыльных, а этих борзых, как и уголовников, мне не надо.

В один из дней Анна не вышла на работу. Я не на шутку встревожился... Оказалось, она сильно простыла и заболела. Прошло несколько дней. Я знал, что она живет одна. Может быть, ей нужна помощь... Не мог придумать, как помочь ей. Выручил снова легендарный Сергей Абрамов. Он решительно произнес: «Пошли!»

Опять, как тогда в ресторанном походе, мы беспрепятственно проплыли через вахту и вместе заявились к Анне домой. Она обомлела от неожиданности — уж больно испугалась, что нас отправят в штрафной лагерь за побег из зоны. К счастью, и на этот раз все обошлось. Вот бывает так, даже в полной безысходности, в лагерном мире случаются чудеса.

40. «58-ю» — под землю, с глаз долой!

Сперва робко, а потом все настойчивее по лагерю поползли черные слухи. Пришел приказ: всю 58-ю статью собрать в спецлагеря и загнать под землю — в шахты, рудники — с использованием только на общих работах, лишить права переписки и предоставить лагерному начальству полномочия продлевать подошедший к концу срок заключения. Год паскуднейший из худших — 1951-й!

Взволновались не только зеки, приказ наносил серьезный ущерб всему металлургическому комбинату. Вскоре тревожные слухи подтвердились.

Вызвали на этап с вещами первую партию. В нее вошла 58-я с большими сроками, от двадцати лет и выше, с довесками: ссылкой после отбытия срока, поселением, лишением прав. Спустя некоторое время, последовала вторая партия. В нее отобрали тех, у кого сроки были от пятнадцати до двадцати лет. В эти дни все мы жили тяжким ожиданием вызова на этап. Во многих цехах работа остановилась. Производство лишилось многих ведущих инженеров, специалистов, начальников цехов, смен, руководителей групп и проектов. Фактически это был удар по мозговому центру комбината. Началась обычная бестолковщина, сумятица, аварии.

Прошло еще несколько дней, и стали подбирать всех остальных, осужденных по 58-й статье, с «пустяшным» сроком — десять лет.

Так прекратил свое существование 6-й лагпункт — этот крохотный островок просветлений среди обширного архипелага мрака. Островок, с еще не до конца подавленной способностью мыслить, как-то действовать, жить, где сохранялись остатки нормальных человеческих отношений, не всегда доступных даже для тех, кто находился по другую сторону колючей проволоки, на так называемой свободе, в мире искусственно созданного единомыслия, холуйства, предательства и лжи.

Я попал в лагерь, обслуживающий две угольные шахты. Одна, внекатегорийная, то есть сверхопасная по взрыву метана и угольной пыли, другая — второй категории взрывоопасности.

Поскольку вольнонаемные горные мастера, начальники участков и смен теперь не должны были работать совместно с заключенными, возникла необходимость заменить их зеками. В лагере организовали курсы горных мастеров. В числе «курсантов» оказался и я. Преподавателями были опытные инженеры, большинство — бывшие заключенные. В программу обучения входили такие дисциплины, как геология, системы горных разработок, вентиляция, буровзрывные работы, электротехника, горные машины и другие. Занимались по восемь часов с перерывом на обед.

Тут мне очень не хватало моих проверенных друзей: нас всех рассовали по разным гулаговским дырам.

В этом лагере, как, впрочем, и в других, было много литовцев, латышей, эстонцев. Как правило, это были добросовестные трудяги, просто не умевшие делать что-либо кое-как. Такой уж, видно, это народ — разумные, деловые. Среди них мне ни разу не довелось встретить вора, стукача или хотя бы лагерного придурка.

Первым моим новым другом в этом лагере стал литовец Ионас Беляускас. Открытое спокойное лицо, чуть наивный взгляд голубых глаз — в них он отражался весь, без утайки. На таких, как он, можно положиться. Ионаса вместе с другими, «сактированными по инвалидности», должны были в следующую навигацию отправить на материк. У него была уже третья стадия туберкулеза легких. Ему трудно было ходить самому за баландой, и я обычно приносил котелок на двоих в барак. Так из одного котелка мы и ели. Ионас часто останавливался, чтобы передохнуть, и я ждал, пока он снова соберется с силами, а то было бы не поровну. Помню, сколько признательности было в его глазах. Но не за то, что я накормил его или вместе с ним выдерживал паузу (он уже был равнодушен к еде), а за то, что ел вместе с ним из одного котелка и не боялся заразиться. А я как-то даже не придавал этому значения. Цена жизни была здесь слишком ничтожна. Ионас показал мне фотокарточку сестры и сказал, что если бы мы выжили и чудом оказались на свободе, я обязательно должен был бы приехать к ним в Литву.

— Моя сестра была бы тебе верной женой, — говорил он.

Когда в Литву в 1940 году пришли советские войска, Ионас Беляускас заканчивал военное училище. Но стать офицером ему не пришлось. Начались массовые репрессии. Забирали целыми семьями, не позволяли брать с собой ничего. В освободившиеся, со всем оставленным скарбом дома стали поселяться новые хозяева... Нетрудно представить себе масштаб этих репрессий в чужой стране, когда своя была перепахана ими.

Та же участь постигла народы Латвии и Эстонии.

В отношении оккупированных прибалтийских народов вершился настоящий геноцид. Да разве только к прибалтийским?.. А как после этого они должны были относиться и нам? Глубокий след в памяти оставил случай, происшедший в 1940 году на территории, до этого принадлежавшей Польше. Километрах в тридцати от Львова рядом с шоссейной дорогой мое отделение отрабатывало приемы быстрого приведения в боеьую готовность четырехметрового оптического дальномера и определения расстояния до движущейся цели. На шоссе показалась длинная колонна. Я повернул дальномер в ту сторону, прильнул к окулярам и увидел конвоируемых нашими солдатами людей в польской военной форме. Это были совсем молодые парни в обтрепанной униформе, многие шли босиком. Вид у них был изможденный. Колонна уже поравнялась с нами, когда конвоиры объявили привал. Это оказались военнопленные, но почему-то очень уж юные, лет семнадцати-восемнадцати. Один из них обратился к нам по-украински, попросил закурить. С разрешения конвоира мы отдали пленным весь имевшийся при нас запас махорки, выданной на неделю. Завязался разговор. Выяснилось, что это курсанты военного училища, оказавшиеся на территории, отошедшей к нам. Их поместили в лагерь как военнопленных и стали использовать на работах в каменном карьере. Об условиях, в которых они содержались, красноречиво свидетельствовал их облик.

Раздалась команда: «Подымайсь!» Некоторые не смогли встать сами. Им помогали их товарищи под отборный мат наших конвоиров. Пленный, с которым мы беседовали, поблагодарил за махорку и, горько усмехнувшись, произнес:

— Дзякую вам, братику, що вызволили нас! (Спасибо вам, братья, что освободили нас!).

Эту фразу я вспоминал часто. Да и теперь вспоминаю.

Неоднократно мне приходилось слышать о массовых репрессиях со стороны НКВД по отношению к жителям Польши, Бессарабии, Западной Украины, там где я побывал вместе со своей воинской частью перед Отечественной войной. Везде мы ощущали постепенное ухудшение отношения к нам со стороны местного населения присоединенных территорий.

Позже, на этапах и в лагерях, о масштабах этих акций я мог судить по огромному количеству поляков, западных украинцев, молдаван, литовцев, латышей, эстонцев, встреченных мною в пересыльных тюрьмах и в лагерях в период с 1948 по 1954 год. Немало встретил я там немцев и евреев, чехов, корейцев и татар. Да кого только там не было... Разве что с островов Зеленого Мыса! И тем не менее я не знаю ни одного случая враждебности среди заключенных между прибалтийцами и русскими. Наоборот, эти взаимоотношения отличались сердечностью, взаимовыручкой. Даже языковый барьер никогда не являлся препятствием.

Большим подарком и утешением для меня стала дружба с замечательным человеком, Василием Крамаренко. В лагере его считали чуть ли не святым. До заключения он преподавал философию высшему командному составу Советской Армии. На одной из лекций он открыто осудил сталинские репрессии. Это стоило ему двадцати пяти лет лагерей и пяти лет ссылки.

Василий Крамаренко работал в самой опасной угольной шахте. Ее внекатегорийность определялась, как я уже упоминал, повышенной загазованностью взрывоопасными метаном и угольной пылью. Как рассказывали, случайно или по какой-то неизвестной закономерности, каждый год почти в один и тот же день в шахте происходил страшный взрыв. Его сила была такова, что рельсы закручивались в спираль. Все, кто в это время находился под землей, погибали. В этой шахте работали только заключенные. Накануне дня, когда, по расчетам старожилов, должен был произойти взрыв, один из зеков рассказал о своей беде: на этот день его назначили дежурить в шахте. А у него срок заключения заканчивался. Менее чем через месяц он должен был выйти на свободу. Там его ждали жена и двое детей. Зек зашел попрощаться и передать для отправки прощальное письмо домой. Василий Крамаренко пошел в шахту вместо него. На этот раз взрыва не произошло... Вот не произошло и все тут... Зато его поступок запомнился на всю жизнь. И я верю — не мне одному... Настоящих людей никогда не бывает много. И концлагерь — это не выставка благородных поступков.

Эта история не давала мне покоя, и я решил обязательно познакомиться с Василием Крамаренко. Мне его показали. С виду ничего особенного: рост чуть выше среднего, худощавый (здесь толстые встречаются редко), слегка сутуловатый — похож на обыкновенного школьного учителя, только хорошего учителя. А лицо... уж не знаю, как его описать... Мы познакомились... Обыкновенное лицо спокойного, думающего человека. Запомнились глаза, серые, добрые. В тот миг, когда он начинал что-нибудь рассказывать, объяснять или спорить, — в его глазах начинал светиться живой и неистребимый ум. Вот каких людей держала страна и ее правители за решеткой и в лагерях уничтожения.

Сначала я отнесся к Василию довольно сдержанно и даже с некоторым предубеждением, так как знал его приверженность к господствующей у нас идеологии. В ее порочности к тому времени я уже был уверен и как-то однажды сделал первый выпад:

— Я считаю, что сторонниками существующей у нас доктрины могут быть либо недалекие и подслеповатые люди, либо те, кто притворяется, преследует корыстные цели или просто боится за собственную шкуру...

Удивительно, но в ответ он не обрушил на меня оборонительно-наступательный залп, как я ожидал, а спокойно, с улыбкой сказал:

— Здесь все значительно сложнее.

Я уже слышал от других, что он прекрасно разбирается в политических теориях, имеет серьезные познания в философии и истории. У него было чему поучиться. А лагерь — это еще и академия: здесь все мало-мальски стоящие — учатся.

Мы сидели на крыше барака — давно облюбовали это местечко. Наступала весна, и пригревало скупое на тепло солнце. Здесь нам никто не мешал и вероятность подслушивания была наименьшей. Трудно описать весь круг тем, затрагиваемых нами в беседах на крыше барака: тут не то что пятьдесят восьмая статья со всеми своими пунктами и вторым сроком, могли покатиться с плеч наши буйные головы.

Рядом с Василием меня посещало прозрение. В споре с ним я набирался ума.

Там, на крыше барака, формировалась моя мировоззренческая позиция.

— Из всех высказанных тобой, самая сильная мысль та, — спокойно говорил Василий, — что Сталин сам спровоцировал нападение Гитлера на СССР. За такую новацию не то что НКВД, а почти весь советский народ сегодня тебе голову оторвет!

— Но я это знаю — я был свидетелем этого.

— Ну тогда держи мое возражение: война — это следствие, причина в том, что Сталин Гитлера к власти привел за ручку... И водрузил!

— Как это? — тут пришла очередь удивляться мне.

— А вот так... Еще в конце двадцатых Сталин повел смертельную борьбу с европейской социал-демократией — единственной реальной помехой гитлеровскому национал-социализму. И надо сказать, небезуспешно. Гитлер, еще недавно получивший на выборах всего пять процентов голосов, вдруг прыгает выше всех и становится канцлером Германии. Так кто его туда швырнул?.. Кто ему дорогу вымостил и расчистил?..

— Ничего себе, — еле проговорил я, — а еще стойкий марксист-ленинец!

— Но ведь не сталинист же?

— Но и не тут начало. Оно в самой идеологии марксизма-ленинизма — пришлось сказать мне ему. — Еще раньше пришел я к выводу, что в нормальном обществе не может быть равенства. Каждый человек — это неповторимая индивидуальность. Равенство приведет к деградации личности. Другое дело равенство возможностей, равенство всех перед законом.

Такой же абсурд: каждому по потребностям! Ведь именно вечная, естественная неудовлетворенность потребностей стимулирует стремление к совершенствованию и прогрессу. Удовлетворение потребностей возможно было бы только в обществе беспросветных примитивов, способных желать, мыслить или действовать только по указанию. Впрочем, сталинские и гитлеровские концлагеря заложили основу для осуществления на практике этих «светлых идеалов»...

Еще в школьном возрасте я замечал, как расходится, расползается все то, что в реальной жизни окружало нас.

Рядом с нашим домом проходила железнодорожная магистраль. На запасных путях часто останавливались товарные эшелоны. Их охраняли солдаты, вооруженные винтовками с примк-нутыми штыками. Нам, ребятишкам, было интересно взглянуть на «разбойников». Но к нашему удивлению в вагонах находились только женщины и дети. На вопрос: «Куда вас везут?» — отвечали:

— Не знаем, наверное, в Сибирь, куда же еще...

— А где ваши папы?

— Этого мы тоже не знаем. Может, и в живых уж нет...

— А за что вас?.. — Молчание... И голос из глубины вагона:

— Не хотели бесплатно работать в колхозе, умирать голодной смертью...

Это была реальная действительность в начале тридцатых годов в период насильственной коллективизации и голода.

А в школе учителя, пионервожатые, комсорги преподносили эту действительность совсем в другом виде...

Учительница на уроке диктовала условие задачи по арифметике:

— «Колхозник заработал столько-то трудодней и получил на них столько-то муки, мяса, круп...»

Я поднял руку и сказал, что в задаче все неправильно:

— Колхозники на трудодни ничего не получают... (Тогда в городах по карточкам ничего, кроме черного хлеба, не давали, а на селе люди пухли с голоду и мерли.)

Директор школы долго допытывался:

— Кто тебя научил? От кого ты это слышал?

— Никто меня не учил, это я сам знаю, — упорно повторял я. Вызывали отца. Он тоже был удивлен. В семье не вели таких разговоров.

Уже тогда мне казалось странным, почему фабриками и заводами должны управлять не инженеры, а простые малограмотные рабочие, которых в кинокартинах изображали непременно очень умными. А колхозникам просто вменялось в обязанность поучать образованных людей — этих упорных недотеп, негодяев и вредителей.

Непонятно было мне, почему пролетариат, у которого ничего нет, кроме цепей, должен быть хозяином... Какой же это хозяин, который не сумел ничего приобрести, кроме цепей? Доверь такому хозяйничать, он все развалит.

Не мог я уразуметь, зачем нужно всеобщее равенство? Вспоминал своих сверстников, чья жизнь проходила на моих глазах. Были среди них такие, от которых был один урон. Они все ломали, ничего не умели сделать как следует, лодырничали, ходили всегда неопрятными, неумытыми. Большинство из них и выросли такими же. Одни спились, другие проворовались, третьи отбыли свой срок на руководящих постах, не создав ничего положительного.

Их попытки создать что-то полезное, чаще приводили к развалу всего, к чему они прикасались.

— Разве трудолюбивые, нормальные люди захотят равняться на них? — спрашивал я Василия. — А ведь их не мало и становится все больше и больше. Одни не могут, другие не хотят хорошо работать, когда можно получить и так — в обществе, где все равны. Для лодырей, бездельников, неумех, кое-каков — это самая желанная система. За нее они готовы драть свои глотки на собраниях и митингах, перегрызать глотки не таким, как они...

Несмотря на различие наших с Василием взглядов, по ряду позиций мы ощущали родство душ и инстинктивно тянулись друг к другу. Между нами установилось полное доверие. И что удивительно, наши позиции начали постепенно сближаться, одновременно отмежевываясь от призрачных идеологических догм. Мы вместе шли к прозрению, помогая друг другу.

Не знаю, как ему, а мне было чему у него поучиться. Для меня интересно было узнать, что еще в далекой древности Аристотель, ознакомившись с системой государственного устройства, аналогичного нашему, предостерегал: «При такой системе люди перестанут трудиться, поля зарастут бурьяном, опустеют закрома, все хозяйство придет в упадок». А немецкий канцлер Бисмарк, познакомившись с идеями построения коммунизма сказал: «Выберите страну, которую не жалко»...

Иногда я наведывался в здешний клуб, который размещался в обычном бараке. Помогал художественному оформлению постановок, но сам в самодеятельности не участвовал. Мне было запрещено.

Однажды к нам в клуб обратился небольшого роста, щупленький, отощавший зек. Предложил свои услуги. Говорил он с заметным кавказским акцентом и, как выяснилось, был из Баку. На вопрос — что он может? — ответил:

— Я мастэр спорт, могу забит гвозд...

Все присутствующие едва сдержали улыбку, но «мастэр» добавил: бэз молоток.

Принести несколько толстых гвоздей. Молниеносное движение руки, и гвоздь насквозь прошил крышку стола. Так один за другим он вогнал все принесенные гвозди. На поверхности торчали только шляпки. Мы хлопали глазами, не могли понять, в чем дело. Решив, что не очень поверили в его способности, он взял стальную кочергу и завязал ее узлом. Все были поражены, увиденное не вязалось с внешним видом бакинца. Правда, когда он разделся до пояса, у нас отпали все сомнения. Сплошные мышцы; он мог привести их в движение в любой точке тела. Потом он лег спиной на битое стекло, ему на грудь положили широкую доску, а на нее — большой камень и стали бить по камню кувалдой, пока не раскололи. Бакинец встал с пола, потряс мышцами, как собака шерстью после купания, стряхнул прилипшие осколки стекла, и мы увидели, что на спине не осталось никаких следов.

Он показал нам еще несколько номеров, и все они были за пределами физических возможностей обычного, даже очень сильного человека. После Абрамова, это второй феномен на моей памяти.

Помимо нечастых кинокартин или выступлений лагерной самодеятельности, мы иногда удостаивались «чести» прослушать речь самого начальника лагеря. Майор имел склонность к публичным выступлениям на международную тематику. И хотя он не утруждал себя образованием и обычно нес с трибуны околесицу, но именно поэтому его охотно слушали. Какая бы международная ситуация им не затрагивалась, он обязательно обрушивался на югославского маршала Тито, бывшего в ту пору в немилости у Отца всех народов товарища Сталина. Эта тема была коньком нашего начлага. Узнав из газет, что руководство Югославии именовалось не иначе как «кликой предателей», он негодуя произносил: «Презренный клика Титов как бешенный пес порвал ржавые цепи. Он не захотел быть в нашем лагере (майор, видимо, имел в виду наш социалистический лагерь) и переметнулся в лагерь мирового амперализма...» Дальнейшая речь состояла из таких же выражений. При этом оратор широко использовал образные жесты и позы, не всегда пристойного характера, восполняя ими свой небогатый лексикон. Почему он был столь неравнодушен именно к маршалу Тито — осталось невыясненным. На фронте он не был и всю войну прослужил в системе ГУЛАГа. Впрочем, по отношению к заключенным наш майор был не худшим. Были в этой системе начальники и другого склада. По их приказу, провинившихся, особенно тех, кто пытался бежать, отдавали на растерзание овчаркам. И даже вохровцы не могли без содрогания смотреть на истерзанные, окровавленные трупы. А если это случалось зимой, провинившихся поливали водой. Одежда на морозе быстро превращалась в ледяной панцирь, не давая обреченному упасть, и он умирал стоя. Ледяная статуя надежно примерзала к основанию-постаменту, образованному стекающей водой. Такой сталагмит с замерзшим трупом внутри мог долго оставаться в вертикальном положении на устрашение другим, не разлагаясь и не падая под напором жестоких ветров и пурги. Этот вид расправы был удобен гула-говцам еще и тем, что в таких случаях обходились без гробов. Их успешно заменял ледяной саркофаг. Так что пальма первенства в этом деле принадлежит не эсэсовцам, как иногда привыкли считать, а нашим гулаговцам. Такой способ расправы вряд ли пригоден в условиях мягкой маутхаузенской зимы. Наверное, и приоритет создания массовых концлагерей уже в начале тридцатых годов также принадлежит нам. И под документом подпись: В. И. Ульянов (Ленин). Просто у фашистов, перенявших наш опыт, все это было организовано уже на более «высоком» уровне, с крематориями, газовыми камерами, научными медицинскими экспериментами на узниках и утилизацией «отходов», начиная с зубных протезов, женских волос, человеческой кожи и кончая ночными горшками и оправами для очков от миллионов уничтоженных людей. Впрочем, если говорить о количестве уничтоженных, то и здесь мы были впереди.

Но, пожалуй, верхом лицемерия и ханжества гулаговцев была созданная ими видимость соблюдения нравственности среди заключенных. Ни в коем случае не допускалась и строго каралась связь между мужчиной и женщиной. За долгие годы заключения у многих полностью атрофировалось влечение к противоположному полу. Даже если удавалось выжить и вернуться в свою семью, эти люди уже не способны были к восстановлению прежних супружеских отношений. После отбытия срока наказания и искупления несуществующей вины, они до конца дней своих оказывались под гнетом нового наказания, и ни какая амнистия или реабилитация не в состоянии была снять этот гнет.

Известно, что рабовладельцы Древнего Рима относились более гуманно к своим рабам. Они не лишали их общения с женщинами.

Сами же гулаговцы использовали заключенных женщин для удовлетворения своей похоти и ублажения высокого начальства. При этом жертвами оказывались наиболее скромные, красивые и чистые душой узницы. Их согласия никогда не испрашивалось. Отказ был страшнее смерти.

41. Горных дел мастер

По завершении программы курсов, нас повезли под конвоем на экзамены в шахтоуправление. Комиссия очень придирчиво проверяла степень нашей подготовленности. Всем, кто выдержал экзамен, присвоили звание «горный мастер» и выдали удостоверения с печатью и оценками. В моем удостоверении, которое удалось сохранить, по всем предметам — «пятерки». Меня назначили мастером проходческого участка. На работу и с работы водили под конвоем. В шахте мы облачались во влажную, не просохшую от пота и сырости, черную от угольной пыли спецовку, брали аккумуляторы с фонариком, прикрепленным к каске, и шли в забой. В отличие от донецких шахт, на которых мне довелось работать, здесь не было вертикальных стволов, через которые шахтеры попадают в забой, а оттуда, «на-гора», по ним поднимают добытый уголь. Здесь — дыра в горе. Это вход в шахту, а далее тоннель, ведущий в забои. Уголь в этой шахте добывали буровзрывным способом, — «отпалкой». Здесь вместо отбойных молотков или врубовых машин применялись длинные двухметровые сверла. С их помощью в угольном пласте бурились шпуры — глубокие гнезда, в шпуры закладывалась взрывчатка — патроны аммонита, с запалами, соединенными электропроводами со взрывной машинкой. Подрывник поворачивал рукоятку, раздавался взрыв. Подрывниками в шахте работали только вольнонаемные, зекам не доверяли. Вырванный взрывом уголь грузили в вагонетки и электровозом доставляли на-гора.

Наш проходческий участок занимался пробивкой вентиляционных и откаточных штреков, обеспечивающих работу добычных участков. Условия здесь были намного тяжелее и вреднее для здоровья, чем на добычных участках. Для вольнонаемных заработки здесь были значительно выше и дополнялись «спецжира-ми» (молоко, масло) за вредность. Для нас, заключенных, никаких привилегий не было, и многие из тех, кто попал на проходку, вскоре заболевали силикозом или раком легких, в дополнение к туберкулезу и цинге, постоянным спутникам многих заключенных Заполярья.

Работа велась буровзрывным способом, только шпуры бурились не в сравнительно мягком угольном пласте, а в очень крепкой базальтовой или гранитной породе.

Вместо сверл применялись пневматические бурильные молотки ударно-вращательного действия, с победитовыми наплавками на концах бурильных штанг. Бурение шпуров шло крайне медленно и сопровождалось сильным грохотом и тряской. Густая пыль забивала глаза, разъедала легкие, вызывала мучительный кашель.

Выработку крепили деревянными «рамами» из двух стоек по бокам и перекладиной сверху. Рамы отстояли друг от друга не более чем на метр, в зависимости от способности кровли к обрушению. Крепежный лес в забои доставляли в открытых вагонетках без бортов. Назывались они «козами». Для новичков шахтерская терминология нередко являлась причиной курьезов. Например, новичку говорили:

— Иди пригони в забой «козу»!

Новичок думал, что над ним издеваются и огрызался:

— Может, вам еще дойную корову пригнать?..

Был случай, когда получивший такое задание, долго не возвращался. Его нашли на поверхности, в шахтном дворе, там он искал козу, настоящую.

Работа в забоях велась в три смены. В первой, короткой, работали вольнонаемные, во второй и в третьей — зеки. Наша смена была средняя. На развод я выходил с первой партией, сразу после обеда, за час до начала смены, и должен был до прихода бригады принять забой от предыдущей смены, замерить проходку, проверить надежность кровли и креплений, исправность вентиляции, оборудования и механизмов. После этого бригада приступала к работе, которая заканчивалась в полночь. На сдачу забоя очередной смене, выход на-гора, мытье в душе, переодевание уходило не менее двух часов. В лагерь попадал часам к двум ночи. Давно остывший ужин — баланда из плохо очищенного овса и кусок соленой залежалой трески. Сил хватало лишь на то, чтобы добраться до нар. От повышенной разреженности воздуха в этих широтах и недостатка кислорода усталость здесь наступала значительно быстрее, чем в средней полосе.

Люди со слабым сердцем не выдерживали. При том скудном питании, которое получали заключенные, даже десятичасовой сон не восстанавливал сил. Проспишь до обеда и все равно не выспался — чувствуешь размазанную усталость. Съедаешь холодный завтрак — ту же баланду из овса, а заодно и обед — то же самое. Из столовой сразу на развод. И так изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Только шахта и нары.

Вольнонаемные — начальник участка и мастер первой смены, приехавшие в Заполярье за «длинным рублем», о чем сами говорили, были грубы, к зекам относились высокомерно и во всем ущемляли нас. Приписывали себе наши метры проходки, сваливали на нас поломки оборудования, оставляли после себя неубранную породу. Мастер зачастую приходил на работу нетрезвым или вообще не приходил. Начальник участка, конечно же, всегда поддерживал его сторону. Трудно было отстаивать справедливость в нашем бесправном положении.

Начались бесконечные придирки. Работа в шахте стала пыткой. Украденные у нас метры проходки приводили к невыполнению нормы. Это в свою очередь отражалось на питании. Бригаде уменьшали и без того недостаточную хлебную пайку. А самое главное — срезали зачет рабочих дней. Все это вызывало недовольство бригады. А я бессилен был что-либо изменить. Каждый день приносил какую-нибудь неприятность. А тут еще прислали новую машину для погрузки породы. Громоздкая, тяжелая и неустойчивая, она могла передвигаться только по рельсам и во время работы часто сходила с рельс, заваливалась на бок. Много времени и сил уходило на то, чтобы поставить ее снова на рельсы, отремонтировать путь. На эту работу, которая никак не учитывалась, приходилось отрывать всю бригаду. Трудно было придумать что-нибудь несуразнее этой машины. В конце концов мы отказались от этого мастодонта и грузили породу вручную. На других участках тоже отказались от этих горе-машин. Их пришлось убрать из забоев, и они еще долго ржавели на шахтном дворе. Обычно, отпустив бригаду, я оставался в забое, чтобы передать смену. Иногда вместе со мной оставался бригадир... Так было и в этот раз. Осматривая забой, я увидел, что один заряд не взорвался и над головой нависла огромная глыба породы. Оставлять ее было опасно.

Длинной стальной «пикой» попытался обрушить ее. Не удалось это и бригадиру Степану Соцкову. Мы решили предупредить сменщиков, а сами занялись замером проходки. И в этот момент глыба рухнула...

По какой-то невероятной случайности мы уцелели. Соцков стоял бледный, с трясущимися руками. А я, привыкший к таким «шуточкам» судьбы, не знал, считать, что мне снова повезло, или, наоборот. По крайней мере сразу бы все кончилось.

Мы оказались замурованными. Пришлось выбираться через завал самим. Смена так и не появилась. Позднее выяснилось, что всю бригаду бросили на другой участок.

Уже в душевой я услышал разговор: «Во второй смене-то двоих насмерть задавило, мастера и бригадира...»

Сколько раз меня считали погибшим, а я все еще живу. Но долго ли так может продолжаться?..

Лагерная санчасть освобождала от работы только в случае тяжелых увечий или серьезных заболеваний. Обычно в шахту гнали всех, но не все были в состоянии выполнять свою работу. Приходилось подменять друг друга, выполнять свою и чужую работу.

Мне чаще всего доводилось браться за бурильный молоток. Эту адскую тряску в кромешной пыли человеческий организм долго не выдерживал. Нелегкой была и работа крепильщиков. Тяжелые бревна таскали на себе и пилили вручную. Я работал вместе с бригадой, и не было ни одной шахтерской специальности, которой бы не пришлось мне выполнять. Но при этом на мне еще лежала ответственность за людей, за выработку, за механизмы, оборудование, инструмент. За все это спрашивали с меня. На смену я приходил раньше бригады, а уходил позже. Нередко, когда с перепоя не выходил на работу вольнонаемный взрывник, я подменял и его, чтобы бригада не осталась без пайки хлеба. Хоть это категорически воспрещалось, он дал мне второй ключ от шкафа, где хранились взрывная машинка, запалы, взрывчатка.

Я чувствовал, что начинаю сдавать. По ночам не давал спать жестокий кашель. Несколько раз просил начальника участка освободить меня от обязанности мастера и перевести в бригаду, но он не соглашался. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы не заболел аккумуляторщик. Прекратилась зарядка аккумуляторов для шахтных электровозов и шахтерских лампочек. Шахта оказалась под угрозой остановки. Подходящей кандидатуры среди вольнонаемных в тот момент не оказалось. Я предложил свои услуги. Мне эта работа была знакома еще с армии. В моем саперном взводе имелась походная зарядная электростанция со всем аккумуляторным хозяйством для полковых радиостанций. Работа аккумуляторщика, хотя и несложная, требовала специальных навыков, абсолютной трезвости и аккуратности. Зарядный цех был оснащен импортным оборудованием с мощными ртутными преобразователями тока. В условиях шахты малейшая небрежность могла привести к серьезным неприятностям. Руководство шахты было вынуждено временно поставить меня на эту работу. Но радость в связи с уходом из мастеров была недолгой. Ядовитые пары от электролита еще больше разъедали легкие. Снова, уже в который раз, у меня начался приступ цинги. Соленая мороженая треска, выдаваемая к овсяной баланде в обед и ужин, разъедала кровоточащие, распухшие десны. Основным противоцинготным средством в лагере был настой из хвои, но зеленовато-мутное, неприятное на вкус пойло в бочках из-под трески мало помогало от цинги. Зато из-за пользования общим ковшом заключенные заражали друг друга туберкулезом, распространенным в лагерях.

Не буду спорить с теми, кто полюбил этот суровый край. Но такое может быть только в условиях добровольности и свободы. Нам, полуголодным, плохо одетым зекам, морозы и сбивающий с ног ветер казались еще более свирепыми, а мрак полярной ночи — бесконечным. Я возненавидел зиму и решил, что если мне еще суждено быть свободным, то поселюсь там, где не бывает зимы.

Часто мне снилось, что я совершаю побег. Сначала во сне все, как правило, шло хорошо: я благополучно уходил от преследователей и добирался до теплого края с долинами, залитыми солнцем и покрытыми виноградниками и фруктовыми деревьями. Но отведать фруктов так и не удавалось. Меня арестовывали и снова отправляли на север, за колючую проволоку, где кругом только снег и лед. Я просыпался от ощущения холода. Тонкое истертое одеяло плохо удерживало тепло, когда сползал накинутый сверху бушлат. А если дневальный вовремя не подбросил угля в печь, в барак, съедая остатки тепла, вползала лютая стужа. Побеги из неволи продолжали преследовать меня во сне на протяжении многих лет. ,

Помимо двух угольных шахт наш лагерь еще обслуживал карьер. Земляные работы хотя и велись в котловане, но все же это было на поверхности, а не под землей. Я попросил знакомого бригадира этого участка переговорить со своим начальником о моем переходе на их участок. Начальник согласился при условии, что не будет возражения со стороны руководства шахты.

Недавний случай в аккумуляторном цехе давал мне надежду на положительное решение. А произошло вот что: в системе охлаждения преобразователя тока у пропеллерного вентилятора, охлаждающего ртутные лампы, надломилась лопасть. Я успел отключить вентилятор и, рискуя потерять руку, удержал лопасть в сантиметре от раскаленной ртутной лампы, предотвратив неминуемый взрыв. Начальник шахты объявил мне благодарность. Теперь, когда он однажды зашел в аккумуляторный цех, я обратился к нему с просьбой отпустить меня. К этому времени вольнонаемный аккумуляторщик выздоровел. Но начальник не дал согласия на мой уход с шахты. И когда я наотрез отказался от должности мастера, он перевел меня в газомерщики. В мою обязанность теперь входило следить за состоянием воздуха во всех выработках шахты, а главное, не допустить превышения нормы содержания взрывоопасного газа. В течение смены я должен был обойти все подземные выработки, следя за поведением пламени в лампе Девиса. Удлинение язычка пламени против нормального означало опасное увеличение содержания метана в воздухе, грозящее взрывом, уменьшение сигнализировало об избытке углекислоты. Работа была нетяжелой, но за смену приходилось пройти с десяток километров штреков, вдыхая все тот же шахтный воздух, насыщенный пылью и ядовитыми газами от взорванного аммонита. Надо было что-то придумать, пока силикоз не перешел в рак легких и не доконала цинга.

