Александр Тамоников

Детонатор

Все изложенное в книге является плодом авторского воображения. Всякие совпадения случайны и непреднамеренны.

Пролог

Красоткин не был суеверным человеком. Не верил он ни в сглазы, ни в разбитые зеркала, ни в чертову дюжину, ни в прочую чертовщину, а предпочитал полагаться на собственные жизненный опыт и интеллект, которыми гордился. Являясь начальником секретной лаборатории Научно-исследовательского института прикладной химии, Красоткин имел массу иных положительных качеств, в число которых входили дисциплинированность, точность, осторожность. «Саперы, — говаривал он, — ошибаются только один раз, а мы и на единственную оплошность права не имеем. Это, знаете ли, всей стране может боком выйти». Под страной подразумевалась Россия, а чтобы ни у кого в этом не возникало сомнений, Красоткин тыкал большим пальцем через плечо, указывая на огромную карту, висящую за его спиной и занимающую чуть ли не всю стену кабинета. НИИ, в котором он трудился на благо Родины, находился на северо-западе Москвы, в тихом квартале, примыкающем к промзоне. Вывеска института не привлекала к себе внимания, и это было хорошо, потому что посторонним здесь делать нечего.

Промозглым мартовским утром Красоткин поставил старенькую «Мазду» на институтской парковке, выбрался из машины и приготовился перейти улицу. Когда уж собрался ступить на дорогу, нога приросла к асфальту. Он и сам бы не сумел объяснить, почему остановился при виде черной кошки, медленно пересекающей ему путь. В ее круглых желтых глазах, казалось, читалась насмешка. Словно она специально поджидала Красоткина, чтобы пройтись перед ним, и теперь наслаждалась произведенным эффектом.

— Брысь! — прошипел Красоткин и топнул ногой.

Кошка отреагировала на это брезгливым подрагиванием хвоста. Красоткин беспомощно посмотрел по сторонам. Он понятия не имел, откуда начала свое шествие маленькая черная тварь, и обогнать ее тоже не надеялся. Пришлось, трижды сплюнув через плечо, пойти напрямик. Но магические плевки не улучшили настроения. Начальник лаборатории, который, как уже говорилось, был далек от всяческих суеверий, чувствовал себя неуютно. «Впереди неприятности, большие неприятности, — крутилось у него в мозгу. — Добром это не кончится».

Самое неприятное, что не далее чем вчера то же самое сказала его жена, Наташа.

Был темный сырой вечер, в окна барабанил дождь. Красоткин, как обычно, сидел за компьютером, наслаждаясь ароматным лимонным чаем, покоем и тишиной. Наташа дремала на диване, загипнотизированная калейдоскопической сменой событий в долгоиграющем телесериале. Ее присутствие за спиной, как обычно, слегка напрягало, но Красоткин знал, что по окончании фильма она очнется, пожалуется на хроническое недосыпание и, с долей сарказма в голосе пожелав творческих успехов, переберется в спальню.

Телевизор работал почти беззвучно, озаряя затемненную комнату голубоватыми всполохами. Точно такое же мягкое голубоватое свечение исходило от экрана монитора. Из его электронных глубин всплыли разноцветные буквы «Google».

Прихлебывая кисло-сладкий чай, Красоткин листал англоязычные страницы, пытаясь выяснить, насколько западные ученые приблизились к разрешению тех проблем, с которыми столкнулась его лаборатория. Он же собирался ввести в поисковое окошко слова «Phenol azide», когда подпрыгнул на стуле и едва не вывихнул шею, глянув назад, в полумрак, откуда возникла рука, положенная на плечо.

— Ты? — прошептал он, запоздало покрываясь мурашками.

— А ты думал кто? — насмешливо спросила Наташа. — Одна из твоих лаборанточек?

В приглушенном голубоватом свете монитора она и двадцать лет спустя казалась той, прежней, восемнадцатилетней Наташей, которая сказочной новогодней ночью вскружила Красоткину голову.

— Ты лучше, — сипло произнес он, протягивая руки: — Иди ко мне.

Наташа усмехнулась:

— Хорошая идея, — сказала она, увернувшись от протянутых рук супруга. — Но не своевременная. Дети.

Под детьми подразумевались недавно забеременевшая дочь Даша и ее без году неделя супруг, взявший моду расхаживать по дому в пляжных шортах. Сочетание смазливой, почти ангельской мордашки Дениса и его мощных страусиных ног невероятно раздражало Красоткина, хотя он старался ничем не проявлять неприязни к избраннику Даши. Показная невозмутимость давалась нелегко. Умом Красоткин понимал неизбежность перемен, но отцовские инстинкты протестовали против наличия посторонних ног в спальне дочери. Не так давно ее комната называлась детской, и Красоткин не успел свыкнуться с тем, что отныне там происходят совсем другие, сугубо взрослые игры.

— Наших деток из пушки не разбудишь, — проворчал он, выковыривая сигарету из пачки. — Так бы и не вылезали из постели с утра до ночи. Всю жизнь продрыхнут, сомнамбулы.

— Не кури, пожалуйста, — ноздри Наташи брезгливо сузились, — ты же знаешь, что я не переношу табачного дыма.

— Я в форточку.

Устремившийся к окну Красоткин был перехвачен на середине пути и, несмотря на вялое сопротивление, усажен на тахту. Наташа пристроилась рядом, удерживая его за шею чуть ли не борцовским захватом. Потрепыхавшись, он сник, сделавшись покорнее кролика, пойманного удавом. Все было как в бурную эпоху молодоженства, если не считать того удручающего факта, что сами Красоткины претерпели неизбежные изменения. Она беспрестанно пополняла запасы косметики, носила удлиняющиеся год от года юбки и вздрагивала, заслышав роковое слово «целлюлит». Он обзавелся залысинами, лишился нескольких боковых зубов и все чаще подумывал о том, что скоро станет дедом, а Наташа, соответственно, бабкой, так что окончательное перевоплощение в милую (или не очень милую) пожилую пару не за горами. Или оно уже состоялось?

— О чем будет разговор? — осведомился Красоткин, давно усвоивший, что его супруга просто так ничего не делает.

— Ни о чем, — сказала Наташа и, оставив шею мужа в покое, принялась водить пяткой вдоль завитушек коврового орнамента. — Ты меня по-прежнему любишь, Володя?

— Конечно, — подтвердил Красоткин, — жаль, здоровье уже не то. Обидно, что так мало куковать осталось. Меньше половины, как ни крути.

— Типун тебе на язык, — Наташа возмущенно топнула ногой, — дурацкая у тебя арифметика. Ты что, в старые хрычи решил записаться? Ну так записывайся. Лично я погожу.

— При чем тут хрычи?

Красоткин встал и, закусив сигаретный фильтр, подошел к окну. Дым, выпущенный навстречу воздушному потоку, разнесло по всей комнате, но, вместо того чтобы проявить недовольство, Наташа поинтересовалась:

— К тебе как в институте относятся, Володя? Ценят?

— Еще бы им меня не ценить, — буркнул вознамерившийся отмалчиваться Красоткин. — Не хочу хвастаться, но моя последняя разработка… — Он понизил голос: — Это настоящий переворот во взрывном деле. Мой тромонол…

— Тромонол, — перебила Наташа, пренебрежительно морща нос, — только и слышу от тебя в последнее время: тромонол, тромонол, тромонол… Да только проку от него немного. Сколько он нам приносит дохода? Около двухсот тысяч рублей в год? Немного.

— Нельзя же все деньгами мерить, честное слово!

— Особенно когда их нет, да?

Прикончив сигарету в две затяжки, Красоткин вышвырнул ее в форточку и повернулся к жене:

— Ты все сказала? Тогда, если не возражаешь, я еще поработаю.

Наташа хмыкнула:

— Чахнешь на своей работе, чахнешь, а что толку? — Риторический вопрос завершился вздохом: — Пора что-то менять, Володя.

— Устроиться реализатором на рынок? В охранники податься?

— Никто не предлагает тебе сменить профессию, — возразила Наташа, — я знаю, какой ты у меня талантливый. Потому-то и хочу тебе помочь.

— Чем? — спросил Красоткин голосом усталого трагика, вынужденного в сотый раз повторять одно и то же. — Чем ты можешь мне помочь?

— Советом. Ты должен устроиться на работу туда, где тебе станут платить достойную зарплату.

— И где же такое место, по-твоему?

— За границей, конечно. Сколько можно вкалывать за гроши? — Жена подошла к Красоткину вплотную, чтобы заглянуть ему в глаза. — Пашешь, как папа Карло, без выходных, без полноценного отпуска. И это за пятьсот долларов в месяц? Жили бы мы вдвоем, я бы слова не сказала. Но Дашенька! Ты хоть немного о ней думаешь?

— У Даши теперь есть муж, чтобы о ней заботиться, — напомнил Красоткин. — С такими ножищами он далеко пойдет. Горы свернет, если пожелает.

— Боже мой, сколько яда, сколько желчи! — покачала головой Наташа. — Ну почему, почему ты взъелся на Дениску? Симпатичный мальчик, опрятный, вежливый, из хорошей семьи… И чем тебе не нравятся его ноги? Дениска как раз очень даже неплохо сложен.

— Ну да, ты у нас эксперт по мужским фигурам.

— При чем тут мужские фигуры, когда речь идет совсем о другом?

— О чем именно?

— Дети взяли в банке кредит, — заговорила Наташа, зябко поводя плечами. — Для того чтобы выплачивать проценты, необходимы деньги. Почти пятьсот долларов в месяц.

Красоткин уставился в телевизор, словно надеясь, что голос, сообщивший ошеломляющую новость, исходит оттуда. Но по экрану ползли титры советского фильма о победной весне сорок пятого, когда наш разведчик и слыхом не слыхивал о банковских кредитах. «Суровая была пора, трудная», — подумал Красоткин. Хотя, с другой стороны, нынешние времена тоже не сахар.

— Ничего не понимаю, — признался он. — Кредит? Зачем?

Наташа проследила за его рассеянным взглядом, взяла пульт и выключила телевизор.

— Чтобы обзавестись собственной крышей над головой, — сказала она, — неужели не ясно? Так что придется поднапрячься. Стоит детям просрочить платежи, и выкупленная квартира перейдет в собственность банка, да и наша ведь оставлена в залог. Короче говоря, положение серьезное. Дашенька и Дениска, конечно, будут лезть из кожи, но и мы не имеем права прохлаждаться. Ты не против поработать на какую-нибудь зарубежную фирму?

— Где я тебе ее найду, фирму зарубежную? — тоскливо спросил Красоткин.

— А ничего искать не надо. Ко мне уже обратились.

— Кто обратился?

— Люди, — загадочно ответила Наташа, — которые заинтересованы в сотрудничестве с тобой.

— Шпиона из меня хочешь сделать?

— А ты предпочитаешь стать бомжом? И семью свою по миру пустить?

— Разве это я взял кредит?

— Теперь это значения не имеет, — резонно заметила Наташа, — теперь важно одно: придумать, как выпутываться станем. Иначе добром дело не закончится.

— Желаешь впутать меня в авантюру?

— В очень прибыльную авантюру, Володя. Так поговоришь с моими новыми знакомыми?

— Вот как? Уже твои знакомые?

— Деловые знакомые, — поправила его жена.

Наташа ждала ответа. Красоткин молчал, ошарашенный новостью о кредите. В комнате работала невидимая мясорубка, перемалывающая виды на обеспеченную старость, уют и заслуженный покой. От былых надежд только ошметки летели.

— Так поговоришь? — нарушила молчание Наташа.

— Поговорю, — вдруг решился Красоткин.

В конце концов, он действительно заслужил большего, чем ему давало государство. Решился и испугался. Он чувствовал себя крысой, загнанной в угол.

— Тогда, Володя, завтра в 20.00 в кафе у кинотеатра, — облегченно выдохнув, сказала жена. — Займешь любой свободный столик. К тебе подойдет очаровательная брюнетка. Она подскажет, что делать.

— Конспирация, — с сарказмом проговорил Красоткин.

— Элементарная осторожность, Володя.

— Хорошо, посижу с брюнеткой, но… дорогая, — Красоткин похотливо взглянул в глаза Наташи, — сейчас мы пойдем в спальню.

— Уговорил, милый, — поморщилась супруга.

Следующий день прошел в повседневных заботах. Вот только настроение у Красоткина было паскудное. Вечерняя встреча не давала покоя, рассеивала внимание, противный холод от страха вползал внутрь и вызывал тупую боль в области желудка. Красоткин боялся, а потому старался успокоить себя. Собственно, встреча сама по себе ничего не значит. Отчего не поговорить с людьми? Не послушать, что предложат? Ведь помешать отказаться от предложений ему никто не сможет. Даже Наташа, с которой в этом случае наверняка возникнут проблемы, но ничего… переживали и не такое.

В 20.00 Красоткин сидел за угловым столиком довольно уютного кафе, с неожиданно небольшим количеством посетителей. Видимо, для тех, кто здесь проводит досуг до утра, восемь вечера не время начала активного отдыха.

Заказал чашку кофе. Ждать долго не пришлось. Спустя минуты три за его столик подсела красивая брюнетка:

— Добрый вечер, Владимир.

— Добрый. Вы и есть та женщина, с которой я должен встретиться?

— Да. Меня зовут Инга.

— Очень приятно.

— Но разговаривать вам предстоит не со мной и не здесь.

— А где и с кем?

Брюнетка подозвала официанта, расплатилась за кофе, невзирая на протест Красоткина.

— Все узнаете, — заявила она. — Идемте.

Приказной тон не понравился Красоткину, но отступать было поздно.

Вскоре они оказались в салоне «Тойоты», припаркованной недалеко от кафе. Инга села на переднее пассажирское сиденье, Красоткин устроился сзади, рядом с мужчиной безупречного вида.

— Здравствуйте, господин Красоткин. — Голос мужчины звучал успокаивающе.

— Здравствуйте…

— Карл, — представился мужчина, — просто Карл.

— Здравствуйте, Карл.

Мужчина сразу же перешел к делу:

— Ваша чудо-взрывчатка готова?

— На экспериментальном уровне.

— Нам нужен тромонол.

Красоткин усмехнулся:

— Понимаю, но я не смогу вынести из института не только даже мизерное количество вещества, но и копии документации.

Ответ Красоткина мужчину не смутил, он сказал:

— Мне это известно, но тромонол должен пройти испытания в полевых, скажем так, условиях?

— Конечно. Однако до этого еще далеко.

— Ничего. Мы умеем ждать. От вас ничего особенного не требуется, господин Красоткин. Как только спецконвой заберет тромонол для доставки на место испытаний, тут же сообщите об этом мне. Вот по этому телефону.

Карл передал Красоткину листок, с нанесенными на нем цифрами.

— Номер придется запомнить. Он не сложный.

Красоткин взглянул на мужчину:

— Что, просто позвонить и все?

— Да. Как видите, вы практически ничем не рискуете. Запоминайте номер.

— Запомнил.

Номер запоминался легко, после стандартных 8–910 цифры шли через одну в сторону нарастания.

— Прекрасно. Набрав номер и услышав ответ, произнесете фразу: «Племянник выехал, встречайте». У вас есть племянник?

— Нет.

— Впрочем, это неважно. То, что ваша семья получит взамен, и уже совсем скоро, узнаете у супруги. Уверен, вы будете довольны.

— Один вопрос, Марк!

— Да?!

— Как вы вышли на Наташу?

Мужчина рассмеялся:

— Вышли — громко сказано, на самом деле все банально просто. Вы знаете Марину Скобеву?

— Это подруга жены.

— А Инга — подруга Марины. Дальше объяснять?

— Нет, я все понял.

— Оставьте листок с номером, и до свидания, Владимир Васильевич.

— До свидания.

Выйдя из машины, Красоткин отправился домой. В голове крутилась мысль: «Добром это не закончится», — но теперь что-либо изменить он не мог. Другой бы смог, Красоткин — нет.

Глава первая

Мал, да удал

Суббота, 11 мая

Осунувшийся, невыспавшийся, с коричневыми подглазьями, напоминающими темные очки, Красоткин выбрался из «Мазды» и направился ко входу в Научно-исследовательский институт прикладной химии. На сей раз черная кошка ему дорогу не перебегала, да он и думать забыл про тот давнишний инцидент. Лишь тревожная мысль «добром это не закончится» засела в подсознании болезненной занозой.

За последнюю пару месяцев Красоткин стал нервным, издерганным человеком, у него испортился сон, зато прорезался зверский аппетит, в результате которого Красоткин быстро обзавелся внушительным животиком, еще более заметным при его общей худобе. Вот и сегодня, минуя вестибюль, он посмотрел на свое отражение в зеркальной стене и в очередной раз обнаружил, что сделался похожим на кругленького паучка, проворно семенящего тонкими ножками. Отвратительное зрелище! Красоткин поспешил отвести от зеркала взгляд.

Поднимаясь на третий этаж, он запыхался, но это не удержало его от соблазна перекурить на верхней площадке, где уже вовсю дымил сигаретой старший сотрудник Нудгин — небритый мужчина в узких очках, воображающий, что сивая щетина прибавляет его наружности мужественности и даже брутальности.

— Как дела? — поинтересовался он, посасывая сигаретный фильтр.

— Как сажа бела, — машинально ответил Красоткин, хотя не раз давал себе слово выбросить из лексикона эту дурацкую присказку.

— Ну, не прибедняйся, не прибедняйся, — подмигнул Нудгин, — наслышан о твоих успехах. Небось на государственную премию нацелился, а? Признайся.

— Ни на что я не нацелился, — буркнул Красоткин, успевший пожалеть о том, что задержался покурить.

— Скромничаешь. Таишься. Напрасно. Я ведь не американский шпион.

Нудгин захихикал, довольный своей глупой шуткой, а Красоткин поперхнулся дымом и закашлялся, мучительно побагровев при этом. После памятного разговора с Наташей он совершенно охладел к шпионской тематике и даже не захотел смотреть последний фильм об агенте 007, за похождениями которого следил на протяжении многих лет.

— Ладно, — сказал он, отправляя окурок в урну, — мне пора. Дел много.

— Знаем, какие у тебя дела, — опять подмигнул Нудгин. — Тебя там с утра дожидаются.

— Кто? — опешил Красоткин.

— Двое в штатских костюмах, но наружности отнюдь не штатской.

Наблюдая за реакцией собеседника, Нудгин прищурил один глаз. Красоткину показалось, что его ударили кулаком под ложечку. Изо всех сил. Так, что перехватило дыхание, а в глазах потемнело.

— Двое? — переспросил он непослушными губами.

— Ага, — подтвердил Нудгин. — У твоей двери торчат и все зырк-зырк. Вылитые сотрудники ФСБ. А чего ты испугался? Совесть нечиста?

На этот раз он не захихикал, а загоготал, наслаждаясь своим остроумием.

— Мне бояться нечего, — пробормотал Красоткин, с трудом перебарывая желание броситься наутек.

Умом он понимал, что двое в штатском скорее всего действительно являются сотрудниками Федеральной службы безопасности, но явились они не по его, Красоткина, душу, а для конвоирования контейнера с тромонолом. Однако, увы, в принятии человеком решений участвуют не столько мозги, сколько всевозможные первобытные инстинкты. И они, эти инстинкты, подсказывали Красоткину, что ему следует бежать, бежать, бежать.

Несмотря на свою врожденную тупость, старший научный сотрудник Нудгин правильно угадал, что у Красоткина совесть нечиста. С недавних пор его перестали беспокоить проблемы финансовые, зато стали тревожить вещи другого рода. Например, существование правоохранительных органов России… Уголовное законодательство с его ответственностью за измену Родине… Ну и многое другое, чем и поделиться-то было не с кем, потому что Наташа предпочитала делать вид, будто ничего особенного не произошло. Красоткин ей завидовал. Хотел бы он тоже обзавестись подобной амнезией.

— Мне бояться нечего, — повторил он, повернулся к Нудгину спиной и покинул лестничную площадку.

Ноги у него были слабые, норовили подогнуться в коленках, а при виде двух мужских фигур в коридоре совсем отказались идти, поэтому Красоткин был вынужден остановиться, делая вид, что роется в карманах.

— Владимир Васильевич, мы к вам, — окликнул его один из двоих мужчин.

Рассмотреть его, стоящего на фоне залитого солнцем окна, было невозможно, но Красоткин узнал голос и испытал невероятное облегчение. Словно с его плеч свалилась гора, а он благодаря этому сделался легким и невесомым, как воздушный шарик.

Почти не касаясь ногами пола, он устремился к сотрудникам ФСБ, приговаривая:

— Товарищ капитан… товарищ майор… А я вас сразу не узнал!..

— Без званий, — осек Красоткина фээсбэшник, представившийся при встрече капитаном Желтухиным.

— Я тебе не любимая девушка, чтобы меня издали узнавать, — мрачно изрек майор Половинкин.

Ничего женственного в его наружности действительно не было. Низкие надбровные дуги, поросшие густыми топорщащимися волосами, близко посаженные глаза, поблескивающие, как пара янтарных пуговиц, жесткие, не гнущиеся в улыбку губы. Ему было не более сорока лет, но казалось, что он успел разочароваться в земном существовании. Что касается капитана Желтухина, то он был полной противоположностью своему спутнику: улыбчивый, жизнерадостный, румяный и красноносый, с белесым пухом на голове, заменяющем ему полноценную прическу.

Пропустив майора за Красоткиным, открывшим дверь в лабораторию, капитан окинул коридор быстрым внимательным взглядом и, убедившись, что поблизости нет любопытных или просто праздношатающихся, последовал за ними.

Кабинет, в который они вошли, представлял собой длинную высокую комнату с единственным окном, занимающим чуть ли не всю торцовую стену. Там стоял письменный стол и допотопный сейф, крашенный зеленой масляной краской, а вдоль боковой стены тянулись книжные шкафы и стеллажи, набитые под завязку книгами.

Для посетителей предназначалась длинная вереница разномастных стульев, некоторые из которых помнили хрущевские, а то и сталинские времена. Там и пристроился капитан Желтухин, тогда как майор Половинкин предпочел примоститься на письменном столе, едва не опрокинув настольную лампу с гибкой змеиной шеей. Поразмыслив, Красоткин не опустился в свое крутящееся креслице, а остался стоять.

— Все готово, — доложил он и зачем-то потер ладони, хотя прежде никогда этого не делал.

Эйфория закончилась. Красоткину было все труднее и труднее находиться в присутствии сотрудников самой грозной службы безопасности в мире. Ему хотелось как можно быстрее остаться одному и разложить компьютерный пасьянс или заняться решением газетного кроссворда, как он всегда делал, когда возникала необходимость успокоиться и собраться с мыслями.

А такая необходимость уже возникла и с каждой секундой становилась все более и более настоятельной. Стараясь не проявлять чрезмерной суетливости, Красоткин извлек из кармана связку ключей, нашел нужный и, вставив его в замочную скважину сейфа, повернул. Дверца со скрежетом открылась.

Загораживая корпусом недра железного ящика, Красоткин запустил туда руку и взял серебристый бронированный контейнер, изготовленный в виде чемоданчика «дипломат». Красоткину не хотелось, чтобы сотрудники ФСБ заметили початую коньячную бутылку и коробку шоколадных конфет, хранившиеся в служебном сейфе, но они увидели. Переглянувшись с майором, капитан Желтухин ухмыльнулся:

— Сладеньким балуетесь, Владимир Васильевич?

— Чисто в служебных интересах, — заверил Красоткин, клятвенно приложив ладонь к груди. — У нас ведь гости бывают. Как не угостить?

Майор Половинкин проворно спрыгнул со стола, чтобы лучше видеть начальника лаборатории.

— Гости?

Теперь Красоткин прижимал к груди уже не одну, а сразу две руки.

— Так ведь санкционированные! — горячо воскликнул он. — И потом я давал подписку о неразглашении… — Красоткин не стал уточнять, о неразглашении чего именно, поскольку и так было ясно, что речь идет о государственной тайне. — Будьте уверены, я абсолютно лоялен нашей власти.

— Сегодня одной лояльности мало, — произнес Желтухин, назидательно поднимая указательный палец.

— Враг не дремлет, — сказал нахмурившийся Половинкин.

И хотя изреченная истина была банальна, от этого она не переставала быть истиной. Все здравомыслящие люди России понимали это. Во враждебных устремлениях Запада сейчас сомневались только либеральные пустозвоны, да и те высказывали свои сомнения исключительно за деньги — как правило, американские.

— Я знаю, — сказал, вернее, пролепетал Красоткин.

Он действительно знал. Недремлющий враг щедро платил за секретную информацию. Но мог ли он, этот враг, защитить своего информатора от карающей руки правосудия? Ответ был однозначный: нет.

— Вас что-то беспокоит? — осведомился Половинкин, внимательно наблюдающий за начальником лаборатории.

— Нет, — ответил тот, чуть не выронив серебристый контейнер. — Да, — поправился, сообразив, что ведет себя слишком подозрительно, чтобы ему поверили. — Понимаете… — Он кашлянул в кулак. — Понимаете, я и в самом деле немного не в своей тарелке. Такое ответственное, гм, мероприятие…

— Ну, самое главное позади, — ободряюще произнес Желтухин. — Наверное, изобрести и изготовить тромонол было гораздо труднее, чем передать его по назначению.

— Разумеется. — Красоткин снова поднес пятерню ко рту, но кашлять не стал, а просто почесал нос, изображая задумчивость. — Прошу вас соблюдать необходимые меры предосторожности, изложенные… изложенные… — Достав из контейнера два скрепленных листка с текстом, он закончил: — В инструкции.

— В этом можете не сомневаться, — заверил Половинкин.

— Это сверхмощное взрывчатое вещество. Если, не приведи господь, что-то пойдет не так…

— Все пойдет так, как нужно, Владимир Васильевич.

— Надеюсь. Потому что это опытный образец, который нам удалось создать в лабораторных условиях. — Красоткин развернул контейнер, демонстрируя визитерам содержимое. — На создание его ушло три года, и я не уверен, что мы сумеем повторить результат с первой и даже с третьей попытки.

Половинкин нахмурился:

— Вы что же, никаких записей не ведете? — спросил он.

— Документация-то в полном порядке. Но, видите ли, пока что мы имеем всего лишь несколько удачных экспериментов. Иными словами, нет стопроцентной уверенности в том, что тромонол можно будет воспроизвести с первой или со второй попытки. — Красоткин развел руками. — Конечно, я надеюсь на идентичный результат, но…

Офицеры ФСБ переглянулись, потом одновременно уставились на начальника лаборатории.

— Но эта партия работает?

Задавший вопрос Половинкин кивнул на запаянные и покрытые светонепроницаемым лаком колбы, уложенные в специальные ячейки контейнера.

— Должна, — ответил Красоткин. — Это и призваны подтвердить испытания. Вы ведь отправите груз на полигон, как я понимаю?

— Вы правильно понимаете, — кивнул Желтухин. — Однако распространяться на эту тему не рекомендуется.

— Молчу, молчу. Держу, так сказать, язык за зубами.

Красоткин сделал серьезное выражение лица, давая понять, что будет нем как рыба. Вместе с этим он вдруг вспомнил, что сопровождать тромонол будут не только спецконвоиры, но и два бойца внутренней безопасности института, которые не очень-то скрывали, какое ответственное задание они получали. Болтали о новейшем взрывчатом веществе повышенной мощности и другие сотрудники НИИ. Это делало положение самого Красоткина не столь уязвимым. Он подумал, что будет не так-то просто определить источник утечки информации.

В том, что утечку рано или поздно обнаружат, Красоткин не сомневался. Ведь речь шла не о какой-то ерунде, а о сверхмощной взрывчатке.

— Здесь радиодетонаторы, — пояснил Красоткин, демонстрируя блоки размером с сигаретную пачку. — А это — пульты дистанционного управления.

— Похож на телевизионный, — заметил Желтухин, осторожно беря пульт в водонепроницаемой оболочке.

— Он и есть телевизионный, — сказал Красоткин, — только лишние кнопки удалены, видите? Мое рацпредложение.

— Рацпредложение? — переспросил Половинкин.

— Ну да. Расшифровывается как «рациональное предложение». Термин такой был во времена СССР, помните?

— Нет. Не помню.

— Тогда вообще было много чего хорошего, — вздохнул Красоткин. — И никаких тебе банковских кредитов.

Фээсбэшники поддерживать разговор о чудесных временах в Советском Союзе не стали. Прихватили контейнер, напомнили о необходимости хранить государственную тайну и были таковы.

Когда дверь за ними закрылась, Красоткин упал в скрипнувшее кресло и долго сидел неподвижно, делая глубокие вдохи и выдохи. Для того чтобы окончательно успокоиться, этого оказалось мало. Тогда Красоткин открыл сейф, глотнул коньяка прямо из горлышка, сунул в рот конфету и стал жевать, шумно сопя носом.

Повторив эту нехитрую процедуру, он извлек из кармана мобильник, набрал нужный номер и после скупого ответа негромко произнес:

— Племянник выехал. Встречайте.

После этого Красоткин еще раз хлебнул коньяку, а потом еще и еще. К обеду он находился в таком состоянии, что ему пришлось покинуть рабочее место и отправиться домой, чтобы проспаться.

— Племянник выехал, — бормотал он, раскинувшись на диване, — племянник выехал.

Безобидная фраза звучала загадочно и пугающе.

Между тем майор Половинкин и капитан Желтухин и думать забыли о существовании начальника лаборатории Красоткина Владимира Васильевича. Со всеми удобствами устроившись в черном джипе с тонированными стеклами, они катили в сторону специального секретного полигона под Котлуном.

Населенный пункт под таким названием значился исключительно на служебных картах, тогда как жители звали свой поселок иначе. Конечно, они догадывались, что местный полигон имеет военное назначение, но выяснить, что именно там происходит, никак не могли по причине полосы отчуждения двухкилометровой ширины.

Те, кто пытался пробраться в запретную зону, неизменно отлавливались и получали столь серьезное внушение, что потом не хотели даже смотреть в сторону полигона, а сердито сплевывали и отворачивались, хотя порой там происходили события прелюбопытные. Кто-то слышал выстрелы, кто-то — взрывы, а иные даже видели в небе странные вспышки и светящиеся летающие предметы, смахивающие на НЛО. «Оборону укрепляют», — шушукались местные жители и были правы. При всем миролюбивом характере своей внешней политики, Российская Федерация не забывала о том, что необходимо защищать свои рубежи от всех тех, кто мечтает захватить ее плодородные земли и природные ресурсы. Мощь евроазиатской державы росла как на дрожжах, и конца этому видно не было.

К такому выводу пришли оба офицера ФСБ, которые, как и все люди, любили потрепать языками в свободное время.

— Слышал анекдот о том, как наш президент европеоидам не только газовые, но и канализационные трубы перекрыл? — спросил Половинкин.

— Ага, — сказал Желтухин и засмеялся.

— А вообще-то ситуация невеселая, — заметил майор.

Покосившись на него, капитан насупился и поиграл желваками.

— Да, — согласился он. — Каждый год как предвоенный… И чего им неймется, западникам хреновым?

— Россия им как кость поперек горла.

— Помню, в газетах когда-то про волчий оскал американского империализма писали, — проворчал Желтухин. — Я думал — врут. А оно вон как вышло.

— Ничего-о, — протянул Половинкин. — Настанет время, мы им фитиль промеж ног вставим. — Он похлопал рукой по боковой крышке серебристого контейнера: — Да вот хотя бы тромоноловый.

И оба офицера одновременно улыбнулись своим мыслям, которые на данный момент были у них абсолютно одинаковые.

Двухэтажный особняк, стоящий у лесной опушки, казался нежилым. За запертыми воротами не наблюдалось никакого движения. Стояла такая тишина, что было слышно, как жужжат еще не вполне проснувшиеся пчелы, пьянеющие от напоенного ароматами воздуха.

Присмотревшись повинимательнее, можно было отметить некоторые странности, бросающиеся в глаза. Во дворе дома не было ни сараев, ни обычного хозяйственного хлама, ни даже уборной, хотя о канализации в этой глухомани мечтать не приходилось. Не тянулись к дому и электрические провода, что заставляло предположить, что здесь обитают какие-нибудь отшельники, не нуждающиеся в телевидении, Интернете и прочих благах цивилизации. Вернее, обитали, поскольку, как уже говорилось, возле дома не наблюдалось признаков человеческой жизни.

А подойдя поближе, любопытные обнаружили бы, что и само строение какое-то странное: с ничем не заделанными щелями, косой кладкой, едва-едва закрепленной кровлей… Словно сооружали дом тяп-ляп, для виду, не собираясь в нем жить.

Зрители удивились бы еще больше, если бы перевели взгляд на протянувшийся справа луг и увидели там две человеческие фигуры. Затянутые в серо-зеленый камуфляж, в масках и с укороченными автоматами в руках, они быстро ползли к дому, проделывая это столь скрытно и бесшумно, что птицы взлетали из травы не раньше, чем лазутчики приближались к ним почти вплотную.

Тот, что лидировал, поднял руку в перчатке и замер, пропуская напарника вперед. Пока напарник ужом полз к забору, первый мужчина занял положение для стрельбы лежа, как бы готовясь отстреливаться от несуществующего противника. Для него это была не игра.

Напарник в два счета перемахнул забор, бесшумно спрыгнул на утоптанную землю двора и метнулся к кирпичной стене. Рука в перчатке прилепила к ней какой-то бесформенный комок размером с теннисный шарик, после чего пятнистая фигура, не задерживаясь, покинула двор. Соединившись, напарники отползли метров на пятьдесят, втиснулись в канаву и пригнули головы. Тот, который побывал во дворе заброшенного дома, достал пульт, смахивающий на телевизионный.

— Что? Посмотрим? — спросил он.

— Боевичок, — хохотнул напарник. — Чтобы огня побольше.

— Сделаем, — пообещал первый.

Его палец утопил большую красную кнопку на пульте. В тот же миг там, где стоял дом, образовался гигантский огненный шар и лопнул с таким оглушительным грохотом, что подрывников вжало в землю.

— Ух ты, — восхитился второй, когда поднял голову.

От особняка и забора осталась одна бесформенная дымящаяся груда. Их возвели наспех, не особенно придавая значение внешнему виду, но все же кирпичи скреплялись настоящим цементным раствором, а ограда была сложена из толстых железобетонных плит. И вот теперь все это рухнуло и рассыпалось, как карточный домик.

Мужчины встали, чтобы лучше видеть.

— Ну и взрывчатка, — сказал первый. — Сама с гулькин нос, а моща-то, моща!

— Ни тебе фугасов, ни тебе гильз, — поддакнул второй. — Знатная штука. С нею можно запросто Нью-Йорк за день разнести.

— На кой нам Нью-Йорк сдался?

— Ну, если полезут.

— Не полезут. — Первый шумно втянул носом воздух и сплюнул, попытавшись попасть в шмеля, кружащегося над полевым цветком. — Покуда у нас такие штуковины имеются, ни одна тварь к нам не сунется…

Иными словами, но примерно то же самое думали командиры двух подрывников, наблюдавшие за происходящим сквозь окуляры сверхмощных биноклей и телескопических труб. Испытание прошло более чем успешно. Не скрывая удовольствия, седовласый генерал поманил к себе порученца. Так великолепно проявившему себя тромонолу предстояло долгое путешествие в Челябинск, где его надлежало усовершенствовать, испытать в более сложных условиях и передать специалистам для запуска в производство.

По долгу службы генерал был прекрасно осведомлен о всех взрывчатых веществах, применяющихся на планете. Но тромонол, это детище взрывотехники и современнейших нанотехнологий, превосходил все известное до сих пор человечеству.

Эпоха пороха, гексогена и пластида постепенно уходила в прошлое. Ученые военных ведомств лихорадочно изобретали все новые и новые взрывчатые вещества. С каждым годом уменьшалась их масса и повышалась поражающая сила. Ракеты и бомбы становились легче, летели быстрее и дальше, обладая при этом поистине убийственным эффектом.

По мнению генерала, у тромонола было великое будущее. Он не вызывал трудностей при хранении, легко транспортировался, не мог быть обнаружен с помощью служебных собак и, главное, стоил достаточно дешево, чтобы не нагружать и без того перегруженный военный бюджет России.

Щепоткой новой взрывчатки можно было разнести в клочья грузовой автомобиль, а двести граммов тромонола не оставили камня на камне от специально возведенного для испытаний особняка. Выявить присутствие этого дьявольского вещества не получалось даже посредством спектрометрии, потому что оно попросту испарялось до последней молекулы.

— Пентагон теперь попляшет, — пробормотал генерал, оглаживая ладонью свежевыбритые, наодеколоненные щеки.

— Простите? — подал голос порученец.

Генерал уставился на него непонимающим взглядом, потом суровые морщины на его челе разгладились.

— Пусть готовят вагон и группу сопровождения, — сказал он. — И чтобы ни одна живая душа…

Не договорив, он сжал кулак и потряс им перед носом младшего офицера.

Козырнув, тот побежал выполнять поручение.

Глава вторая

В путь!

Воскресенье, 12 мая

Казанский вокзал в Москве, как всегда, был шумен и многолюден. Величественный, как средневековая крепость, он работал на пределе возможностей. Прибывали и убывали поезда, сновали туда-сюда пассажиры и провожающие, безостановочно звучали объявления, заставляющие толпы людей устремляться в разных направлениях.

В 15.00 пригласили на посадку тех, кто собирался отправиться в далекий город Челябинск. Поезд подали на четвертый путь. Возле синих вагонов стояли проводники, которые проверяли билеты и давали лаконичные справки суетливым пассажиром.

Внимательный наблюдатель заметил бы, что последний — четырнадцатый — вагон почему-то не пользуется популярностью. Туда вошли, один за другим, восемь крепких мужчин с большими спортивными сумками, и дверь за ними моментально захлопнулась. Ни проводника, ни проводницы. И ни одной скучающей физиономии за мутным окном. Как будто вошедшие в вагон вдруг испарились.

Но все восемь были живы-здоровы и, надо сказать, неплохо себя чувствовали.

Во-первых, они были полными хозяевами в вагоне, замаскированном под обычный, но имеющем внутри лишь пять, а не стандартных восемь пассажирских купе. Во-вторых, каждый из них чувствовал себя в полной безопасности за бронированными окнами и дверями, снабженными специальными замками. В-третьих, поездка обещала быть долгой и приятной, без всяких происшествий и форс-мажоров, поскольку проводилась в обстановке полной секретности, так что никаких чрезвычайных происшествий и неожиданностей ожидать не приходилось.

— Ох и высплюсь же я, — мечтательно проговорил Глеб Галкин, потягиваясь при этом несколько жеманно, в полном несоответствии со своей внешностью грозного викинга. — Почти сорок три часа в пути. Это если без опозданий.

Георгий Николаевич Белоусов посмотрел на него с нескрываемым неодобрением.

— Я тебе высплюсь! — прикрикнул он. — Мы тут не на прогулке, парень.

Эти двое являлись штатными охранниками службы безопасности того самого научно-исследовательского института, где изготовили опытные образцы тромонола. Теперь им предстояло сопровождать серебристый контейнер в пути, отвечая за него головой. Белоусов, назначенный начальником конвоя, не собирался давать никаких поблажек своему подчиненному.

Вооруженные одинаковыми пистолетами Макарова, конвоиры занимали четвертое купе. Раскладывая вещи и стеля постели, они постоянно задевали друг друга, поскольку являлись мужчинами крупными и довольно неуклюжими.

Галкину минувшей зимой перевалило за тридцать, у него было волевое лицо, светло-серые глаза и нос картошкой, что несколько портило его мужественный облик. Свои вьющиеся светлые волосы он стриг под полубокс, оставляя небольшой задорный чубчик на гладком лбу, лишенном всяческих признаков не то что нынешних, но и будущих морщин. Рубашку цвета хаки, облегающую рельефную мускулатуру, он заправлял в джинсы, а джинсы подтягивал так высоко, что можно было разглядеть очертания его сдавленных гениталий и выставленные напоказ носки канареечного цвета.

Белоусов предпочитал одежду мешковатую, темную, без затей. Был он мужчиной кряжистым, обстоятельным, степенным. Никаких усов, вопреки фамилии, он не носил, к напарнику относился с большим предубеждением, а к заданию — со всей ответственностью старого служаки, готовящегося к уходу на пенсию.

Галкин считал его занудой и втайне мечтал о том счастливом дне, когда сам станет начальником службы охраны.

— Чего ты так разволновался, Георгий Николаевич? — скривился он, запихивая подушку в слишком тесную наволочку. — Мы ж тут не одни. Аж ввосьмером вместе с группой сопровождения. Боевая единица.

— У них свои обязанности, а у нас свои, — назидательно изрек Белоусов и уселся на аккуратно заправленную постель, положив жилистые руки поверх квадратного вагонного столика. — Спать будем по очереди, из купе выходить только по крайней необходимости.

— Это когда в сортир приспичит? — уточнил Галкин.

— Ну не в вагон-ресторан же? — буркнул Белоусов.

— Туда пусть лохи бегают. У меня с собой полный продуктовый арсенал.

— И пиво захватил?

— А то!

— Иди вылей, — распорядился Белоусов, уставившись на свои сжатые кулаки.

— Ты что, Николаич? — возмутился Галкин.

— Не Николаич, а Георгий Николаевич. Ступай. Я третий раз повторять не стану.

— А если я не послушаюсь? — с вызовом произнес Глеб.

Белоусов по-прежнему глядел не на него, а на свои руки.

— Пожалеешь, — коротко произнес он.

— В смысле, в морду получу? Так я отвечу. — Галкин выпрямился во весь рост и воинственно подтянул джинсы еще выше.

Георгий Николаевич покосился на его промежность, потом поднял взгляд.

— Если бы я тебе в морду зарядил, — веско произнес он, — то ты бы на койке отдыхал до самого Челябинска. Нет, парень, никакого рукоприкладства. Просто выставлю тебя из вагона, а там пусть с тобой руководство разбирается.

— Так пиво же, не водка! — упирался Белоусов, хотя уже было видно, что он сдается.

— Я слышал, что пиво. А ты меня слышал? Иди вылей.

Достав из сумки коричневую двухлитровую бутыль, Галкин насупился и направился к выходу.

— Погоди, — остановил его Белоусов.

— Чего? — В глазах парня засветилась надежда.

— Вторую прихвати.

— Ну ты даешь! Какую вторую?

— Ту, что рядом с первой, — невозмутимо сказал Белоусов.

Хмыкнув, Галкин извлек из сумки вторую двухлитровую бутылку пива.

— Как узнал? — поинтересовался он.

— Догадался. — Белоусов пожал плечами: — Такому лосю разве ж двух литров хватит?

Галкин ухмыльнулся, а потом нахмурился.

— Гад ты все-таки, Георгий Николаевич, — сказал он.

— Гад, — согласился Белоусов. — Еще какой. Но исключительно по долгу службы, а не из вредности. Так что ступай, парень, ступай.

Он указал на дверь.

За окнами как раз объявили отправление скорого поезда Москва — Челябинск. Состав дернулся и поплыл вдоль перрона, на котором столпились провожающие.

— Туалет, наверное, еще закрыт, — предположил Галкин, перетаптываясь в коридоре.

Видимо, он еще надеялся на то, что суровый начальник смягчится, но чуда не произошло.

— У нас открыт, — заверил Белоусов. — Полная автономия.

Испустив еще один тягостный вздох, Галкин зашагал в сторону заднего тамбура. Там находился второй пост охранения, за который отвечали двое бойцов группы сопровождения — Валера Беляев и Ваня Юдин. Галкин рассчитывал проскользнуть незамеченным, но Юдин, как назло, торчал в тесном закутке возле туалета, поправляя ремень укороченного автомата Калашникова, болтающегося у него на плече. Из тамбура явственно тянуло сигаретным дымом, его товарищ стоял там и курил.

— Пивка для рывка? — пошутил он, увидев Галкина с двумя внушительными бутылками в руках.

— Прокисло, — сказал Глеб, которому совсем не улыбалось объяснять, что с ним обошлись, как с каким-то салагой.

— Быть того не может, — авторитетно заявил Юдин. — Оно же пастеризованное.

— Говорят тебе, скисло.

Галкин хотел уже протиснуться в туалет, когда его осенила блестящая, как ему показалась, идея.

— Слушай, — сказал он, — а ведь и правда!

— Ты о чем? — насторожился Юдин.

— О пиве. Не могло оно скиснуть. Забирай. С тебя четыре сотни.

— «Мушкетерское»? — Юдин взглянул на этикетку. — Не-а. Оно по восемьдесят.

— Бери за двести пятьдесят, — решил Галкин. — За оба баллона.

— Не-а.

— Что ты заладил, «не» да «не».

— Беляев, — Юдин ткнул пальцем в сторону тамбура. — Заложит.

— А ты тихонечко, — посоветовал Галкин, решивший во что бы то ни стало возместить хоть часть затрат. — Он не учует.

— Валерка? У него нюх, как у собаки. — Юдин с печальным видом покачал головой и перевесил свой АК-74У на другое плечо. — Сам пей свою кислятину.

— Почему кислятину? — возмутился Галкин. — Нормальное пиво.

— А кто мне минуту назад втирал, что оно прокисло?

— Да это я просто так. Пошутил.

Юдин хотел возразить, но не успел. Дверь тамбура распахнулась, и оттуда выглянул Валерий Беляев.

— Вы чего это тут? — поинтересовался он, подозрительно косясь на емкости в руках Галкина.

— Говорим, — ответил тот. — А что, нельзя?

— Если языком болтать попусту, то нет, — отрезал Беляев, здоровенный детина с длиннющими руками, автомат на плече которого казался игрушечным. — Тут пост, а не пивная.

— Глеб мерами безопасности интересуется, — нашелся оробевший Юдин.

— Ну спрашивай, — разрешил Беляев. — Что тебя беспокоит?

Почесав затылок, Галкин высказался в том смысле, что беспокоит его вентиляционная система вагона.

— А то будет как в том фильме французском, — пояснил он, — где охрану газом траванули. Шланг в дырку просунули, и пш-шт-тт…

Беляев снисходительно усмехнулся.

— Тут никаких «пшт» быть не может, — сказал он. — Исключено. В вагоне отдельная фильтро-вентиляционная установка функционирует, воздух очищает. Ну, по типу армейской, с сигнализацией отключения или повреждения. Если что, на пульте сразу красная лампочка загорится.

— Тогда я спокоен, — заявил Галкин, сделав серьезную мину.

— А вот я — нет, — сказал Беляев.

— Это почему?

— Потому что спиртное распивать на работе запрещено.

— Не спиртное, а слабоалкогольное, — буркнул Галкин. — И потом, никто не распивает.

— Чего же ты с этими бутылями по вагону носишься, как дурень со ступой?

— У напарника конфисковал.

— Ну? — изумился Беляев.

— Вот тебе и «ну», — сердито произнес Галкин. — Николаич пивка для рывка предложил, а я ему: «Не положено».

— Молодец.

