Мораг Прунти

Рецепты идеального брака

Посвящается памяти Хью и Анны Нолан

Моему мужу Найэллу, с любовью

Пролог

Основа рецепта, то, что делает его удачным, остается тайной. Вкус — очень индивидуальная вещь, и тем не менее, рецепт может открыть человеку глаза на те блюда, которые, по его мнению, ему не нравятся. Потом можно снова смешать все ингредиенты, в точности исполнить все предписания, а результат все равно будет ужасен.

У меня так всегда выходило с черным хлебом моей бабушки Бернардины. Я делала все точно так, как она мне показывала, но хлеб получался или слишком рассыпчатым, или суховатым, или твердым.

— Ты чересчур суетлива, — говорила бабушка. — Положи немного джема и просто съешь. Завтра опять все будет иначе.

И действительно, всегда было иначе. Но никогда не было правильно.

Как в моем браке с Дэном.

Говорят, что человека, за которого собираешься выйти замуж, просто узнаёшь. Считается, что должно быть так. Встречаешься с париями, спишь, живешь с ними — влюбляешься и расстаешься, так проходит время между двадцатью и тридцатью годами. А потом просто приходит день, когда ты встречаешь мужчину и понимаешь, что он — «тот единственный». Он отличается от всех, кого ты когда-либо встречала. С ним ты чувствуешь себя более счастливой, более живой и совершенно особенной.

И ты выходишь замуж.

В течение двух недель вы — Барби и Кен. Пышная показательная свадьба в Плазе, ты надеваешь белое подвенечное платье несмотря на то, что тебе уже за тридцать. В течение двух недель на Карибах вы тратите то, что должно было стать первым взносом за ваш будущий дом.

Потом, когда твой «Кен» приходит домой, ты начинаешь понимать, что это была импульсивная покупка. Тебе так хотелось «статуса замужней женщины», что ты не обдумала все хорошенько, а он теперь не выглядит так хорошо, как казалось в неверном свете одиночества. Он не очень-то тебе подходит, хотя ты и убедила себя в том, что он пригоден для ежедневного использования. Теперь же, наоборот, ты считаешь его неудобным и раздражающим. Он стоил тебе твоей свободы; он — твоя ошибка, за которую придется платить втридорога. Ты замужем три месяца, а все, что он говорит и делает, заставляет тебя беззвучно кричать: «До конца жизни! Я не смогу выносить это до конца жизни!»

Но вслух ты этого не произносишь, потому что тебе стыдно за свою ужасную, ужасную ошибку. Ты не произносишь этого даже несмотря на то, что ты презираешь его за манеру стричь ногти в постели. Ты отлично понимаешь, что для развода этого недостаточно. Ты осознаешь, что эта молчаливая пытка, с которой ты живешь, — только твоя вина, потому что ты вышла за него замуж, хотя и не любила его по-настоящему. Сейчас, думая о прошлом, ты спрашиваешь себя: любила ли я его когда-нибудь или это было просто отчаянное желание выйти замуж? Потому что любовь слишком сильна, чтобы позволить всем этим мелким каждодневным неприятностям превратить ее в ненависть. Любовь выше этого. Любовь не совершает ошибок. Только не истинная любовь. Не та любовь, что приводит к замужеству.

К седьмой педеле тебя начинают ободрять статистические данные, указывающие на то, что один из четырех браков заканчивается разводом; и ты решаешь, что шести месяцев достаточно для того, чтобы твои попытки все уладить были замечены.

Если не считать того, что у тебя ничего не получилось. Ты пыталась, это правда. И теперь ты не можешь перестать думать о том, что, возможно, ты просто принадлежишь к поколению женщин, для которых брак — изматывающее и трудное времяпрепровождение.

Или, возможно, нет никакой универсальной группы, к которой можно было бы себя отнести, никакого клише, за которым можно было бы спрятаться.

И в этом случае я — просто женщина, вышедшая замуж не за того парня и пытающаяся найти выход.

1. Химия

Либо работает, либо нет

Крыжовенный джем

Сам джем приготовить несложно, но большое значение имеет качество ягод и время, когда их собрали. Ягоды содержат собственное уплотняющее вещество, пектин, которое появляется только тогда, когда плод только что созрел. Если срезать его слишком рано, он будет спелым, но вкус — вяжущим; а если срезать слишком поздно, плод будет сладким, но джем — водянистым и жидким.

Крыжовник отлично подходит для джема, потому что в изобилии растет в этой части страны. Добавьте 4 фунта сахару на 3 фунта крыжовника и кипятите в металлической кастрюльке в одной пинте воды. Важно не уменьшать огонь; в течении всего времени ягоды должны кипеть, иначе джем не получится. Чтобы проверить, готов ли джем, капните его с чайной ложки на холодную тарелку. Когда капля начнет застывать, слегка троньте её ложкой. Если капля сминается, джем готов. Переложите его в простерилизованную банку и немедленно закройте ее.