Еще в донецких шахтах я обратил внимание на то, как примитивно велась очистка угля от кусков породы, неизбежно попадающей вместе с углем на транспортер. Там вдоль транспортера выстраивалась бригада женщин-глейщиц, и пока лента транспортера медленно продвигалась, они вручную отбирали породу. Ее случайное попадание даже в небольших количествах вместе с углем приносило значительный вред при выплавке металла. Здесь выборка породы также выполнялась вручную.

Мне пришла мысль для надежного и быстрого отделения угля от породы использовать различие их удельного веса. Попадая в резервуар с плотной жидкостью, более тяжелая, чем уголь, порода будет оставаться на дне. Применив метод флотации, можно обеспечить непрерывный процесс очистки.

Пользуясь дошедшим и до норильских лагерей всплеском поощрения рационализаторства даже среди заключенных, я составил описание, начертил технологическую схему процесса и передал как рацпредложение в БРИЗ шахты вместе с еще одним предложением: использовать металлургические расплавленные шлаки, выливаемые в отвал, для изготовления шпал, элементов шахтной крепи и других предметов.

БРИЗ принял оба рацпредложения, но дальше дело не пошло. Началась обычная волокита.

Желание распроститься с шахтой подтолкнуло меня на дерзкий шаг. И даже шантаж. Я заявил, что вынужден буду обратиться к руководству комбината или в Москву, поскольку уверен, что внедрение моего предложения в масштабах страны даст огромный экономический эффект и что препятствие внедрению может быть расценено как волокита или еще хуже... Я вел себя так, как все они вели себя каждый день и каждый час...

Тут реакция была мгновенной — я понял, что попал в цель (за волокиту с внедрением строго спрашивали даже с вольнонаемных!).

Используя замешательство начальника, я сказал, что не буду настаивать на внедрении, если он отпустит меня...

Получив недавно от него отказ, я мало надеялся теперь на его согласие — начальство не любит менять своих решений... Но на этот раз он пошел мне навстречу... Ведь лучше ничего не внедрять и даже упустить одного специалиста, чем внедрять, мучиться, набивать шишки, — а прибыли и премии все равно уйдут наверх.

Мне повезло — гражданин начальник от меня откупился, а я выскочил из шахты на поверхность.

Спустя несколько лет, я прочел в газете, что польские инженеры разработали установку для очистки каменного угля от примеси породы, основанную точно на том же принципе, который предлагал я. Что же касается другого моего предложения — об использовании расплавленных литейных шлаков, то оказалось, что многие западные страны уже сравнительно давно используют эти шлаки для производства различных предметов, вплоть до домашней мебели.

42. Помилования не прошу

Странным предвидением (или предчувствием?) начался для меня этот год — 1953-й. В жизни вождя всех народов, слава Богу, последний! Его, Сталина, — я увидел во сне. Совсем не того, что проникновенно-заботливо смотрел со всех подретушированных портретов, с сильно увеличенным лбом, облагороженным овалом лица и притом не рябого. Предстал он перед мной в виде отлитой из золота огромной статуи. Монумент неожиданно завибрировал, покачнулся и рухнул, превратясь в огромную кучу мусора... Я не суеверен, но подобные сны не раз становились вещими.

Прошло совсем немного времени. И вот однажды неожиданно замолкли сразу все громкоговорители зоны. Вообще они работали постоянно и безотказно. Раздражали не меньше невыключае-мой даже на ночь яркой электролампы в камере. За что и были прозваны «наждаком».

И вот воцарилась тишина. Поначалу пугающая, рождающая непонятные предчувствия. Молчание громкоговорителей было недолгим. Зазвучала траурная музыка: Чайковский, Бетховен, Вагнер, Скрябин... — Тянули время... Создавали настроение. Одна мелодия сменяла другую. Но как ни странно, чем торжественнее и печальнее звучала музыка, тем легче и радостнее становилось на душе. Чувствовалось, что надвигается что-то значительное.

Наконец, первое сообщение, произнесенное скорбным голосом, с мировым надрывом — о тяжелой болезни любимого вождя. Люди повскакивали с нар, выходили из бараков. У одних на лицах предчувствие великой радости, у других панический страх. В эту ночь мало кто спал. Ждали очередного сообщения. Я с нетерпением ждал возвращения из шахты моего друга Василия Крамаренко, чтобы сообщить ему потрясающее известие. Когда он пришел, я по глазам понял, что он уже все знает. Мы крепко обнялись и долго молчали.

Не помню, чтобы я радовался чужой болезни, а тем более смерти. Даже убитые на фронте гитлеровцы вызывали у меня скорее жалость, чем злорадство. Хотя оснований ненавидеть их у меня было не меньше, чем у других.

Здесь, за колючей проволокой, с нетерпением ожидая сообщения о смерти Сталина, радовались, казалось, все. Одни выражали свои чувства открыто, другие их сдерживали. Боялись, а вдруг не свершится и все останется по-прежнему.

Василий и я сразу отправились к нашему хорошему приятелю — заведующему лагерной баней. Втроем заперлись в моечном помещении и, как ошалелые мальчишки, принялись скакать, барабанить по шайкам, распевать песни. Если бы кто-нибудь мог видеть нас со стороны!.. Да простит Господь, мы ликовали и радовались смерти человека... Нет! Не человека — страшного, кровавого чудища... Уже тогда мы знали: в его черный смертный список были занесены представители всех сословий и всех национальностей этой страны. И множество людей за ее пределами. У него были длинные руки. А туда, куда он не дотягивался, — добирались его подручные. Он не щадил ни стариков, ни детей, ни соратников, ни друзей молодости, ни близких родственников, ни своих собственных детей. Он присваивал чужие революционные, военные и даже научные заслуги и идеи, а потом уничтожал их авторов. Он отбил у людей охоту к труду, любовь к земле. По его указанию были обезглавлены вооруженные силы страны, уничтожен почти весь высший и средний командный состав Красной Армии. Истреблены или репрессированы наиболее талантливые представители науки, культуры, техники. Его авантюрная внешняя политика неизбежно вела к войне.

Он растлил сознание целого поколения, насаждая ложь, раболепие. С его благословения доносы на ближних были возведены в ранг доблести. Он превратил для многих Родину-Мать в мачеху-предательницу.

Об этом мы говорили и думали той ночью. Еще не было свидетельств Александра Солженицина, Василия Гроссмана, Юрия Домбровского и многих других...

Но ведь были глаза, уши. Был здравый смысл. Был наконец норильский лагерь, равно как десятки и сотни других лагерей. Едва ли в ту пору кто-либо мог представить себе масштабы сталинских преступлений, но не видеть их совсем?.. Не верю. Надо было очень хотеть не видеть, не слышать, не знать. Таких и сегодня тьма-тьмущая. •

Да, огромное количество свидетелей было уничтожено, но уцелевшие сотни, тысячи находились здесь, рядом со мной. Общаясь с ними, я получал бесконечные подтверждения бесчисленных преступлений, творимых Сталиным и его подручными.

Теперь вся эта огромная масса свидетелей томилась ожиданием...

И вот, наконец, свершилось! Сообщение правительственной комиссии: Сталин умер!

Лагерь ликовал. Никто не пошел в шахты. Все лагерное начальство, надзиратели и охрана переселились в зону. Внутри за колючей проволокой остались только заключенные.

На территории нашего лагеря, где были заключенные только по 58-й статье, отдельно от других стоял барак для уголовников, прислуживавших лагерной администрации. Он был отгорожен от остальной территории. Нам вход туда был запрещен. Обитатели же этого барака — привилегированные урки, могли свободно разгуливать по зоне, заходили на кухню с черного хода, уносили к себе полные котелки. В шахтах никто из них не работал. Перевели их к нам из других лагерей, где им грозила неминуемая расправа за издевательства над такими же, как и они, зеками, за стукачество и поборы. Среди них был особенно жестокий садист с несколькими судимостями за бандитизм, изнасилование и растление малолетних. В лагере, откуда его перевели к нам, он заведовал штрафным изолятором и был известен своими изуверскими расправами. Здесь для маскировки он носил темные очки.

Сейчас, почувствовав, что над ними нависла расправа, они забаррикадировались в своем бараке. Все остальное лагерное население расположилось вокруг. Стоило кому-нибудь из спрятавшихся высунуться наружу, как на его обрушивался град камней. Но взять барак штурмом еще не решались, боялись, что охрана за зоной откроет огонь. Но нашлось несколько человек, которые проникли за ограду, выбили стекла в окнах и стали бросать внутрь камни и зажженные телогрейки. Из барака повалил густой дым. Несколько человек выползли из барака. Не вставая с колен, они просили о пощаде. Но раздались голоса:

— Нет вам прощения, изверги! Продажные твари! Доносчики!

В стоящих на коленях полетели камни. Крики о пощаде вперемешку с ругательствами стали громче, но град камней усилился и несколько тел уже неподвижно лежало на земле, другие еще шевелились и стонали. А камни продолжали падать.

Из барака больше никто не выходил. Но люди знали, что там остались самые ненавистные. Снова зажгли телогрейки. Стали размахивать ими и кричать, чтобы перестали бросать камни. И когда каменный ливень стих, люди подошли вплотную к бараку, повалили ограждение, вооружились кольями от ограды и подступили вплотную к дверям.

И вот показались трое. У каждого в руке нож. В центре главарь в темных очках. Он угрожающе крикнул:

— Прочь с дороги, падлы! Зарежу!

Те, что находились ближе — попятились. Воспользовавшись замешательством, все трое кинулись вперед, размахивая ножами. Но тут же бег двоих был остановлен. С размаху в них вонзили заостренные колья. Раздался душераздирающий вопль. Сначала их подняли над головами, и всем было видно, как они корчились, словно насекомые, проткнутые булавкой. Затем бросили на землю и добивали камнями и кольями. Третьему, в темных очках, удалось увернуться. Он свалил ударом ножа того, кто попытался преградить ему дорогу и прорвался к зонному ограждению, за которым расположилась охрана. С ножом в зубах он начал взбираться по туго натянутым рядам проволоки, не обращая внимания на острые колючки, раздирающие одежду и тело. Ему уже оставалось совсем немного до верха, когда острый крюк багра вонзился ему между лопаток. Взревев от боли, изувер дернулся вверх. От этого крюк, разодрав пиджак, впился еще глубже в тело. Снизу багор уже тянули несколько человек, и было видно, как крюк раздирал мышцы спины, оставляя рваные края, которые сразу же обволакивались кровью. Уже десятки рук тянули очкастого за ноги вниз, но он мертвой хваткой обеими руками обхватил проволоку.

Наконец удалось стащить его вниз вместе с двумя рядами колючей проволоки. Он уже не двигался, но расправа над ним продолжалась. Озверевшие люди ногтями разрывали рану на его спине. Лица у многих были перепачканы кровью.

Охрана за зоной все видела, но вмешаться, видимо, побоялась, даже когда обреченные в отчаянии обращались к ней за помощью.

Покончив с' обитателями барака, разъяренная толпа бросилась на кухню в поисках повара — стукача и вора. Он обкрадывал зеков и им же продавал украденные продукты. За счет зеков подкармливал лагерных придурков, надзирателей и урок, над которыми только что свершилось возмездие. Теперь пришла и его очередь. Нашли повара в котле с остатками баланды. Его, перепачканного овсяной жижей, выволокли на улицу. Грузное, раскормленное тело сотрясала мелкая дрожь.' Похоже, что от страха он наложил в штаны. Остатки баланды вместе с экскрементами текли у него по ногам. Ему приказали опуститься на колени и языком слизать натекшую лужу. Давясь и захлебываясь, он глотал зловонную жижу, а стоящие вокруг кричали:

— Вылизывай чище, сука!

Поняв, что покорность не спасет, он попытался бежать. Его повалили, били ногами, а потом принесли огромный камень и опустили на голову. Когда после я проходил мимо, камень был сдвинут в сторону, и место головы я увидел сплющенный диск. Сбоку выглядывал остекленевший глаз, придавая диску сходство с камбалой. Выдавленный из черепа мозг был поход на овсяную гущу.

Я не участвовал в расправе, даже не кидал камней, хотя те, на кого обрушился гнев массы наших зеков, были мне так же ненавистны.

Почти одновременно произошло восстание в спецлагере. Но там восставшие захватили лагерное начальство в качестве заложников.

В ясный день с крыши нашего барака был виден этот лагерь. Над одним из бараков несколько дней развевался черный флаг. Вскоре дошел слух, что к лагерю стянули воинские подразделения. Ветер стал доносить звуки выстрелов. Флаг исчез...

О том, что сделали с восставшими, мы так и не узнали. Поговаривали, что их уничтожили. Это было похоже на правду.

Постепенно лагерная жизнь входила в обычную колею. Надзиратели вернулись в зону. Возобновилась работа в шахтах. Все ждали перемен.

Василий Крамаренко написал письмо в Центральный Комитет партии. В нем было перечислено то, что, по его мнению, необходимо было сделать срочно — в первую очередь. Точное содержание всех пунктов я не запомнил, но смысл был таким: немедленно созвать внеочередной съезд партии, на котором разоблачить преступления Сталина;

поставить под жесткий контроль все репрессивные органы и законом ограничить их власть;

немедленно приступить к пересмотру дел и реабилитации осужденных по 58-й статье;

восстановить ленинские принципы демократии (он, бедный, все еще называл их «ленинскими»);

обеспечить подлинную выборность органов власти;

ограничить права цензуры.

Теперь, много лет спустя, вспоминая содержание письма, я думаю, каким светлым человеком надо было быть, чтобы тогда, там, за много лет до Эпохи Реформизма и Восстановления Норм, не только знать, чего хочет нормальный человек и без чего он не может дышать и жить, а еще и добиваться, рисковать, писать письма в ЦК! Таких были единицы на всю страну.

Жаль, что Василий Крамаренко не дожил до этих дней. Он умер вскоре после освобождения.

Прокатившаяся волна восстаний и расправ была грозным предупреждение ГУЛАГу. В лагерях стали появляться комиссии из Москвы.

Обещали пересмотр всех дел. Первыми в нашем лагере вызвали в спецчасть двоих москвичей. Один из них — бывший адъютант маршала Жукова. Им предложили написать прошение о помиловании. А спустя несколько дней вручили авиабилеты до Москвы.

Эти двое были первыми «ласточками», улетевшими на свободу. Потом вызвали еще несколько человек, в том числе и меня. Дали бумагу и ручки, сказали:

— Пишите прошение о помиловании и готовьтесь лететь домой!

Продиктованный текст был более чем кратким: «Прошу меня помиловать» и подпись, без указания за что помиловать...

Мне ничего не стоило бы написать эти три слова, но рука не поднималась. Подошел начальник спецчасти, спросил:

— В чем затруднение, иль от радости писать разучился?

— Нет, не разучился, только просить о помиловании надо не мне, а вам, и тем, кто отправил нас сюда. Я никакой вины за собой не знаю и в милости не нуждаюсь.

— Чудак-человек, это чистая формальность!

— Тем более. Могу написать только то, что уже сказал.

— Ладно, пиши, что хочешь.

Я письменно изложил только что высказанное и поставил свою подпись. Через несколько дней, те, кого вызвали вместе со мной, улетели домой. Говорили, что я свалял большого дурака. Возможно, но я не жалею об этом и по сей день. Ведь иначе я поступить не мог... С зачетами дней работы в шахте и на стройке, я сам сократил свой десятилетний срок заключения, и теперь мне оставалось чуть больше года.

Представляю, как должен был раздражать власти мой отказ писать прошение о помиловании. Они ведь рассчитывали, что эти бумажки смогут им еще пригодиться: во-первых — никаких компенсаций, никакого возврата имущества; во-вторых — «прошу помиловать!» — «значит есть за что, сам просит», и, наконец — когда им вздумается, снова схватят и уволокут. Все это было не так уж безобидно. Тут просматривается один из главных признаков послесталинской сталинщины — длинные шлейфы ее тянутся и по сегодняшним дням...

В этой суматохе как-то незаметно растворялись последние дни

1953 года. Я снова взялся за кисть. На этот раз просто так, для себя. Нарисовал акварелью поздравительную открытку «С новым, 1954 годом!» и отправил ее домой. (К счастью, она сохранилась.)

Подошел конец и моему сроку. Мне выдали справку об освобождении и 268 рублей 49 копеек в дореформенном масштабе цен: на питание и проезд пароходом до Красноярска и далее поездом до города Ярцева, Смоленской области — места моего рождения. Только мне там делать нечего — там у меня никого нет!..

Распростился с Василием Крамаренко и другими солагерниками, пожелал им скорее освободиться и вернуться домой.

Спешить на пароход не стал. Решил подработать денег и вернуться в Москву самолетом. Дал только телеграмму. Бланк, полученный дома, сохранился. Всего три слова: «Свободен целую Борис». На это время меня приютил у себя знакомый прораб стройконторы.

Заказов на картины и зеркала хватало. Для начала я сделал большое зеркало прорабу и написал для него картину маслом. Хотел отказаться от денег.

Но он и слышать ничего не хотел:

— Ты что, обслуживать меня здесь остался или заработать на дорогу? — заявил он и заплатил.

За месяц я успел сделать несколько миниатюр и с десяток зеркал. У вольнонаемных норильчан в ту пору заработки были немалые, и они готовы были щедро платить за обустройство своего жилья и за иллюзию уюта и нормальности в царстве примитива и убогости — тут я им был нужен.

Но была и еще одна подоплека моей задержки в Норильске...

Сразу после выхода на свободу я больше всего хотел отправиться к Анне домой. Но внутри что-то екнуло и ударило по тормозам — за прошедшие годы могли произойти разные разности. Я узнал, что она работает на том же месте. Дождался, когда она шла с работы. Подошел... Встретились буднично и даже скучно... Мои опасения подтвердились — Анна вышла замуж. Ну конечно... по житейски нормально.

Из моих друзей, освободившихся раньше меня, в Норильске никого не осталось. Но однажды я встретил Виктора, бригадира нашей строительной конторы. Его оставили на поселение. Он снимал комнатушку и работал на заводе. Специальности никакой не имел. Осужден был, едва достигнув совершеннолетия, за несколько дерзких ограблений. Сейчас решил не возвращаться к своему прошлому. Ему хотелось учиться, приобрести специальность. На комбинате были курсы повышения квалификации электриков, но для поступления требовался опыт практической работы и теоретические знания. Я знал, что Виктор парень способный, и решил помочь ему. По вечерам и в выходные дни мы напряженно занимались, а в перерывах он иногда рассказывал о своей жизни до заключения. Рос он в дружной обеспеченной семье. Отец работал секретарем райкома партии. Виктор был еще подростком, когда арестовали отца. Мать осталась с тремя детьми. Виктор был старшим. Тот, кто оклеветал отца и занял его место, стал преследовать семью. Сначала их выселили из квартиры. Мать тяжело заболела. Виктор попытался устроиться на работу, но его никуда не принимали. Попрошайничать мешала мальчишеская гордость — как-никак он был сыном первого лица в городе. Чтобы прокормить семью, Виктор не нашел ничего лучше, как забраться в хлебную палатку. Своровал он несколько буханок черного хлеба. Впервые за долгое время сестренка и братишка досыта наелись. Матери становилось все хуже, она уже не вставала с постели. Соседи посоветовали Виктору обратиться за помощью в областной центр. Добираться надо было попутной машиной. Проехало мимо несколько автомашин, но ни одна не остановилась. Он попытался забраться в кузов на ходу. Ему удалось ухватиться за борт грузовика, но когда стал подтягиваться, увидел в кузове человека, который участвовал в травле их семьи. Человек тоже узнал Виктора и со словами: «Куда лезешь, гаденыш!» пнул его сапогом в лицо. Грузовик тем временем развил большую скорость. Виктор еле держался... Человек со всей силой дважды ударил каблуком по пальцам. Виктор упал на дорогу. Пальцы распухли и посинели. Он еле добрался до дома.

С этого момента он потерял всякую веру в доброту людей. И решил им мстить... Вскоре умерла мать. Сестренку и братишку забрали в детдом. Виктор стал беспризорным, и из таких же, как он, несовершеннолетних организовал шайку. Они грабили продуктовые палатки, магазины. Виктор был ловок и удачлив. Но сколько веревочке ни виться, а...

В лагере Виктор оказался среди осужденных по 58-й статье. Тут ему повезло — он встретил немало честных, образованных, а главное, порядочных людей; старался забыть прежние обиды и постепенно начал оттаивать. Я обратил на него внимание, когда работал прорабом. Он добросовестно относился ко всем поручениям, был находчив, смел и прямодушен. Тогда я и поставил его бригадиром.

Заниматься с Виктором было легко. Он обладал хорошей памятью, быстро постигал теоретические основы. Собеседование он прошел успешно и был принят на курсы. Завершил учебу и работал сначала старшим электриком цеха, а потом даже получил какое-то повышение. Думаю, и в дальнейшем у него все сложилось относительно хорошо... Хочу так думать.

Несколько раз я порывался съездить в Дудинку к Лене. Возможно, она еще задержалась там после окончания трехгодичного договора, но всякий раз что-то меня удерживало. Ведь у нее была возможность за эти годы навестить меня в Норильске. Видно, не хотела испортить свою комсомольскую биографию. Ну что ж, наверное, она была права.

Закончилось короткое норильское лето. Меня заждались дома. В моем распоряжении уже была необходимая сумма денег. Я приобрел кое-что из одежды, чтобы в приличном виде лететь в Москву. Купил билет на самолет, дал домой телеграмму, распростился с друзьями и отправился в аэропорт «Надежда». Долго, мучительно долго ждал я этого момента.

Все еще не верилось, что он наступил. Поверил только тогда, когда под крылом «Дугласа» мелькнули удаляющиеся огни Норильска, и, не знаю почему, ощутил грусть расставания. Прощай, столица Заполярья! Здесь я оставлял целый кусок жизни, наполненный безысходной тоской, годы, которые невозможно ни забыть, ни возместить.

В Красноярск прилетели ночью. Здесь появилась возможность пересесть на более быстроходный Ил-2, и к вечеру приземлились в Быково.

Встречали меня мама и ее сестра с мужем. Домой ехали на ЗИМе (служебной машине дяди).

Я смотрел на изменившиеся улицы, на высотные здания, которых раньше не было. Их тоже строили заключенные. Проехали по Кутузовскому проспекту, выехали на Минское шоссе (которое, кстати или некстати, тоже строили заключенные, еще до войны).

Несколько минут, и вот я дома... Отсюда ушел я шестнадцать лет тому назад... Возвращаюсь живым, на своих двоих — как предсказал самому себе накануне войны.

43. Воля по-советски

В Москве меня не прописали. Надо было уезжать за 101-й километр. Я объехал несколько городов в этом радиусе, но безуспешно. Отпугивала судимость. На очереди был Серпухов, там требовались строители.

В Серпухов приехал на исходе дня и сразу пошел в строительное управление. Там, действительно, требовались мастера, прорабы, инженеры. Иногородним предоставлялось общежитие. К сожалению, рабочий день уже закончился, завтра надо прийти с утра. Возвращаться в Москву не имело смысла. Нужно было куда-то устроиться на ночь. Начал накрапывать холодный дождь. В гостинице свободных мест не оказалось. Я решил обратиться к первому же прохожему. Им оказался хромой мужчина. Он увяз в грязи, и пришлось помочь ему выбраться на сухое место. Он крепко вцепился в мой рукав и стал требовать, чтобы я отвел его к какой-то Фроське, а сам даже не знал толком, где она живет. Я понял, что он не столько хромой, сколько пьяный. Он стал материть меня и потребовал «трояк» в качестве отступного. Видимо, спьяну принял меня за робкого «фраера». Сначала я хотел проучить его за «неджентльменское» поведение, но ограничился тем, что выдал ему порцию лагерного лексикона и оставил посреди улицы с хлопающими глазами и разинутым от удивления и неожиданности ртом. Ругая себя за потерянное время, я перешел на более освещенную улицу и решил обращаться только к женщинам. Долго никто не шел. Наконец показались две женщины.

Они хотели обойти меня, но я, опасаясь остаться на ночь на улице, не дал им пройти мимо и обратился как можно учтивее, с почти уже забытыми мною вежливыми словами. Видимо, это успокоило их, а просьба подсказать, где можно снять на ночь комнату или койку, даже настроила на шутливый лад. Та, что была постарше, сказала, что живет с мужем...

— Вот если Таиска, — она кивнула на спутницу, — полкойки уступит...

— Бессовестная, как тебе не стыдно! — взорвалась Таиска.

Я решил, что они меня неправильно поняли, и рассказал о своем затруднительном положении. Они посовещались, и старшая, Зинаида, сестра Таиски, сказала:

— Есть знакомая бабуля, с внучкой вдвоем живут. Свой дом у них. Да только вот не знаем, можно ли рекомендовать вас? Какой вы человек? Хороший или плохой?

Вопрос меня озадачил, и я неожиданно для себя ответил:

— Я... неважный.

Обе рассмеялись:

— Ладно уж, возьмем грех на душу. Идемте с нами, это недалеко. И постарайтесь бабуле понравиться. Она такого квартиранта ищет, чтобы внучке в женихи сгодился...

— Э-э нет, тогда не пойду! Мне сейчас жениться ни к чему.

Сестры снова прыснули со смеху:

— Ну и чудной же вы, еще невесты не видели, а уже отказываетесь. Да никто вас женить не станет. Переночуете и все. Не на улице же вам замерзать...

Бабуля оказалась недоверчивой и очень дотошной. Устроила мне допрос с пристрастием, прежде чем согласилась приютить. И опять мне повезло: внучки дома не оказалось, уехала в деревню. Угроза внезапной женитьбы миновала.

На следующий день меня взяли на работу в качестве инженера ПТО[27] и дали место в общежитии. Зинаида и Таиса стали моими первыми знакомыми в городе, а там постепенно и добрыми друзьями. Я часто заходил к ним посте работы. А летом вчетвером — Зина, ее муж, Таиса и я — ездили купаться на Оку.

В общежитии моим соседом по комнате был завскладом, молчаливый человек-отшельник. Вскоре его куда-то перевели. Вместо него поселили другого, разговорчивого, с волевым лицом и тяжелым подбородком. Представился он экспедитором. Вечерами, когда я измотанным возвращался с работы, он старался вовлечь меня в разговоры на политические темы. Все пытался выяснить «мою позицию».

Мне это показалось подозрительным... По субботам я обычно уезжал в Москву к родителям и приезжал либо в воскресенье вечером, либо рано утром в понедельник. Однажды он попросил меня сохранять и отдавать ему использованные мною в эти дни билеты на городской транспорт якобы для его служебных «экспедиторских» отчетов. Сомнений не было, МГБ продолжало опекать меня. По билетам можно было, не выходя из дома, проследить мои маршруты. Я притворился простачком и каждый раз по возвращении высыпал перед ним на стол горсть автобусных, трамвайных и троллейбусных билетов, не только своих, но и всех, какие мне попадались под руку.

В Серпухове я пробыл более года, и значился уже начальником строительного участка.

Однажды меня вызвали в паспортный стол, забрали паспорт и выдали новый: в нем не было пометки об ограничении местожительства. Сообщили, что судимость с меня снята... Вот так, буднично и как бы между прочим, завершился этот спектакль.

Я получил расчет, простился с Таисой, ее сестрой и выехал домой в Москву.

Когда я в назначенный мне день и час явился в Кунцевский райвоенкомат для получения военного билета, меня попросили зайти в соседний кабинет. Двое в штатском встретили меня, как хорошего знакомого. Сказали, что являются представителями Комитета государственной безопасности. Начали с того, что вручили мне медаль «За победу над фашистской Германией». Поздравили. Обещали отыскать награды, к которым я представлялся на фронте, но не успел получить. Сказали, что в военном билете время нахождения в тылу у немцев будет защитано как служба в рядах Советской Армии, а время пребывания в заключении — как трудовой стаж. А на вопросы в анкетах — был ли в плену, оккупации, имел ли судимость, привлекался к ответственности — отвечать: не был, не имел, не привлекался. Снова возник вопрос о моем воинском звании. Я изъявил желание остаться рядовым. Коснулись моей деятельности в Эссене и Вене.

— У вас большой опыт. Хотим предложить вам продолжить эту деятельность...

Я усмехнулся, вытянул вперед руки и прикрыл веки. Растопыренные пальцы заходили ходуном. Первое время дома я ел деревянной ложкой. Она не так громко барабанила по зубам и по тарелке.

— С такой нервной системой в разведке нечего делать, — сказал я полномочным представителям...

Они все-таки назвали номер телефона, который предложили запомнить и позвонить в случае необходимости... Номер этот запоминать я не стал: звонить к ним у меня не было ни желания, ни необходимости. На том и расстались.

Вот таким странным образом была оформлена моя вторая реабилитация. Но, как выяснилось позже, она прошла по внутренним, закрытым каналам гебистского ведомства. Третья, официальная, — свершилась в апреле 1990 года. Меня вызвали в Военный трибунал и вручили справку о реабилитации. В ней сообщалось, что Постановление Особого совещания при МТБ СССР от 6 марта 1948 года в отношении меня отменено за отсутствием состава преступления. Денежная компенсация в размере двухмесячного заработка мне не полагалась. В деле я значился человеком «без определенных занятий»... (!) Но вернемся к моей второй реабилитации.

Вместе с военным билетом мне дали еще бесплатную путевку в Сочи.

Морская вода, Мацеста, ванны, санаторное лечение заметно поправили мое здоровье. Стала проходить боль в позвоночнике. Дома по утрам я делал холодные обтирания, а позже стал регулярно посещать плавательный бассейн. Постепенно прекратилось тремоло в пальцах. Нервная система приходила в норму. Я даже вроде бы помолодел...

Но сразу по возвращении из санатория на меня обрушился град больших и малых жизненных неурядиц. Оказалось, что жить мне в Москве негде. Квартирка в деревянном доме, в которой я с родителями проживал почти с рождения и до призыва в армию, нам не принадлежала, мы ее арендовали у частного владельца. Хозяева дома не пожелали прописать меня на площадь, занимаемую мамой после смерти отца, а без прописки нельзя было поступить на работу. Как не имеющий московской прописки и не работающий, я подлежал высылке из Москвы за нарушение паспортного режима и за так называемое тунеядство... Вот такой заколдованный круг был обусловлен нашими законами.

Жить негде, да и не на что. Из маминой мизерной пенсии в двадцать три рубля ежемесячно надо было отдавать хозяевам дома двадцать. На жизнь вдвоем оставалась трешница. На такую «могучую» сумму даже порядочной веревки, чтоб повеситься, не купишь.

Начались нудные, унизительные, а главное, совершенно бесполезные хождения по государственным учреждениям. Хорошо, умные люди надоумили: «Надо поставить участковому милиционеру пол-литра водки».

И действительно! Обманным путем он тут же забрал у хозяев домовую книгу и оформил мою прописку. Хозяева подали в суд. Но суд судом, а я все же успел поступить на работу.

Многие месяцы продолжалась судебная тяжба. Один суд выносил постановление об аннулировании моей прописки, и я должен был скрываться от милиции до тех пор, пока более высокая судебная инстанция, по ходатайству организации, в которой я работал, не отменяла это решение. Потом все начиналось сначала. Пришлось дойти до главного прокурора Москвы, небезызвестного тогда Малькова. Он изобразил хорошо отрепетированное негодование в адрес волокитчиков, сказал, что берет дело под личный контроль и что все будет в порядке... Как и следовало ожидать, ничего не изменилось. Мои мытарства продолжались многие годы.

Вариант решения проблемы женитьбой на женщине с жилплощадью мне не подходил. Я сделал свой выбор — женился на девушке, у которой, так же, как и у меня, ничего не было. До этого она жила с родителями в крохотной комнатенке, где и без меня ютились четверо.

Несколько дней Ира жила у нас. Но явился милиционер и потребовал, чтобы жена здесь не находилась, а жила по месту своей прописки, у родителей... Тут и водка не помогла.

— А в гости ко мне она имеет право прийти?

— Если б не была женой, то имела бы право, а жёны к мужьям в гости не ходят...

— А если мы расторгнем брак?

— Тогда другое дело...

Неоднократно после одиннадцати ночи являлась милиция и — если заставали Ирину — требовала, угрожая штрафом, удалиться.

Пришлось нам перебраться в дровяной сарай ее родителей, где каждую ночь приходилось отражать атаки обнаглевших крыс.

Чтобы как-то решить этот вечный жилищный вопрос, я перешел на работу прорабом в строительную организацию, с письменной гарантией получения жилья в течение двух-трех лет. Спустя два года, эта организация была слита с другими, более мощными организациями, и, само собой разумеется, гарантийное письмо, подписанное дирекцией, парткомом и профкомом, потеряло свою силу... Я перешел на работу в другое учреждение. Но наши мытарства продолжались, им не было видно конца.

Правда, ведь невыразимо тоскливо читать про все эти коммунально-хлопотные, нудные перипетии нашей жизни?.. А жить вот так изо дня в день?.. Без малейшего просвета?.. И не мне одному, а миллионам людей?..

Возможно, все это явилось причиной того, что мы с Ирой разошлись. Расстались без ссор, без взаимных обид, просто разуверились во всем, и все нам надоело...

А мне надо было решать еще одну насущную проблему: завершить образование. Подал заявление в институт с просьбой о восстановлении и получил согласие без вступительных экзаменов продолжить учебу. Но за месяц до начала занятий пришло уведомление из Главного управления высшими учебными заведениями о том, что я должен сдавать экзамены в полном объеме... На подготовку оставалось всего ничего. А ведь окончил я десятилетку более двадцати лет тому назад! Понимал, что это почти нереально, и все же решил попытаться. Занимался днем и ночью. На удивление самому себе, экзамены по всем предметам выдержал и был зачислен на первый курс.