— Сам знаю. Ну-ка…

Потеснив недоумевающего Юдина, Галкин протиснулся в туалет, отвинтил крышку и принялся лить пиво в унитаз. Выражение его лица было страдальческим, но решительным. Как будто он себе собственноручно зуб рвал. Или пулю удалял, полученную во время героической обороны.

В переднем тамбуре, расположенном в противоположном конце вагона, разговор шел не о напитках и не о вентиляционной установке. Там была выбрана тема более увлекательная. Обсуждали ее двое — Антон Новиков и Виктор Титов, вооруженные такими же укороченными «калашами», как те, что находились у Юдина и Беляева.

С первого взгляда Новиков был писаным красавцем — густые черные брови вразлет, тонкий нос с горбинкой, яркие, вечно влажноватые губы. Портили его плохие зубы, тем более что некоторые из них вообще отсутствовали, вынуждая его строить из себя неулыбчивого, немногословного парня. Отчаянно смелый, просто-таки бесшабашный в бою, он до чертиков боялся дантистов, а потому предпочитал лечить зубы сам, то полоская рот какими-то экзотическими настойками, то втирая в десны еще более экзотические мази. Все это помогало мало, а скорее всего и вовсе не помогало.

Общаясь с девушками, Новиков старался не улыбаться и цедил слова так, что казался парнем угрюмым, хотя натура у него была жизнерадостная, живая. Раскрывался он лишь в компании боевых друзей, знавших его как облупленного. От них ему скрывать было нечего, да и незачем.

— Вот захожу я в кухню, а она такая стоит… — Новиков изобразил руками нечто вроде фигурной вазы. — Просвечивается вся на солнце в халатике своем беленьком.

— А под ним? — взволнованно спросил Титов, кряжистый, мохнатый коротышка, у которого волосы росли повсюду, да так густо, что он смахивал на небольшого кривоногого медведя, обряженного для потехи в военную форму.

— А под ним известно что, — усмехнулся Новиков.

— Ничего?

— Почему ничего… Трусы, лифчик, все как полагается. Но халатик-то просвечивается.

— Это хорошо. — Титов сглотнул слюну. — А то моя вон напялит какую-то хламиду байковую и шляется в ней по дому днем и ночью. Я ей: «Дай хоть тебя рассмотреть, Люсь». А она: «Себя рассматривай. В зеркале». А чего я там не видел?

— Ну, зрелище, наверное, выдающееся, — засмеялся Новиков, выставляя на обозрение подводившие его зубы. — Есть на Волге утес, диким мохом оброс.

— Сам ты утес, — надулся Титов. — Щас двину в пятак, чтоб знал.

— Это же песня такая, чудак-человек. — Новиков приобнял товарища. — Народная. Батя любил петь, как выпьет.

— А эта твоя… как ее?.. Она чего поет?

Таким образом бесхитростный Титов решил перевести беседу на более интересную ему тему. В принципе, Новиков не возражал.

— Аглая, — уточнил он. — Вот стоит она в своем розовом халатике…

— Ты говорил, в белом.

— Трусы белые. И лифчик. А халат — розовый.

— Да? — удивился Титов.

Не давая ему опомниться, Новиков продолжал:

— Подхожу я, значит, и, недолго думая, кладу ей руку вот сюда. — Он показал, с удовольствием заметив округлившиеся глаза благодарного слушателя. — Она: «Ох да ах, да как ты смеешь? Я не такая!» Но не вырывается. Просто смотрит на меня надменно.

— А ты?

— А я вторую руку кладу сюда. — Новиков прикоснулся к бронежилету Титова. — И говорю: «Могу, конечно, убрать». — «Убери», — отвечает. «Какую, — спрашиваю, — левую или правую?»

Титов издал нечто напоминающее хрюканье:

— Ух… А она?

— Обе, говорит. Тогда я спрашиваю: «Ты этого действительно хочешь, Агата?»

— Аглая!

— Ну да, Аглая, — поправился Новиков. — «Ты этого действительно хочешь, Аглая?» Она: «Хочу». Глаза так и сверкают, ноздри раздуваются.

— У тебя?

— Зачем у меня? Я спокоен, я свое дело знаю, — сказал Новиков. — Я ей новый вопрос: «Очень, — спрашиваю, — хочешь?» — «Очень, — отвечает, — хочу». Тут я, не будь дурак, и говорю: «И я тоже очень хочу, Аглая. Не дадим же друг другу сгореть от страсти».

— Круто, — оценил Титов. — И что Аглая? Не отдалась?

— Как раз очень даже отдалась, — ухмыляясь, Новиков многозначительно подмигнул. — Усадил я ее, и поехали-поехали за спелыми орехами.

— Круто, — повторил Титов. — Куплю, наверное, Люське своей халат новый. Прозрачный, как у твоей. — На его лбу прорезались морщины. — Так белый или розовый?

— Не помню, — отмахнулся Новиков, давая понять, что ему дела нет до столь малозначительной детали. — Агата с тех пор вообще без ничего при мне ходила.

— Аглая, — напомнил внимательный Титов.

— Аглая в прошлом, Витек. Я теперь с Агатой живу.

— Значит, она тоже?

— Что — тоже?

— Голая ходит?

— А чего ж ей не ходить? — Новиков скорчил самодовольную мину. — Я, видишь ли, скромниц не шибко уважаю. То им свет выключи, то они так не желают, то они сяк не могут.

— Во-во! — оживился Титов. — Я от Люськи вечно одно и то же слышу: не могу, не желаю. Познакомил бы ты меня с ними, Антоха.

— С кем — с ними? — опешил Новиков.

— Ну с этой Агатой своей… и с Аглаей. Мне уже тридцатник скоро, а я толком бабы голой не видел.

— Выбрось эту дурь из головы, Витек.

— Это почему?

— Женщины все одинаковые, и всё у них приблизительно одинаковое. — Голос Новикова звучал покровительственно. — Потерпи чуток, твоя Люська еще разойдется. Насмотришься еще.

— Скорей бы, — мечтательно протянул Титов, прижавшись взопревшим лбом к прохладному стеклу. — Жизнь-то у нас одна. Много успеть надо.

— Успеешь. Смотри на все по-философски.

— Я и смотрю по-философски. Но все-таки хотелось бы, чтобы поскорее.

Произнеся эти слова, Титов умолк, глядя за окно, где проносились бескрайние поля за редкими лесополосами. Изредка мелькали деревушки и крохотные полустанки с причудливыми названиями. Все это была часть огромной Родины всех, кто сопровождал сейчас взрывоопасный груз в серебристом контейнере. Одна на всех. И каждый любил ее по-своему.

В пятом купе, смежном с тем, где ехали Галкин и Белоусов, играли в шахматы офицеры Константин Ефремов и Дмитрий Самсонов. В подсумках у каждого хранились гранаты — по две Ф-1 и по три РГД-5 на каждого. Помимо автоматов Калашникова оба были вооружены пистолетами, подвешенными в кобурах так, как их носят спецназовцы: несколько ниже обычного.

Ефремов и Самсонов представляли собой подгруппу огневого прикрытия. Это были мужчины из той породы, о которых женщины говорят: за ними как за каменной стеной. Оба весили под девяносто, много ели, крепко спали и предпочитали любым словам действия. Правда, вынужденные сидеть в четырех стенах, они были вынуждены разговаривать, поскольку не знали, как еще убить время.

Собственно, беседу затеял Ефремов, плечистый мужчина с кривым ртом, ясными глазами и такой глубокой ямочкой на подбородке, что ее можно было принять за шрам от пулевого ранения. Его собеседник, Самсонов, имел круглое невыразительное лицо с вяло очерченными, бледными губами, почти сливающимися цветом с кожей. Редкую челку он старательно зачесывал на лоб, а потом смачивал и сдвигал расческой набок. У него были такие большие и сильные ладони, что, подвыпив, он на спор раздавливал граненые стаканы и сминал алюминиевые кружки.

Многословные рассуждения Ефремова о великом будущем России Самсонову импонировали, но понемногу начали надоедать — ведь какой резон талдычить одно и то же, когда речь идет о вещах совершенно очевидных, не подлежащих оспариванию.

— Жвачку будешь? — спросил он, чтобы прервать поток утомивших его разглагольствований.

— А? — захлопал глазами увлекшийся Ефремов.

— Жвачку будешь? — повторил Самсонов, протягивая на ладони распечатанную упаковку жевательной резинки.

— Нет.

Ефремов потер лоб, пытаясь вновь уловить потерянную нить рассуждений. Самсонов ему этого сделать не дал.

— Ну, на «нэт» и суда нэт, — произнес он с кавказским акцентом. — Помнишь такой анекдот?

— Помню. Из детства, когда еще СССР стоял.

— Раньше хороших анекдотов ходило мало, но я их все почему-то помню, — поделился впечатлениями Самсонов. — Теперь их в каждой газете печатают, а читать неохота. Не смешно. Почему?

— Не знаю, — равнодушно ответил Ефремов, скривив рот еще сильнее. — Лично мне анекдоты до одного места. — Он показал, до какого именно. — Сейчас не до них. Слыхал, америкосы новые санкции против нас вводят? За то, что мы Арктикой с ними делиться не хотим. — Он сокрушенно покачал головой: — И чего рыпаются, не пойму? Господь все на Земле поровну поделил: вот ваше, вот наше.

— Господь? Ты что, верующий?

— А то как же? Не умерла еще православная вера…

Самсонов почувствовал, что начинает заводиться.

— Православие? — желчно переспросил он. — Вера? Во что? В то, что нас мордуют от рождения до смерти за то, что, видите ли, Адам Еву прижал к древу? Ерунда какая-то. Индусы себе хоть переселение душ придумали.

— Ну и поезжай в Индию переселяться, — обиделся за православие Ефремов. — Чего ж ты в России торчишь?

— Здесь родина моя! — обиделся и Самсонов. — Живу я тут.

— А раз живешь тут, то не плюй в колодец.

— Я не в колодце живу, а на родине.

Вполне резонное заявление еще больше взвинтило Ефремова. Его возмущенное сопение перекрыло вагонный скрежет и перестук колес по рельсам. Сопел он долго, пока, наконец, нашелся с ответом.

— Вот что я тебе скажу, друг ситный, — начал он. — Верь во что хочешь, хоть в черта лысого, а православие не трогай. На нем все держится. — Ефремов повел рукой, имея в виду, конечно, не убогий интерьер купе, а все, что находилось снаружи: плодородные пашни, леса, реки, большие и малые города, а также всех тех, кто обитал в них, гордо называя себя россиянами. — И сейчас, когда НАТО у самых границ стоит, а Запад на богатства наши пялится, негоже о патриотизме забывать.

— Так я, по-твоему, не патриот? — вскипел Самсонов. — Что же я тогда тут делаю, с оружием в руках? Я Родину защищаю. Крым и рым прошел. Эх ты!..

Махнув рукой, он отвернулся. Его лицо покраснело, словно в него плеснули кипятком.

Ефремов понял, что перегнул палку. Его рука осторожно легла на плечо товарища. Тот сбросил ее резким движением, но Ефремов снова вернул руку на место.

— Извини, — сказал он. — Погорячился.

— Колодец какой-то приплел, — буркнул Самсонов, продолжая смотреть в сторону, хотя было видно, что он начинает смягчаться.

— Это все от голодухи, — решил Ефремов. — Перекусить надо.

— Сам перекусывай.

— Нет, брат, давай уж вместе. Хвались харчами. Чего там у тебя?

Оказалось, что Самсонов подошел к заготовке съестных припасов основательно. На стол легли вареные яйца, толстые колбасные бутерброды в целлофане, нарезанный сыр, упаковка ряженки и крупная редиска с обрезанными хвостиками.

Ефремов тоже не ударил лицом в грязь. Он присоединил к образовавшемуся натюрморту парниковые огурцы, мятый белый батон, золотистую ставриду горячего копчения и влажную, нежно-розовую ветчину.

Некоторое время друзья жевали молча, но постепенно снова разговорились, не обращая внимания на то, что реплики, доносящиеся из набитых ртов, звучали не слишком внятно. Говорили о большой политике, о неизбежной войне, о семейных неурядицах и просто о женщинах, без которых, разумеется, ни один, ни другой жизни себе не представлял.

Очистив яйцо, Самсонов целиком засунул его в рот, пожевал, вытер пальцы о замасленный краешек газеты и спросил:

— Как думаешь, без приключений доедем?

— Никогда наверняка не знаешь, — рассудительно сказал Ефремов. — Помнишь, как ученого из Приднестровья везли?

— Еще бы! — Качая головой, Самсонов откусил ломоть ветчины, намазанный горчицей. — Нас тогда чуть не положили.

— Но мы им дали жару, будь здоров.

— Не говори. Двоих наповал, одного колесами по асфальту размазали. Было дело.

— А ведь тоже начиналось все тихо-мирно, — сказал Ефремов, косорото приложившись к упаковке кефира. — А потом…

Он не договорил, не найдя нужных слов, но Самсонов его понял.

— Потом — да, бляха-муха, — согласился он, качая головой.

И боевые товарищи надолго умолкли, вспоминая тот бой — один из многих, выпавших на их долю.

За мутным, захватанным пальцами окном проносилась необъятная Россия, мирно дремлющая под охраной своих сыновей.

А шахматная партия так и осталась незавершенной.

Глава третья

Аки тати в нощи

Воскресенье, 12 мая

К вечеру тени удлинились, подул свежий ветерок, в шорохе листвы появилось что-то таинственное. Евсеев любил эту пору, когда можно было предаться размышлениям о бренном и вечном, отдавая предпочтение второму. Молодая, сочная трава вдоль дорожной обочины, на которой он стоял, еще не успела запылиться и радовала взор своей изумрудной зеленью.

«Хорошо, — подумал Евсеев, — хотя это не продлится долго. Как и наше существование на этой странной планете под названием Земля».

Мимо проносились разноцветные иномарки, но махать им рукой было, все равно что снаряды на лету останавливать, поэтому Евсеев не делал лишних телодвижений, голосуя лишь при появлении стареньких отечественных автомобилей. Избранная тактика себя оправдала. Не прошло и десяти минут, как у обочины притормозил зеленый «Москвич». Торговаться тоже долго не пришлось. Заслышав про три сотни, водитель сверкнул стальными зубами и воскликнул с лихостью потомственного извозчика:

— Э, да ладно, садись. Где наша не пропадала!

— Везде пропадала, — сказал Евсеев, устраиваясь на продавленном переднем сиденье.

Отсмеявшись, водитель разогнал «Москвич» до буквально потрясающей скорости семьдесят километров в час, откинулся на спинку кресла и представился Григорием.

— Семен, — откликнулся Евсеев, прикидывая, старше ли он Григория лет на пять или, наоборот, лет на пять моложе. — Мы, кажется, ровесники? — вежливо поинтересовался он.

— Если тебе сороковник, то да. Больше половины жизни псу под хвост.

Тут Евсеев обратил внимание на фотографию, украшающую треснувшее лобовое стекло. Это был снимок Есенина, но не тот классический портрет с трубкой, столь популярный в народе. Руководствуясь какими-то непонятными мотивами, Григорий остановил выбор на увеличенной фотографии мертвого поэта. Из-за рассыпавшихся кудрей и страдальческого излома бровей Есенин походил на обиженного мальчика, уснувшего в слезах. Приоткрытые губы еще таили звук последнего горестного вздоха.

Евсеев посмотрел на фотографию и поспешил отвести взгляд.

— Не боись, — воскликнул Григорий, по-своему понявший порывистое движение попутчика. — Это же Сергей Есенин.

— А почему мертвый? — спросил Евсеев.

— Какому ж ему быть, после того как его убили? — резонно ответил Григорий, лаская обеими руками обмотанную изоляционной лентой баранку. — Откуда родом?

— Не знаю, не помню.

— Где родился, не помнишь?

— В одном селе, — заулыбался Евсеев, — может, в Калуге, а может, в Рязани…

— Из психушки сбежал? — вторично насторожился Григорий.

— Это я Есенина цитирую.

— Таких стихов не знаю, в фильме их не было. Зато вот: «…хулиган я, хулиган, от стихов и сыт и пьян…» А? Как сказано?

— Не совсем точно.

Евсеев кашлянул, готовясь поправить Григория, но тот его опередил:

— Быть того не может. Они перевирать не станут.

— Кто «они»?

— Безуховы… или как их там? Тьфу, дьявол, фамилия из головы вылетела. — Григорий раздраженно ударил кулаком по баранке. — Папаша и сын с невесткой. Они мировой сериал про Серегу отсняли лет десять назад. Я как посмотрел, так сразу понял: наши люди, великорусские.

— И все-таки почему фотография мертвого Есенина? — повторил вопрос Евсеев.

— Это фото в каждой серии показывали, — пояснил Григорий. — Оно как напоминание.

— О чем?

— О чекистах-инородцах, что Россию-матушку кровью залили. Иуда Троцкий и компания. Вот змеи подколодные! Годами вокруг Есенина увивались, своего часа ждали, чтобы ужалить. Цирлихи-манирлихи всякие. Заманили в «Англетер», тю-тю-тю, ля-ля-ля, а сами удавку на шею и канделябром! Сергей как чувствовал, когда писал, что, мол, в этой жизни умирать не просто, но и жить, поверь мне, нелегко. — Григорий понизил голос: — Черный человек знаешь кем был взаправду? Сталиным. А Сталин кто был по паспорту? Грузин. Джу-га-шви-ли. Нас всех, русских, гнобят кому не лень.

— А мы? — спросил Евсеев.

— А мы — вот, — Григорий кивнул на фотографию. — Не тоскуем, не грустим, не плачем. Или как там у Высоцкого? У обрыва, возле пропасти, по самому по краю!

Евсеев привалился к дверце.

— Я подремлю, ладно?

— Вот так и страну продремали, — с укором произнес Григорий. — Спасибо, остались еще люди вроде Безуховых. Актера, который Есенина играл, знаешь как зовут? Между прочим, тоже Сергеем. Эх, пейте водку в юности, бейте в глаз без промаха!

Евсеев притворился, что клюет носом, а потом и впрямь заснул и очнулся лишь в сумерках, когда Григорий требовательно потряс его за плечо.

— Тебя где высадить? — спросил он мрачно, явно недовольный тем, что попутчик не пожелал поддерживать беседу о поэзии.

— Мне станция нужна, — хрипло сказал Евсеев, незаметно косясь на «молнию» своей сумки, пристроенной на коленях.

— Две сотни добавишь? А то мне крюк делать.

— Делай. Я заплачу.

— Деньги вперед, — потребовал Григорий. — И никаких гвоздей.

Последняя фраза могла означать, что он знаком не только с творчеством Есенина, но и Маяковского, однако проверять свою догадку Евсеев не стал. Он молча заплатил, молча закрыл глаза, а когда открыл их вновь, то находился уже в месте назначения.

Железнодорожная станция «Мирная» вполне соответствовала своему названию. Здесь почти всегда царила тишь, за исключением тех дней, когда на станции куролесили местные дебоширы и выпивохи. К счастью, это случалось нечасто, так как доходы не позволяли им пьянствовать регулярно.

В ту ночь, когда здесь появился Евсеев, на перроне было пусто, если не считать кудлатой дворняги, облепленной репьями, какой-то собирательницы бутылок неопределенного возраста да относительно чистого бомжа, прикорнувшего на скамейке.

«Это хорошо, — подумал Евсеев. — В компании, оно безопаснее будет».

Обладатель «Москвича», высадивший его в десяти минутах ходьбы от железнодорожной станции, теперь не сразу бы признал в нем своего попутчика. Завернув по пути в полуразрушенное здание школы, Евсеев переоделся в вещи, извлеченные из сумки, а саму сумку надежно припрятал за штабелями парт. Теперь он выглядел как заправский бродяга из российской глубинки: стоптанные кроссовки, растянутые спортивные штаны и рябой пиджак без пуговиц, наброшенный поверх футболки.

В таком наряде Евсеев не привлекал к себе любопытных взглядов, к чему, собственно, и стремился. Из правого кармана его пиджака торчало горлышко водочной бутылки, а из левого — надкушенная булка. В зубах он сжимал чадящую сигарету без фильтра.

Прогулявшись по перрону, Евсеев заглянул в здание вокзальчика, где лишний раз удостоверился, что поезд Москва — Челябинск остановится здесь через час двадцать. Стоянка должна была продлиться ровно две минуты, но Евсеева это не смущало. Времени было более чем достаточно. Правда, потом предстояло ночное путешествие домой, но за работу Евсееву заплатили достаточно, чтобы мириться с мелкими неудобствами.

Еще разок пройдясь вдоль железнодорожных путей и не обнаружив ничего и никого подозрительного, Евсеев опустился на скамейку, предварительно сбросив оттуда ноги спящего бомжа.

— Ты чего? — хрипло запротестовал тот.

— Выпить хочешь?

Подобный вопрос, заданный гражданину мужского пола, редко влечет за собой ответ отрицательный, и данный случай не стал исключением.

— Хочу, — решительно кивнул бомж, еще не совсем протрезвевший после предыдущей дозы. — Только башлей нет.

— Угощаю, — великодушно сказал Евсеев. — Тащи посуду.

Сорвавшись с места, бомж буквально испарился, а когда материализовался вновь, в руке его были два пластиковых стаканчика.

— Праздник какой? — поинтересовался он, жадно следя за распределением первой порции.

— День рождения, — соврал Евсеев.

— Твой?

— Да хотя бы Бонтемпелли.

— Это кто ж такой? — подивился бомж, любуясь бесцветной жидкостью на дне своей емкости.

— Итальянский писатель, драматург, музыкальный критик и композитор, — пояснил Евсеев, приобретший энциклопедические познания в результате многолетних разгадываний кроссвордов.

— О как!

— Да уж так.

— Тогда за него?

— Поехали, — по-гагарински сказал Евсеев и пригубил едко пахнущую водку.

— Странный ты, — сказал бомж, когда они познакомились и выпили еще по одной.

— Что ж во мне странного?

Евсеев улыбался, а сам на всякий случай примеривался, куда бы лучше ударить, если что пойдет не так.

— Если по одежке судить, то вроде бичуешь, — продолжал рассуждать бомж, медленно жуя кусок булки, выделенной ему для закуски.

— А если не по одежке?

— Тогда на военного похож.

Евсеев рассмеялся, хотя глаза его оставались холодными и изучающими.

— Что ж во мне от военного?

— Выправка. — Бомж принялся загибать свои сизые пальцы с обкусанными ногтями. — Взгляд. Голос. Да много чего.

Евсееву вдруг вспомнился отец, провожавший его в армию. Будучи районным военным комиссаром, он мог бы запросто отмазать сына, но не захотел. Не отдал его и в военное училище.

«Ты должен начать с самого низа, — твердил он. — Рядовым».

«Я не хочу в армию», — отвечал юный Евсеев.

«И ты должен быть готов, — рассуждал отец, пропуская возражения мимо ушей. — Я хочу рассказать о том, что тебя ждет, чтобы ты потом не удивлялся. Там будут над тобой издеваться. Практически все, кроме твоих одногодков и тех, кто придет по призыву позже. Издевательства будут продолжаться, пока ты не потеряешь остатки самоуважения, прежние привычки и нынешние правила приличия. Тебя заставят спать, жрать и… — он поколебался, подыскивая подходящее слово, — и испражняться вместе со множеством других солдат. Вы все будете делать скопом. Вас оденут так, что вы перестанете отличаться друг от друга. Ты сольешься с общей массой, потеряешь всяческую индивидуальность».

«Нет, — возражал Евсеев. — Не потеряю».

Это вызывало у отца лишь усмешку:

«Обязательно потеряешь, сынок. Ты станешь не только говорить и поступать, как другие, но и думать, как они. Тебя не сержант заставит, не комроты. Инстинкт самосохранения».

«А если я не захочу?»

Отец кивнул:

«Никто не хочет. Некоторые даже находят в себе силы и мужество противопоставлять себя стаду».

«И что тогда?»

«Тогда весь огромный армейский механизм принимается последовательно и беспощадно уничтожать непокорного, осмелившегося заявить, что он — личность. На таких давят физически и морально. А тот, кто и тогда не покорится, будет вышвырнут ко всем чертям, не сломленный, но искалеченный».

Страшная правда, кроющаяся в отцовских словах, всегда пугала Евсеева.

«Но зачем, отец?»

«Инстинкт самосохранения, сын. Но не индивидуальный, а групповой. Столь мощная организация, как армия, не может позволить себе болеть. Ведь неподчинение сродни болезнетворному микробу. Прозевал, и вот уже целая эпидемия бушует».

«Так что же делать?» — спросил однажды Евсеев, подавленный и растерянный.

«Подчиниться, — сказал отец. — На время усмирив свое эго. И тогда — конечно, не сразу, а постепенно, — ты обнаружишь, что этот механизм подчинен неумолимой логике и по-своему прекрасен. — Он поманил сына, чтобы тот наклонился к нему. — Слушай меня внимательно, потому что я знаю, о чем говорю. Есть мужчины, которые, попав на солдатскую службу, поднимают лапки и теряют лицо. Правда, такие и до армии были ни рыба ни мясо».

«Я не такой».

«Пожалуй. Значит, ты способен погрузиться в общее болото, а потом возродиться вновь. Опустившись на дно, ты вознесешься выше, чем можешь себе представить. Чины, звания и власть, власть, все больше власти. Поверь мне, военная служба — путь настоящего мужчины».

«А если… — Евсеев нарочито зевнул, делая вид, что поддерживает разговор лишь из вежливости. — А если кто-то согласен воевать, но терпеть не может муштры и стадо? Как ему себя проявить?»

«Таким в вооруженных силах не место, — отмахнулся отец. — Такие обычно становятся псами войны».

«Псами войны?»

«Звучит красиво, — промелькнуло в мозгу Евсеева-младшего. — Мне нравится». Он снова зевнул.

«Еще их называют солдатами удачи», — сказал отец.

«Наемники, так?»

«Совершенно верно. Они убивают не за идею, не за родину, не во имя воинского долга. За деньги. Продажный народ».

«И много им платят?» — поинтересовался Евсеев с деланным равнодушием.

«Много, — ответил отец. — Но век их недолог. Редко кто доживает до сорока».

«А я доживу, — решил Евсеев. — Нужно просто вовремя уйти. Заработать денег и открыть свой бизнес».

С того дня он посвятил свою жизнь этой цели и месяц спустя уже лежал в засаде в Приднестровском лимане и с автоматом в руках. Он стал солдатом, хотя не прослужил в армии ни дня. Его жизнь была полна приключений, но не тех, о которых хотелось вспоминать или рассказывать в кругу друзей, тем более что и друзей у Евсеева не было. Он превратился в волка-одиночку, рыскающего по территории бывшего СССР с целью урвать свой кусок, и этот кусок всегда был кровавым, и заработанные деньги тоже были кровавые, и сны… и впечатления… и мальчики кровавые в глазах.

Скопить капиталец не удалось, потому что все накопленное спускалось в кабаках и борделях за один месяц отдыха, после которого приходилось вновь отправляться на войну. В сорок лет Евсеев понял, что если не остановится сам, то остановят его — пули, гранатные осколки, остро заточенные ножи, которыми так просто резать людей и скотину. Он безуспешно перепробовал несколько мирных профессий, не преуспел ни в одной и решил уже доставать свой арсенал из тайника, когда его нашли люди, говорящие по-русски с акцентом и расплачивающиеся иностранной валютой.

Евсееву предложили работу, и он на нее согласился, сделавшись полушпионом, полудиверсантом, в зависимости от обстоятельств. На сей раз обстоятельства сложились так, что он должен был произвести разведку и сообщить о своих наблюдениях кому следует. Дельце не казалось сложным до того, как небритый, вонючий бомж опознал в Евсееве военного. Не в его правилах было оставлять следы. Ведь он, несмотря на новых хозяев и смену деятельности, по-прежнему оставался волком-одиночкой, всю жизнь уходящим от погони.

Не повезло Евсееву в этой жизни. Распивающему с ним водку бомжу не повезло еще больше.

Бутылка опустела за пять минут до прихода поезда Москва — Челябинск. Почти всю водку вылакал вокзальный ханыга, а Евсеев делал маленькие глотки — для виду и для запаху. Он полагал, что это у него получается незаметно, но глазастый собутыльник и здесь проявил наблюдательность.

— Чего не пьешь? — спросил он.

Язык у него слегка заплетался, что, увы, никак не сказывалось на умственной деятельности.

— Завязать собрался, — ответил Евсеев.

— Да ты и не начинал никогда.

— Ты откуда знаешь?

— Вижу.

— И что ты видишь?

— Белки глаз у тебя чистые, это раз, — заговорил бомж, опять принявшись загибать свои грязные пальцы. — На лице под кожей прожилок нет, ни на щеках, ни на носу, два. Ну и последнее…

— Что? — поторопил Евсеев, вглядываясь в ночную даль, где возникли огоньки, свидетельствующие о приближении локомотива.

— Не уважаешь ты водочку.

— Да ну?

— Не уважа-аешь, — протянул бомж, пьяно хихикая. — Морщишься, кривишься, передергиваешься. Мы, люди пьющие, глотаем ее, как воду, как лекарство. Ты не из наших.

Евсеев посмотрел ему в глаза:

— Может, шпион?

— Может, и шпион, откуда я знаю. — Внезапно протрезвевший бомж заерзал на скамейке и попытался встать. — Только мне до тебя и дела нет, — лопотал он, озираясь по сторонам. — Угостил, и ладно. А теперь мне пора.

Рука Евсеева не позволила ему оторваться от скамейки. Бомж еще раз дернулся и затих, как голубь в когтях кошки, который уже почти смирился со своей участью и хочет лишь, чтобы все закончилось быстро и без лишних мучений.

— Сиди спокойно, — велел Евсеев. — Я тебе сейчас правду скажу.

— Не нужна мне правда твоя, — тоскливо произнес бомж. — Отпусти, а?

— Не торопись. Успеешь.

В промежутке между этими двумя предложениями угадывалось еще одно, третье. Оно бы прозвучало как «на тот свет».

Бомж сник. Его физиономия побледнела под слоем многодневной грязи.

— Я шпион, — сказал Евсеев негромко. — Или разведчик. Смотря как, под каким углом на это посмотреть.

— Я понимаю, — кивнул бомж.

Его ноги в облезших туфлях подобрались, упираясь в растрескавшийся асфальт перрона. Не стоило большого труда понять, что он приготовился предпринять отчаянную попытку к бегству.

— Даже не думай, — сказал Евсеев, приставляя к паху собеседника длинную тонкую заточку, похожую на спицу, но сделанную из гораздо более прочного сплава.

Бомж шумно сглотнул, его кадык дернулся и замер. Он сидел совершенно неподвижно, и пот стекал по его лицу, оставляя грязные разводы. Между тем ночь была прохладной, как и положено майской ночи.

Не убирая заточку, Евсеев скользнул взглядом по перрону, на котором собралось человек семь-восемь, потом посмотрел на поезд, который был уже так близко, что слышался лязг его железных колес и сочленений. Люди тоже повернулись в сторону поезда, игнорируя двух неряшливых бродяг, устроившихся на дальней лавке. Евсеев мысленно поблагодарил себя за предусмотрительность, позволяющую ему оставаться фактически невидимкой, поскольку обычные граждане не жалуют бомжей вниманием.

— Видишь поезд? — спросил он.

— Да, — глухо ответил пленник.

— Тебя как звать?

— Тимохой. Тимофеем, значит…

— Достаточно будет Тимохи, — решил Евсеев. — На брудершафт мы с тобой не пили, но мне почему-то кажется, что ты не станешь возражать, если я стану обращаться к тебе запросто, по-свойски.

— Нет, — выдавил из себя бомж и скосил глаза на заточку, укол которой все сильнее ощущался между ног.

— Вот что, Тимоха, — сказал Евсеев, — я сегодня добрый, поэтому раскрою тебе один секрет. Государственной важности секрет, учти. Так что гордись, Тимоха.

— Может, не надо? — жалобно спросил бомж.

— Надо, Тимоха, надо. Нас с тобой интересует последний вагон, четырнадцатый по счету. Считай.

Евсеев показал подбородком на состав, постепенно замедляющий ход на станции «Мирная».

— Они пронумерованы, — подал голос Тимоха.

— А ты все равно считай. Так надежнее.

Состав остановился. Четырнадцатый вагон находился в каких-нибудь двадцати метрах от наблюдателей и был хорошо освещен фонарями.

— Нам повезло, — сказал Евсеев. — Согласен, Тимоха?

— Да, — ответил бомж, и в голосе его не прозвучало ни одной радостной нотки.

— В этом вагоне, который последний, — доверительно заговорил Евсеев, — везут одну очень важную вещь, которую необходимо перехватить по пути следования. Мне поручено выяснить, насколько хорошо этот вагон охраняется. Что скажешь по этому поводу?

— Не знаю. Никто не выходит, за окнами тоже никого…

— Однако же кто-то внутри есть. Видишь, свет за шторками в двух купе? А возле сортира кто-то курит — там красный огонек мелькает.

— Вижу, — сказал бомж, постепенно начавший свыкаться с наличием острого колющего предмета в непосредственной близости от своих половых органов.

— А теперь посмотри на крышу, — предложил Евсеев.

— Смотрю. И что?

— Дополнительная вентиляционная труба установлена. Это что значит?

— Что? — тупо спросил бомж.

— Это значит, что газовая атака невозможна. — Рассуждая, Евсеев медленно воткнул заточку по самую рукоять. — Почему?

— О-о… — простонал бомж, уставившись на свои темнеющие в промежности штаны.

Крикнуть он не мог из-за болевого шока. Проткнув его заточкой, убийца не вытаскивал ее, не отпускал, а двигал из стороны в сторону, ожидая, когда нервная система жертвы не выдержит мучительной пытки. Постороннему могло бы показаться, что мужчины занимаются чем-то непотребным, но никто на них не смотрел. Ни одна живая душа.

— Вот тебе и «о», — продолжал Евсеев. — Газовая атака невозможна, потому что газ будет выдавлен избыточным давлением внутри вагона.

Бомж снова застонал. Глаза его сделались совершенно белыми, по вяло отвисшему подбородку сбегала липкая слюна.

— Таким образом, атаковать вагон придется в лоб, без всяких военных хитростей, — заключил Евсеев, после чего потянул заточку на себя, а потом вогнал ее обратно… и снова… и снова…

Умирающий задергался, запрокинув голову так сильно, словно желал проследить, как будет возноситься к небесам его бессмертная душа. Это было забавно. Евсеева всегда смешила наивная вера в то, что после смерти будет еще что-то. Как будто Богу больше заняться нечем, как заботиться о жалких людишках, живущих пустой, никчемной жизнью и умирающих так внезапно, так нелепо, так некрасиво.

— Я бы на их месте воспользовался гранатометом, — сказал Евсеев, провожая взглядом тронувшийся с места поезд. — К счастью, меня там не будет. Мое дело — позвонить и предупредить, понял?

Бомж не ответил. Он сидел на месте, откинувшись назад и упершись в дощатый брус скамейки. Под его широко расставленными ногами собралась темная лужа.

— Ну, приятель, счастливо оставаться, — сказал Евсеев, вытирая пятерню о свитер покойника. — Шпиона из тебя не получилось, но ты не жалей. Паршивая это работенка, скажу я тебе.

Покойник не ответил. Не оглядываясь на него, Евсеев зашагал восвояси, доставая на ходу старенький мобильник, припрятанный во внутреннем кармане пиджака. Еще лет десять назад это могло бы привлечь к нему внимание, но теперь все свыклись с тем, что мобильной связью пользуются поголовно все, от несмышленых малышей до дряхлых стариков, от глав государств до последних отбросов общества.

— Вариант А отменяется, — сказал Евсеев в трубку. — Защита.

Сбросив вызов, он пошел дальше, насвистывая мелодию есенинского «Клена». Все-таки сегодняшний день не прошел бесследно, оставил о себе кое-какие воспоминания.

Получив сообщение лазутчика, Петр Сердюк — или Петро, как звали его близкие, — тоже присвистнул, но коротко и немелодично.

— Проблемы, командир? — спросил Беридзе с едва уловимым кавказским акцентом.

Они сидели в бордовом японском внедорожнике, стоящем на обочине безлюдного ночного шоссе. Беридзе, выполнявший роль водителя, то и дело оглаживал руль, но это был не признак нервозности, а многолетняя привычка, от которой он и не думал избавляться.

Это был статный грузин с седыми висками, делавшими его похожими на маститого артиста или оперного певца. Одевался он во все черное, предпочитая узкую одежду, подчеркивавшую его атлетическую фигуру.

Петро Сердюк носил неизменную трехдневную щетину, зато тщательно выбривал виски и мощный загривок. Он отлично говорил по-русски, хотя с детских лет терпеть не мог этот язык.

— Не любишь проблемы, Бочи? — спросил он.

— А кто их любит, командир? — удивился грузин.

— Да хотя бы я.

— Шутишь?

— Серьезно. — Сердюк с наслаждением потянулся. — Нам испытания Богом посылаются. Чтобы не скисали.

— Это правильно, — сказал Беридзе, хотя было заметно, что лично он обошелся бы без проблем и испытаний.

Скучный человек. Ограниченный. Сердюк нахмурился:

— Заводи тачку. Поезд на подходе. А я пока с Селезенкой свяжусь, нехай готовится семафор переключать. — Сердюк включил смартфон и вызвал Селезнева, отвечавшего в отряде за всякие компьютерные и электронные штучки. — Боевая готовность номер один, — сказал он. — Вы на месте?

— Со мной Комиссаров, Кястис и Кроха, — отрапортовал Селезнев. — У Кястиса прицел на гранатомете сбился, но он уже наладил. Комиссаров, как всегда, дрыхнет. Кроха саблю точит, на абордаж готовится.

В трубке послышалась возмущенная реплика Стефана Крохи, начисто лишенного чувства юмора, и Селезнев заржал. Конечно, никаких сабель у группы не было, а лишь автоматы Калашникова, ручные противотанковые гранатометы и даже легендарный «Узи», о котором написано гораздо больше добрых слов, чем он того заслуживает.

— Разговорчики! — прикрикнул Сердюк.

Он немало лет отдал службе в украинской национальной гвардии и имел хорошо поставленный командирский голос, заслышав который умник Селезнев по прозвищу Селезенка предпочел заткнуться.

— Действуем по плану Б, — продолжал Сердюк. — Помнишь, что от тебя требуется?

— Переключить семафор и остановить поезд, — отрапортовал Селезнев.

— Компьютер не подведет?

— Я не только семафор, я всеми железнодорожными стрелками манипулировать могу.

— Это лишнее. Остановишь поезд, и все. Но по сигналу, без самодеятельности. И подгадай, чтобы последний вагон оказался на уровне платформы.

— Попытаюсь.

— Ты не попытайся, ты сделай.

— Не первый год работаем, — откликнулся Селезнев.

— Главное, чтобы не последний, — отрезал Сердюк. — Кроха и Кястис нехай выдвигаются на огневой рубеж. Я скоро буду. Отбой.

Он выключил смартфон. Повинуясь его кивку, Беридзе включил зажигание.

— С богом, — буркнул Сердюк.

Грузин промолчал. Он полагал, что Господа лучше в темные делишки не впутывать. Он сам по себе, а они сами по себе. Так спокойнее.

Пассажиры скорого поезда Москва — Челябинск спали на своих полках — кто мирно, кто беспокойно, кто с надсадным храпом, кто тихо сопя в две дырочки. Пиво было выпито, харчи ополовинены, вода булькала в бутылках, пристроенных так, чтобы можно было нашарить в темноте. Под рукой также находились мобильники, чтобы, проснувшись, поинтересоваться временем, которое в вагонах течет, как обычно кажется, медленнее, чем снаружи.

А вот в последнем вагоне спали далеко не все. Глеб Галкин, например, бодрствовал, тупо глядя в щель между занавесками на редкие огоньки, мелькавшие за окном. Его напарник Белоусов дрых без задних ног, сунув под подушку табельный пистолет. Серебристый контейнер с тромонолом надежно покоился в багажном отделении под полкой, на которой он лежал. По большому счету, он не храпел, а лишь редко всхрапывал, как норовистый жеребец, ухваченный под уздцы. В такие моменты Галкин угрюмо косился на него и вспоминал о загубленном пиве.

За стенкой тоже отдыхал лишь один, а второй гонял «тетрис» на дисплее планшета. Это был Ефремов, ожесточенно крививший рот всякий раз, когда разноцветные геометрические фигурки грозили заполнить все игровое поле. Самсонов видел десятый сон. Лежал он на спине, закинув руки за голову. Бледные губы Самсонова были собраны трубочкой, как будто он намеревался свистнуть. Сползшая простыня одним углом лежала на полу, отмеченная отпечатком подошвы Ефремова.

В обоих тамбурах на противоположных концах четырнадцатого вагона дежурили маленький мохнатый Титов и здоровяк Беляев, едва не достававший макушкой до потолка. Первый то и дело дышал на стекло, чтобы рисовать на нем всякие закорючки. Сигареты у него закончились, чему он в глубине души был рад, хотя проникотиненный организм требовал своей дымной дозы.

А Беляев докуривал неизвестно какую сигарету по счету, морщась от горького привкуса во рту. Он думал о родителях, которые вот уже третий год подряд безрезультатно зазывали его погостить дома. Их было жаль, но всякий раз, когда Беляев звонил, чтобы предупредить о своем скором приезде, ему непременно что-то мешало. Так вышло и на этот раз. И сейчас чувство вины наполняло его душу горечью более сильной, чем никотиновая кислота. Беляеву было так паршиво, что хоть из поезда на ходу выпрыгивай, и он не подозревал, что очень скоро пожалеет о том, что не сделал этого, когда была возможность.

Его сменщик по караулу, простак Юдин, не думал ни о чем, а видел сон, в котором явился на собрание без штанов, породив в зале гомерический хохот. Ситуация была, прямо скажем, отчаянная; несчастный Юдин стонал и сучил ногами, мешая отдыхать Антону Новикову. Ворочаясь и прикрывая ухо то теплой подушкой, то локтем, Новиков думал, что если невеста в очередной раз откажет ему в близости, то он найдет другую, доступную и непривередливую. Вопреки своим рассказам, он не был избалован женским вниманием, а если уж совсем честно, то не пользовался популярностью у противоположного пола. Новиков как раз силился понять причину своих многочисленных фиаско, когда поезд начал замедлять ход, а потом и вовсе остановился.

Антон поднял голову, чтобы прочитать название станции, но вместо этого увидел одетого в черное человека, стоящего в пятнадцати метрах от вагона. Поза у человека была странная. Он прижимал к плечу какую-то длинную штуковину, склонив к ней голову в балаклаве.

«Что это? — спросил себя Новиков и тут же ответил на этот вопрос сам: — РПГ-7. Что? Не может быть!»

Могло и было. Из ствола вылетела граната и врезалась в оконное стекло вагона. Бронированное, оно было способно выдержать удар крупнокалиберной пули, но не свирепый огненный взрыв.

Стеклянные осколки вонзились в лицо Новикова, но боли он не почувствовал. Глаза ему выжгло, зубы вышибло, а черепную коробку разнесло так, что мозги расплескались по зеркальной двери. Он умер еще до того, как упал, не издав ни крика, ни стона.

Заорал ошалевший спросонья Юдин, уже предчувствуя близкую смерть, но еще не веря в ее неотвратимость.

— Не-е-ет! — орал он, лихорадочно ища автомат. — Не-е-ет!

Когда поезд, обманутый трюком Селезнева, остановился, Бочи Беридзе, Балодис Кястис, Анатолий Комиссаров и Стефан Кроха уже рассредоточились возле платформы держа оружие на изготовку. Что касается Сердюка, то он взял гранатомет, поскольку не решился доверить столь ответственную задачу кому-либо другому.

Все должно было пройти без сучка без задоринки. До сих пор удача сопутствовала боевикам. Ни одному из людей, оказавшихся на полустанке, уйти не удалось. Всех прикончили одиночными выстрелами, отличился лишь Кроха, не сумевший отказать себе в удовольствии выпустить две очереди из своего пижонского «Узи». Одной он срезал голосистую девку, попытавшуюся скрыться в кустах. Вторую потратил на ее хахаля, бросившегося выламывать штакетину из забора. Перебил ему ноги и только потом добил выстрелом в затылок.

— Ты без этих своих штучек-дрючек не можешь, — укорил Сердюк.

— А пусть не лезет! — огрызнулся Стефан.

Прозвучало это по-мальчишески. Словно речь шла о дворовой потасовке, а не стрельбе настоящими смертоносными пулями.

«Ах ты, пся крев, — подумал Сердюк. — Что-то сильно норовистый ты стал, Стефанчик. В ближайшее время придется с тебя спесь сбить, чтобы не возомнил о себе слишком много».

Но вслух он ничего не сказал. Распекать подчиненных перед боем — последнее дело. Их подбадривать надо, воодушевлять, чтобы чувствовали себя дружной командой, в которой один за всех, все за одного. И Сердюк воодушевлял, проявлял внимание, выказывал доверие. А теперь, широко расставив ноги, целился в синий железнодорожный вагон из гранатомета.

Он любил эту шестикилограммовую мужскую игрушку, без которой не обходится ни одна современная война. Незаменимая вещь. По прямой бьет на четыреста метров, причем специальные гранаты взрываются от удара, а не как ручные, срабатывающие через 3–4 секунды после снятия чеки.

Затаив дыхание, Сердюк нажал левой рукой на спусковой крючок гранатомета. Хлопнул детонатор, фыркнувшая в воздухе граната врезалась в выбранное окно и взорвалась, разбив стекло вдребезги.

— Просыпайтесь, — пробормотал Сердюк. — Гости к вам пожаловали.

Зная, что взорвавшаяся внутри вагона граната не посечет его осколками, он даже не пригнулся.

Новая граната нырнула в жерло гранатомета, направленного на выбитое окно. Первая ласточка подготовила дорогу для второй.

— Ловите гостинец.

«Фр-р» — прошелестел снаряд.

«БО-ОМ!!!» — разнеслось в ночной тишине.

— Вперед! — рявкнул Сердюк, смещаясь чуть левее.

Подскочившие к вагону Комиссаров и Беридзе знали свое дело. Один подставил ладони с переплетенными пальцами, второй поставил туда ботинок — рывок… бросок… И вот уже Беридзе ныряет в дымящийся черный проем, а потом тянет оттуда руку.

Но и Сердюк даром времени не терял.

Фр-р! Вторая граната угодила во второе окно, полыхнуло короткое, злое пламя. Взрывом выбросило наружу оплавленную бутылку, горящие клочья простыни, глянцевый журнал, трепыхающий на лету страницами.

— Кроха, Кястис! — громко позвал Сердюк.

Повторив трюк предшественников, поляк и латыш проникли в вагон, где уже звучали выстрелы и крики.

Сердюк же отбросил гранатомет, схватился за автомат, висящий на ремне, и упал на одно колено, разворачиваясь к протянувшемуся далеко вперед составу.