Глава первая

Манхэттен, Нью-Йорк. 2004

Джем ведь так легко приготовить: просто фрукты, сахар и вода, — и тем не менее, процесс зависит от химического процесса, который не так-то легко проконтролировать, Джем надо нагреть до кипения, а потом продолжать кипятить строго определенное количество времени, пока он не будет готов застыть.

Если огонь не той температуры, процесс загустения никогда не начнется. Если джем перекипит, то будет густым и вязким. А иногда бывает, что берешь лучшие ингредиенты, ставишь на огонь нужной температуры, а химический процесс по какой-то причине все равно не начинается.

Знакомо звучит?

Дэн — обычный парень. Не в плохой смысле, нет, быть обычным парнем — это здорово. Я имею в виду, что для меня он обычный, в этом-то вся проблема.

Была ли я когда-нибудь влюблена в него? Я уже не знаю. В день нашей свадьбы я призналась ему в любви, и, в каком-то смысле ослепленная значительностью момента, я перестала понимать, что такое любовь. Я потеряла веру в то чувство, которое в первую очередь заставило меня сказать «да».

Дэн классный. Правда. Просто не для меня.

Я встретила его около полугода назад (если бы я его любила, смогла бы вспомнить точно), хотя я догадываюсь, что он топтался на заднем плане моей жизни и до этого. Он был управляющим в здании, где находилась моя квартира. Я уже слышу, как вы кричите: «Не спи с управляющим своего дома!» Основное правило незамужней женщины в Манхэттене. Когда трубу прорвет, кому ты станешь звонить? Оставаться в дружеских отношениях, кокетничать по необходимости и давать чаевые в Рождество. Это те отношения, в которые не стоит впутываться.

Только если тебе не настолько грустно и ты не настолько отчаялась, что боишься превратиться в одну из тех женщин, кто жалуется на одиночество, плачет в подушку, заказывает множество ароматерапевтических препаратов и страстно жаждет человеческого прикосновения.

Картина жизни одиноких жительниц Нью-Йорка сурова.

Есть игроки: обеспеченные охотницы за мужьями, которым не чужд дух соревнования, они ухожены, разодеты и накрашены, как стриптизерши. И есть все остальные — те, кто шатается по барам, забывая переодеть рабочие туфли, берет помаду у подружки, когда уже поздно возвращаться за своей; те, кто знает, что никогда не встретят мужчину, если не приложат к этому усилия. Все мы стараемся выглядеть так, как будто нам все равно, притворяясь, что только мы сами друг для друга и важны. Возможно, я цинична, но за сияющей косметикой и тщательно отмеренным равнодушием я всегда видела храбрые лица. Я точно знала, что в глазах моих ближайших подруг я — просто эмоциональный заменитель мужчины, которого они еще не встретили. Друг для друга мы были комментаторами, важными для эмоционального выживания, но не главными. Мы одевались, ухаживали за собой, сияли, когда нам было тридцать, в то время как мечты о мужчинах, замужестве и детях превращались из исконного права во что-то несбыточное.

Я плохо притворялась.

Хотя меня вырастила либеральная мать-одиночка, выбравшая этот статус сознательно и, тем не менее, никогда полностью не уверенная в правильности своего выбора, ролевыми моделями в любовных отношениях для меня стали мои дедушка и бабушка по материнской линии. Мой дедушка Джеймс был школьным учителем в маленьком городке, а бабушка Бернардина — отличной домохозяйкой и поварихой. В детстве я проводила у них по меньшей мере два летних месяца каждый год и грелась в лучах того тепла, что они, очевидно, испытывали ко мне и друг к другу. Благодаря их браку мое детство было организованным и традиционным. Их образ жизни сильно отличался от нестабильного, непредсказуемого образа жизни моей богемной матери-художницы, их дочери, Ниам. Долгие летние дни были наполнены совершенно простыми домашними делами; Джеймс, копающийся в своем любимом огороде, Бернардина, пекущая хлеб и позволявшая мне рассыпать муку по кухне. Мои дедушка с бабушкой не демонстрировали свою любовь, но она проявлялась во всех маленьких делах, что они совершали друг для друга.

Бернардина и Джеймс были женаты пятьдесят лет, и, будучи подростком, я дивилась чуду любви, которая может продержать людей вместе почти втрое дольше моей жизни. Моя бабушка пережила деда на восемь лет. После ее смерти я получила пакет, в котором хранились ее рецепты и воспоминания, что она записала для меня. В течение десяти лет после ее смерти мне не хватало смелости прикоснуться к ним. Но отпечаток, что бабушка с дедушкой оставили в моем сердце, превратился в желание найти мужчину, с которым можно было бы построить такие же отношения, какие были у них. Любовь, которая могла бы длиться полвека.