В течение пяти лет учился и работал. А в 1963 году окончил институт и получил диплом инженера-строителя. Но на этом «грызение» гранита науки не прекратил. Окончил двухгодичный вечерний институт повышения квалификации. Работая в Центральном научно-исследовательском и проектном институте (ЦНИИЭПжилища), получил несколько грамот и дипломов за лучшие научные работы в области строительной технологии. Опубликовал более десяти научных работ. Имею несколько авторских свидетельств. В 1985 году награжден нагрудным знаком «Изобретатель СССР». Мои изобретения внедрены во многих городах страны, на различных предприятиях (только по официальным статистическим данным ЦНИИ патентной информации на 1990 год таких внедрений более двадцати, не считая рацпредложений). В 1996 году избран действительным членом Международной Академии информатизации при ООН. Продолжаю научную работу в области информатики и биоэнергетики.

О пережитом во время и после войны я почти никому не рассказывал. К освободившимся из заключения многие тогда относились с недоверием и страхом, да и у меня, видно, не прошла еще оскомина, набитая в подвале СМЕРШа, ссылке, Лефортовской тюрьме, норильских лагерях...

И все же прошлое временами будоражило воспоминаниями. Я все отчетливее осознавал, что оказался участником или свидетелем ключевых событий, которые по тем или иным причинам замалчивались или преподносились в искаженном виде.

44. Предначертание должно быть выполнено

Потребность рассказать правду о событиях, имевших существенное влияние на ход войны и на судьбы миллионов людей, с каждым годом становилось все настоятельней. Видно, самой судьбой было мне предназначено пройти все испытания и уцелеть, для того чтобы выполнить это главное предначертание.

Подчиняясь ему, в 1984 году я приступил к работе над книгой воспоминаний, правда, без большой уверенности, что из этого что-нибудь получится... Слишком многое уже стерлось в памяти, некоторые события и эпизоды затоптаны, получили стойкую заскорузлую, искаженную трактовку. Требовались основательные документальные подтверждения. Не исключалась возможность открытых и тайных баталий с могущественными заинтересованными ведомствами, их противодействия опубликованию книги, что в действительности и случилось...

Чтобы не загромождать содержание пересказом всех событий, в которых мне довелось участвовать, я сконцентрировал внимание на вскрытии «белых пятен» нашей сравнительно недавней истории. Напомню еще раз, каких именно.

Прежде всего это ряд событий, ставших непосредственной причиной возникновения войны. Основываясь на известных мне достоверных фактах, тщательно скрываемых до сих пор, я попытался приподнять завесу неправды вокруг этого главного, не выясненного до конца вопроса истории Великой Отечественной войны. Насколько мне это удалось — судить читателям. Полагаю, к выяснению этого вопроса придется еще не раз вернуться в связи с поступлением все новых и новых фактов.

Следующим немаловажным событием являлось Изюм-Барвенковское наступление весной 1942 года, окончившееся окружением нескольких наших армий под Харьковом, их разгромом и почти полным уничтожением. За весь послевоенный период предпринятого мной поиска, пока откликнулись только трое случайно уцелевших. Истинные масштабы харьковской трагедии, позволившей гитлеровцам совершить гигантский скачок до Сталинграда в результате образовавшейся бреши в нашей обороне, до сих пор утаиваются.

В числе так же утаиваемых событий — уничтожение центра германской военной промышленности в городе Эссене и других городах Рурской области авиацией наших союзников в январе 1943 года. Этот акт, изменивший соотношение сил в нашу пользу, широко известен на Западе. И только у нас о нем ни строчки. Годы и годы утверждалось, что крупповские заводы союзники вообще не бомбили... (!) Что же после этого о нас подумают люди, пережившие этот ад на земле, а также экипажи более тысячи «летающих крепостей», участвовавшие в этих бомбардировках. И что делать мне, пережившему эту бомбежку в заводском районе Эссена? Как быть со шрамом на голове, полученным там?..

Еще одно событие, представленное в преднамеренно искаженном виде — операция по освобождению Вены. Подготовку и участие в ее успешном осуществлении приписала себе абакумовская контрразведка — СМЕРШ. В действительности, как свидетельствуют факты, приведенные мною, и многочисленные документы и живые свидетели, эта смершевская версия никакого отношения в реальности не имеет.

К счастью, уцелели, и к моменту, когда писались эти строки, еще здравствуют руководитель Сопротивления Карль Сцоколль и его ближайший помощник Фердинанд Кез. Так же живы и мои друзья по Сопротивлению Рудольф Кралль и Вальпурга Шмидингер.

Наверное, еще живы и некоторые из тех, кто с нашей стороны прямо или косвенно участвовал в многолетнем внедрении версии освобождения Вены с серьезными недосказанностями и искажениями.

Здравствуют поныне и те, кто по заданию Ставки Верховного Главнокомандования посадил в президентское кресло весьма сомнительную фигуру — престарелого Реннера. А ведь это кресло, как считали тогда многие, по праву должен был занять Карл Сокол.

С отъездом из Вены в июле 1945 года моя связь с австрийскими товарищами оборвалась.

Узнав, что Карл Сокол жив, я пытался через Советский Комитет ветеранов войны и Общество советско-австрийской дружбы восстановить с ним и другими моими товарищами по Сопротивлению связь, пригласить их в Москву, познакомить с ними нашу общественность. Но никакой поддержки не встретил. Обратился с просьбой ознакомиться с имеющимися в Комитете ветеранов войны документами об австрийском движении Сопротивления. Состоялся разговор с полковником в отставке Старчевским Я. Л. (это он по заданию Ставки в 45-м году доставил в Вену президента Реннера). Старчевский сначала пообещал показать мне эти документы, но вскоре сослался на туманные возражения начальства и отказал...

И все же мне опять повезло. Говорят: везет тем, кто что-то делает... Нужные материалы по австрийскому движению Сопротивления я нашел в Российской государственной библиотеке. Для этого пришлось просмотреть довольно большое количество книг и фотокопий сначала на русском языке, выпущенных у нас, а затем на немецком, изданных за рубежом. К этому времени председателем Комитета ветеранов войны стал генерал-полковник Желтов А. С. — тот, кто в апреле сорок пятого сам вел переговоры с посланцем майора Сокола, Фердинандом Кезом. Казалось, блеснул луч надежды. Кто же как не Желтов, мог посодействовать в установлении истины? Но, к сожалению, с этим генералом мне переговорить не удалось. Вроде бы он уже никого не принимал (как мне сказали: по причине весьма преклонного возраста и слабого здоровья, или это была хорошо организованная блокада). Пришлось изложить письменно суть дела и передать секретарю.

В ответ на обращение была назначена встреча... опять с тем же самым Старчевским, по поручению того же самого больного генерала. Полковник на этот раз в принципе согласился с моей оценкой участия австрийских патриотов в Венской операции, с тем, что Сокол и его сподвижники — участники движения Сопротивления — незаслуженно забыты, и о них у нас почти никто не знает. Он также высказал категорическое несогласие с трактовкой венских событий и роли Сокола, Кеза и других в книге Виталия Чернова «Сокрушение тьмы» (Москва, 1984.), которая фактически отражала версию СМЕРШа. В этой книге Сокол и Кез погибают от рук фашистов. Кеза короткой очередью в спин} срезает автоматчик, а Сокол, схваченный эсэсовцами накануне вступления наших войск в Вену и приговоренный к смертной казни, уже с петлей на шее даже успевает кое-что выкрикнуть:

«Нас предали!.. — прохрипел Сокол, нервно ломая плечи... — А план я все-таки передал... через Райфа. Прощай! — Сокол сам выбил под собой табуретку...» (Ну и ну! — выбил все-таки...)

У меня было большое желание посмотреть в глаза этому «писателю-правдолюбцу», но ни мне, ни знакомому журналисту не удалось разыскать его. Зато довелось узнать, что В. Чернов был солдатом похоронной команды при СМЕРШе и, видимо, к казням имел непосредственное отношение. Уж больно образно он описал «казнь» Сокола:

«Их вешали наспех, торопливо изменяя нацистской образцовости и продуманному порядку. К выступавшим из стены стальным балкам привязали по пеньковой петле, которые хранились где-то в тюремной каптерке и были, видимо, уже не раз использованы — старые, с размочаленными концами и жесткими от засохшей слюны ранее повешенных. Рядом с Соколом стояли еще пятнадцать человек из 17-го мобилизационного корпуса — все офицеры»... (Может быть, солдат смершевской похоронной команды Чернов вспомнил и так красочно описал совсем другую казнь, в которой сам участвовал?..) И это было написано почти через сорок лет после окончания войны!.. Наверное, Сокол и Кез живут по сей день (дай Бог им здоровья!) потому, что «человеколюбивый» В. Чернов умудрился так лихо расправиться с ними в своем творении. К сожалению, благодаря таким, как он, многие фальшивые версии обретали видимость исторической правдоподобности.

Итогом моего разговора со Старчевским стало его заверение, что он обо всем доложит генерал-полковнику Желтову, а также будет настаивать на изъятии книги «Сокрушение тьмы» из продажи и библиотек. Возможно, он так и поступил, но никаких реальных действий со стороны Комитета ветеранов не последовало. Еще дважды направлял я генералу Желтову письменные обращения, и все осталось без ответа. Стало ясно, что поддержки от Комитета ветеранов я не добьюсь. Тогда, чтобы восстановить контакт с австрийскими друзьями, я отправил по почте запрос в адресный стол Вены. Ответ с адресами пришел довольно быстро, и я тут же отправил несколько писем.

Когда рукопись первой части была уже почти закончена, пришло письмо от Рудольфа Кралля — руководителя одной из групп Сопротивления.

К глубокому прискорбию, в письме сообщалось о кончине в августе 1962 года его брата, моего верного друга и соратника — Вилли Кралля. Оказывается австрийские друзья пытались меня найти. Строчки из письма цитирую в русском переводе:

«Дорогой Вальдемар!

Конечно, твое письмо явилось большой неожиданностью, но еще большей то, откуда оно пришло. После твоего внезапного (конечно, не зависимого от тебя) исчезновения, я безуспешно пытался найти тебя через генерала Соколова и советскую комендатуру, а также через моего друга, командира 1-й Интернациональной бригады в Югославии. Мне почему-то казалось, что ты должен быть в Югославии — родине настоящих борцов-антифашистов. Хотелось бы посетить Москву, снова увидеть тебя, а так же встретиться с твоими товарищами, ветеранами войны.

Твой друг

Вена, 3.06.88 Рудольф Кралль».

В одном из следующих писем Рудольф писал:

«В настоящее время я имею контакт с австрийско-советским предприятием, могущим оказать вам помощь и прежде всего тем, кто боролся за нашу свободу — бывшим солдатам и борцам против фашизма. Я предложил подготовить продовольственные посылки и отправлять их в организации типа обществ ветеранов войны и обществ советско-австрийской дружбы для распределения среди нуждающихся.

Первое время после войны мы тоже голодали, и нам помогали ваши солдаты. Наш долг проявить солидарность.

Здесь, в Вене, я осуществляю добровольную безвозмездную работу по оказанию такой помощи. Лично я собрал 100 кг риса. Все это я делаю в знак нашей старой дружбы и надежды, что фашистско-националистическая суматоха у вас будет побеждена и единство сохранится.

22 ноября 1990 г. Вена Твой друг Кралль».

Рудольф Кралль не упомянул о том, как рискуя жизнью он и его брат Вилли в течение нескольких лет боролись против нацизма. Распространяли листовки, укрывали бежавших из концлагерей, поддерживали связь с югославскими партизанами и помогали им, участвовали в операции по освобождению Вены. Это далеко не полный перечень их добрых дел. К сожалению, Советский Комитет ветеранов войны не прореагировал на мое предложение пригласить в Москву Карла Сокола и Рудольфа Кралля или хотя бы выразить им свою признательность. Было бы неплохо, чтобы слова «Никто не забыт, ничто не забыто», высеченные на мраморе и граните над могилами павших, так же относились бы и к еще оставшимся в живых.

Вслед за письмом Рудольфа, вскоре пришло письмо и от Сокола. Строки из письма также привожу в русском переводе:

«Дорогой друг!

Вернувшись из Греции, я, к огромному изумлению, нашел дорогую мне весточку от тебя...

Очень хотелось бы подробнее узнать о том, как сложилась твоя дальнейшая судьба. Помимо личного интересен также чисто исторический аспект всего нами пережитого, поскольку в дополнение к уже вышедшей моей первой книге «Der gebrochene Eid»[28], я собираюсь начать работу над второй книгой.

Мой ранее состоявшийся визит в Москву был отмечен заметкой в газете «Известия». Я охотно вышлю копию, если тебе не удастся найти этот номер.

С самым сердечным приветом Вена 4.07.1988 твой Карл Сцоколль».

Работу над первой частью книги я закончил в 1986 году и отнес ее в редакцию журнала «Новый мир» — как-то по традиции с большим уважением относился к этому журналу-борцу... С положительной рецензией меня ознакомили сразу. Это было как глоток свежего воздуха... Рецензент писал:

«Яркая и талантливая повесть воспоминаний восполняет пробел в литературе такого рода и приоткрывает многолетнюю позу умалчивания целого пласта военной деятельности советских людей в плену, в рабочих командах, в активном участии в движении Сопротивления Германии и Австрии — в самые тяжелые годы.

Убежден, что повесть «Ближний бой»[29], после определенной редакторской работы будет готова к публикации. Она этого трижды заслуживает и будет малой толикой оплаты нашего непомерного долга перед теми, кто нес свою ношу на войне беззаветно и до конца. Нравственные долги тоже следует оплачивать, даже с любым запозданием.

Верю и, кажется, знаю, — читатели встретят эту публикацию с большим интересом как у нас, так и за рубежом, потому что очень много людей на земле ждут восстановления элементарной правды тех событий».

Рукопись была принята к публикации и включена в план издания на 1987 год, но в связи с изменениями в руководстве начались проволочки. Предложили издать отдельные главы к концу года в общем сборнике.

Я забрал рукопись и отнес ее в редакцию журнала «Дружба народов».

К этому времени была уже готова и вторая часть повести. Обе части получили положительные рецензии литературных консультантов. Сокращенный вариант был намечен к опубликованию в 1989 году. Но произошла смена руководства отделом... И все то же самое!.. Заведующим стал другой человек, вернувшийся из долгосрочной загранкомандировки... У него тоже были горячие актуальные планы, и публикацию моей повести он отодвинул на 1990 год... В начале 90-го года журнал сообщил мне, что рукопись опубликована не будет.

Истинная причина отказа выяснилась в разговоре с руководством редакции. Они больше всего боялись, что кто-нибудь из военных (а возможно, из бывшего ведомства Абакумова) посчитает себя оскорбленным...

Следующим издательством был «Московский рабочий». Снова положительная рецензия и включение в план издания. И опять, как и в двух предыдущих редакциях — проволочки, ссылки на финансовые затруднения...

И вдруг телефонный звонок моего первого рецензента в «Новом мире»: «Срочно забирайте рукопись. Встречаемся в издательстве «ПИК»! Оказалось, директор издательства согласился издать книгу в этом же году.

45. «Шпион, которому изменила Родина»

Доподлинно мне не известно, как в редакции «Московских новостей» узнали о существовании «человека с необычной, почти невероятной судьбой» (так меня кто-то представил, сообщив при этом, что скоро должна выйти из печати книга моих воспоминаний).

Телефонный звонок из редакции МН и первая встреча с журналистом Г. Н. Жаворонковым (он получил задание провести журналистское расследование).

Результатом довольно продолжительной беседы была... (как я узнал позже) его докладная записка главному редактору: «Прошу освободить меня от журналистского расследования, так как я не поверил ни одному слову из этой истории»...

Журналисту организовали командировку за кордон. Последовала вторая докладная: «При проверке архивных документов и опросе свидетелей все оказалось правдой...»

Первый очерк в июльском 1990 года номере «Московских новостей», с фотографиями. (Почти одновременно этот материал был опубликован зарубежными издательствами на английском, немецком, французском языках.) Признаюсь, заголовок — «Шпион, которому изменила Родина» — мне совсем не понравился, хотя в нем и было что-то притягательное и необычное. Не понравился потому, что шпионом или разведчиком (а это в сущности одно и то же), в полном смысле этого слова, я себя не считал и не считаю, и к профессии этой отношусь отрицательно. И изменила мне не Родина, а группа лиц, присвоившая себе право действовать от имени народа и Родины, не имея на то морального права.

В ответ на эти, высказанные журналисту соображения, он сказал: «Прочтя очерк, люди захотят приобрести книгу с таким названием».

Спустя некоторое время, когда рукопись еще находилась в издательстве, я убедился, что он был прав, и сохранил это название для книги.

Вслед за первой публикацией появилась вторая: «Он был повешен...» («Московские новости», 9.09.90) авторы: Ева Таубер, Геннадий Жаворонков. Вена—Москва.

В публикациях свидетельства самого Сокола:

— «Как видите я жив. За мой арест нацисты назначили премию в 10 тыс. германских марок... В первый же день после освобождения Вены меня и одного из руководителей компартии Австрии Эрнста Фишера принял военный комендант города генерал Благодатов. Он сразу же предложил мне возглавить полицию Вены, продолжить сотрудничество и взаимодействие с Советской Армией, так удачно начатое операцией «Радецкий». Я не скрывал от Благодатова свою обеспокоенность тем, что на освобожденных территориях стран Европы создаются однопартийные структуры государственного управления. Ни Благодатов, ни Фишер не возражали против формирования многопартийного правительства. Советский комендант в знак признательности за участие Сопротивления в освобождении Вены подарил мне самый современный радиоприемник...»

Из публикаций:

«После встречи с генералом Благодатовым Сокол отправился в городскую ратушу. Примерно к 16-ти часам было принято первое совместное решение о порядке жизни города и подготовлено обращение к жителям Вены...

Работа была прервана появлением солдата по имени Митя и представительницы левой группировки Сопротивления Хрдлички. Митя предложил Соколу пойти с ним во дворец Ауэрсперг, где якобы требовалось его присутствие как главы венской полиции. Сокол категорически отказался — обстановка в городе требовала принятия скорейших решений. Митя ушел, но уже через 20 минут вернулся в сопровождении майора, который потребовал поехать вместе с ним...

Черный лимузин рванул с места, но помчался в противоположном направлении от дворца Ауэрсперг. Остановились на Маркграф Рюдигештрассе. Сокола обыскали, отобрали все личные вещи, вплоть до подтяжек, и отвели в подвал. Потом начались допросы, многочасовые, изнурительные. Сокол понял, что его обвиняют в желании войти в доверие советскому командованию и не позволить свершиться в Австрии революционным изменениям.

— Ты английский, американский шпион! — твердили следователи... — Ты хотел выведать и выдать наши планы... Возвращаясь с допросов, Сокол мучительно анализировал ситуацию... Русское военное командование полностью одобрило его действия и в знак доверия назначило главой венской полиции. Тогда кто же эти офицеры, обвиняющие его в предательстве?

Уже в 1942 году Сопротивление делало все, чтобы австрийские военные части покидали боевые позиции и тайно возвращались домой. Сокол налаживал связи с антифашистами не только в Австрии, но и в других странах. Его посланец искал контакта с Раулем Валенбергом, а через него с австрийскими частями в Венгрии.

После изнурительных допросов Сокола переправят в Баден Там он встретится с Борисом Витманом — русским разведчиком, участником немецко-австрийского Сопротивления — и поймет наконец, что оба они — пленники СМЕРШа. _ .

Его жизнь была в руках тех, кто приписал себе все заслуги Сопротивления по освобождению Вены и повесил себе на грудь ордена и медали. По их версии, «лоцманами» были они, смер-шевцы, первыми якобы вступившие на улицы Вены. Сокол не устраивал их, как живой свидетель истины и как политический деятель, способный ■ помешать левым единолично захватить власть.

Конечно, исчезновение главы Сопротивления не могло пройти бесследно. Вот тогда-то по городу и был пущен слух, что Сокол то ли в Москве, где его готовят на должность нового главы правительства, то ли у американцев, которые собираются сделать то же самое».

И снова из высказываний Сокола:

— «То, что СМЕРШ приписал себе наши действия, я не знал, как и то, что меня якобы повесили эсэсовцы. Хотя, действительно, я был приговорен к смерти.

Меня ждала судьба Рауля Валенберга. Но Советская Армия второй раз спасла мне жизнь. Я помню это и буду помнить всегда. Мрачная встреча со СМЕРШем не изменила моего огромного уважения к русскому народу».

К сожалению, мы уже не сможем покаяться перед Раулем Валенбергом, перед тысячами польских офицеров, уничтоженных энкаведистами в Катынском лесу, так же, как и перед миллионами других невинных жертв ВЧК-НКВД-КГБ-СМЕРШа и их крестных отцов в КПСС. Впору, пока не поздно, покаяться бы перед случайно оставшимися в живых...

И еще из публикации Геннадия Жаворонкова:

— «Борис Витман остался жив, как уникальный свидетель немецко-австрийского Сопротивления нацизму. Его рассказу просто невозможно было бы поверить, если бы все это не подтвердил руководитель австрийского Сопротивления Карл Сцоколль».

Третья публикация принадлежала известной журналистке и драматургу Ольге Кучкиной: «Между жизнью и СМЕРШем оказался советский разведчик» («Комсомольская правда», 5.01.91). Очерк начинался вступительным словом участника Отечественной войны, офицера разведбата танкового корпуса Теодора Вульфовича (он же был первым рецензентом моей книги):

«Жарким летом 1986 года в редакции журнала “Новый мир” ко мне обратились с вопросом: а не могли бы вы прочесть и отрецензировать одну странную рукопись о войне и разведке?..

Я начал читать и с первых страниц влип. Не литературный стиль и не страсти смертельных ситуаций поразили меня — этими прелестями переполнена почти вся наша художественная проза о войне. Меня зацепила безукоризненная правдивость каждой строки, написанной человеком, пропахавшим все ступени этой адовой лестницы. Удивительным было то, что он сам себя назначил разведчиком!. Ведь в разведшколе фронта он обучался всего три недели и готовился к использованию в операции по освобождению Харькова.

Когда мне возразили в редакции журнала: но ведь это невиданное, неправдоподобное везение, я ответил: да, невиданное. А вы бы хотели, чтобы ему хоть один раз не повезло? Чтобы его хоть раз убили?.. Вам это хочется?.. Все, кому хоть один раз не повезло в схожих ситуациях, мертвы. И не могут рассказать ничего».

В самом очерке не столько события и драматическая пружина, сколько психологический портрет человека в экстремальных условиях.

Автор очерка утверждает: «Борис Витман всегда оставался суверенной личностью в тоталитарном государстве... Ознакомление с его рукописью дает представление о нем, как о человеке глубоко порядочном, искреннем, способном на невероятные поступки молодом двадцатилетием человеке со своеобразным, гибким, аналитическим умом... Он не лжет даже в деталях, потому что дело не в том, чтобы не лгать кому-то. А в том, чтобы не лгать самому себе. Это труднее»...

На мои возражения по поводу незаслуженной, на мой взгляд, героизации моей персоны, авторы очерков обычно заявляли примерно одно и тоже: «Нам виднее!»...

После этих публикаций пошло множество самых разнообразных писем. Все «за» были действительно разные и, видимо, затрагивали авторов лично, под самый корень. Все «против» — удивительно одинаковые, с налетом ненависти и «обличающие»: «Не было!.. Ложь!.. Клевета на действительность!.. Интересно, какой национальности?.. Не еврей ли?..» — вплоть до знакомого и родного, самого простого и распространенного — «Под суд его!.. Ату!»

Пошли письма в КГБ и во всякие другие «инстанции», с требованиями немедленной расправы!

Все это не могло остаться без внимания КГБ... И оно среагировало... Но об этом чуть позже.

Тем временем моей историей заинтересовались в дирекции Музея Отечественной войны на Поклонной. Через Сокола я помог нашему музею установить контакт с документальным архивом австрийского Сопротивления в Вене. Оттуда был получен ряд документов, подтверждающих то, о чем написано в очерках и моей книге. Позже, в год пятидесятилетнего юбилея нашей Победы, в Гвардейском зале музея, на стенде № 46 появилась моя фронтовая фотография и секретная карта вермахта обороны Вены, доставленная через линию фронта в штаб 3-го Украинского фронта незадолго перед началом операции по освобождению столицы Австрии. Фотография действительного героя австрийского Сопротивления, чьи действия сохранили Вену и многие тысячи жизней наших воинов, — Карла Сцоколля появилась на стенде только после моего настоятельного требования.

Еще одно свидетельство из переписки К. Сокола с заместителем директора Центрального музея ВОВ Григорьевым В. А. Вена 15.01.1991:

«Передайте Борису Витману сердечный привет и сообщите, что я посетил Вальпургу Венграф. Она подтвердила участие Бориса вместе с ней в движении Сопротивления. Группа Кралля, к которой они относились, была одной из групп, участвовавших в осуществлении моей акции».

С Соколом у нас поддерживалась переписка. В одном из писем он сообщил, что имел разговор с Европейским издательством[30] на предмет издания моей книги в Австрии и что получено предварительное согласие. Однако издательство хотело бы сначала познакомиться с содержанием книги, получив несколько отрывков, переведенных на немецкий язык, а еще лучше изданный у нас экземпляр книги.

После сигнального экземпляра прошло уже порядочно времени, а выпуск тиража почему-то задерживался. Ссылались на финансовые затруднения. Нечем было заплатить за картон для жесткого переплета. Я согласился на мягкий, но и на него не нашлось. Потом выяснилось: издательству мягко намекнули: деньги у вас будут, но не на издание этой книги, а других... Объяснить толком кто «намекнул», так и не смогли, или не решились...

Опубликовать рукопись удалось только в 1993 году в казанском издательстве «ЭЛКО». Но когда часть тиража (25 тыс. экземпляров) была уже напечатана, у издательства не оказалось денег, чтобы выкупить книги у типографии. Выручили московская контора «Норильск-никель» и фирма «Юлия». Они перечислили издательству нужную сумму, и в Москву в распоряжение этих спонсоров поступило восемь с половиной тысяч книг.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Время стрессов.

Время прессы.

Время пошлых интересов.

Время лжи, пройдошных книг

Время каверзных интриг.

Время митингов и сходок.

Без надежд и без находок.

Время, что покинул Бог, —

Для безвременья пролог.

Валерий Кравец

46. Пришелец из прошлого

Он стоял перед раскрытой дверью, не спешил переступить порог. Среднего роста, со слегка нагловатым взглядом карих немигающих глаз. На вид лет сорока, не более. Демисезонное пальто, меховая шапка (было начало марта 1991 года). На злоумышленника вроде бы не похож, к тому же — один.

— Борис Владимирович, если не ошибаюсь? .

— Нет, не ошибаетесь. Входите, пожалуйста.

— Не выгоните?..

— Это почему? — не понял я. — Вы, собственно, по какому делу?

— Комолов[31]... Из контрразведки КГБ, — представился он, и протянул удостоверение. В такой прямоте было что-то не совсем обычное... Я не стал смотреть его гебистскую книжицу. Захотелось показать, что не боюсь, а точнее, хотел убедить в этом самого себя. Уже с детства одно упоминание этого ведомства вселяло страх и чувство незащищенности. И не только в меня... О ночных рейдах «черного ворона» и визитах голубых фуражек говорили шепотом, боязливо оглядываясь по сторонам. Замирали в страхе от звука остановившейся у подъезда машины...

Наша семья, как и семьи многих родственников и знакомых, не была исключением... Арест отца, ночной обыск и все дальнейшее, что пришлось пережить, оставили в памяти глубокий шрам на всю жизнь.

Сейчас я старался быть невозмутимым, но уже то, что пришелец был не просто из КГБ, а из контрразведки, не могло не подействовать своеобразным психологическим ударом. Тем более, если принять во внимание прошлое знакомство с контрразведками (фашистской и советской).

После публикаций обо мне в «Московских новостях», «Комсомольской правде», «Военно-историческом журнале» и других изданиях у нас и за рубежом, а также моего выступления по Российскому радио — реакция КГБ была более чем вероятна. Ведь речь шла о делах, скрываемых многие годы, и о причастности к ним силовых структур. Я не сомневался, что рано или поздно «Лубянка» даст о себе знать, и недоумевал, почему они так долго раскачиваются? Интересно, с чем пришел их посланец? Скорее всего, попробует запугать. В арсенале КГБ много способов воздействия. Опробовать их пришлось и в 1945 году в Вене, где впервые столкнулся с ведомством Абакумова — СМЕРШем; и в ссылке на Урале в 1947-м, когда помешал местной партийной мафии; и в Москве, в 1948 году, в Лефортовской тюрьме, когда снова оказался в лапах самого Абакумова, тогда уже министра госбезопасности, не успевшего расправиться со мной в Вене. Позже я узнал, что Абакумов утвердил и постановление о моем аресте.

— Хотелось бы поговорить с вами, — сказал пришелец.

Я предложил ему раздеться и пройти в комнату.

— Я пришел к вам по заданию председателя нашего комитета, товарища Крючкова. Хочу остановить вал, который может обрушиться на вас...

С чего бы это гебисты, столько раз уничтожавшие меня, теперь почему-то надумали кинуться на мою защиту, хотя уже однажды[32], когда мне предложили написать прошение о помиловании для досрочного освобождения из лагеря, я письменно отказался от их «помощи»... Пришелец продолжал:

— Статья в «Комсомольской правде» — «Между жизнью и СМЕРШем оказался советский разведчик» и ваше выступление по Российскому радио вызвали негативное отношение ветеранов войны...

— Скорее ветеранов вашего ведомства, — вставил я.

— Их тоже. Пришло много гневных писем на имя товарища Крючкова. Он и поручил мне переговорить с вами. Вы должны помочь нам опровергнуть злостные измышления и клевету на наши органы, на Советскую Армию, допускаемые в последнее время средствами массовой информации. Это касается и «Комсомольской правды», и вас тоже, поскольку отражает вашу позицию. Вы заявляете об искажениях и фальсификациях исторических фактов, обвиняете в сокрытии действительных потерь, понесенных нашими армиями, а сами допускаете весьма Вольную подачу своей военной биографии. Видимо, и книга, над которой вы сейчас работаете, отражает те же взгляды. Кстати, Где вы собираетесь ее издать?

— Видите ли... — я сделал паузу, так и подмывало сказать: — Благодетель вы мой...

— Вы можете называть меня просто Саша, — почти ласково произнес он.

— Так вот, Саша, у меня есть несколько предложений, в том числе и от зарубежных издательств, но я предпочитаю, чтобы книга была издана сначала здесь. Теперь относительно вольной подачи моей биографии: хотелось бы услышать в чем эта «вольность» проявилась?

Комолов начал издалека, с пересказа досье на моего отца Оказывается, еще до ареста в 1937 году, он был осужден, правда, условно, за хранение браунинга, когда во время нэпа работал в московском представительстве немецкой фирмы «Фарбениндустри». Комолов даже назвал фамилии его начальников — Булле, Петерса...

Припомнилось, отец действительно не раз упоминал эти фамилии, но о судимости за хранение браунинга я не знал, хотя кое о чем уже тогда догадывался.

То, что у отца в то время имелся пистолет, обнаружилось благодаря случаю, который запомнился на всю жизнь. Мне было лет семь. Грабежи, убийства, воровство в ту пору происходили довольно часто, особенно в пригородах и окраинных районах Москвы. Да и в самом городе целые районы пользовались дурной репутацией: Марьина роща, район Тишинского рынка и улиц Большая и Малая Грузинская были пострашнее сегодняшних Солнцева и Люберец, хотя о них тогда в газетах не писали и в милицейских хрониках не сообщали... Наоборот, старались скрывать, как отдельные пережитки «проклятого прошлого» строителей коммунизма... Так вот однажды зимней ночью, наша семья была разбужена истошным криком: «Помогите! Грабят!..»

Призыв о помощи доносился из соседнего дома. Кричала соседка, высунувшись из форточки. Отец быстро оделся и направился к двери. Вот тут я и увидел в руке у него небольшой пистолет. Но выйти из дома отцу не удалось. Входная дверь оказалась припертой снаружи толстой слегой. Чтобы оттащить слегу, пришлось мне, как самому тоненькому, вылезать через форточку (в деревянных домах нашей улицы на зиму обычно вставлялись глухие зимние оконные рамы без открывающихся створок, и выбраться через окно можно было, только разбив стекло). Этот соседский дом грабили не один раз: наверное, потому, что в нем жили только женщины и дети.

Нашей семье также пришлось натерпеться страху, когда в другой раз среди ночи нас разбудили удары по крючку, запиравшему на ночь входную дверь. Ударяли ломиком через щель в деревянной обшивке. Крючок из толстого, в палец, стального стержня закрывался и открывался с усилием. Грабителям не удалось открыть его бесшумно. Долго еще этот случай повторялся во сне, и я в страхе просыпался.

А сколько раз нас, подростков, останавливала на улице, встречала после школы местная шпана. Выворачивали карманы, забирали все, что хотели. При малейшем сопротивлении избивали.

Упомянув о судимости отца за хранение браунинга, Комолов хотел показать, что «органам» все известно! Они вездесущи и всемогущи, противостоять им бессмысленно! В созданной таким образом атмосфере психологической безысходности (один из приемов психотронного воздействия) он перешел к подробному изложению моей биографии, составленной усилиями смершев-ских и лефортовских следователей в 1945 и 1947 годах. При этом особое внимание уделял расхождениям с газетной публикацией, игнорируя тот факт, что лефортовское изложение имело целью представить меня «изменником Родины», и поэтому в следственные протоколы умышленно не включалось все то, что противоречило полученной от высокого начальства установке. Пришлось напомнить ему об этом.