Из тринадцатого вагона высунулась проводница со всклокоченными волосами морковного цвета.

— Что тут происходит? — завопила она.

— Спецоперация! — заорал в ответ Сердюк. — Всем оставаться на местах.

— А где полиция? — не унималась проводница.

Пришлось утихомиривать ее пулями. Держась за поручень, она некоторое время стояла на ногах, содрогаясь при каждом попадании, как будто через нее пропустили ток высокого напряжения. Когда ее блузка превратилась в кровавые лохмотья, она рухнула вниз головой и исчезла в щели между вагоном и платформой.

На ее месте возник мужчина в железнодорожном кителе. «Начальник поезда, — определил Сердюк. — Небось с этой крашеной лахудрой чаи распивал, а то и что-нибудь покрепче».

Палец утопил спусковой крючок автомата. Из груди дежурного тоже полетели кровавые ошметки.

— Спецоперация! — проорал Сердюк, обращаясь к тем идиотам, которые отваживались не только выглядывать, но и выпрыгивать из своих вагонов.

Сердюк пальнул в любопытного пассажира, сменившего проводницу и ее незадачливого ухажера. Его лицо стало красным, как будто в него плеснули клюквенным соком. Он попятился и пропал из виду.

Но внутри этого и других вагонов нарастал тревожный гул человеческих голосов, в котором угадывались женские причитания и пронзительные детские крики, но как только Сердюк послал туда веер пуль, лица исчезли, как будто их корова языком слизала.

— Идет операция по захвату террористов! — снова закричал Сердюк, надсаживая глотку. — Из вагонов не выходить, мобильной связью не пользоваться.

Он прекрасно знал, что не один десяток пассажиров уже трезвонит знакомым и полицейским, спеша сообщить последние новости о стрельбе и убитых, но это его мало заботило. Времени хватало. Лишь бы парни не подвели.

Сердюк посмотрел на последний вагон, за окнами которого плясали языки пламени и слышался деловитый перестук «калашей». Интуиция подсказывала ему, что его бойцы побеждают.

— Давайте, ну давайте же, — прошептал он, вставляя в автомат полный магазин взамен опустевшего.

А потом дал еще одну очередь вдоль состава.

Новиков и Юдин погибли первыми, не успев схватиться за оружие. Мать Новикова, высохшая женщина с унылым длинным лицом, села на кровати и уставилась в темноту, и хоть ее отделяли от сына полторы тысячи километров, материнское сердце почувствовало беду.

— Антон, — прошептала женщина. — Антошка, милый…

Тут ее затрясло, словно она внезапно перенеслась в зону арктического холода, и она поняла, что больше никогда не увидит сына.

Мать Юдина проснуться никак не могла, потому что спала тем сном, пробудиться от которого никто не в силах. А его отец не отличался особой чувствительностью, к тому же был пьян в стельку. Был месяц май, душе хотелось праздника, а какой праздник без водки? В общем, никто о Юдине не встревожился. А ведь был он хорошим парнем, несколько неуверенным в себе, но добрым, трудолюбивым, отзывчивым. Последняя мысль, вспыхнувшая и погаснувшая в его мозгу, была: «Жаль…»

О чем пожалел он? О том, что так и не нашел автомат, сдуру сунутый под спальную полку? О том, что ничем не может помочь уцелевшим товарищам? Или, может, о том, что вообще очутился в последнем вагоне поезда Москва — Челябинск? Этого никому не дано узнать. Как и то, увидел ли Юдин свет в конце тоннеля, или же пресловутый тоннель этот оказался темным и беспросветным, как тяжелый сон без сновидений.

Смерть Самсонова была затяжной и мучительной. Осколками ему разворотило промежность и кишечник, и он, сидя на полу и подвывая от невыносимой боли, держался за кровоточащие раны.

Ефремов был всего лишь контужен. Он толком не понял, что произошло. Граната взорвалась одновременно с тем, как он выключил смартфон, устав играть в «тетрис». Ему показалось, что это и стало причиной ослепительной вспышки и грохота. Когда Кроха залез в окно, Ефремов ничего не видел и не слышал. Рот был наполнен кровью, легкие наполнились удушливой гарью.

Оценив состояние охранника, Кроха втянул в купе Кястиса и только потом выстрелил. Пуля вышибла Ефремову несколько зубов и проломила ему затылок, как будто он был сделан из глины или гипса.

Самое удивительное, что Ефремов после этого умер не сразу, а еще слышал звуки боя, доносящиеся из коридора. Его это совершенно не волновало, как не волновало то, что его жизненный путь оборвался столь драматично и неожиданно. Все лишилось смысла и важности: вера, политическая обстановка, будущее России, а также ее прошлое. Значение имела лишь последняя искорка жизни, быстро и беззвучно гаснущая на темном экране сознания. А потом эта искорка пропала. И осталась одна сплошная темнота.

Первым бой принял Титов. Неказистый, маленький, он проявил настоящее мужество и не потерял от паники голову. Услышав грохот взрывов, он решил, что произошла какая-то авария, а может, состав сошел с рельсов. Похолодев от неожиданности, Титов схватился за то, что попалось под руку, готовясь к худшему. И лишь потом понял, что поезд стоит на месте, а потому не мог слететь под откос.

Выглянув из тамбура, Титов увидел за стеклом коридор, в котором суетились мужские фигуры в черном, пытаясь открыть дверь купе. Еще двое бежали в сторону противоположного тамбура.

Сдернуть автомат с плеча и снять его с предохранителя было секундным делом. Титов не спрашивал себя, открывать ли огонь или отсидеться в тамбуре, надеясь, что его не найдут. Это было, в общем-то, странно. Титов никогда не мечтал о героических подвигах. Он мало читал, а из фильмов предпочитал смотреть глупые голливудские боевики и комедии, радовавшие глаз, но нисколько не затрагивавшие душу. Титов никогда не произносил красивых речей и тостов о мужской дружбе, о верности долгу и присяге. Однако в решающий момент он поступил так, как, наверное, поступили бы тысячи российских парней на его месте. Он дал врагу отпор.

Это было у него в крови. Он смутно помнил рассказы об обоих своих дедах, погибших во время Великой Отечественной войны. Он не был силачом, но умел постоять за себя и никогда в жизни не просил пощады. За обильную растительность на голове, теле и конечностях друзья звали его Чебурашкой, но Титов не был таким уж добрым и пушистым. Он был обычным российским мужчиной, имевшим свои понятия о чести и долге и не готовым предавать эти понятия.

— Стоя-а-ать! Сто-о-о-я-а-а-ать! — непонятно для чего закричал он, открывая огонь сквозь стеклянную дверь, отделяющую коридор вагона от закутка перед туалетом.

Те двое, которые находились ближе к нему, сориентировались моментально и упали на пол, едва заслышав голос Титова и стрельбу его автомата. А вот Комиссаров и Беридзе, атаковавшие дальний тамбур, не успели пригнуться и попали под пули Беляева. Две из них насквозь прошили правое плечо Комиссарова, заставив его крутануться на месте, вопя от боли. Беридзе кусочками металла оторвало левое ухо и размозжило затылок. Если Комиссаров устоял на ногах и даже приготовился стрелять из автомата неповрежденной левой рукой, то грузин вышел из строя навсегда и безоговорочно. Там, где его голова впечаталась в ковровую дорожку, образовалась отвратительного вида лужа, напоминающая блевотину: нечто вроде густого томата с вкраплениями какой-то гадости.

Залегшие Кроха и Кястис дали залп из своих автоматов, но, повалившись практически один на одного, помешали друг другу. Их пули, не задевая Титова, рикошетили от металлических поверхностей и с визгом летали по тесному коридору, вынуждая стрелков вжиматься в пол.

Пользуясь этим, Титов, подбадривая себя воинственным воплем, выскочил из своего отсека, готовясь прикончить нападающих одной очередью.

Он сделал бы это, если бы Комиссаров не продолжал стоять, шатаясь от стенки к стенке. Заметив, что раненый целится в него из автомата, удерживаемого одной рукой, здоровяк Беляев поспешил изрешетить его длинной очередью. Часть пуль принял грудью Комиссаров, карьера наемника которого на этом закончилась.

Но вот беда, остальные шальные пули пронеслись дальше по коридору, попав в Титова. Его палец, обхвативший спусковой крючок, ослаб и перестал подчиняться. Он тяжело упал на колени, качнулся вперед, выпрямился и опрокинулся навзничь, уставившись в потолок стекленеющими глазами.

Кроха на всякий случай добил его из «Узи», тогда как Кястис ужом развернулся в узком проходе, чтобы отразить атаку Беляева.

Но тот уже скрылся, запершись в тамбуре. Вторая дверь была заблокирована изначально, так что Беляев очутился одновременно в ловушке и в надежном убежище. Он сел на пол, прислонившись спиной к одной двери и упершись подошвами во вторую, и молил Бога, чтобы о его существовании забыли.

В принципе, где-то так оно и вышло.

Сообразив, что творится неладное, Белоусов не растерялся, не запаниковал, а первым делом выхватил и взвел курок табельного пистолета.

— К двери! — приказал он осоловелому Галкину. — Держать во что бы то ни стало!

— Чем? — трагически воскликнул Галкин, решивший, что им пришел конец. — Чем держать?

— Да хоть зубами. Или…

Тут Белоусов употребил бранное словцо и полез за контейнером с бесценным тромонолом. Был он в застиранных трусах и растянутой футболке, но вид имел внушительный. Галкин просто не мог ему не подчиниться. Он попытался повернуть щеколду на двери, но, перекосившаяся после близкого взрыва, она не закрывалась. Тогда Галкин не придумал ничего лучше, как вцепиться в ручку обеими руками, и напряг мышцы, чтобы не пропустить неожиданный рывок.

За стеной громыхали беспорядочные выстрелы, раздавались вопли и ругательства. Белоусов, держа контейнер обеими руками, колотил им в пуленепробиваемое окно, которое вминалось, трескалось, но не поддавалось.

— И-эх! — кряхтел он. — И-эх! И-эх!

Выстрелы снаружи стихли, там раздался хруст битых стекол под ногами налетчиков.

— Здесь, — произнес мужской голос.

Произнес по-русски, но с каким-то странным акцентом.

— И-эх! — приговаривал Белоусов, взгромоздившийся на столик. — И-эх!

Дверь дернули. Галкин вцепился в нее, как утопающий цепляется за соломинку. «Господи, Господи, спаси и помилуй, — непрерывно крутилось в его голове. — Спаси и помилуй… спаси и помилуй… помилуй…»

До этого момента Галкин и не подозревал, что он трус. Впрочем, не осознавал он этого и сейчас. Он просто спасал свою жизнь. Ведь глупо не подчиняться инстинкту самосохранения, верно?

«Я удержу эту чертову дверь, — думал он. — Я должен удержать ее во что бы то ни стало».

— Не открывается, — пожаловались с той стороны.

— Дай я, — произнес второй мужской голос, тоже изъясняющийся с легким акцентом.

Галкин напряг все свои мускулы, но ненадолго. Рой раскаленных металлических пуль, прошивших дверь и тело Галкина, заставили его расслабиться — расслабиться настолько, что ноги перестали держать его.

«Конец», — понял он, чувствуя, как пальцы сами собой отлипают от дверной ручки.

— Меня… убили, Николаич, — прохрипел он из последних сил, а еще попытался свалиться так, чтобы преградить вход в купе.

Трусом Галкин пробыл недолго. Хотя героем прожил совсем ничего.

«Эх, паря!» — с тоской подумал Белоусов и, не слезая со стола, трижды пальнул в человека, возникшего в дверном проеме.

Поза была неудобная, положение — отчаянное, но две пули попали в цель: одна пронзила легкое, другая разорвала кишечник и печень.

В следующую секунду за спиной первого нападающего возник второй, который буквально нашпиговал конвоира свинцом из автомата. Несчастный попробовал выстрелить в ответ, но собственный пистолет сделался слишком тяжелым для него. Обливаясь кровью, он повалился головой вниз и сломал шейный позвонок, но не почувствовал этого.

Контейнер, которым он лупил по бронированному окну, так и остался торчать в проломе. Не хватило каких-нибудь двух-трех ударов, но теперь произвести их было некому.

Перешагивая через лежащие тела, Кроха добрался до окна и завладел серебристым контейнером. Держа его как портфель, он собирался покинуть купе, когда кто-то схватил его за штанину.

Это оказался Кястис. Его рука была выпачкана в крови и казалась одетой в багровую перчатку.

— Что ж ты, гад… — прошипел он, — через своих переступаешь?

— Я думал, тебя убили, — пояснил Кроха, бесстрастно глядя на раненого.

— Не убили, — возразил Кястис. — Придется тебе меня вытаскивать.

— Эй! — раздался за окном голос Сердюка. — Скоро вы там? Отходим! Скорее!

Не сводя глаз с лежащего, Кроха кивнул на окно:

— Слыхал? Надо торопиться.

— Так помогай, — с натугой выговорил Кястис и сел, держась за живот.

— Конечно.

Пожав плечами, Кроха дважды выстрелил в него из «Узи». Голова Кястиса лопнула, лицо стало красным, как его руки. Только глаза выделялись на этой кровавой маске, недоуменно глядя на того, кого латыш считал своим товарищем.

— Чего пялишься? — разозлился Кроха и выстрелил в третий раз: прямо между этих белых глаз.

Кто такой этот латыш, чтобы смотреть на Стефана Кроху с презрением? И разве он не поступил бы точно так же, поменяй их местами? На войне как на войне.

Они отдышались только в ближайшем лесочке, когда заметили светящиеся фары, которыми помигал им Селезнев.

— Сидит там, не клятый, не мятый, — пропыхтел Кроха, плохо переносивший физические нагрузки.

Сердюк, стоявший в отличие от него прямо и не видевший необходимости сгибаться пополам, жадно хватая ртом воздух, пожал плечами:

— Он свои деньги отрабатывает сполна.

— А я? — ревниво спросил поляк. — Я не отрабатываю? Чемоданчик вот приволок…

— И троих бойцов положил, — добавил Сердюк.

— Я им не ангел-хранитель, чтобы их от пуль грудью защищать!

— Что не ангел, так это точно.

— Не ценишь ты меня, Петро, — процедил Кроха. — Не нравится мне это, ох не нравится.

Сердюк посмотрел на него с любопытством. Если до сих пор эти двое общались на некой причудливой смеси украинского и польского языков, то теперь командир перешел на русский — на тот русский, которым пользуются бандюки и уголовники.

— Ты че? — спросил он. — Угрожать мне вздумал?

Кроха голову не опустил, взгляд не отвел, тему сменить не поспешил.

— Мне бонус полагается, — произнес он с вызовом. — Моя добыча. — Он толкнул коленкой контейнер, который держал в левой руке.

Сердюк помолчал, обдумывая ответ. С одной стороны, ему ничего не стоило прикончить строптивого поляка голыми руками. С другой стороны, состав его банды сильно поредел, так что было неразумно разбрасываться кадрами.

— Премии всем будут, — сказал Сердюк, — и тебе, и мне, и Селезенке. Каждый получит долю убитых. Так будет справедливо, я полагаю.

Кроха быстро прикинул, что ему выплатят не тридцать, а шестьдесят тысяч долларов, но захотел выжать еще:

— Накинь хотя бы десятку, — произнес он не с просительной, а с требовательной интонацией.

Сердюк посмотрел на него еще внимательней, чем смотрел до сих пор.

— У меня лишних денег нет, — сказал он. — Все под расчет. По шестьдесят на троих — это сто восемьдесят штук. Десятка на организацию ушла. Еще десять я Евсею должен, который поезд пас. — Сердюк взглянул на часы. — Кстати, он уже должен подвалить.

— Отдай мне его долю, — тихо сказал Кроха. — Я заслужил.

— Предлагаешь его кинуть? — Сердюк по-прежнему разговаривал по-русски. — Нет, не могу. Петро слово держит, это все знают. У меня авторитет.

— Не дашь?

— Не могу.

— Тогда дальше без меня, — сказал Стефан. — Не ценишь ты своих самых отчаянных хлопцев, и не надо. Я себе другую команду поищу.

Он не блефовал, это было видно сразу. Сердюк насупился.

— Ладно, есть один вариант, — проворчал он. — Айда к машинам.

На опушке было спрятано два внедорожника — «Тойота» и «Ниссан». Первый предназначался для Сердюка и Крохи, во втором сидели Селезнев и присоединившийся к нему Евсеев — хладнокровный убийца со станции «Мирная». Теперь он был одет как рыбак: навесил на спину рюкзачок, обзавелся разборным спиннингом в чехле.

— Как прошла операция? — поинтересовался он, выбираясь наружу, чтобы поздороваться с подошедшими за руку.

— Нормально, — сказал Сердюк.

— Много народу положили?

— Не считал. А наших трое в поезде осталось.

Евсеев присвистнул. Если произошла серьезная перестрелка с большими потерями с обеих сторон, то и искать станут по-серьезному. «Нужно срочно сваливать отсюда, — опасливо подумал он. — Как можно дальше и как можно быстрее».

Его передернуло от озноба. Ему вдруг почудилось, что ночной лес окружен и полон спецназовцев, только и ждущих команды открыть огонь на поражение.

— Мои соболезнования, — пробормотал он.

— Спасибо. — Сердюк дернул плечами. — Хотя мне они ни к чему. А мертвым хлопцам и подавно.

Не найдясь с ответом, Евсеев кашлянул в кулак. Пройдя кровавую школу «пса войны», он и сам никогда не скорбел о погибших. Мужчина на войне быстро излечивается от сентиментальности. «Умри ты сегодня, а я завтра», — говаривали когда-то лагерные воры. Этот лозунг можно было бы написать на знаменах всех наемников. Хотя знамена им были ни к чему. Они убивали и рисковали собственными жизнями исключительно ради денег.

— Моя информация подтвердилась? — осведомился Евсеев, решив, что это самый простой способ перейти к разговору об оплате его услуг.

— Вот его спрашивай, — предложил Сердюк, указав на Кроху.

Тот непонимающе наморщил лоб:

— Какая информация?

— Насчет вентиляционной установки в вагоне, — напомнил Евсеев. — Вы же туда сперва газ хотели пустить.

— Лучше бы пустили, — процедил Кроха.

— Как так? Ведь установка же!

— Лично я ее не видел. Может, ты выдумал все? Денежки-то нужно отрабатывать, а?

— Это предъява? — ощерился Евсеев. Как и все его сообщники, он легко и охотно переходил на блатной жаргон.

— Не обращай внимания, — сказал Сердюк, примирительно похлопав подельника по напрягшемуся плечу. — Это у Стефана юмор такой, черный. Мы сегодня трех наших хлопцев схоронили.

На самом деле никаких похорон не было и не намечалось, поскольку тела убитых товарищей никто не забирал. Но ни Евсеев, ни Стефан не стали поправлять командира. Обычно смерть таких, как они, была собачьей, но признавать это не хотелось.

— Жаль, — пробормотал Евсеев. — Жаль их, в смысле — хлопцев. — Он деловито кашлянул и скользнул настороженным взглядом по черным зарослям вокруг. — Слушай, Петро, — сказал он. — Времени у меня в обрез. До рассвета нужно спрятаться где-нибудь, сам понимаешь.

— Понимаю, — кивнул Сердюк. — Деньги хочешь получить?

— Что заработал, то мое, — со значением произнес «пес войны» Евсеев, на памяти которого было несколько случаев, когда ему не хотели платить обещанное.

Он знал, как поступит, если Сердюк заартачится или попросит подождать недельку… месяц… пару месяцев… Он кивнет и отправится прочь, не вступая в дискуссию. Но уйдет недалеко. Бесшумно вернется, прячась за деревьями, и перестреляет всю шайку-лейку. Потому что наемник, которого кинули хоть однажды, теряет свою репутацию навсегда. С ним больше никто не считается. О него вытирают ноги.

— Так как? — почти весело спросил Евсеев. — Заплатишь?

Сердюк в который раз пожал плечами.

— Селезенка! — окликнул он. — Найди под сиденьем конверт с цифрой «10» и тащи сюда.

Полминуты спустя Селезнев уже протягивал конверт приятно удивленному Евсееву.

— Пересчитай, — равнодушно предложил Сердюк.

— Я тебе верю.

С этими словами Евсеев заглянул в конверт, пощупал несколько купюр, оценил толщину пачки. Кроха следил за ним исподлобья, его глаза сверкали нехорошим блеском.

— Порядок, — сказал Евсеев. — До встречи, парни. Я пошел. Мне еще пилить и пилить своим ходом.

— Давай, — откликнулся Сердюк, пожимая протянутую руку.

— Удачи, — сказал Селезнев.

А Стефан Кроха задрал голову, словно его настолько заинтересовало звездное небо, что он позабыл о присутствующих.

— Ему ты заплатил, Петро, — прошипел он, когда шаги Евсеева отдалились.

— Я слов на ветер не бросаю, — отрезал Сердюк.

— Для меня, значит, десять штук пожалел, а этому хмырю…

— Я сказал тебе, что есть вариант, помнишь?

— Помню. Но не объяснил какой.

Сердюк наклонился к собеседнику и понизил голос:

— А что тут неясного? Твоя премия там… — он указал пальцем в темноту, где хрустел валежник под ногами Евсеева. — Бери, если хочешь. Лично я ничего не знаю и знать не хочу.

— Я тоже, — поспешил поддакнуть Селезнев.

— Но без шума, — предупредил Сердюк.

Кроха деловито кивнул, положил «Узи» на землю и, доставая на ходу нож, бросился в лес. Бег его был бесшумен, а минут пять спустя из чащи донесся сдавленный крик.

— Евсей, — определил Селезнев.

— Не медведь, — согласился Сердюк. — Заводи мотор и готовь аппаратуру. Пора на связь выходить. Как-никак не с пустыми руками с охоты возвращаемся.

И он легонько пнул серебряный контейнер.

Несмотря на то что дело шло к рассвету, Карл Лонгмак не спал, не имел права спать.

Ядовито-желтый, как недоспелый лимон, маркер гулял по листу бумаги с отпечатанным на нем текстом. Мистер Лонгмак правил сводку новостей об очередном запуске российской космической ракеты, подготовленную московским отделением американского телеканала для передачи в эфир США. Бессмысленное занятие. Никому в Америке новости о достижениях русских в области ракетостроения не интересны, никто их транслировать не собирается, разве что чертова ракета взорвалась бы при запуске и взрыв унес бы жизни хотя бы пары человек.

Размышления о взрыве перешли на загадочный тромонол, который вот-вот должен был стать достоянием Соединенных Штатов. По времени операция по захвату сверхмощной взрывчатки подходила к концу.

Лонгмак не допускал и тени сомнений в успехе. Негативные мысли влекут за собой негативные события и наоборот. Лонгмак мыслил позитивно. Кроме того, он просчитал все варианты и учел каждую мелочь. Отрицательный результат попросту исключался.

Довольный собой, американец откинулся в кресле и принялся есть теплую пиццу, разогретую в микроволновке. Ему нравилось брать ломти пальцами, пачкая их в красном соусе. Он походил на кровь, которой он в свое время пролил немало. Слизывая соус, Лонгмак вспоминал страны, где ему довелось побывать в качестве агента ЦРУ. Имена и лица покойников давно стерлись из памяти, а если бы и нет, то это не испортило бы аппетит американцу. Его организм работал превосходно. Вот что значит постоянная забота о здоровье.

Лонгмак знал, что в свои пятьдесят выглядит безупречно, и гордился своей внешностью хорошего парня из боевика. Чувственные губы, честные ясные глаза, крутой подбородок, свидетельствующий о сильном характере. В России он чувствовал себя белой вороной.

«Отвратительная страна, — подумал он, жуя очередной кусок пиццы. — Разве такой судьбы я достоин? Обидно торчать по ночам в офисе, ожидая звонка какого-то грязного украинского террориста».

Покончив с трапезой, он встал и прошелся по большому полупустому кабинету с постоянно опущенными жалюзи на трех окнах. Строгая офисная мебель, несколько дипломов на стене, бесшумный кондиционер, на столе фотография семейства Лонгмаков. Симпатичные дочурки и красавица жена, которых Карл видел только на фотосессии, потому что они были такой же фикцией, как дипломы, вымышленное имя Карла Лонгмака и его пост в представительстве телеканала. Тем не менее ему нравилось воображать, что где-то в Массачусетсе или в Новой Англии его действительно ждет дружное семейство, в кругу которого так приятно лакомиться рождественской индейкой под клюквенным соусом.

Резидент ЦРУ взял двумя пальцами последний ломтик пиццы и, запрокинув голову, отправил его в рот. В этой позе и застал его долгожданный телефонный звонок.

Тщательно вытерев руки салфеткой, Лонгмак посмотрел на номер, высветившийся на дисплее смартфона. Цифры были те самые. Их зеленая окраска свидетельствовала о том, что линия свободна от прослушивания, тем не менее американец не собирался вести беседу открытым текстом. А вдруг собеседнику вздумается записать разговор или выкинуть еще какой-нибудь фортель? Нет уж, лучше себя обезопасить.

— Алло, — произнес Лонгмак. — Я слушаю.

Изъяснялся он по-русски свободно и непринужденно, потому что до пятнадцатилетнего возраста жил в Одессе, хотя это совсем другая история.

— Алло? — послышалось в трубке. — Мистер Лонгмак?

Это был голос Петра Сердюка. Судя по тону звонившего, чтобы порадовать собеседника хорошим известием.

— Да, — был ответ, — Карл Лонгмак из службы русских новостей. Я вас узнал, мистер Сердюк. Вы ведь наш специальный корреспондент, если не ошибаюсь?

— Совершенно верно, — прозвучал глумливый смешок. — Корреспондент, ага. У меня сообщение.

— Я слушаю, — поторопил собеседника Лонгмак.

— Информация из надежного источника. На поезд Москва — Челябинск было произведено нападение. Есть убитые. Даже много убитых.

— Так. А цель нападения известна?

— Говорят, к составу был прицеплен какой-то специальный вагон, — доложил Сердюк, успевший вжиться в роль. — Вот на него-то и напали.

— Зачем?

— Этого никто не знает. Наверное, нападавшие что-то или кого-то похитили.

— Похитили? — спросил с нажимом Лонгмак. — Вы уверены?

— Пожалуй. Потому что потом эти террористы сразу скрылись. Думаю, с добычей.

— Думаете?

— Уверен.

— Угу, — сказал Карл Лонгмак, испытывая необыкновенно мощный прилив сил. — Отлично.

— Какие будут дальнейшие инструкции? — спросил Сердюк.

— Репортаж об этом поезде компанию не интересует.

— Понятно.

— Вы лучше поезжайте и снимите сюжет о российской глубинке, — порекомендовал Лонгмак.

— Где именно снимать?

Вопрос свидетельствовал о том, что Петр Сердюк правильно понял, что от него требуется.

— Если мне не изменяет память, — заговорил американец, — то в Переславском районе соседней области есть такая деревня — Сетино.

— Ситино?

— Сетино. Се-ти-но. Сеть.

— Ага, понял. Сетино.

— Правильно, — сказал Лонгмак. — Мне говорили, там отличная натура. Река, пионерский лагерь… Он заброшен, лагерь, но наверняка там сохранились всевозможные живописные приметы прошлого — гипсовые горнисты, доски почета и тому подобное. В общем, разберетесь на месте.

— Разберусь, — пообещал Сердюк. — Прямо сейчас и выезжаю в этот лагерь.

— Тогда счастливого пути.

На это пожелание Петр Сердюк ничего не ответил. Просто прервал разговор. Он верил в себя, в силу, в деньги, в удачу, наконец. Но не в счастье. Что-что, а счастья он в своей богатой приключениями жизни не видел.

Глава четвертая

Следы теряются

Понедельник, 13 мая

В коридорах 4-го управления Антитеррористического центра не происходило ничего похожего на аврал или тем более на панику. Да, сотрудники работали в усиленном режиме, забывая о перекурах и перерывах на обед, но лица их казались не встревоженными, а сосредоточенными. Они перемещались по этажам и коридорам здания несколько быстрее, чем обычно, однако здесь нельзя было заметить людей бегущих или просто суетящихся. Каждый знал свои обязанности и выполнял их с предельной точностью — гораздо четче, чем обычно. Было видно, что их не запугать, не выбить из колеи. Шла война — необъявленная террористическая война против их Родины, и каждый из них давно усвоил и привык к этому.

Начальник Управления генерал-майор Комаровский, которому было поручено немедленно расследовать нападение на пассажирский поезд сообщением Москва — Челябинск, являл пример выдержки и мужества в этот нелегкий час испытаний. Его маленькие серые глаза оставались непроницаемыми, словно были отлиты из олова или свинца. Линия плотно сжатого рта оставалась прямой, лишь брови изредка непроизвольно хмурились, выдавая истинные чувства этого человека.

Когда его подняли из постели неурочным телефонным звонком, он сразу понял, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Убрав с груди теплую руку молодой жены, Комаровский вышел из спальни. Рапорт заставил участиться его пульс, он был вынужден опуститься на стул, потому что на мгновение ему показалось, что земля уходит из-под ног, как это было во время недавнего микроинфаркта.

— С-сволочи, — прошептал он, осторожно массируя сердце. — Когда же они, наконец, уймутся, сволочи.

— Простите?

Голос дежурного офицера вывел его из состояния прострации.

— Ничего, — глухо произнес Комаровский. — Каковы потери среди личного состава?

— Семеро, товарищ генерал, — отрапортовал майор. — Один выжил. Сержант Беляев. Спрятался в тамбуре, пока шла перестрелка.

— С-сориентировался, с-собачий сын. Отс-сиделся!

— Так точно, товарищ генерал.

— Допросили?

— Он ничего не видел и не помнит. От страха ослеп и оглох. Теперь выкручивается. Говорит, действовал строго по инструкции.

— Провести тщательное служебное расследование, — приказал Комаровский, покидая гостиную, куда вошла сонная жена. — И никаких поблажек! Если этот Белковский…

— Беляев, товарищ генерал.

— Я и говорю: Беляев. Если он струсил, то принять к нему самые строгие меры.

— Я передам, — сказал майор.

— Потери среди мирного населения? — спросил Комаровский и снова взялся за сердце, предчувствуя, что ответ будет неутешительный.

— Пятеро, товарищ генерал. Проводница и… Я сейчас уточню.

— Я сам уточню. Позже. — Комаровский оттолкнул попытавшуюся его приобнять жену. — Только без телячьих нежностей, пожалуйста.

— Так точно! — воскликнул дежурный, решив, что последняя реплика адресована ему.

— Это не тебе, ты, майор, обзвони всех. Экстренный сбор. И пусть отменят все встречи на ближайшие двое суток. Мы должны найти мерзавцев по горячим следам.

Закончив разговор, Комаровский уставился на стакан молока, поставленный перед ним на стол.

— Выпей, — строго сказала жена. — А то весь день с изжогой промаешься. Завтракать ведь не будешь?

— А то ты не знаешь.

— Знаю, милый, знаю.

Ничего не сказав в ответ, генерал Комаровский выпил молоко и теперь, в разгар рабочего дня, был благодарен жене за заботу. Желудок бунтовал. Но не было ни одной свободной минуты, чтобы навернуть любимых щей и каши. Время поджимало. Оно работало против сотрудников Управления, тогда как преступники использовали его в своих интересах.

То играя желваками, то хмурясь, а в основном делая то и другое одновременно, Комаровский смотрел в экран, знакомясь со всеми полученными видеоматериалами. В двадцать первом веке, когда почти у каждого в кармане находится мобильный телефон со встроенной видеокамерой, собирать улики стало значительно проще. Однако и преступления сделались более дерзкими, более изощренными, более жестокими. Иногда Комаровскому казалось, что победить гидру терроризма невозможно. Тем не менее кто-то должен был рубить головы этой кровожадной гидре — одну за другой, решительно и беспощадно.

— Видео номер три, Валентин Сергеевич, — объявил помощник, капитан Брусницин, исполнявший, если так можно выразиться, роль киномеханика.

— Валяй, — буркнул Комаровский, едва сдерживаясь, чтобы не скрипнуть зубами.

— Есть, товарищ генерал. — Брусницин торопливо нажал кнопку на пульте дистанционного управления.

Как и все подчиненные генерала, он больше всего на свете боялся прогневать своего начальника. Комаровский был крут на расправу. В каждом его движении сквозила привычка властвовать, обуздывать которую Комаровский умел, но, по правде говоря, не любил. Одетый в строгий костюм темно-коричневого цвета, он держался так, словно находился при парадной генеральской форме, с рядами орденских колодок и золотой звездой Героя России на груди. Раннюю лысину генерал маскировал специально отпущенными прядями волос, зачесанными от правого уха к левому. Когда прическу Комаровского трепал ветер, она приобретала довольно неопрятный вид, что раздражало генерала.

Что касается капитана Брусницина, то сегодня, как никогда, ему хотелось вырваться куда-нибудь на простор и податься подальше от Управления. Ладони были влажными, словно он не дистанционный пульт в руках держал, а мокрый обмылок. Всякий раз, когда Комаровский обращался к нему, Брусницин обмирал, а когда выдавалась передышка, осторожно выпускал накопившийся в груди воздух.

Новичок на этой опасной и трудной службе, он боготворил генерала, однако и робел перед ним, как мальчишка. Рубаха под его пиджаком давно отсырела, а ведь это было только начало. Подборка видеосюжетов о ночной трагедии на полустанке занимала около полутора часов чистого времени.

«Скорей бы уж конец, — подумал Брусницин. Вслед за этой мыслью в мозгу возникала следующая: — Для охранников, которые полегли, выполняя свой долг, конец уже настал, причем полный. И одежда их пропиталась кровью, а не потом. Так что не робей, капитан Брусницин. Ведь не съест же тебя Комаровский, в конце концов».

Не отрывая глаз от экрана, он тихо комментировал:

— В эти купе выстрелили из гранатомета. Трупы принадлежат…

— Что значит принадлежат? — рявкнул генерал. — Кому могут принадлежать трупы?

Брусницин осторожно проглотил слюну и поправился:

— Это трупы двух бойцов, которые как раз отдыхали. Новиков и Юдин. Погибли на месте. Такие ребята…

— Без соплей, капитан, без соплей! Дальше!

— А теперь вы видите купе группы прикрытия, — продолжал Брусницин. — Сюда тоже гранату забросили. Это Самсонов. Осколками ему разорвало желудок и область паха… А это его напарник, Ефремов. Его, по всей видимости, добили выстрелом в упор.

— В лицо, — уточнил генерал. — А это кто?

— Конвоир Титов. Дежурил в тамбуре. Его буквально изрешетило пулями. Эксперты считают, что он хотел контратаковать.

— Не хотел, а контратаковал. Дальше.

— Это трупы террористов, — сказал Брусницин. — Все трое обнаружены в коридоре вагона. Почти все пули, извлеченные из тел, были выпущены из автомата погибшего Титова. Но третьего прикончили свои же.

— Откуда это известно? — отрывисто спросил Комаровский.

— Стреляли из «Узи». Охрана была вооружена автоматами Калашникова и пистолетами Макарова.

— Понял. Дальше.

Брусницин продолжил:

— Здесь мы видим купе, в котором, собственно, перевозили секретный контейнер. — Брусницин сверился с записями, постаравшись сделать это незаметно. — Погибшие — конвоиры НИИ. Тот, что постарше, — Белоусов. Рядом лежит Галкин. Кто-то из них пытался выбить окно, но не успел.

— Вижу, что не успел. Как к ним проникли?

— Экспертиза установила, что дверь повредило взрывами в соседних купе.

— Они хоть отстреливались? — мрачно спросил Комаровский.

— Один да, — ответил Брусницин. — Второй не успел. — Он кашлянул. — Один пассажир заснял на мобильник, что происходило на перроне. Показать?

— Нет, я домой ролик возьму, перед сном прокручу.

— Вам на флешку сбросить?

Генерал свирепо уставился на офицера:

— Ты что, шуток не понимаешь?

Сообразив, что шутки в данном случае неуместны, он взял себя в руки, сухо извинился и велел продолжить демонстрацию видеоматериалов.

Наглость террориста, уложившего проводницу, начальника поезда и случайных пассажиров, возмутила генерала Комаровского, но не довела его до белого каления, как того можно было ожидать. Он почувствовал, что смертельно устал, сердце билось с перебоями, тяжело и глухо — как будто кто-то из-под земли стучал, тщетно пытаясь выбраться из могилы, где его похоронили заживо.

Просмотр произвел на генерала удручающее впечатление. Он чувствовал себя так, будто побывал в анатомическом театре. Никакой фильм ужасов не мог сравниться с тем, что бесстрастно зафиксировала оперативная видеосъемка. Изуродованные лица, вытекшие глаза, провалы ртов, открытых в немом крике. И все в вагоне было залито кровью, она была повсюду — в виде брызг, разводов и луж. Это был не кетчуп, который любят лить создатели голливудских боевиков. Это была самая настоящая кровь — липкая, отвратительно пахнущая.

Ноздри Комаровского сузились, словно тяжелый запах крови и пороха просочился в его кабинет.

— Да, не водица, — пробормотал он.

— Что вы сказали? — вскинулся Брусницин.

— Кровь людская — не водица, — пояснил Комаровский, вряд ли отдавая себе отчет в том, что разговаривает с помощником.

Взмахом руки он выпроводил Брусницина из кабинета. Ему нужно было побыть одному. Успокоиться, прийти в себя, собраться с мыслями.

С заместителем Комаровский встретился лишь после полудня, когда было накоплено достаточно оперативной информации для обсуждения.

Заместитель пока что дослужился до звания полковника, но надеялся получить генеральские погоны. Фамилия его была Левич, звали его Андреем Викторовичем, а прозвище ему дали неожиданное: Левитан, хотя, разумеется, никакого отношения к живописи он не имел.

Он стригся очень коротко, стараясь придать своей мягкой, рыхлой наружности оттенок жесткости. С той же целью отпустил усы, кончики которых постоянно лезли ему в рот, заставляя фыркать по-кошачьи. В принципе, Комаровский знал, что генеральского звания Левичу не видать, но ценил его как вдумчивого, педантичного и исполнительного сотрудника.

— Что по трупам? — деловито спросил Комаровский, на время прекративший составлять рапорт, который требовали от него в Кремле чуть ли не поминутно.

— Мне сообщили, что похороны будут организованы по высшему разряду, — ответил Левич. — Военные оркестры, салюты.

Комаровский поднял на него покрасневшие от высокого кровяного давления глаза.

— Какие, к черту, салюты? — воскликнул он, с трудом сдерживая накативший гнев. — Какие, к чертям собачьим, похороны? Я про трупы террористов спрашиваю. Опознали?

— Никак нет.

Сообразив, что дал маху, Левич нервно пригладил усы. Издерганный бесконечными заданиями шефа, он выглядел неважно, а чувствовал себя и того хуже. Но отдыхать было некогда, да и не шибко хотелось. А чего хотелось Левичу, так это собрать всех без меры расплодившихся террористов на лобном месте и расстрелять к чертовой матери.

— Трупы также и криминалисты изучают, — добавил он, когда почувствовал, что пауза затянулась. — Но пока результатов ноль.

— Базу данных шерстили? — дернул бровью Комаровский.

— Само собой, Валентин Сергеевич, — отрапортовал Левич.

— Сам по себе только геморрой образуется.

Старый служака, генерал любил всякие воинские прибаутки. Грубоватые, но меткие.

Левич виновато развел руками:

— Прошу прощения. Вырвалось.

«Вот и вырвалась снова из плена весна, — пронеслось в голове Комаровского. — Откуда это? Какая-то песня, кажется… При чем тут песня? Не до них!»

Он встал, одернул добротный коричневый пиджак и прошелся по своему кабинету. Это было очень просторное помещение со стенами, обшитыми полированными дубовыми панелями. Широкие окна, выходящие на Ильинку, почти скрывались за тяжелыми шторами. Поверх паркетного пола лежал красный ковер с простой окантовкой. В торце кабинета высился массивный письменный стол, на треть покрытый стеклом, под которое Комаровский имел обыкновение совать различные заметки с беглыми каракулями. Сегодня там лежал только один листок, неаккуратно вырванный из записной книжки. На нем было написано: «Доклад В. В. П. в 17:00». Ниже стоял восклицательный знак, большой и жирный.

Вернувшись на место, Комаровский некоторое время разглядывал этот восклицательный знак, а потом спросил:

— Чей след, как думаешь, Андрей Викторович?

Прежде чем заговорить, Левич поправил усы.

— Судя по внешности, действовала интернациональная бригада.

— Эти мерзавцы имели цель захватить контейнер с тромонолом. И кто-то ведь их на этот контейнер навел, а? Их наняли, а скорее всего и подобрали специально.

Левич не стал спрашивать кто.

Только за истекший квартал в результате долговременных и тщательно подготовленных операций удалось задержать с поличным сорок восемь кадровых сотрудников западных спецслужб. Кроме того, было выявлено и взято в предметную разработку около четырехсот других шпионов и их пособников, среди которых половину составляли так называемые российские граждане. С легкой руки президента России, вычитавшего это слово в какой-то книге, они назывались «нацпредателями», то есть изменниками Родины, добровольно ищущими контакты с иностранными разведками. Некоторые были недовольны своим финансовым или социальным положением, большинство же попросту противилось наведению порядка в стране, которую они тайно ненавидели.

Взрывы, то и дело гремящие в стране, были порождены той же причиной: многим, очень многим хотелось дестабилизировать ситуацию, чтобы опять ловить рыбку в мутной воде, как это повелось при так называемых ельцинских либералах. А за их спинами стояли кукловоды из Лэнгли — чистенькие, улыбчивые американцы, многие из которых в жизни не были способны даже муху обидеть, не то что раздавить лягушку или зарезать курицу. Добренькие на словах, они были готовы на всякие гнусности и подлости, добиваясь своей вожделенной цели, которая была проста и понятна. Уничтожить, стереть с лица земли главную конкурентку Соединенных Штатов — Россию.

И для достижения этой цели все средства были хороши: ложь, предательство, шантаж, убийство мирных граждан. Пока что можно было лишь гадать, для чего террористам понадобилась сверхмощная взрывчатка тромонол, но генерал Комаровский не сомневался, что будет пролито еще много человеческой крови. Задумавшись, он пробормотал расхожую поговорку про цветочки и ягодки, которые еще впереди.

— Извините, — напрягся Левич, — я не расслышал.

— Я ничего не говорил.

— Но…

Комаровскому пришлось собрать все силы, чтобы не наорать на заместителя, срывая на нем злость, досаду, тревогу — все то, чем он был переполнен в эти часы. Усталость давала себя знать все сильнее. Перед воспаленными глазами плясали то ли блестящие мошки, то ли искорки. В голове гудело, как будто туда встроили трансформатор.

— Это были мысли вслух, — сказал Комаровский, сжимая и разжимая пальцы рук, лежащих на письменном столе. — Я сказал, что это только цветочки, а ягодки впереди.

— Ядовитые ягодки, — понимающе кивнул Левич.

— Вот именно. Так что идите работайте, Андрей Викторович. Если появится какая-то новая информация, немедленно докладывайте. Даже ночью. В любое время суток. Понятно?

— Так точно, — произнес Левич.

Чего же тут было непонятного? Подразумевалось, что начальник Управления и сам не собирается спать, и не позволит делать это другим.

Отдав честь, Левич четко развернулся кругом и направился к выходу. Проводив заместителя, Комаровский закрыл глаза, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, а потом потянулся к левой тумбе письменного стола, представляющей собой мини-бар. Но угоститься рюмочкой коньяка генерал не успел. Зазвонил телефон. Тот, по которому с начальником Управления Антитеррористического центра мог говорить только один человек во всем государстве.

Не донеся руку до дверцы бара, генерал схватил телефонную трубку, но взял ее не сразу, а сначала встал с кресла и выпрямился во весь рост.

— Генерал-майор Комаровский у аппарата, — произнес он, тщетно стараясь унять невольное волнение в голосе.

Это была самая долгая беседа по правительственной связи, которую когда-либо имел Комаровский. Для начала он изложил все факты и версии по делу о похищении тромонола. Потом ответил на несколько дополнительных вопросов. И, наконец, выслушал небольшую, но весьма поучительную лекцию, которая помогла ему яснее ощутить всю важность борьбы с терроризмом как международным, так и внутренним.

— Изучать историю необходимо для того, чтобы уметь применить уроки ее к современности, а не в носу ковырять над учебником, — неторопливо рассуждал высокопоставленный собеседник. — И какие же мы должны сделать выводы из истории? Например, что лишь та государственная власть имеет право на уважение и на поддержку, которая защищает народ или, по крайней мере, не причиняет ему вреда.

— Как у медиков, — осмелился вставить Комаровский. — Не навреди.

Его реплика была пропущена мимо ушей.

— Или вот такой вывод, — размеренно продолжал голос. — Никогда не следует забывать, что все великие дела в этом мире были совершены не коалициями, а являлись результатом успеха одного-единственного победителя. Это я говорю к тому, что в борьбе против терроризма нам не стоит ждать помощи от Запада. Мы обязаны победить, и мы победим в одиночку. Только тогда и только так создастся несокрушимое государство, объединенное единой волей миллионов… Вы понимаете, к чему я веду, Валентин Сергеевич?

— Да, — брякнул Комаровский, после чего устыдился своей малодушной лжи и высказался напрямик: — Извините, не вполне.

— Если мы не в состоянии защитить собственный народ, — тихо произнес голос, — то грош нам всем цена. Какая же мы власть, какая же мы сила, когда по нашей земле расхаживают вооруженные убийцы? В таком случае мы все должны написать заявления и уйти в отставку, освободив место руководителям новым, решительным, тем, у которых слово не расходится с делом. Вы хотите в отставку, Валентин Сергеевич?

— Я?

— Вы, вы.

— Я… Э-э…

Не дожидаясь, пока Комаровский найдется с ответом, голос, приобретший металлические нотки, заключил:

— Если не хотите, то достаньте этих террористов хоть из-под земли, хоть с луны! Вы представляете, что они могут натворить, имея в своем распоряжении столь совершенное орудие уничтожения? Так что ищите, Валентин Сергеевич, ищите. Если появится какая-то дополнительная информация, немедленно докладывайте. Понятно?

— Так точно! — отрапортовал Комаровский.

С ним не попрощались, в трубке заныли гудки отбоя. Комаровский не сел, а рухнул в кресло и пребывал в оцепенении не меньше минуты, прежде чем вспомнил о необходимости заглянуть в свой потайной мини-бар.

Глава пятая

По стезе Иуды

Вторник, 14 мая

К концу следующего дня заметно осунувшийся Андрей Викторович Левич с ужасом понял, что ему абсолютно нечего докладывать начальству. Конечно, будь он лицемерным подхалимом, звонить Комаровскому можно было бы беспрерывно. Информировать его о всяких мелочах, установленных в ходе следствия, знакомить его с результатами все новых и новых экспертиз, подбрасывать версии, рассматриваемые аналитиками Антитеррористического центра… Но Левич был выше этого. Совесть не позволяла ему прибегать к разным мелким уловкам.