Я всегда знала, что хочу замуж. Я встречалась и с неудачниками, и с подонками, и с милыми парнями, в которых было «что-то не то». Брак — это слишком серьезно, чтобы идти на компромисс. Я это очень хорошо понимала, и раз или два, когда влюблялась, осаживала себя, удерживая от большой ошибки. Хотя сейчас, оглядываясь назад, я погашаю, что всегда лучше следовать советам сердца, чем головы.

В конце концов я вышла за одного из милых парней, в котором было «что-то не то», так как моя голова сказала моему сердцу, что это мог быть мой последний шанс. Биология и невезучесть убедили меня и подтолкнули к чувству, похожему на любовь. С Дэном это чувство никогда не было настоящим, хотя должно было быть. Псевдолюбовь долго не выдерживает. Наивно верить обратному.

Был один из тех спокойных вечеров, что выпадают, когда живешь одна. И я не имею в виду ту жизнь, в стиле «салон-спа у вас дома», которую описывают в журналах. Я имею в виду вечер с отключенным телефоном и чувством стыда за то, какая ты есть. У меня такое бывало нечасто, ну, может быть, раз в год (часто незадолго до моего дня рождения), когда я брала выходной и оставалась лежать в постели, чувствуя себя абсолютно несчастной. Это было не настолько серьезно, чтобы называться депрессией. Просто мой извращенный вариант «времени для себя». Другие женщины занимались медитацией и йогой. Я же валилась в кровать с четвертью писки «Джэк Дэниэлс» и коробкой шоколадных кексов. После суток, проведенных наедине с телевизором, мне всегда хотелось пойти куда-нибудь, повидать друзей и просто порадоваться жизни.

Быть на службе у себя самой означало, что иногда я могла себя побаловать. После удачного раннего перерыва в работе я поднялась по карьерной лестнице журналов о еде; от помощника на кухне до дегустатора блюд, от помощника дизайнера до главного редактора раздела кулинарии и дизайнера. Примерно лет пять назад я устала от политики издательств, от костюмов и истощения, от необходимости ходить на работу каждый день. Я решила, что смогу найти работу без лицензии, и в день своего тридцатитрехлетия оставила пост главного редактора раздела кулинарии в наиболее продающемся американском кулинарном журнале. В течение нескольких дней меня разыскал агент, и с тех пор я опубликовала три книжки рецептов, пользовавшиеся скромным успехом. Еще я составляю и тестирую рецепты для продуктовых компаний и наслаждаюсь странной, но от этого не менее прибыльной побочной работой консультанта по отделке кухонь для зажиточных домохозяек. У меня хорошая репутация в пищевой индустрии, и мои книги продаются, а это означает, что мне всегда не хватает долгого перерыва, что меня часто одолевают мысли о сутках, проведенных перед телевизором.

В общем, я была архетипичным продуктом бума рождаемости. Блестящая карьера; полная уверенность в себе; мне было что предложить миру — жизнь в любви и неизбежную катастрофу. Мое решение поваляться в кровати в тот день, когда я встретила Дэна, было вызвано последствиями обиды, нанесенной ублюдком, которого и называть-то не стоит. Вы, наверное, думаете, что после пятнадцати лет работы ведущим кулинарным писателем я должна была знать, что такое «синдром перспективных шеф-поваров и фотографов». Это те мужчины, чье уязвленное эго заставляет их выставлять свою коллегу-женщину ущербной и слабой. Когда мужчины, наделенные кулинарным «талантом», поливают вас грязью, утешает только то, что их чертовски много и что они не так уникальны или индивидуальны, как им бы хотелось верить. О, лишь некоторые из них были одарены чем-то, кроме способности затащить незамужнюю женщину тридцати с чем-то лет в постель. А это по моему собственному печальному опыту требовало лишь пары бокалов мартини с водкой и еще меньше обаяния.

Тем не менее для женщины тяжело сознавать, что она уже достаточно стара и влиятельна, чтобы ее могли обогнать в карьерном росте. В любом случае довольно удручающе проводить выходной, напиваясь.

С шеф-поваром Ронаном это был классический несостоявшийся роман; у нас был секс, я думала, что он позвонит, а он не позвонил. Он объявился через две недели за ланчем с моделью под ручку. Я попыталась быть циничной, но, когда ты достигаешь определенного возраста, проявление горя выглядит слишком отталкивающе, так что остается только проглотить обиду. С моей стороны это было проколом, и я чувствовала себя раздавленной и грустной, когда в моей жизни появился Дэн.

— Противопожарная подготовка, мадам…

В нашем доме управляющие менялись каждую пару лет, главным образом из-за того, что их казенное жилище было сырой дырой без окон в подвале нашего здания. Я была на фотосъемке, когда Дэн обходил дом в качестве «нового управляющего». По-моему, он появился за несколько недель до того, как я его встретила.

— Мадам, я прошу вас принять участие в нашей противопожарной подготовке.

Ненавижу, когда меня называют «мадам». Возникает такое чувство, будто я старая карга.