— Да, да! — с пониманием отозвался Комолов. — Я знаю, как тогда искажались показания, в каких условиях они подписывались подследственными, и потому не имел в виду воспользоваться ими.

Здесь он явно кривил душой. Я еще раз подчеркнул, что предвзятость следствия была предопределена подписями самого министра Абакумова и главного прокурора Вавилова на постановлении о моем аресте.

О том, какое влияние на ход следствия оказывала виза высокого руководства, говорит бывший военный прокурор Б. А. Викторов: «Постановление-справка на арест А. И. Солженицина была утверждена заместителем наркома Госбезопасности — Кобуловым, а санкция на арест дана главным прокурором Вавиловым. Коль арест санкционировался столь высокопоставленными фигурами, то весь нижестоящий аппарат, вся репрессивная машина до самого последнего «винтика» начинала крутиться до тех пор, пока человек не исчезал за колючей проволокой... Сами фамилии подписавших такую «справку» были приговором. (Книга «Без грифа секретности», 1990.)

— И все же, — не сдавался Комолов, — ряд заявлений, вызвавших гневные отклики и протесты ветеранов, требует опровержений...

— Какие, например?

— Прежде всего ваше утверждение о том, что Сталин собирался сам напасть на Германию, а Гитлер упредил его, хотя весь мир знает, что мы ни на кого не нападаем. Это Гитлер, нарушив договор, вероломно, без предупреждения напал на нас!.. — торжественно, как с трибуны, произнес Саша.

— То, что Гитлер первым нанес нам удар, это бесспорный факт. Но почему он это сделал и кто первым нарушил пакт о дружбе?.. Вы когда-нибудь пытались в этом разобраться самостоятельно? Представьте себе: двое соперников — один замахнулся дубиной, чтобы ударить, а второй опередил его. Кто же из них зачинщик?.. Кстати, о гневных откликах ваших ветеранов... Вот письмо, тоже ветерана войны, действительного участника тех событий. Прочтите, а копию можете взять с собой для товарища Крючкова и ваших разгневанных ветеранов... (текст письма привожу с незначительными сокращениями).

«О том, что мы готовились воевать с Германией, знали многие, в том числе и мы, курсанты 1-го Киевского артучилища, получившие звание лейтенантов 10 июня 1941 года. 13 июня я прибыл в 125-й артполк 81-й стрелковой дивизии, расположенной недалеко от Львова и от границы. Там стояла масса пехоты, танков бронемашин, артиллерии. Вспомнились слова, которые нам говорили командиры еще в училище, о том, что уже тогда вдоль всей западной границы сосредоточены наши войска, которые ждут революционной ситуации в Европе, и в первую очередь в Германии. Все они приведены в боевую готовность и по первому же сигналу двинутся вперед.через границу. При этом нам рассказывали такой анекдот: Гитлер спрашивает у Сталина: — “Зачем вы собрали столько войск на границе?” Сталин отвечает: “Для отдыха...” И в свою очередь задает вопрос: “А зачем вы подвели войска к границе?.. ” “А это для того, — отвечает Гитлер, — чтобы вашим войскам спокойнее отдыхалось”.

Говорить о том, что мы усиленно готовились к войне с Германией и могли даже напасть на нее первыми, было нельзя, и об этом нигде и никогда не писалось, потому что это опровергало бы утверждение, что мы понесли колоссальные потери в живой силе и технике в 1941 году якобы потому, что Германия напала на нас вероломно, внезапно, в то время как мы воевать с ней совсем не собирались и не были к войне готовы. Таким образом, внезапность для нас, если она и имела место, заключалась в том, что Германия нанесла нам удар раньше, чем это успели сделать мы. Нужно наконец сказать всю правду о минувшей войне...

В. В. Иванов, ветеран войны и труда.

397741, Воронежская обл., Бобровский р-н, с. Никольское».

И такая приписка:

«Уважаемый Борис Владимирович!

Ничего не имею против использования вами моего письма против ваших оппонентов, раз это нужно для установления истины о ВОВ.

В моем письме нет ни капли вымысла. Я даже помню фамилию комиссара, который на своих занятиях по основам марксизма-ленинизма сказал нам о том, что наше правительство и командование армией ожидают возникновения революционной ситуации в Европе. Это комиссар Полторак».

Было довольно любопытно наблюдать за реакцией Комолова — этого пришельца из прошлого. Надо отдать должное: годы работы в «органах» и соответствующее воспитание (отец — чекист со стажем) сделали Сашу почти невосприимчивым к инакомыслию (а может быть, просто к независимому, свободному осмыслению)...

Закончив читать, он попросился покурить... на лестничной площадке.

— Можете покурить в туалете, Саша, за одно и «жучка» для подслушивания поставите, — дружелюбно посоветовал я...

Я дал ему прочесть еще несколько писем, касающихся этой же темы, а также наших действительных потерь в войне и фальсификации исторических фактов. Он по-прежнему старался казаться непробиваемым, но было видно, что теперь это стоило ему усилий. Он как-то обмяк, хотел вытереть пот со лба, но вероятно, забыл носовой платок...

Он ушел ни с чем. Пообещал позвонить, оставил свой рабочий телефон, на случай, если я все же соглашусь помочь им...

Свое обещание он выполнил. Звонил чуть ли не каждый день в течение всей недели, даже в воскресенье. Все пытался повлиять на меня. А потом снова пожаловал домой. Было ясно, что на этот раз он прихватил бо-о-льшой «булыжник за пазухой»... Убедившись, что не собираюсь изменить свое решение, он нанес свой главный удар:

— Если не поможете нам, ваша книга не выйдет в свет!..

Он верно рассчитал, нашел самое чувствительное место. А скорее всего, действовал по заранее составленной схеме психотронного воздействия, при котором в более критической ситуации, чем моя, может появиться желание выброситься из окна или переселиться в иной мир другим способом, либо пойти на сделку с собственной совестью и принять их условия. Ни то, ни другое было для меня неприемлемо, даже тогда, когда ценой была свобода, а иногда и жизнь. Все это я постарался достаточно доходчиво ему объяснить. Он опять сник (еще бы, не сумел выполнить задание товарища Крючкова!).

Я перевел разговор на отвлеченную тему. Спросил:

— Это правда, что в вашем ведомстве используют методы психотронного воздействия на оппонентов, отработанные на заключенных в лагерях ГУЛАГа?..

— Не знаю, — протянул он, — вот ЦРУ, да, применяет, а что касается нас, ничего не могу сказать. Чего не знаю, того не знаю... — И не очень уверенно произнес: — Недавно у входа в здание обнаружили труп нашего сотрудника. Причину смерти так и не удалось установить...

— Происки ЦРУ? — сочувственно спросил я.

— Не исключено... — ответил он.

— А вот интересно, — продолжал я играть комедию, — во сколько обходится нам (умышленно сказал нам, а не вам) подслушивание телефонных разговоров? Говорят, вы купили очень умный и очень дорогой иностранный компьютер, который подключают к общей сети, и он сам выбирает и записывает только нужные вам разговоры. Для этого достаточно в программу устройства заложить определенные слова и фразы. Как только произносится нужное словосочетание — автоматически включается запись, и абонент на крючке...

— Контролировать телефонные разговоры всего населения мы не можем. Речь может идти только об ограниченном количестве лиц, — деловито заявил Саша.

Беседа закончилась опять чтением писем-откликов.

Расстались мы едва ли не как закадычные друзья.

Честно говоря, встреча с Комоловым оставила неприятный осадок. Хотя я и старался показать свою независимость, в то же время понимал, что гебистам ничего не стоит под любым предлогом (и даже без него) расправиться со мной. От сознания своей незащищенности, где-то внутри снова закопошились ошметки былого гулаговского страха, замаячили отголоски лефортовских допросов, возникло почти осязаемое ощущение леденящей норильской стужи, заползающей под изношенный бушлат в промерзшем лагерном бараке.

Я начал приглядываться к окружавшим меня людям: пассажирам в метро, случайным попутчикам по дороге домой. Используя прошлый опыт, старался определить: нет ли «хвоста».  Если приходилось поздно возвращаться домой, старался менять маршруты. Дома, прежде чем открыть дверь, спрашивал: кто?. Словом, в своей стране жил, как во вражеском тылу, под угрозой гестаповской расправы.

Кто-то под моим окном поставил микроавтобус. Сосед, которому он мешал подъезжать к гаражу, позвонил в милицию. Сказали: «Автобус служебный, когда надо, тогда и уберут».

Было ясно — гебисты не простят мне непокорности и я ждал какой-нибудь пакости.

47. Моя биография в гебистской интерпретации

Прошло какое-то время, и вот в газете «Советская Россия» появилась статья «Ошибки резидента». Подпись под статьей... Ну конечно, наш знакомый — Саша. Правда, на этот раз уже в обличье «сотрудника группы общественных связей КГБ СССР».

Обзвонил знакомых, но никто эту газету не выписывал. Обратился в почтовое отделение. Оказалось, что среди тысяч подписчиков — на «совраску» подписались только трое. Один из них проживал в нашем доме, и нужный мне номер сохранился.

Саша не поступился принципами и обвинил досадившую органам «Комсомолку» в склонности к «чистой воды художественному вымыслу и буйным всплескам фантазии», к «броским сенсационным подачам даже обыкновенных материалов». Заодно зацепил всю пишущую братию: «Сегодня в литературе и в журнальной периодике все чаще всплывают всевозможные “зубры”, являя собой поразительные примеры идеологической всеядности и беспринципности». (У КГБ явная ностальгия по прошлым «добрым» временам — единая идеология, единые принципы, общее единомыслие [а точнее, единобессмыслие ], и никаких отклонений от генеральной линии!) И дальше: «Мифотворчество становится чуть ли не профессиональной потребностью для отдельных журналистов... В жизни Бориса Витмана нет даже и близко ничего такого, о чем живописует, что так ярко раскрашивает деталями журналистка молодежного издания». Такой вывод автор статьи сделал, ссылаясь все на те же следственные протоколы. А ведь сам говорил: «Мы знаем, как их стряпали!»

Для примера процитирую текст из статьи: «Война застала рядового Бориса Витмана на западной границе. В харьковском окружении он попадает в плен... был действительно ранен...» Пока совпадает, но вот дальше:

«...Витману удалось отстать и затеряться...» Это вместо побега из плена. Попробовал бы этот «литератор» из КГБ хоть разок «приотстать» при немецком конвое... — Уже «затеряться» ему не пришлось бы.

Автор статьи продолжает: «Он пробирается в Сумы, и, как вполне лояльный «фольксдойче», является к военному коменданту оккупированного города Сумы». Здесь Комолов умалчивает, зачем «отставший и затерявшийся», раненый в ногу Витман, рискуя жизнью, пробирается в Сумы? Не проще ли было не бежать из плена, назваться фольксдойчем, владеющим немецким языком. Можно не сомневаться, немцы нашли бы ему применение... А можно было остаться в первом же селе «примаком», как поступали многие, попавшие в окружение или бежавшие из плена. «Затем, по вербовке на бирже труда, уже как Вальдемара Витмана, его направляют на работу в Германию, в трудовой лагерь г. Эссена... Здесь он работает переводчиком. Имея способности к рисованию, подрабатывает портретами с фотокарточек, продажей «остам» папирос... (тут явная промашка: в Германии не курили папирос, курили сигареты и сигары). ...Пользуясь благосклонностью администрации лагеря и лично гауляйтера Шлоссера, посещает художественную школу...» (Ничего себе, сам гауляйтер занимается рядовым пленным!..) Сразу такого и не придумаешь. Тут сама чушь взгромоздилась на нелепость.

Завершает этот бред сотрудник группы общественных связей такими словами: «Как видите, никаких чудо-подвигов...»

Кто спорит? Лично я свои действия подвигом не считаю. Здесь скорее чудо-подвиг сочинителей из КГБ.

Судите сами: какой-то неизвестный, без документов, является прямо к военному коменданту города, заявляет, что он фольксдойче... Комендант приветливо хлопает ушами и направляет его переводчиком в центр военной промышленности Германии — город Эссен. А почему бы не на курорт в Баден-Баден? Или в ставку Гитлера переводчиком? А может, проще передать его местному гестапо как подозрительную личность? Во всех случаях почему бы не проверить? Тем более что город Ярцево Смоленской области (место моего рождения) в тот период был оккупирован немцами и без труда можно было установить мою сомнительную причастность к фольксдойчам, не говоря уже о подлинности имени и фамилии. К тому же фамилия Витман скорее английская, чем немецкая (читается, как Уитмен), ее носят многие англичане, а это могло вызвать у немцев еще большее подозрение.

Надо быть полным идиотом, чтобы добровольно заявиться в комендатуру. Но для «литератора» из КГБ это несущественная деталь.

Идет жесточайшая тотальная война. Все немцы воюют или вкалывают на трудовом фронте. Рабочих рук не хватает, каждый на строгом учете. В охране лагерей старики и инвалиды. Никаких лагерных придурков (не то, что в наших советских лагерях). А тут какому-то самозваному фольксдойче сам гауляйтер благосклонность оказывает. Все трудятся не покладая рук, а Витман в художественной школе цветочки малюет! А потом гауляйтер ему немецкий паспорт на блюдечке преподносит и направляет в Вену учиться на архитектора! Такие протоколы не в архивах держать надо, а в музеях выставлять, для всеобщего обозрения, как пример несусветной тупости в следственной практике. Весьма трудно, следуя даже логике гебистов, объяснить: зачем мне, при таких, ими же отмеченных способностях и возможности выбора, избирать столь неимоверно сложный и опасный путь?.. Стремиться попасть в Эссен, в лагерь, за колючую проволоку, с вышками и овчарками, с адскими бомбежками, голодным пайком, заводским смрадом, и оставаться в Эссене до тех пор, пока вся его военная промышленность не была уничтожена? Надо же такое сочинить!

Мне довелось пройти через ужасы войны, не раз пришлось ощущать себя дешевым пушечным мясом, доверенным «бездарным мясникам», своими глазами видеть тысячи изуродованных, разорванных тел. Мне одному досталось столько, что с лихвой хватило бы на все абакумовское «войско».

Видно, Богу было угодно сохранить мне жизнь, чтобы поведать правду людям. Из всего этого безумия во мне зародилась ненависть к войне, к убийству и насилию.

Я оказался нежелательным свидетелем событий, искажение или умалчивание которых — на совести чекистов и части представителей высокого армейского начальства. Сегодня очень не хочется разоблачений. Честь мундира дороже истины. И конечно, больше всего я мешал им, как участник операций по освобождению Вены, ставший свидетелем фальсификации событий, связанных с этой операцией. Тем более, что Абакумову, тогдашнему начальнику СМЕРШа, не удалось устранить основных свидетелей с австрийской стороны, и некоторые из них, в том числе руководитель движения Сопротивления Карл Сокол, остались живы. Случайно избежал уничтожения и я. Но в 1947 году генерал Абакумов решил исправить это упущение с помощью своих лефортовских «заплечных дел мастеров». Им очень хотелось изобличить меня как изменника Родины и английского шпиона... (Мне «вышка», им — ордена!)

Комолов эту старую гебистскую стряпню сегодня пытается выдать за достоверные аргументы, забывая о том, что эта ложь опровергнута, и военный требунал меня полностью реабилитировал.

Оперируя следственными протоколами, посланник Крючкова почему-то не упомянул о допросах нацистской службы безопасности и гестапо, которым я подвергался по подозрению в подпольной антифашистской деятельности и причастности к советской или английской разведкам. Проигнорировал он и свидетельские показания австрийских участников Сопротивления. Сейчас появилась возможность ознакомить читателя с копиями подлинных документов, которые долгое время находились в закрытых архивах КГБ с грифом «СЕКРЕТНО» и «СОВ. СЕКРЕТНО».

Вот копии этих документов из следственного дела № 713, арх. № М-1072, Р-38596 Н-19231. Год производства 1947—1948.

Из протокола допроса Шмидингер Валли

«Вопрос: С кем сотрудничал Витман?

Ответ: Я предполагаю, что Витман имел связь с Краллем, т. к. однажды он меня спрашивал о благонадежности Кралля, а я его знаю с детства, то что он состоял в социалистическом союзе молодежи.

Вопрос: Арестовывался ли когда Витман?

Ответ: Да, осенью 1944 г. Витман был задержан гестапо, но ввиду отсутствия каких-либо улик он вскоре был освобожден. После этого Витман был осторожен. Часто менял квартиры. В январе 1945 г. приходили из гестапо в нашу квартиру. Спрашивали о нем. Но мы никаких данных о нем не дали, и он не был задержан.

Вопрос: Гестапо знало об антифашистской деятельности Витмана?

Ответ: По-видимому какие-то данные о нем были».

(Листы 379—380, том II).

Из протокола допроса Кралля Рудольфа

«В кругу антифашистов и членов компартии Витман был близким человеком... Принимал участие в работе движения Сопротивления... Имел связь с югославским партизаном Прантузой».

(Лист 377, том II).

Из протокола допроса Кралля Вильгельма, 1917 г. рожд., чл. социалистич. партии

«С Витманом у меня были одни политические взгляды. В близком кругу антифашистов он разоблачал ложь фашистской пропаганды, переводил сообщения из Москвы об успехах Красной Армии. Иногда брал антифашистские листовки и распространял их по городу. (

Вопрос: Что вы знаете о Витмане?

Ответ: Ввиду конспирации я не смел его расспрашивать, а сам он ничего не рассказывал о себе». с

(Лист 378, том II),

Есть основания считать, что часть документов о деятельности австрийских антифашистов и о моем участии в операции по освобождению Вены, были изъяты. Это касается и показаний Вилли Кралля. Хотя, вполне возможно, что он, почувствовав, с кем имеет дело, предпочел воздержаться от доверительного рассказа. К сожалению, в августе 1962 года он ушел из жизни.

Еще до того как мне представилась возможность получить копии документов из Центрального архива КГБ, я обращался в Общество советско-австрийской дружбы, а затем и в Советский Комитет ветеранов войны, с просьбой связаться с австрийскими товарищами, а также предоставить мне возможность получить копии имеющихся документов об участии австрийских антифашистов в операции по освобождению Вены. Кроме обещаний, никаких конкретных дел не последовало. Трижды я обращался к председателю комитета генералу Желтову. Ведь это именно он, член Военного совета фронта, в апреле 1945 года вел переговоры с посланцем Сокола о совместных действиях в Венской операции. Это ему, генералу Желтову, были переданы секретный план обороны Вены и, разработанный штабом Сокола, план освобождения Вены малой кровью. Операция была успешно осуществлена, а о тех, кто помог в этом, пожертвовал жизнью, и тех, кто случайно уцелел, у нас, с помощью смершевца Абакумова, позабыли и упорно не желают вспоминать.

Бывший начальник Политуправления фронта, участник упомянутых переговоров генерал Аношин И. С., тот, кто старался сорвать переговоры, в интервью еженедельнику «Собеседник», № 4 за 1985 год, хотя и упомянул о том, что гитлеровцы намеревались вести в городе затяжные бои, только и заявил: «...но их планы были сорваны». О том, что это удалось сделать благодаря австрийским антифашистам, и в первую очередь Карлу Соколу, — нигде ни слова!..

В 1985 году Сокол опубликовал книгу: «Der gebrochene Eid» («Нарушенная присяга»). К сожалению, книга написана как художественное произведение, и все имена и фамилии действующих лиц изменены. Тем не менее все описанные события исторически достоверны. Кроме того, Сокол сделал два документально-художественных фильма. Один из них — «Операция «Радецкий» — совместно с российскими кинематографистами. Фильм показывали по Российскому телевидению.

В Центральном музее Великой Отечественной войны (на Поклонной) в Гвардейском зале на стенде № 46, посвященном антифашистскому Сопротивлению, к пятидесятилетнему юбилею Победы появилась фотография Сокола и план Венской операции, переданный Соколом генералу Желтову.

48. Письма-отклики

Значительная часть пшем, поступивших в мой адрес, была от тех, чьи родственники и близкие бесследно исчезли под Харьковом в 1942 году.

В каждом письме боль утраты и горечь безрезультатных, безответных запросов. Вот строчки из письма москвички Галины Николаевны Благушиной:

«Я с большой болью слушала Ваше повествование о трагедии под Харьковом. Там сложил голову мой родной брат Исаков Евгений Николаевич. Последнее письмо датировано 15 мая 1942 г. После этого все прекратилось. На наши запросы ответы не получали. Позже нам сообщили, что 54-я армия была разбита. Посылали запросы во все инстанции, но конкретного ответа не было...»

А вот письмо из Петрозаводска:

«Мой отец Черноситов Иван Михайлович в 1942 г. прислал с фронта последнее письмо. “Очень устал, хочется лечь на дно окопа и уснуть вечным сном...” В углу приписка: “Черный лес, Харьков”. Мама ходила несколько раз в военкомат, ей дали справку, что отец пропал без вести на фронте. Уже война кончилась, нас разыскали две женщины. Они рассказали, что из эшелона с нашими военнопленными крикнули: предайте Тане Черноситовой, что ее муж Иван — жив! Снова мама начала ходить в военкомат, пока комиссар не сказал откровенно: “Что ты все ходишь? Ты знаешь, что таких пленных десять миллионов в лагерях по всей Сибири, без права переписки...” Мама пришла потрясенная и больше в военкомат не ходила. У меня почти нет надежды найти хоть какие вести об отце...» .

Каштанова П. И. из г. Сокола Вологодской обл. спрашивает, куда обратиться за ответом о судьбе брата — Афоничева Николая Ивановича, пропавшего без вести под Харьковом в 1942 году. Она пишет: «...много раз писала по всем адресам, какие сумела достать, но успеха нет. Годы уходят, а следов найти не можем».

Подобных писем из разных городов страны пришло очень много. Ведь действительное, до сих пор скрываемое число погибших в харьковской «мясорубке» превышает в несколько раз официальную цифру.

Наши общие потери в этой операции, включая пленных, пропавших без вести, убитых и раненых, с учетом моей корректировки, составили, как уже упоминалось, почти миллион человек[33].

Мои многолетние поиски оставшихся в живых после этой трагедии были безрезультатны. Только в 1991 году, после выступления по Российскому радио, отозвались трое случайно уцелевших. В том числе наводчик орудия, инвалид войны Лученко Василий Ефимович из города Сочи. Его письмо о тех событиях, о жестокой правде войны провожу почти полностью:

«Пришлось припомнить о том страшном, которое нам, горемыкам, пришлось пережить и перестрадать. В мае 1942 года в составе 399-ю гаубичного артполка я был направлен на фронт. Наш эшелон прибыл на станцию Изюм. От командиров было известно, что наши войска прорвали фронт немцев и нам предстоит вклиниться в прорыв с последующим окружением группировки немецких войск, уничтожением их и взятием города Харькова. Несколько дней мы понемногу наступали, а затем начали обороняться — немец начал бить наших. Появился слух, что мы окружены. Через несколько дней непрерывных боев часть батарейцев вышла из строя, часть в ночное время сдались в плен. Осталось нас на 3 орудия и 3 тягача человек 10—12, не больше. Политрук наш сбежал, но через два дня возвратился, грязный и страшно голодный, без знаков, то есть без кубарей, и петлиц, видимо, хотел сдаться в плен, но побоялся. Вскоре поступила откуда-то команда собраться всем с техникой в определенном месте. Собралось много войск: пехота, артиллерия, кавалеристы. Вскоре присоединились танки. Ночью тронулись в путь. Впереди танки. Какое-то время мы двигались без выстрелов, не встречая сопротивления. Но, когда вышли на возвышенную часть дороги, вдруг спереди немцы открыли огонь по танкам, несколько из них было подбито. После этого огонь был перенесен по всей дороге. Началась паника. Бросив все, оставшиеся в живых бросились, кто куда. Так мы драпали всю оставшуюся ночь. Наутро стали собираться в одно место. Нас оказалось около 600 человек.

В большинстве люди были без оружия. Над нами объявился командир — полковник (4 «шпалы» в петлицах). Под его командованием мы двинулись на прорыв. Нас стали окружать немцы. От них показались трое с белыми флажками. Парламентеры потребовали, чтобы мы сдались, иначе, мол, всем нам капут, но полковник, посоветовавшись с нами, ответил категорическим отказом. Когда парламентеры стали уходить, полковник крикнул: «Кто желает стрельнуть в них из моего парабеллума?» Никто не откликнулся. Тогда к полковнику подошла девушка-фельдшер и сказала «Я хочу выстрелить!» Из его оружия она выстрелила сначала і одного — в спину, а затем нацелилась в другого. Они оба обернулись и двинулись к нам, что-то крича. Девица несколькими выстрелами убила и остальных. Я был потрясен всем виденным, та* как видел такое впервые в жизни. Да и не только я. После такой расправы над парламентерами нас окружили плотным кольцом и загнали в глубь небольшого леска. По громкоговорителю стали предлагать нам сдаться. Мы не выходили. Тогда немец из минометов стал обстреливать наши окраины. Иногда мины попадали в наших. Полковник собрал нас в лощинке, построил, сказал ободряющие слова и приказал всем любыми способами под покровом ночи выходить из леса к своим. Вместе с лейтенантом мы трижды пытались выползти из леса и удрать, но безуспешно. На четвертый раз перед рассветом нам все же удалось покинуть незамеченными лес и пробраться к реке Северный Донец. Миновали две линии обороны, а на третьей нам пришлось туго. В результате я был ранен в голову и грудь осколками гранаты, а затем, когда удирал к реке, две пули нагнали — угодили в ногу, хватило сил добраться до воды, снять сапоги и достичь вплавь берега. Старшина хозпод-разделения, подобравший меня, рассказывал потом, что он ехал на бричке с продуктами и на берегу в воде увидел меня, лежащего без движения, окровавленного, положил на повозку. Подъехав к медпункту он просил взять раненого, но медсестра отказалась, сказала, что он, мол, не нашей части. Тогда старшина пригрозил и сказал, что этот солдат наш, советский, выбрался из окружения. Короче, меня взяли, оказали помощь и отправили в госпиталь.

Что касается численности наших войск, потерь и пленных — сказать точно не могу. Техника вся осталась у немца. Полковник-танкист говорил, что от армии, когда нас немцы загнали в лес, и оттуда мы пытались выйти, осталось около 600 человек. Номер нашей несчастной армии я сказать точно затрудняюсь, но помню, что там были 6-я, 9-я и 37-я армии... Между прочим, я никогда не встречал фронтовиков, имевший «счастье» быть в 1942-м на Изюм-Барвенковском направлении... Прошу извинить меня, если отразил мало фактов.

С искренним уважением В. Е. Лученко».

Такое рассказать мог только человек действительно все это переживший. Такое обычно не публикуют. Предпочитают подкрашенные героические сюжеты. В повествованиях, художественных кинолентах, по радио и телевидению, чтобы разжечь еще большую ненависть к немцам, красочно изображали эпизоды расправы над нашими парламентерами...

Как же низко нужно пасть, чтобы убивать безоружных парламентеров, идущих с белым флагом, пытаясь остановить кровопролитие. Еще омерзительнее, когда офицер, полковник, предлагает: «Кто хочет?»...

Мы охотно верим любым гнусностям, совершаемым не нами, а когда это делаем мы?.. Да еще женщина!.. Сестра милосердия!!! И разве не под стать этой «милосердной убийце», такая же «сестра милосердия», не пожелавшая оказать помощь истекающему кровью бойцу?.. (Он, видите ли, не из их части!)...

Огромная армия политработников агитаторов и пропагандистов, печать, кино, радио, телевидение изо дня в день вдалбливали в наши головы, что мы являемся носителями самых передовых марксистско-ленинских, сталинских идей. Что именно мы призваны вразу-мить весь остальной «несмышленый» мир и направить всех по единственно правильному пути всепобеждающего коммунизма!

Мы стали считать себя умнее и лучше других. Мы бездумно верили в пропагандистскую ложь, льстившую нашему самолюбию, и в ответ прославляли партию и ее «гениальных» руководителей. Мы врали самим себе так истово, что разучились отличать правду от лжи. Может быть, в этом основная наша беда, и мы не выберемся из тупика, пока трезво не оценим самих себя? Пока не поймем, что мы, бывшие советские, далеко не самые лучшие и не самые гуманные. Нам нужно приложить большие усилия, чтобы быть не хуже других. Именно быть, а не голословно заявлять об этом с малых и больших трибун. Этим заявлениям, как ни горько это признать, уже давно не верят...

Надо, чтобы среди нас было больше таких честных, глубоко порядочных, искренних людей, как автор письма, ветеран войны Василий Ефимович Лученко, своей кровью доказавший преданность Родине, человек для которого истина дороже всего.

Среди моих оппонентов были и откровенные или чуть-чуть замаскированные советские фашисты, стегка (и не слегка) оголтелые националисты и национал-патриоты, а также патентованные антисемиты. Один такой доморощенный национал-патриот из города Усмани (фамилию этого питекантропа даже называть не хочется), так комментирует очерк обо мне в «Комсомольской правде»:

«Эти нерусские фамилии меня насторожили. Уж не евреи ли? Паучьи сети сионизма тянутся сейчас по всему миру, и объектом этой сети стоят две страны: Америка и Россия! Кто из них № 1 я не знаю, потому что не бывал в их секретных сейфах, а там все...»

Среди борцов за чистоту расы объявился и экземпляр с ученой степенью, и не из какой-то Тмутаракани, а из самого Санкт-Петербурга. С. П. Шершавый (фамилия подлинная) — кандидат исторических наук. В письме в редакцию прямо заявляет: «Витман и Россия — парадокс со смещением...» Уместно напомнить кандидату наук, что среди достойных и даже великих сынов и дочерей России были Шмидты, Ферсманы, Левитаны, Рубинштейны, Фонвизины, Герцены, Беренги, Крузенштерны, Менделеевы и многие тысячи других, прославивших Россию, не исключая и российских императриц... Вот только Шершавых среди них я что-то пока не обнаружил... Не мешало бы кандидату наук заглянуть в школьные учебники: императрица Екатерина Вторая, немка по национальности, вошла в историю как Екатерина Великая. Ее царствование ознаменовалось всеобщим признанием могущества России, расцветом ее культуры и искусства. При ней выдвинулся ряд выдающихся политических и военных деятелей: А. В. Суворов, Ф. Ф. Ушаков, П. А. Румянцев, Г. А. Потемкин и другие. Одержано много блестящих военных побед. Об этом не мешало бы помнить сегодняшним национал-патриотам!

Я убежден, что национальность, так же как и вероисповедание, исключительно личное дело каждого. Любое государственное вмешательство в эту сферу является, на мой взгляд, величайшей бестактностью.

Подобная практика неизбежно приводит сначала к национальной или религиозной обособленности, а потом и к распрям, конфликтам и даже войнам. От национал-патриотизма до нацизма — один шаг.

Ничуть не лучше и идеологизированный партийно-классовый интернационализм, являющийся лишь временно усыпляющим наркозом, не способным остановить реакцию внутреннего распадг многонационального государства. Не секрет, что великий русский писатель Лев Толстой считал национал-патриотизм первопричиной многих наиболее кровопролитных войн...

Позволю себе заметить, что в национальном вопросе позиции кандидата наук С. П. Шершавого и писателя Л. Н. Толстого явно не совпадают.

Интеллектуальный уровень ряда оппонентов хорошо виден на примере Николая Ивановича Пронина из города Бронницы. Он пишет:

«Ваша публикация в «Комсомолке» — не что иное, как лагерная туфта, то есть наглая и беззастенчивая ложь, а ваш герой Борис Витман — опытный мошенник и незаурядный бабник... И все его подвиги чистая липа... Каким образом рядовой боец, начавший службу во Львове, оказывается в Бессарабии?.. Переброска частей из округа в округ (во избежание расходов) не практиковалась... Почему же вы даете право на выводы и обобщения рядовому?» И далее на четырнадцати страницах все в таких же маловразумительных умозаключениях. Но больше всего негодует Н. И. Пронин из-за того/ что приговор мне вынесла «тройка» в составе Абакумова, Алферова и Меркулова. Это, уверен Николай Иванович, «самое большое вранье». «Надо же, — возмущается он, — всего-навсего командир взвода, максимум в звании ст. лейтенанта, был осужден ни больше ни меньше двумя министрами и Генеральным прокурором Красной Армии. Не всякий такой чести удостаивался».

Что поделаешь, сам удивляюсь. Кстати, и постановление о моем аресте утверждено «самим» министром Абакумовым, а санкционирован арест заместителем Генерального прокурора СССР (вскоре был повышен в должности и стал генеральным) — генералом Вавиловым. Внизу подписи «согласных», среди них — тоже небезызвестный — генерал Власик. Фрагмент подлинного документа из Центрального архива КГБ СССР представлен ниже.

Свое послание в редакцию газеты Н. И. Пронин заканчивает советом: «Если вам опять случится совершать презентацию какого-нибудь невинно пострадавшего с необычной судьбой, обратитесь в МВД СССР, и вам там дадут абсолютно точную справку, когда, кем и за что был осужден имярек такой-то».

Весь мир знает, что обращения в МВД и КГБ о судьбе Рауля Валенберга или о пропавших польских офицерах до сих пор остаются без ответа, не говоря уже о судьбе миллионов собственных узников, исчезнувших «без права переписки» в застенках этих ведомств. Разглагольствования вышеупомянутого «товарища» являются самым бессовестным кощунством.

Об «абсолютной точности» (как считает Н. И. Пронин) справок и документов, изготавливаемых умельцами из МВД СССР, можно судить по тому, как «документировано» была оформлена моя незаконная ссылка. Как уже упоминалось, в 1946 году меня вместо демобилизации из армии отправили на Урал в поселок Половинку Пермской (тогда Молотовской) области. В этом шахтерском поселке (вскоре переименованном в город) всем прибывшим вместе со мной зачитали приказ об увольнении из армии и закрепили за угольной шахтой. Менять место работы без согласия начальства никто не имел права — еще действовал правительственный указ военного времени, согласно которому самовольный уход с предприятия угольной промышленности считался дезертирством. Закрепление за шахтой было равнозначно ссылке или спецпоселению.