О, как воспрянул бы он духом, окажись в его руках кончик той самой пресловутой ниточки, взявшись за который можно размотать весь клубок! Увы, его у полковника не было.

Обнаружено место, где стояли автомобили террористов. Неподалеку нашли также тело неустановленного мужчины без документов и с весьма скупым списком абонентов в памяти мобильного телефона. Но пока что эти следы никуда не вели. Террористы выбрались на трассу и скрылись в неизвестном направлении. Обрадовался бы генерал-майор Комаровский такой информации? Похвалил бы он за нее своего заместителя?

Посасывая кончик уса, полковник Левич нажал кнопку интеркома и потребовал, чтобы в кабинет запустили следующего фигуранта дела о совершении вооруженного нападения на пассажирский поезд Москва — Челябинск. Это был начальник лаборатории, в которой произвели опытную партию тромонола.

Большой необходимости допрашивать Красоткина Левич не видел и разузнать у него что-нибудь существенное не надеялся. Но ему было приказано действовать, и он действовал, почти не отвлекаясь на еду и сон.

— Добрый день, Владимир Васильевич, — произнес Левич, то ли морщась, то ли улыбаясь, когда Красоткин вошел в кабинет, — садитесь, пожалуйста.

Он указал на стул напротив, но Красоткин опустился на него не сразу.

— А я слышал, в вашем ведомстве не говорят «садитесь», — сказал он.

— Почему же? — удивился Левич.

— Ну, чтобы это не прозвучало как предложение сесть за решетку, понимаете?

— Откуда такие сведения?

— В сериалах показывают. Следователь говорит: «Присаживайтесь».

Левич закусил ус, помолчал, а потом негромко произнес:

— Я попросил бы вас не забивать голову всяким телевизионным бредом, а настроиться на серьезный — самый серьезный лад. Так что садитесь, — это было произнесено с нажимом, — и отвечайте на вопросы.

Жалко улыбнувшись, Красоткин подчинился и битый час рассказывал полковнику Левичу про взрывчатое вещество, хранившееся в специальных колбах, разложенных в ячейках контейнера. Когда дело дошло до радиодетонаторов и пультов дистанционного подрыва, Левич немного оживился, предположив, что их можно засечь, но Красоткин его разочаровал:

— На аппаратуре установлена защита. Ее не запеленгуешь.

— Жаль. Очень жаль. Это слабо сказано. Вы знаете, сколько человек убили те, кто завладел тромонолом?

— Нет, — пролепетал Красоткин. — Сколько?

— Двенадцать, — ответил Левич. — И это только начало. Обладая вашей чудо-взрывчаткой, террористы натворят неописуемых бед.

— Но я… При чем здесь я? Я не виноват.

— Наверное, — сказал Левич. — Но мы разберемся. Виновные будут обязательно найдены и наказаны так… — Он помолчал, подыскивая слова, а потом закончил: — Так, что пожалеют о том, что вообще родились на свет. Смертная казнь пока отменена, но кто знает, что будет через два года… три…

Красоткин похолодел и внутренне сжался.

«Он меня подозревает, — думал он, пока продолжалась беседа. — Он меня подозревает, — думал он, покидая кабинет. — Подозревает, подозревает, подозревает… Я пропал…»

Эти мысли больше не покидали Красоткина. Даже когда он очутился на оживленной улице и побрел по ней куда глаза глядят.

К изматывающему страху добавилось острое чувство вины. До сих пор Красоткин не считал, что приносит такой уж большой вред своей Родине. Но теперь, услышав о двенадцати погибших и представив, сколько еще будет жертв, он ужаснулся. Арест, заключение? Да, но впереди Красоткина ожидало нечто куда более страшное. Презрение. Клеймо предателя, клеймо иуды. Он понял вдруг, что не в состоянии вернуться домой и как ни в чем не бывало общаться с Наташей, с дочерью, с ее мужем. Это было выше его сил.

Осмотревшись, он увидел отель «Медея» и, словно сомнамбула, направился ко входу. Деньги у него теперь были. Американцы щедро платили своим агентам, в этом Красоткин убедился на собственном опыте. За сведения о маршруте тромонола Карл Лонгмак выложил кругленькую сумму. Хватило и на приобретение квартиры для дочери, и на безбедное существование в обозримом будущем.

Вот только будущее это скукожилось до масштабов сегодняшнего вечера. Дальше заглядывать не хотелось.

В гостиничном номере Красоткин хлебнул виски из бутылки и понял, что не способен долее оставаться в одиночестве. Ему срочно требовалось общество. Хоть какое, лишь бы рядом были не те, кому стыдно смотреть в глаза.

Он глотнул обжигающего напитка и развернул забытую кем-то газету. Интересующие его объявления размещались в рубрике «Досуг». Кто только не предлагал ублажить состоятельных господ! К их услугам имелись и очаровательные шалуньи, и юные проказницы, и элитные кошечки. Настоящее раздолье для мужчины, изнуренного воздержанием. Для мужчины, который на сегодняшний вечер слегка пьян, вполне платежеспособен и не знает, как ему жить дальше.

«Вернее, знает, что дальше жить невозможно», — мысленно поправился Красоткин.

Остановив выбор на «Неотложной интим-помощи», он набрал телефонный номер и выяснил, что попал по адресу. Его звонка с нетерпением дожидались самые красивые девочки Москвы. Все они, от мала до велика, с равным успехом практиковали «мазо» и «садо», были бисексуальны и не имели ничего против группового секса, правда, за отдельную плату.

— Спасибо, но у меня, э-э, самые обычные запросы, — промямлил Красоткин. — Традиционные.

— Вам брюнетку или блондинку? Рост? Возраст? Комплекция?

Создавалось впечатление, что речь идет не о жрицах любви, а о размещении заказа на окна или двери. Красоткин, никогда прежде не имевший дела с девушками по вызову, почувствовал себя обманутым. Как будто попробовал на вкус не сам запретный плод, а его восковой муляж. Вместо того чтобы назвать запрашиваемые параметры, он осторожно положил трубку.

Раскатистая телефонная трель остановила его на полпути к туалету. Звонила диспетчерша, предположившая, что связь оборвалась случайно.

— Не случайно, — отрезал Красоткин. — Я передумал.

— Как же так, мужчина? — огорчилась собеседница. — Я вам уже и подружку на ночь подобрала. Лучшая из лучших. Вам нравятся натуральные блондинки?

— Терпеть не могу натуральных блондинок.

— Я как в воду глядела. Могу предложить вам брюнетку с идеальной фигурой.

— Предпочитаю рыженьких, — соврал Красоткин, — но не в конопушечку, а в полосочку. Не звоните мне больше.

— Очень надо!

Разобидевшаяся диспетчерша оставила Красоткина в покое, но через пять минут на него обрушилась целая лавина предложений, поступающих от других организаторов культурного отдыха. Выяснилось, что это была артподготовка. Как только звонки прекратились, в номер постучали. Распахнувший дверь Красоткин приготовился высказать свое возмущение, но лишь захлопал глазами, обнаружив перед собой трех девчушек, личики которых были такими же гладенькими, как выставленные напоказ животики.

— Скучаете? — спросила та, что стояла в центре. — Можем скрасить ваше одиночество. Которая вам нравится больше?

Красоткин, у которого пропал голос, показал пальцем.

— Я? — на всякий случай уточнила девчушка.

Красоткин кивнул.

— Расценки знаете? Вам на пару часиков или на ночь? — Не добившись внятного ответа, девчушка тряхнула волосами. — Ладно, договоримся. — Она проскользнула в номер и швырнула сумочку на кровать. — Чао-какао.

— Чао-какао, — машинально откликнулся Красоткин.

— Это я не вам — подругам. Дверь закройте. Раздеваться, или сперва пообщаемся?

— А как надо?

— Как хотите, — беспечно улыбнулась девчушка. — Желание клиента для меня закон. Вас как зовут? Меня Карина.

— А меня Владимир, — представился Красоткин. — Выпить хотите?

— У-у, вискарь, — поморщилась Карина, изучив этикетки двух приобретенных в баре бутылок. — Не возражаете, если я свое?

Стянув на ходу маечку, она уселась на кровать и достала из сумочки две одинаковые черные банки.

— Что это? — удивился Красоткин. — Никогда не пробовал, а название кажется знакомым.

— Энергетический напиток, — сказала Карина. — Заводит почище всякого алкоголя. Хотите?

Протягивая банку, она выпятила грудь таким образом, что отказаться не повернулся язык.

— Хочу, — признался Красоткин.

— Открыть?

— Я сам, спасибо.

— Вкусно?

И снова Красоткин не сумел возразить.

— Очень, — сказал он, облизывая ставшие сладкими губы.

— Да вы садитесь, Володя, — похлопала Карина по кровати. — Все-таки вы здесь хозяин. Неудобно как-то получается.

Ее грудь призывно качнулась.

«Совсем еще молоденькая, — подумал Красоткин, осторожно опускаясь рядом. — Сто лет не общался с девушками ее возраста. Хотел бы я знать, что она обо мне думает. Ведь я ей в отцы гожусь».

— Женаты? — спросила Карина.

— Женат, — подтвердил Красоткин.

— Давно?

— Давно.

— Надоело?

— Нет.

Похоже, ответ Карине не понравился.

— Может, перейдем к делу? — предложила она. — А то финансов у вас не хватит.

Отставив банку, она взялась за пуговицу джинсов, сидящих на ней так низко, что ее спина просматривалась до самого копчика.

— Финансов хватает, — заявил Красоткин, удерживая Карину на месте. — Их теперь у меня много.

Карина бросила на него взгляд из-под опущенных ресниц:

— Жена довольна небось? А вы ей изменяете. Все вы такие.

— Не все. Вернее, я не такой. Я… э-э, с другой первый раз в жизни.

После этого признания Красоткину потребовалось сделать несколько жадных глотков виски. Отставив пустую бутылку, он сел на кровать. Карина несильно толкнула его в грудь, опрокидывая на спину, деловито расстегнула ему «молнию» на брюках, протянула маленький пакетик:

— Держи резинку. Хочешь, сама надену?

Все прошло быстро и беспорядочно. То, что Красоткин испытал, нельзя было назвать бурным наслаждением. Он посмотрел на оседлавшую его проститутку. Глаза у нее были почти бесцветные, водянистые. Все остальное лицо представляло собой косметическую палитру.

Красоткин зажмурился. Некстати вспомнилась жена, а именно как впервые уложил он ее на брачное ложе. Он до сих пор отчетливо помнил ту ночь. Ночь, совершенно непохожую на эту. Потому что женщина была совершенно другая.

Красоткин открыл глаза. Они были красноречивее любых слов. Самодовольная улыбка сползла с губ Карины.

— Не понравилось? — глупо спросила она и не менее глупо захлопала ресницами.

— Убирайся, — процедил Красоткин.

Рот Карины вобрал глоток воздуха и поспешно захлопнулся. Она вдруг поняла, что находится в компании психа, может быть, буйного. Главное — не разозлить его. Не вывести из себя. С сумасшедшими следует вести себя очень осторожно. От них можно многого добиться, если разговаривать с ними ласково, как с детьми…

— Сейчас я уйду, — сказала Карина, слезая с кровати. — Но вы ведь мне заплатите, правда?

Обмотавшись покрывалом, Красоткин встал, пошарил в карманах и протянул несколько сотенных купюр.

— Возьми, — сказал он, нетерпеливо дернув рукой. — И уходи, уходи.

Возможно, Карина немного заразилась безумием от этого человека. Потому что никто ее за язык не дергал, а она сказала:

— Здесь много.

И спрятала руки за спину.

— Бери-бери. — Он снова тряхнул деньгами. — Мне деньги больше не нужны.

— Почему? — спросила Карина.

— Тебя это не касается. Бери и уходи.

Казалось, в уголках его глаз блеснули слезы, но скорее всего — нет. Карина поспешно схватила доллары и стала одеваться.

— Чудной вы, — пробормотала она, затягивая поясок на талии. — Впервые вижу мужика, которому деньги не нужны.

Ее клиент улыбнулся жутковатой улыбкой и произнес:

— Деньги мне не нужны, потому что меня больше нет. Я умер.

— Как же умерли, если вы живой, только немного пьяный?

— Пьяный я не немного, а очень. Потому что иначе не получится. Струшу. Не получился из меня предатель.

Когда он засмеялся, с трудом выталкивая из глотки сухие, каркающие звуки, Карина отпрянула и опрометью выбежала из комнаты. Из-за захлопнувшейся двери все звучал этот пугающий смех, поэтому она старалась как можно громче топать каблуками, чтобы поскорее заглушить его.

Красоткин проснулся среди ночи в ярко освещенном гостиничном номере, провел рукой по лицу и с удивлением обнаружил, что глаза его мокры от слез. Надо же! Он и в детстве никогда не плакал, если верить воспоминаниям. Страстно хотелось помолиться, но он посчитал, что не вправе делать это, а потому просто встал, хлебнул обжигающего виски и подошел к окну.

Москва полыхала огнями, но все равно была погружена во мрак. Отражение освещенной комнаты не заслоняло собой ночь, а лишь подчеркивало ее давление снаружи. Оконные стекла казались ненадежной преградой между светом и тьмой, грозящей хлынуть в отель и разом затопить его, как бездна поглощает затонувшие корабли.

Красоткин уткнулся лбом в холодное стекло. Это было приятное ощущение. И главное, теперь он не видел себя. Как будто его не было. Как будто его УЖЕ не было. И ведь не будет, а?

Леденящий страх дохнул в затылок, взъерошив волосы и наполнив уши слабым звоном. Показалось, что за спиной кто-то есть. Не просто КТО-ТО, а Смерть, готовая похлопать Красоткина по плечу: «Эй… Эй! Я здесь». Очень хотелось обернуться, однако это невозможно было сделать. Поскорей бы опьянеть.

Красоткин опять приложился к бутылке, а потом минут пять преодолевал рвотные спазмы, кривляясь, как безумный паяц. Зато в голове зашумело, зрение смягчилось и стало расплывчатым. Лишь тогда Красоткин повернулся назад и настороженно оглядел пустой номер, постепенно убеждаясь, что за спиной никого нет. Присел на подоконник и замер, прислушиваясь к тишине и своим ощущениям.

Было гадко. Было жутко. Было тревожно. Красоткин понимал, что отныне это может стать его обычным состоянием. Издерганный, жалкий, несчастный, он будет ждать, когда его арестуют, — ждать каждый день, каждый час, вздрагивая от каждого звонка или шума подъезжающей машины. И однажды это случится. И выведут его из дома, а он, криво улыбаясь, скажет родным, чтобы не волновались: мол, это ошибка, я скоро вернусь.

Но не вернется. И в конечном итоге все они узнают, в чем дело. И пойдут ахи да охи: «Как?.. Неужели?.. А мы и не подозревали… Кто бы мог подумать…» Особенно постарается жена. Ведь, уступив ей, он стал жалким, презираемым предателем.

«Но самое плохое, — подвел итог Красоткин, — что наказанием в виде лишения свободы тут не отделаешься. По моей вине погибли люди. Страшно подумать: двенадцать человек! Значит, я убийца, душегуб. Уголовным кодексом для таких предусмотрены самые разные наказания. А библейская статья только одна: котел с бурлящей смолой… — Он потер ладонями лицо, как будто оно онемело на морозе. — Интересно, как описали бы ад древние, доживи они до наших дней? После всех этих сталинских гулагов и гитлеровских освенцимов?»

Красоткин захохотал и осекся, сообразив, что только что рассуждал вслух. Удел всех приговоренных к пожизненному заключению в одиночной камере.

— Не хочу, — сказал он, тщательно выговаривая каждый слог. — Ни за что.

В половине четвертого утра он обнаружил, что вторая бутылка тоже пуста. Тогда он поднял валяющийся на полу галстук и, чтобы ни о чем не думать, включил телевизор. На экране высветились две загорелые девицы, прикидывающиеся лесбиянками. Мясистый атлет, присоединившийся к ним в спальне, прикидывался, что ему не терпится поиметь подружек вместе и поодиночке, а сам, судя по вымученной улыбке, дождаться не мог, когда получит гонорар и отчалит. Лица у девиц были такими же гладкими, как их блестящие от крема ягодицы.

По другому каналу крутили клипы, в которых тоже хватало голых задниц, но демонстрировались они урывками, чтобы поддерживать неослабевающий зрительский интерес. Крупный план певичек, общий план певичек, затем виляющие в такт музыке попки певичек. И опять все сначала.

«Сплошная задница», — констатировал Красоткин и выключил телевизор.

А теперь надо разбить зеркало, воспользовавшись, за неимением трости, одной из пустых бутылок? Нет, это было бы слишком пошло и шумно.

Вскарабкавшись на подоконник, Красоткин аккуратно закрепил на карнизе галстучную петлю. Она была коротковата, так что пришлось встать на цыпочки, чтобы просунуть в нее неловко вывернутую шею.

«Надо бы на осине, как Иуда», — подумал Красоткин, прежде чем шагнуть в пропасть, разверзшуюся под ним.

Это была его последняя мысль. Короткая и необязательная, как оборвавшаяся жизнь.

Глава шестая

Они жаждут крови

Среднерусский городок Вологонск не мог похвастаться ни размерами, ни историей, ни хотя бы одним сколько-нибудь известным жителем, прославившимся на поприще науки, искусства или военного дела. Имелись здесь обязательные церкви, пустовавшие от праздника до праздника, два заводика, относительно прямая улица, считающаяся центральной, а на ней — супермаркет, возникший на месте прежнего универсама и мало изменившийся с тех пор.

Вологонцы жили той же привычной, размеренной жизнью, что и все россияне, особенно за пределами шумной, кичливой, лихорадочно-деятельной столицы. По утрам те, у кого была работа, отправлялись на работу, а те, кому возраст позволял пока не слишком утруждаться, собирались в школах и детских садах, где их учили различным важным вещам: от азбуки до астрономии и православия.

Пьющих мужчин и женщин в Вологонске было не больше, чем в любом другом городке российской глубинки. Не брали числом и трезвенники. Продвинутая молодежь от зари до зари зависала в «Одноклассниках» или вяло переругивалась в «Фэйсбуке». Остальные коротали свободное время у телевизоров.

Случалось, в Вологонске убивали — как правило, на бытовой почве, орудуя какими-нибудь предметами домашнего обихода: кухонными ножами, молотками, ножницами, гвоздодерами, даже напильниками. Но эти происшествия были относительно редкими и не давали много пищи для обсуждений. Кинотеатр все грозились открыть, но все не открывали. Театр, равно как и музей, отсутствовал, да и кто бы туда поперся? Поэтому одним из главных развлечений в городе считались путешествия, да хотя бы в не столь отдаленный Ново-Матвеевск, где имелся не один супермаркет, а целых два, и где по выходным функционировал небольшой вещевой рынок, заполненный товарами из дружественного Китая и не вполне дружественной Польши.

Там можно было приобрести практически все, что требуется среднестатистическому россиянину: от дешевых джинсов до подержанных иномарок.

По этой причине юркий автобус «ПАЗ», выкрашенный в радующий взор салатовый цвет и курсирующий между Вологонском и Ново-Матвеевском, был заполнен пассажирами. Правда, занятыми оказались только двадцать пять сидячих мест, а ехать стоя желающих не нашлось.

Двадцать шестым по счету был сорокалетний водитель в красной бейсболке, зеркальных солнцезащитных очках и безрукавке, позволяющей выставить на всеобщее обозрение не самые маленькие бицепсы, украшенные переводными татуировками. Фамилия его была Караваев. Накануне он праздновал день рождения, поэтому смотрел на окружающий мир хмуро, не ожидая от него ничего хорошего вплоть до вечера, когда можно будет поправиться холодным пивом. Но было еще только утро, до конца рабочего дня оставалось семь с половиной часов, и водитель пребывал в настроении, далеком от радужного.

Вчера вечером, вместо того чтобы отправиться домой, сесть за ломящийся от яств стол и отметить праздник в кругу семьи и близких, позволил сбить себя с пути истинного главному механику автопарка, балагуру Молчанову. Тот несколько раз намекал, что неплохо бы «остограммиться» в честь столь знаменательного праздника, как сорокалетний юбилей, но водитель вяло отнекивался, рассчитывая улизнуть вовремя. Прошмыгнуть мимо караулящего на проходной Молчанова не удалось. Подхваченный им под руку, Караваев и не заметил, как очутился за шатким столиком забегаловки, через дорогу от АТП. Именовалось заведение отчего-то «Патагонией», хотя экзотикой тут и не пахло, а пахло мокрой посудной тряпкой, хлоркой и застарелыми окурками. В помещении, представляющем собой сумрачный аквариум с тремя прозрачными стенами и одной глухой, было пусто, если не считать крупной девушки за буфетной стойкой. Внешность у нее была лошадиная, и она умела спать стоя.

— Очнись, золотце, — окликнул ее Молчанов и, дождавшись, когда буфетчица приблизится, распорядился: — По пивку и два по сто водочки. Жрать будешь?

Караваев, не сразу сообразивший, что вопрос адресуется ему, а не девушке, решительно повел подбородком из стороны в сторону:

— Нет. Водку я тоже не буду. Только пиво. — Он выставил указательный палец. — Один бокал.

— Значится, так, — произнес Молчанов тоном, не терпящим возражений. — Неси нам, золотце, четыре пива, два по сто пятьдесят и чего-нибудь пожевать.

Когда еще только располагались за шатким столиком, кафе представлялось тесноватым сумрачным аквариумом. Но по мере того, как глаза мужчин увлажнялись от выпитого, блеклые краски интерьера становились ярче, резкие линии смягчались, а размытые — приобретали контрастную четкость. Мир постепенно менялся к лучшему, на сердце у Караваева полегчало, в желудке потеплело, он перестал думать о том, чем грозят ему эти несанкционированные посиделки.

— Ты бы мне на «Волжанина» помог пересесть, — бубнил он, решив, что выдался отличный случай подняться на служебной лестнице. — А то мотаюсь по захолустью, как мышь по бане.

— Подумаем. — Молчанов запрокинул голову и аккуратно влил в себя водку из пластмассового стаканчика. Крупное лицо его на мгновение сделалось плаксивым, но в следующую секунду разгладилось, заиграло всеми оттенками розового. — Провентилируем вопрос.

— А порешаем?

— Со временем и порешаем, почему не порешать.

От такого неожиданного везения Караваев потерял ломтик рыбы с бутерброда… но не нить разговора.

— Когда? — спросил он напрямик, потому что любил ясность во всем.

— Ну не сейчас же, — сказал Молчанов. — Мы же вроде твой сороковник отмечаем. Хоть и поговаривают люди, что отмечать сорокалетие плохая примета, мол, жить останется недолго, но все это ерунда, я отмечал, и ничего. За тебя! Будь здоров.

— Спасибо, — сказал Караваев.

Нельзя сказать, что он успел всей душой прикипеть к главному механику, однако же испытывал искреннюю приязнь к этому большому, сильному человеку, прущему по жизни, как непотопляемый корабль. Намерение выпить по одной и отправиться домой улетучилось, как дым от сигареты. Точнее, осталось только желание выпить — и не по одной.

Молчанов словно прочитал мысли Караваева. Подозвал широким жестом официантку и сказал:

— Нам еще по бокалу пивка и два по сто, золотце. Ну и что-нибудь горячее. А? Правильно? — он хлопнул Караваева по плечу.

Тот промолчал, завороженный волнующей близостью незнакомых женских ног, обтянутых нейлоном.

— Сосиськи? — прозвучало над головой Караваева. Неизвестно зачем вставленный мягкий знак придал слову своеобразный шарм, такой же пошлый и незатейливый, как сама официантка.

— Тащи свои сосиськи, — передразнил Молчанов. — А гарнир какой?

— Макароны, лапша, картофельное пюре.

Шурша колготками, официантка переступила с каблука на каблук и уставилась в потолок. «О господи, как же вы мне осточертели!» — так называлось это застывшее изваяние.

— Ему, — показал Молчанов на Караваева, — сосиски с лапшой, мне с пюре. И чтобы соуса побольше.

— Только водки не по сто, а по сто пятьдесят, — с некоторым удивлением услышал свой голос Караваев.

Кажется, он все-таки подкрепился: во всяком случае, стоящая перед ним тарелка опустела. Зато пластмассовый стаканчик каким-то чудесным образом все наполнялся и наполнялся, хотя водку вроде бы больше не заказывали. Такая рассеянность объяснялась тем, что внимание Караваева было всецело поглощено рассуждениями Молчанова, предлагавшего провернуть какую-то аферу с запчастями, вроде бы прибыльную, но очень уж сложную для восприятия.

— Все это необходимо как следует обмозговать, — произнес он, выговаривая каждый слог с той отчетливостью, которая никогда не давалась ему на трезвую голову.

— Обмозговывай, — милостиво разрешил Молчанов. — Может, еще порцию?

Караваев заглянул в стакан:

— У меня налито.

— Я про закусь.

— Ну ее. Лапша эта дурацкая… Сколько ее мне за последние годы на уши понавешали, знал бы кто. Обрыдло.

— Тогда как насчет сосисок? — ухмыльнулся Молчанов, отыскивая взглядом официантку.

— Я — пас, — помотал головой Караваев. — Не буду сосисок. Не ж-желаю!

— Э, брат, да ты жужжать начинаешь! Ступай-ка домой.

— Я трезв как стеклышко.

— Бутылочное.

— Обиж-жаешь, — погрозил пальцем Караваев. — Я как огурчик. Мы с тобой о чем говорили?

Запутавшись в мыслях, Караваев умолк. Молчанов призадумался, выпил и, дождавшись, когда огненная жидкость проскользнет в пищевод, сказал:

— Эк тебя развезло, друг ситный. Пора в путь-дорогу.

Придя в себя уже на значительном удалении от стола, Караваев принялся энергично вырываться из объятий Молчанова:

— Эй, в чем дело? Я сам!

— Сам, сам, — поддакивал Молчанов.

Что-то грюкнуло.

— Осторожнее, мужчины, — заверещала официантка. — Если каждый начнет посуду бить, то на всех не напасешься.

— Я заплачу, — важно произнес Караваев, обращаясь не столько к официантке, сколько к плакату с изображением чем-то похожей на нее, но сильно загорелой, намасленной и полураздетой девицы под пальмовой ветвью. — Сколько с нас причитается?

— Уже уплачено, — сказал Молчанов, подталкивая его к выходу.

— Кем уплачено?

— Тобой, тобой, кем же…

— Это хорошо, — перестал упираться Караваев.

И напрасно. Ничего хорошего впереди его не ожидало.

Вернувшись домой, что называется, на бровях («на рогах», как выразилась жена), он попытался притвориться сначала абсолютно трезвым, потом — слегка выпившим и, наконец, был постыдно выпровожен в спальню, где и проспал весь праздник. Праздник прошел без него, а утром наступили будни. Дети куксились и воротили носы, жена хранила грозное молчание, а когда Караваев попытался обнять ее, заехала ему локтем в солнечное сплетение, а потом закатила такой скандал, что мало не показалось. Оставленный без завтрака, он был вынужден перекусить вокзальными беляшами, и теперь во рту отдавало тухлятиной, а в желудке бурлило, как в чане с брагой.

Выставив локоть из окна автобуса, Караваев ждал, когда истекут две минуты до отправления и можно будет занять себя делом, вместо того чтобы тупо торчать на месте, переваривая беляши и обещание жены найти себе другого. Виски ломило. Глаза пекло. Насчет перегара Караваев не тревожился, поскольку со времени пьянки минуло больше двенадцати часов, однако красные, как у кролика, глаза могли выдать его, поэтому-то он и напялил темные очки, которые обычно терпеть не мог.

Это не помешало ему хорошенько рассмотреть пассажиров, собравшихся в салоне «пазика».

В Ново-Матвеевск собрались ехать две старухи, один старик, девять женщин разного возраста, пять мужчин и четверо разнополых подростков, громко изъясняющихся на своей тарабарщине и хохочущих так громко, что хотелось взять поочередно каждого за ухо, подвести к двери и вышибить из автобуса пинком под зад. Три женщины из девяти ехали с детьми школьного возраста. С ребенком был и один мужчина. Именно он подал недовольный голос:

— Эй, водитель! Сколько можно стоять? Мы отправляемся или нет?

Караваев даже обрадовался, что этот тип в дурацкой попугаистой рубахе открыл рот.

— Не нравится, иди пешком, — парировал он и стал ждать дальнейших действий вздорного пассажира.

Хорошо бы тот взял и обматерил Караваева. Это было бы то, что надо.

Но мужчина предпочел заткнуться, и минуту спустя пришлось включать зажигание, давая понять, что автобус вот-вот тронется. Получилось так, как будто Караваев подчинился чужой воле. Это разозлило его настолько, что он слишком резко выжал сцепление, и двигатель заглох.

— Приехали! — сострил кто-то из подростков, и салон наполнило жизнерадостное ржание юнцов, понятия не имеющих, что такое похмелье и каково это быть женатым.

Чувствуя, как затылок наливается тяжелым свинцом, а лицо — обжигающим жаром, Караваев повторил попытку. Разумеется, двигатель снова не завелся.

— Дядя шофер ездить не умеет, — громко прокомментировал сын пижона в попугаистой рубашке.

— Просто у дяди шофера много свободного времени, — пояснил ему отец, сделав это так громко, чтобы слышно было всем. — Он никуда не спешит.

Караваев обернулся. Что-то приключилось с его восприятием мира. То ли от гнева, то ли по какой-то другой причине его слух, зрение и чувства троекратно, а может, и десятикратно обострились. Время, казалось, замедлило свой бег, секунды растянулись, собственный пульс сделался громким и резонирующим, как удары барабана: бум… бум… бум…

Караваев увидел, что на рубашке разговорчивого мужчины изображены вовсе даже не попугаи, а ярко разрисованные континенты. Он разглядел каждую щетинку на его лице, определил издали, что глаза у мужчины карие с прозеленью, что волосы на лбу у него начали редеть, а волосы под носом и на подбородке растут слишком редко, чтобы их обладатель мог надеяться отрастить полноценные усы или бороду.

Одновременно с этим он заметил, что зубы у сынишки пижона перепачканы шоколадом, а на щеке протянулась совсем свежая царапина, должно быть, причиняющая мальчику боль.

Одновременно увидел Караваев и всех остальных пассажиров своего автобуса, словно смотрел на них сквозь какое-то чудесное увеличительное стекло, позволяющее рассмотреть каждую деталь, каждую пылинку, каждую крапинку.

Но основное внимание его почему-то сосредоточилось на молодой женщине в сиреневой кофточке, сидевшей через два ряда сидений. Увидев ее, Караваев моментально позабыл об оскорбительных репликах и о том, что еще пару секунд назад собирался вступить в словесную перепалку с обидчиком. Это не имело ничего общего с тем естественным интересом, который вызывают у мужчин хорошенькие представительницы слабого пола. Тем более что очень уж красивой женщину назвать было нельзя. Симпатичная в меру, вот и все. Однако же Караваев уставился на нее, как будто встретил девушку своей судьбы. С ней было связано что-то чрезвычайно важное. Но что? Что с ней не так?

Заметив, что водитель неотрывно смотрит на нее, женщина занервничала. От ее лица отхлынула кровь, и она сделалась белой, как покойница, усаженная среди обычных пассажиров каким-то любителем черного юмора. Она привстала, потом села, запустила руку в полиэтиленовый пакет, стоящий на коленях.

«Сейчас что-то случится, — понял Караваев. — Что-то ужасное. Она ненормальная. Что у нее там в пакете? Опасная бритва? Пистолет?»

— Приготовьте билеты для проверки, — брякнул он, отстраненно дивясь тому, что слова сорвались с его языка непроизвольно, помимо воли, как будто кто-то невидимый манипулировал его ртом и голосовыми связками. Караваев никогда раньше не проверял билеты в салоне.

Недовольно бубня, пассажиры полезли по карманам и сумкам. Одна лишь бледная женщина сидела неподвижно. Нет, ее рука, запущенная в пакет, слабо шевелилась. Словно она нащупывала там что-то. И уж точно не билет.

Опершись на тумбу, отделяющую водительскую кабину, Караваев приготовился ринуться в салон. Он не знал, что станет делать дальше. Просто та сила, которая заставила его потребовать предъявить билеты, теперь руководила его движениями. Его татуированные бицепсы напряглись. Он оттолкнулся ногой от пола.

Молодую женщину, привлекшую его внимание, звали Христина Рутко. Она родилась в Белгороде и прожила там почти всю жизнь, за исключением двух лет. Последний день, прожитый в родном городе, помнился ей до мелочей, потому что с того рокового, трижды проклятого дня вся ее жизнь пошла кувырком.

Всю ночь промучилась Христина без сна, страдая от невыносимой ломки, хорошо знакомой каждому наркоману. У кайфа имелась оборотная сторона медали. Принимая дозу, Христина парила в облаках, а при «отходняке» ее будто с размаху швыряли о землю. Больно. Мучительно больно. Ворочаясь с боку на бок, она стонала, грызя зубами обслюнявленный угол наволочки. Ноющим конечностям никак не удавалось найти удобное положение. Кости ныли, как будто их сверлили бормашиной. По телу бежали мурашки, оно было мокрым от липкого, вонючего пота.

Решив, что она в любой момент сумеет отказаться от героина, Христина переоценила свои возможности. Начиная колоться, она даже не предполагала, через какие круги ада ей доведется пройти. Тогда она не представляла, не могла представить, какие жуткие чудища водятся в этом аду. Не воображаемые, а такие же реальные, как предметы обстановки. Когда по комнате начинала бегать мохнатая тварь с горящими глазами, Христина видела остатки пищи между ее желтыми клыками и чувствовала, как вздрагивает пол от топота лап. Не менее реальными были гигантские мухи и бабочки, кружащиеся вокруг люстры под потолком. Хотя лампочки не горели, мухи и бабочки, задевая их крыльями, вспыхивали, обращались в пепел и осыпались на пол. Иногда они забивались под одеяло, доводя Христину до истерики, а иногда вместо них в постель пробиралась черная кошка с плоской змеиной головой.

Кошка появилась и на заре того дня.

— Брысь! — взвизгнула Христина, размахивая веником, возникшим в руке из ниоткуда.

Змеекошка гнусаво заорала, вздыбила лоснящуюся черную спину и шмыгнула под стол, нервно подергивая там кончиком хвоста. «Как же ее прогнать?» — попыталась сообразить Христина. Не сообразила. И подсказать было некому. Ни отца, ни матери, ни ухажеров, ни даже подруг. Только героин — Герыч, как звали его те, кто имел несчастье познакомиться с ним поближе.

После нескольких доз размеренная жизнь Христины рухнула, как карточный домик. Она осталась одна на всем белом свете. Хотя какой же он белый, если так темно, так жутко и так холодно.

Господи! Слышишь меня?

Никто не откликнулся. Только приблудная кошка угрожающе заурчала в углу. Чтобы не злить ее, Христина свернулась калачиком, зажмурилась и затихла.

С первыми лучами солнца, когда в листве зачирикали беспечные воробьи, а в окнах дома напротив погас электрический свет, мокрая от пота, задыхающаяся Христина села на кровати и обхватила лохматую голову руками. Неужели бывает так плохо? Неужели эти мучения никогда не закончатся?

— Мамочка, — прошептала она пересохшими губами. — Я не знаю, как дальше жить, мамочка…

Мама, наверное, тоже не знала, даже если и существовала где-нибудь в загробном мире. Она давно умерла.

Охваченная внезапным ознобом, Христина натянула на себя одеяло. Вот только укрыться с головой не успела. В комнате раздался вкрадчивый шорох. Еще раз и еще. Открыв глаза, Христина увидела уродливого циркового лилипута, подкравшегося к кровати на карачках. Он был весь прозрачный, готовый рассеяться от малейшего дуновения воздуха, но его короткопалая пятерня, прикоснувшаяся к ноге Христи, свидетельствовала о том, что лилипут существует в реальности. Размером он был с большого пса, его физиономия казалась облепленной паутиной.

— Тс-с, — прошипел он, прикладывая маленький палец к губам.

Христина сдавленно пискнула, а больше не смогла выдавить из себя ни звука. Лилипут оскалился, словно намереваясь укусить ее за ногу. Но вместо этого он неожиданно лизнул ее в пятку и вдруг заскулил жалобно, по-щенячьи, словно умоляя Христину что-то сделать… вернее, чего-то не делать.

— Что? — спросила она шепотом.

Уродец медленно и с печальным видом покачал головой, а потом исчез, как исчезла комната и весь окружающий мир.

Когда Христина очнулась от обморока, комната была пуста. В окно светило солнце, от которого слезились глаза и свербило в носу. Кое-как дотянувшись до портьеры, Христина задернула окно. Режущий желтый свет по-прежнему прорывался сквозь плотную ткань, но теперь не доставлял прежних страданий. Постанывая, Христина стянула с себя отсыревшую ночную рубашку и швырнула на пол. За рубашкой последовали трусы, напоминающие тряпку. Каждое движение отдавалось тупой болью в темени. Перед глазами рябило. Шершавый, как наждак, язык едва умещался во рту.

«Уколоться», — подумала Христина, и в то же мгновение ей сделалось легче, несказанно легче. Простая, короткая, спасительная мысль заполнила все ее естество — от воспаленного мозга до кончиков сведенных судорогой пальцев. Уколоться! Немедленно колоться!

Христина встала с кровати и босиком отправилась на кухню, хватаясь за стену. Почти пустая квартира куда-то плыла, раскачиваясь на плавных волнах, в ушах пели цикады, перед глазами мельтешили прозрачные мошки. Проклятый Герыч не позволял забыть о себе ни на секунду.

В кухне было прохладно. Подхваченная ветром занавеска трепыхалась на краю распахнутого окна. На столе лежал засохший мандарин с такой твердой кожурой, что прокусить этот панцирь не получилось. Ничем другим съедобным в доме даже не пахло. Христина забыла, когда в последний раз нормально ела.

Мусорное ведро было заполнено пустыми жестянками из-под сладких газированных напитков. С трудом открыв дверцу холодильника, Христина достала очередную банку, кое-как открыла крышку и, подрагивая на слабых ногах, стала пить, издавая стон после каждого глотка. Ледяная «кола» лилась на голую грудь и стекала по животу на пол. Когда зубы заломило от холода, Христина сунула банку на место и, облизывая губы, поплелась дальше.

Сидя на унитазе, она несколько раз проваливалась в краткие обмороки. Забираясь в ванную, кряхтела, как старуха, вынужденная перебраться через высокий забор. Под горячим душем ее бледная кожа порозовела, а на груди вновь проступили соски, которые до этого не отличались цветом от тела.

С тех пор как наркотическая отрава всосалась в ее вены, Христина Рутко перестала быть той прежней Христиной, которую обожали сверстники и уважали взрослые. Это было что-то вроде колдовства, с помощью которого человека превращают в нечто мерзкое, отвратительное, всеми презираемое и избегаемое. Например, в полубезумную крысу, загнанную в угол. Или в глупую лягушку с холодным сердцем. Никто эту лягушку не поцелует и не превратит в прежнюю красавицу и всеобщую любимицу. У нее была работа, увлечения, веселые подружки и даже жених. Все это она бездарно растеряла. А взамен остался героин. И несмолкаемый крик души: «Уколоться, уколоться!!!»

Выбивая зубами кастаньетную дробь, Христина выбралась из ванной и поплелась одеваться, оставляя за собой мокрые лягушачьи следы. В шкафу нашлось относительно чистое белье, а вот колготки остались все либо с затяжками, либо с дырками. Недолго думая, Христина натянула джинсы, выбрала кофту потеплее и пошла сушить волосы над газовой горелкой, потому что фен перегорел еще в прошлом месяце. Простояв в согнутой позе не меньше пяти минут, она кое-как расчесалась, мазнула кисточкой по ресницам, бегло подвела губы помадой и, накинув куртку, остановилась у зеркала в прихожей. Ей нужно было собраться с духом.

«Сейчас я выйду из дома, отправлюсь на почтамт, заплачу последние деньги за междугородний разговор, попрошу бабушку срочно выслать денег на билет и поеду в деревню, — сказала она себе. — Буду кормить кур, поливать огород и готовить борщи, а по ночам спать без задних ног, не видя кошмаров про черных кошек и лилипутов».

И тут же, не переводя духа, наметила мысленно иной вариант развития событий:

«Сейчас я выйду из дома, любой ценой раздобуду дозу хоть чего-нибудь, впрысну ее в вену и забуду о всех горестях. Жизнь снова станет прекрасной и удивительной. Мир заиграет красками. Я испытаю восхитительное блаженство».

Второй вариант оказался намного соблазнительней. Его-то Христина и выбрала.

До ближайшей точки, где продавали наркосодержащие вещества, или, проще говоря, «дурь», было минут пять быстрой ходьбы, однако Христина предпочла воспользоваться автобусом. Идти пешком не было сил. Да и те жалкие гроши, которые нашлись в сумочке, не решали проблему. Чтобы колоться и не испытывать ломок, Христине нужно было много денег.

Ей пришлось ехать, стоя внизу, на подножке. Над ней нависал толстенный старикан с усами, слева подпирала толстая и рыхлая, как квашня, тетка. Это было невыносимо.

Устав отпихивать от себя нависающее пузо буденовца, Христина кое-как вскарабкалась с подножки в салон и, глядя на пассажиров сквозь черные стекла очков, стала прикидывать, сумеет ли предложить себя одному из потных, угрюмых мужчин, распространяющих вокруг стойкий запах табака. Возможно, она бы предложила, только вряд ли ее бы купили. Эти мужчины предпочитали тратить деньги на сигареты, выпивку и чебуреки, а не на женщин.

Тогда Христина представила себе, как незаметно запускает пальцы в чужую сумочку и вытаскивает оттуда туго набитый кошелек. Затем перед мысленным взором замелькали кадры, на которых ее сначала бьют, потом волокут в ближайший полицейский участок и бросают в вонючую камеру с бомжами и спившимися потаскухами.

Так и не придумав ничего путного, Христина выбралась из автобуса, пересекла чахлый сквер, усеянный окурками и пустыми баклажками, перешла через дорогу и свернула в тихий переулок, куда наведывалась всякий раз, когда Герыч решал, что их разлука слишком затянулась.

Навстречу ей попался красногубый, как упырь, юноша с безумным взглядом. Потом прошагала парочка, держащаяся за руки. Парень что-то строго втолковывал подруге на ухо, а она механически кивала, так же механически переставляя длинные тонкие ноги на «платформах». Глаза у обоих сверкали нездоровым блеском. Значит, уже приобрели порошок и очень скоро окажутся на вершине блаженства.

Христина приостановилась. Ей захотелось подкрасться к счастливчикам, отобрать добычу и кинуться наутек. Но много ли пробежит девушка, мышцы которой сводят судороги? Пятьдесят метров? Семьдесят? Сто? Нет, лучше не экспериментировать.

Впереди показалась тонированная «Ауди» с открытым передним окном. Приближаясь, Христина услышала, как становится все громче музыка, доносящаяся из салона. Играл шансон.

— Привет, — сказала она, заглядывая в машину.

Внутри сидели братья Карелины, распространяющие наркотики в этом районе. Шагах в пятидесяти от их «Ауди» стоял мощный джип, угольно-черный, с тонированными стеклами. Поговаривали, что братьев-наркодилеров охраняли бандиты. Возможно, и не охраняли, а тоже приезжали за своими дозами, однако Христину это совершенно не волновало. Еще ни разу не случалось, чтобы кого-нибудь арестовали или грабили в известном всем наркоманам переулочке. Здесь делался бизнес, поэтому все было чинно-мирно.

— Чего мадам желает? — спросил Карелин-младший. — Колеса? Герыч? Кокс? Травка?

Он разговаривал, не глядя на Христину, и беспрестанно шмыгал носом, как будто подхватил насморк. На самом деле его болезнь была другого рода, известная каждому, кто нюхал порошок.

— Героин, — сказала Христина.

— Сколько?

— Дозу.

— Бабло. — Карелин выставил наружу пятерню и требовательно пошевелил пальцами.

Христина сделала глотательное движение, хотя во рту было совершенно сухо. Ее голос сел.

— Мне в долг, — пролепетала она.

Глаза Карелина выпучились так, что еще немного, и они выскочили бы из орбит и растеклись по небритым щекам.

— Что ты сказала?

— В долг, — заторопилась Христина. — Ты ведь меня знаешь. Я здесь на постоянке. Завтра отдам.

— Или послезавтра, — поскучнел Карелин. — Или после дождичка в четверг. Вали отсюда, лахудра. На паперти побирайся.

Христина уже собиралась отойти, когда раздался властный оклик:

— Стой!

Она с надеждой обернулась.

Сидящий на дальнем сиденье Карелин-старший вытянул шею, чтобы хорошенько рассмотреть девушку.

— Тебя как звать, чума?

— Хри… Христина.

— Здешняя?

— Говорю же, я у вас постоянно беру.

— У меня, например, ни разу не брала, — вставил младший брат и похабно загоготал.

Старший его одернул и задал еще несколько вопросов. Почему-то его интересовало, действительно ли Христина живет одна.

— Папа-мама? — спрашивал он. — Братья-сестры? Дедушки-бабушки?

— Никого, — отвечала Христина. — Никого… Никого…

— Где трудишься?

— Нигде.

— Строчишь?

— Я шить не умею.

Карелин-старший поморщился:

— Я не про то, дура. В смысле, проститутка?

— Нет! — воскликнула Христина.

— Фамилия как?

— Ру… Рутко.

— Значит, свободна как ветер, Христина Рутко?

— Получается да. — Она потупилась и не заметила, как братья обменялись многозначительными взглядами.

«Зачем им все это знать?» — отстраненно удивилась она и тут же позабыла об этой мысли. В голове вертелась другая, гораздо более важная: «Уколоться, скорей уколоться!»

Старший Карелин высунулся в окно, заслонив брата плечами.

— Завтра отдашь, говоришь? — осведомился он.

— Да, — соврала Христина, не моргнув глазом. — Утром. Клянусь.

— Знаешь, сколько мы тут клятв выслушиваем? — подал голос невидимый Карелин-младший.

— Ладно, не напрягай девушку, — сказал брат. Он выбрался из машины и сочувственно смотрел на Христину поверх лаковой крыши. — Что, хреново тебе?

— Плоховато. — Христина выдавила из себя улыбку.

— Джипарь видишь?

— Что-что?

— Джип. — Карелин показал на черный внедорожник. — Видишь его, спрашиваю?

— Вижу, — подтвердила Христина, приподняв солнцезащитные очки.

— Ступай туда.

— Зачем?

— Там тебе работенку непыльную предложат и денег дадут. Они как раз такую одинокую спрашивали.

— Кто?

— Хорошие люди, — туманно пояснил Карелин-старший. — Возьмешь аванс и у нас отоваришься. Все довольны, всем хорошо.