— Мадам, это для вашей собственной безопасности.

Да, так я и стала старой каргой.

А в этом случае еще и пьяной.

Я распахнула дверь.

— Вы хотите, чтобы я вышла на улицу в таком виде?! — Я помахала перед ним рукавами своей пижамы. А потом, в ответ на свой риторический вопрос я захлопнула дверь. — Нет? Ну, тогда катитесь к черту!

Пока я это делала, меня поразило, что наш новый завхоз отличается невероятной привлекательностью. Не только приемлемый хороший внешний вид в сочетании с индивидуальностью может превратить обычного парня в того, на кого действительно стоит обратить внимание, но и наивная привлекательность, которой обладают вылизанные парни, рекламирующие пену для бритья. Да, Дэн обладал той самой наивной глянцевой привлекательностью парня из рекламы крема для бритья. Тот вид, от которого тебя бросает в дрожь, когда ты девочка-подросток. А потом, вырастая, ты понимаешь, что мужчины-модели либо просто не твоего круга, либо безнадежно гомосексуальны.

Конечно, умной женщине тридцати с хвостиком лет необходимо знать, что внешность не важна. Особенно если она стряхивает крошки четвертого шоколадного кекса с отворотов своего фланелевого халата фирмы «Таргет». В расчет необходимо принимать внутренний мир, а в моем случае это был бурбон с содовой.

Должно быть, я увидела что-то в глазах Дэна во время нашего секундного разговора, какое-то зарождающееся желание, потому что безо всякой на то причины я привела себя в порядок. Я не стала делать полную эпиляцию волос или что-либо столь же экстремальное, но, несмотря на опьянение, я почистила зубы и причесалась, а ночной халат был заменен на что-то более сексуальное, хотя, следует это признать, это был просто чистый спортивный костюм.

Дэн вернулся час спустя, когда противопожарная подготовка была закончена. Я не была особо удивлена, когда он снова позвонил в дверь, но я помню, что была поражена тем, что он действительно был таким привлекательным, каким показался мне сначала. Еще сильнее меня поразило то, что его тающие карие глаза смотрели на меня с неприкрытым желанием, смешанным с восхищением. Как будто я была самой красивой женщиной на свете. На меня никто раньше так не смотрел — ну, потому что я не красавица в обычном понимании — и мне стало смешно. Я пригласила Дэна войти, а он замялся в дверях, как прислуга на коктейле у герцогини.

Соблазнить Дэна было самым простым, что я когда-либо делала. Обычно я сижу и жду, когда меня спросят. Меня не надо долго уговаривать, но я никогда не играю ведущую роль.

Но этот парень выглядел настолько нервным, настолько робким, что я почувствовала себя уверенней. Уверенной.

Секс был фантастическим, не стану вдаваться в детали, но Дэн любил каждый дюйм моего тела так, что меня это просто ошеломило. Он был душеубийственно привлекателен, и в том, что я была с ним с самого начала, было что-то успокаивающее и безопасное. Я была тронута, но глубоко внутри своего существа я знала, что Дэн — не для меня.

Меня привлекает интеллект, а не тело, и у меня с Дэном не было ничего общего.

Оглядываясь назад, я боюсь признаться в том, что соблазнила Дэна только потому, что чувствовала себя грязной, пьяной и одинокой. И, конечно, потому, что я могла. Ядовитая смесь, которая в конце концов была узаконена нашим браком.

В любой бочке меда есть ложка дегтя.

Глава вторая

Первый вечер секса с Дэном каким-то образом обернулся удобством приятных отношений. Это было и хорошей новостью, и плохой, в зависимости от того, как на это посмотреть. За короткое время Дэн взбодрил меня и заставил чувствовать себя лучше. Но тяжелый осадок, оставшийся от плохого парня, который был до Дэна, омрачал мои чувства к нему. Несмотря на то что этот шеф-повар был ничтожеством, он все равно обладал силой ранить меня. Была в этом какая-то химия отравляющего толка. У Дэна не было такой власти надо мной. Хотя я и знала, что Дэн никогда не причинит мне боль, иногда мне хотелось, чтобы он это сделал. Потому что уж лучше чувствовать боль, чем вообще ничего не чувствовать.

Может, я утрирую. У меня есть чувства к Дэну, конечно, есть. И выходя за него замуж, я думала, что люблю его.

С Дэном было хорошо. Он был хорош в постели, с ним я была уверена в своем теле. Он считал, что я божественна, он хотел меня, а для меня это было что-то новое. Я люблю готовить и люблю поесть, так что я — женщина в теле. Ну, не в плохом смысле, по крайней мере, я так думаю. Но Дэн был первым парнем, которого мне не нужно было стесняться, и я это чувствовала. Он всегда говорил, какая я сексуальная и умная, как хорошо я готовлю, какое у меня соблазнительное тело. С самого начала, с первого же вечера. И то, как он это говорил, заводило меня, а Дэн Маллинс был безумно в меня влюблен. Он был настолько уверен в том, что хочет жениться на мне, ему было настолько ясно, что он сможет сделать меня счастливой, что я ему поверила.