Действие указа перестало на меня распространяться после назначения на должность архитектора при горисполкоме. Таким образом, вроде бы не исключалась возможность уволиться по собственному желанию и вернуться в Москву. Но такой вариант не устраивал «органы». Был составлен «документ», дающий основание мой отъезд из Половинки считать побегом.

Вот копия этого «документа», состоящего из заведомо ложных, ничем не подтвержденных и в дальнейшем опровергнутых утверждений:

«УТВЕРЖДАЮ» «СОГЛАСОВАНО»

Начальник УМБД Молот, обл. Прокурор Молот, обл.

Ген.-майор (подпись) Захаров (подпись отсутствует)

21.IX.1947 г.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

1947 г. февраля 19 г. Молотов

Я, оперуполномоченный ОСП Смирнов, рассмотрев учетное дело, поступившее из ПФД № 0302 на Витмана Бориса Владимировича, нашел:

Витман Б. В. находился с 1942 г. по 1945 г. в немецком плену, состоял переводчиком в штабе пехотного батальона пехотной дивизий немецкой армии, а также переводчиком в немецкой жандармерии.

На основании изложенного и руководствуясь Постановлением ГКО № 9871 от 18-08.45 г. и директивой МВД СССР № 97 от 20.04.46 г.

ПОСТАНОВИЛ:

Витмана Б. В. перевести на положение спецпереселенца сроком на 6 лет.

«Согласен» Нач. горотд. МВД

Зам. нач. ОСП УМВД Молот, обл.

Л. д. 420, том II. , (обе подписи неразборчивы)

Интересно получается: привезли как военнослужащего, демобилизовали; спустя год спохватились, сделали «слецпереселенцем», даже не поставив в известность!..

В «документе» явная неувязка дат. Если он был составлен в феврале, то почему его согласование с прокурором длилось более полугода (21.09.47), да так и осталось не согласованным, а значит, и не действительным?

Видимо, московскому начальству этот «документ» не понравился, и был состряпан новый:

Сов. секретно

НАЧАЛЬНИКУ ОТДЕЛА СПЕЦПОСЕЛЕНИЙ МВД СССР полковнику тов. МАЛЬЦЕВУ гор. МОСКВА

На Ваш № 38/869 от 29.1.47 года

Спецпереселенец «власовец» Витман Б. В. в различные инстанции неоднократно обращался с заявлениями об освобождении из спецпоселения. В просьбе ему отказано. Из проверочно-фильтрационного дела, принятого нами из ФЛ № 0302 видно, что находясь в действующей Советской Армии он сдался в плен к немцам и далее служил в немецкой армии переводчиком.

Кроме того, будучи на учебе в Высшей архитектурной школе г. Вены, был завербован гестапо, что подтверждено личными показаниями Витмана. На основании изложенного и в соответствии директивы МВД № 97 от 20 апреля 1946 г. Витман в спецпоселение зачислен обоснованно. О чем ему уже дважды нами объявлено.

(Из л. д. 428, том II)

Начальник ОСП УМВД Молот, обл.

полковник  (Макаров)

Начальник 1 отделения

капитан ( Козырев )

Снова ложь. Никаких официальных «объявлений» не было, об уведомлении я нигде не расписывался. Оба документа составлены задним числом, после моего отъезда из Половинки. Более того, для оправдания этих фальсификаций и беззакония Поло-винковским ГО МВД было оформлено (так же задним числом) «Личное дело» спецпереселенца «власовца», когда я еще являлся военнослужащим Красной Армии!

Непонятно, почему они вдруг стали именовать меня «власовцем»? Как известно, армия генерала Власова ни в Эссене, ни в Вене не дислоцировалась, и я не имел к ней никакого отношения.

Если верить тому, что приписывалось мне в этих «документах», то почему при наличии такого «букета» преступлений перед родиной (сдался в плен, служил переводчиком в немецкой армии и в жандармерии, сотрудничал с гестапо...) я не был приговорен к высшей мере наказания, или, на худой конец, к 25 годам каторжных работ? Имеется и такая «архивная справка»:

МВД РСФСР

УПРАВЛЕНИЕ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

Исполнительного комитета Пермского областного Совета народных депутатов

Информационный центр

614600, Пермь, ГСП 597 Комсомольский проспект, 74 от 17 июля 1992 г.

№ 10/3-В-151 на №.....................

Гр-ну Витману Борису Владимировичу

121355, г. Москва, ул. Ивана Франко, 22-1-1

Архивная справка

Дана в том, что гр-н(ка) Витман Борис Владимирович, 1920 года рождения, находился на учете спецпоселения в Углеуральском районе Молотовской (Пермской) области с 23 марта месяца 1946 г. по 6 октября 1947 г. Бежал.

Основание: Учетная карточка с/п.

Начальник отдела УВД А. П. Герасимов

Анализируя эти документы, невозможно назвать дату начала моего «спецпоселения». По одному — «переведен в спецпереселенцы 19 февраля 1947 года»; по другому — «находился на учете спецпоселения с 23 марта 1946 года, то есть с момента прибытия в Половинку, а по «Личному делу», заведенному По-ловинковским ГОМВД, — аж с 20 сентября 1945 года, когда меня в Половинке еще и в помине не было!

Можно ли после всего этого вообще говорить о доверии к МВД СССР и к его официальным документам?

49. Наши действительные потери в войне

Сейчас уже трудно скрыть, что Изюм-Барвенковское наступление, закончившееся разгромом наших войск под Харьковом, явилось результатом одного из самых грубых просчетов Сталина, его недальновидности и упрямства. Тем не менее попытки скрыть это предпринимаются до сих пор. I

В статистическом исследовании: «Гриф секретности снят. Потери вооруженных сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах», выпущенном Воениздатом в 1993 году под общей редакцией генерал-полковника Г. Ф. Кривошеева — об этой наступательной операции и о потерях — даже не упоминается!.. Что это? — Небрежность составителей или укоренившаяся привычка к фальсификациям?.. Может быть, кандидат военных наук генерал-полковник Кривошеев ничего не слышал об «Операции по полному и окончательному освобождению Советской Украины от немецко-фашистских захватчиков», задуманной великим стратегом, позже назвавшим себя Генералиссимусом, и доверенной главному маршалу страны С. К. Тимошенко?.. Только как объяснить, что уже изрядно потрепанные к тому времени дивизии вермахта, расставшиеся с надеждой на блицкриг, вдруг смогли совершить такой гигантский марш-бросок от Харькова до Сталинграда, захватив огромную территорию, почти равную той, что сумели оккупировать за лето 1941 года, когда они неудержимо рвались вперед, окружая целые армии, захватывая город за городом! Как объяснить бесследное исчезновение почти миллиона наших воинов после этой операции родным и близким, до сих пор безрезультатно продолжающим поиски, с того момента, когда получили последние письма с фронта со словами: «Идем в наступление на Харьков»?..

Не могу не рассказать еще об одном случайно уцелевшем участнике этого наступления — москвиче, гвардии лейтенанте Викторе Петровиче Телегине. В своих воспоминаниях он пишет: «...В небе над рекой «мессера» с бреющего полета строчили из пулеметов. Вдоль реки двигались вражеские танки. На берегу — паника. Отдельные воины в одежде и в обуви бросались в реку и не доплывали до спасительного берега. Командир курсантской роты, старший лейтенант пустил себе пулю в лоб и упал в воду... Вокруг — брызги и волны от разрывов снарядов»...

Далее В. П. Телегин приводит высказывания крупных военачальников и государственных деятелей:

Член Военного совета фронта — Н. С. Хрущев:

«...Все было кончено. Городнянский, командующий 6-й армией, не вышел. Штаб весь погиб. Командующий 57-й армией Подлас не вышел, погиб. Штаб его тоже погиб. Командующий конной группой погиб, и сын-подросток погиб. Погибло много генералов и полковников, офицеров и красноармейцев.

Все они погибли. Вышли очень немногие... Технику они не могли использовать: не было горючего, не было боеприпасов. А пешком выйти — великое расстояние. Они были частью уничтожены, а основная масса взята в плен... Мы потеряли много тысяч. Мы потеряли надежду, которой мы жили...»

Маршал Г. К. Жуков:

«...Анализируя причины катастрофического провала Харьковской операции, нетрудно понять, что она была организована крайне неумело. Стоит только взглянуть на карту событий. Действительно, как мог Военный совет Юго-Западного фронта рискнуть наступать на Харьков, подставляя плохо обеспеченный левый фланг фронта под удар противника со стороны Краматорска? Эта операция не сулила успеха еще и потому, что не была обеспечена ни силами, ни средствами, и это, конечно, не главное, основная причина нашего поражения здесь кроется в ошибках Верховного Главнокомандующего, недооценившего серьезную опасность, которую таило в себе юго-западное стратегическое направление, и не принявшего мер к сосредоточению крупных стратегических резервов на юге страны. И. В. Сталин игнорировал разумные советы об организации обороны на юго-западном направлении, с тем, чтобы встретить там вражеские удары мощным огнем и контрударами наших войск. Он разрешил Военному совету фронта проводить необеспеченную операцию, одновременно затеяв наступление почти на всех фронтах. Это привело к растранжириванию многочисленных людских и материальных резервов. Если бы на оперативных тыловых рубежах юго-западного направления стояло хотя бы несколько боеспособных резервных армий, не случилось бы этой катастрофы».

А вот как отзывается Черчилль о Сталине:

«... Поскольку дело касается стратегии, политики, дальновидности и компетенции, Сталин со своими комиссарами оказались самыми бездарными сапожниками Второй мировой войны». («Известия» № 116 от 16 мая 1991 г.).

Авторы некоторых писем категорически возражают против названной мной цифры потерь в Харьковской операции. Один из них полковник в отставке Лягуша Николай Федорович из Одессы спрашивает, известно ли мне, что к началу операции советские войска на юго-западном направлении располагали всего 640 тысячами человек? Неоткуда, мол, взяться миллиону пленных и погибших. «Эти данные давно опубликованы в советской и зарубежной литературе». В отличие от меня, полковник Лягуша не участвовал в Харьковской операции и не мог знать, что фактическая численность войск, участвовавших в операции, более чем в два раза превышала указанное число. Помимо трех основных армий фронта, упомянутых в официальных документах, в операции участвовали: 9-я, 54-я, 38-я и другие части, не считая армий двух соседних фронтов на флангах, понесших большие потери. Об этом уже говорилось в начале повествования. Странно, что «разведчик-профессионал с тридцатилетним стажем» (так он представился в письме) не знает иных способов определения численности войск и потерь, кроме как из «литературных публикаций».

А вот Анатолий Михайлович Синикчиянц из Москвы, представившийся как «красноармеец Великой Отечественной войны, ныне полковник в отставке, научный руководитель Музея истории ВВС МВО, в комсомоле с мая 1940 г., в партии с 1949-го», называет другие цифры, ссылаяс> на сводку Совинформбюро: «5 тыс. убитых и 70 тыс. пропавших без вести». Но сам же ставит под сомнение эти цифры ссылкой на данные «Военно-исторического журнала» за 1990 год: 267 тысяч убитых, раненых и пропавших без вести...

Чему же верить, Анатолий Михайлович?..

Сейчас, по прошествии более полувека с начала войны, появилось немало подтверждений тому, что наши огромные потери не только в харьковском котле, но и в других операциях, как правило, были следствием крупных просчетов командования. Но число потерь по-прежнему либо преуменьшалось, либо замалчивалось вовсе.

В подтверждение сказанного мною, приведу данные из книги Б. Соколова «Цена победы» («Московский рабочий», 1991):

«Маршал Советского Союза А. М. Василевский в своих воспоминаниях сообщает: «В мае советские войска потерпели тяжелейшие неудачи в Крыму и на Харьковском направлении. Ударной группировке противника, насчитывавшей 900 тыс. человек противостояли 1 715 000 наших солдат и офицеров, то есть , вдвое больше».

Это один из тех считанных случаев, когда в советской историографии встречаются правдивые цифры о соотношении сил в Великой Отечественной войне. Нет сомнений, что на всем протяжении советско-германского фронта к лету 1942 года советские войска имели еще более заметный перевес... О каком превосходстве вермахта над Красной Армией в живой силе вообще может идти речь!

И тем не менее наши потери в живой силе по данным Б. Соколова были впятеро выше немецких.

Соотношение потерь в технике с мая по октябрь 1942 года было также не в нашу пользу: по танкам — 9,5:1, по самолетам — 2,2:10

В статье «Кто кого победил под Москвой в 1941-м?» (газета «Начало», 1991, № 6) говорится: «До сих пор мы не знаем цифру наших потерь под Москвой. Одни исследователи считают, что более двух миллионов, другие называют числа гораздо большие. Немцы потеряли там около 600 тысяч солдат и офицеров, четыре солдатских жизни отдавали наши стратеги за жизнь одного немецкого солдата, компенсируя кровью прорехи своего полководческого гения. Действуя за пределами человеческих возможностей, захлебываясь в крови, советский солдат остановил врага».

Можно, конечно, говорить о преимуществе гитлеровцев в технике, в умении воевать. Все это мы уже слышали. Не слышали мы главного: нашими солдатами довольно часто бездарно командовали!

Разумеется, это не относится к той части наших талантливых полководцев, которые, вопреки указаниям Ставки, больше следовали наставлениям Александра Васильевича Суворова и умели побеждать малой кровью, не числом, а умением!

Глубокий анализ причин наших огромных потерь и поражений в начале войны дан в уже упомянутой книге «Цена победы».

«Главной причиной нашего поражения в 1941 году была отнюдь не внезапность, а гораздо более долговременные факторы: преимущество вермахта в уровне боевой подготовки, преимущество германского командного состава в стратегическом, оперативном и тактическом мышлении». И еще: «Наше превосходство в численности войск и в вооружении, и в боевой технике было весьма значительным. Располагай такими внушительными силами английская, американская или польская армия, поражение Германии было бы неминуемым и скорым. Но Красная Армия не только не смогла остановить агрессора, но и потерпела тяжелейшее поражение, потеряв большую часть своего кадрового состава за первые месяцы войны. И такое развитие событий было обусловлено вескими причинами. Начнем с того, что группировка советских войск на западной границе носила ярко выраженный наступательный характер»...

С этим трудно не согласиться. Неясно одно: эта группировка войск на границе была собрана для обороны или для наступления? И почему, ожидая нападения, Красная Армия готовилась только к наступлению, не думая об обороне? Что-то не вяжется это со здравым смыслом... А может быть, у товарища Сталина были совсем иные задумки относительно предстоящих действий Красной Армии? Он ведь всегда умел скрывать свои истинные намерения...

Возвращаясь к анализу причин наших неоправданно огромных потерь, справедливости ради, следует отметить, что не только военное командование виновно в наших огромных потерях. Помню, как в самом начале войны попалась нам немецкая каска. Решили испытать ее на прочность, а заодно и нашу проверить. Поставили их рядом и шагов с пятидесяти сделали по несколько выстрелов из карабина. У нашей — сквозные отверстия в нескольких местах, а у немецкой — только одно сквозное отверстие от попадания под прямым углом в центр каски. Остальные пули оставили лишь царапины да вмятины. А ведь пробитая каска — это пробитая голова. Может быть, одна из причин столь высоких потерь наших танков в недостаточной прочности брони?.. Выходит, и металлурги, и плавильщики-стахановцы тоже неважно делали свое дело, кое-как? Да разве они одни? А строители? А дороги?..

На протяжении многих лет правда об Отечественной войне, о причинах ее возникновения, роковых просчетах и потерях тщательно скрывалась или преподносилась в искаженном виде (кстати, так же, как и правда о так называемой Великой Октябрьской революции. Иначе почему бы сразу не обнародовать все архивы о ней?).

Вспомним, что еще в преддверии Отечественной войны убедительным примером бездарности нашего командования и отнюдь не миролюбия явилась агрессия против Финляндии. Операцию провалили все тот же Тимошенко (тогда командарм 1-го ранга) и Жданов (член Военного совета). По данным «Военно-исторического журнала», потери Красной Армии составили 289 510 человек, тогда как финны потеряли всего 70 тысяч. При этом известно тяготение журнала к занижению наших действительных потерь и многократному завышению потерь противника. Так, например, по нашим официальным данным под Сталинградом немцы потеряли полтора миллиона человек, хотя там сражались всего две армии, 4-я и 6-я.

Жаль, что многие нынешние генералы, ратуя за сильную армию, упорно не желают понять, что в современных условиях сильная армия — это совсем не обязательно многочисленная армия. Они и слышать не желают о сокращении, хотя и сегодня она все еще остается неоправданно, не по средствам, непомерно раздутой.

То, что не численность армии является показателем ее силы, неоднократно подтверждено самой жизнью. Неоспоримым доказательством являются примеры из современной истории:

Военная операция против Ирака — «Буря в пустыне». Огромной, самой многочисленной на Ближнем Востоке, фанатичной армии Саддама Хусейна, имевшей опыт войны с Ираном, противостояла во много раз меньшая группировка. Победа с минимальными потерями была достигнута за несколько дней. При этом проявлялась забота не только о сохранении жизни солдат, но и об экономии боеприпасов. Ракеты с лазерным наведением точно поражали заранее выявленные цели.

Еще пример: военный конфликт Англии с Аргентиной из-за Фолклендских островов. Малочисленный десант, одетый в легкие непромокаемые комбинезоны с электрообогревом, снабженный приборами ночного видения, решил исход операции практически в течение одной ночи. Воспользовавшись ненастной, дождливой погодой, штормовым ветром и кромешной тьмой, десант застиг-нул врасплох многочисленный, достаточно вооруженный аргентинский гарнизон. Нелишне отметить, что разработка операции велась при участии премьер-министра Англии, «железной леди» Маргарет Тэтчер.

А самая короткая «Семидневная война» Израиля против Арабских государств, вооруженных нашей первоклассной техникой!..

Выходит, суворовскую науку побеждать малой кровью, не числом, а умением, гораздо лучше усвоили не наши генералы!

Бывший министр обороны маршал Язов в одном из выступлений сказал: «Для армии не подходит — “меньше, да лучше”, для нас “чем больше, тем лучше!”»..

Весьма прискорбно, что такая вредная традиция, начатая еще в гражданскую войну большевиками, оказалась столь живучей. Ее последствия сказались и в войне с Финляндией, и в Отечественной войне, и в Афганистане, и Чечне.

Что ж это за традиция такая, когда за одного вражеского солдата отдаем пять, а то и десять наших парней?

50. Как мы шли к войне

Наибольший гнев реакционной части наших бывших военных вызвало мое утверждение о виновности Сталина и его окружения в развязывании войны. Опровергая это утверждение, они в своих письмах оперируют сомнительными зарубежными источниками и преднамеренно искаженными переводами, приводят архивные данные, не соответствующие действительности, пользуются результатами недобросовестных исследований военных историков. Авторы таких откликов не могут или не хотят отказаться от прежних стереотипов и больше руководствуются амбициями, нежели здравым смыслом.

Так, в отклике на очерк О. Кучкиной в «Комсомольской правде» «Между жизнью и СМЕРШем оказался советский разведчик» полковник в отставке Сергей Михайлович Осечкин из Минска пишет: «Редакция газеты не сделала комментария к статье и, стало быть, солидарна с утверждением своего обозревателя. Резонно было ожидать реагирования на столь сногсшибательное утверждение от Института военной истории и других авторитетных органов, куда я обращался с данным письмом. До сих пор, однако, хранится полное молчание, кроме редактора «Военно-исторического журнала». Что это — солидарность с автором? Доселе в нашей официальной и доступной мне иностранной историографии однозначно утверждалось, что инициатором подготовки и развязывания Второй мировой войны, частью коей явилась и германо-фашистская агрессия против моей Родины, была фашистская Германия, а не СССР. Где же истина? Либо она глаголет устами «Комсомольской правды», а мы все несусветные тумаки, либо данное утверждение — очередная лицемерная фальсификация. Если же автор выполняет социальный заказ (чей?) — обелить германский фашизм, бросить плевок на героизм моих соотечественников, то почему это не удостоилось тревоги Института военной истории? Я намерен за оскорбление моего народа, ставшего жертвой германской агрессии, за униженную и оскорбленную память миллионов моих сограждан подать на газету и авторов в суд».

Видимо, у полковника ностальгия по расправам за инакомыслие. Что же касается нашего народа, ставшего жертвой сталинщины, то его героизм при защите Отечества никто не подвергает сомнению. А вот позиция редактора «Военно-исторического журнала», солидарного с разоблачительным ражем полковника, представляется более чем странной.

В связи с этим не могу не процитировать строчки из письма москвички М. Макаровой:

«Возмущены появлением на страницах «Военно-исторического журнала» статьи «За униженную и оскорбленную память миллионов» (№ 6 за 1991 г.) и необоснованными нападками автора письма С. Осечкина на вашего корреспондента О. Кучкину за ее интереснейшую статью, использующую уникальнейший материал, по-новому освещающую некоторые события, предшествующие нападению фашистской Германии на СССР. Роль сталинщины, казалось бы, сейчас обличают все разумные люди и историки, — ан нет, нашелся умник, который с параноидальной уверенностью считает, что ему лучше, чем военным специалистам и разведке, известны эти события. Позвольте выразить благодарность и полную поддержку за ее статью».

Полковнику Осечкину вторит уже знакомый нам полковник Лягуша из Одессы. Стараясь выгородить Сталина и оправдать его политику, он оперирует весьма неточным переводом высказываний Гитлера и обвиняет автора очерка и газету в том, что они вводят в заблуждение молодых читателей, а для весомости заявляет: «Я больше десяти лет выполнял свой долг за рубежом, знаю жизнь “за бугром” изнутри, что такое рынок, частная собственность и т. п.» Неясно только, какое отношение к вопросу о войне имеет это заявление? Видимо, находясь «за бугром», полковник Лягуша так усердно выполнял «долг» (какой — он не поясняет), что ничего не понял и ничему не научился. Это такие же, как он, информировали нас, а точнее, рассказывали сказки о «загнивании» капиталистической системы, о грядущем крахе их экономики, об «обнищании трудящихся масс».

Это они долгие годы вводили в заблуждение и молодых и старых. Неудивительно, что там, куда посылались такие наши советчики и консультанты, вместо обещаемого процветания, начинался развал экономики, расцветали коррупция, произвол, ложь, бесправие. Эти провалят все, за что бы ни взялись!

В заключение своего обличительного послания полковник Лягуша не преминул вступиться за родное ведомство, обиженное нехорошей редакцией, «Мне непонятно, почему, — вопрошает он, — редакция “Комсомолки” так старается побольнее укусить КГБ. С готовностью верите версии Витмана о его аресте СМЕРШем, клянете на все лады Госбезопасность...»

Не нравятся полковникам иные, чем их заученные, взгляды на историю. Проще обвинить всех, кто не согласен с ними, и тем самым обелить сталинскую систему и в какой-то степени себя. Их объединяет единая ругательная терминология. Они не верят в благородство побуждений и преданность истине, потому что других судят по себе.

То, что Сталин не меньше, чем Гитлер, виновен в развязывании Второй мировой войны — более чем очевидно. Мне довелось быть свидетелем и непосредственным участником событий, неопровержимо доказывающих вину Сталина, втянувшего страну в омут великих бедствий. Но не только события кануна войны — весь пройденный мной жизненный путь служит тому подтверждением.

Я родился в момент становления советской системы и рос в голодную пору. Кусок жмыха (корм для скота) — был для нас, детей, единственным лакомством... О том, что вся большевистско-советская система построена на лжи, я начал догадываться в школьном возрасте. Мои наивные детские рассуждения уже тогда начали доставлять неприятности мне и моим родителям. А когда в 1937 году арестовали отца, в моей комсомольской биографии появилось темное пятно. Я стал сыном «врага народа», для которого закрылись многие двери.

В том, что Сталин ведет не миролюбивую политику, как вещала пропаганда, а захватническую, я убедился, оказавшись в рядах уже тогда фактически действующей Красной Армии. В течение одного года были присоединены Литва, Латвия, Эстония, а так же части территорий Польши, Румынии, Финляндии, а позже — Германии, Японии и других государств. И в то же время, словно в насмешку, в эфире радио часто звучала песня со словами: «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим!..»

Мало того что увеличивали свою территорию за счет ближайших соседей, еще и в Испанию полезли...

Уж не являлось ли все это прелюдией к мировой пролетарской революции? Началом превращения Европы в «единую Советскую Республику»! И разве это не созвучно нацистскому «новому порядку»?

С приходом Гитлера к власти в 1933 году, он и Германия стали нашими главными врагами. Обличительные статьи в газетах, карикатуры, кинофильмы, призывы... Так продолжалось до августа 1939 года... И вдруг, уже не фашизм, а национал-социалистическая рабочая партия! Она, как и наша ВКП(б), борется с врагами рабочего класса — капиталистами!

И снова статьи в газетах, карикатуры, фильмы, радиопередачи, изобличающие теперь уже американских, английских и прочих захватчиков — «акул мирового империализма». Себя же мы неизменно выставляли как оплот мира, справедливости и миролюбия.

Уже тогда, перечислив присоединенные к нам (не без помощи армии) государства и территории, я попытался припомнить страны, захваченные «империалистической американской акулой», но так и не смог. Напрашивался весьма нежелательный вывод... Вспомнилось крыловское: «Чем кумушек считать трудиться, не лучше ль на себя кума оборотиться!»

Кстати, весьма сходный по беспардонности договорной трюк был предпринят в 1922 году идейными последователями Ильича. Под прикрытием Рапалльского договора большевистское правительство стало тайно, в обход Версальского договора, активно содействовать Германии в «отращивании ее коготков» (как потом оказалось, на свою голову), за что жестокую расплату в 1941 году пришлось нести советскому народу! Об этом и о многих других прорехах большевистских стратегов некоторые военные историки стыдливо умалчивают.

В схлесте советского социализма и гитлеровского национал-социализма таяли последние островки надежды на мирный исход идеологического противостояния, несмотря на заключенный пакт о дружбе между нами и Германией. Перспектива глобальной кровавой разборки между двумя бесовскими системами, не поделившими сферы влияния, с одинаково преступными утопическими целями — становилась все более реальной. И все же возможность избежать бойни была. Ни русский, ни немецкий народы воевать друг с другом не хотели (имеется в виду здравомыслящая часть обоих народов, а не оголтелые национал-патриоты — истинные виновники большинства всех войн). Столкновения могло не произойти. Но Советское правительство своими нереальными требованиями сорвало заключение тройственного союза против агрессора, предложенного Англией и Францией. Реальная угроза войны после захвата Франции нависла не над нами, а над Англией. Об этом весьма убедительно свидетельствуют признания тогдашнего премьер-министра Англии и министра обороны Уинстона Черчилля: «Большое количество германских самоходных барж и моторных лодок начало проходить по ночам через Дуврский пролив, постепенно сосредоточиваясь во всех французских портах. Поступало много сведений о сосредоточении армии вторжения вдоль полосы побережья, о перебросках по железным дорогам и о скоплении большого количества войск в районе Кале и Нормандии. Одновременно вдоль всего французского побережья Ла-Манша начало вступать в действие множество батарей мощных дальнобойных орудий». «Германские военно-воздушные силы превосходили в то время по численности английские в соотношении 3:1». (У. Черчилль «Вторая мировая война»).

Судя по всему, советское руководство не сомневалось в том, что ему удалось усыпить бдительность Гитлера и что последний не преминет воспользоваться заключенным пактом, чтобы разделаться с Англией. Такое настроение в «верхах» подтверждает и доклад руководству начальника ГРУ генерала Голикова 20 марта 1941 года, в котором генерал высказал уверенность в победе Гитлера над Англией или заключения почетного для Германии мира.

Еще 30 июня 1940 года генерал Йодль представил фюреру памятную записку о военных возможностях Англии, в которой говорилось: «Окончательная победа Германии над Англией является только вопросом времени... Крупномасштабные наступательные операции противника более не являются возможными».

Пока Гитлер собирал свои дивизии на побережье Ла-Манша для высадки в Англию, наш артдивизион вместе с 5-й кавалерийской дивизией им. Блинова, которую мы должны были прикрывать от авиации и танков, и еще несколько других дивизий переместили из Львова в Бессарабию, на румынскую границу, где мы побывали несколькими месяцами раньше. Там уже было много разных частей. Позже стали поговаривать, что нами готовится захват румынского города Плоешти — главной и единственной базы снабжения вермахта горючим. Лишив Германию горючего, Сталин рассчитывал взять ее «голыми руками». Случайно я оказался свидетелем того, как за три месяца до начала войны, недалеко от расположения нашей части появилось высочайшее начальство: Ворошилов, Буденный, Тимошенко и еще куча генералов. Рассматривали в бинокли румынскую территорию и что-то отмечали на карте и в планшетах. Было ясно, их интересовал не живописный пейзаж соседнего государства. Тогда мы не знали, что планировался удар по союзнику Гитлера и что наши кавалеристы-буденновцы готовились к лихим рейдам по чужой земле, которой мы вроде бы «не хотим ни пяди»...

Известно, что главным козырем наших историков против Германии является ссылка на план «Барбаросса». Но ведь и у нас имелись аналогичные планы. Например, оперативный план войны «ОП-40», разработанный еще осенью 1940 года, то есть раньше плана «Барбаросса». «ОП-40» предусматривал ведение боевых действий против Германии на ее территории («Скрытая правда войны 1941 года». Изд. «Русская книга», М., 1992). Еще более откровенно-агрессивен последний предвоенный мобилизационный план «МП-41», утвержденный в феврале 1941 года. Он предусматривал внезапное нападение на Германию... Об этом говорится в «Уроках и выводах», опубликованных Воениздатом для служебного пользования (Москва, 1992). Там же приводятся состав и численность Вооруженных Сил СССР, которые будут задействованы для осуществления этой «акции»: 303 дивизии, 37,8 тыс. танков, 22,2 тыс. боевых самолетов, 106 тыс. орудий и минометов.

Для более полного представления о соотношении сил и реальности угрозы для Германии со стороны СССР полезно сравнить эти цифры с составом вооружения вермахта к началу войны. Так, по данным, опубликованным в газете «Правда» 6 октября 1989 года в статье «Народная война», фашистская Германия и ее союзники вступили в войну против СССР, имея 181 дивизию, 2,3 тыс. танков и штурмовых орудий, 4,95 тыс. самолетов. После этого сравнения план «Барбаросса» покажется просто детским лепетом!

Что же касается операции «Гроза» — сталинского плана захвата сначала Европы, а потом и всего мира, то перед его масштабностью бледнеют даже самые агрессивные планы завоевателей всех времен!

Моя крамольная мысль о том, что не только Гитлер, но и Сталин виновен в развязывании войны, получала все больше подтверждений.

Имеются они и в книге маршала Жукова «Воспоминания и размышления»:

«В 1940 году принято решение о немедленной передислокации войск западных округов в новые районы западной территории...»

«В феврале 1941 года утвержден план создания в западных районах 190 новых аэродромов... В апреле 1941 года начинается формирование пяти воздушно-десантных корпусов».

Факт заблаговременной концентрации наших войск для удара по Германии в момент, когда ее войска находились на побережье Ла-Манша, подтверждается сведениями, опубликованными в уже упомянутой статье «Народная война»: «Заявление о неожиданности нападения врага, о внезапности начала войны было политическим маневром Сталина. В западных приграничных округах к началу войны находилось 170 дивизий. Они имели 9200 танков, 8450 самолетов. Фашистская Германия и ее союзники, как уже говорилось, к тому времени развернули против СССР 181 дивизию общей численностью 5,5 млн. человек, 2800 танков и штурмовых орудий, 4950 самолетов. За первые восемь дней войны численность Красной Армии была доведена почти до 10 миллионов человек»... “

Даже неспециалисту ясно, что за восемь дней невозможно вдвое увеличить вооруженные силы страны. Не иначе как был задействован готовый к бою второй эшелон наших войск. Это же относится и к огромному количеству самолетов, оказавшихся на границе. Для них нужно было заблаговременно построить аэродромы. Известно, что наибольшие потери понесла бомбардировочная авиация, сконцентрированная на новых, максимально приближенных к границе аэродромах. Размещенные на них самолеты также готовились только к наступлению, и не были защищены от нападения. Об обороне думать — не было приказано!

То, что Сталин, готовя удар, сконцентрировал на границе огромную мощь, в несколько раз превышающую мощь всего вермахта, а потом приказал привести армии в небоеспособное состояние и «не отвечать на провокации», подтверждается фактом уничтожения почти половины вооружения Красной Армии за несколько первых часов войны (это достоверный факт, подтвержденный обеими сторонами). Такую массу вооружения, особенно танков и самолетов, можно уничтожить за несколько часов только в случае, если эта масса сконцентрирована на ограниченном пространстве вблизи границы (а не рассредоточена по кругам) и находится в полуразобранном состоянии. Совершенно очевидно, что приказ о приведении армий в небоеспособное состояние был отвлекающим маневром и имел целью обмануть Гитлера, не спугнуть его, не отвлечь от намерения начать высадку войск на Британские острова, а тем временем снова привести свои войска в состояние полной боевой готовности и нанести удар в спину. Косвенным доказательством того, что Гитлер не собирался нападать на нас в 1941 году, является то обстоятельство, что накануне войны Германия передала нам два крейсера, помогла оснастить нашу зенитную артиллерию оптическими дальномерами фирмы «Цейс», позволяющими определить расстояние до цели и видеть ее в 48-кратном приближении! Она также пригласила наших военных специалистов ознакомиться с новейшей авиационной техникой и даже предложила купить образцы боевых самолетов и технологию их производства(!). Об этом официальном визите в Германию, состоявшемся в 1940 году, рассказал авиаконструктор, Герой Труда А. С. Яковлев в книге «Цель жизни». Интересно, к какой мере наказания приговорил бы наш военный трибунал или «тройка» того, кто раскрыл бы даже самый маленький оборонный секрет предполагаемому противнику?