— Может, все-таки в долг дадите?

— В долг я в пятак могу дать, — пообещал младший Карелин.

Старший кивнул на джип:

— Иди, не бойся.

— Но…

— Иди, тебе сказано!

Это походило на страшный сон, в котором все происходит независимо от воли спящего. Словно сомнамбула, Христина развернулась и направилась в сторону черного джипа. С этой минуты ее судьба изменилась самым радикальным образом.

Свою дозу она тогда получила. И вечером того же дня, и утром следующего, и послезавтра и так далее, по одному и тому же сценарию, который почти не менялся. Когда стало ясно, что с иглы ей больше не спрыгнуть, ее заставили продать квартиру и перевезли в Закарпатье. Там Христина и провела два года, получая героин от новых хозяев.

Главным был Петро, фамилию которого удалось подслушать случайно: Сердюк. Это был крепкий мужик с щетинистым лицом и выбритыми висками. С ним приходилось общаться на «украиньськои мови», хотя, беседуя по телефону, он часто переходил на чистейший русский язык. Говорить по-украински для Христины не составляло ни малейшего труда, так как ее родители были украинцы. Не слишком напрягали ее и половые сношения то с Сердюком, то с кем-нибудь из его дружков. Хуже всего приходилось во время командировок, когда Христине поручалось доставлять в Россию сумку или чемодан. Ноша была тяжелой — от нее не скрывали, что возит она оружие и боеприпасы, потому что мужчинам это было делать опаснее. Но угнетали ее не риск и не тяжесть. Просто во время командировок приходилось воздерживаться от употребления героина, довольствуясь лишь препаратом, который частично облегчал ломку, но не более того. Потом Христина покорно возвращалась в закарпатское село и снова жила от укола до укола.

Ближайшим соратником Сердюка был Стефан Кроха — поляк, насколько поняла Христина. Этот пользовал ее редко, но после случек с ним на теле пленницы оставались синяки и укусы. Стефан обожал проделывать всякие гадости, заставляя ее плакать. Только это доставляло ему удовольствие. Он был страшный человек. Прирожденный садист с непроницаемым взглядом. При виде его Христина цепенела и обещала себе бежать, но потом все повторялось сначала. Она жила на невидимой цепи, как дворовая сучка. Героин удерживал ее подле новых хозяев надежней любых уз и запоров.

А примерно месяц назад отношение к ней изменилось, как по мановению волшебной палочки. Ее стали хорошо кормить и часто выводили на прогулки, «чтобы личико разрумянилось», как сказал один из ребят Сердюка. Заведя как-то Христину в лесочек, он велел ей раздеться, а когда она отказалась и пообещала пожаловаться, струсил и долго извинялся. Героин теперь был неразведенный, качественный, без побочных эффектов в виде рвоты и нагноений на местах уколов. Все это было подозрительно. Однако Христина предпочитала не задумываться о причинах такого ласкового обхождения. Да и мозги у нее были не те, чтобы мыслить. Герыч выел из них все, кроме самых примитивных инстинктов и импульсов.

Накануне поездки в Вологонск в деревню приехал Петро Сердюк и переговорил с Христиной без свидетелей. Он показал ей внушительную пачку стодолларовых купюр и сказал:

— Эти деньги станут твоими, когда сделаешь работу.

Она спросила какую. Он пояснил:

— Нужно будет перебросить маленький сверточек из Вологонска в Ново-Матвеевск. Знаешь, где это?

— Конечно. Сто раз туда ездила.

— Съездишь в сто первый, — сказал Сердюк.

— А что в сверточке? — спросила Христина опасливо.

— Я мог бы тебе не говорить. — Он задумчиво почесал свой мощный загривок. — А, да черт с тобой. Повезешь ЛСД. — Он снова поскреб затылок. — Машиной опасно, вдруг остановят. Поэтому лучше автобусом. Затесаться среди пассажиров, и незаметно, незаметно…

Сердюк поводил распрямленной ладонью, что напоминало движение рыбы, виляющей под водой.

— А потом? — спросила Христина.

— Потом получишь деньги и гуляй на все четыре стороны.

Сердюк похлопал по толстой пачке стодолларовых купюр:

— Тебе хватит. А там…

Он не договорил, но Христина прекрасно поняла, что он имеет в виду. Век героинщиков недолог. Счет не на годы идет, на месяцы.

Тем не менее она согласилась. Как согласилась доставить несколько приятных минут Сердюку, после чего долго полоскала рот и не отваживалась посмотреть на себя в зеркало.

После этого от нее уже никто не требовал услуг сексуального характера. Сердюк и Кроха, доставившие Христину в Вологонск, были с ней предельно вежливы и предупредительны. Пригрозили, правда, шкуру с нее заживо содрать, если попробует бежать со свертком, но сделали это без ругательств и рукоприкладства. В этом Христина подвоха не увидела. Все-таки товар на большую сумму — это не шутки. Обстоятельства вынуждали мужчин носиться с ней как с писаной торбой, они и носились.

Утром перед ответственной поездкой Кроха накормил ее специально заказанной пиццей и разрешил вколоть дозу, но небольшую, исключительно для поддержания тонуса. Потом вручил ей полиэтиленовый пакет и сунул в руки пульт дистанционного управления.

— Для чего он мне? — удивилась Христина. — Разве в наших автобусах телевизоры установлены?

— Это сигнализация, — терпеливо пояснил Стефан. — Ты обязательно должна нажать на красную кнопку, когда автобус вырулит со станции и будет проезжать мимо рынка. Ну, где вечно народ толпится.

— Зачем это?

— Чтобы мы знали, что все в порядке. Не раньше и не позже. Рядом с рынком. Мы с Петром будем ехать на машине за автобусом.

Христина пожала плечами:

— А разве нельзя просто помахать рукой в окошко?

Стефан медленно качнул головой из стороны в сторону.

— Нельзя. Нажмешь кнопку.

— Ну, хорошо. А если что-то пойдет не так?

— Тоже воспользуешься красной кнопкой. Только не снимай палец. Дави несколько секунд. Мы подскочим.

Христина не разбиралась в радиотехнических и электронных премудростях, поэтому послушно кивнула. Ей пришлось делать это несколько раз кряду, ведь Стефан не ограничился одним инструктажем, а повторил сказанное трижды. Наконец, велел Христине одеваться и отвез на автовокзал.

А теперь она сидела ни жива ни мертва и смотрела на водителя автобуса, который явно что-то заподозрил. Сначала предложил пассажирам предъявить билеты, а потом приготовился броситься на Христину. Это было видно по его напряженной позе, по цепкому взгляду, по вздувшимся желвакам.

Христина запустила руку в пакет, приготовившись утопить красную кнопку и не отпускать ее, пока Кроха и Сердюк не примчатся на выручку.

В этот момент водитель прыгнул в пассажирский салон. А потом все утонуло в ослепительной вспышке.

«Все!» — промелькнуло в мозгу водителя Караваева за доли секунды до того, как мозг этот был выдавлен из расколовшегося черепа и выжжен беспощадным пламенем такой чудовищной температуры, что эксперты потом находили среди черных обломков расплавленные золотые коронки и латунные блямбы вместо джинсовых пуговиц.

Одежда и волосы людей, которые сидели в автобусе, вспыхнули, а сами они были разорваны в клочья. Пассажиры, стоявшие снаружи, бросились врассыпную, закрывая головы от падающих кусков плоти и обломков. Каждый думал, что он погиб, и по всему вокзалу раздавался полный отчаяния многоголосый крик.

Продавщицу мороженого отшвырнуло от лотка метра на три, она с размаху села на скамью, увидела гигантский клуб черного дыма и лишилась глаз, выжженных языком пламени. Ударная волна разбрасывала в стороны или сбивала с ног всех тех, кто имел несчастье оказаться в пределах досягаемости, и троим из них было не суждено подняться. Кроме того, взрывом снесло козырек здания вокзала, под которым нашли смерть еще двое.

В общей сложности террористический акт унес жизни тридцати одного человека, а еще двадцать получили тяжелые ранения и травмы. Тех, кто отделался вывихами, синяками и царапинами, никто не считал — не до того было. Шок был настолько сильным, что многие очевидцы, включая мужчин, бились в истерике.

Но громче криков звучал визгливый смех продавщицы мороженого.

— Я ничего не вижу, я ничего не вижу! — причитала она, содрогаясь от конвульсий, напоминающих хохот.

Если бы она не ослепла, ее взору открылась бы ужасная картина. На месте «ПАЗа» чернела груда обломков — неправдоподобно маленькая по сравнению с автобусом, из которого она образовалась. Тела пассажиров — за исключением тех фрагментов, что разбросало по округе, — обратились в чадящие головешки. Продавщице мороженого, например, казалось, что где-то рядом подгорела шаурма, но это была такая мелкая неприятность на фоне огромной беды, постигшей ее.

Поднявшись со скамьи и выставив перед собой руки, продавщица принялась шарить ими, приговаривая:

— Лоток… Где мой лоток с мороженым?

Морозильный агрегат, как ни странно, уцелел, лишь слегка помялся при ударе о металлическую опору. Но раздвижные пластиковые покрышки расплавились, а электрический шнур воспламенился, так что мороженому было суждено превратиться в липкую кашу. Почему это так беспокоило ослепшую продавщицу? Почему искала она не врача, а свой дурацкий лоток, никто не знает. Природа человеческой психики представляет собой неразрешимую загадку даже в обычных условиях, не говоря уже об экстремальных, когда люди частично теряют рассудок и ведут себя так, словно их подменили.

То же самое можно было наблюдать на вологонском автовокзале, где после недолгой паники началось столпотворение. Некоторые звонили в «Скорую» и в полицию, некоторые оказывали первую помощь пострадавшим, но подавляющее большинство просто сгрудились вокруг места взрыва. Взоры зевак торопились запечатлеть отрывочные сцены, будоражащие воображение: лужи запекшейся крови, детскую ногу в босоножке, мужскую голову с выбитыми зубами, окровавленное тряпье, повисшее на проводах. И гудели, гудели возбужденные голоса, временами напоминая по тембру и интенсивности шумный птичий базар:

— Что это было, а? Что это было?

— Газовый баллон рванул… Автобус на газе ездил…

— Какой газ, какой газ! Террорист гранату бросил, я собственными глазами видела.

— Откуда у нас террористы?

— Оттуда, откуда у всех.

— Там женщина заживо горела. Вопила — ужас!

— Это другая вопила. В автобусе всех всмятку, как и не бывало.

— Да, страсти господни…

Примерно такова была коллективная народная эпитафия над дымящимися останками автобуса, превратившегося в братскую могилу.

И уже верещали и выли сирены тех, кто спешил на помощь, но уже ничем не мог помочь.

Глава седьмая

Цвет траура — черный

Воскресенье, 19 мая

Начальник Управления Антитеррористического центра генерал-майор Комаровский лично прибыл на место трагедии. Его добросили самолетом до ближайшего военного аэродрома, а оттуда он и его заместитель Левич добирались машиной, сопровождаемые целым кортежем, везшим ответственных лиц Министерства внутренних дел и Службы безопасности России.

Ночью прошел ливень, а теперь дул сильный ветер, вздымающий поредевшие волосы генерала и выставляющий на всеобщее обозрение его столь тщательно скрываемую лысину.

Он злился на себя за то, что не удосужился надеть форму и фуражку, которая избавила бы его от унизительной необходимости возвращать пряди волос на голый череп. А еще он злился на себя за то, что его волнуют такие мелочи, когда произошла такая ужасная трагедия, унесшая жизни трех с лишним десятков людей. Кроме того, он успел проголодаться и не выспался, а потому был особо раздражителен.

Сообщение о теракте в Вологонске не разбудило его, потому что он не спал, как будто знал, что случится нечто ужасное. Комаровский проснулся оттого, что умер во сне, и некоторое время лежал неподвижно, соображая, так ли это на самом деле. Какое это было облегчение — осознать, что он лежит не в гробу, а у себя дома, целый и невредимый, рядом со сладко посапывающей женой, как всегда разметавшейся по кровати в чем мать родила.

«Зря я все-таки бросил Раису, — привычно подумал Комаровский, косясь на молодое женское тело, которое давно не порождало в нем той страсти, из-за которой он скоропалительно развелся с первой женой. — Сейчас я еще как-то справляюсь с… этой, а через год?.. через два?..»

По высокому потолку и стенам бесшумно плыли блики света от разворачивающейся во дворе машины. Усевшись на кровати, Комаровский посмотрел в черное окно, прикрытое тюлем. Было около пяти часов утра. Судя по шипению, с которым отъезжала машина, дождь лил всю ночь, и площадка перед подъездом превратилась в сплошную лужу.

Он откашлялся, но жена не проснулась, а лишь перевернулась на бок, по-детски подложив ладони под щеку. Комаровский приложил руку к левой половине груди. Сердце не просто билось, оно колотилось, больно ударяясь о ребра. Пыталось достучаться до сознания? Хотело предупредить о чем-то?

Охваченный суеверным страхом, генерал тихонько встал и, поддергивая трусы, прокрался к окну.

Двор внизу отсвечивал розовым, потому что в лужах отражалась майская заря. Это было красиво. Тревога уже была готова смениться предвкушением непонятно какого праздника, когда ночную тишину прорезало улюлюканье телефона. Подпрыгнув на месте, Комаровский заметался по комнате в поисках мобильника. Он лежал на тумбочке, яростно полыхая в темноте изумрудным глазком.

Ти-ли-ли! Ти-ли-ли!

— Кто это в такую рань? — пробормотала жена, приподняв кудлатую голову.

Комаровский не ответил. Он уже догадался, кто может звонить ему на рассвете. Дежурный по Управлению.

Но он ошибся. Звонил полковник Левич.

— Да? — просипел Комаровский в трубку, закрывшись в соседней комнате. — Следы тромонола?.. Где?.. Когда?.. Почему сразу не доложили?

Собственный вопрос заставил его мучительно покраснеть до корней волос. Во всем была виновата жена, уговорившая его отключить мобильник, чтобы без помех провести субботу на безлюдном крымском пляже. Поужинали в дорогом ялтинском ресторане, вернулись в Москву за полночь, а потом еще занялись сексом, потому что подрумянившееся женское тело так соблазнительно, особенно когда на нем белеют островки не тронутой солнцем кожи…

Вот и отдохнули!

— Выезжаю! — бросил Комаровский в трубку, не дослушав сбивчивых объяснений Левича.

— Куда? — поинтересовалась жена, вышедшая из спальни и потрудившаяся обрядиться лишь в золоченые домашние тапки.

Поутру и на трезвую голову она не казалась такой уж желанной.

— Дела, — ответил Комаровский, отвернувшись.

— В такую рань? — Она издала короткий призывный смешок, напоминающий мяуканье. — Пойдем лучше в постельку, котик.

— Не время.

— Устал?

Под этим подразумевалось: «Что, силенок маловато, старичок?»

— В Вологонске десятки убитых, — сказал Комаровский, едва сдерживаясь.

— Успеешь в свой Вологонск. Часом раньше, часом позже…

Она подошла и попыталась прильнуть к нему. Он раздраженно отстранился:

— Слушай, ну что ты за моду взяла: голышом по дому расхаживать? Не на нудистском пляже.

Она прищурилась:

— Я твоя жена. Напомнить про супружеский долг?

— Не надо, — отрезал Комаровский. — Я и так о нем слишком много думаю.

— А, вот оно что! Может, тогда кого-нибудь из своих орлов ко мне приставишь? Если сам не можешь.

— Еще одна шуточка подобного рода, и развод. Вот так!

Пристукнув кулаком по столу, Комаровский удалился. Пока он завтракал, жена ни разу не заглянула в кухню, но она кипела от ярости — это было легко определить по щелчку двери в туалет, по бурлению воды в унитазе, по напору воды, бьющей из крана, по шарканью тапочек, по множеству других звуков, выдающих плохо сдерживаемое недовольство. Когда долго живешь с женщиной, она перестает быть загадкой. Достаточно взгляда, жеста или слова, чтобы угадать, настроена ли она на минорный лад, мажор или же на военный марш, под который готова перейти в психическую атаку.

Комаровский подумал, что если, не дай бог, останется один, то встретит старость в полном одиночестве, и старость эта не за горами.

— Ладно, не дуйся, — буркнул он, когда жена перестала мотаться по квартире и встала перед зеркалом, чтобы привести в порядок свои осветленные лохмы.

Она посмотрела в глаза его отражению и промолчала, остервенело раздирая щеткой спутанные волосы. В зеркале она виделась не такой, как в жизни. Ее лицо казалось перекошенным, особенно после того, как она поджала губы. Потребовалось не менее трех минут, чтобы губы эти наконец разлепились и процедили:

— У тебя ведь дела в Вологонске? Вот и поезжай. Никто не заплачет.

Мягкая, но безжалостная рука обхватила генеральское сердце и сдавила, едва не заставив вскрикнуть от боли. Боль эта была душевного свойства, но оттого не менее сильной, возможно, даже наоборот. Он спросил себя, а верна ли ему эта женщина, которую он, в сущности, знает так мало? Не наставляет ли она ему рога, посмеиваясь при этом с очередным любовником?

«Убью», — пообещал себе Комаровский, прекрасно зная, что не сделает этого.

— Я не хочу, чтобы ты плакала, — глухо произнес он. — Я хочу, чтобы ты была веселой, как в ту пору, когда мы начали встречаться. И доброй. И ласковой. Иногда мне кажется, что тебя подменили.

— Я все та же, — возразила жена, занявшаяся невидимым прыщиком на щеке. — Просто ты не замечал раньше.

— Теперь замечаю, — сказал Комаровский и пошел одеваться.

Рука, сдавившая сердце разжалась, но не исчезла. И он с тоской понял, что холодная эта рука принадлежит Смерти, которая отныне всегда будет рядом.

Эта мысль, убийственная в своей ясности, не напугала, а, как ни странно, успокоила его. Осознавая, что ты умрешь, перестаешь обращать внимание на мелочи, которые представляются столь важными лишь тем, кто мнит себя бессмертным и тратит время на всякую ерунду.

Ушел Комаровский не попрощавшись, по-генеральски.

Добирались долго, потому что ближайший военный аэродром находился в двух часах езды. В дороге Комаровский отмалчивался, глядя в окно. Левич его тревожить не решался. У него было неспокойно на душе.

Вчера, когда никто во всей России не смог отыскать руководителя Управления Антитеррористического центра, он стал мальчиком для битья. Поминутно звонили то из ФСБ, то из Администрации президента, то прямо из высоких кремлевских кабинетов. Каждый считал своим долгом наорать на Левича, подозревая его в укрывательстве шефа. Когда ему в третий или четвертый раз пригрозили понижением в должности, он сел и написал рапорт, в котором прямо обвинял генерал-майора Комаровского в преступной халатности. Рапорт был отправлен по назначению за полчаса до того, как Левич раскаялся в содеянном. Теперь он сидел ни жив ни мертв, гадая о том, каковы будут последствия. Рапорт могли отправить в архив, не дав ему ходу. А могли и принять меры — не такие суровые, как в тридцатые годы, но все равно жесткие.

Страна подбиралась, крепчала, мужала и готовилась к большим испытаниям. В ней больше не было места расхлябанности. За каждым шагом крупных чиновников и военачальников следило недремлющее око, каждый проступок немедленно карался железной рукой правосудия.

Некоторые недовольно гундосили по этому поводу, называя наведение порядка «закручиванием гаек», но подавляющее количество россиян понимало, что иначе нельзя. Те, кто читал книги о предвоенной поре 1939–1941 годов, находили в воспоминаниях современников очень схожую ситуацию. В воздухе все ощутимее веяло военной угрозой. Потому-то руководству страны и приходилось давать укорот тем, кто не желал идти в ногу со всеми.

«А ведь его могут очень даже запросто скинуть с поста, — размышлял Левич, уголком глаза наблюдая за своим начальником. — Но когда он узнает, по чьей милости это произошло, то мне амба. Комаровский меня в порошок сотрет и по ветру развеет. Нужно подстелить соломки, чтобы падать мягче было».

— Валентин Сергеевич, — позвал он, когда тщательно взвесил, что говорить и как.

— Да, — откликнулся Комаровский, не повернув головы.

— Мне тут звонили, пока вас не было…

— Кто?

— Да кто только ни звонил, — принялся жаловаться Левич. — Из Кремля, с Лубянки… Вынь им начальника Управления и положь, понимаешь!

— А ты? — спросил Комаровский, продолжая смотреть в окно, за которым проносилась русская равнина, унылая и однообразная, как бесконечность.

— Я отвечал: не знаю. Стоял на своем.

— Но ты ведь действительно не знал.

Короткая реплика подействовала на Левича подобно ушату холодной воды. Он ведь и в самом деле не знал, куда подевался его шеф, а потому представить свое поведение как проявление стойкости и преданности не получалось.

— Сильно давили на меня, Валентин Сергеевич, — сказал Левич, не придумав ничего другого. — Грозились понизить в должности, в звании.

Комаровский повернулся и положил руку на плечо заместителя.

— Не дрейфь, — сказал он, — я тебя в обиду не дам. Можешь на меня положиться, Андрей.

Во рту у Левича зачесалось. «Вот же человек, — подумалось ему. — Кремень человек. Все обойдется».

Мысли о своем рапорте, который было бы правильней назвать доносом, он взял да и выбросил из головы. «Не поминай лихо, пока тихо», — гласит русская пословица и, как всякая народная мудрость, дает очень правильную рекомендацию.

Левич переключился на кровавый теракт, брошенный офицерам Центра, словно перчатка, словно наглый вызов. С учетом нападения на спецвагон общее количество жертв перевалило за четыре десятка.

А сколько их еще будет?

Вопрос этот себе задавать не хотелось, как не хотелось искать на него ответ.

Вокзал был полностью оцеплен, автобусы временно переместились на площадь Павших Коммунаров, которых вологонцы давно прозвали «падшими». Но, несмотря на обилие полиции, силовиков и ограждений, зевак тоже хватало. Они, шушукаясь, наблюдали, как Комаровский со свитой бродит среди обгорелого металлолома.

Генерал безнадежно перепачкал свои замшевые мокасины и бежевые брюки, надетые по случаю установления по-настоящему летней погоды. Это его ужасно раздражало, и, общаясь со специалистами, он задавал беглые лаконичные вопросы, требующие однозначных ответов. Тех, кто пытался пуститься в пространные объяснения, Комаровский осекал сразу — коротко и сердито.

— Выявлены граждане, находившиеся в непосредственной близости с автобусом? — спрашивал он.

— Так точно.

— Свидетельские показания собраны?

— Собираются, товарищ генерал.

— Это значит: нет, не собраны, — осек местного следователя Комаровский. — Так и говорите.

— Нет, товарищ генерал, не собраны.

— Плохо. Видеонаблюдение на вокзале велось?

— Конечно, — встрял начальник полиции. — После того указа тринадцатого года у нас на каждом шагу камеры натыканы.

Оберегая ладонью волосы от порыва ветра, Комаровский уставился на него, потом постучал пальцем по циферблату часов:

— На эту тираду у вас ушло не менее семи секунд. А можно было затратить лишь одну… — Он хотел показать палец, но тут снова налетел ветер, и он поспешно накрыл макушку ладонью. — Одну секунду. Правильный ответ был «да».

Начальник ОВД вытянулся:

— Да, товарищ генерал.

— Автобус в объектив попал?

— Попал.

— Можно разглядеть пассажиров?

— Очень смутно, — доложил майор из районного отделения ФСБ. — На входе все засветились. Платформа расположена так, что люди были повернуты лицом к камере. Большая удача.

Все уставились на Комаровского, ожидая, что он сейчас пропесочит болтливого фээсбэшника, но этого не произошло. Наоборот. Вместо того чтобы прочитать говоруну очередную нотацию, Комаровский спросил:

— Кого-нибудь опознали?

— Идентифицированы погибший водитель и двадцать четыре пассажира.

— Кто двадцать пятый? — нетерпеливо спросил Комаровский.

— Девушка… Молодая женщина, — сотрудник Федеральной службы безопасности говорил быстро, но не торопливо. — Скорее всего, не местная.

— Та-ак… Она взорвала?

— Выходит, что так. Остальных проверили. Старики, дети, семейные граждане. Ни у кого из них не было резона совершить теракт и самому отправиться на тот свет.

Комаровский хотел задать очередной вопрос, но фээсбэшник извинился и отошел в сторонку, чтобы ответить на звонок по мобильному телефону.

И снова свита выжидательно уставилась на генерала, который, вместо того чтобы возмутиться, молча стоял на месте, уставившись на свои безнадежно испорченные туфли.

Как выяснилось, за свое терпение он был вознагражден сторицей. Вернувшийся фээсбэшник доложил:

— Предположительно одинокая пассажирка — Христина Богдановна Рутко. Уроженка Белгорода. Наркоманка. Последние два года жила на Украине.

— Она… она… — зашушукались в толпе, сопровождающей генерала Комаровского.

Он медленно наклонил голову в знак согласия и повторил:

— Она, больше некому. — И тихо, так, что услышали лишь близко стоявшие, добавил: — Тварь…

Глава восьмая

Шансон на сон грядущий

Четверг, 23 мая

Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, Юрчис Лейтис решил воспользоваться железнодорожным транспортом. Это стоило ему массы времени и отмерших нервных клеток, которые, как известно, не восстанавливаются. Нелегким делом оказалось находиться в постоянном окружении русских, которых Юрчис презирал. Впрочем, по фальшивому паспорту, выданному ему американцем Карлом Лонгмаком, Юрчис тоже был русским. Чтобы легче было адаптироваться, его переименовали в Юрия Летаева.

Это был симпатичный мужчина тридцати с лишним лет, стригшийся под «ежик» и не выпускавший зубочистку изо рта. Он носил каплевидные «шерифские» очки, которые надевал в солнечную погоду и очень неохотно снимал в сумерках, и тогда становилось понятно, почему он с ними не расстается. Оба глаза Юрчиса были постоянно воспалены и гноились, и не существовало на свете средства против этой напасти.

Поскольку Юрчис много времени проводил на Украине, прибыл он с юга и высадился на Курском вокзале, помятый, плохо выбритый, с чугунной от трескотни попутчиков головой.

— Это Москва, мама? — верещала девочка, семенящая впереди. — Мама, это Москва?

— Москва, Москва, — ответила женщина, тянувшая девочку за руку. В ее голосе не слышалось восторга. Она шагала по асфальту осторожно, как по льду, и подозрительно покосилась на Юрчиса, когда он их обгонял. Да, это была та самая Москва, которая, как водится, слезам не верит. Юрчис окончательно осознал это, когда очумелый носильщик едва не сбил его своей тележкой, а милая девушка в стильном платьице попыталась всучить ему какую-то китайскую дребедень за две тысячи рублей.

Грандиозные масштабы Москвы подавляли. Шум оглушал. Время не шло, а летело. Мелькание десятков тысяч лиц сливалось в безликую круговерть, где никто никого не видел в упор.

Нырнув в подземный переход, Юрчис начал спускаться в недра метрополитена, где в последний раз был голоногим сопливым мальчуганом. Голоса окружающих звучали здесь мрачно и таинственно.

Толпа вынесла Юрчиса в ярко освещенный мраморный грот с люстрами и колоннами. Подошел состав, обдавший толпу теплым ветром. Прижимая сумку к ногам, Юрчис втиснулся в вагон и уставился в черное окно. За спиной колыхалась молчаливая человеческая масса, которую если что-то и объединяло, так это полное отчуждение.

«Трудновато нам будет в загробном мире, если он действительно существует, — решил Юрчис. — Или каждому из нас подавай свое собственное царствие небесное, созданное по индивидуальному проекту, или вообще никакого не надо. Какой смысл быть лучше других, если от них, других, все равно никуда не деться?»

Задавшись этим вопросом, он не заметил, как доехал до станции «Павелецкая», откуда ему предстояло отправиться в еще одно путешествие.

Время до отправления поезда тянулось невыносимо долго. Когда Юрчис отправился на посадку, в животе его плескалось два литра светлого рижского пива. Вагон ему попался допотопный, с липкими поручнями, жеваными занавесками и лысой ковровой дорожкой неопределенного цвета. А вот с попутчицами повезло. Две полные женщины, похожие на бухгалтеров или экономистов, почти сразу застелили нижние полки, взяли в руки по яркой детективной книжице и погрузились в чтение, изредка обмениваясь короткими репликами и пирожками с разнообразной начинкой. Третий попутчик — плешивый мужичок в мятых шортах по середину голени — минут пятнадцать разгадывал кроссворд, а потом запрокинул голову и захрапел, шевеля пальцами ног.

К этому времени проводница, наконец, открыла туалет, куда Юрчис и устремился, торопясь облегчить раздувшийся мочевой пузырь. Вернувшись, он забрался наверх, развернул журнал и попытался читать, но было слишком темно, душно и жарко. Тогда он стал в коридоре, уткнулся лбом в холодное стекло и принялся следить за редкими огоньками, мелькающими в ночи.

Перестук колес порождал видения некоего ополоумевшего ударника, то и дело сбивающегося с ритма. Болтающиеся на сквозняке занавески напоминали одеяния таинственных железнодорожных привидений. Каждый пассажир, направлявшийся в туалет или в тамбур, норовил задеть Юрчиса то плечом, то животом, но он упрямо торчал у окна, надеясь, что так его скорее сморит сон. Его мечтой было уснуть и проснуться в мире, где не будет России, не будет русских, не будет того унижения, которое испытывал он, латыш, из-за того, что мир устроен не по его велению-хотению, а как-то иначе, и существует Россия, и существуют многие миллионы русских, и он, Юрчис Лейтис, вынужден представляться Юрием Летаевым, прятать свои гноящиеся глаза и избегать женщин.

Ночью он сошел на полустанке с романтическим названием «Звонкие ключи», где его ожидала «Мазда» с Малхадом Ховсури за рулем. Было бы странно, если бы с таким именем он не обладал ярко выраженной кавказской внешностью. Темперамент у него тоже был южный, горячий. Юрчис был шефом, Малхад — его подчиненным.

— Все в порядке? — спросил грузин.

— Да, Малхад, мне нужно как можно скорее попасть на базу. Американцы торопят.

— Они согласились на нашу цену? — поинтересовался грузин.

— Да, — кивнул Юрчис, — они купят оставшийся тромонол, но только после серьезной проверки.

— Автобуса им мало?

— Мало, Малхад. Они сказали, что нужна крупномасштабная акция, такая, что прогремит на весь мир. Тогда тромонолом заинтересуются и выложат за него кругленькую сумму.

— Из которой, — прокомментировал грузин мрачно, — нам отщипнут крохи.

— Что поделаешь, Малхад. Не мы устанавливаем правила игры. Слышал поговорку: «Кто платит, тот и заказывает музыку»?

— Не нравится мне такая музыка.

— А меня она вполне устраивает. Нам представилась возможность отправить в ад не несколько десятков русских, а сразу несколько сотен. Мир станет немного чище, а мы с тобой превратимся в миллионеров.

— Тебе виднее, Юрчис, — сказал Малхад, пожимая плечами.

Больше о делах не говорили. Езда по шоссе заняла что-то около получаса. Потом начались окольные пути. Темный лес, не менее темные поселки.

— Подъезжаем, — предупредил Малхад. Он произнес это таким торжественным тоном, словно намеревался показать шефу все семь чудес света сразу.

Юрчис, который понятия не имел, где обустроились его люди, приготовился к приятному сюрпризу.

Финишная прямая вынесла «Мазду» к высокой ограде, увитой колючей проволокой. Лучи фар померкли в свете прожектора, вспыхнувшего над воротами, они открылись. Автомобиль пересек двор и замер перед крыльцом двухэтажного здания, возведенного в лучших партийно-номенклатурных традициях прошлого столетия.

— Чьи владения? — поинтересовался Юрчис.

— Бывшего главы местной администрации. — Малхад выключил зажигание. — У него таких особняков по области много настроено.

— И один он уступил вам?

— Да, очень гостеприимный человек. Наверное, я ему очень понравился.

— Вы знакомы? — изумился Юрчис.

— Познакомились, когда он выехал на рыбалку. Тут неподалеку. — Малхад махнул рукой в направлении леса. — С ним было два телохранителя, но их кто-то зарезал в камышах, представляешь? На счастье, я с Матвеем оказался рядом. Мы взяли бедолагу под свою охрану, и он нас отблагодарил.

Юрчис понимающе хмыкнул. Матвеем в группе звали Алексея Матвеева, обладавшего поистине зверской внешностью и не менее зверскими инстинктами. Ему ничего не стоило не то что зарезать, но и закопать человека заживо.

— Вы и денег, наверное, взяли? — спросил Юрчис, выбираясь из автомобиля.

Спросил как бы между прочим, из простого любопытства. Но грузин его отлично понял и сразу посерьезнел.

— Деньги в общий котел пошли, — сказал он. — Мы закон знаем.

— Молодцы.

Кивнув, Юрчис осмотрелся.

Вдоль подъездной дорожки, по которой они приехали, тянулся низкий кустарник, выглядевший таким ровным, как будто его обработали гигантской бритвой. Клумбы были вскопаны, но не засажены цветами. На одном из вытоптанных газонов темнела куча кала.

— Я смотрю, вы тут обжились, — заметил Юрчис, поднимаясь по ступеням.

— Да, но уже надоело, — признался Малхад. — Не люблю сидеть на одном месте.

— Завтра переедем, — пообещал Юрчис. — Сердюк в заброшенном пионерлагере обосновался. Там всем места хватит, да и надежнее. Если что, то не прихлопнут, как в мышеловке.

— Согласен, шеф.

«Еще бы ты не согласился», — подумал Юрчис, снимая очки.

Он был среди своих, и можно было больше не прятать свои воспаленные глаза. В темноте они отсвечивали красным, как у вампира, светом.

Ужинали, а потом совещались в большом зале, пятую часть которого занимал камин. Из него дуло, как из тоннеля метрополитена, собравшиеся расположились таким образом, чтобы сидеть подальше от подковообразного зева. Ивета Янсонс разнесла коньяк в низких бокалах. Затянутая в длинное вечернее платье из бархата, она напоминала черную шахматную королеву, нос которой вырезали чересчур острым и тонким, а глаза заменили эбонитовыми бусинами. Она была гражданкой Литвы, но что-то ей не сиделось на родине. Предпочитала кочевать по странам бывшего Советского Союза, примыкая то к одной вооруженной группировке, то к другой. Ивета была безотказной «полковой шлюхой» и неплохой снайпершей. Перекрасившись в брюнетку, разыгрывала из себя роковую женщину. Благодаря влиянию подруги, полячки Марцелы Груды, Ивета пристрастилась также к кокаину, и с тех пор ее настроение сделалось переменчивым: она ходила то молчаливая, томная и загадочная, то превращалась в истеричку.

Вышеупомянутая Марцела отличалась от нее, как день от ночи. Пышнотелая блондинка с яркими губами и внушительным бюстом, она слыла болтушкой и хохотушкой. Трудно было поверить, глядя на эту улыбчивую девушку с ямочками на щеках, что она принимала участие в совершении трех террористических актов и что вид предсмертных корчей жертв доставляет ей наслаждение, близкое к оргазму. К кокаину она не прикасалась, отдавая предпочтение бодрящим таблеткам. Случайные партнеры, переспавшие с ней, делали вывод, что при всех своих достоинствах большегрудая Марцела уродилась фригидной. Мужчина мог выжать из нее разве что сдавленный стон или похотливое хихиканье.

Бурову, исполнявшему обязанности взрывника, было известно это не понаслышке. Подобно многим душегубам, он отличался сентиментальностью и когда-то питал к Марцеле нежные чувства. Его не смущало, а даже возбуждало, что она спит с другими, но при этом ему ужасно хотелось, чтобы возлюбленная получала истинное удовольствие именно с ним, а не с кем-то еще. Увы, этого не происходило.

Наверное, поэтому с длинного лица Бурова не сходило выражение уныния. Обритый наголо, он чем-то напоминал буддийского монаха, познавшего непреложную истину о том, что жизнь есть бесконечное страдание. У него были непропорционально длинные руки и длинные тонкие пальцы, чувствительные и проворные, как лапки паука.

Звероподобный Матвеев выглядел рядом с ним настоящим гигантом. Он был не намного выше, зато шире раза в полтора. В ладони Матвеева могла бы уместиться вся голова Бурова, а своим чудовищным кулаком он запросто проломил бы чахлую грудную клетку сапера. Однако здоровяк вовсе не был тупым, каким казался. Напротив, он отличался природной сообразительностью и хитростью, позволяющими ему ускользать от рук правосудия вот уже десять лет кряду. Если бы Матвееву вздумалось считать людей, которых он убил самолично, ему не хватило бы пальцев не то что на руках, но и на ногах. Это был боевик от дьявола. С огнестрельным оружием всех типов управлялся увереннее, чем с пивной открывашкой.

Коллектив, конечно, подобрался разношерстный, но Юрчис знал, что на этих людей можно положиться. Среди них он чувствовал себя уверенно и решительно, совсем не так, как во время вынужденных поездок в одиночку. Соратники, похоже, тоже радовались возвращению Юрчиса. Подобно волчьей стае, они нуждались в вожаке. Слепо подчиняться было проще, чем самостоятельно вершить свою судьбу.

— Долговато ты ездил, Юрчис, — пробасил Матвеев, залпом опустошивший бокал. — Я уж боялся, бросить нас решил.

Латыш усмехнулся:

— Зачем же мне вас бросать, Алексей?

Здоровяк пожал плечами:

— А кто тебя знает. Может, другую команду себе нашел. Ты ведь у нас себе на уме, а?

Захмелевший Юрчис едва не принялся рассказывать о том, где был и чем занимался, но вовремя прикусил язык. Можно быть с подчиненными на «ты», но ни в коем случае нельзя потакать им или опускаться до их уровня.

— Если ты выпил лишнего, Алексей, то ступай спать, — сказал он. — Чтобы не сболтнуть такое, о чем потом пожалеешь. И заруби себе на носу: я не собираюсь отчитываться перед тобой.

— Да я ж ничего, — забормотал Матвеев, — я ж просто так.

— Тогда проехали, — сказал Юрчис, вставая. — Ладно, на сегодня отбой. Завтра с утра начинаем активно готовиться к новой акции, так что предлагаю всем хорошенько отдохнуть, набраться сил.

— Ты бы хоть намекнул, что нам предстоит, — жеманно произнесла Ивета, глаза которой увлажнились и заблестели после крепчайшей смеси коньяка и кокаина.

— А то всегда все узнаем в последний момент, — поддержала подругу Марцела.

— А что, и намекну, — неожиданно согласился Юрчис. И, наклонившись вперед, рассказал о том, что задумал.

Глава девятая

Несчастный случай — счастливый случай

Пятница, 24 мая

Город Туринск находится примерно на одинаковом расстоянии от Москвы и от Самары. Он древний и, конечно же, имеет свою историю, которая интересует разве что дотошных специалистов, но никак не рядовых туринчан. Волнуют же их совсем другие вещи. Например, обстановка на Украине или в Абхазии, или неприязненные реплики, которыми обменялись президенты РФ и США, или принадлежность Арктики и Антарктики.

Что касается Туринска, то был он слишком уныл и скучен, чтобы будоражить интерес хоть местных жителей, хоть приезжих. Вид с третьего этажа лучшего местного отеля открывается безрадостный: стандартная церквушка с куполами, имитирующими позолоту, пара двенадцатиэтажек и множество аляповатых пятен бигбордов, вывесок, афиш, растяжек. На этом фоне — человеческие фигуры, в головах которых вряд ли бродят какие-то особенно умные или просто светлые мысли. В общем, глазу зацепиться не за что.

Стоящий у окна Джор зевнул. Разумеется, в паспорте и бухгалтерских документах он значился иначе, но не представляться же лидеру рок-группы «Звездные сны» Мишей Репкиным. Он предпочитал быть Джором и заслужил это право.

Но сегодня мысли о собственной популярности отошли на задний план. Как всякий уважающий себя рокер, Джор пил не только соки и прохладительные напитки, а потому сегодня его весь день мучило похмелье.

Вчера взяли ящик «Смирновской», вспоминали молодость, пели в номере под гитары «Отель Калифорния», «Дом Восходящего Солнца» и другие хорошие песни, было весело, потом стало шумно: был опрокинут стол, посыпалась на пол посуда. Басиста Криденса пришлось помять немного, чтобы утихомирился, но он все равно успел зацепить Джора вилкой, а клавишнику Таркусу прокусил ухо. Погуляли, короче говоря. Выжрали все подчистую, на похмелку ни капли не оставили, а теперь Джор находился под домашним арестом, потому что менеджер наотрез отказался выпускать его из номера.

— Вечером концерт, — заявил он, подчеркнуто морщась от запаха перегара, наполнившего комнату. — Хочешь сорвать его к чертовой матери, как в Ставрополе? Нет, дорогой мой, не выйдет. Посидишь в гостинице, очухаешься, приведешь себя в порядок. Жрать тебе принесут, а о пиве даже не мечтай. Знаю я ваше пиво.

— Хотя бы упаковочку, — страдая от унижения, попросил Джор.

— И не проси, — отрезал менеджер. — Все, воспитательная беседа закончена. Мне еще в полицию, Криденса вызволять. Он ведь, шут гороховый, вчера без штанов гулять выперся. В протоколе написано: «Своими действиями оскорблял нравственные и религиозные чувства граждан».

— Нравственные — это я еще понимаю. Но при чем тут религия?

— А он не только без штанов, он и без трусов был.

— А-а, — протянул Джор, как будто это что-то объясняло. — И что теперь будет?

— Аншлаг будет, — сказал менеджер. — Но освобождение Криденса недешево обойдется. Лучше бы я на эти деньги по радио рекламу прогнал.

— То на то и выйдет, — успокоил его Джор. — Мне бы пару банок, а?

— После концерта.

Не желая вступать в препирательства, менеджер попросту попятился и выскользнул из номера. В двери дважды повернулся ключ. Дело было в Туринске, где еще не освоили электронные замки с прилагающимися карточками. Оставалось лишь пожалеть о том, что научно-технический прогресс не дошагал семимильными шагами во все райцентры России.

Не зная, чем занять себя, Джор включил телевизор и, пощелкав каналы, остановил выбор на последнем клипе когда-то всемирно известной и бешено популярной западной рок-группы. Старые, морщинистые, нелепые музыканты изображали запал, которого явно не испытывали, и не вызывали ничего, кроме жалости. А ведь когда-то их солист был кумиром Миши Репкина, и его плакат до сих пор украшал квартиру Джора в Москве. Висел он в прихожей, так что некогда сочные, как говяжьи вырезки, губы солиста вытерлись там, где их касалась спина Миши при обувании, и выглядели так, словно их перецеловали все поклонницы группы. При всем при том антикварный плакат смотрелся здорово, просто бесподобно, хотя, перебираясь к родителям, Нинка даже не подумала прихватить его с собой. В принципе, ничего странного. Удивительно как раз то, что напоследок она не изорвала плакат в клочья. Рок-музыка и водка — вот что, по ее мнению, сгубило Джора. Старая, как мир, история. Разве способна женщина с пониманием относиться к мужским слабостям? Разве дождешься от нее сострадания или хотя бы снисхождения? Ведешь в загс леди Джейн или как минимум Энджи, а вскоре оказываешься нос к носу с мегерой, угрожающей проломить тебе мясорубкой череп, сбросить с балкона, напоить уксусной эссенцией либо удушить подушкой.

Помрачневший Джор выключил телевизор и завалился на диван, надеясь проспать как можно дольше, чтобы убить время до долгожданной свободы. Перед выходом на сцену он обязательно найдет способ опрокинуть стакан-другой.

Гульк! Джору показалось, что проглоченная слюна слегка отдает водкой. Перед мысленным взором предстала животворящая влага, тяжело перекатывающаяся в бутылке. Прозрачная, как роса, и обжигающая, как огонь. Почти не пузырящаяся и не дающая осадка при взбалтывании. Водка как она есть. Без обмана.

Джор облизнулся шершавым языком. Потом резко сел, включил планшет и взялся сочинять новую песню. В экстремальных условиях у него всегда получалось это лучше. Знай он, что его жизнь повисла на волоске, он мог бы сочинить настоящий шедевр. Но Джор не знал. Как и тысяча людей, собравшихся на вечерний концерт его группы. Им всем грозила смерть. Быстрая, но от того не менее страшная.

Единственный концертный зал в Туринске возвели еще в брежневскую эпоху, ради чего, ради кого — неизвестно. Не баловали город своим вниманием столичные мастера культуры и выдающиеся деятели музыкального искусства. Однажды завезли сюда знаменитого московского певца, но на сцену он так и не вышел, потому что во время концерта отключили электричество, а потом нужно было торопиться на поезд, следующий в более прибыльный регион. В девяностые годы ходили слухи, что в Туринске намерена выступить группа «Кино» или, на худой конец, «Ласковый май», но надежды не оправдались. Так что публика, не избалованная вниманием столичных звезд, буквально расхватала билеты на «Звездные сны».

Между тем если бы туринчане имели возможность расспросить Джора, а он был бы с ними откровенен, то они бы узнали, что группа давно вышла в тираж и котируется в московских клубах так низко, что менеджеру приходилось лезть из кожи, добывая заказы. Оставались лишь гастроли по российской глубинке, и гастроли были организованы. И никто не подозревал, что у группы появился шанс стать на время очень и очень популярной. Потому что, как только она взлетела бы на воздух вместе с аудиторией концертного зала, каждому захотелось бы выяснить, а что, собственно говоря, играли эти немолодые, потрепанные жизнью ребята, о чем пели, предчувствовали ли трагический конец. Конечно, такая слава была бы недолговечной, но бывает ли иначе?

Начало грандиозного рок-шоу, как оно значилось в афишах, было назначено на 20.00. Фанатов у «Звездных снов» не имелось, так что никто не осаждал концертный зал, напоминающий бетонный саркофаг, фасад которого по недоразумению соорудили из стекла. Днем на площадке у входа было пусто, если не считать пары, прогуливающейся вдоль никогда не работающего фонтана.

Черноволосая девушка выглядела нервозной, лицо ее было бледным, и губы, обведенные алой помадой, придавали ей сходство с героиней модного блокбастера о вампирах. Ее сопровождал тощий мужчина с тощим лицом и длинным носом, который выглядел унылым до тех пор, пока вы не заглянули в его глаза: настороженные, умные, внимательные.

Девушку звали Ивета. Ее спутником, как некоторые уже догадались, был не кто иной, как взрывных дел мастер Буров.

Не обнаружив вокруг ничего подозрительного или хотя бы отдаленно напоминающего слежку, они опустились на скамейку. К их ногам тотчас слетелись раскормленные жирные голуби. Они толкались, курлыкали и норовили клюнуть то босоножки Иветы, то туфли Бурова.

— Кыш, проклятые! — Он дернул ногой, заставив голубиную стаю с треском подняться в воздух.