Спустя всего три месяца он сказал:

— Выходи за меня.

Не «Ты выйдешь за меня?» или «Я думаю, пожениться — это хорошая идея».

Просто: «Выходи за меня. Я знаю, что могу сделать тебя счастливой».

Никто раньше меня так не просил, и какая-то часть меня знала, что никто больше не попросит. Мне было тридцать восемь и хотелось во что-то верить: в «жили долго и счастливо», в него. Поэтому я сказала «да».

Я позволила втянуть себя в предсвадебные приготовления, хотя знала, что они ни к чему. Платье, торт, виньетки, канапе: свадьба была самой большой, самой гламурной фотосессией, которую я когда-либо организовывала. Даже если я использовала детали, чтобы отвлечь внимание от чего-либо, то, по крайней мере, это роднило меня со всеми остальными невестами. Такое большое дело. Такое событие. Всем хотелось кусочек меня.

Дорин, моя лучшая подруга, редактор раздела мод, направила ко мне всю свою команду стилистов, и им пришлось попотеть.

— Европейская свадьба — я имею в виду, в этом сезоне будет так.

— Она ирландка. Это не в счет.

— Почему? Ирландия же в Европе? Разве не так?

— Физически да. Стилистически это Канада.

— О!

— Купите «Сваровски»[1]. И, по-моему, такое ожерелье отвлечет внимание от задницы двенадцатого размера.

— И остального!

— Нужно, чтобы она похудела до восьмого, если хочет влезть в белое…

Я наслаждалась игрой в принцессу, всей этой суетой и фривольностью. И получилось все, как в журналах, самый счастливый день в моей жизни.

Частично это было из-за близости к моей богемной матери-художнице, которую я почувствовала в тот день. Ниам (я всегда называла мать по имени) прилетела из Лондона, чтобы быть вместе со мной. Мне всегда хотелось иметь заботливую мать, пекущую печенье, а Ниам пыталась сделать меня скорее подругой, чем дочерью. Наши интересы редко пересекались, и мы были с ней как необитаемые параллельные миры. У нас с Ниам мало общего. Я прагматичная и традиционная, и это своего рода извращенное восстание против ее хаотичной развратной природы. После того как Ниам переехала в Европу, мы немного отдалились. Раз в два месяца мы говорили по телефону, но у меня никогда не возникало желания навестить ее, и у нее всегда было для этого извинение — бедность. Пять лет пролетели, а мы так и не встречались.

Я даже подумывала о том, чтобы ее не приглашать. Дело было не в том, что я не хотела, чтобы Ниам была на моей свадьбе, просто, мне кажется, под моей показной бравадой и равнодушием к ней скрывался страх, что она не приедет, если я ее приглашу. Моя мать не принимала брак принципиально и часто говорила, что ее собственные родители были глубоко несчастны. Я с ней не соглашалась, но это был тот аргумент, который ни я, ни она не решались приводить в доказательство своих теорий. По-моему, Ниам ранило то, что я оказалась ближе к ее родителям, чем к ней самой, и я нервничала каждый раз, когда она входила в роль заботливой матери и говорила мне вещи, которые я была не готова слышать.

То, что Ниам приехала, само по себе было откровением. За ночь до свадьбы она познакомилась с Дэном, и, после того как он отправился к себе на квартиру, моя мать и я остались выпить в моем номере в Плазе.

— Мне он нравится, — сказала Ниам позже, когда мы обе выпили уже достаточно, чтобы быть честными, но еще не достаточно, чтобы на утро об этом забыть. — Хотя я знаю, что мое мнение не важно.

Я коротко возразила, а она сказала:

— Бернардина бы его одобрила.

Я подумала, права ли Ниам или говорит это просто потому, что чувствует некоторую неуверенность.

— Он кажется надежным.

Это было явным преуменьшением. Безопасный предлог, чтобы задать главный предсвадебный вопрос: «Ты его любишь?» Было неправильно это спрашивать, и время было неподходящее, и, хотя я знала, что Ниам хотела как лучше, в тот момент я с Новой силой затосковала по бабушке. Десять лет прошло с момента ее смерти, а моя любовь к ней оставалась все такой же живой. Я хотела, чтобы Бернардина была на моей свадьбе не только для того, чтобы одобрить Дэна, но и потому, что я чувствовала себя неуютно, предпринимая этот большой шаг без нее.

Похоже, Ниам это почувствовала, потому что она сказала:

— Я тоже скучаю по ней.

Моя мать вопросительно на меня посмотрела, как будто она никогда не могла точно понять, о чем я думаю, потом подошла к своему чемодану и вытащила что-то из его переднего кармана. Это был большой потертый коричневый конверт.

— Открой его, — сказала она.