Ответ один — к высшей мере!

Как бы ни гневались господа отставные полковники-лятуши, осечкины, синикчиянцы, сегодня ясно одно: история Великой Отечественной войны, созданная не без участия таких, как они, требует весьма серьезной корректировки.

Пора понять, что признание вины Сталина и его окружения в развязывании войны с Германией, не только не принижает значения подвига нашего народа, отстоявшего страну, а, наоборот, еще больше возвеличивает его стойкость, силу духа, мужество и преданность Родине. . ..

Сейчас, когда вскрыты многочисленные злодеяния Сталина и осознан неисчислимый урон, нанесенный сталинщиной нашей стране, не подлежит сомнению, что мы выстояли и победили не благодаря Сталину, а вопреки ему. Тем весомее подвиг и победа народа!

Но, воспевая и возвеличивая Победу и подвиги наших воинов, мы иногда, того не замечая, возвеличиваем и войну. Недаром назвали ее «Великой»! Фраза: «У войны не женское лицо», в своей сути — кощунственна. Война это страшное чудовище с оскалом смерти вместо лица. Великой ее мог назвать только тот, кто не побывал в ее когтях, не встречался с ней лицом к лицу. Возвеличивание войны порождает милитаристскую агрессивность, шапкозакидательскую браваду и тягу к конфликтам. Немало найдется «героев», особенно среди молодежи, не знающей ужасов войны, которые не прочь промаршировать победным маршем по чужим площадям, не думая о цене, которую приходится платить за победу. Впрочем, это у нас не в счет, «мы за ценой не постоим!»

Запомнились слова строевой песни, написанные поэтом в мирное предвоенное время:

Разя огнем, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход,

Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин,

И первый маршал в бой нас поведет!..

Мне больше по душе слова молодого московского поэта Николая Белоусова:

Прошли кровавые Бои

В гробах — Чужие и Свои.

Кому нужны Победы эти —

Без Нас Остались Наши Дети...

Добрые, мудрые слова!

51. О «Ледоколе» В. Суворова

Забегая вперед, скажу, что еще одним подтверждением вины Сталина в развязывании войны, явилась книга бывшего советского разведчика Виктора Суворова (Резуна) «Ледокол», вышедшая спустя полвека после начала войны. Эта истина открылась В. Суворову в результате глубокого анализа огромного количества фактов, взятых из открытых советских публикаций.

Меня к осмыслению этой истины судьба повела иными дорогами, вовлекшими в самое пекло событий, неопровержимо подтвердивших ее. В моем сознании, склонном к аналитике, эта истина начала формироваться тогда, когда Виктор Суворов еще не родился. Но открыть ее людям, опубликовав книгу на Западе, ему удалось раньше, чем мне, отказавшемуся от предложения остаться в Вене и упрятанному надолго в дебрях ГУЛАГа, как раз в тот момент, когда В. Суворов появился на свет. Мне, как участнику тех исторических событий, остается подтвердить почти все, о чем сказано в «Ледоколе», кое-что скорректировать и дополнить фактами, которые автору «Ледокола», видимо, не известны.

Прежде всего хочу ответить на вопрос: почему Гитлер начал войну против СССР без подготовки? (По мнению автора «Ледокола», этот вопрос «навсегда останется загадкой».) А причина в том, что наши войска, сконцентрированные вдоль всей границы и готовые первыми нанести удар на юго-западном направлении уже в мае 1941 года, были неожиданно, с целью усыпить бдительность Гитлера, временно приведены в небоеспособное состояние. И даже получили приказ: «На провокации не отвечать!» Гитлер, не сомневаясь, что это всего лишь отвлекающий маневр Сталина, решил воспользоваться моментом. Он не мог не понимать, что собранные на границе армии в короткий срок могут быть снова приведены в боевую готовность и первыми нанести сокрушающий удар. Времени на подготовку у него просто не оставалось.

Необходимо также уточнить дату начала переброски наших войск к германо-советской границе, поскольку это имеет принципиальное значение.

Дело в том, что наши войска начали концентрироваться на границе не в феврале 1941 года, как пишет автор «Ледокола», а уже в ноябре 1940-го! Мне довелось быть свидетелем и участником всего этого. Наш дивизион тогда находился вблизи западной границы. Концентрация войск на границе явилась прямой угрозой Германии со стороны СССР, силы которой находились тогда на побережье Ла-Манша, и СССР ничто не угрожало.

Разве это не было провокацией и нарушением пакта о дружбе и ненападении?

«Переброска немецких войск в Восточную Пруссию, Польшу и Румынию началась с конца января 1941 года, а наиболее массовые переброски на Восток — с 25 мая 1941 года» (Г. Жуков «Воспоминания и размышления»). Нетрудно догадаться, что это было ответной реакцией Германии на действия Сталина.

Вскоре после появления «Ледокола» на московских книжных прилавках, в газетах один за другим начали появляться критические отклики. «Известия» опубликовали статью, озаглавив ее: «Вторую мировую войну начал Сталин», с комментарием историка — генерала Д. Волкогонова под заголовком «Эту версию уже опровергла история». Сам заголовок комментария вызывает удивление. Подобных «исторических» опровержений было на нашем веку предостаточно. Вспомним, как усердно опровергалась причастность СССР к преступлению в Катынском лесу и многим другим преступлениям карательных органов по отношению не только к своему, но и к другим народам. Или военную агрессию по отношении Финляндии в 1939 году. С неменьшим усердием, уже в недавнем прошлом, опровергалось наличие наших ракет с ядерными зарядами на Кубе, нацеленных на США[34].

Многим сомнительным версиям, подкрепленным сфабрикованными документами, удалось втиснуться в архивные скрижали под статусом «исторических». Документы же, призванные отражать подлинно историческую правду, либо скрывают за «семью печатями», либо «причесывают» до неузнаваемости так, что от истины мало что остается, а то и вовсе уничтожают. Так, например, были скрыты подлинники секретного соглашения Сталина и Гитлера по Прибалтийским государствам. Несмотря на отсутствие подлинников даже профессиональным фальсификаторам не удалось опровергнуть этот факт (в конце концов документы были найдены!). Вызывает удивление и то, что Д. А. Волкогонов не нашел доказательств и тайного замысла Сталина напасть на Германию — их больше чем достаточно. Хотя следует принять во внимание, что Сталин всегда скрывал свои истинные замыслы даже от ближайших соратников. Чаще всего такие планы маскировались под «освободительные».

А разве уже упомянутые оперативный план «ОП-40» и мобилизационный план «МП-41» и операция «Гроза» не являются тому свидетельством?

Факт концентрации наших войск на границе, несмотря на заключенный с Германией пакт, скрывался особо тщательно. И не только скрывался, а даже официально опровергался (опровержение ТАСС в мае 1941 года)! Много позже, когда эта ложь была разоблачена (признания самого маршала Жукова и ряд других подтверждающих документов), стали утверждать, что это была ответная мера. Генерал-историк Д. А. Волкогонов долгое время вовсе обходил молчанием факт концентрации наших войск на границе уже к концу 1940 года! Нелепо прозвучало его заявление по телевидению о том, что «это было просто намерение Сталина попугать Гитлера(!). Ничего себе «блеф»: 170 наших элитных дивизий на границе и чуть ли не столько же на подходе, более чем тройное преимущество в танках и почти двойное в самолетах! И уж совсем оплошал генерал, упомянув о том, что «стремительное наступление немцев в первые дни войны не смог остановить даже второй эшелон наших войск». Помилуйте, о каком втором эшелоне могла идти речь, если Д. Волкогонов назвал все это блефом!

Обширные комментарии к «Ледоколу» поместила на своих страницах и «Независимая газета». Чтобы убедиться в их неуклюжести, приведу несколько выдержек: доктор исторических наук А. Лившиц из Тольятти считает, что книга «имеет целью разрушить национальное историческое самосознание народов России и СНГ»(!). Уважаемого доктора наук, видимо, не смущает, что это самосознание долгие годы отравлялось ложью. К чему это привело — говорить излишне. Он и ему подобные ученые-историки более пекутся о сохранении ими же созданного мифа.

Еще один знаток истории генерал-майор в отставке М. Солнышков, опровергая Суворова, ссылается на Фридриха Великого, продолжателем политики которого, как считает генерал, объявил себя Гитлер, призывавший вернуться к политике тевтонских рыцарей. Это, по мнению оппонента, подтверждается тезисом «дранг нах остен». Советую уважаемому генералу заглянуть в словарь: «дранг» означает «порыв, стремление, влечение, напор». Например, «дранг нах фрайхайт» переводится как «жажда свободы», а не как «завоевание». Кстати, канцлер Бисмарк, часто употреблявший это словосочетание, подразумевал дружеское стремление к России и предостерегал от войны с ней. Штурмуя позицию автора «Ледокола» под разными углами атаки, генерал в полемическом раже забивает гол в собственные ворота. Приведенная им цитата из высказываний маршала Жукова весьма убедительно подтверждает это: «Я, как начальник штаба, понимал, что переброска армий и переброска мобилизованных (?), не могут остаться в секрете от немцев, должны встревожить их и обострить обстановку. А раз так, то одновременно с проведением этих необходимых мероприятий нужно привести в боевую готовность войска приграничных округов». И они были приведены!..

Вряд ли требуется комментарий к откровению начальника Генерального штаба Вооруженных Сил страны, беспрекословно выполнявшего указания Сталина. Где же логика? Заканчивает комментарий генерал Солнышков словами: «Я очень сожалею, что Сталин не успел распорядиться о нанесении упреждающего удара» (!). Полагаю, в этом случае Америка и Англия не стали бы нашими союзниками, и неизвестно, к каким последствиям это могло бы привести.

Хотел бы еще напомнить генералу, что политика Фридриха Великого имеет много исторических аналогий: и очень далеких, и не очень. Стремление к расширению жизненного пространства, а иногда и просто захвату как можно большей территории, было свойственно не только тевтонским рыцарям, но и нашим царям, вождям, генсекам и даже некоторым не в меру прытким генералам. Достаточно взглянуть на географическую карту, чтобы оценить, кто больше преуспел в этом (в свое время и Аляску прихватили). Нарасширялись до того, что до сих пор управиться толком не можем. И все нам мало, на других киваем.

Столь же неуклюжими и аналитически беспомощными представляются мне не в меру пространные рассуждения военного эксперта С. Григорьева. Отдавая дань его профессиональной осведомленности в области военной техники, не могу не отметить непонимания сущности дискутируемой темы. Он не привел ни одного убедительного факта против аналитически обоснованных, аргументированных выводов В. Суворова об агрессивных намерениях Сталина и его причастности к развязыванию войны. Вместо этого эксперт сосредоточил свое внимание на технических неточностях автора «Ледокола» и «Дня-М» в оценке тогдашних типов танков и самолетов, их предназначения, конструктивных особенностей и истории создания. Он так же весьма пространно изложил свои «философские» сомнения: можно ли произведения Суворова считать научным исследованием? Стараясь продемонстрировать собственную эрудированность в авиационной технике, эксперт пытается убедить читателя, что «неуязвимые» стратегические бомбардировщики ТБ-7 (Пе-8) вовсе не являлись таковыми, что их бомбовая грузоподъемность значительно меньше, чем предполагалось, не пять, а всего две-три тонны при дальних рейдах, а стало быть, даже тысячи таких «неуязвимых» не смогли бы выполнить задуманное. Сделав этот, как ни странно, совершенно справедливый вывод, военный эксперт С. Григорьев, видимо, не понял, что сам льет воду на мельницу В. Суворова, подтверждая факт попытки создания армады таких бомбовозов! (Ну не получилось!) Зато очень впечатляюще выглядело в кинокартине «Глубокий рейд»: армада таких «неуязвимых» прямо-таки лихим кавалерийским наскоком, за один рейд разбомбила всю германскую военную промышленность!.. (По иронии судьбы, что-то подобное все же произошло у меня на глазах в январе 1943 года, когда свыше тысячи американских «летающих крепостей» за один рейд уничтожили центр германской военной промышленности в городе Эссене.) Весьма примечательно заявление С. Григорьева о том, что в начале 1940 года все силы харьковского КБ и завода, по приказу Сталина, были брошены на развитие танка А-32. Доработанный по личным указаниям Сталина, этот танк «вырос» в знаменитый Т-34 (а мы и не знали, что товарищ Сталин вкупе с товарищем Берией, нанесший немалый урон создателям военной техники и мозговому центру РККА, еще был и «специалистом по доработке танков»). «Отсюда следует (цитирую Григорьева), что СССР к агрессивной войне не готовился». Весьма своеобразная логика!

Здесь необходимо уточнение: производство колесно-гуссьич-ных танков БТ (быстроходных танков) было прекращено в связи с обнаружившейся непригодностью к скоростному передвижению по автострадам на колесном ходу. Это стало очевидным во время похода в Северную Буковину и Бессарабию в начале лета 1940 года. При увеличении скорости танки становились плохо управляемыми. Мне, участнику похода, довелось видеть десятки этих танков, лежащих на боку в придорожных кюветах вдоль автострад.

С. Григорьев считает произведения В. Суворова «интеллектуальными упражнениями», не относящимися к научным исследованиям, поскольку в них нет, по его мнению, аргументов «за» и «против» выдвигаемых гипотез. А раз так, то для них есть другое название: «пропаганда». Мысль верная, но опять «гол в свои ворота». Именно автор «Ледокола» и «Дня-М» свои исследования провел на основе анализа и сопоставления огромного количества фактов «за» и «против». Чего не скажешь о его оппонентах, в том числе и о С. Григорьеве, чьи научно-философские утверждения очень напоминают марксистско-ленинские компиляции, не имеющие отношения к истинной науке.

Опровергатели В. Суворова слишком часто оперируют пропагандистскими лозунгами и догмами и не прочь сделать незаметный верноподданический реверанс в адрес генералиссимуса.

Еще один опровергатель В. Суворова, бывший кадровый разведчик, один из составителей сборника «Секреты Гитлера на столе у Сталина», В. Л. Пещерский, в своем интервью газете «Труд» (10.08.95) заявил, что Гитлер подписал директиву № 21, известную как план «Барбаросса» — 18 декабря 1939 года, тогда как это произошло ровно на год позже — 18.12.1940 года (подтверждение этому можно найти в любом справочнике).

Разница в один год все переставляет с ног на голову. Тогда получается, что и передвижение наших войск к границе с ноября 1940 года, и оперативный план «ОП-40», и начало мобилизации — все было ответной мерой Сталина на действия Гитлера, в то время как в действительности все было наоборот. Что это — неточность, забывчивость бывшего разведчика или очередная фальсификация с целью выгораживания Сталина?

Смехотворные доводы выдвинул не кто-нибудь, а научный сотрудник Военной академии им. Дзержинского капитан Михаил Иванович Павлушенко. Подтверждением миролюбия Сталина и его верности договору является, по словам Михаила Ивановича, тот факт, что СССР раньше, чем Германия, начал создавать полки АЗ (аэростатов заграждения). «Агрессор не стал бы заниматься такой техникой! — глубокомысленно заявляет научный сотрудник и тут же сам себе ставит подножку: — Особенно интенсивная работа по АЗ началась в Германии, когда Советская Армия подошла к границам третьего рейха»(!). Это еще не все.

Оказывается, капитану подвластны и экономические знания. «Помимо всего прочего этот вид техники и его рабочие места помогут сами наладить экономику». Так чего же мы ждем? Дружными рядами вперед на изготовление аэростатов заграждения!.. Боже, кого и чему учат в наших военных академиях? И этот «научный деятель» считает, что своими доводами «вывел на чистую воду обыкновенного плута В. Резуна»?

Жаль, что в компании подобных опровергателей В. Суворова оказался видный ученый — академик, профессор (фамилию не называю из уважения к учености). Так вот профессор, рассерженный на В. Суворова-Резуна за ответную критику в свой адрес, обрушил на автора «Ледокола» поток обвинений во лжи и в манипуляциях. Не вдаваясь в суть оценок В. Суворовым умственных способностей командования Красной Армии и ее Генерального штаба, руководства Института военной истории и других второстепенных тем, я пытался в довольно пространной газетной статье найти веские опровергательные доводы в главном вопросе: виновен ли Сталин в развязывании войны с Германией? Однако помимо голословных бездоказательных утверждений и неубедительных ссылок — ничего нового, что мы уже слышали, я не обнаружил. Судите сами (цитирую профессорский текст): «Сталин сокрушать Европу ни в 1941-м, ни в 1942 году не собирался. Никаких фактов, подтверждающих это нет». Относительно 1942 года полностью согласен с профессором. Тогда Сталину было не до того (особенно после разгрома под Харьковом). Как говорится: не до жиру, быть бы живу. А вот в отношении прочих лет, начиная с 1917 года и первой сталинской пятилетки, основная цель коммунистов — всемирная пролетарская революция — с повестки дня не снималась и медленно, скачкообразно все же осуществлялась с помощью силового давления, ультиматумов, подкупов и подрывной деятельности огромной армии хорошо оплачиваемых агентов. В книгах В. Суворова действительно нет ссылок на секретные документы. Он пользовался только доступными ему, открытыми советскими публикациями. (В своей книге я восполнил этот пробел, приведя ссылки на рассекреченные теперь документы.)

И еще пример: «Можно ли, — спрашивает профессор, — упрекать Сталина в том, что он привел Гитлера к власти, если он еще в конце 1931 года открыто (!) говорил немцам, к какому гибельному пути ведут их национал-социалисты?» (Профессор имел в виду так называемое «интервью» Сталина немецкому писателю Эмилю Людвигу, опубликованное в апреле 1932 года в журнале «Большевик».) Я что-то не припомню случаев, чтобы Сталин открыто говорил, а «Большевик» публиковал правду. Известно, что Сталин всегда скрывал свои истинные намерения, даже от ближайших соратников. В данном случае это был обманный ход в сталинском духе. Немецкие социал-демократы, к началу 30-х годов были наиболее массовыми и серьезными противниками коммунистов. Сталин обезглавил их, открыв Гитлеру дорогу к власти. Теперь пришла пора начать подкоп и под Гитлера, чтобы незаметно подменив национал-социалистов коммунистами, с их помощью создать в стране революционную ситуацию. А дальше дело техники. Красная Армия всегда готова выполнить любое задание Партии и Правительства. Тем более, если надо «братьям восставшим помочь»!

Не об этой ли революционной ситуации в Европе, и в первую очередь в Германии, говорил комиссар Полторак выпускникам 1-го Киевского артиллерийского училища, прибывшим в начале июня 1941 года на западную границу, о чем поведал в своем письме бывший лейтенант-артиллерист В. Иванов из села Никольское Бобровского района Воронежской области (полный текст письма приведен выше). Не могу не повторить еще раз несколько строчек из его письма: «Вдоль всей западной границы сосредоточены наши войска, которые ждут революционной ситуации в Европе. Все они приведены в боевую готовность и по первому же сигналу двинутся вперед, через границу». Это не какой-то «причесанный» архивный документ, а слова живого свидетеля. Ссылаться же на слова Иосифа Виссарионовича — весьма опрометчиво. Летом 1939-го он говорил о Гитлере совсем другое.

Можно по-разному оценивать действия Сталина, считать грубым просчетом и провокацией концентрацию войск на границе. С другой стороны, именно эти его действия помешали Гитлеру осуществить его главную цель: добиться капитуляции Англии и забрать под свой протекторат огромные территории в Африке и Азии — бывшие колонии Франции и Англии с несметными богатствами и колоссальными людскими ресурсами.

В том, что Англия будет оккупирована за несколько дней, у военных специалистов сомнений не возникало. Ту же уверенность высказал начальник Главного разведуправления Красной Армии генерал Голиков в своем докладе правительству 20 марта 1941 года. При таком развитии событий Сталину ничего бы не оставалось, как поздравить союзника с полной и окончательной победой в соцсоревновании и... подать в отставку. Такая перспектива Сталина явно не устраивала. У него был свой хитро-задуманный план: дождаться, когда все силы вермахта займутся Англией, и нанести удар по базе снабжения вермахта горючим — Плоешти. Оставшаяся без горючего гитлеровская военная машина завязнет на Британских островах и не сможет вести войну на два фронта и будет вынуждена капитулировать. Для этого на границе уже собраны были крупные силы. Ожидали только приказа. Троекратное преимущество в танках и почти двойное в авиации обеспечило бы успех.

Оккупированные Германией, Франция, Чехословакия, Югославия, Бельгия и другие страны встречали бы нас, как освободителей, цветами, хлебом-солью... Главная цель советских коммунистов: ЕДИНАЯ СОВЕТСКАЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РЕСПУБЛИКА (по сталинскому образцу) — была так близка к осуществлению. Упустить такую возможность Сталин не мог. Он все тщательно рассчитал и подготовку начал заблаговременно. Автор «Ледокола» только подтвердил это весьма убедительными фактами. Непонятно, почему оппоненты Суворова так рьяно стараются опровергнуть его доводы? Ясно одно: концентрация наших войск на границе спасла Англию от оккупации, а нашу страну от превращения в рынок сбыта и сырьевой придаток. В своих расчетах Сталин недооценил Гитлера, возможно, он хотел, как лучше, а получилось, как всегда...

52. Партия реванша

Когда в 1992 году под напором гласности и реформ бывший КГБ все же вынужден был приподнять завесу секретности над своими архивами, представилась возможность и мне заглянуть в секретное «Личное дело» № 713.

В назначенный день я отправился в приемную КГБ (Кузнецкий мост, 22). В небольшом помещении на первом этаже (уже без портретов, но со столом) мне вручили две пухлые папки следственных протоколов. Предупредили: снимать копии запрещено. (Потом этот запрет отменили, и в 1995 году даже удалось получить ксерокопии.) А еще, согласно ранее поданному заявлению, выдали справку для райсобеса о дате моего ареста. В ней помимо даты (26.11.1947 г.) перечислялись все мои «преступления»: и измена родине, и побег из ссылки, и нелегальное проживание по подложным документам — хотя необоснованность и вздорность всех обвинений уже была вскрыта проверкой и подтверждена документами, послужившими основанием для полной реабилитации. Втолковать сотруднику приемной, что такое содержание справки по меньшей мере некорректно, мне не удалось. Он упрямо повторял: «У нас так положено... Мы всем реабилитированным выдаем точно такие справки!»... Было ясно, что его ведомство все еще ориентировалось на прежние установки и приемы. Выходило, что все их ухищрения были направлены на то, чтобы и указание правительства выполнить, и сохранить устоявшуюся систему запугивания. Зачем?

А на всякий случай. Глядишь, все еще раз перевернется — и эта галиматья пригодится снова!..

Я понял, что здесь ничего никому доказать нельзя, — пустая трата времени. А еще понял: все эти грифы «секретно» и «сов. секретно» в большинстве случаев нужны для того, чтобы скрыть протокольную ложь и фальсификацию, а иногда и откровенную тупость.

По этому поводу среди заключенных даже ходил анекдот: «У вновь прибывшего спрашивают: за что попал? Ответ: за разглашение государственной тайны. Сказал, что член политбюро... (называлась фамилия) — дурак».

Имея отношение к технике, мне нередко приходилось убеждаться, что завесой секретности окружались не только военные секреты и действительно талантливые разработки и научные открытия, но чаще техническая отсталость, просчеты, негодные, ошибочные решения, провалы и даже серьезные аварии и катастрофы. Скрывалось это не столько от шпионов, сколько от своего народа: не дай Бог узнают правду!

Просматривая содержимое папок, еще раз убеждался, что для Абакумова я был опасным свидетелем фальсификаций, проделок его ведомства, а потому подлежал ликвидации...

Обнаружил я в своем «Личном деле» и другие любопытные документы. Вот, например, справка под номером 52 от 6.10.47:

«Дана настоящая Витману Борису Владимировичу в том, что он действительно работал в Половинковском горисполкоме... с 18.04.46 по 6.10.47. Уволен по распоряжению Половинковской комендатуры». Подписана председателем горисполкома Лазутиным. А в справке о моей реабилитации указано: «без определенных занятий», это значило, что денежная компенсация как «нигде не работавшему» мне не положена.

Узнал я, что областное архитектурное начальство хлопотало о переводе меня на должность архитектора в Молотовский обл-проект (№ 0-Зк от 7.09.46 лист дела № 406), а начальник отдела главного архитектора города Молотова просил откомандировать меня в их распоряжение (лист 407). Имелось в деле и заявление моего непосредственного шефа, начальника ОблГАСК — Ваганова, с просьбой о разрешении моей поездки к родителям в Москву на время отпуска с 20.1 по 5.02.47 (просьба осталась без удовлетворения). Для подобных ходатайств тогда требовалась смелость... Ни одно из них не было удовлетворено.

Легкое недоумение вызвала у меня справка на листе 395 от 21.02.48 (тоже с грифом «сов. секретно»), подписанная врачом Лефортовской тюрьмы: «При освидетельствовании состояния здоровья заключенного Витмана Б. В. имеется порок сердца. Годен к легкому труду» (а я и не знал, что у меня порок сердца: при призыве в Красную Армию о пороке сердца не упоминалось). Вопреки диагнозу и рекомендации тюремного врача меня загнали в Норильск, в шахту, где долго не выдерживали даже заключенные с крепким здоровьем.

Тюремная медицина осматривала меня дважды: один раз, чтобы убедиться в наличии фронтовых ранений, другой — видимо, для того чтобы установить нахожусь ли я в здравом рассудке и почему на меня не действует пытка лишением сна...

Возвращая архивные папки, я снова заговорил о содержании справки, выданной мне для райсобеса. Надеялся, что непосредственное знакомство с грязной «кухней» и рецептами фабрикации липовых дел этого ведомства в эпоху Ежова—Берии, должно было отрезвить сознание работников архива. Но, видимо, слишком глубокой и въедливой была парализующая интеллект зомбирующая гебистская «радиация». К нашему разговору присоединился еще один сотрудник архива. Теперь оба усердно убеждали меня в непогрешимости принципов своего ведомства и абсолютной законности своих действий.

«Если вас не устраивает содержание справки, можете обратиться к нашему руководству, только ведь оно скажет вам то же самое» — «успокаивали» они меня в два голоса...

Весь пройденный путь, весь мой жизненный опыт подтверждали, что даже поверженный лубянский монстр, так же как и замурованный и похороненный чернобыльский реактор, еще долго будет распространять вокруг себя губительное «излучение»... Носителей вредных «изотопов» за годы советской власти накопилось у нас предостаточно. Мало того, что сами отравлены, еще стараются как можно больше других отравить. Их можно назвать партией реванша. Она нигде не зарегистрирована и официально нигде не значится, но может не только существовать, но и разрастаться, как раковая опухоль. Она будет стремиться к объединению устраненной от власти и дармовой кормушки руководящей верхушки партийных и силовых структур с чиновничьей мафией, среди которой немало уголовников, взяточников и казнокрадов. Словом, тех, кто в действительности всегда был ничем, но официально стал всем! Их объединяет общая цель: неограниченная власть... Власть в регионе, стране, а в перспективе и в мире.

Им все равно, под какими знаменами идти к этой цели: под красными, с серпом и молотом, или свастикой, а можно и под черными с черепом и костями. Отдельные подразделения партии могут маскироваться под разными благопристойными обличьями: либералов, патриотов, друзей народа...

Они создают свои или внедряются в различные движения, секты, акционерные общества, союзы, коммерческие структуры... Задача одна: не допускать стабильности, препятствовать всякому улучшению, разлагать общество, подогревать недовольство, разжигать национальную вражду, сеять панику... Их главный принцип: чем хуже, тем лучше!

Сейчас они организуют митинги, произносят речи перед легковерными, не привыкшими или не желающими мыслить. Призывают обратно в «светлое будущее», подбивают на забастовки, саботаж, организуют и финансируют диверсии и заказные убийства, поощряют рэкет, препятствуют правосудию и борьбе с преступностью... Они рвутся к власти, финансируют выборы, пользуются депутатским иммунитетом, уходя от ответственности за совершенные преступления. Прорываются на радио и телевидение...

Вот и моего незваного гостя Сашу из контрразведки, посетившего меня в 1991 году по поручению тогдашнего шефа КГБ, я недавно увидел на телеэкране. И не в рубрике «Их разыскивает милиция», а в роли... защитника невинно пострадавших от гебистского террора!!! Вот это сальто-мортале! А я-то наивно полагал, что он теперь в безработных ходит, с хлеба на воду перебивается...

Образованный большевиками Советский Союз можно сравнить с кораблем, на котором в результате Октябрьской революции у руля оказалась партия большевиков («партия — наш рулевой). Не имея навыка судовождения, не зная лоции, этот рулевой пообещал привести корабль к островам счастья и светлого будущего! Но вместо обещанного, привел к мрачным островам архипелага ГУЛАГ. И к ужасной, опустошительной Отечественной войне, унесшей миллионы жизней!

Оценивая сегодня более чем семидесятилетний путь, пройденный «кораблем» к «заветной цели», можно подвести некоторый общий итог.

Прежде всего, и это теперь уже всем ясно, ошибочным оказался сам курс, приведший в никуда... Попытка установления всеобщего равенства привела к уравниловке и обезличке... Принцип — «каждому по потребностям» (такой же абсурд, как и всеобщее равенство) был доступен только партийной элите... Не лучшие всходы дала и национальная политика, проводимая Великим Кормчим (он же отец всех народов)... «Союз нерушимый республик свободных...» — держался до тех пор, пока «свободные» республики были на привязи и думать не смели о выходе из «союза нерушимого»... Но как только на горизонте замаячила свобода — Союз в одночасье распался... И не надо искать виновных. Распад СССР был закономерен и неизбежен. Рано или поздно это все равно бы произошло как результат ошибочного курса. Все дело только во времени...

Пустыми лозунгами оказались словосочетания: «Вся власть Советам!»; «Народ и партия — едины!»; «Советы депутатов трудящихся» и тому подобное... В действительности власть никогда с народом не советовалась. Да и единого мнения у народа не было и быть не могло... Народ всегда многолик (сколько людей, столько и мнений)... Под большим сомнением оказалась правомерность деления народа на «классы» (рабочих, крестьян, пролетариев, капиталистов...) — породившее классовую ненависть. Ошибочность и порочность курса, основанного на коммунистической идеологии, подтвердилась на примерах других государств, последовавших тем же курсом (Куба, Камбоджа, ГДР, Чехословакия, Польша...), с той только разницей, что народы многих из тех стран поняли это гораздо быстрее нас и понесли, соответственно, меньший урон как в экономической, так и в духовной сфере. Большинство из них сумели выйти из тупика, в который, как показала жизнь, неизбежно вела советская, так называемая «социалистическая» система. В нашей стране в результате длительного воздействия этой системы (более семидесяти лет) наибольший урон был нанесен духовности и нравственным устоям народа.

Значительный ущерб духовная сфера понесла в результате отрешения людей от Бога, религии и церкви. В том, что это произошло при молчаливом безразличии масс (сопротивлялись немногие), в какой-то степени виновата сама церковь, а точнее, часть церковнослужителей, еще задолго до большевистского переворота скомпрометировавших себя неблаговидными поступками, отнюдь не праведным образом жизни, нередко аморальным поведением, склонностью к стяжательству, предпочтению личных интересов в ущерб благу паствы. Недаром в народе наряду с уважительным обращением «батюшка», «святой отец» появилось слово «поп», хотя и того же значения (от греческого «pappas»), но приобретшее в обиходе некоторый неуважительный оттенок. Не случайно получили распространение анекдоты, прибаутки, сказки, высмеивающие корысть, жадность, чревоугодие попов. Постепенно слово «поп», «попик» становилось насмешливо-презрительным, а иногда и просто бранным. Вместо весьма результативного миссионерства, как это было, например, в Австралии, где священнослужители способствовали превращению страны сосланных туда бывших преступников, в страну вполне добропорядочных людей, российские церковнослужители засели в своих церквах и храмах, как в осажденных крепостях, и не торопятся идти к народу, предпочитая приобщать к Вере и без того преданных ей богомольных старушек.

53. Заполярная ностальгия

Годы заключения, проведенные в норильских лагерях, остались в прошлом. Но и теперь во сне, правда значительно реже, чем в первые годы после освобождения, я снова оказываюсь в Норильске. Прямо какая-то заполярная ностальгия. И не только во сне. Хотелось взглянуть на Норильск теперь...

И вот желание исполнилось — я снова в Норильске! Прибыл сюда не в трюме баржи, как заключенный, 41 год назад, а свободным гражданином. Прилетел на презентацию своей книги по приглашению Норильского горно-металлургического комбината. Руководители московского представительства комбината Поле-щук Владимир Иванович и Механик Владимир Петрович не только помогли выкупить часть тиража у казанского издательства «ЭЛКО», о чем я уже упоминал, но и субсидировали мое посещение Норильска (выходит, я не зря трудился за лагерную пайку в угольной шахте).

Сам город и в ту пору был красив, ведь создавали его талантливые, в основном опальные, люди. Недаром Норильск считается некоронованной столицей Заполярья. Нынче город разросся вширь и ввысь. Несмотря на обилие автомашин, водители пропускают пешеходов, переходящих проезжую часть. Достаточно поднять руку, и любой автомобиль, частный или служебный, доставит вас в любую часть города. Тариф единый, независимо от расстояния.