Проходившая мимо старушенция посмотрела на него с неодобрением.

— Небось за билетами на «Звездные сны» приперлась, — прокомментировал Буров. — Они с Джором почти ровесники.

Скорее всего это была шутка, но Ивета даже не улыбнулась. Ее внимание было приковано к экранчику телефона, на котором мелькали секунды.

— Ровно два, — сказала она. — Давай дозу.

— Ты и лишней минуты не можешь потерпеть? — спросил Буров.

— Давай! — Она требовательно пошевелила пальцами протянутой руки.

Вздохнув, он извлек из кармана бумажный пакетик размером с почтовую марку. Ивета выхватила пакетик и открыла косметичку.

— Проследи, — пробормотала она, разворачивая бумажную упаковку.

— Никого, — сказал Буров, покрутив головой.

Напарница высыпала из пакетика белый порошок на зеркальце и приготовила самодельную стеклянную трубочку, сделанную из пипетки.

— Смотри не на меня, а по сторонам, — велела она.

С помощью бритвы разделила порошок на четыре равные порции, а потом принялась поочередно втягивать их носом, издавая стон после каждой понюшки. Глаза Иветы заблестели, с лица исчезли морщины, она села прямо и закинула ногу на ногу.

— Не забудешь, что делать? — спросил Буров, косясь на нее.

Она беспечно тряхнула волосами:

— Провалами в памяти не страдаю. И кокс — не водка.

— Точно, наркота гораздо хуже. Расскажи план действий, — предложил Буров.

Ивета поморщилась:

— Уже рассказывала.

— А я еще разок хочу послушать.

— Ну, слушай… — Она неспешно достала из большой дамской сумки тонкую сигарету, манерно прикурила, так же манерно выпустила дым и качнула туфлей на остром каблуке. — Я вхожу в зал за пять минут до начала концерта и сажусь на свое место…

— Так, — кивнул Буров.

— Через десять минут после того, как этот Джор выйдет на сцену, я незаметно нажму кнопку вызова, чтобы сообщить тебе.

— Правильно.

— А потом продолжаю сидеть, как дура, и ждать, пока в проходе не остановится бородатый мужчина с зонтиком, который подаст мне знак…

— И тогда? — Буров вопросительно вскинул брови.

— Тогда я извиняюсь перед соседями, выхожу из зала и поднимаюсь на второй этаж, где меня ждет бородач с зонтиком. — Ивета похлопала по сумке, стоящей у нее на коленях. — Отдаю ему сверток, который мне вручил Юрчис. Ты ждешь меня на улице, даешь мне дозу и везешь домой. Все.

— Молодец.

— Глупо это все, — высказала свое мнение Ивета. — Концерт дурацкий, дядька с бородой, зонтик…

Буров пожал плечами:

— Наше дело маленькое.

— Слушай, — Ивета порывисто повернулась к нему. — А зачем я тебя должна по телефону вызвать? Ты-то здесь при чем? Что-то взрывать собрался?

— Мне приказано тебя прикрывать, вот и все, — ответил Буров и наклонился, чтобы якобы отогнать особо нахального голубя.

На самом деле он прятал глаза, потому что плохо умел врать. Никакого бородача с зонтиком в зале не предвиделось. В сумке Иветы находился сверток не с наркотиками, а с тромонолом. Получив сигнал на телефон, Буров должен был воспользоваться пультом и взорвать здание вместе со своей сообщницей. Сейчас у них происходило что-то вроде прощания. Ивета не подозревала, что ею собрались пожертвовать как пешкой. Бурову было ее жаль. В сущности, неплохая девка, хотя и с норовом. Лучше использовали бы какую-нибудь незнакомую, вроде той же Христины.

— Н-да, — вздохнул Буров. — Привык я к тебе, Ивета.

Она хмыкнула:

— Я что, кокс, чтобы ко мне привыкать?

Он нахмурился, поняв, что ляпнул лишнее. Телячьи нежности ни к чему. Разве его кто пожалеет, если с ним, не приведи господь, что-нибудь приключится? Перешагнут через труп и пойдут дальше. Ивета еще и плюнет.

Зал, рассчитанный на тысячу сто зрителей, начал заполняться за полчаса до начала шоу. Первыми явились не ярые поклонники Джора и его команды, их в Туринске и не было, а скучающие граждане, которые не знали, куда себя девать. Они рассаживались попарно и поодиночке: кто-то перекусывал, кто-то украдкой тянул пиво, кто-то просто шушукался.

Потом народ повалил веселее. В зале сделалось оживленно и шумно. Звуки инструментов и аппаратуры, настраивавшихся за занавесом, действовали на собравшихся возбуждающе. С каждой минутой обстановка становилась все более наэлектризованной. Этому очень способствовали подростки, заполнившие пространство перед сценой. Некоторые были навеселе. Временами они что-то выкрикивали, дружно топали ногами и вскидывали вверх руки.

Ивета, занявшая свое место в центре зала, подумала, что в подобной обстановке бородач с зонтиком будет смотреться, мягко говоря, странно. Почему ему не подобрали какой-нибудь другой опознавательный знак? Например, яркую бейсболку или шарф? Вообще, намеченная операция свидетельствовала об ограниченных умственных способностях организаторов. Зачем было устраивать шпионские игры на рок-концерте? Неужели нельзя провернуть дельце в каком-нибудь тихом, укромном месте?

Размышляя, Ивета не заметила, как поднялся занавес, открывая взорам штабеля усилителей и ударную установку, напоминающую некий загадочный агрегат, водруженный на специальный помост, накрытый голубой материей.

Под приветственный свист музыканты вышли на сцену, стали разбирать гитары, подкручивать стойки микрофонов, располагаться за барабанами и клавишными. Особо патлатых в составе «Звездных снов» не наблюдалось — видимо, волосы у них поредели и поистрепались за годы гастролей. Джор выгодно отличался от остальных стройной фигурой. Он был в обычном джинсовом костюме и кедах. Прежде чем представить публике себя и свою команду, он в несколько приемов опустошил бутылочку цветного напитка.

«Смешал с чем-то водку», — определила Ивета, которая в юности частенько тусовалась в среде панков и рокеров.

— В рай, — хрипло произнес Джор, приблизившись к микрофону.

Это послужило командой для группы, которая дружно замолотила по барабанам, клавишам и струнам.

Звучавшая песня оборвалась так неожиданно, что Ивета вздрогнула, словно находилась в резко затормозившем автомобиле.

«Круто», — оценила она и поспешила проверить, сколько времени прошло с момента выхода Джора на сцену. Главное, не пропустить время звонка, иначе Буров может лишить законной дозы.

Мысль о том, чтобы сбежать с сумкой, полной наркоты, посещала Ивету несколько раз, но всякий раз была отогнана прочь, как те голуби, которых пинал Буров. Она прекрасно знала, что пытающихся торговать наркотой в одиночку тут же вычисляют, выслеживают и грабят, расплатившись с ними ножом под ребра или пулей в затылок. Во-вторых, Ивета вовсе не тяготела к галлюциногенным препаратам. В-третьих…

Додумать она не успела, потому что громогласный голос Джора объявил следующий номер.

Ивета снова засекла время и приготовилась слушать.

Одновременно с ней на часы посмотрел Буров, сидящий за рулем продуктового фургона, припаркованного на улице Гайдара, примыкающей к концертному залу. Он слегка запыхался, потому что пришлось возвращаться пешком. Захотелось вдруг позвонить домой, а по мобильнику этого было делать нельзя, чтобы не засекли ненароком.

Телефонная кабинка ютилась между продуктовым киоском и зеленой липой на клочке потрескавшейся земли. Заныривая под пластмассовый навес, Буров пригнул голову, а распрямиться так и не удосужился. Он чувствовал себя ужасно виноватым за то, что вот уже несколько месяцев не был дома и даже не слал родным денег, потому что на вольных хлебах они имели обыкновение тратиться значительно быстрее, чем зарабатываться. А Бурову было необходимо иметь надежный тыл. Ведь рано или поздно придется возвращаться к нормальной жизни, а куда еще возвращаться человеку, как не домой?

Трубку подняла дочь.

— Алло, вас слушают, — произнесла она.

— Ксюха, это я, здравствуй.

Единственная заранее заготовленная фраза далась не без натуги и прозвучала так, словно Бурову вздумалось разговаривать с мешком картошки на плечах.

— Папа? — насторожилась Ксюша. — Ты откуда?

«От верблюда», — предложил свой вариант ответа внутренний голос.

— Из больницы. — Вокруг шумели прохожие и машины. Испугавшись, что дочь раскусит обман, Буров повторил громче: — Я из больницы звоню, Ксюха. Вернее, с улицы. Тут автомат на улице. Со мной, видишь ли, такая история приключилась…

— Какая история? — перебила Ксюша. — Ты куда подевался? Мы не знали, что и думать. Сказал, в командировку, а сам…

— Был в командировке, а потом в больницу угодил. Логическое, так сказать, завершение. Ну, эпилог, что ли.

Буров переступил с ноги на ногу, ужасаясь той околесице, которую несет.

Дочери она тоже пришлась не по вкусу.

— Какой такой эпилог? Ты пьян?

— Трезв как стеклышко, — ответил Буров.

— Что-то не очень верится, — призналась Ксюша, бессознательно копируя материнские интонации.

«Черт, как жарко под этим дурацким колпаком», — подумал Буров, дуя под расстегнутую рубашку.

— Понимаешь, — проникновенно заговорил он, — я на парковке в машине сидел, когда мне в задницу вдруг «Лексус» заехал. Не мне, моей машине.

— Ты купил машину?

«Сейчас поинтересуется моим материальным положением и потребует денег», — испугался Буров, но тут же нашелся с ответом:

— Машина не моя. Это микроавтобус фирмы, на которую я устроился продукты развозить. Теперь выплачивать полную стоимость придется. — Буров горестно вздохнул: — Так вышло, Ксюха. Я не виноват. Трагическое стечение обстоятельств. Это рок, преследовавший меня с самого детства. И вот он меня настиг.

— А-а, — протянула Ксюша. — Начинаю понимать. Рок, говоришь? Ты когда домой собираешься, рокер? Предупреждаю: мама рвет и мечет. — Ксюшин голос сменился невнятным «бу-бу-бу», после чего прорезался вновь: — Она спрашивает, где ты шлялся все это время и где зависаешь теперь? Не стыдно?

— Я лежу в больнице, Ксюшка, — заторопился Буров. — Очень сложный перелом. Врачи не гарантируют, что нога срастется. Примите одноногого папу?

— Примут, примут, — пообещали за спиной. — С распростертыми объятиями. Главное, чтобы на радостях вместо ноги чего не отчекрыжили. Более существенное.

Роль комментатора взяла на себя толстуха в очках, обмотанных изолентой, неожиданно появившаяся у телефона. Облегающий спортивный костюм делал ее похожей на дирижабль, зависший над асфальтом.

— Не мешай, гадина! — прошипел Буров, прижимая трубку к груди. — Убирайся!

Когда он снова приник ухом к телефону, тон дочери был холоднее холодного.

— Кто там с тобой рядом? — осведомилась она. — Новая пассия? Планы на будущее обсуждаете?

— Не мели ерунду, — загудел Буров в составленную рупором ладонь. — Со мной приключилась беда. Меня покалечили, не слышишь, что ли?

— Почему же не слышу, слышу. — Ксюша возмущенно засопела. — Не надо было шляться непонятно где, папа.

— Как ты можешь, доча! — сорвался он на дискант. — Родной отец попал в беду, а ты…

— Молодежь, она вся такая, — посочувствовала толстуха. — Одни танцульки на уме.

— Что там за реплики из зала? — спросила Ксюша.

— Пожестче надо с ними, пожестче, — заключила толстуха.

— Вали отсюда! — гаркнул Буров. — Нечего совать нос в чужие дела!

— Твои дела меня не касаются, — окончательно заледенела Ксюша. — Объясняйся с мамой, а меня уволь.

Зашуршала передаваемая из рук в руки трубка, после чего в ней прозвучал ничуть не смягченный расстоянием металлический, режущий слух голос:

— Алло.

— Машенька! — воскликнул Буров с пылом подсудимого, которого отделяет от смертного приговора лишь предоставленное ему последнее слово. — Не перебивай, пожалуйста, потому что времени у меня в обрез, и я…

— Никто тебя перебивать не собирается, — сказала Маша. — Выкладывай свои байки, но учти, они меня абсолютно не интересуют.

— А раз времени в обрез, то закругляйтесь, — вставила оскорбленная толстуха. — Развели тут сантименты, противно слушать.

Бурову страстно захотелось лягнуть ее ногой, но он ограничился тем, что сменил позу, весь съежившись, как если бы стоял раздетым на пронизывающем ветру, и путано заговорил о том, что не может вернуться немедленно, потому что, помимо необходимости лечиться, должен оплатить ремонт поврежденного микроавтобуса.

Рассказ был воспринят Машей с недоверием.

— Почему же ты пьянствуешь, вместо того чтобы заработать денег и выплатить долг? — спросила она.

— Я не пьянствую, — возразил Буров, скрючившись. — Я лечусь, я попал в больницу. Знала бы, что мне пришлось вынести!

— Не больше, чем нам с Ксюшенькой, — парировала Маша. — Ты меня в могилу загонишь. Только твоих долгов нам не хватало для полного счастья! — Она перевела дух. — Без денег можешь не возвращаться.

— Вот что тебя беспокоит! Не мое самочувствие, а деньги, деньги, деньги! У тебя одно на уме.

— У нас есть дочь, и кто-то должен о ней заботиться.

— У меня взрослая дочь, — возразил Буров. — Совершеннолетняя и трудоспособная особа.

— Это повод бросить Ксюшеньку в беде? Оставить ее без поддержки в трудную минуту?

— В настоящий момент беда у меня. Представь, как бы ты чувствовала себя на моем месте.

— Типун тебе на язык, — рассердилась Маша. — Лучше сам представь себе, каково это — не спать ночами, пока твое сокровище проводит время неизвестно где, неизвестно с кем.

— Известно где, — перешел в оборону Буров. — В больнице. Сперва в реанимации, теперь в хирургическом отделении. Черт бы побрал этот «Лексус»! Представляешь, я, может, ходить буду плохо.

— Лишь бы зарабатывал хорошо.

— Опять деньги!

— А ты как думал? Мы в долгах, как в шелках.

Буров насторожился:

— И сколько ты должна?

— Десять тысяч долларов, — ответила жена. — Мы ведь отдыхать ездили, как же без отдыха?

— А отдавать как собираешься?

— На тебя вся надежда.

«Съездил домой, называется, — с горечью подумал Буров. — Сначала десять тысяч, потом двадцать, потом машину новую подавай. Нет, так не пойдет. Я не вол, чтобы пахать всю жизнь на двух лентяек!»

— Мне сначала со своими долгами разобраться нужно, — начал он, — а уж потом…

Договорить не удалось.

— А ты уезжай оттуда, — предложила Маша, голос которой приобрел неожиданную сладость. — Кто тебя искать станет? Ногу здесь долечим.

— Меня не выпустят, — сказал Буров, окончательно понявший, что дома его не ожидает ничего хорошего. — Ко мне бугая приставили, чтоб не сбежал. И вообще, мне в палату пора. Обход скоро.

— Вот, значит, ты как, — протянула Маша. — Поня-ятно. Ладно, без тебя обойдусь. Чтоб ты сдох в своей больнице поганой! Чтоб у тебя гангрена ногу сожрала!

От обиды у Бурова перехватило дыхание. И это говорит законная жена? Мать его дочери?

— Не знал, — пробормотал он, — не знал я, что ты такая.

«Тю-тю-тю» — насмешливо заверещал зуммер. «Как не знал? А с кем же ты жил бок о бок все эти годы? Может быть, с Джульеттой?»

Повесив трубку, мрачный, как грозовая туча, Буров побрел обратно. Мосты были сожжены. Семья его предала.

Но тосковать долго не довелось. Взглянув на часы, Буров спохватился, сорвался с места и помчался к своему микроавтобусу. Предстоящий взрыв должен был принести ему пятьдесят тысяч долларов. Только последний идиот прозевал бы такую удачу.

Песня Ивете неожиданно понравилась. Точнее, это была даже не песня, а баллада, исполненная Джором под фортепиано.

Потом грянул рок-н-ролл, но Ивета уже не слушала, а нащупывала в сумке мобильник, чтобы просигнализировать Бурову. Потом стала отыскивать взглядом бородатого мужчину с зонтиком.

Она не подозревала, что он не появится и не должен появиться. Как не подозревала о том, что держит на коленях достаточное количество тромонола, способного размазать по стенам сотни и сотни зрителей, собравшихся вокруг. И ладно бы только эти сотни посторонних. Но ведь и ей тоже была уготована такая судьба.

Бурову осталось лишь слегка прикоснуться к кнопке пульта, который он уже достал и держал на изготовку.

Тот, кто управляет миром и населяющими его миллиардами людей, обожает ловить их на слове. Произнесенное вслух воплощается в жизнь значительно чаще, чем нам того хотелось бы, потому что эта закономерность работает избирательно. Можно сколько угодно твердить себе: «Я знаменитая кинозвезда» или «У меня есть миллион… яхта… «Кадиллак»… замок в Швейцарии», но в действительности мечтатель так и останется там, где он находится, и тем, кем он является. А попробуйте сказать себе: «Я неудачник… мне конец… меня заметят и побьют вон те хулиганы», и бац! — вас услышали.

Это узнал на собственном опыте Буров, выдумавший для жены аварию и поломанную ногу. Потому что в зад продуктового фургона на полной скорости врезался именно «Лексус», а не какой-нибудь другой автомобиль.

В нем ехали четыре человека — два парня и две девушки, являвшие собой собирательный образ современной молодежи.

За рулем сидел Алеша, сын владельца двух ночных клубов и одного недостроенного торгового центра. У Алеши денег было пруд пруди, его бумажник был набит тысячерублевками, долларами и банковскими картами, он числился студентом какого-то московского вуза, но, разумеется, появлялся там только для того, чтобы оплатить учебу и раздать взятки преподавателям. Подружек менял как перчатки, у венеролога появлялся ежемесячно, был аполитичен, анемичен и симпатичен, одевался стильно, о строении Солнечной системы знал меньше, чем о сравнительных характеристиках спортивных автомобилей. Было бы странно, если бы Алеша сел за руль трезвым, и он так не поступил. Сложная смесь порошков и нескольких энергетических напитков очень взбодрила юношу, но притупила его реакции.

Рядом сидела девятнадцатилетняя студентка Лада, прибывшая из столицы с тайным расчетом познакомиться с папой Леши, охмурить его и стать его любовницей. Ее мысли были заняты тем, как бы вымутить у Алеши еще тысчонок пять на всякие покупки, а покупки те свести до минимума и оставить сдачу себе. Футболка и трусики на ней были из дорогих бутиков, а юбку и босоножки пришлось украдкой приобретать на вещевом рынке. Губы и груди девушка неплохо подкачала, она регулярно посещала солярий, а на педикюр тратила времени лишь немногим меньше, чем на маникюр, а к маникюру относилась почти так же трепетно, как к эпиляции. Если бы Ладу спросили, в чем смысл жизни, она, не мудрствуя лукаво, ответила бы: «Жить», и в этом она была созвучна с природой, потому что то же самое сказали бы и листочки на деревьях, и птички, и разные зверюшки и букашки, умей они разговаривать и задай им кто-нибудь тот же самый вопрос.

Правда, ее новая и говорливая подруга Ленусик ответила бы, что не любит напрягаться, и это тоже было бы чистой правдой, потому что в расслабленном состоянии гораздо комфортнее. В свои восемнадцать Ленусик успела родить сыночка, отданного на воспитание родителям в Благовещенск. Супруг молодой матери тянул срок за пьяную драку, в ходе которой один гражданин имел неосторожность получить травмы, несовместимые с жизнью. Из колонии он прислал два письма. В первом сообщал, что познакомился с мастевыми парнями и приписал, что безумно любит «свою Ленку, голую коленку». Во втором пообещал ее порешить за измену, поэтому лучшим выходом из ситуации было бегство, так как она успела переспать по разу с обоими закадычными корешами мужа. Сыночка Ленусик пообещала забрать, как только станет на ноги и разбогатеет, то есть прямо дала понять родителям, что этого не случится никогда. У нее были красивые зубы, но верхний левый клык с щербинкой, что создавало неудобства для тех, кого Ленусик баловала ласками определенного рода. Не далее чем неделю назад она избавилась от хламидиоза и теперь чувствовала себя чистой и непорочной, как невеста на выданье, а потому беспрестанно хохотала, подмигивала зеркальному отражению Андрюшиных глаз и позволяла тискать себя соседу по заднему сиденью.

Его звали Рома, а еще — Боеголовка или Рома-Боеголовка, что ему, по большому счету, было однодвойственно. Одни утверждали, что кличку он получил за удивительную работоспособность в постели, другие — за манеру наносить удар головой в лицо противнику. Когда-то он учился с Алешей в одном классе, а потому считался его другом детства, хотя в душе люто ненавидел «папенькиного сынка» за сытую, богатую жизнь, вынашивая планы узнать коды его карточек и восстановить социальную справедливость. Слова «театр», «литература», «интеллект» значили для него ровно столько же, сколько значили они для спутников, то есть ровным счетом ничего. Приметив, чем занимается блудливая рука Лады, он изо всех сил старался обломать Алеше кайф, рассказывая анекдот за анекдотом — один глупее другого.

За полминуты до аварии он иссяк и заткнулся, и тогда слово взяла Ленусик, втиснувшая мордашку между спинками передних сидений.

— Алеша, — просительно проныла она, — а подкати к залу так, чтобы шины завизжали. Ну как в кино.

— Ни к чему резину зря палить, — рассудительно возразила Лада.

— Сделаем, — пообещал Алеша, закладывая крутой вираж.

«Лексус», выскочивший на улицу Гайдара, занесло и стало разворачивать боком. Чтобы машину не повело юзом, Алеша не по тормозам ударил, а, наоборот, по газам, одновременно выравнивая руль. Это у него получилось без проблем, но вот поле зрения Алеши было изрядно сужено бодрящей смесью, поэтому он не увидел, что несется прямо на фургон с изображением веселого повара на задней дверце.

«Бом-м!»

Алеша и Лада синхронно качнулись вперед, но если его удержало рулевое колесо, то девушка вышибла лобовое стекло, шмякнулась на капот и беззвучно скатилась на асфальт. Ленусик и Рома, расквасившие носы, запоздало завопили. Она лишилась двух передних зубов, он — трех, так что идея коллективного похода на рок-концерт отпала сама собой. Что касается Лады, то она вообще не подавала признаков жизни, а Алеша хрипел, пуская розовую пену изо рта, силясь хоть немного отодвинуть руль, проломивший ему грудную клетку. Салон «Лексуса» медленно наполнялся едким дымом.

— Надо вытащить Алешку! — взвизгнула Ленусик. — Пока бензобак не взорвался!

Если она обращалась к Роме, то напрасно, потому что тот улепетывал с места аварии, прикрывая лицо ладонью. Ему вовсе не улыбалось иметь дело с полицией, когда по его карманам были рассованы всякие пакетики и таблетки. Он уже знал, что скажет, если его найдут. Ему нужна была неотложная помощь. Нет, не так. Он отправился искать «Скорую помощь» для своих раненых товарищей. Почему по телефону не вызвал? Да потому что все мозги при столкновении отшибло. Все так просто. Проще не бывает.

Глава десятая

Внезапно и неожиданно

Пятница, 24 мая

Буров не погиб. Обе ноги у него остались в целости и сохранности, руки, кстати, тоже. Пострадал череп. Буров получил сотрясение мозга, врезавшись лбом в переднюю боковину микроавтобуса. Пульт, который он держал в руке, выпал из разжавшихся пальцев.

Буров услышал голоса, увидел бегущие к нему фигурки людей, но отнесся к этому с полным равнодушием, как будто это все его совершенно не касалось.

Кто-то подбежал к нему, потормошил за плечо:

— Ты как, мужик? Живой?

— Ж-ж… — Ничего более связного выдавить из себя не получилось.

Голова раскалывалась, бессвязные мысли раскатывались по ней, как горох внутри погремушки. Буров увидел перед собой большое и плоское, как блин, лицо незнакомого мужчины.

— Потерпи, — сказал этот человек. — «Скорая» уже едет.

Слова доносились до слуха неразборчиво, как из-под воды, но ухватить смысл удалось. Кто-то сюда ехал, чтобы помешать Бурову совершить задуманное. Тогда денег не видать как своих ушей. И головы вместе с ушами тоже не видать. Потому что Юрчис прикажет отрезать эту повинную голову или проделает это собственноручно — большим и тупым ножом, чтобы Буров успел хорошенько осознать, как подвел свою команду.

— Дай.

Буров указал пальцем вниз, где валялся пульт, крохотный, словно видимый сквозь перевернутую подзорную трубу.

— Зачем тебе? — удивился стоящий человек, уже не тот, чье бледное лицо походило на плохо пропеченный блин.

И вообще вокруг образовалось слишком много людей, из-за которых кислорода в воздухе заметно уменьшилось и дышать стало нечем.

— Дай, — настойчиво повторил Буров.

— Телевизор собрался смотреть? — удивились в толпе.

— Уйдите! Не мешайте!

Перебарывая слабость и головокружение, Буров принялся расталкивать народ, чтобы самому наклониться за пультом.

И тогда до него донеслось:

— Замри! А вы, граждане, в сторонку… Дальше, дальше!

Обладателя голоса Буров не разглядел, потому что потерял сознание и со всего размаха впечатался физиономией в асфальт.

Очнулся он лежащим внутри микроавтобуса, но не своего, а другого, незнакомого, напичканного какой-то аппаратурой. Над ним склонились двое мужчин, один постарше, другой помладше.

Тот, что помладше, держал в руке шприц, с помощью которого привел Бурова в чувство. Второй поднес к глазам Бурова злополучный пульт.

— Времени у нас мало, — спокойно произнес он. — Я буду задавать вопросы, а ты отвечать.

— Вы к-кто? — спросил Буров, с трудом ворочая языком.

— Королев Сергей Владимирович, — представился мужчина. — Начальник отдела ФСБ по Туринскому району.

Дальше распространяться он не стал. Не было необходимости.

После дерзкого нападения на поезд Москва — Челябинск, после похищения контейнера с тромонолом и использования его при подрыве пассажирского автобуса все спецслужбы России были подняты по тревоге. Президент лично распорядился обеспечить негласную охрану всех мест массового скопления народа, чтобы не допустить повторения кровавой бойни. Естественно, были разосланы описания супервзрывчатки и пультов, с помощью которых она приводится в действие.

И майор Королев, дежуривший у концертного зала в Переславе, не мог не насторожиться, заметив пульт, который так настойчиво пытается поднять окровавленный человек из продуктового фургона.

Королев очутился на месте аварии практически сразу, потому что она произошла на глазах у него и его напарника, дежурившего с ним в специализированном микроавтобусе, оснащенном передвижной лабораторией и средствами для обнаружения взрывчатых веществ. Он бросился туда, чтобы помочь пострадавшим.

Выбившей лобовое стекло девушкой занималась какая-то расторопная и умелая женщина, мужчины отжимали рулевое колесо «Лексуса», чтобы вытащить водителя, а возле фургончика было почти пусто, поэтому Королев решил, что его знания и опыт пригодятся именно здесь.

И они пригодились, еще как! Он почти не сомневался, что пострадавший не зря так беспокоился о своем пульте, как две капли воды похожем на те, изображения которых он видел на присланных снимках. Где же тогда взрывчатка? Ну разумеется, в концертном зале, заполненном по случаю концерта. Скорее всего ее пронесла очередная смертница, как это было в Вологонске. Увидев пульт, Королев понял, что смертница понятия не имеет о том, какую ношу ей вручили. Наличие пульта означало, что взрывной механизм приводится в действие извне. Это оставляло надежду спасти тысячу человек, решивших посвятить вечер пятницы рок-музыке. Кнопку нажимала не смертница. Либо она подлежала уничтожению вместе с остальными, либо тромонол просто заложили в зале, а сами ушли. Большого значения это не имело. Главное — выяснить, где именно находится взрывчатка, и сделать это как можно быстрее.

— Я не собираюсь терять с вами время попусту, — продолжал Королев, глядя прямо в норовящие закатиться глаза задержанного. — Я намерен узнать правду любой ценой. И не надейтесь, что вам удастся потерять сознание. Вам вкололи достаточно допинга, чтобы я мог допрашивать вас без помех. Так называемой сыворотки правды у меня нет, да и времени на подобные игры тоже нет. В автобусе находится детектор лжи, но, признаться, я ему не верю. — Королев скупо улыбнулся, слегка раздвинув губы, но не позаботившись придать глазам веселое или дружелюбное выражение. — Поэтому буду действовать старыми дедовскими способами. Пущу в ход пассатижи, зажигалку, ну, в общем, все, что под руку попадется. Ты как, готов?

— К чему? — тревожно спросил Буров.

— Принять мучения во имя идеи. Лишиться для начала пары ногтей.

— Потом пары яиц, — подсказал второй сотрудник ФСБ.

— Достаточно будет одного, — возразил Королев, сверля Бурова пронзительным взглядом. — Ну что? Сумеешь хранить молчание, преодолевая боль?

Обращаясь к пленному, он пощелкал щипчиками, похожими на маникюрные, но использовавшимися для зачистки и обрезки проводов.

— Не надо делать больно, — быстро проговорил Буров. — Я так все скажу.

— Не очень-то я тебе верю, но давай попробуем.

— Что вас интересует?

— Не твои сексуальные мечты и пристрастия. Где тромонол?

Королев задал вопрос будничным, почти скучающим тоном, но сердце его лихорадочно билось в груди. Угадал ли он? Расколется ли террорист? Успеет ли Королев докопаться до правды до того, как прогремит взрыв?

— Тромонол? — переспросил Буров.

Он собирался тянуть время, было ясно. Уговаривать его проявить сознательность и гражданскую совесть было некогда. Королев завладел его рукой, раздвинул на ней пальцы и предупредил:

— Сейчас мой помощник перережет тебе перепонки с сухожилиями. Потом займется ногтями.

— Не самая изощренная пытка, но болезненная, не сомневайся, — вставил второй фээсбэшник.

— Но я готов сотрудничать! — взвизгнул Буров.

— Не заметно.

— Клянусь…

Буров попытался приподняться, однако толчок в грудь опрокинул его на спину. Он представил себе Юрчиса. Потом посмотрел в глаза Королеву. И понял, что если из двух зол выбирать меньшее, то оно должно быть таким, которое пока что вне пределов досягаемости. В настоящий момент наибольшим злом являлся Королев и его ухмыляющийся помощник.

— Тромонол у моей напарницы, — заговорил Буров, зажмурившись, чтобы не видеть блестящих щипчиков рядом со своей пятерней. — Ее зовут Ивета. Ивета Янсонс.

— Эстонка? — предположил Королев, делая знак подчиненному, чтобы тот не встревал в разговор.

— Литовка, — сказал Буров. — Во всяком случае, по паспорту.

— Сколько при ней взрывчатки?

— Два килограмма.

— Детонаторы?

— Да. Но пульт у меня.

— Видел, — сказал Королев. — Ты собирался взорвать подружку, верно?

Буров с трудом сглотнул, прежде чем сумел выдавить из себя:

— Д-да.

— Она ни о чем не подозревает?

— Она думает, что в свертке наркота, за которой явится связной. Наверное, уже беспокоится.

Королев покосился на мобильный телефон, изъятый у задержанного.

— Почему же не звонит? — спросил он.

— Мы договорились лишний раз не созваниваться, — пояснил Буров. — Чтобы беседу случайно не засекли. Да и вообще…

Он не закончил последнюю фразу. За него это сделал помощник Королева, которому стало невмоготу хранить молчание:

— Да и вообще эта Ивета уже давно должна была умереть. Так?

— Да, — прошептал Буров. — Скажите, чистосердечное признание мне зачтется?

— Обязательно, — пообещал Королев. — В храме божьем. На исповеди. А пока опиши мне Ивету. Как мне ее узнать?

— До конца концерта минут двадцать осталось, — предупредил помощник.

— Ты слышал? — Королев сгреб Бурова за воротник, притянул к себе и хорошенько встряхнул.

Тот заговорил так быстро, словно участвовал в конкурсе чтецов скороговорок:

— Она брюнетка, крашеная. Худая, вся в черном. Вот здесь, — он ткнул себя пальцем в лицо, — небольшая бородавка, она ее запудривает, но все равно заметно. Помада яркая, лицо бледное.

— Прическа? — уточнил Королев.

— Наверх собрана. — Буров показал рукой: — Вот так.

— В платье или в юбке?

— Платье. Длинное.

— Отдыхай. — Королев, оттолкнув пленника, опрокинул его навзничь и придавил коленом. — Вколи-ка ему снотворное. — Это адресовалось помощнику. — Лошадиную дозу.

— Загнуться может.

— Объявим траур. Общенациональный. Коли, тебе говорят!

— Не надо, — взмолился Буров, который вовсе не хотел загибаться даже ради всенародной славы. — Я… Ай!

Игла вонзилась ему во вздувшуюся вену на шее. Его мнение в расчет не принималось. Его судьба изменилась стремительно и бесповоротно.

О точно таких же стремительных и бесповоротных переменах думалось Ивете, когда она поднялась с места и двинулась к выходу вместе с говорливой, ошалевшей от грохота и световых эффектов толпой.

Потому что шла она не одна. Ее деликатно придерживал за локоть сосед, представившийся Игнатом Николаевичем. В нем было что-то от знаменитого мультяшного героя по имени Карлсон — в меру упитанного мужчины в полном расцвете сил. Не толстый, но пухлый, со взъерошенной шевелюрой на большой голове, он обратился к Ивете, когда «Звездные сны» объявили последний номер и заиграли ритмичное, оглушающее вступление.

— У меня есть то, что тебе надо, — сказал Карлсон.

Вернее, не сказал, а прокричал Ивете на ухо, поскольку за пару секунд до того Джор запел песню.

— Что? — поморщилась Ивета.

Она спрашивала не про то, в чем нуждается. Она просто не поняла, чего от нее надо этому крепышу, распространяющему сильный запах мятной жвачки.

— Ко-ко, — многозначительно пояснил он.

Забыв о происходящем на сцене, она медленно повернула к нему голову:

— Не понимаю, о чем вы.

Он довольно засмеялся, подмигивая:

— Все ты прекрасно понимаешь, дорогуша. Я врач, специалист по реабилитации наркоманов.

— Меня это не касается.

Отвернувшись, Ивета притворилась, что слушает Джора, который вопил на пределе возможностей человеческого голоса.

— Касается, — громко сказал сосед, не опасаясь, что его услышит кто-либо посторонний. — Еще как касается, красавица. Можешь звать меня Игнатом Николаевичем. Но лучше просто Игнатом.

— Я никак вас не собираюсь звать, — отрезала Ивета.

— А теперь? — поинтересовался Игнат Николаевич, похожий на заматеревшего Карлсона. В его руке, как по волшебству, материализовался бумажный пакетик, в котором явно содержалась не сода и не сахарная пудра.

— Откуда…

Ивета хотела спросить, откуда он взял наркоту, но голос у нее сорвался, а сосед понял ее по-своему.

— Говорю же, я нарколог, поэтому вижу своих клиентов насквозь, — пояснил он. — Мне достаточно было понаблюдать, как ты шмыгаешь носом, как щелкаешь суставами пальцев. Хочется, а?

Ивета моргнула. Пакетик не исчез.

— Чего ты хочешь? — сипло спросила она.

— Не двухминутного удовольствия в общественном сортире, — сказал Игнат Николаевич. — У меня дома целая гора, — он понизил голос, — коки. Можешь жить у меня хоть неделю, хоть месяц. А взамен…

Не договорив, он захихикал.

«А ведь он тоже нюхает, — внезапно поняла Ивета, заглянув в безумные глаза, устремленные на нее. — Лечит наркоманов, а сам такой же».

— Что взамен?

Если бы она задала этот вопрос секундой позже, ее голос разнесся бы на всю округу, потому что песня резко оборвалась.

— Любовь, — прошептал Игнат Николаевич. — Светлая и бескорыстная. Правда, у меня несколько… э-э, своеобразные представления о любви, но больно я не делаю, как раз наоборот. Понимаешь, о чем я?

Ивета неопределенно пожала плечами, хотя все она прекрасно поняла. И подумала, что этот нарколог, похожий на Карлсона, нашел кокаин не на помойке, а значит, имеет связи, благодаря которым можно будет сбыть и наркоту в свертке. Ведь таинственный человек с бородой и зонтиком не появился, а за Иветой никто не следит. Незаметно выскользнув из зала, она некоторое время поживет у наркологического извращенца, а потом, богатая и состоятельная, переберется еще куда-нибудь.

У нее появилась Надежда на счастливую жизнь. Девушка встала и как бы сама по себе двинулась по проходу между рядами. Игнат Николаевич пошел за ней, трогая то за плечо, то за руку, то за талию.

— Вы сюда специально пришли? — поинтересовалась Ивета, оглянувшись. — Выискивали жертву среди молоденьких, да?

Если бы новый знакомый стал отпираться, она ни за что не поверила бы ему, потому что лжец — он и есть лжец. Но ответ прозвучал предельно откровенно:

— Да, здесь удобно.

Стиснутые со всех сторон разгоряченной толпой, они медленно продвигались в сторону выхода, откуда веяло свежим ночным ветерком.

— И куда вы их потом деваете? — спросила Ивета, бросая быстрые взгляды по сторонам, чтобы не натолкнуться на Бурова или кого-нибудь из своих.

— Кого? — не понял Игнат Николаевич.

— Подружек.

— Они уходят, — последовала печальная констатация факта. — Поживут немного, а потом уходят. Некоторые обокрасть даже пытаются…

Ивета бросила на спутника косой взгляд:

— И получается?

— Нет, — покачал головой Игнат Николаевич. — Научен, слава богу, горьким опытом. Так что, если ты надеешься…

— Не волнуйтесь, я не такая, — поспешно проговорила Ивета.

Она уже примерила себя к новой роли и боялась, что нарколог передумает. Это было бы не просто обидно, это было бы ужасно! Возвращаться к Юрчису и его ублюдкам? Участвовать во все новых и новых акциях, каждый день ожидая ареста, а то и шальной пули в лоб? Клянчить раз за разом дозу, опасаясь, что однажды тебе попросту откажут?

Что касается сексуальных игр с немолодым, раскормленным мужчиной, то это не самое страшное из того, что приходится делать женщинам в этом мире. Тем более что по своей натуре Ивету скромницей не назовешь. И если выбирать между садизмом и мазохизмом, то, конечно же, ей приятнее орудовать плеткой, чем подставлять задницу.

— Значит, ты согласна? — тихо спросил Игнат Николаевич, когда они остановились на площади перед залом, чтобы пропустить мимо людей и поговорить, наконец, без помех.

Ивета приготовилась ответить утвердительно. А в следующее мгновение все пошло кувырком, да так стремительно, что мозг не успевал фиксировать события.

Вот появился мужчина, бегущий к ним… И еще один, приближающийся с другой стороны… Тот, что подоспел первым, резко схватил Ивету за предплечье… Игнат Николаевич попытался протестовать, но получил кулаком в живот от второго мужчины… Кажется, он что-то говорил про службу безопасности, но Ивета не уверена, что воспринимала его правильно… Она растеряна, она подавлена, она в отчаянии.

Это арест. Настоящий арест, полнейший провал! Тот самый, мысли о котором постоянно посещали Ивету Янсон, сколько ни гнала она их прочь. И, чувствуя, как на ее запястье защелкнулся стальной браслет, она завыла. Так воет волчица, попавшая в капкан. В отличие от лисы, она не способна перегрызть собственную лапу и сбежать. Для волчицы это конец. Для Иветы Янсон это тоже был конец — окончательный и бесповоротный.

Глава одиннадцатая

Время выпускать жало

Пятница, 24 мая

Время перевалило за полночь, когда майор Королев вспомнил, что не обедал и не ужинал. В кабинете ничего съестного не хранилось, а была только водка, пить которую майор не решился, поскольку с минуты на минуту в отдел должен был прибыть сам начальник Управления Антитеррористического центра с сопровождающими. Ходили слухи, что норов у генерала крут, ох крут. Такому с перегаром на глаза лучше не попадаться. Тут и успешное задержание двух террористов не поможет. Так взгреет, что небо с овчинку покажется.

Зевнув, Королев посмотрел на старлея Антонова, привычно строчащего рапорты и отчеты.

— Рука не устала? — поинтересовался Королев и, не сдержавшись, снова зевнул во весь рот.

— Устала, — ответил Антонов, не поднимая головы.

В свете яркой шестирожковой люстры, подвешенной к потолку кабинета, было видно, что он начал необратимо лысеть и, если не хочет окончательно растерять волосы, должен немедленно обратиться к специалистам.

«Хотя, — лениво подумал Королев, — вряд ли существует средство, способное замедлить облысение или тем паче восстановить былую шевелюру».

— Я тебе отгул дам, — сказал он. — Не сразу, через месячишко-другой.

— У меня уже восемь отгулов, — сказал Антонов, продолжая писать как заведенный. — И ни одного реализованного.

— Зато потом ка-ак отгуляешь все сразу!

Королев зевнул в ладонь. Антонов со стуком отложил ручку и повернулся к нему:

— Я не хочу гулять, я на операцию хочу. Вы сегодня взрывников брали, а я сиди пиши как проклятый!

— Сам виноват.

— В чем?

— В том, что уж больно у тебя почерк хороший, разборчивый. И связно мысли излагать умеешь.

— А я вот возьму и каракулями начну писать, — запальчиво пообещал Антонов. — Причем такую ахинею накатаю, что ни в какие ворота не полезет.

— Тогда, — ласково проговорил Королев, — тебя самого в ворота. И пинком под зад.

Антонов молча проглотил обиду и снова занялся писаниной, без которой невозможно существование ни одной службы мира.

— Пора бы компьютер освоить, — заметил Королев.

— Освоил бы, да некогда, — огрызнулся Антонов. — Сами головы не даете поднять.

Королев хотел что-то сказать, но не успел: деловито и бесцеремонно звякнул телефон внутренней связи.

— Приехал, — торопливо произнес в трубку дежурный, — два черных лимузина у входа. Ни пуха!

— К черту, — машинально сказал Королев, вскочил и бросился вон из кабинета. На ходу он одергивал пиджак, позабыв, что одет в штатское. Лицо у него было такое, словно он намеревался броситься под танк или в ледяную прорубь.

Волновался он напрасно. Генерал-майор Комаровский оказался нормальным мужиком — ни самодурства, ни чванства себе не позволял, голос не повышал, вопросы задавал по существу, ответы слушал внимательно, чуть наклонив голову. Свою свиту он оставил за порогом кабинета, выделенного в его распоряжение. Велел остаться только двоим: майору медицинской службы Гуляеву и своему заместителю, полковнику Левичу, который явно тяготился своими усами, но почему-то не сбривал их.

— Специалист по задушевным беседам, — прогудел Комаровский, кивая на помощника, майора медицинской службы Гуляева. — Я просил задержанному ввести спецпрепарат. Сделали?

— Так точно, — подтвердил Королев, сверяясь с часами. — Уже сорок пять минут назад.

— Тогда можно приступать, — сказал Левич.

— Нет, лучше часок выждать, — возразил Гуляев.

Комаровский одобрительно кивнул:

— Правильно, чтобы все по науке. — Он вопросительно посмотрел на Королева: — Доводилось работать со спецпрепаратом, майор? Знаешь, что это такое?

— «Сыворотка правды», товарищ генерал. Лично я знаком с его действием только понаслышке. В теории, так сказать.

— Сейчас будет тебе практика, майор, — подмигнул Левич.

— Препарат — страшная штука, — сказал Гуляев, — круче любого самого сильный наркотика в мире. Подавляет волю и стирает память.

— Это правда, что его преступники используют? — поинтересовался Королев.

— Бывает. Могут, например, заставить одурманенного человека снять все деньги с банковского счета, — сказал Гуляев.

— Или под поезд прыгнуть, это уж какой расклад выйдет. — Полковник Левич провел пальцами по губам, чтобы убрать волоски усов, лезущие в рот.

— Впервые это зелье изготовили шаманы в Латинской Америке, — пояснил Гуляев. — Оно не имеет ни вкуса, ни запаха, поэтому его легко подмешать в напиток.

— Понимаю, — кивнул Королев. — Вернее, не совсем.

— И что же тебе не понятно, майор? — снисходительно спросил Левич.

— Вы сказали, что спецпрепарат отбивает у человека память. Как же тогда его допрашивать? Он же ничего не помнит.

Левич посмотрел на майора медслужбы Гуляева: объясняй, мол.

— Товарищ полковник не совсем корректно выразился, — сказал Гуляев. — Просто вся информация переносится в те отделы мозга, где хранятся кратковременные воспоминания. В итоге все, что происходит с человеком после приема препарата, он не запоминает. Зато становится крайне сговорчивым и внушаемым.

— Что и требовалось доказать, — обронил Левич.

Гуляев потер переносицу и решил не говорить о том, что иногда подопытный становится также весьма агрессивным и возбудимым. Лично он никогда не сталкивался ни с чем подобным. Так зачем же воду толочь в ступе?

— Пора, — сказал он решительно. — Пусть приведут сюда вашего террориста.

Майор Королев послушно снял трубку, чтобы передать приказ дежурному.

Буров смотрел заискивающе, сидел так, чтобы казаться меньше, чем на самом деле, и постоянно облизывал пересохшие губы. Голова у него была обмотана эластичным бинтом, глаза провалились в глазницы.

«Расколоть его будет легко, — отметил про себя Королев. — Пара пустяков. Я бы и сам справился, без всякого спецпрепарата. Он ведь начал давать показания, и теперь у него один путь. Сотрудничать со следствием».

Похоже, генерал Комаровский был того же мнения, потому что не обращал на арестованного внимания, изучая сводки на экране своего монитора. Его брови то поднимались вверх, то хмурились, выражая отношение к прочитанному.

— Говорить будем, Юрий Олегович? — спросил Гуляев, пока Левич устанавливал на столе видеокамеру и выкладывал перед собой стандартный бланк протокола.

— Будем, — кивнул Буров.

— Давно в банде? — спросил Левич.

— В банде? Нет… Не знаю…

— Они себя группой величают, — подсказал Комаровский, не отрываясь от чтения. — Или отрядом.

— Давно в группе? — переиначил вопрос Левич.

— Два года, — с готовностью ответил Буров.

— В скольких диверсиях принимали участие?

— В диверсиях?

— Ах да, он же у нас сейчас вроде слабоумного, — вспомнил Левич и спросил по-другому: — В скольких акциях вы принимали участие, Юрий Олегович?

— Девять… Нет, десять. — Буров показал соответствующее количество пальцев.