Внутри была пачка бледно-розовых и голубых тетрадей. Я тут же их узнала, потому что как раз такие продавались в почтовом магазине в Охаморе. Моя первая поваренная книга была записана в одной из таких тетрадей, небесно-голубой, озаглавленной «Рецепты бабушки Б.». Я писала ее с десяти до двадцати лет, и она по-прежнему была спрятана на дне буфета.

У меня все внутри сжалось, когда я вынула из пачки одну из тетрадей и пробежала глазами гордые ровные буквы, выписанные уверенной рукой моей бабушки.

— Это история ее жизни. С конца юности и дальше.

— Ты их читала?

Ниам удивилась вопросу. Она была права. Это был глупый вопрос, но меня слегка раздосадовало то, что она никогда не говорила мне об этих записях.

— Конечно, я их прочла. Я же ее дочь.

Ниам так сказала это «я же ее дочь», как будто Бернардина была жива.

— Я никогда тебе их не давала, потому что…

Я попыталась расслабиться, чтобы не выглядеть злой.

— …потому что, мне кажется, я ждала подходящего момента.

Я чувствовала, как во мне закипает ярость, но я ее подавила, и, когда мне удалось себя побороть, Ниам взяла меня за руку.

— Она по-прежнему любит тебя, — сказала она, — и я тоже люблю.

Ниам верила в загробную жизнь, что мне всегда казалось ерундой. Но мягкий звук ее голоса заставил меня сделать нечто, что, как я помню, я редко делала даже в детстве. Я положила голову матери на грудь и сидела так, пока странный запах ее духов и непривычное ощущение от прикосновения ее блузки к моей щеке не ослабели, пока все не растворилось в покое пребывания рядом с ней. Когда Ниам приподняла мое лицо, я почувствовала, как сквозь ее пальцы проскальзывают поколения матерей, что были до нее. На мгновение мне показалось, что меня снова обнимают сильные руки Бернардины.

Не знаю, как долго я так лежала, но сев, я поняла, что спустя десять лет после смерти бабушки я наконец осознала, что ее больше нет. Я точно знала, что моим следующим проектом будет адаптация ее рецептов для кулинарной книги и что моя мать была права: я не могла бы начать читать историю Бернардины до этого момента.

В чем я по-прежнему не была уверена, так это в своем решении выйти на следующий день замуж за Дэна. Я сказала себе, что это предсвадебное волнение, которое испытывает каждая невеста. Я боялась, что, если расскажу о своем состоянии Ниам, она посоветует мне отказаться, а у меня не будет достаточно сил, чтобы возразить ей.

У нас была традиционная католическая служба, и Ниам провела меня по проходу и передала Дэну. Дорин была моей свидетельницей. Идя по проходу в своем большом белом платье, я была переполнена сознанием того, что исполнилась моя мечта. В то же время я не верила, что это происходит в действительности. Моей единственной мыслью было: «Все на меня смотрят». Тем не менее это был самый вдохновенный момент моей жизни. Он был лучше, глубже, чем что-либо, что я когда-либо испытывала. Я была частью сказки, которую, как мне казалось, я давно забыла, но теперь я поняла, что она просто дремала во мне. Надежда с каждым годом все больше охватывала меня и с каждым же годом все глубже пряталась на дне души. Наконец все это прорвалось, когда я со всхлипываниями представила себе свои дальнейший путь до конца жизни. Это произошло со мной благодаря Дэну.

Дэн был уверен, что сможет сделать меня счастливой, но он ошибался. Невозможно сделать человека счастливым, это может сделать только он сам. Я верила, что Дэн любит меня, но сейчас я знаю, что этого было недостаточно. Необходимо, чтобы его любовь была взаимна.

И давайте взглянем правде в глаза, невозможно заставить себя полюбить кого-то, если химия там просто не работает.

Глава третья

Фолихтар, приход Охамор, графство Майо, Ирландия. 1932 год

Когда любовь чиста, это просто. Она накрывает тебя быстро и сильно, как град, и часто так же быстро проходит. Она заполняет твое сердце, а когда она уходит, ты чувствуешь себя опустошенной, словно необитаемая пещера.

Есть и другой вид любви. Та, что зарождается так медленно, что ты сперва не принимаешь это чувство за любовь. Она крепнет с каждым днем, но так неторопливо, что ты едва это замечаешь. Если твое сердце исполнено такой давней любви, оно уже никогда не будет пустым.

И, несмотря на то что я познала оба этих вида любви, все же я не хотела выбирать между ними.

Хотя долгое время я думала, что мне придется.

В тот момент, когда я взглянула на Майкла Таффи, все влюбленности и клятвы в верности, какие я когда-либо давала, показались мне неважными. Я ощущала весь жар своей крови, когда просто смотрела на него. Первый раз, когда его глаза встретились с моими, они поставили на мне клеймо; с того момента и навсегда мое существо определялось моей любовью к нему.