Поражает обилие товаров, хотя снабжение в течение более полугола только по воздуху. Множество магазинов с красиво оформленными витринами, торговые палатки, ларьки. Большинство торгуют круглосуточно (зимой дня не бывает). Цены, правда, раза в полтора выше московских. На прилавках разноцветье овощей и фруктов: ананасы, бананы, виноград, яблоки (и это в декабре, при морозе под сорок градусов!). Вспомнилось, как еще в начале пятидесятых годов мне довелось наблюдать, как домашний, совсем не голодный кот с жадностью грыз случайно оброненную сырую картофелину, придерживая ее обеими лапами и урча от удовольствия. Заодно уж и о норильских собаках: они здесь добрее московских. Люди, кстати, тоже. И те, и другие смотрят на тебя приветливо и очень дружелюбно. Много поразительно умных детских глаз. (Все остальное закрыто мехом, шарфами, башлыками.) В городе спокойно. Даже в ночные часы можно, не рискуя, отправиться в любую часть города. В телохранителях здесь пока не нуждаются: бандиты и грабители, видимо, предпочитают более мягкий климат...

В мое время уголовники здесь пользовались привилегиями как «социально близкие». Им выдавали пропуска на бесконвойное хождение, и они свободно разгуливали по городу, воровали, грабили, убивали. У них были покровители в спецкомендатуре и среди гулаговского начальства, с которыми они делились добычей. Иногда и спецкомендатура не брезговала грабежом: вспомним ранее описанный случай, когда оперативник, сам подрабатывавший грабежом, перепутал паспорта: свой отдал ограбленной им женщине, а ее оставил себе... В ту пору дня не проходило без ограбления или убийства...

Все это ушло, как только Норильск перестал быть одним из главных «островов» архипелага ГУЛАГ. Да и сама гулаговская система в конце пятидесятых уже дышала на ладан: ликвидировались зоны, уголовников увозили «на материк» или выпускали по амнистии (вспомним «Холодное лето 53-го»). Большая часть их разъехалась по городам с более благоприятным климатом. В результате Норильск как бы очистился от шлака. Теперь его население составляли адаптировавшиеся здесь бывшие политзаключенные, оставленные на поселение после отбытия срока, и те, кто рискнул приехать сюда добровольно, сумел найти себя и работу по душе.

Исключительно теплую и даже незаслуженно почетную, по I моему мнению, встречу оказали мне норильчане, среди которых прежде всего хочется назвать журналиста и замечательного поэта — Валерия Кравца, сотрудников Норильского радио и телевидения Юрия Гладыша, Татьяну Пислегину, Юрия Новоженова, Сергея Варламова и многих других. Огромная признательность и всем сотрудникам Музея истории освоения и развития норильского промышленного района, особенно заместителю директора музея Валентине Вачаевой и заведующей отделом Светлане Эбеджанс: это они взяли на себя значительную часть забот по организации встреч с общественностью, студентами, школьниками.

К сожалению, мои надежды встретить кого-либо из прежних друзей и знакомых не сбылись. Слишком много лет прошло. Одни сразу же уехали после реабилитации, другие ушли из жизни...

Не обошли своим вниманием меня и средства массовой информации: печать, радио, телевидение. В связи с обширной программой встреч и посещений даже за пределами города, например, в Талнахе и Оганере, журналисты находили меня и в вечерние часы в гостинице. В результате одного из таких вечерних интервью появился в газете «Заполярная правда» очерк Т. Пислегиной «Рецепт молодости шпиона, которому изменила Родина». Вот некоторые выдержки из него:

«Он стоял на видном месте, отвечая под прицелом видеокамеры на вопросы. Когда коллеги отсняли сюжет, я подошла ближе и увидела, что Борис Владимирович Витман из тех людей, чью аристократическую породу видать с ходу. Волнистые волосы, стройная, сухощавая фигура — мужчина вне возраста. На мою фразу: “Норильское радио, когда будем вас брать для записи на диктофон?..”, — Борис Владимирович сказал с улыбкой: “Значит, вы на разведку к бывшему разведчику”...

С мгновенно вспыхнувшей симпатией я окрестила про себя Бориса Владимировича Витмана вечным мэном — и сразу отнесла его к редкой группе мужчин (знаю эту когорту на примере своего папы), которые с возрастом набирают очки, внешне становясь только импозантнее...

Вечером того же дня мы встретились в гостинице “Норильск” — и смогли обстоятельно потолковать. Двух диктофонних кассет не хватило...

Первой не выдержала я, хотя и моложе на сорок лет. Было уже за полночь. Витман лукаво улыбнулся, провожая меня. Выглядел он как огурчик, тогда как я была похожа на сонную муху...

Не думала не гадала, что смогу увидеть во плоти свою мечту о красивом по Чехову человеке — и при этом обнаружить само олицетворение молодости в облике мужчины, родившегося 19 июля 1920 года. Вот уж воистину: вторая молодость приходит — и уже не покидает того, кого уныние, раздражение, озлобление дома не застают».

Статьи в газетах и радиопередачи продолжались и после моего отъезда (газеты и тексты радиопередач мне присылали почтой в Москву).

Запомнилась встреча с коллективом редакции «Заполярная правда*. Один из журналистов прилично знал немецкий язык, и встреча началась с нашего диалога на немецком под одобрительные аплодисменты присутствующих. Было задано много разных вопросов, состоялся обмен мнениями по самым животрепещущим темам, из прошлого и настоящего. Для меня это была весьма полезная интеллектуальная тренировка.

На одной из встреч с общественностью даже было высказано предложение назвать одну из улиц города моим именем.

Расставание с Норильском, почти так же, как и 41 год назад, было припорошено легкой грустью, словно первой осенней полярной пургой, не успевшей еще набрать полную силу. Встреча с прошлым хотя и воскресила в памяти картины ужасной гулаговской действительности, но, видно, так уж устроена человеческая память, что все плохое забывается, а точнее, стирается острота тогдашнего восприятия, и все, что происходило в молодости, вспоминается чуть ли не в розовом свете. Может быть, поэтому убогая или исковерканная в прошлом жизнь кажется по прошествии многих лет вполне сносной, а некоторым даже радо-сгной и счастливой...

Не встретив в Норильске никого из прежних друзей, я обрел много новых. Общение с ними по возвращении в Москву продолжалось в письмах:

«22 апреля 96 г. У нас по-прежнему зима, хотя иногда пахнет весной... А весны в Норильске, если вы помните, практически не бывает... Привет вам от всех ваших норильских знакомых, мы часто вспоминаем вас добрым словом, уверены в новых встречах... Ира Серебрякова, которой я подарила вашу книгу, сказала, что если бы она не была знакома с вами лично, так не поверила бы, что ваша книга мемуарная, а не роман».

«Юрий Николаевич Новоженов из объединения «Публицистика» Гостелерадио компании «Норильск» сказал, что уже не раз перечел вашу книгу, и не перестает вами восхищаться. Гладыш Ю. Л. тоже вернулся под большим впечатлением от общения с вами в Москве».

«Очарована вашим автопортретом, который вы передали нашему музею. Вам удалось передать вашу суть. Вы — тот сплав ума и сердечности, о котором я мечтала когда-то влюбившись в образ капитана Грея из «Алых парусов». Такое счастье встречать свои мечты тогда, когда уже не чаешь встречи!..»

«Какой добрый талисман ваша книга — без нее уже не могу. Она неотъемлемый элемент моего интерьера, самый мощный сгусток добра и тепла. Вы ходячий пример того, как можно было выжить, не уронив своего достоинства, не переступив порог порока в самых немыслимых ситуациях. Вы Карнеги в реалиях коммунистического свинства»...

Я сохранил эти письма. Они прозвучали для меня чудесной мелодией, воскресившей реальное ощущение далекой молодости. В них — награда за то, что мне довелось пережить в жизни, и поддержка уверенности, что я не напрасно написал эту книгу.

54. Снова Вена!

С Карлом Соколом я продолжал поддерживать связь, в основном телефонную, через ORF — московское отделение Австрийского радио и телевидения. В нашей печати и по радио рассказывал правду об операции по освобождению Вены и о роли в ней австрийского движения Сопротивления и его легендарного руководителя — Карла Сокола.

В восстановлении истины о Венской операции помогла моя вышедшая в 1993 году в свет книга «Шпион, которому изменила Родина» и ранее опубликованный совместный очерк австрийской журналистки Евы Таубер и корреспондента «Московских новостей» Геннадия Жаворонкова под названием «Он был повешен...»[35]Правдой о Венской операции заинтересовались в Центральном музее Великой Отечественной войны. Через меня был установлен контакт с документальным архивом австрийского Сопротивления в Вене и непосредственно с Карлом Соколом. В результате были собраны документальные подтверждения вклада австрийского движения Сопротивления и лично Сокола в победу над фашизмом.

Однако для того чтобы фотография Сокола и его план освобождения Вены, преданный советскому командованию, появились на стенде в Центральном музее Великой Отечественной войны, потребовалось преодолеть немало бюрократических препятствий со стороны некоторых отставных полковников в многочисленных административных кабинетах музея.

Теперь, когда имелись все основания для окончательного восстановления справедливости, должно было последовать правительственное решение о награждении Карла Сокола высокой российской наградой.

Чтобы награда застала героя еще при жизни (а не после смерти, как это у нас, к сожалению, нередко бывает), я обратился с письмом к нашему Президенту, приложив статью в газете «Аргументы и факты» о подвиге Сокола и мою книгу «Шпион, которому изменила Родина». Вскоре пришел ответ из канцелярии Президента. В нем сообщалось, что мое обращение направлено в Федеральную службу безопасности — ФСБ. Это меня удивило: не думал, что вопрос о награждении решает ФСБ... Через какое-то время телефонный звонок: вежливый сотрудник этой службы просил не беспокоиться, они ищут...(?)

На мой вопрос: Что они собираются найти? — сотрудник ответил:

— Ну как же, вот на вас у нас данные имеются, должны быть и на Сокола... (Хотелось спросить — а на остальных жителей Вены у вас тоже есть данные.)

То, что на меня имеется обширное досье, — это понятно: для КГБ я осужденный изменник Родины. А то, что мое осуждение признано необоснованным и все обвинения сняты, — это для них ничего не значит. Но какое отношение к КГБ имеет Сокол, гражданин Австрии, признанный герой австрийского Сопротивления, приговоренный нацистами к смертной казни, почетный гражданин Вены, награжденный высокой наградой своего государства?.. Это мне было непонятно.

Если по справедливости, то Сокола следовало наградить еще тогда, в 1945-м. Этого не произошло из-за козней смершевцев, присвоивших себе чужие заслуги и пытавшихся убрать Сокола, свидетеля их фальсификаций. Впрочем, военный комендант Вены, генерал Благодатов, сразу же после освобождения города наградил Сокола радиоприемником, за немалый вклад в нашу Победу. СМЕРШ — наградил его сырым подвалом и лагерем для военнопленных...

Теперь вопрос о награждении Сокола решался ФСБ, преемником КГБ.

Время шло. Сменялись сотрудники, занимавшиеся «делом Сокола». Уходили из жизни ветераны второй мировой, участники Венской операции. Да и сам я что-то задержался...

В конце февраля 1996 года мне позвонили из Австрийского посольства: на мое имя поступило приглашение бургомистра Вены на чествование Карла Сокола в связи с вручением ему 7 марта высокой правительственной награды. Одновременно сообщили, что генеральный консул, г-н Фрайзитцер, хотел бы лично познакомиться с автором книги «Шпион, которому изменила Родина», при посещении посольства для оформления визы.

До 7 марта оставалось всего ничего. Не теряя времени, я отправился в Староконюшенный переулок.

Г-н Фрайзитцер, человек лет пятидесяти, плотного телосложения, с густой седеющей шевелюрой, встретил меня в приемной и проводил в свой кабинет. Я приготовился к беседе на немецком (который уже стал забывать), но оказалось, что генеральный консул свободно говорит по-русски (сказал, что мою книгу читал без переводчика). Уже в начале беседы он распорядился об оформлении визы, а к концу визита она была готова (всего за каких-нибудь полчаса!). Консул одобрил мое обращение к российскому Президенту о награждении Сокола и пожелал доброго пути. Транспортные заботы взяло на себя московское отделение Австрийского радио и телевидения в лице любезной фрау Сюзанны Шоль, вручившей мне билет на самолет.

В надежде получить хоть какой-либо результат, касающийся Сокола, я позвонил в ФСБ. Сказал о приглашении в Вену и что было бы самое время прибыть туда с приятной вестью. Ответ был все тот же: «пока ничего не нашли...» Снова попытался убедить их, что никакого «дела Сокола» нет и быть не может, что Сокол — признанный всеми герой Сопротивления, сохранивший Вену и приблизивший конец войны. Но все было тщетно. Служба безопасности стояла на своем...

Самолет прибыл в Вену вечером. Встретил меня Карл на своей машине. Последний раз мы виделись с ним лет десять назад, когда он прилетал в Москву в связи с совместной работой над фильмом «Вена в огне».

Мы ехали по когда-то знакомым мне улицам по-прежнему прекрасной вечерней Вены, которую я покинул более полувека назад. Карл сам управлял автомобилем. В свои восемьдесят лет он даже не пользовался очками! Когда-то по этим улицам я водил старенький «фиат» транспортной фирмы Рихарда Шольца...

Меня поместили в двухкомнатную квартиру для приезжих в Российском культурном центре на Брамсплатц. Из Москвы я захватил бутылку русской водки. Посидели, вспомнили прошлое. Еще раз поудивлялись, как это нам удалось уцелеть?.. Помянули погибших и тех, кого уже нет.

Карл передал мне программу мероприятий. Привожу ее перевод:

2.03 — суббота                      Прибытие 16.45

3.03 — воскресенье               Свободный день в собственном распоряжении

4.03 — понедельник              10.00 — многочасовая прогулка на автомобиле с различными посещениями. Вечером — оперный театр: «Травиата»

5.03 — вторник                     10.45 — визит в Российское посольство к атташе по культуре, с Соколом

6.03 — среда                         19.00 — «Урания» — выступление перед общественностью

7.03 — четверг                       11.00 — Ратуша — присутствие при вручении награды Соколу

8.03 — пятница                      10.00 — посещение учреждений культуры и образования в сопровождении д-ра Роберта Штрайбеля, руководителя учреждений народного образования

9.03 — суббота                          Вылет в Москву

В воскресенье 3 марта прежде всего позвонил Рудольфу Краллю, с которым переписывался, но вот уже около полугода не получал писем. Услышал старческий женский голос: «Он умер еще зимой...»

Несколько раз набирал номер телефона Вальпурги, входившей в группу австрийского Сопротивления, руководимую Краллем, но ни в этот день, ни в следующие никто не отвечал. Пытался найти прежних друзей по фамилиям в телефонной справочной книге, но и здесь ничего не добившись, решил не терять времени и отправился в тот район города, где проживал когда-то на Вальрисштрассе. Дважды прошел всю улицу, но, не помня номер, зайти в дом, который вроде бы признал, не решился, будучи уверен, что квартирная хозяйка уже давно покоится на кладбище (ей уже тогда было под семьдесят). Не смог найти и пустырь на возвышенности, где весной 1945 года находилась женская артиллерийская батарея, которую так легко удалось вывести из строя. Отправиться на поиски места, где находилась вторая батарея, уже не хватило сил.

В понедельник, в 10.00, как значилось в программе, за мной заехал г-н Мартин Грюнбрег. Австриец, он несколько лет проработал в Советском Союзе и прекрасно знал русский язык (одно время даже состоял переводчиком при президенте страны). С ним мы посетили самые знаменитые творения австрийских зодчих. Величественные дворцы и памятники выглядели такими же ухоженными, как и тогда, в 43-м, когда я впервые увидел их. Потом мы отправились на окраину города, в район новой, довольно оригинальной застройки: фасады жилых домов, обращенные в сторону улицы, не имели окон, чтобы шум дороги не мешал жильцам. Затем по извилистому шоссе двинулись в гору и остановились у небольшого ресторанчика. Отсюда весь город был как на ладони. Ресторанчик, по словам Мартина, пользовался популярностью у венцев, и сам он был здесь нередким посетителем. Нас встретила и обслуживала сама хозяйка (очевидно она была заранее предупреждена о госте из Москвы). Обед начался с дегустации нескольких сортов вин собственного производства. Мне предложили выбрать то, которое понравилось.

Я не большой знаток вин. В шутку сказал, что не отказался бы и от русского «ерша»... После доходчивого перевода на немецкий это вызвало веселое оживление хозяйки и ее дочери — официантки.

Обед был очень обильным и вкусным (венцы любят плотно У вкусно поесть). Знаменитый венский шницель с трудом уместился на тарелке. Такой аппетитный, он запомнился еще с те> давних пор. Потом, уже на родине, в лагерях или в тюрьме, виделся во сне, а иногда даже наяву, как мираж в голодно? действительности...

После такой сытной трапезы я решил в этот день обойтись без ужина. Тем более что вечером меня ожидала духовная пища, Я с нетерпением ждал встречи с «Травиатой», одной из моих любимых опер, да еще в Венской государственной опере, возле которой я не раз поджидал мою знакомую — Лилю Колесову, солистку балета, чтобы проводить ее домой после спектакля или репетиции. А однажды даже пришлось поучаствовать статистом в короткой мизансцене.

Сегодня я вошел в театр не через служебный вход, как тогда, за кулисы, а через главный вход, с билетом в партер. Непередаваемая, ни с чем не сравнимая атмосфера храма музыки. Конечно, полный аншлаг. Великолепная музыка Верди. Прекрасные голоса и игра исполнителей. Особенно мне и, судя по бурным аплодисментам, всей публике понравился чудесный баритон Жермона.

За год до войны, во Львове, где я проходил службу в Красной Армии, по счастливой случайности оказался во львовском Большом театре, где впервые услышал «Травиату», да еще со знаменитой Евой Бандровска-Турской в главной роли. Вот такое совпадение!

Во вторник утром, согласно приглашению, вместе с Карлом мы отправились в Российское посольство, где предстали пред ясные очи атташе по культуре д-ра Елагина. Беседа была непродолжительной, непринужденной и дружественной. Наше посольство не осталось в стороне от участия в чествовании Сокола и даже позаботилось о моем размещении и оказало финансовую поддержку.

В среду в «Урании» состоялась моя встреча с общественностью Вены. Помогал мне поделиться воспоминаниями переводчик Мартин Грюнбрег. В своем выступлении наряду с прочим я сообщил и о том, что фотография Сокола и его план освобождения Вены экспонированы в Музее Отечественной войны в Москве, а также о моем ходатайстве к российскому Президенту о награждении Сокола высокой российской наградой, и о том, что в настоящее время вопрос рассматривается в Федеральной службе безопасности. Потом задавались вопросы, в том числе: чем наградило меня мое правительство по возвращении на Родину? И как повлияли разгром штаба Сокола эсэсовцами и срыв восстания на операцию по освобождению Вены? В отношении «награды» — упомянул о имеющихся у меня на сегодня 14 военных и гражданских государственных наградах. Не мог не упомянуть и о ссылке, и о заключении в заполярных норильских лагерях. Что касается моей оценки влияния разгрома штаба Сокола и срыва восстания, я высказал мнение, что это существенно не повлияло на успешное выполнение операции по освобождению и сохранению города. Успех операции был в значительной степени обеспечен действиями Сокола, переправившего через линию фронта советскому командованию оперативный план обороны Вены и свой план ее освобождения с проходом через созданные им бреши в обороне. Восстание, если бы оно состоялось, привело бы к разрушениям и многочисленным жертвам гражданского населения.

Встреча продолжалась часа два, не меньше. Уже в пятницу, 8 марта, через день после встречи, в газете «Зальнбургер Нахрихтен» появилась публикация Хельмута Шлиссельберга под заголовком названия моей книги на немецком языке: «Der Spion, den sein Vaterland verraten hat» и подзаголовком: «Boris Witman bezahlte fur seine Mitwirkung an der Befreung Wiens mit Lagerhaft — Wien-Besucn nach 51 Janren». («Борис Витман заплатил за свое участие в освобождении Вены лагерным заключением. Посещение Вены спустя 51 год»). Оперативность, достойная подражания!

Четверг, 7 марта — кульминационный день: чествование Карла Сокола и вручение ему почетнейшей государственной награды «Кольца чести».

Еще накануне я мысленно составил план своего выступления, но Карл сказал, что никаких приветственных речей не будет. Без четверти одиннадцать я вошел в зал заседаний сената в городской ратуше. Карл был уже там в окружении военных и штатских. Я не стал отвлекать его. Прошел в конец зала и сел в предпоследнем ряду. Зал начал постепенно заполняться приглашенными. Меня заметил Мартин (переводчик), подошел и сказал, что я «не там сел»... Он подвел меня к первому ряду, где на каждом кресле лежали карточки с фамилиями. Мартин показал на кресло в середине ряда. На карточке была моя фамилия...

С момента прибытия в Вену я везде встречал очень теплый прием и доброжелательное отношение, но такой чести, признаюсь, не ожидал...

Минуты за две до одиннадцати на еще не занятое справа от меня кресло села небольшого роста седовласая пожилая дама. Что-то подсказало мне, что это жена Карла... Вспомнил публикацию в австрийском журнале о Соколе и его книге. Эту страничку из журнала прислал мне в письме Карл лет пять назад. В ней был снимок молодого Карла в военной форме вместе с красивой молодой женщиной, его невестой. Конечно, годы внесли свою корректировку, но я узнал ее (Карл собирался сегодня представить меня своей супруге, но мы обошлись без его помощи и даже успели в оставшиеся до начала секунды выразить друг другу чувства взаимной дружеской симпатии).

Тем временем на трибуне появился д-р Михаэль Хойпль — бургомистр Вены. Он обратился к собравшимся с торжественной речью, в которой воздал должное заслугам Сокола в организации Сопротивления и его личному вкладу в спасение Вены от разрушения.

Затем он вручил Соколу награду — «Кольцо чести», золотое массивное кольцо с драгоценными камнями.

Сокол выступил с ответным словом. Он был сдержан и внешне спокоен — такой же, каким я узнал его в сорок пятом. Голос звучал ровно и уверенно, без лишних пауз, ненужных междометий и мычания, фразы четки и лаконичны. Ему мог бы позавидовать любой профессиональный докладчик. Я восхищался его самообладанием: столько силы, мужества и ясности ума было в этом восьмидесятилетием человеке, испытавшем опасности и невзгоды, приговоренном к смерти и едва не разделившем участь своих ближайших соратников — майора Бидермана, гауптмана Гута и обер-лейтенанта Рашке, повешенных нацистами за день до вступления в Вену советских частей.

Сокол прошел жесточайшие испытания и вышел из них с честью. «Аншлюс» 1938 года он воспринял как оккупацию Австрии нацистами и личную трагедию.

Молодой лейтенант решил оставить военную службу; задумался, стоит ли вообще жить?.. В отчаянии он уединился в горах и был близок к тому, чтобы уйти из жизни, но понял, что этим ничего не изменит и что его долг — борьба против нацистов.

«Если не я, то кто же?» — сказал он себе... Начал с того, что стал подбирать единомышленников из числа антинацистски настроенных военнослужащих. Вошел в контакт с руководителем заговора против Гитлера в Берлине — полковником Штауфенбергом, с которым был знаком раньше. Все было готово к свержению власти нацистов в Австрии и выходу ее из войны уже в 1944 году.

Неудавшееся покушение на Гитлера помешало осуществить план австрийских антифашистов.

Упомянул Сокол и о предательстве в своем штабе, привед шем к расправе над его ближайшими помощниками и к срыву намеченного восстания, и что несмотря на это основная задача операции «Радецкий» была выполнена: советскому командованию был передан и осуществлен план освобождения Вены. Был разминирован и сохранен мост через Дунай для прохода советских войск, а главное, удалось создать бреши в обороне, через которые прошли наступающие.

— К сожалению, — сказал Сокол, — из оставшихся в живых участников операции сегодня здесь только двое — я и мой русский друг, бывший солдат Красной Армии, военный разведчик Борис Витман. Сокол указал рукой в мою сторону. Раздались аплодисменты. Видя мое замешательство, супруга Сокола слегка подтолкнула меня, показав, что надо встать.

Потом аплодировали ей, когда Карл сказал, что сумел выстоять, потому что всегда ощущал поддержку жены.

Сразу после окончания выступления к Соколу стали подходить друзья и знакомые, чтобы поздравить его. Образовалась очередь. Я сначала поздравил его жену (она была рядом). Потом хотел стать в очередь, чтобы поздравить Карла, но те, кто был впереди, расступились, пропустив меня. Мы обнялись...

Потом был «а ля фуршет» с вином и бутербродами. Но подойти к столикам мне так и не пришлось; меня обступили, жали руку, протягивали визитные карточки, приглашали посетить руководимые ими музеи, библиотеки, архивы, учебные заведения, издательства. Подошел уже знакомый мне апаше российского посольства по культуре д-р Елагин вместе с поверенным делами замещающим посла. Я еще раз поблагодарил их за участие.

Утром следующего дня вместе с директором управления учебными заведениями Робертом Штрайбелем мы отправились сначала в документальный архив австрийского Сопротивления, а затем в Военно-исторический музей, где я смог познакомиться с документами, отражающими борьбу австрийцев за независимость. Затем поехали в издательство — обговорить условия издания моей книги на немецком языке.

На вечер я был приглашен Карлом и его супругой в ресторан а пока любовался дворцом Шоенбрунн и великолепной глорьетой, увиденной мной впервые в фильме «Большой вальс» в 1940 году. Завершил экскурс тем, что прошелся по Кертнерштрассе и просто постоял перед собором святого Стефана, не переставая удивляться искусству зодчих, создавших всемирно известный образец «каменно-кружевного» ваяния в строгой готике.

К 7 часам вечера подошел к ресторану и был удивлен, увидя очередь перед входом (ну прямо, как у нас в Москве!). Пристроился в конце, чуть было не спросил: «Кто последний?» Спустя несколько минут, в дверях появился обер-кельнер. Я назвал фамилию Карла и свою. Этого оказалось достаточно. Обер-кельнер рассыпался в любезностях, сказал, что для них большая честь видеть у себя знаменитого гостя из Москвы (ни фига себе, загнул!)... Меня проводили в зал, где за столиком уже ждали Карл с супругой. За ужином и доброй беседой время бежало слишком быстро, а тем для воспоминаний было столько, что не хватило бы и нескольких вечеров. Вспомнили, как уже после освобождения Вены, в Бадене, я учил Карла русскому языку, а он меня — английскому.

Не совсем обычная для меня атмосфера вечернею ресторана воскресила в памяти эпизод из прошлого, чуть не ставший трагическим, когда, находясь в ресторане с Элизабет Кеслер, я едва не выдал себя и чудом избежал ареста. Вспомнил и встречи в ресторане с агентами службы безопасности, пытавшимися подпоить меня, под видом друзей-студентов... А однажды, тоже в ресторане, после неудавшегося покушения Штауфенберга на Гитлера, снова заметил слежку за собой человека в штатском за соседним столиком.

Да, нам с Карлом достались необычные и в чем-то сходные судьбы.

Мы оба ходили по острию ножа и оба выстояли! Разница только в нашей дальнейшей судьбе.

55. В гостях хорошо...

В гостях хорошо, а дома лучше, даже если дома далеко еще не все хорошо! Под «домом» подразумеваю нашу Россию, которую несмотря ни на что люблю, а иногда даже горжусь, когда нахожусь за ее пределами. А вот вернувшись домой, часто стыжусь, сталкиваясь с хамством, нашей доморощенной расхлябанностью, неаккуратностью, ленью, тупым самодовольством, а нередко с агрессивностью и великодержавным шовинизмом. О положительных качествах говорить не буду — их много. Недаром, сказано: Россия — страна гениев и дураков. Жаль только, что гении чаще всего застенчивы, а дураки, мнящие себя гегемонами, норовят везде вылезти вперед и во все сунуть свои, далеко не компетентные, носы.

Домой я возвращаюсь, как в партизанский край, где уже давно идет партизанская война. Только «партизаны» и «оккупанты» — это наш народ, все мы. Партизаны ведут скрытую борьбу против самих себя. Отравляют воду, которую сами же пьют, воздух, которым дышат, землю, на которой выращивают отравленные плоды... Одни пытаются что-то создать, другие упорно ломают, бьют, портят, разрушают. Недавно по телевизору показали двух таких «партизан». Молодые, вроде бы нормальные, наши парни (не кавказцы и не агенты ЦРУ...) — разобрали железнодорожный путь, чтобы, воспользовавшись крушением поезда, поживиться ограблением раненых и погибших пассажиров...

В домах, где сами же проживаем, — ломаем лифты, портим стены, разбиваем светильники. Бьем стекла в электричках, ломаем сиденья, вспарываем обшивку. Взрываем мосты, дома, автомобили. Губим фауну и флору. И делаем все это с присущей нам широтой и масштабностью. Народ воюет сам с собой... И при этом сокрушаемся и охаем, что так плохо живем. И уж конечно, по укоренившейся привычке обвиняем всех и вся, начиная со своих и кончая чужими (НАТО, ЦРУ и пр.). Обвиняем погоду и природу, времена года (сменяются, понимаешь, не вовремя и без предупреждения)... Вот только на себя взглянуть забываем.

При мыслях обо всем этом невольно возникают сравнения с тем, что мог наблюдать в сегодняшней Австрии, одной из беднейших стран в Европе по природным ресурсам. Можно долго перечислять, чего у нее нет, а ведь живут не хуже других. Нам до них — ох как далеко!

Не вдаваясь в экономические тонкости, обеспечивающие нормальную жизнь города и довольно приличный жизненный уровень населения, приведу несколько зарисовок с натуры в качестве примера разумного, на мой взгляд, и безусловно экономически оправданного хозяйствования.

Возьмем городской транспорт.

Основным видом общественного транспорта Вены являются метро и трамвай (обычный и скоростной). Ни троллейбусов, ни рейсовых автобусов я не видел, так же как и регулировщиков на перекрестках и постов ГАИ.

Очередность проезда перекрестков регулируется самими водителями по правилу «правой руки» (кстати, как и полвека назад, хотя теперь личный автомобиль имеется почти у каждой семьи). За неделю пребывания в Вене я видел всего двух «гаишников»: они клеили штрафные квитанции на ветровое стекло автомобилей за нарушение правил парковки...

Несколько слов о метро.

На всех промежуточных станциях (кроме узловых) я не встретил ни единого человека из обслуживающего персонала. Билеты продает автомат; никаких турникетов — вход свободный. Для просечки абонемента — компостер, и никакого контроля. Проверить наличие билета или просечки могут только в пути. Необходимая информация на табло, указателях, схемах, в кратких инструкциях. Двери в вагонах автоматические, но открываются на остановках только при легком нажатии на двер-ную ручку, изнутри или снаружи. Большинство окраинных станций метро являются одновременно станциями пригородных электричек. Проездные билеты те же, что и в метро, требуется лишь вторая просечка. Уборка станций, скорее всего, централизованная, в ночное время.

То, что все это дает значительную экономию средств в городском бюджете, — сомневаться не приходится.

Теперь об экономии электроэнергии.

Ни полсотни лет тому назад, ни теперь, я ни разу не видел, чтобы венские улицы, автомагистрали или подъезды домов в дневное время освещались электрическим светом, как это нередко бывает у нас еще и сейчас по забывчивости или потому, что всем и все «до лампочки»!

Не расходуется в Вене электроэнергия и на круглосуточное, непрерывное освещение даже затемненных лестничных клеток в многоэтажных домах. Освещение автоматически включается при открывании наружных входных дверей и остается включенным короткое время. Его достаточно, чтобы вызвать и войти в лифт, или подняться пешком до следующего этажа, где рядом с лифтом имеется светящаяся кнопка. Нажимая ее, вы сможете продлить время освещения.

В связи с этим я вспомнил, как однажды в Подмосковье поздно вечером я оказался в производственном здании, где работа велась только в дневную смену. В огромном, залитом электрическим светом многопролетном цехе находилось только два ночных сторожа. Они сказали, что свет здесь не выключается ни днем, ни ночью. Думаю, что у нас это далеко не единственный случай!..

Из всех венских наружных дверей, которые мне приходилось открывать при входе в здания, я не помню ни одной, которая не была бы хорошо подогнана. И, как правило, все они снабжены закрывающими устройствами пневматического или гидравлического действия. Такие двери хорошо сохраняли тепло в зимнее время и были надежным барьером против шума, пыли, выхлопных газов.

Невольно вспомнился Норильск, в котором побывал перед поездкой в Вену. Наружная дверь дома, в котором живут мои знакомые, оторвалась еще летом и уже пол года держится на одной петле под углом 45 градусов и не закрывается. Чтобы войти в этот пятиэтажный дом, нужно проскользнуть в образовавшуюся щель, не касаясь двери (сорвется — придавит!). Радиаторы отопления лестничной клетки не выдержали даже первых легких норильских заморозков (всего каких-то минус ,20 по Цельсию!) и потекли... Вода сразу же превратилась в лед, преобразовав лестничные марши в подобие аттракциона «американские горки»... Хорошо еще, что «партизаны» не успели доломать перила. Восходить на этажи приходится, подтягиваясь на руках... А вот дверь в квартиру оказалась изготовленной с перекосом, не совпавшим с перекосом дверной коробки и самого проема... Выручил за пол-литра спирта-ректификата местный умелец «дядя Вася»: утеплил дверь войлоком, в результате она заметно «потолстела» и перестала умещаться в проеме. В прихожей не стало теплее, чем на лестничной клетке.

Что и говорить, сомнения не в нашу пользу, и «их» опыт, к сожалению, у нас пока малоприемлем. Во всяком случае, до тех пор, пока мы не поумнеем и не прекратим «партизанскую войну» против самих себя.

Вот такие далеко не радостные мысли занимали меня на пути домой в салоне воздушного лайнера австрийской авиакомпании.