Увидев, что все идет как по маслу, майор Гуляев попросил разрешения отлучиться. Допрос продолжался без него. Королеву показалось, что Буров постепенно осваивается и уже не выглядит таким жалким.

— Насколько я понял, вы взрывник? — осведомился Левич.

— Сапер, да.

— Перечислите, где и когда вас задействовали как специалиста по взрывному делу.

— Не помню. — Буров пожал плечами, уставившись в пол. — Голова дико болит. Просто раскалывается. Ничего не соображаю. — Он взялся за виски пальцами. — Мне отдохнуть надо.

«Может, стоило бы на него наручники надеть?» — спросил себя Королев. Он хотел было адресовать этот же вопрос генералу, но тот встал с места, упершись руками в бока.

— У тебя теперь вся жизнь впереди — сплошной отдых, — рявкнул он. — Отвечать по существу, не юлить, не врать! В глаза мне гляди, песий ты сын, в глаза! Что взрывал? Когда? Где?

Буров вздрогнул, дико посмотрел по сторонам и вновь свесил голову.

— Сюда смотри! — не унимался Комаровский и от переизбытка чувств даже пристукнул кулаком по столу. — На меня!

— Лучше на него сейчас не кричать, Валентин Сергеевич, — тихонько подсказал Левич.

— Да кто он такой? Председатель Еврокомиссии по правам человека? Или, может быть, представитель Международного Красного Креста? Нет! — Комаровский вновь врезал кулаком по столу. — Он террорист! Серийный убийца! На нем крови как на мяснике!

Буров съежился и задрожал.

— Но-но! Ты передо мной припадочного не изображай!

— Валентин Сергеевич, — позвал Левич.

— Пить, — еле слышно попросил Буров.

— Дайте ему воды, — распорядился Комаровский. — А то еще чего доброго в обморок свалится.

Королев плеснул в стакан воды из пластиковой бутылки, подошел ближе. Буров протянул руку, взял стакан и, вместо того чтобы сделать глоток, ударил им об спинку стула. В следующее мгновение Королев почувствовал, как невыносимая боль пронзила его мошонку. Обмирая, он посмотрел вниз и увидел, как длинные, тонкие пальцы Бурова стискивают его промежность.

— А… — выдохнул майор.

Он хотел потребовать отпустить его, но не мог. Все силы уходили на то, чтобы превозмогать адскую боль и держаться на ногах.

Тем не менее Буров его отпустил. Та рука, в которой он держал разбитый стакан, выглядела так, словно на нее натянули мокрую красную перчатку. Стеклянный осколок тоже был красным. Занеся его, Буров ринулся на Комаровского.

Сцепившись, они упали. Королев, попытавшийся прийти генералу на помощь, не смог сделать ни шагу. Ему казалось, что оба его яичка раздавлены, между ногами было мокро и липко.

— Ну что ты стоишь? — заорал Левич, выхвативший пистолет. — Отойди! Отойди, цель заслоняешь!

Целью был Буров, в котором пробудились такие силы, что он сумел подмять Комаровского под себя и теперь готовился перерезать ему артерию окровавленным осколком.

Поскольку отойти Королев не мог, он попросту упал. В ту же секунду прогремело три выстрела подряд, в комнате запахло горелым порохом. Скосив глаза, Королев увидел, как мелко подергиваются подошвы Бурова, а сам он уже не нависает над генералом, а тяжело сползает на пол, и свитер на его спине темнеет, теряя яркие краски.

В комнату ворвался очумелый дежурный с пистолетом на изготовку. За его спиной маячил Гуляев, тоже вооруженный. Опасаясь, что они сейчас начнут палить куда попало, Королев просипел:

— Отставить!

Боль постепенно отпускала. Он кое-как встал, чтобы помочь Левичу откатить труп арестованного и поднять Комаровского.

— Целы, Валентин Сергеевич? — тревожно спросил Левич.

— Порядок, полковник. Убери руку. Я сам.

Отвернувшись, генерал принялся отряхивать запылившийся костюм. Через всю щеку, от глаза до шеи, по его лицу протянулся кровоточащий порез.

— Хорошо, что глаз не задел, — сказал Левич.

— Это я виноват, — пробормотал майор медицинской службы Гуляев.

— Нет, я, — негромко, но отчетливо произнес Королев. — Мне следовало надеть на арестованного наручники и держать оружие наготове. Готов отвечать за преступную халатность.

Комаровский посмотрел на него с любопытством.

— Уважаю, майор, — сказал он наконец. — Но ты здесь ни при чем. Это я его раздразнил.

— Вина моя, — гнул свое Гуляев. — Я не счел нужным предупредить, что у спецпрепарата бывают побочные эффекты. У людей с нарушенной психикой лекарство может вызывать агрессию. Они становятся невменяемы, в них просыпается немотивированная жестокость. — Гуляев кивнул на труп, под которым медленно расплывалась кровавая лужа. — Вот как у него.

Некоторое время все смотрели в мертвые глаза Бурова, устремленные в потолок. Было похоже, что только теперь он задумался о том, на что и зачем потратил жизнь, подаренную ему Создателем.

Впрочем, сочувствовать ему никто не собирался.

— Жил собакой, собакой и помер, — прокомментировал Комаровский, и было видно, что он едва сдерживается, чтобы не сплюнуть.

Королев хотел объяснить, почему не смог предотвратить нападение на генерала, но не успел. Его взор помутился, и он упал вторично, на сей раз потеряв сознание.

— Как он? — мрачно спросил Комаровский, имея в виду Королева, отправленного в госпиталь под присмотром майора Гуляева.

— Жить будет, но любить вряд ли, — ответил Левич, отключив мобильник, по которому только что связался с главврачом госпиталя. — Анекдот такой был, помните?

— Какой, к свиньям собачьим, анекдот? — гаркнул Комаровский, да так, что сидящая на стуле Ивета едва не обмочилась от страха.

— Извините, — пробормотал Левич, понимая, что ляпнул лишнее.

Террорист Буров серьезно покалечил майора ФСБ, когда схватил его за гениталии. Медицина делала все возможное, но результаты были неутешительные. Похоже, мужское достоинство Королева не подлежало восстановлению.

Ивета Янсон не знала, о чем идет речь, но понимала, что лучше не раздражать мужчин, находящихся с ней в одной комнате. Допрос длился уже полчаса, и она старалась отвечать правдиво и исчерпывающе. Ей не хотелось в тюрьму, где она вскоре загнулась бы от ломки. Для того чтобы существовать на этом свете, ей требовался допинг в виде кокаина. И она рассчитывала, что за примерное поведение ее наградят дозой. Хотя бы одной. Что будет потом, думать не хотелось, да и не получалось.

Она вздрогнула, когда яростный взгляд генерала Комаровского устремился на нее.

— Так, — сказал он, — хватит ходить вокруг да около. Сейчас меня интересует только одно. Как добраться до твоих дружков? Где они скрываются?

— Бывший пионерлагерь, — поспешила ответить Ивета. — В трех километрах от деревни Сетино.

Комаровский сел за ноутбук и стал отыскивать спутниковое изображение местности. Допрос продолжил Левич.

— Еще раз перечисли боевиков, — сказал он. — Только не пропусти кого-нибудь случайно. Это было бы с твоей стороны огромной ошибкой.

— Я понимаю, понимаю. — Ивета закивала, как птица, торопящаяся склевать корм. — Итак, главный Юрчис Лейтис. Ему около тридцати. Симпатичный.

— Особые приметы?

— Черные очки.

— Это не примета, — рассердился Левич. — Очки любой может напялить.

— Юрчис с ними практически не расстается, — пояснила Ивета. — У него что-то с глазами.

— Что именно?

— Воспаленные и гноятся. Поэтому он все время носит очки. А еще он любит грызть зубочистку, как один актер, не помню какой.

— По Юрчису все?

— Да, — ответила Ивета.

— Опиши следующего бандита, — потребовал Левич.

— Грузин Малхад Ховсуси, — заговорила Ивета, собрав на лбу несколько морщинок. — Такой красавчик, черноволосый, чернобровый. Там, где лицо бреет, кожа синяя. На ходу Малхад как бы пританцовывает… Волосы от груди до самой шеи растут, курчавые… Уши оттопырены…

— Еще кто? — спросил Комаровский, оторвавшись от изучения местности на экране компьютера.

— Матвеев. Огромный, на медведя похож. Или на этого… — Ивета щелкнула пальцами, вспоминая. — На Кинг-Конга. Лобик вот такусенький. — Она показала. — Но не дебил. Хитрый и соображает. — Подумав, она добавила: — Одно время он на Марцелу западал…

— Нападал? — переспросил Левич, у которого не было детей, чтобы учиться у них молодежной терминологии.

— За-па-дал. Нравилась она ему.

— И что? — насупился Комаровский.

— Я с ним поговорила, он понял. Матвей — нормальный парень.

— Нормальный? — Комаровский медленно поднялся, упираясь в стол обеими кулаками. — Это ты родственникам тех, кто на станции «Мирная» погиб, рассказывай. И в Вологонске. И в других городах русских. Нормальный, — передразнил он, меряя недобрым взглядом перетрухнувшую Ивету. — Нормальный душегуб — вот кто он такой. Да все вы…

Махнув рукой, он опустился на место. Царапина на его лице вновь стала кровоточить. Он машинально провел по ней рукой, посмотрел на перепачканные пальцы и вышел из кабинета.

— Валентина Сергеевича чуть твой сообщник не убил, — прокомментировал Левич. — Так что ты, Ивета Янсон, поосторожней выбирай слова. Мы все на вас злы, очень злы.

— Но я ничего не делала такого, — заторопилась Ивета. — Меня саму взорвать хотели, сволочи. Товарищи, называются. Увидеть бы этого Бурова… — Она погрозила кулачком. — Я бы ему в лицо плюнула, я бы ему глаза выцарапала!

— Это уж на том свете, — сказал Левич.

Ивета опешила:

— Как?

— Пристрелил я его. Вот этой самой рукой. — Он поднял растопыренную пятерню. — И не дрогнула рука. И сердце не дрогнуло. Потому что нелюдь был твой Буров, ясно?

— Почему он мой, он не мой вовсе, — заныла Ивета, опасаясь, что ее постигнет точно такая же незавидная участь.

Но Левич уже опустил руку и сменил тему:

— Ты упомянула некую Марцелу. Кто такая?

— Полячка, — ответила Ивета. — Фамилия ее Груда. Крашеная блондинка. Пышная. Видная.

— Чем занималась?

— Не знаю, наверное, тем, что приказывали.

— А ты? — спросил Левич, не скрывая отвращения.

— Я что я? Птица подневольная. — Литовка пожала плечами: — Тоже, что говорили, то и делала. — Она посмотрела на полковника широко открытыми глазами: — Мне ведь смертью угрожали. Я, считайте, заложницей была у террористов.

— Там разберемся, — пообещал Комаровский, который, вернувшись в кабинет, успел уловить окончание тирады. — И каждый получит по заслугам. Каждый!

Он подошел к арестованной вплотную. Его волосы были влажными, лицо — чисто умытым, но от него веяло такой угрозой, что Ивета отшатнулась, прижавшись к спинке стула, который жалобно пискнул.

— Я же помочь вам хочу, — пролепетала она. — Помогаю вам… Все, без утайки…

— Где ты раньше была? — обронил Комаровский, подбоченившись. — И чего не договариваешь? Не верю я, что в группе только четверо осталось.

— Так я же не всех успела перечислить, — затараторила Ивета, выставив перед собой переплетенные руки. — К нам сегодня утром группа Сердюка присоединилась. Три человека.

— Пишу, — оживился Левич, склонившийся над блокнотом.

— Сердюка Петром зовут. Он сильный и опасный. Виски выбриты, как у фашистов. Смотрит волком.

— Кто с ним? — резко спросил Комаровский.

— Селезнев и Стефан Кроха, — ответила Ивета. — Селезнев похож на банковского клерка. Под Ди Каприо косит…

— Какой еще Каприо?

— Актер, — сказал Левич. — Американский. Я вам потом найду портрет в Интернете, товарищ генерал.

— Я сам, — отмахнулся Комаровский, не сводя глаз с Иветы. — И что этот Селезнев?

— С виду безобидный, — сказала она. — Но я слышала, что он любит собственноручно пленных убивать. Не из пистолета. Ножом. Подойдет сзади, схватит за волосы, голову запрокинет и чик…

— Известный номер, — пробормотал Левич. — Небось на работу палачей насмотрелся. Нужно будет проверить.

— Проверим, — пообещал Комаровский, — если живым возьмем. — Он обратился к Ивете: — Что Стефан Кроха?

— Поляк. Фамилия или кличка — Кроха, не знаю, но вроде фамилия. Очень опасный, по-моему. Все время такой большой пистолет в руке держит. На длинной ручке, на электродрель похож.

— «Узи», — определил Левич, записывая.

— Выражение лица надменное, — продолжала Ивета. — Смотрит на тебя, как на рабыню, еще и кривится. Нос перебит, набок смотрит. — Она нажала пальцем на кончик собственного носа. — На шее слева, здесь… след ожога, вся кожа как пожеванная.

— А! — воскликнул Комаровский. — Старый знакомый! Только он тогда другим именем пользовался. Збышек его звали.

— Об этом мне ничего не известно, — осторожно напомнила Ивета.

— Знаю, знаю! — Махнув рукой, Комаровский повысил голос: — Дежурный! Уведите эту… — Он показал взглядом. — И распорядитесь там, чтобы нам кофе заварили.

— Покрепче, — подсказал Левич.

— Крепчайшего кофе. Нам с полковником сегодня не до сна. — Прикрывшись ладонью, генерал зевнул и встряхнул головой, чтобы прогнать сон. — Будем решать, что и как, ясно?

— Так точно, — откликнулся дежурный.

Но, судя по выражению лица Комаровского, он уже давно все решил. И решение это не сулило террористам ничего хорошего.

Уже светало, когда начальник Управления АТЦ встал, потянулся и, обхватив руками поясницу, принялся поворачиваться из стороны в сторону. Левичу тоже хотелось размяться, но он решил, что в присутствии шефа это было бы бестактно. Он представил себе, как они делают зарядку на пару — двое немолодых мужчин с небритыми и помятыми после бессонной ночи физиономиями, — и поежился.

Кабинет Королева, предоставленный в их распоряжение, был залит призрачным розовым светом, и две включенные настольные лампы казались нелепыми и ненужными. Комаровский настежь распахнул окно, впуская в комнату свежий воздух, весенние ароматы и щебет птиц. Ветерок шевелил бумажную листву документов, разложенных на столе.

— Ну что, полковник, — спросил Комаровский, закончив разминку, — пора выпускать жало?

— Самое время, Валентин Сергеевич, — согласился Левич.

Проработав в Управлении не один год, он прекрасно понял, что имеется в виду. Речь шла о задействовании боевой группы спецподразделения «Оса». Это означало, что генерал-майор принял решение о ликвидации бандформирования Лейтиса — Сердюка. Приказа пленных не брать не будет, но и цацкаться с террористами никто не станет.

Боевая операция! Всякий раз, когда она начиналась, полковник Левич чувствовал ту тревожную приподнятость, которая хорошо знакома военным, услышавшим первые выстрелы и разрывы снарядов. Похоже, подобное волнение охватило и генерала Комаровского, меряющего тесный кабинет широкими, размашистыми шагами и отшвыривающего стулья, постоянно возникающие на пути.

Прогулявшись так раз десять, он распорядился:

— Открывай блокнот. Записывай.

— Слушаю, — деловито произнес Левич, беря ручку на изготовку.

— С целью уничтожения двух террористических групп под командованием Лейтиса и Сердюка приказываю приступить к выполнению операции «Зарево»… Сформировать и укомплектовать боевую группу в составе…

Демонстрируя феноменальную память, генерал принялся поименно перечислять бойцов, которые уже не раз участвовали в подобных операциях, проявив себя самым лучшим образом.

Командиром был назначен майор Кузьмин, имевший позывной Первый. Этот офицер отличался редкостным бесстрашием и невероятно быстрой реакцией, позволяющей ему чуть ли не пули на лету ловить. Он имел пять боевых наград и холостяцкую квартиру, поскольку жена, забрав дочку, ушла к бизнесмену. Это произошло давно, но обида до сих пор читалась во взгляде Кузьмина, когда он смотрел на женщин. Глухая обида и непонимание.

Его заместитель, капитан Захаров, отзывался на оперативную кличку Захар и был мастером спорта по боевому самбо. Росту он был невысокого, плечи имел борцовские, чуть покатые, а потому не внушал опасения здоровенным голосистым мужикам и парням, которые дебоширили в общественном транспорте или на улице. Разговор с ними у Захара был короткий: швырнет оземь, скрутит и заставит прощения просить, а кто не желает, тому прямая дорога в ближайшее отделение полиции. Помимо наведения порядка в городе, любил капитан читать, и в девяти случаях из десяти это была его настольная книга «Похождения бравого солдата Швейка». Открывая ее на любой странице, он почти сразу начинал хохотать и зачитывать понравившиеся отрывки окружающим, за что снискал себе славу весельчака и балагура.

А вот старший лейтенант Максим Рыбаков, он же Рыбак, читал все больше серьезную философско-религиозную литературу и мог по памяти цитировать любимых авторов, от Ницше до Бердяева. Это не мешало ему назубок знать тактику ведения боя и умело применять ее на практике. В обращении с реактивным противотанковым гранатометом ему не было равных, а из автомата он стрелял так, что некоторые подчиненные считали, что без колдовства тут не обходится.

Впрочем, все стрелки, отобранные генералом для участия в операции, были отменные, опытные, сплоченные. Левич питал особое расположение к старлею Архипову, с которым близко сошелся, когда брали одну банду, засевшую в подвале Адлера. Архипов, или Архип, как его звали бойцы, не увлекался ни философией, ни литературой, зато был заядлым игроком в шашки, вот в шашки с ним полковник и резался. Были они миниатюрные, размером с горошину, и крепились на маленькой доске с помощью магнитов. Делая ход, Архип приговаривал: «Давненько я не брал в руки шашек», на что звучал стандартный ответ Левича: «Знаем мы, как вы давненько не играли в шашки». Так они просидели двое суток в засаде, а потом частенько встречались в Москве, собираясь то у кого-нибудь дома, то в сквере. Явного перевеса в игре не имел ни тот, ни другой, так что турнир обещал затянуться на долгие годы вперед.

Так считал старший лейтенант Лазарев, или Лазарь, пулеметчик. Свой ПК он был готов разбирать, шлифовать и маслить чуть ли не ежедневно, буквально сдувая пылинки с каждой детали.

С таким же пиететом относился к своей рации стрелок-связист лейтенант Лихачов, который мастерски управлял БТРом, за что получил прозвище Лихач.

Его закадычным другом был врач капитан Чернов, прозванный Черным. Вместе они ездили на рыбалку, катали шары в боулинге, посещали по выходным сауну. Жены их за столь крепкую мужскую дружбу не пилили, потому что женами ни тот, ни другой не обзавелись и пока что не собирались.

Такой же парой неразлейвода были два снайпера группы — прапорщик Дроздов и Орлов. У них даже прозвища получились в чем-то сходные, птичьи: Дрозд и Орел. Они были стрелки от Бога, но в мастерстве своем не могли сравняться с сержантом Прохоровым, за которым закрепилась по понятным причинам не только кличка Прохор, но и Ликвидатор.

Четвертый снайпер, Фомин, по кличке Фома-неверующий, держался особняком, всегда был замкнут, а оживлялся лишь после выпивки, начиная подсчитывать, сколько врагов он уничтожил из своего «винтореза».

Ну а четвертый по счету, прапорщик Мухин, он же Муха, был сапером, о чем свидетельствовали обрубки пальцев на левой руке. Он слегка заикался и плохо спал, просыпаясь от того, что регулярно вскрикивает или вздрагивает.

Самым младшим в группе был сержант Соболев, которому очень шло прозвище Соболь, поскольку его густые темные волосы походили на меховую шапку, а сам он был юрким, гибким и вертким, способным незаметно подкрасться к противнику и днем, и ночью, чтобы пустить в ход свой грозный гранатомет РПГ-7.

Такая вот подобралась компания, грозная и удалая.

Перечислив всех, генерал Комаровский провел ладонью по лицу, словно убирая невидимую паутину.

— Устал, — признался он. — Просто чертовски устал.

— Вам бы отдохнуть, — сказал Левич, у которого от долгого бодрствования началась резь в глазах и разболелась печень.

— Да, соснуть часика три не мешает, — согласился Комаровский, подходя к окну, за которым было уже совсем светло. — Но не больше, полковник.

— Поезжайте в гостиницу и ложитесь. Я вас разбужу, Валентин Сергеевич.

— Тебе тоже необходимо поспать, полковник. А сперва позавтракать бы неплохо. Ты как, Андрей Викторович?

Польщенный не просто фамильярным, а по-настоящему дружеским обращением, Левич кивнул:

— Я с превеликим удовольствием.

— А для аппетита у нас аперитив имеется, — торжественно провозгласил Комаровский, вытаскивая из внутреннего кармана пиджака плоскую, элегантно изогнутую серебряную флягу со свинчивающимся колпачком. — Коньяк, — объявил он. — Настоящий, грузинский. Из лучших подвалов. Помнишь, как чуть до Тбилиси не дошли?

— Мы их, чертей, тогда к миру красиво принудили, — заулыбался Левич, любивший вспомнить август 2008 года. — И всех принудим, если надо. Научим мир ценить и Родину любить. Нашу Родину, — подчеркнул он.

— Ну не чужую же, — добродушно хохотнул Комаровский. — Вот за это и тяпнем по рюмашке… Но не больше. — Он погрозил подчиненному пальцем. — Как говорится, сделать нам еще предстоит больше, чем сделано.

— Где завтракать будем? — деловито спросил Левич, поглядывая на флягу, сверкающую в солнечных лучах. — Ресторан поищем? Или в столовую?

— Какой ресторан, какая столовая? Окстись! Пятнадцать минут шестого.

— Как же быть?

— Где твоя военная смекалка, полковник? — пожурил Комаровский. — Ну-ка, пулей к дежурному по Управлению. Тащи все, что найдется: сахар, чай, печенье, сухарики.

— А если что посущественней? — спросил Левич, устремившийся к двери.

— Тем более тащи.

— Понял.

Как только Левич скрылся за дверью, веселое выражение покинуло лицо Комаровского, уступив место озабоченному. Размолвка с женой не давала ему покоя. Приходилось признать, что личная жизнь у него не задалась. И все же он нисколько не жалел, что избрал карьеру военного.

Левич все не шел, поделиться мыслями было не с кем. Развинтив флягу, генерал сделал маленький глоток и медленно выдохнул, стоя с закрытыми глазами. Усталость отступила, на душе стало легче. Но совсем легко, понимал Комаровский, станет, когда будут обезврежены террористы, в руках которых находится остаток тромонола.

Глава двенадцатая

Боевые товарищи

Воскресенье, 26 мая

Бойцы отряда «Оса» собрались в назначенном месте без опозданий. Местом сбора был выбран военный аэродром, охраняемый достаточно тщательно, чтобы ни одна посторонняя живая душа не проведала про специальное задание.

Дроздов и Орлов явились самыми первыми и, оживленно переговариваясь, занялись амуницией и оружием. Было заметно, что предстоящее задание им по нраву. Лучше всего на свете они умели воевать и всякий раз, когда им предоставлялась такая возможность, чувствовали себя как вырвавшиеся на свободу птицы, которым наконец-то удалось расправить крылья.

Вскоре к ним, расположившимся прямо на траве перед вертолетным ангаром, присоединился старший лейтенант Рыбаков. Поскольку его РПГ находился пока под замком, он извлек из вещмешка какую-то книжицу в серенькой обложке, раскрыл ее и погрузился в чтение, не замечая, как вьется над ним луговая мошкара. Лицо его было сосредоточенным, сидел он в так называемой позе лотоса, со скрещенными и подвернутыми под себя ногами, так что походил на йога, неизвестно зачем обрядившегося в камуфляжную форму.

Потом подтянулся старший лейтенант Архипов, все еще раздраженный после утренних разборок с сестрой, у которой он жил.

— Достала, — доверительно сказал он Рыбакову. — Пилит и пилит.

— На предмет?

— Требует, чтобы я девушку хорошую нашел и срочно женился.

— Зачем?

— Откуда я знаю, Рыбак! Требует, и все.

— Запомни, Архип. Слишком долго в женщине были скрыты раб и тиран. Поэтому в ней есть несправедливость и слепота ко всему, чего она не любит. Женщины не способны к дружбе, как кошки и птицы. Или в лучшем случае коровы.

— Ни хрена не понял, но это ты здорово закрутил, — восхитился Архипов.

— Это не я, это Заратустра, — скромно признался Рыбаков. — Вернее, Фридрих Ницше его устами.

Архипов опять ничего не понял, а потому зауважал приятеля еще сильнее.

— Женщины не способны к дружбе, — доверительно сообщил он подошедшему Лазареву, — точно так же, как кошки, птицы и коровы.

— Может быть, — согласился пулеметчик, — но женщинам лучше этого не говори.

— Почему? Это не мои слова. Ницше.

— Плевать им на Ницше, — ответил Лазарев, демонстрируя тем самым, что ему тоже не чужд философский подход к жизни. — С кошкой женщину сравнить еще можно, но с коровой… Она этого никогда не простит.

— Кто о чем, а они о бабах, — вмешался в беседу Фомин, поочередно протягивая всем руку.

— Мы о жизни, — стал отнекиваться от чего-то покрасневший Архипов. — Философствуем понемногу.

К его облегчению, в коллектив влились Лихачев с Черновым, давая возможность сменить тему разговора. Оба, перебивая друг друга, принялись с ходу врать про то, какого здоровенного сома выудили вчера днем, но сержант Соболев их уличил, заявив, что видел офицеров в уличном кафе, где сомы, как известно, не водятся. Наблюдательного сержанта тотчас прогнали вон, и он нашел утешение в неспешном диспуте с Мухиным о достоинствах и недостатках ручных гранат различных систем.

Когда подали вертолет и капитан Захаров построил личный состав, в отдалении появился то бегущий, то переходящий на быстрый шаг майор Кузьмин. Возможно, впервые в жизни он опаздывал к моменту отправления на операцию, и это его добивало. Не стоило, эх не стоило проведывать стареньких родителей в Солнечногорске. Ни им, ни ему от этого лучше не стало…

С тех пор как Кузьмин развелся с женой, он ни разу не появлялся в родительском доме, потому что не хотел объяснений и разбирательств. Даже звонить постепенно перестал матери с отцом, а они, вместо того чтобы лишний раз напоминать о себе, затаились, умолкли.

Зато проснулась совесть и с каждым днем все сильнее терзала Кузьмина, обзывая его неблагодарным сыном и бесчувственным чурбаном. Наконец, не выдержав, он подкачал колеса своей «Нивы» и покатил в Солнечногорск. Расчет был прост: предстоящая командировка не оставит лишнего времени на лишнюю болтовню, так что визит можно будет свести к минимуму.

Входя в подъезд, Кузьмин засек время. «Полтора часа, — сказал он себе, — и ни минутой больше».

Звонок прозвучал коротко и резко, даже чересчур резко. За дверью послышалось шарканье. Посопев немного, отец настороженно спросил:

— Кто там?

— Свои, — откликнулся Кузьмин.

— Леня?! — В возгласе прозвучали какие угодно эмоции, только не восторг.

— Я, папа, я, — подтвердил Кузьмин извиняющимся тоном.

Шагнув через порог, он окунулся в море полузабытых запахов, среди которых главенствовал неистребимый аромат трубочного табака.

— Здравствуй, папа, — сказал Кузьмин, прижавшись щекой к прокуренной отцовской бороде.

— Здравствуй, сын.

Отец стал совсем сухоньким, маленьким, седой хохолок на его макушке доходил Кузьмину до подбородка. Со своей бородой, в пижаме, он походил на сказочного гнома. Кузьмину приходилось смотреть на него сверху вниз, и радости в этом было мало. Лишнее подтверждение тому, что детство проходит безвозвратно, а старость наступает бесповоротно.

В прихожую, оклеенную ромашковыми обоями, вошла мать. Она щурилась в полумраке после яркого солнечного света, и казалось, что ей больно смотреть на сына.

— Ох, Ленечка, Ленечка! — воскликнула она, отыскивая ладонью сердце. — Что ты с нами делаешь? Разве так можно? Запропастился неизвестно куда, не даешь о себе знать…

Несмотря на то что утро было по-летнему жарким, мать выглядела озябшей в своем халате, накинутом поверх ночной рубашки. От нее пахло валерьянкой. «Приходит время, когда уже ничего не греет и не лечит, — подумал Кузьмин, приобнимая мать за плечи. — Даже запоздалая сыновья ласка».

— Мог хотя бы позванивать, — заметил отец. — Чай, не чужие.

— Настроение в последнее время не ахти, — признался Кузьмин. — Не хотел вас расстраивать.

— Он не хотел нас расстраивать, слышишь? — спросил отец у матери. — Какого мы заботливого сына вырастили.

— Хватит язвить, папа.

— Он не язвит, — заступилась мать. — Он просто немного нервничает. Мы так за тебя волнуемся, сынок.

— Это вы зря, — сказал Кузьмин. — Я взрослый человек. Сам строю свою судьбу.

— Может быть, может быть. — Отцовский голос был преисполнен сомнения. — Только почему-то она у тебя не складывается, судьба.

— Давай сегодня не будем об этом, папа.

— Действительно, Ваня, — пристыдила отца мать, после чего не замедлила перейти на трагический тон: — Твоя бывшая звонила, денег предлагала. Мы пока отказались.

Слово «пока» резануло слух, но не сильнее, чем уточнение, сделанное отцом:

— Никогда не знаешь, как повернется жизнь. Сейчас нам денег хватает, а что будет завтра?

— Пенсию не повышают, — пожаловалась мать, ни к кому конкретно не обращаясь. — Обещали повысить, но пока что сдвигов нет. А тут очередная реформа жилищно-коммунального хозяйства… Ты-то как? Платят хорошо?

— Более чем, — ответил Кузьмин.

— Ты у меня такой непритязательный, Ленечка, такой неприхотливый…

Они по-прежнему стояли в прихожей, сгруппировавшись под развесистой хрустальной люстрой. Хотелось сорвать ее и грохнуть об пол, но она ни в чем не была виновата, как не были виноваты перед Кузьминым родители. Одну руку он положил на плечо отцу, другой приблизил к себе мать и сказал:

— Простите меня, что редко звоню. И не переживайте, ладно? Все будет хорошо, вот увидите. Не совсем же я пропащий.

— Ты у меня самый умный, самый лучший, самый красивый, — всхлипнула мать, пряча лицо на его груди. — Но слишком уж доверчивый, слишком неприкаянный. Ну к кому, к кому ты обратишься за помощью, когда нас не станет?

— Мы не вечны, — сказал отец. — Старость не щадит никого, а уж смерть и подавно. Стыдно родителей забывать, Леонид, стыдно. Мы тут на ладан дышим, а он знай себе куролесит. Эгоист, и только. И в кого такой уродился?

— Ваня! — укоризненно воскликнула мать. — Ленечка сейчас, как никогда, нуждается в нашей помощи, а ты со своими нотациями.

— Я не куролешу… куролесю, — заговорил Кузьмин, начиная закипать. — Я Родине служу. Отчизне.

— Это хорошо, это правильно, — закивала мать. — Но, может быть, пусть теперь другие Родину защищают, а тебе чем-нибудь более прибыльным заняться? Вон у Шишкиных сын…

— Твоего, между прочим, возраста, — вставил отец.

— Твоего возраста, — подтвердила мать. — Так этот Андрюша Шишкин риелтором в частную фирму устроился, и устроился очень даже неплохо. Верно я говорю, Ваня?

— «Неплохо» — не то слово. Парень чуть ли не каждый месяц родителям новые мобильники дарит.

— Зачем им каждый месяц новые мобильники? — с кислым видом поинтересовался Кузьмин.

— Не знаю, — пожала плечами мать. — Лично меня мой старенький устраивает. Правда, работает он через раз и все время разряжается…

— А ведь в наши годы оказаться без связи чревато…

Хотя отцовская фраза осталась незавершенной, Кузьмин прекрасно понял, что имеется в виду. Понял он также, что сравнение с незнакомым риелтором Андрюшей говорит явно не в его пользу.

— Он хочет сказать, что мы уже старенькие, — пояснила мать. — А так хочется дожить до того дня, когда родной сын добьется настоящего успеха в жизни. — Она ласково улыбнулась Кузьмину: — Хочешь я познакомлю тебя с Андрюшей? Мы могли бы пригласить Шишкиных в гости, да, Ваня?

— А что, неплохая идея! — бодро откликнулся отец, и стало очевидно, что родители заранее приготовили реплики для своего маленького домашнего спектакля.

— Не сегодня, — сказал Кузьмин, тоже улыбаясь, хотя и несколько натянуто. — Мне сегодня уезжать. Так что посижу с вами часок, и в дорогу.

— Тогда за стол, за стол! — засуетилась мать. — Я сварила отличный куриный супчик.

— До обеда еще далеко, — засомневался Кузьмин.

— Суп можно есть в любое время, — веско произнес отец. — Какой же мужик без первого?

То ли поздний завтрак, то ли ранний обед прошел в гробовом молчании, если не считать реплик матери, подававшей на стол. Хлебая суп, Кузьмин напряженно подыскивал слова, которые могли бы разрядить обстановку, но ничего путного в голову не пришло, так что первым тишину нарушил отец.

— Хватит тебе в войну играть, — сказал он, разминая в пальцах хлебный мякиш. — Пора к мирной жизни приспосабливаться.

— Большой ребенок, — вздохнула мать. — Повзрослел, состарился, а ума не набрался.

— Это ты мне? — возмутился отец.

— Ленечке. Никак не научится жить, как все нормальные люди.

Кузьмин открыл рот, но не произнес ни слова. Он не знал, как объяснить то, что чувствовал сам: ответственность за будущее страны, в которой он жил, веру в то, что ему хватит сил и умения для защиты своих сограждан. Это был его путь. Его военная тропа. Сворачивать он не собирался. Не по нему были всякие окольные стежки-дорожки.

Ожесточенно жуя недоваренную молодую картошку, он смотрел в окно, заслоненное матовой гранью «Пирамиды Хеопса». Ночной клуб воздвигли в скверике каких-нибудь года полтора назад, но под его монументальностью подразумевалось: это навсегда. Излюбленное место отдыха стариков, молодых мам и детишек исчезло под нагромождением железобетонных конструкций. Расположенный по другую сторону скверика НИИ частично переоборудовали в торговый комплекс, частично снесли, освободив пространство для автостоянки. Это тоже было навсегда.

— Не раздражает? — поинтересовался Кузьмин, показывая вилкой на пирамиду.

— У меня нет времени пялиться в окно, — заявил отец.

Утверждение звучало в устах пенсионера более чем забавно, но Кузьмин не улыбнулся.

— А меня раздражает, — сказал он. — Бесит.

— Ты предпочел бы видеть за окном кумачовые плакаты с изречением коммунистических вождей? — осведомился отец, вступивший в партию то ли в восемнадцать, то ли в девятнадцать лет.

— Ваш дом. — Кузьмин обвел взглядом стены. — Его при Брежневе строили. Во времена большевицкого тоталитаризма, так?

— Сейчас гораздо лучше строят, — заметила мать. — Подложить картошечки? Салатика подрезать?

— Что строят? — спросил Кузьмин. — Элитное жилье? Банки? Кегельбаны?

— Не вижу в этом ничего плохого, — сказал отец. — Лично я не имею ничего против элитного жилья.

— Он хочет сказать, что наше поколение ютилось в жалких конурах, — пояснила мать.

— Площадью шестьдесят пять квадратных метров, — сказал Кузьмин. — А знаете, сколько сейчас один метр жилья стоит? А помните, как вы радовались, когда получили квартиру? Гостей принимали, родственников подселяли, и ничего, не жаловались. «В тесноте, да не в обиде» — вот как вы говорили.

— Мир меняется, правда, Ваня? — высказалась мать, разливая компот. — Так уж он устроен.

— До сих пор он менялся не в лучшую сторону, этот мир, — сказал Кузьмин. — Его закатывали под асфальт, застраивали ночными клубами и выкладывали фигурной плиткой. — Он отодвинул поставленную матерью чашку. — Но сегодня я вижу, как вся эта мишура разваливается. Россия обретает прежнее величие, она набирает силу…

— Значит, — поспешил вставить отец, — без тебя прекрасно обойдется.

— Не обойдется, папа! Наоборот, именно в этот момент на нас готовы наброситься враги — наброситься со всех сторон, стаей. Не допустить этого — мой долг.

Чувствуя, что он завладел вниманием родителей, распаляясь все сильнее, Кузьмин заговорил громче, увереннее, рассудительнее. Он рассуждал о России, поднимающейся с колен, о том великом будущем, которое ожидает россиян, об их богоизбранности и особом пути, и ему уже казалось, что вот, наконец, он достучался до родительских сердец, и теперь, пробудившись от обывательской спячки, они поймут, что он не может сменить погоны майора спецназа на кредитные карточки риелтора Шишкина, когда услышал:

— Все это хорошо, но идеи на хлеб вместо масла не намажешь.

Это произнес отец, а мать, в знак согласия кивая, высказалась в том духе, что, наверное, если бы их сын меньше рассуждал о величии России, а больше думал о благосостоянии собственной семьи, то и жена с дочкой от него не ушли бы, и сам он добился бы куда большего в жизни.

И затеялся нудный, пустой разговор, в ходе которого Кузьмин тщетно пытался переубедить родителей, а они, словно не слыша его, гнули свое, и так незаметно прошло время — прошло впустую, вылетело в трубу, кошке под хвост.

Теперь, торопясь к своим бойцам, Кузьмин с тщательно скрываемым от себя самого умилением думал, что наконец-то он снова среди своих, вместе с людьми, которым объяснять ничего не надо, которых агитировать не надо, потому что они, как и он, являются настоящими патриотами, готовыми умереть за свою великую Родину.

— Товарищи офицеры! — скомандовал Захаров, когда майор оказался в нескольких шагах от своего отряда.

— Товарищи офицеры, — махнул рукой Кузьмин.

Ему не хотелось видеть этих ребят стоящими перед ним навытяжку. Сейчас они были для него не просто подчиненными, а боевыми товарищами.

Из-за опоздания инструктаж пришлось проводить в воздухе, под рев и посвист вертолетных двигателей. Бойцы сгрудились возле своего командира, чтобы он мог не так сильно напрягать голосовые связки.

— В общем и целом, обстановка следующая, — заговорил Кузьмин, глядя в устремленные на него глаза. — Есть террористическая группа, организованная, как я понимаю, по националистическому признаку. Украинцы, поляки, прибалты…

— Без кавказцев обошлись? — удивился Мухин.

— Ты исторический момент не просекаешь, Муха, — сказал ему Захаров. — Кавказ давно наш.

— Совершенно верно, — согласился Кузьмин. — Но я все же попросил бы не отвлекаться на посторонние темы, товарищи. Тема у нас сейчас одна.

— Понятно… Понимаем… — загудели, закивали бойцы, усаживаясь поудобнее.

Оружие, каски и бронежилеты они пока что сложили в стороне, так что вполне могли сойти за рыбаков или охотников. Правда, общее выражение их лиц было слишком серьезным. И в глазах угадывалось нечто такое, что сразу становилось ясно: если речь и идет об охоте, то об особой, смертельно опасной и очень важной.

— Итак, — продолжал Кузьмин, — мы имеем семерых террористов, укрепившихся в заброшенном пионерском лагере в лесу…

— Великолепная семерка! — брякнул Соболев.

Все укоризненно посмотрели на него, а сидящий рядом Дроздов еще и подзатыльником наградил.

— В семерку входит одна женщина, — сказал Кузьмин. — Это некая Марцела Груда, довольно привлекательная молодая особа. Просьба на ее чары не реагировать, никаких скидок на женский пол не делать. — Он помолчал, давая присутствующим время запомнить услышанное. — Эта особа принимала участие в похищении детей из волгоградской школы, помните?

— Помним, — ответил за всех старший лейтенант Лазарев, и лицо его закаменело, будто высеченное из гранита.

Тогда в Волгограде объявили трехдневный траур, поддержанный всей страной. Нелюди, похитившие детей, сперва назначили за них огромный выкуп, а потом, заподозрив, что скоро будут вычислены и уничтожены на месте, обратились в бегство. Но, прежде чем сбежать, они отравили газом всех пятерых похищенных детишек, двух мальчиков и трех девочек.

— Это правильно, что помните, — произнес Кузьмин. — Такое забывать нельзя.

— Оно само не забывается, — вставил прапорщик Орлов.

Его дружок Дроздов хотел что-то добавить, но прикусил язык, увидев предостерегающий жест Кузьмина:

— Хватит. На отвлеченные темы поговорим, когда дело сделаем.

Ответом был одобрительный гул. Все с нетерпением ожидали от командира новых уточнений и деталей, и они не замедлили последовать:

— Преступники хорошо вооружены. У них не только стрелковое оружие, но и гранатометы. Но хуже всего, что в их руках находится современная супервзрывчатка.

— Можно поподробнее? — подал голос сапер Мухин.

— Называется тромонол, — ответил Кузьмин. — Двадцатиграммовый брикет способен уничтожить грузовик или автобус.

Кто-то присвистнул. Кто-то почесал затылок. А старший лейтенант Рыбаков попросил описать взрывчатку и устройство, с помощью которого она приводится в действие.

Сделав это, Кузьмин подмигнул:

— Ну ничего. Мы им кнопочку на пульте нажать не дадим.

— Это как? — осведомился снайпер Прохоров. — Допустим, перещелкаем шестерых, а седьмой…

— В район предстоящих боевых действий, — сказал Кузьмин, — уже выехали три автомобиля, замаскированных под машины «техпомощи».

— И что?

— А то, что они будут ставить мощные радиопомехи в округе. Пульты террористов окажутся бесполезными игрушками.

— Товарищ майор, а что, если они взорвут тромонол каким-нибудь другим способом?

Кузьмин усмехнулся:

— В том-то и дело, парни, что террористам эти способы неизвестны. О них знают только создатели, которые, разумеется, никаких инструкций к взрывчатке не приложили. Без детонатора она не опаснее глины. Можно бить, нагревать, поджигать, даже пулями дырявить…

— Хитрая штуковина, — оценил Мухин.

— Еще какая, — согласился Кузьмин. — Тромонол срабатывает только под воздействием электромагнитных волн определенной частоты. Создатели сделали это умышленно. К сожалению, никто не подсказал им, что детонаторы и пульты должны храниться отдельно. Чем, увы, террористы и воспользовались. — Кузьмин сделал призывный жест, чтобы головы слушателей приблизились к нему. — Позавчера они попытались уничтожить концертный зал с тысячей зрителей. А еще раньше взорвали пассажирский автобус с людьми. Мы обязаны их остановить.

— Остановим, — загалдели бойцы. — Никуда не денутся… От «Осы» не уйдешь, не спрячешься.

Лишь заместитель майора Захаров молчал, что-то напряженно обдумывая.

— Как будем проникать в лагерь? — спросил он наконец. — Для окружения нас маловато. Заметят одного, рассеются на местности, и ищи ветра в поле.

— Во-первых, не в поле, а в лесу, — авторитетно заявил Кузьмин. — А во-вторых, в штабе есть одна хитрая задумка.

— Ну, колитесь, товарищ майор, — не вытерпел Чернов, когда стало ясно, что продолжения не последует.

— Какая задумка? — поддержали его остальные. — Что за хитрость?

— Военная, — сказал Кузьмин, загадочно усмехаясь.

— А подробнее?

— А подробнее в «Одиссее» описано.

— И что там?.. Что описано?..

Кузьмин лишь продолжал улыбаться, молча качая головой. Скажи он подчиненным про троянского коня, они мигом бы раскусили секрет, а это было бы преждевременно.

Про троянского коня знали пока что только генерал Комаровский, его заместитель полковник Левич и майор Кузьмин. Таким образом предотвращалась возможная утечка информации. Береженого бог бережет.

Остаток пути прошел в неспешных разговорах о том о сем, ведь бойцы «Осы» не так часто имели возможность собираться все вместе, чтобы обсудить наболевшее или поделиться новостями. Во время общих сборов они либо тренировались до седьмого пота, либо выполняли боевые задачи, да и то их частенько разбивали на небольшие группы, в зависимости от того, что и как приходилось делать.

Теперь же, сгрудившись в грузовом отсеке вертолета, они спешили наверстать упущенное.

Архипов рассказал, что приобрел убитую «Мазду» и сделал из нее «конфетку», как он выразился. Остряк Соболев тут же ввернул, что конфетку не из каждого подручного материала вылепишь, за что едва не схлопотал подзатыльник.

Майор Кузьмин — неожиданно для себя — поделился переживаниями по поводу того, как и с кем воспитывает его дочь бывшая супруга. Захаров, тронув его за плечо, посоветовал:

— Ты, командир, не вздумай на свиданиях настаивать или с подарками при каждом удобном и неудобном случае соваться.

— Почему? — моментально заинтересовался сержант-стрелок по прозвищу Прохор, который живо впитывал жизненный опыт старших товарищей, потому что его собственный ограничивался полигонами, засадами и укрытиями.

— А потому, — со знанием дела сказал Захаров. — Девчурка твоя… Сколько ей, кстати?

— Семь, — ответил Кузьмин. — Вру. Восемь.

— Так вот, девчурка твоя находится под сильнейшим мамашиным влиянием. Та наверняка расписала тебя самыми черными красками, которые имеются в распоряжении брошенных женщин…

— Я ее не бросал. Она сама ушла. К коммерсанту, черт бы его подрал.

— Это ты так думаешь, — авторитетно возразил Захаров. — А бывшая твоя дочку в ином убедила, да и сама скорее всего в свои сказки поверила. И что получается? А получается, что ты или гуляка, или пьяница, или жмот, но я так смекаю, что все в одном флаконе. И много радости девочке будет, когда к ней такой папаша заявится?

— Но я ей объясню, — заволновался Кузьмин. — Пойдем там в зоопарк или в кафе, мороженое есть, я выберу подходящий момент и расскажу, мол, так и так, разлюбила меня твоя мама, потому что охмурил ее бизнесмен с дорогой иномаркой.

— Не пойдет! — перебил Захаров.

— Почему не пойдет?

— Потому что после прогулки дочка домой вернется, а там и мамаша, и хахаль ее. Они быстренько с ней работу проведут и опять ее против тебя настроят.

— Как же быть? — тоскливо спросил Кузьмин. — Нет, значит, выхода?

Очень долго он таил свою боль, считая, что не вправе делиться ею с подчиненными, а тут вот выложил всю правду-матку и получил вместо участия приговор.

— Выход всегда есть.

— А вот не скажи, не скажи, — вмешался Лазарев. — Бывают просто безвыходные ситуации. Вот у меня недавно…

— Погоди, — Захаров поморщился. — Во-первых, твою историю мы послушаем позже. Во-вторых, безвыходными ситуациями мы называем таковые, выход из которых нам не нравится!