В течение всей моей жизни, которая была долгой и окрашенной эмоциями жены, матери, бабушки, я никогда не забывала, каково это — влюбляться столь мгновенно и без остатка. Я была готова последовать за ним на другой край света. Но когда я поняла, что не смогу, эта страсть лишь разрушила мой юношеский оптимизм.

Моя первая встреча с Майклом состоялась на вечеринке в доме Китти Конлан. Китти ловко занималась сводничеством, а в Охаморе тогда было просто нечего делать — только работать и ждать. Плохая, бесплодная земля и дурная история, запятнанная голодом и грязной политикой оккупации, означали, что из нашего края в Англию или Америку иммигрировали практически все подряд. Те же, кто остался, не знали, повезло им или нет жить дома, когда большая часть семей и соседей были в Нью-Йорке и Лондоне. Иногда возникало такое чувство, будто сотни тысяч тех, кто уехал со времен повального голода, увезли с собой саму землю Майо, выбив ее из-под наших ног. Мы ждали, когда наши мужчины вернутся с летней уборки картофеля в Йоркшире, неся дух приключений в карманах своих новых пиджаков и богатство в блестящих коричневых бумажниках. Тем временем нам приходилось развлекаться, разглядывая друг друга.

Я не возражала, когда на меня смотрели. Я не была стыдлива от природы. Некоторые люди считали., что я испорченная, иногда так думала даже моя мать.

— Она хочет всего и много!

Я помню, как она говорила это тете Анне в то лето, когда та вернулась из Америки.

— Ей все не так. Она хочет все делать по-своему. Я ей постоянно говорю: Бернардина, жизнь тяжела. А у нее голова забита глупыми понятиями.

Влюбленность, конечно, входила в категорию «глупых понятий». Люди постоянно заводили романы, но они редко заканчивались свадьбами. Брак был связан с землей, уверенностью в завтрашнем дне и деньгами. Выходить замуж по любви считалось безрассудством. Оглядываясь назад, я понимаю: моя мать просто боялась, что мой идеализм приведет к разочарованию и в конечном итоге к отчаянию.

Я была единственной девочкой из четырех детей, и мой отец пил. В то время ни у кого ничего не было. Женщина зависела от того, насколько усердно ее муж хотел трудиться. Ленивый мужчина, независимо от того, сколько земли у него было, доводил семью до бедности. Пьяница был и того хуже, потому что он мог сначала упорно и долго работать, а потом в пабе спустить все до пенни, считая, что он волен так поступать. С моим отцом так и было. Поэтому моя мать, кроме ведения домашнего хозяйства, еще работала как раб на ферме. Она забивала свиней для мясника из Балихауниса и продавала яйца бакалейщику в Килкелли. Оба мужчины предпочитали иметь дело только С моей матерью. Они понимали, что за человек был мой отец и что они обеспечивали нам единственный источник дохода. Они были достойными людьми, а та сомнительная цена, которую они назначали, свидетельствовала об отчаянии моей матери. Трудности сделали маму едкой, она была ссутулившейся, нелюдимой женщиной, всегда готовой пожаловаться. Она была несчастна. Я видела, какие неблагоприятные обстоятельства довели ее до такого состояния, и поэтому собиралась избежать их.

Мамина старшая сестра, Анна, была моей крестной. Законченная старая дева, она в 1910 году уехала в Америку и стала шить одежду для высокопоставленных и богатых заказчиков. Она вернулась в тридцатые «миллионершей», так в наши нищие времена называли того, у кого было больше одного пальто.

Тетя рассказывала мне о Нью-Йорке. Она читала книги и наслаждалась легкой обеспеченной жизнью, в которой не было мужчин, нуждавшихся в ее заботе. Она всегда была рада моей компании и часто просила мою мать оставить меня переночевать. Мы устраивали прекрасные вечера. Мы пекли изысканные картофельные пироги и щедро мазали их маслом и кислым крыжовенным джемом, который делала моя мать, жадно ели их, обсуждая соседские новости в мельчайших деталях. Анна рассказывала шокирующие истории об отношениях между людьми в Америке: сын того-то женился на еврейке, а этого убили в кулачной драке в баре. Я приукрашивала менее увлекательные истории красочными деталями, которые порой были просто фантастическими и имели мало общего с реальностью. Для меня дом Анны был дворцом, полным экзотических и красивых вещей: ваза для одной розы из тяжелого стекла цвета кошачьего глаза, горностаевый палантин, две красные подушки с золотой вышивкой, шелковое кимоно, искусно расшитое пионами и хризантемами.

Мои отношения с гламурной тетушкой возвышали меня над hoi polloi нашей деревни в моих собственных глазах и, конечно, в глазах многих соседских парней, которые считали меня одной из наиболее привлекательных девушек среди уменьшающегося запаса будущих жен нашего прихода.