Я не был отягощен багажом и не просил встретить меня в аэропорту Шереметьево. Но был приятно удивлен, увидев в толпе встречающих дочь Юлию.

Попутно еще одна путевая зарисовка. Еще в венском аэропорту «Швехат» при посадке на московский рейс я обратил внимание на три явно мафиозно-бандитские личности, выделявшиеся прежде всего тем, что, никого не стесняясь, зычно изъяснялись на нашем московском, а точнее, на блатном жаргоне, смачно разбавляя его ленивым матом. Вели они себя так, словно вокруг были не люди, а так — мелкие ничтожества.

Как выяснилось, отлетающих было двое: третий их провожал. Почему он оказался у трапа самолета и даже вошел вместе с ними в салон — никто не понял...

Сердечно, «по-брежневски» облобызавшись с корешами и обложив их на прощание проникновенно-ласковым напутственным матом, он презрительно взглянул на притихших пассажиров и покинул салон самолета.

Хорошо, что мы оказались в разных салонах и что нам всем разрешили остаться...

Сложилось впечатление, что этим троим здесь уже принадлежало все: и этот лайнер с пилотами и стюардессами, и аэропорт, и вся авиакомпания «Austrian Airlines»...

Поистине, велик и талантлив советский народ!.. Но мне почему-то от увиденного стало не по себе. Подумалось, что если число таких визитеров в Европу будет возрастать, то не придется ли европейцам отгораживаться от нас глухой, без окон, стеной...

Этих новоявленных гегемонов, пришедших на смену советским, теперь ошибочно называют «новыми русскими». В действительности это всего-навсего потомки все тех же советских гегемонов, только без прежних лживых масок. Теперь, когда все дозволено, им можно больше не притворяться, и они предстают такими, какими есть на самом деле, без прежних приукрас коммунистической пропаганды.

Настоящие новые русские, это те, кто меняет облик нашей страны, и, в частности, облик Москвы, делает ее краше, современнее, не хуже других европейских столиц. Те, кто строит красивые дома (не с перекошенными дверными проемами), с удобными квартирами. Те, кто научился производить красивые, добротные товары, кто стремится сделать нашу повседневную жизнь добрее, легче и красивее. Вот кто по праву может называться новыми русскими! Они есть, их становится больше, за ними будущее России!

Еще не успела наша московская повседневность окончательно вымарать мои венские впечатления, как мне позвонили из бывшего архива КГБ. Нашлись все-таки материалы на Сокола! И что еще более удивительно, — я могу с ними ознакомиться!..

Не веря своим ушам, на следующий день я отправился на Кузнецкий мост. Теперь настал черед не поверить глазам...

Передо мной целых четыре «сов. секретные» папки. В них протоколы допросов Сокола следователями СМЕРШа, свидетельские показания военных и гражданских лиц, имена и фамилии участников подпольной организации Сокола, сведения о его контактах и содержание разговоров, переведенных на русский язык и другие документы.

Вот выдержки из этих материалов (с сохранением стиля и орфографии):

«Сов. секретно»

Листы 8—11

СПРАВКА

9 апреля 1945 г. Соколь установил связь с вступившими в Вену Советскими войсками и по его просьбе был доставлен в неизвестный ему штаб (видимо, в штаб армии. — Б. В.) дислоцировавшийся в г.Тультарбах Пресбаум, где якобы передал собранные им данные о немецких войсках оборонявших Вену».

«...Оберфельдфебель Кес и оберефрейтор Райф, шофер Соколя, в марте 1945 г. переходили линию фронта, установили связь с командованием и возвратились в Вену 3 апреля, в связи с провалом некоторых участников организации...»

«...Войдя в доверие военного командования Соколь написал обращение к Советскому командованию клеветнического характера жалуясь на якобы имеющиеся факты грабежа и насилия жителей Вены военнослужащими Красной Армии»

22 апреля 1945 г.

Старш. оперуполномоченный 4 отд. Гл.Упр.СМЕРШ

МАЙОР/ВОЛЬФСОН/

Лист 44

«...Майор Соколь должен был быть начальником военных формирований австрийского подпольного движения в Вене. По данным Вальтера де Комтес он установил связь со штабом маршала Толбухина через оберфельдфебеля Кез, передал план обороны Вены и сделал брешь во фронте в пользу Красной Армии...»[36]

Лист 48

«УТВЕРЖДАЮ»

Пом.нач.ГУКР «СМЕРШ»

Генерал-майор/Розанов/

18 октября 1945 г.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

(О прекращении следствия и освобождении задержанного из под стражи)

17 октября 1945 г. г. Вена

Я, младший лейтенант Беленкович, рассмотрев следственные материалы на Сцоколь Карла, 1915 г. рождения урожен. г. Вена, из семьи военнослужащего, австрийца, образование среднее, женатого, беспартийного

Нашел:

Сцоколь Карл с 1938 г. по апрель 1945 г. служил в немецкой армии начальником организационного отдела штаба 17 военного округа Германии. 15 апреля 1945 г. был задержан советским комендантом и отправлен в лагерь военнопленных в Кайзерэбесдорф, откуда 2 июня 1945 г. сбежал и нелегально проживал в г .Вена. 5 сентября 1945 г. был задержан вторично и привлечен к следствию.

На допросе показал, что он, служа в немецкой армии был руководителем военной секции австрийской антифашисткой организации «05».

В ходе следствия враждебной деятельности Сцоколя против Советского Союза не установлено. Других оснований для дальнейшего содержания Сцоколь К. под стражей не имеется, а потому

ПОСТАНОВИЛ:

Руководствуясь распоряжением пом. начальника ГУКР «СМЕРШ» генерал-майора тов. Розанова от 17.10.45 г. Сцоколь К. из-под стражи освободить и передать его в политическую полицию г. Вена. Следственный материал сдать в архив на хранение.

Мл. лейтенант /Беленкович/

Нач. 3 отд. УКР «СМЕРШ» Южн. группы войск

капитан /Тарасенко/

Приведенные архивные смершевские документы обращают на себя внимание явной предвзятостью и нелогичностью. Например, в следственных протоколах старшего оперуполномоченного СМЕРШа майора Вольфсона говорится о том, что «9 апреля Сокол установил связь с вступившими в Вену Советскими войсками» и «передал собранные им данные о немецких войсках, оборонявших Вену». Естествен вопрос: а нужны ли командованию «данные о немецких войсках оборонявших Вену», если 9 апреля операция по освобождению Вены уже была успешно завершена?

Из протокола не ясно, для установления какой связи Кез и Райф «переходили линию фронта» и какое поручение они получили от Сокола?.. Трудно поверить в непрофессионализм старшего оперуполномоченного, не запротоколировавшего такие важные сведения. Откуда же тогда у командования 3-го Украинского фронта еще перед намечавшимся штурмом Вены появилась немецкая секретная оперативная карта обороны Вены с нанесенными на ней Соколом участками в линии обороны для прохода советских войск, что позволило взять Вену малой кровью?.. И почему карта взятия города, разработанная штабом фронта, точно совпадает с планом Сокола, переданным Кезом еще 3 апреля?.. (Об этом уже упоминалось выше и для сравнения представлены копии обеих карт.)

Предвзятым и лицемерным выглядит и утверждение майора Вольфсона о том, что Сокол «вошел в доверие военного командования, чтобы написать обращение к Советскому командованию клеветнического характера, жалуясь на якобы имеющиеся факты грабежа и насилия жителей Вены военнослужащими Красной Армии»... (Можно подумать, что этого не было!.. Со мной в подвале СМЕРШа в Бадене ждали приведения в исполнение приговора за мародерство несколько советских военнослужащих.)

Главное, что бросается в глаза при ознакомлении со всей подборкой документов, это желание СМЕРШа преуменьшить, а то и вовсе свести на нет роль Сокола в успешном проведении операции освобождения Вены.

По аналогии с законом всемирного тяготения, это явление можно назвать «законом всемирного равновесия», определяющим взаимодействие сил в природе и в сообществе людей. Однако в отличие от сил чисто физических, их биоэнергетический потенциал может чаще изменяться, нарушая равновесие, что в свою очередь обуславливает нестабильность сообщества и самого государства. Понять сущность структурных изменений (экономических и нравственных), происшедших в нашем народе в резуль тате смены политической системы, поможет предлагаемая мной биоэнергетическая модель стабильного и нестабильного состояний государства. Она даст возможность не только прогнозировать ход этих изменений, но и находить правильные решения для восстановления и сохранения стабильности, являющейся основой для нормального развития общества и государства.

СХЕМА

БИОЭНЕРГЕТИЧЕСКОЙ МОДЕЛИ СТАБИЛЬНОГО (А)

И НЕСТАБИЛЬНОГО (Б) СОСТОЯНИЯ ГОСУДАРСТВА

а) группа населения государства с положительной биоэнергетикой[37]

б) инертная группа

в) группа с отрицательной биоэнергетикой[38]

При стабильном состоянии государства группы населения с положительной и отрицательной биоэнергетикой уравновешивают друг друга.

Примем условно, что каждая из них составляет V4 часть всего населения государства, тогда остальная нейтральная часть составит половину населения. Причем для каждого государства эти части могут иметь иное соотношение и даже не иметь четких границ.

При этом имеется тенденция к уменьшению группы «в» с отрицательной биоэнергетикой и увеличению группы «а» с положительной биоэнергетикой за счет инертной группы «б», составляющей другую половину. В нестабильном государстве наблюдается обратное явление.

Резкое смещение пропорциональности в сторону увеличения группы «в» произошло сразу после захвата власти большевиками в 1917 году и продолжало увеличиваться на протяжении семидесяти лет. Это было связано с проникновением во властные структуры людей с отрицательной биоэнергетикой, одержимых классовой ненавистью, жаждой власти над миром путем разрушений, насилия и террора. Началось гонение на представителей группы «а» — интеллигенцию, духовенство, представителей науки, культуры, искусства, на дворянское сословие, русское офицерство... Словом, на тех, кто мог стать потенциальным противником осуществления бредовой большевистской идеи — Мировой пролетарской революции. Захлестнувшие страну массовые репрессии и физическое уничтожение представители этого слоя населения создали атмосферу устойчивого страха. Уменьшилась не только численность слоя, но и биоэнергетический потенциал (в дальнейшем сокращенно БЭП) каждого представителя. Это в свою очередь создало условия для значительного повышения отрицательного БЭП всего народа.

Динамика смещения биоэнергетической пропорциональности изображена на графике:

где: НБП — вектор напряженности общего биополя;

St — условный уровень биоэнергетической стабильности;

0 — нулевое значение БЭП.

Горизонтальная линия векторов (-) и (+), проходящая через точку «St>, условно принята за уровень биоэнергетического равновесия.

Сплошная синяя и пунктирная коричневая линии отражают уровень напряженности биополей. (

Образовавшаяся в результате смещения пропорциональности структура, построена по принципу пирамиды. На ее вершине — вождь Сталин, существо с огромным отрицательным БЭП и сильнейшим инстинктом зверя, значительно превосходящим, а иногда и заменяющим, довольно посредственный интеллект. Следующий слой пирамиды — члены политбюро и прочие партийные боссы. Остальная часть пирамиды — нейтральный или инертный, а частично даже безликий зомбированный народ. Образовавшаяся государственная структура очень напоминала тюремные или лагерные нары: на верхних — «пахан», не обладающий, как пра вило, ни особыми физическими, ни интеллектуальными данными. Чуть пониже верноподданные «шестерки», готовые обобрать и даже убить любого, в угоду пахану. Остальной заключенный люд, по определению этой уголовной элиты — безропотные, не способные постоять за себя людишки-работяги, добровольно идущие на заклание, подобно кроликам, лезущим в пасть удава.

Это явление, связанное с мощным биоэнергетическим воздействием «сверхсильной личности», может стать ключом к разгадке многих тайн человеческой натуры и взаимодействия между людьми.

Я назвал это явление синдромом удава.

Им же объясняется и феномен Сталина, о природе которого до сих пор спорят политологи, историки, философы, медики... Во всяком случае гениальностью здесь даже не пахнет. Понятие «синдром удава» применимо и к феномену Гитлера, Наполеона и других вождей.

Любая революция или государственный переворот, связанные с насильственным захватом власти, как правило, сопровождаются частичной или полной ломкой государственной системы. Вождем или лидером чаще всего становится тот, кто обладает мощным БЭП и посулит больше благ, искуснее других обманет доверчивые массы картинками «светлого будущего». Это мы уже проходили.

Наиболее благоприятную почву такие посулы обычно находят среди тех, кто не любит честно трудиться, кто обижен судьбой, стремится к легкой наживе, авантюризму.

Подогреваемые посулами и биоэнергетической накачкой революционных агитаторов и пропагандистов, они становятся главной ударной силой революции с мощным отрицательным биоэнергетическим потенциалом, вовлекающим значительную часть инертных масс. Это хорошо понимали Маркс и Ленин, Первый — создал теоретическую основу коммунистической системы, второй — превратил теорию в жизнь у себя в России. Кстати, германский канцлер Отто Бисмарк, ознакомившись с теорией К. Маркса, предложил для ее реализации «выбрать страну, которую не жалко»!

В результате претворения в Советской России преступной марксистской идеологии, ничтожества вроде булгаковских героев — Швондера и Шарикова, ставшего всем, в знак признательности воздали должное и «теоретику» и «практику». Они увековечили их имена беспрецедентно огромным количеством монументов, статуй, бюстов, статуэток, барельефов, портретов... Угодливые «шестерки» с партбилетами присваивали городам, проспектам, поселкам, улицам, заводам и фабрикам, детсадам и яслям имена своих горячо любимых вождей-«паханов».

Синдром удава стал символом и основой большевистской советской системы.

Сейчас некоторые считают, что надо все оставить, как есть включая памятники и монументы, поскольку это наша история.. А может быть, это наш позор? И чем скорее мы вычеркнем из памяти эту испачканную страницу, тем быстрее придет в норму биоэнергетическая пропорциональность. Для ускорения этого процесса необходимо создать условия, способствующие увеличению группы «а» (см. схему) и ее энергетического потенциала. Каждый кому небезразлична судьба России, мог бы способствовать восстановлению нарушенной биоэнергетической пропорциональности российского народа, что в свою очередь обеспечило бы стабильное состояние государства. Только в этом случае начнут выполняться законы, заработают постановления, экономические, культурные, экологические и другие программы. Начнется оздоровление всегс российского сообщества. Главными критериями станут с одной стороны — доброта, честность, порядочность, любовь к истине и правде, с другой — отторжение лжи, обмана, корыстолюбия, жестокости, чванства, ханжества, агрессивности.

Этот процесс не может быть продиктован сверху. Он должен происходить в сознании человека, создавая благоприятную аур> для очищения и триумфа добра и разума. Огромное значение е ускорении этого процесса может сыграть церковь. Наибольшая эффективность воздействия будет не в пассивном отправлении религиозных обрядов и чтении проповедей в стенах храмов, нс и в прямом общении с широкими массами и преимущественно с обездоленной, бездуховной ее частью, с людьми озлобленными, обиженными, страдающими от недуга, жизненных неудач или от людской несправедливости. Именно они, как никто другой, нуждаются в поддержке, сочувствии и добром слове.

Это миссия не только православной церкви, но и других религиозных конфессий.

Имело бы смысл восстановить практику «воскресных школ» для наиболее пассивных и отсталых в культурном и духовном смысле людей.

Большую пользу в деле освобождения зомбированного сознания широких масс от порочных стереотипов прошлого могли бы принести писатели, журналисты, деятели культуры и искусства, психологи, педагоги, воспитатели, просто добропорядочные, честные представители интеллигенции. Трудно переоценить роль школы и других учебных (в том числе и дошкольных) заведений, а также тематических клубов и кружков в формировании положительного потенциала у подрастающего поколения. Пример такой деятельности — творческий клуб профтехобразования «Ступенька» при реутовском ПТУ (руководитель А. Д. Белова) и политический клуб «Планета» при школе № 888 Западного округа Москвы (руководитель Г. М. Плоткин), с которыми у меня налажен контакт. О «планетянах» и их руководителе следует сказать особо. Недавно планетяне отпраздновали свой двадцатилетний юбилей! Школьный зал не смог вместить всех приглашенных. Среди них были те, кто окончил эту школу двадцать лет тому назад, и ученики всех последующих выпусков. Рядом с солидными дядями и тетями сидели и сегодняшние пятиклашки, тоже члены клуба.

Программа была построена по принципу устного журнала, с хоровым и музыкальным сопровождением, с интересными выступлениями, вызывавшими живой отклик зала. И не было ни одного хмурого или равнодушного лица. Это был праздник возвышенного духа и доброй мысли, наполнявшей атмосферу зала мощной положительной биоэнергетикой.

Здесь важно еще и то, что, окончив школу и став студентами, кто-то из них станет инициатором создания подобного клуба в своем вузе, а тот, кто станет педагогом, создаст такой же клуб в своей школе. А это уже что-то вроде положительной цепной реакции!..

То, что сказано о клубе «Планета» и о его значении в восстановлении биоэнергетического равновесия, относится и к клубу «Ступенька», с той только разницей, что его руководителю приходится действовать в более сложных условиях. Ведь в производственнотехнических училищах значительная часть учащихся — это те, кого отчислили из школ, кто не захотел дальше учиться в школе... Тем весомее вклад Аллы Беловой и ее питомцев.

Оказавшись однажды на занятиях клуба, я подумал, что нахожусь не в стенах ПТУ, а в студии, где рождаются будущие таланты.

Такие клубы не требуют денег из казны. Их руководители отдают свои силы и время бескорыстно. Так велит им совесть. Они делают доброе дело, возможно, даже не подозревая, какую пользу приносят государству, помогая восстанавливать стабильность. Поощрение этой деятельности и ее расширения со стороны официальных структур и общества были бы очень полезны.

Слишком много зла и неприязни накопилось в нашем народе с воцарением власти большевиков. Они же заложили первый вредоносный камень в фундамент империи зла. Жизнь многих поколений была связана с постоянной борьбой с врагами. Борьба с «ненавистным царизмом» перешла в борьбу с остатками дворянства и помещиков, с церковью, потом с мировым империализмом и капиталистами. Не забыли и внутренних врагов: контрреволюционеров, вредителей, кулаков и прочих врагов народа и изменников родины... А еще с природой, буржуазными наукой и искусством...

Добро, загнанное под лагерные нары, едва дышало ..

Говорят: «Красота спасет мир!» — Возможно. А вот Россию может спасти только добро! Но для этого необходимо активное содействие повышению положительного биоэнергетического потенциала хотя бы одной трети населения.

Судя по всему, смещение биоэнергетической пропорциональности началось в России еще до октябрьского переворота. Весьма вероятно, что он и явился следствием такого смещения. Этому способствовали застой в основных сферах хозяйственной деятельности государства, снижение промышленного и экономического потенциала, прогрессирующее отставание от наиболее развитых стран. Отсюда военные неудачи и поражения. Рост обнищания масс и недовольства, увеличение преступности. Все это неизбежно влекло за собой повышение отрицательного потенциала и уменьшение положительного. А дальше, вместо пути в светлое будущее, — путь в никуда... В итоге ни смена вождей, ни даже самой системы не только не восстанавливали биоэнергетического равновесия и стабильности, а скорее наоборот. Со сменой жесткой тоталитарной системы на так называемую демократическую еще больше расцвели коррупция, преступность, беззаконие, произвол. Если раньше воровали и обманывали, оглядываясь с опаской, то теперь воруют и обманывают открыто, нагло, с помпезной рекламой. Вошло в привычку во всем винить правительство и законы (раньше во всех наших неурядицах мы винили мировой империализм и погоду).

Трудно объяснить, а Западу понять, почему в такой богатой стране, как наша, с огромными природными ресурсами — чуть ли не самый бедный народ, с непростительно низким жизненным уровнем подавляющей массы населения? Ни одна из наиболее эффективных социально-экономических программ, выведших еще недавно отсталые страны в процветающие, у нас не только не срабатывает, а, наоборот, ведет к развалу... Так может быть, дело не только в правительстве, в законах и программах, а в нас самих? Мы начинаем по-настоящему любить Родину только тогда, когда ей угрожает смертельная опасность, а все остальное время разрушаем ее и разворовываем!

Давно уже напрашивается вывод: причина прежде всего в нас самих! К тому же, как справедливо замечено, каждый народ имеет правительство, которого он достоин!

Выход из создавшегося положения один: восстановить нарушенное биоэнергетическое равновесие. На пути к созданию правового демократического государства наметилась тенденция к повышению положительного потенциала несмотря на все трудности переходного периода. Только так мы сможем добиться стабильности государства и его процветания. Тогда и слово «демократия» обретет реальное значение и смысл. А стабильность, обусловленная положительным БЭП, откроет нам дорогу в Содружество государств и создаст необходимые условия для установления дружеских отношений со всеми странами.

Может быть, стоит пересмотреть и нашу внешнюю политику. Мы все еще никак не можем полностью отказаться от «политики силы». За период ее действия мы произвели столько вооружения (и генералов тоже), правда, не всегда высокого качества, что теперь не знаем, как от всего этого избавиться. И содержать не по карману, и ликвидировать тоже средств не хватает.

У некоторых наших политиков и военных странное понятие добрососедских отношений с другими государствами. Одних мы усиленно снабжаем оружием (чаще «задарма»), а потом они этим же оружием наших парней убивают или чужие земли захватывают... С другими соревнуемся, кто больше шпионов друг к другу зашлет, подслушивающих устройств поставит (а в этом мы, так же как и «в области балета впереди планеты всей»...).

Не лучше ли вообще отказаться от подслушиваний и подсматриваний, согласившись на предложенное нам ранее открытое совместное инспектирование, установить действительно добрососедские, честные отношения с другими -странами. Такие отношения принесли бы нашей стране и народу неизмеримо большую пользу в деле сохранения мира, укрепления нашей экономики, сбережения средств, повышения жизненного уровня.

Не в этом ли наша защита от снова замаячившего «призрака коммунизма», а заодно и от появления новых маниакальных «фюреров» и вождей, одержимых стремлением к захвату чужих территорий, к мировым революциям и господству над миром...

Странно, но кое-кто еще считает коммунизм чуть ли не идеальной системой, а его фиаско в СССР списывает на исполнителей — Сталина, Хрущева... Забывают, что свою несостоятельность и порочность коммунизм продемонстрировал и в других странах, — везде, где попытались претворить его в жизнь. Да разве могло быть иначе, когда Маркс сам назвал его ПРИЗРАКОМ! И все же, с позиций примитивной теории, он представляется весьма заманчивым и даже осуществимым на практике. Но это только кажущаяся реальность. То, что это утопия, еще раз подтвердила жизнь.

Коммунистическая система рассчитана на нереального, выдуманного человека. Для ее осуществления понадобилось бы кардинально изменить человеческую сущность. Переделать ее биоэнергетическую, психогенную основу, что даже гипотетически маловероятно. Разве что, перейдя полностью на «пробирочное воспроизводство» потомства, с обязательной обработкой «исходных компонентов», для изменения генетического кода, до их слияния в пробирке...

Ну что ж, товарищи коммунисты и примкнувшие к ним, если вас это устраивает, — вперед! (точнее: назад!..) Дружными колоннами в «светлое коммунистическое будущее», под красными знаменами Маркса, Ленина, Сталина и других «гениальных вождей»!.. ПРИЗРАК с косой ждет вас! і

Но даже в таком варианте кроется подвох: была бы нарушена биоэнергетическая пропорциональность, естественный закон равновесия. А это еще больше увеличило бы смещение пропорциональности. Изъясняясь образно, произошло бы то же самое, что в природе, если истребить всех волков или воробьев, повернуть реки вспять, растопить льды Антарктиды, рожать только дураков или только одних мальчиков...

Идеология и система коммунизма несовместимы с большинством естественных законов природы и его главным законом равновесия, и потому — утопичны. Так называемый научный коммунизм — это очередной миф, далекий от науки и реальности. Апологетам коммунизма целесообразно в интересах всего цивилизованного человечества держаться подальше от политики. Они и так уже «наломали слишком много дров»... И не только в своей стране...

56. Заключительный аккорд

Пришлось высказать много нелестного для россиян, и может показаться, что это взгляд постороннего наблюдателя... Ну что ж, говорят, со стороны виднее!..

У меня нерусская фамилия и происхождение смешанное, но как христианин, родившийся и выросший в России, я не отделяю себя от российского народа. Всей своей жизнью, делами и кровью, трижды пролитой, Родину защищая, доказал верность России, устояв не только в жестоких испытаниях, но и перед многими соблазнами покинуть ее.

Да имеет ли вообще значение национальная принадлежность или происхождение?.. Загляните в историю: сколько людей с нерусскими фамилиями оставили свой след в истории России добрыми делами, примером чести и верности, причастностью к ее славе и величию.

У россиян, как и у народов любой страны, хватает недостатков. Некоторые предпочитают их не замечать и маскируют под достоинства. По-моему, они наносят больший вред, чем те, кто их вскрывает, способствуя тем самым их искоренению. Нам, особенно сейчас, полезнее эти противники всяких «лакировок». Тогда они подвергались репрессиям. Любая правдивая критика порочной системы квалифицировалась как клевета на советскую действительность». Мало кто из «ровесников Октября» осмеливался высказать правду. К тому же это поколение прямо или косвенно причастно к октябрьскому перевороту и к произволу, происходившему в стране с приходом к власти коммунистов.

Непротивление этому большинства — предрешило путь страны в никуда.

Я не хочу отделять себя от своего поколения, а потому говорю: это мы ответственны за все происшедшее. Наше поколение не противилось попранию естественных законов природы, определенных Создателем, не препятствовало вторичному распятию Христа, разрушению храмов и религии, отдало на расправу священнослужителей. Мы возомнили себя провозвестниками новой коммунистической морали без Бога, совести и чести...

Результаты нашего вероотступничества сказались незамедлительно. Крест расплаты несем на себе по сей день!..

Не случайно наибольшая тяжесть наказания пришлась на мие поколение. Как удар судьбы на нас обрушился шквал невзгод и несчастий: разруха, голод, гражданская война, интервенция, сталинское иго с его репрессиями, попранием прав человека... А в довершение страшная Отечественная война, унесшая еще многие миллионы жизней. А потом тяжкие годы восстановления, всплеск новых, послевоенных репрессий, перестройка с ее инфляцией, потерей всех сбережений...

Сегодня остатки этого поколения пришли к жизненному финишу обездоленными, наиболее уязвимыми и наименее защищенными, ограбленными их же потомством.

Таков итог нашего предательства. Что посеяли, то и пожали... Или, как теперь говорят: за что боролись, на то и напоролись. И не надо искать виновных. Виновные это мы и наши некрещеные (по нашей вине), ни во что не верящие и не верующие в Бога, дети. Это мы воспитали их такими. Это они грабят, избивают нас на улицах и в квартирах, отнимают последние сбережения, завлекая в мошеннические «пирамиды». Захватив прибыльные государственные посты, издают законы и постановления, забирая у нас несчастные пенсионные крохи, безнаказанно творят произвол... Может быть, это делают агенты ЦРУ?.. Нет, дорогие мои, все это делают наши с вами дети!

Они так преуспели у себя дома, «тренируясь» на нас беззащитных, что успешно промышляют теперь и в других странах.

Говоря о нашем поколении, я имею в виду не всех «ровесников Октября» и последующего десятилетия. Были среди них и еще остались исключительно порядочные, честные, умные, добрые люди, не поддавшиеся зомбированию и искушениям, не сломленные репрессиями. Они не продали душу дьяволу. Многие предпочли положить голову на плаху, чем пойти к нему в услужение. Лучшие свои качества они сумели передать детям.

Эта та часть сегодняшнего общества (к сожалению, не большая), являющаяся носителем положительной биоэнергии. Они, их дети и внуки, свободные от зомбирования, с неатрофированным аналитическим мышлением смогут вывести Россию на дорогу, ведущую к храму. Надо только помочь им избежать вольных или невольных ошибок моего поколения.

Примечания

1

Единственная в тот период в Москве немецкая школа на 1-й Мещанской улице.

2

Помощник командира полка по технической части.

3

«Правда», 6 октября 1989 г. «Народная война».

4

Долгое время скрываемый факт концентрации наших войск на границе с Германией был впервые подтвержден только в 1986 г. журналом «Огонек», опубликовавшим воспоминания маршала Жукова. Позднее газета «Правда» в уже Упомянутой статье «Народная война» 6.10.89 поведала, что к началу войны в западных приграничных округах находилось 9200 танков и 8450 самолетов, тогда как фашистская Германия и ее союзники к тому времени имели 2800 танков и 4950 самолетов.

5

Много позже я узнал, что школу совсем не закрыли. Ее перевели куда-то в другое место. Устроили «чистку» не только среди руководства и преподавательского состава, но и среди учеников. Просуществовала школа до 1938 г.

6

Что случилось?

7

Куда ты идешь теперь? (нем.)

8

Так точно! (нем.)

9

Писатель-историк из ГДР Курт Финкер в книге «Заговор 20 июля 1944 года» свидетельствует: «Подлинные зачатки настоящих действий имелись только в Вене и Париже». Стр. 308, «Прогресс», Москва, 1975.

10

Мне подумалось, вы провели бурную ночь, и я не хотела вас беспокоить (нем.).

11

Скоростной трамвай.

12

Аналогично нашему — «будем здоровы».

13

Убейте эту женщину!

14

Об этом подробно изложено в книге историка Ф. Фогля «Widerstand im Waffenrock» (нем.). Некоторые эпизоды, не известные мне, воспроизведены в этой книге.

15

Начальник Политуправления фронта И. Аношин.

16

Партийный руководитель округа.

17

Карта взята из книги генерала Штеменко «Генеральный штаб в годь. войны», выпущенной издательством Министерства обороны в 1974 году.

18

В ту пору начальник СМЕРШа.

19

Небольшой одноэтажный щитовой или бревенчатый домик на одну семью.

20

Этот факт подтвержден Военным трибуналом Московского военного округа. Фрагмент копии «Протеста» заместителя главного военного прокурора и запрос по моему делу — прилагаются.

21

Все трое осуждены и расстреляны как преступники.

22

Столыпинские вагоны появились при царском министре Столыпине для перевозки переселенцев и заключенных. При нормальной загрузке такие вагоны были более удобны для дальних перевозок людей, чем товарные вагоны — «теплушки». В системе ГУЛАГа они превратились в настоящее орудие пыток.

23

Вооруженная охрана

24

Самодельная зековская обувь из кусков автомобильной покрышки.

25

Высший государственный чин, равнозначный крупному генералу.

26

Оружие норильских бандитов — кусок стального арматурного стержня, длиной с полметра, заостренный на конце.

27

ПТО — производственно-технический отдел.

28

«Нарушенная присяга». В книге рассказывается о событиях, связанных с оккупацией Австрии и борьбой за ее освобождение (книгу с дарственной надписью Сокол подарил мне при встрече в Москве в 1988 году).

29

Первоначальный вариант названия книги.

30

Europa-Verlag.

31

Фамилия изменена.

32

В 1953-м, после смерти Сталина.

33

Газета «Московский комсомолец» в статье «Победа: счастье и позор» впервые обнародовала: «Еще большими были потери в Харьковском сражении: более кровопролитной не была ни одна операция в истории войны» (МК. 7.05.94).

34

И сейчас еще не все осознали, как близки мы были тогда, в 1962 году, к третьей мировой войне. И опять, как в 1941-м, в результате нашей провокации. С той только разницей, что потом некому было бы обвинять американцев в ♦вероломном нападении». Не осталось бы ни обвиняемых, ни обвинителей.

35

«Московские новости» № 36, 9 сентября 1990 г.

36

Источник и автор-составитель документа — не указаны... — (Б. В.)

37

Люди, творящие добро. Цель их жизни оставить добрый след после себя. Люди, способные жертвовать собой для блага других.

38

Носители зла, шкурных интересов, низменных инстинктов, насилия, лжи, беспринципности.

Content

Борис Владимирович Витман
Синдром удава

ОТ АВТОРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1. Предначертание

2. Волею судьбы

3. Харьковская трагедия

4. Плен

5. Побег

6. Экскурс в прошлое

7. Дорога, дорога...

8. Заветный город Сумы

9. Облава и снова побег

10. Эссен, лагерь Кремерплатц

11. Приступить к выполнению

12. Уничтожение

13. Размышления под стук колес

14. Экзамен на зрелость

15. Поединок с венской службой безопасности

16. Мария

17. Братья Кралль

18. Венские встречи

19. Бои местного значения (в том числе и с квартирной хозяйкой).

20. Операции «Валькирия» и «Радецкий»

21. Пушки, которые уже не заговорят

22. Заключительные аккорды

23. «Наши»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

24. С возвращеньицем!

25. Место ссылки — Урал, город Половинка

26. Дела служебные и личные

27. Лида

28. Снова в побеге

29. Тюрьма в Лефортове

30. И далее по лефортовским ухабам

31. Туда, где Макар телят не гонял

32. Вниз по батюшке-Енисею

33. Ворота в Ледовитый океан — морской порт Дудинка

34. Часовой, я пошел!..

35. Норильские лагеря

36. Смена амплуа

37. Давай иди — лепи подвиги!

38. Мельпомена (Муза — покровительница театра)

39. Анна К.

40. «58-ю» — под землю, с глаз долой!

41. Горных дел мастер

42. Помилования не прошу

43. Воля по-советски

44. Предначертание должно быть выполнено

45. «Шпион, которому изменила Родина»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

46. Пришелец из прошлого

47. Моя биография в гебистской интерпретации

48. Письма-отклики

49. Наши действительные потери в войне

50. Как мы шли к войне

51. О «Ледоколе» В. Суворова

52. Партия реванша

53. Заполярная ностальгия

54. Снова Вена!

55. В гостях хорошо...

56. Заключительный аккорд

Примечания