— Точно! — восхитился Рыбаков. — Кто это сказал? Ницше?

— Это я сказал, капитан Захаров Александр Александрович. И, кстати говоря, я могу выход предложить, который нашему майору очень даже понравится.

— Излагай, — потребовал Кузьмин коротко.

— Излагаю. Девочке подрасти требуется, собственного ума набраться. Вот исполнится ей годков четырнадцать, начнутся у нее трудности переходного возраста, перестанет она мамочке в рот заглядывать…

— Я в четырнадцать на флот сбежал, — доложил Чернов, ни к кому конкретно не обращаясь.

Никто его не услышал.

— …тут ты и возникнешь на горизонте, — продолжал Захаров. — При орденах, при полковничьих погонах, при деньгах, честно заработанных. Станешь ты, Леонид Владимирович, ей не игрушки мягкие покупать, а джинсики, платьица, электронику разную. Поговоришь по душам, убедишь, заставишь себя уважать. И поймет она, что не бабник ты, не алкаш, а настоящий русский офицер, на которого всегда положиться можно. Тут-то бизнесмен пузатый и померкнет в ее глазах.

— Вообще-то он вроде не пузатый, — рассеянно заметил Кузьмин. — Спортивного сложения.

— Через шесть лет ряшку отъест, — уверенно пообещал Захаров. — И брюшком обзаведется, и сиськами. А тут ты — подтянутый, стройный, с сединой на висках.

Картинка Кузьмину понравилась. План тоже.

— Спасибо, — сказал он. — Идея вроде ничего, обдумаю.

— Думай, командир, — великодушно разрешил Захаров. — Времени у тебя достаточно.

«Если доживешь до той поры», — промелькнуло у него в голове. Чтобы отогнать тревожную мысль, которая всегда сопровождает людей опасных профессий, он повернулся к Лазареву:

— Так что там у тебя за безвыходная ситуация, старлей? Жену опять приревновал?

Все, кто слышал этот разговор, заулыбались, потому что о ревнивом характере Лазаря ходили легенды. За глаза его даже звали Отелло, потому что, несмотря на северную кровь, нрав у него был горячий, мавританский.

— Если бы приревновал, — вздохнул Лазарев. — Тут все как раз наоборот, братцы. Катерина моя мне в последнее время проходу не дает: обнюхивает, обсматривает, мобильник проверяет. Все ей какие-то любовницы мерещатся, все себе места не находит и мне покоя не дает.

— Подобное порождает подобное, — философски изрек Рыбаков и приготовился было развить эту тему, но был перебит медиком Черновым.

— На своем горьком опыте знаю, — сказал он, — это не лечится. Но тут есть один положительный момент.

— Какой? — спросил Лазарев с надеждой.

— Пока жена к фиктивным любовницам ревнует, обзавестись настоящей. Проверено: именно настоящую любовницу она не учует.

— Да не хочу я. — Это прозвучало тоскливо, почти с надрывом. — Мне, кроме Катьки моей, не нужен никто.

— Тогда, — подытожил Кузьмин, — терпи, казак. Со временем все образуется. Время, оно лечит.

«Или калечит», — напомнил внутренний голос.

Винтокрылая машина шла на снижение. Очень скоро будничным радостям и горестям мужчин, сидящим внутри, предстояло отступить на задний план. Начиналась работа.

Глава тринадцатая

Волки сыты и целы

Воскресенье, 26 мая

Когда-то давным-давно, в незапамятные времена, в пионерском лагере имени Юрия Гагарина звенели детские голоса и пестрели яркие краски, среди которых, конечно же, преобладал цвет красный — на вымпелах, пилотках, пионерских галстуках, барабанах и агитационных стендах с лозунгами типа: «Как повяжешь галстук, береги его, он ведь с нашим знаменем цвета одного». Потом все это выцвело и потускнело, а на память о веселых пионерах с их кострами и линейками остались лишь пучеглазые гипсовые трубачи.

В девяностые годы, когда страна пьяно отплясывала «комаринского» вместе со своим президентом, лагерь переименовали в спортивный, потом в молодежный, что сути не меняло. Привозили сюда здоровых оболтусов, которые костров не жгли, а курили анашу да зажимали пионервожатых, и называлось это безобразие оздоровительным отдыхом для старшеклассников.

А как ушел в небытие главный плясун, так и вовсе захирел лагерь. Прогнили оконные рамы, провалились местами крыши, газоны заросли бурьяном по пояс, заржавели замки и оградки. Временами поселялись тут всякие оборванцы и бомжи, но быстро уходили, потому что до ближайшего населенного пункта было далековато, а как прожить без еды, воды и, главное, без водки?

Но вот появились тут новые обитатели — угрюмые, настороженные, глядящие на мир по-волчьи. Привезли они с собой набитые вещмешки, много оружия и боеприпасов. Провианта тоже хватало: хлеб, консервы, прохладительные и горячительные напитки.

Склад устроили в бывшем административном здании, а сами, договорившись об условных сигналах, рассредоточились по территории, чтобы их не захватили врасплох.

— Что дальше? — спросил Селезнев, пробуя на прочность панцирную сетку, на которой не было ничего похожего на матрас.

— Будем живы — не помрем, — ответил Стефан Кроха, знавший множество русских поговорок.

— Не защемили бы нас здесь.

— От судьбы не уйдешь.

Вытащив из «Узи» магазин, он придирчиво проверил, сколько там осталось патронов, и распечатал новую пачку. Проследив за его действиями, Селезнев разложил на подоконнике гранаты и посмотрел на дорогу, уходящую за ворота и все дальше, дальше, в неприветливый сумеречный лес.

— Птица какая-то орет, — пожаловался он, ежась. — Как беду накликать хочет.

— Ты сам не накликай, — посоветовал Стефан Кроха, расстелил на кровати прихваченную в директорском кабинете плюшевую скатерть и улегся сверху, с наслаждением шевеля пальцами ног, торчащими из дырявых носков. — Я посплю, а ты гляди в оба. В час ночи разбудишь. Сменю.

С этими словами он закрыл глаза и моментально уснул.

Селезнев вздохнул, придвинул к окну стул и стал смотреть в сгущающуюся темноту. На душе у него было тревожно. А проклятая ночная птица все кричала и кричала, бередя душу.

Петро Сердюк расположился отдельно, облюбовав полуразрушенный чердак, откуда простреливались центральная аллея и часть площадки возле мачты, на которой трепыхалось не знамя, а какое-то бурое тряпье. С собой он прихватил бутылку горилки и через каждые пятнадцать минут делал скупой глоток. Он не собирался напиться допьяна и уснуть мертвецким сном. Он знал свою норму и обращался с зеленым змием осторожно и почтительно.

Курить на посту — последнее дело, потому что табачный дым, разносимый ветром, выдает тебя за версту. Тем не менее, опустошив бутылку на четверть, Сердюк позволил себе угоститься сигаретой. Огонек он тщательно прикрывал широкой ладонью.

Ему не давало покоя все более усиливающееся влияние Юрчиса на членов группировки и все менее уважительное его отношение к Сердюку. Когда-то они были на равных, но в последнее время латыш как-то незаметно взял верх. Окончательное перераспределение ролей произошло во время операции с тромонолом. С этого момента Юрчис напрямую общался с американским заказчиком, Карлом Лонгмаком, а Сердюк оказался на подхвате.

Не то чтобы он завидовал, вовсе нет. Но в их мире любая уступчивость воспринималась как проявление слабости, и Сердюк с каждым днем чувствовал, как спускается по иерархической лестнице все ниже и ниже. Имея некоторый уголовный опыт, он воспринимал это как унижение. Его опускали. А у опущенных жизнь несладкая и очень-очень короткая.

Поэтому, осторожно прихлебывая горилку, Сердюк размышлял, как бы сподручней убрать зарвавшегося латыша. Конечно, удобней всего это было бы сделать во время какой-нибудь заварушки. Перо в бок, пуля в спину, граната под ноги… Как только Юрчиса не станет, американец будет вынужден общаться лично с Сердюком, значит, последний мигом восстановит утраченный авторитет.

Пока украинский боевик вынашивал эти мысли, в другом месте говорили о нем самом. Если бы он слышал эти речи, то, наверное, поспешил бы с воплощением своих планов в жизнь.

Вернее — в смерть, потому что ему и Юрчису Лейтису было тесно вместе не только в заброшенном пионерском лагере, но и на всей планете.

Юрчис и Малхад расположились рядом.

Грузин, раздетый до трусов, подкреплялся копченой колбасой и длинной турецкой булкой, откусывая поочередно то отсюда, то оттуда. Его челюсти двигались мерно и безостановочно. Время от времени он проводил жирной пятерней по волосатой груди, вытирая пальцы. Сидел он на ворохе истлевших одеял, среди которых копошились и возбужденно попискивали голодные мыши-полевки, привлеченные запахом. Стоило одной из них неосторожно выбраться на открытое пространство, как Малхад стремительно топал босой ногой, стремясь раздавить зверька. Успеха он добился лишь однажды, и теперь там, где недавно сидела крохотная мышь, краснело пятно, похожее на пролитое малиновое варенье.

Юрчис, неодобрительно косясь на соседа, промывал глаза каким-то неаппетитно пахнущим снадобьем. На колченогий стул была выложена пипетка, наполненная физраствором. Рядом поблескивали очки.

— Надо что-то делать, — пробормотал он.

— В клинику обратись, в заграничную, — посоветовал Малхад, прикидывая, угоститься ему колбасой или булкой. — А вообще-то психовать надо меньше. Все болезни от нервов.

— Я не про глаза, — буркнул Юрчис.

— А про что тогда?

— Не про что, а про кого.

— А, понимаю… — Малхад прикончил колбасу, а булку швырнул себе под ноги, ожидая, когда к ней устремятся глупые полевки. — Буров с девкой, да?

Юрчиса действительно беспокоило отсутствие сапера и Иветы. Они не давали о себе знать и на звонки не отвечали. В Интернете не появилось ни единого намека на теракт в Туринске. Были, правда, короткие отчеты о концерте «Звездных снов», но, судя по всему, выступили они успешно и без проблем.

Однако не было также сведений о предотвращенном взрыве или об аресте Бурова и Иветы. Конечно, силовики могли умышленно пресечь распространение такой информации, но Юрчис знал надежный способ, как прояснить ситуацию. Не далее как пять минут назад он поручил Матвееву связаться с заместителем начальника Туринского отдела внутренних дел и навести справки. Этот тип являлся двоюродным братом Матвеева, потому-то город и был выбран в качестве места для проведения акции. Если бы что-то пошло не так, полицейский чин давно предупредил бы брата. Не во имя родственных связей. Ради солидного вознаграждения, обещанного ему за прикрытие.

— С Буровым и Иветой мы разберемся, — медленно произнес Юрчис. — Я подозреваю, что они попросту струсили. С минуты на минуту приползут, поджав хвост. Скажут, что их вычислили, что они едва ушли.

— Может, и правда там шухер приключился? — предположил Малхад, очищая подгнивший банан, кожура которого пошла черными пятнами.

— Не думаю. Концертный зал наверняка охраняли на всякий случай, а у страха, сам знаешь, глаза велики.

— Но все-таки тебя что-то…

Не договорив, Малхад прыгнул. Под его подошвой чавкнуло, оттуда полетели кровавые брызги.

— Есть, — с удовлетворением прокомментировал он. — Вторая. — Он почесал грудь, вспоминая, о чем шла речь. — Но тебя все равно что-то беспокоит, — сказал он.

— Сядь! — рявкнул Юрчис. — Скачешь тут, как горный козел.

Грузин набычился:

— Насчет козла ты не прав. Не нравятся мне такие сравнения, понял?

— Обезьяна лучше?

Посопев, Малхад принялся натягивать пятнистые штаны, показывая всем своим видом, что оскорблен в лучших чувствах.

— Сядь, — повторил Юрчис. — Разговор есть.

— С обезьяной, да?

— Случайно вырвалось.

— Пусть лучше не вырывается, — мрачно сказал Малхад. — Ты хоть и командир, но у меня тоже гордость есть.

Тем не менее он сел на кипу одеял и даже не дернулся, когда мимо прошмыгнула очередная полевка.

— Этот хохол, — заговорил Юрчис. — Он в последнее время борзеть начал.

— Петро?

— У нас есть другой хохол? Тогда скажи кто, а то я не знаю.

— Опять придираешься, командир? Меня это уже достало все.

Горячий грузин собрался встать, чтобы выйти из комнаты, но Юрчис его удержал, положив руку на плечо.

— Не кипятись, Малхад, — сказал он. — Это все от нервов, ты верно подметил. Не нравится мне Сердюк в последнее время. Гонору много. Хвост задирает. Приказы выполняет так, словно великое одолжение делает.

— Приструни, — посоветовал грузин. — Как начнет выеживаться, колючки свои топорщить, сразу в морду. А я подсоблю, будь спок.

— Не поможет. — В глазах Юрчиса плясали злобные рубиновые огоньки. — Поздно воспитывать.

— Хочешь его… — не договорив, Малхад провел ребром ладони по горлу.

Ответа не последовало. Запиликал мобильник Юрчиса.

— Матвей звонит, — сказал он, приготовившись нажать кнопку соединения. — Сейчас узнаем, что там в Туринске стряслось.

И он приложил палец к губам, подавая знак молчать. Малхад понимающе кивнул и весь обратился в слух.

Матвеев недолюбливал своего двоюродного брата. Теплых и тем более родственных отношений между ними никогда не было. Правда, Сашок Шурыгин иногда был полезен. Например, когда приходилось отсиживаться в глубинке, пока ищейки ФСБ не собьются со следа. Но гостеприимство никогда не бывало бесплатным. И, кроме того, Матвеев никогда до конца не доверял брату. Подозревал, что тот в случае чего сдаст его с потрохами, чтобы самому выйти сухим из воды.

Распоряжение связаться с Сашком и выяснить судьбу пропавших товарищей застало Матвеева в самый неподходящий момент. Он накрывал на стол, надеясь завоевать признательность Марцелы Груды. Конечно, гордая полячка была не до такой степени неприступна, чтобы отказать ему в близости, поскольку за месяцы совместных скитаний между ними подобное случалось не раз. Однако Матвееву этого было мало. Он не хотел, чтобы во время интимного процесса полячка отбывала некую повинность, безразлично глядя в потолок. Ему хотелось огня, страсти. А в перерывах — немножко нежности и ласки.

Чтобы добиться своего, он припас две бутылки отличного шампанского, коробку дорогих конфет, разных экзотических фруктов, а также несколько деликатесов типа баночки с нежнейшим паштетом из гусиной печенки. Отдавая себе отчет, что путь к сердцу женщины лежит не только через желудок, Матвеев не поленился и не поскупился на подарки. Марцела получила маникюрный набор, золотую цепочку, снятую с шеи задушенной Матвеевом девушки, пару ярких кофточек и черное белье, якобы приобретенное в самом дорогом бутике Москвы. Расчет был нехитрым. Подпоить Марцелу, накормить деликатесами, а потом уговорить примерить обновки.

Первый и второй пункты программы были выполнены без помех. Расположившись по обе стороны от тумбочки на голых кроватях, Матвеев и Марцела опустошили бутылку шампанского, слопали по кисти винограда и стали пробовать конфеты с разнообразными начинками. Оружие было заряжено и лежало так, чтобы можно было схватить сразу, но сейчас им было не до того.

Как и ожидал Матвеев, Марцела разомлела и находилась в прекрасном расположении духа. Он уже было хотел подсунуть ей белье, когда позвонил Юрчис и приказал прояснить обстановку в Туринске.

— Черт бы его побрал, — проворчал Матвеев. — Ни минуты покоя.

— Я не убегу, — подмигнула Марцела. — Знаешь, а ты мне начинаешь нравиться. У тебя руки сильные. Я люблю мужчин с сильными руками.

«Кажется, успела дозу наркотика принять, — обеспокоенно подумал он, вызывая двоюродного брата. — Как бы не отрубилась. Столько денег коту под хвост».

— Майор полиции Шурыгин слушает, — раздался в трубке голос.

Не будь Матвеев столь занят обхаживанием дамы, он бы непременно обратил внимание на столь официальную фразу и насторожился. Но ему было не до того. Матвееву хотелось поскорее отделаться от поручения и вплотную заняться прелестями полячки.

— Привет, Сашок, — бодро поздоровался он.

— Привет, — сдавленно ответил брат.

— Ты чего как не родной? — удивился Матвеев. — Случилось что?

«Случилось, — ответил бы майор Шурыгин, имей он такую возможность. — Случилось такое, что хоть волком вой».

Но на него требовательно глядел полковник Левич, а за его спиной стоял майор ФСБ, бдительно ловя каждое произнесенное слово. Эти двое, вломившиеся к нему на дачу среди ночи, шутить не собирались. Предупредили, что если Шурыгин вздумает предупредить сообщников, то попросту схлопочет пулю в лоб, без суда и следствия. Почему-то усомниться в угрозе не получалось. Уж больно грозно выглядели они, да и табельное оружие было снято с предохранителей.

— Все в порядке, — сказал Шурыгин.

Его научили, что и как говорить. На него вывела Ивета, которая не утаила ни одного из известных ей секретов. Теперь Шурыгин сидел на кровати в одних трусах и делал то, что ему было велено. Жену пристегнули наручниками к перилам в холле, предварительно убедившись, что у нее в пределах досягаемости нет телефона или компьютера. Да, Левич и Королев были настроены очень серьезно. Перечить им стал бы разве что безумец, а Шурыгин был в своем уме. Правда, рассудок его слегка помутился от страха и неотвратимости возмездия. Ему вменялось в вину пособничество террористам. Лучше бы он просто кого-то убил или ограбил. Светило пожизненное. Заявив, что все в порядке, Шурыгин сильно покривил душой.

— Тогда что у тебя с голосом? — допытывался Матвеев. — Как будто с удавкой на шее разговариваешь.

— Простудился немного, — соврал Шурыгин, а сам подумал, что готов хоть воспаление легких подхватить, лишь бы происходящее оказалось кошмарным сном.

Королев пощекотал ему затылок стволом пистолета: повеселей, мол.

— Температура? — спросил Матвеев.

— Тридцать семь и пять, кхе. Сам виноват. Сквозняк в кабинете устроил.

— Осторожней надо, Сашок. Не маленький.

«Ты для этого позвонил, гад? — подмывало крикнуть Шурыгина. — Чтобы нотации мне читать?»

Вслух же он произнес совсем другое:

— Пройдет. Ты чего звонишь, брат? Который час, знаешь?

— Знаю, — ответил Матвеев. — Вопрос срочный возник.

— Задавай свой вопрос.

— Как у вас в городе? Тихо?

Королев снова приставил пистолет к затылку Шурыгина.

— Сейчас да, — ответил тот. — А вечером заварушка одна приключилась.

— Какая заварушка?

Обернувшись, Матвеев увидел, что Марцела сама взяла обновки и теперь вертит их перед глазами, решая, как с ними быть, но почему-то это его перестало волновать после услышанного.

— Да взяли тут одного, — сказал Шурыгин. — Буров его фамилия. Не из ваших?

— Допустим, — произнес Матвеев и получилось это у него хрипло, хотя сам он не простыл и был здоров как бык. — Продолжай.

— Короче, концерт у нас сегодня был, а за залом наблюдение велось. Спецы из Антитеррористического центра сейчас землю роют, ищут тех, кто автобус в Вологонске взорвал, ну ты знаешь.

— Слышал что-то такое.

— Так вот, — все увереннее продолжал брат, — им подозрительным этот Буров показался. Он с пультом на улице стоял. За углом здания.

— Идиот, — вырвалось у Матвеева.

— Наверное. Потому что, когда к нему подошли проверить документы, он деру дал. Ну, получил пулю в спину.

— И что?

— А то, что окочурился Буров. Его даже допросить как следует не получилось.

— Успел что-нибудь сказать? — спросил Матвеев, следя за отражением полячки в черном оконном стекле.

Она таки решила переодеться. Только теперь это было лишним.

— Успел, — ответил Шурыгин. — Сообщницу свою выдал. Сейчас сверюсь с записями… Ага, Ивета Янсонс. Из Прибалтики. При ней якобы взрывчатка находилась.

— Ее… — прежде чем закончить вопрос, Матвеев был вынужден проглотить слюну, — тоже взяли?

— Ушла, — сказал Шурыгин, подчиняясь тычку пистолета. — Был объявлен перехват, но она успела вырваться за пределы города. Телефон ее известен, на него поступали звонки, но она не отвечала, так что засечь местонахождение не удалось. Вот пока и вся информация.

— Спасибо, Сашок, — сказал Матвеев и поспешно отключил мобильник, чтобы брат не успел напомнить, что «спасибо» в карман не положишь.

Паника, охватившая было его, отступила. Еще не все потеряно, хотя, конечно, требовалось сматываться отсюда.

— Одевайся, — сказал он, приготовившись вызвать Юрчиса, чтобы пересказать ему полученную информацию.

— Зачем? — удивилась Марцела.

— Затем, что сейчас не до тебя.

Пока, возмущенно сопя, полячка выполняла распоряжение, майор полиции Шурыгин заискивающе смотрел на Левича и Королева, обменивающихся короткими репликами.

— Я все правильно сделал? — спросил он с надеждой.

— Ты про разговор с бандитом? — прищурился заместитель начальника Управления Антитеррористического центра. — Да. А все остальное — нет.

Он отвернулся, а Шурыгин поспешно сдвинул ляжки, чтобы с ним не приключилась ненароком неприятная неожиданность. Ему было страшно. Так страшно, что он даже скулить и плакать был не в состоянии.

Когда, наконец, позвонила Ивета, Юрчис весь извелся от тревожного ожидания. Он снова напялил очки, хотя при электрическом свете это было неудобно, отказался от еды и бродил по комнате, как волк по клетке.

Когда-то здесь размещалась спальня человек на двадцать, и на фанерных стенах, покрытых синей краской, остались рисунки и надписи мальчишек или девчонок, которые когда-то проводили здесь веселые пионерские смены. Тумбочки составлены друг на друга, большинство кроватей разобрано и свалено в углу, так что для ходьбы из угла в угол места было предостаточно.

Малхад снова разделся до трусов и спал, оглашая комнату богатырским храпом. Вокруг ложа из одеял темнели три раздавленные мыши. Всякий раз, когда Юрчис наталкивался на них взглядом, его передергивало от отвращения.

Полчаса назад, выслушав сбивчивый доклад Матвеева, он посмотрел на вопросительно поднявшего брови грузина и сказал:

— Не нравится мне все это.

— Ты это уже говорил, — напомнил Малхад.

— Это значит, что мне очень не нравится все это.

Коротко изложив новости, Юрчис спросил:

— Ну, что делать будем?

— Рвать когти, — предложил Малхад.

— Нельзя.

— Почему?

— Рано.

— Чего ждать?

— Ивету, — ответил Юрчис.

— На кой черт она нам сдалась? — удивился Малхад.

— У нее уйма тромонола, забыл? Как я перед американцами отчитаюсь? Они заставят задаток вернуть. Ты готов отдать задаток?

— Нет. Может, кинем их? Других заказчиков подыщем?

— Лонгмак — лучший из всех, кто у нас был, — возразил Юрчис. — Надежный и наводки дает толковые.

— Тогда давай не будем кидать, — согласился Малхад, зевая.

— Если мы признаемся, что облажались, мистер Лонгмак с нами дела больше иметь не станет. Тут надо по-другому. Выбрать новый объект и задать русским жару. Вот тогда все образуется. Но сперва нужно эту наркоманку дождаться. Она обязательно выйдет на связь. Деваться ей некуда.

— Как скажешь. — Малхад снова зевнул. — Ты не против, если я перекемарю часок?

Юрчис махнул на него рукой и принялся ходить по комнате. Это занятие уже начало ему надоедать, когда, наконец, зазвонил телефон.

— Да? — отозвался Юрчис, весь напрягшись.

— Это я, — раздался голос Иветы.

Характерный гул в трубке свидетельствовал о том, что она, по-видимому, едет в машине.

— Ты где? — быстро спросил Юрчис.

— Возвращаюсь, — ответила Ивета. — На нашем фургоне.

— Нет. Сюда не надо.

Звериная осторожность подсказала Юрчису это решение.

— А куда?

— Сними номер в каком-нибудь отеле, потом позвонишь. Я тебя сам найду.

— Ты с ума сошел? Меня ищут!

— Кто тебя ищет? Почему? — спросил Юрчис, притворяясь, что не в курсе последних событий.

— А ты разве не знаешь? — спросила Ивета.

— Что я должен знать?

— Бурова взяли, Юрчис! Я еле ушла. И мне нужна доза. Срочно. Потому что иначе я за себя не отвечаю.

— Хорошо, остановись где-нибудь и назови координаты. Я подъеду.

— Нет! — истерично выкрикнула Ивета. — Я не могу ждать. У меня кумар ужасный. Я еду на базу. И приготовь «чек»… нет, два «чека».

«Наркоманка проклятая, — подумал Юрчис, успокаиваясь. — Нужно от нее избавляться. Дозу я ей дам, но это будет последняя доза в ее жизни».

— Ладно, подъезжай, — смилостивился он. — Ворота открыты. Когда подъедешь к главному корпусу, мигни три раза.

— Разве ты увидишь в темноте? — засомневалась Ивета.

— Фарами мигни, фарами, дура! — заорал Юрчис, да так, что разбудил Малхада.

Тот сел на своем грязном ложе, хлопая глазами.

— Подъем, — сказал ему Юрчис. — Сейчас тромонол заберем и валим отсюда. Пока фортуна улыбается.

То, что он принимал за улыбку фортуны, на самом деле было ее оскалом.

Глава четырнадцатая

Каждой твари по пуле

Ночь с воскресенья 26 мая на понедельник 27 мая

Когда продуктовый фургон с Иветой за рулем подъезжал к воротам бывшего пионерского лагеря, превращенного в базу боевиков, обе его задние створки были раскрыты. Повинуясь негромким командам Кузьмина («Рыбак, пошел»… «Дрозд, пошел»), бойцы вываливались из микроавтобуса, умело падали на дорогу и откатывались на обочину. Трое тут же устремились влево от асфальта и столько же вправо.

Примерно в пятидесяти метрах от ворот в фургоне оставались лишь майор Кузьмин и стрелок-связист лейтенант Лихачев.

Врача Чернова и сапера Мухина Кузьмин оставил в тылу, как он выразился. Оба яростно протестовали, но это не помогло. Кто-то должен был заняться ранеными, если таковые появятся, и кому-то следовало позаботиться о тромоноле, когда тот будет захвачен. В том, что это свершится, никто не сомневался. И всем стало ясно, что подразумевалось под троянским конем. Это был фургон террористов, где остались Кузьмин и Лихач. Им предстояло выполнить самую ответственную и опасную задачу.

Разумеется, когда расклад стал известен, остальные бойцы возмущенно заголосили, утверждая, что именно они должны въехать в лагерь, чтобы там принять бой первыми. Но Кузьмин сказал:

— Приказы не обсуждаются, ясно?

— Иногда обсуждаются, — возразил капитан Захаров, и желваки явственно обозначились под кожей на его скулах.

— Вот как, — невесело констатировал Кузьмин. — Стоило командиру вам душу приоткрыть, как вы уже на шею садитесь.

Пристыженный Захаров отвернулся. Остальные пороптали немного, но Архипов на них цыкнул:

— Все, ша! У нас тут не базар и не народное вече. — Он прямо посмотрел в глаза Кузьмину и предложил: — Ставьте задачу, товарищ майор. Бунт на корабле подавлен.

И Кузьмин поставил задачу. Прапорщику Дроздову, сержанту Фомину и старлею Архипову предстояло обойти лагерь с левого фланга и атаковать, как только раздастся стрельба. То же самое вменялось старшему лейтенанту Рыбакову, прапорщику Орлову и сержанту Соболеву, но справа. С тыла должны были зайти капитан Захаров, лейтенант Лазарев и сержант Прохоров. Все были вооружены автоматами Калашникова, снайперскими винтовками, пистолетами Макарова и гранатами.

— Пленных брать, — сказал Кузьмин, перед тем, как началась погрузка в фургон. — По возможности, конечно. Хотя лучше сверх возможностей. Потому что без «языка» толку не будет. Нам нужен выход на заказчиков.

— Понятно, товарищ майор, — загалдели бойцы, — Сделаем… Можете на нас положиться.

А Фомин значительно добавил:

— Заказчикам не долго в сторонке отсиживаться осталось. Прищучим их как миленьких.

Теперь он, лейтенант Архипов с противотанковым ружьем и прапорщик Дроздов со снайперской винтовкой рассеивались по территории, смежной с лагерем. То же самое происходило на противоположном фланге, где действовали Рыбаков, Орлов и Соболев. Лазарев, Прохоров и Захаров взяли под контроль дальний конец лагеря, уходящий в дремучий лес. Ну а Кузьмин с Лихачевым лежали на дне фургона, держа автоматы на изготовку.

— Что, Лихач, мандражируешь? — спросил Кузьмин, когда микроавтобус миновал ворота и покатил по узкой аллее к административному корпусу.

— Не-а, — откликнулся напарник. — Такое явление наблюдалось, когда я только узнал, что мы первыми в осиное гнездо сунемся. Теперь организм работает в режиме НБЛПТ.

— Это еще что за хренотень?

— Не буди лихо, пока тихо, товарищ майор. Как говорят в боевиках: «Мой палец чешется на спусковом крючке».

— Главное, башку не поднимай, Лихо.

— Вообще-то я Лихач, но сегодня пусть Лихо, — отозвался Лихачев. — Вы сами не высовывайтесь, товарищ майор. Вам еще дочку растить, не забыли?

— Я все помню, — сказал Кузьмин, поудобнее беря автомат. — Кое-что хотелось бы забыть, но я все равно помню. Так уж устроен.

— Мы все так устроены.

Это были последние слова Лихачева, произнесенные шепотом, потому что микроавтобус начал замедлять ход, а потом и вовсе остановился.

Когда на черной листве заплясали блики от приближающейся машины, Юрчис отошел от окна и направился к двери.

— Едет, — сказал он.

— Наконец-то, — зевнул грузин. Волосы у него стояли дыбом, как у панка.

Прежде чем выйти из спального корпуса, Юрчис распорядился:

— Ты, Малхад, встретишь нашу гостью. Я подстрахую сзади. А то вдруг она каких-нибудь попутчиков прихватила.

— Попутчиков?

— В нашем положении никому доверять нельзя. Особенно наркоманке. Скажешь ей, чтобы фургон открыла, а сам оставайся возле кабины. И не расслабляйся.

— Ладно, — кивнул грузин, беря оружие.

— Штаны надень, — сказал Юрчис, снимая с пояса гранату.

— На улице тепло. Считай, лето.

Пожав плечами, мол, как знаешь, Юрчис выскользнул в ночь. Выйдя из корпуса, он пробежал вдоль стенки, перепрыгнул через кусты и нырнул в заросли сирени на другой стороне площадки. Притаившись там, он выбрал такое место, чтобы ветки не мешали размахнуться. В руке у него была так называемая лимонка.

Юрчис продел указательный палец левой руки в кольцо чеки и выдернул ее, продолжая удерживать спусковой рычаг, чтобы ударник запала не пробил капсюль раньше времени. Пистолет он положил на землю рукояткой к себе. Его лицо было настороженным. Солнцезащитные очки он пристроил поверх головы. Налитые кровью глаза следили за медленно приближающимся фургоном.

Выехав на площадку перед спальным корпусом, он трижды мигнул фарами. Со своего места Юрчис не видел кабину, но Малхад явно не заметил ничего подозрительного, потому что опустил автомат стволом вниз и почесал волосатую грудь.

— Хвоста не привела? — спросил он, вместо того чтобы поздороваться.

— Не беспокойся, — ответила Ивета, выключая двигатель.

В наступившей тишине было слышно, как хрустят камешки под кроссовками, которые грузин натянул на босые ноги.

Приблизившись, он качнул головой:

— Выходи.

— Где Юрчис? — спросила девушка, выбираясь из кабины.

— Отдыхает, — сказал Малхад. — Открой фургон.

— Зачем?

«Нервничает», — отметил про себя Юрчис, осторожно переставив ноги так, чтобы можно было вскочить.

Малхад тоже обратил внимание, как дрогнул голос Иветы, потому что спросил:

— Чего ты психуешь?

— Отход у меня, — почти истерично выкрикнула литовка. — Ломка, не понимаешь, что ли?

— Не понимаю, — ухмыльнулся Малхад. — Лично я дурью не балуюсь и никому не советую.

— Ты, вместо того чтобы лекции мне тут читать, веди к Юрчису, — потребовала Ивета. — Мне срочно доза нужна. Он обещал.

— Сейчас получишь свою дозу. Фургон открой.

До ушей Юрчиса донесся щелчок замка, открытого из кабины. Он подобрался. Микроавтобус был развернут к нему задом. Но обе створки были пока закрыты. Их нужно было распахнуть снаружи. «Если только их не откроют изнутри», — подумал Юрчис.

— Долго ты столбом стоять будешь? — рявкнул Малхад.

— Тебе нужно, ты и открывай, — дерзко ответила Ивета. — Я тебе не служанка.

— Это точно, не служанка, а дешевая подстилка.

Раздался звук оплеухи, и Юрчис увидел, как Ивета, которую до этого заслонил фургон, попятилась, держась за лицо. Затем появился грузин, направившийся к дверям фургона. Следовало предупредить его не делать этого. Пусть бы лучше он наркоманку заставил. Но Юрчис голоса не подал. Он не хотел выдавать свое местонахождение.

Держа автомат в левой руке, Малхад поднял правую руку, чтобы взяться за ручку на двери. Однако, как предполагал Юрчис, она распахнулась сама. Оттуда прозвучала короткая очередь, срезавшая грузина. Было видно, как пляшут языки пламени в темноте фургона. Юрчис, уже отпустивший рычаг на гранате, метнул ее внутрь.

Микроавтобус, в котором набух и лопнул огненный шар, подпрыгнул на колесах. Пару секунд спустя взорвался бензобак. Отброшенная в сторону Ивета горела, оглашая округу истошными воплями.

Не обращая на нее внимания, Юрчис подбежал к фургону. Оттуда валил дым, но больше никто не стрелял — некому было. На земле валялась чья-то нога в тлеющей штанине. Рядом лежал Малхад, грудь которого тяжело вздымалась, выбрасывая фонтанчики крови.

— Пе… перевяжи, — попросил он.

— Некогда, — сказал Юрчис и выстрелил ему в переносицу.

Ему не нужны были выжившие свидетели, которые смогут дать против него показания. Ствол его пистолета нацелился в катающуюся по земле Ивету. Вылетевшие из него три пули прекратили ее страдания.

Юрчис приготовился развернуться, чтобы бежать без оглядки из этого места, куда наверняка успели стянуться силы спецназа. Но слабое шевеление внутри фургона привлекло его внимание.

Первое, что он увидел, это широко раскрытые белые глаза незнакомого мужчины. Они отчетливо выделялись на красном лице, в котором чернел провал рта с выбитыми зубами. Словно загипнотизированный, Юрчис перевел взгляд на автоматный ствол, нацеленный ему в живот. Рука с пистолетом онемела, не в силах подняться для выстрела.

— Не надо, — попросил он дрожащим голосом. — Я Юрчис Лейтис, командир отряда. Владею полезной информацией.

На протяжении этой тирады он неотрывно смотрел в маленькое черное дуло, как будто обращался к нему. Дуло опустилось ниже. Прозвучала отрывистая очередь. Две пули из десяти, выпущенные из автомата Калашникова, попали в ноги террориста, перебив на одной голень, а на другой колено. Остальные прошли мимо. Кузьмин был слишком слаб, чтобы сделать прицельные выстрелы. Он умирал, истекая кровью, весь нашпигованный осколками. Но дело сделать успел. Главарь банды был обезврежен. Теперь только бы ребята подоспели…

Это была последняя мысль майора Кузьмина, которому так и не довелось встретиться с любимой дочкой.

Расправа была короткой и жестокой. Матвеева снял выстрелом снайпер прапорщик Дроздов, когда тот приготовился дать очередь из окна дома. Окно было освещено, так что гордости за меткий выстрел Дроздов не испытывал. Лежал с винтовкой на изготовку, наблюдая сквозь оптический прицел, как Фомин и Архипов вяжут визжащую блондинку в исподнем.

Секунду спустя снаряд, выпущенный из гранатомета, прикончил Сердюка, отстреливавшегося из пулемета с чердака. Но на земле остался лежать мертвым старший лейтенант Рыбаков, а сержанту Соболеву оторвало пулей палец, и он зачем-то поднял его с земли, словно надеясь приставить обратно.

Дольше всех продержались Селезнев со Стефаном Крохой, которые, услышав стрельбу, успели добежать до общественной уборной и залегли по обе стороны от нее, ведя яростную, беспорядочную стрельбу. Слева и справа их зажимали тройки бойцов, покончившие с Матвеевым и Сердюком.

Третье подразделение — капитан Захаров, лейтенант Лазарев и сержант Прохоров — подобралось к ним с тыла. Захаров подсадил подчиненных, помогая им взобраться на бетонную крышу, а оттуда они одновременно сиганули на спины террористов.

Селезнев сдался сразу и стал молить о пощаде. Кроха пытался сопротивляться, но лишь до тех пор, пока Прохоров не оглушил его, ударив лбом в лицо.

Таким образом операция завершилась успешно, но радость померкла в сердцах мужчин, когда они обнаружили взорванный фургон и останки товарищей. Кузьмин мертвой хваткой сжимал автомат, закоченевший палец лежал на спусковом крючке. Одной ноги у него не было.

Пленные, усаженные на землю со скованными за спиной руками, понурились, опасаясь расстрела на месте. На них не обращали внимания.

— Успел выстрелить, — с уважением проговорил Лазарев, качая взмокшей под «балаклавой» головой. — Ну и силен мужик.

— Был, — тоскливо поправил Фомин.

— Он не только стрелял, он и задел кого-то, — сказал Захаров, указывая на пятна крови неподалеку от микроавтобуса. — Ну-ка, ну-ка…

Изготовившись к стрельбе, он двинулся по кровавым следам, уводящим в сторону разросшейся сирени.

Оттуда затрещали выстрелы. Все залегли, но огонь не открыли, повинуясь властному приказу Захарова.

— Командир этого гада не зря подстрелил, — пояснил он. — Главарь, как пить дать главарь. Берем живым. Помните, что Кузьмин приказывал? Пленных — брать.

Никто не возражал, хотя дело было связано со смертельным риском. Трое бойцов открыли отвлекающий огонь, прижимая бандита к земле. Ветки сирени так и сыпались на него, пули визжали и пели, заставляя паниковать и парализуя волю.

Быстрый и ловкий, как рысь, Орлов обошел заросли и вломился туда очертя голову, потому что тихо это проделать было невозможно. Но террорист в него даже не прицелился. Обернувшись на треск кустов, он сидел на земле, прижимая ствол пистолета к виску.

— Будьте вы прокляты, сволочи, — прошипел он, приготовившись спустить курок.

Но тут прозвучал короткий, хлесткий выстрел снайперской винтовки. Пистолет выпал. Схватившись за продырявленную руку, Юрчис Лейтис завыл, как дикий зверь. Скорее всего не от боли, потому что в том шоковом состоянии, в котором он находился, боли не чувствуют. Выл Юрчис от тоски и страха, понимая, что вырваться ему уже не удастся.

Даже на тот свет.

Эпилог

Не то чтобы хеппи-энд

Понедельник, 27 мая

Начальник Управления Антитеррористического центра генерал-майор Комаровский стоял за своим письменным столом навытяжку, прижимая к уху трубку телефона правительственной связи.

— Так точно, товарищ Верховный главнокомандующий, — отчеканил он. — Тромонол у нас. Банда этих мерзавцев частично уничтожена, частично арестована. Сейчас дают показания. Через три часа… — он сверился с наручными часами, — нет, через два часа сорок восемь минут трое из них будут доставлены под конвоем на Лубянку, там ими займутся поплотнее. Четвертый помещен в военный госпиталь. Тоже начал говорить. Жить хочет.

Левич, сидящий перед генералом, сразу понял, с кем ведется разговор, и потому заволновался, хотя лично ему перед Президентом Российской Федерации отчитываться не предстояло. Вид у него был таким же торжественным, как и у генерала. Он гордился проведенной операцией.

— Кое-что удалось выяснить, товарищ Верховный главнокомандующий, — продолжал доклад Комаровский. — На тромонол террористов вывел некий Красоткин, начальник лаборатории того самого НИИ, где была изготовлена опытная партия. Хотели немедленно взять мерзавца, но, оказывается, он успел покончить жизнь самоубийством. Повесился… Совершенно верно, товарищ Верховный главнокомандующий, как Иуда. Его жена допрошена, но утверждает, что ничего не знала. Хотя семья Красоткина недавно получила крупную сумму в валюте и часть потратила на приобретение квартиры… От кого получены деньги?

Сообразив, что стоять по стойке «смирно» совсем не обязательно, Комаровский опустился на кресло.

— Доллары были перечислены с расчетного счета московского отделения американского телеканала. Им заведует мистер Карл Лонгмак. Туда выехали федералы… Извините, я хотел сказать сотрудники Федеральной службы безопасности. Но это уже не по моей части и не в моей компетенции.

Некоторое время Комаровский внимательно слушал, что говорит ему собеседник, а потом вновь встал, сжимая телефонную трубку так, что костяшки пальцев побелели.

— Есть, товарищ Верховный главнокомандующий. Список участников операции «Зарево» будет направлен вам немедленно. И еще одно… Разрешите обратиться с просьбой… Нет, не личного характера… Излагаю. Главаря террористической организации обезвредил майор Кузьмин. Был смертельно ранен гранатой, но сумел прострелить врагу ноги. Мог бы убить, но понимал, как важно взять Лейтиса живым. Я прошу вас присвоить ему высшую награду Родины. Посмертно. Настоящий герой.

Судя по просветлевшему лицу Комаровского, ответ на другом конце провода был положительный. Завершив разговор, генерал тяжело опустился в кресло и провел по лбу тыльной стороной ладони.

— Фу, взопрел весь. И ведь не первый раз с ним общаюсь, а все равно волнуюсь, как мальчишка.

— Я тоже, — признался Левич.

— Подготовь список, — распорядился Комаровский. — Я имею в виду ребят из «Осы».

— Я понял, — кивнул полковник, поднимаясь со стула. — Разрешите идти? Мне еще важный допрос предстоит. Хочу им очную ставку устроить. Пусть друг дружку грязью обливают.

— Ступай. Когда террористов заберут, придешь, доложишь. Ну а потом… — Комаровский взглянул на часы. — Ну а потом по рюмочке примем.

— За победу?

— И за победу тоже. Но в первую очередь помянем Кузьмина, Рыбакова и Лихачева.

— Кузьма, Рыбак и Лихач, — медленно произнес полковник. — Земля им пухом.

— Да уж, земля их примет как положено, — сказал Комаровский. — Своя земля, не чужая.

Карл Лонгмак посмотрел в окно на сплошную пелену облаков, расстилающихся под крылом самолета, откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Он был огорчен разгромом групп Лейтиса и Сердюка, но вместе с тем радовался, что наконец возвращается на родину. Россия его утомила. Чужая, непонятная, опасная страна. Страна варваров, которые отвергают многие ценности западной цивилизации. Единственная, пожалуй, страна, где деньги решают не все.

Что же им еще нужно, этим русским? Носятся со своими странными понятиями о чести, гордости, любви к родине… Но разве родина не там, где больше платят, где больше комфорта, больше хороших дорог, красивых зданий, чистых, улыбающихся людей?

— Вам плохо? — донесся до Лонгмака голос соседки, русской девушки, которая на удивление хорошо владела английским языком.

Они перекинулись парой фраз, когда располагались на креслах, и Лонгмака неприятно покоробило то, как здорово говорит эта пигалица по-английски. Попробуй отыскать в Америке молодых людей, свободно и непринужденно изъясняющихся по-русски.

— Я — о’кей, — улыбнулся Лонгмак соседке. — А почему ты спрашиваешь?

— Вы так скривились, — объяснила она. — Я решила, что вас затошнило.

«Да! — захотелось крикнуть Лонгмаку. — Меня тошнит от всех вас, россиян, от ваших обычаев и странных порядков. Я вас всех ненавижу!»

— Все хорошо, — произнес он вслух, продолжая улыбаться одной из своих самых лучезарных улыбок. — Вы надолго в Вашингтон?

— На целый год, — похвасталась соседка. — Я по студенческому обмену еду… Ой! — она хихикнула. — Лечу, а не еду.

«А она ничего», — отметил про себя Лонгмак.

— Может, увидимся в Вашингтоне? — спросил он, постаравшись придать тону самые обаятельные, самые обворожительные интонации. — У меня за городом великолепный дом. Бассейн с подогревом, сауна, бильярд, квадроциклы…

— Нет, спасибо, — холодно ответила девушка и отвернулась, глядя прямо перед собой.

Приветливое выражение исчезло с ее лица.

«Ну вот, еще одна русская со своими старомодными понятиями о чести и достоинстве», — подумал Лонгмак, но не разозлился, потому что настроение было все-таки отличное.

Он вовремя покинул Москву, не угодив в сети, расставленные российской контрразведкой. Опыт и предусмотрительность в сочетании с умом — великая сила. Лонгмак узнал о штурме пионерлагеря одновременно с Лейтисом, Сердюком и их людьми. Во все смартфоны и планшеты, подаренные им «от имени фирмы», были вмонтированы прослушивающие устройства. Услышав крики и выстрелы, агент оповестил Лонгмака, и тот помчался в аэропорт. Ищи теперь ветра в поле — кажется, так говорят русские?

Эти странные, непредсказуемые русские, которые противятся установлению правильного, четкого и справедливого порядка на земле.

Тут Лонгмак поймал себя на том, что опять кривится и поспешил расслабить мышцы лица. Все-таки расположение духа не было таким безоблачным, как казалось. Душу подтачивал червячок тревоги. Тревоги о том, что порядок на планете скоро будут наводить не американцы, а совсем другие люди. Говорящие с ними на разных языках.

Content

Александр Тамоников
Детонатор

Пролог

Глава первая Мал, да удал

Глава вторая В путь!

Глава третья Аки тати в нощи

Глава четвертая Следы теряются

Глава пятая По стезе Иуды

Глава шестая Они жаждут крови

Глава седьмая Цвет траура — черный

Глава восьмая Шансон на сон грядущий

Глава девятая Несчастный случай — счастливый случай

Глава десятая Внезапно и неожиданно

Глава одиннадцатая Время выпускать жало

Глава двенадцатая Боевые товарищи

Глава тринадцатая Волки сыты и целы

Глава четырнадцатая Каждой твари по пуле

Эпилог Не то чтобы хеппи-энд