Мне вполне подходила роль объекта поклонения: длинные черные кудри и аккуратный чуть вздернутый носик. Те отважные, кто решался приблизиться ко мне, скоро оказывались испепеленными моим равнодушием. Я собиралась покинуть Охамор в конце лета. Тетя Анна по-прежнему поддерживала связь со своими друзьями в Америке, и уж, конечно, оплатила бы мой билет. Я была храброй, ищущей приключений молодой женщиной. Я бы иммигрировала не для выживания, а для успеха, пользуясь ролевой моделью тети Анны. Так бы и произошло, если бы я не влюбилась.

Любовь все меняет, но такой вид всепоглощающей страсти не всегда все меняет к лучшему.

В тот вечер Анна не пошла со мной на вечеринку к Китти Конлан. Она считала, что вдова — глупая женщина, развлекающая приходских молодых людей глупыми сводническими играми. К тому же мужчинам разрешалось выпивать, несмотря на то что компания была смешанная, а Анне это совсем не нравилось. Она была очень строга, если в деле были замешаны романы и выпивка. Будучи уже старой женщиной и оглядываясь назад, я понимаю, что тетя Анна была менее довольна своим статусом старой девы, чем это казалось. Может быть, в молодости она обманулась в своих ожиданиях. Конечно, это каким-то образом объясняет то, что тогда произошло между нами.

Дом Китти был небольшим, а огонь в камине пылал с огромной силой, и гостям приходилось выходить на холодный уличный воздух, чтобы не зажариться заживо. Вернувшийся с улицы Джо Кларк снова начал пихаться и толкаться. Мы с кузиной Мэй хихикали над какой-то ерундой, когда она ткнула меня под ребра и кивнула в сторону двери.

Тогда я поняла, что плыву и тону одновременно.

Комната разрослась, потому что толпа отступила к белым стенам, и Майкл направился ко мне. С каждым его шагом, который он делал по направлению ко мне, я знала, что он — самый сильный и храбрый из всех нас, потому что я не могла пошевелиться. На мгновение мне показалось, что, может быть, ему вовсе нет до меня никакого дела, иначе он был бы парализован так же, как и я. Он ничего не сказал, только протянул мне руку, приглашая меня на танец. Когда он ко мне прикоснулся, меня пронзило теплом, и мне показалось, что ноги мне откажут. Но они не отказали.

Мы танцевали: Майкл не спускал с меня глаз и ничего не говорил. Я, лишившаяся своего привычного бесстыдного задора, вся зарделась, так что каждый сосед мог донести до Килкенни, Кнока или Килтимагха слух о нашем романе. Бернардина Моран из Фолихтара, которая живет в приходе Охамор, и молодой американец по имени Майкл Таффи, чья мать приехала за наследством, оставшимся после ее покойного мужа Майкла-старшего, трагически погибшего в Нью-Йорке около шести лет назад, закрутили роман.

Люди перешептывались, но, как я уже говорила, я никогда не обращала на это внимания. Слухи и правда подпитывают друг друга. Если наша с Майклом любовь была глубока, то пересуды сделали ее только глубже. В небольших городках разговоры становятся тяжелым бременем. Однако пересуды старых кумушек у камина только еще больше разжигали костер нашей страсти.

Майкл и его мать были в Охаморе чужими, но мы их привечали так, как редко встречали своих. Вернувшиеся иммигранты, вроде тети Анны, словно постоянно напоминали тем, кто тогда остался, о том, как могла бы сложиться их жизнь. Считалось, что они должны жить скромно, растворившись в угрюмом болотистом пейзаже, как будто никогда и не уезжали. Симпатии к Морин Таффи и ее славному сыну были вызваны другим. Урожденная МакКой, Морин имела американские корни и не родилась на нашей земле в условиях тяжелой нудной работы, а приехала сюда по собственному выбору. Мы считали, что они прекрасны, потому что сочли нас достойными своего внимания.

Мне не верилось, что Майкл полюбил именно меня, но, когда я была с ним, я чувствовала себя такой красивой, словно меня выбрал сам принц. Мое неверие успокаивалось чувством, будто я знаю его всю свою жизнь, уверенностью, что я буду с ним до дня своей смерти.

Что бы мы ни делали, куда бы мы ни ходили, о чем бы мы ни говорили сейчас, как и тогда, не имело никакого значения. Мы гуляли в полях, пили чай у моей тети, посещали одни и те же церковные службы. Мы стояли друг напротив друга на разных сторонах главной улицы Килкелли во время базарного дня, коровы и телеги на время скрывали нас из вида. И мы оба поражались тому чуду, что наши родственные души встретились в этом ничтожном беспокойном уголке мира. Друг в друге мы видели Бога, и, возможно, это было нашим единственным грехом. То чувство, которое овладело нами, было редкостью, и, тем не менее, после всех событий, происшедших с тех пор, я верю, что оно было настоящее. Это была та любовь, которой дураки ждут всю свою жизнь, а потом умирают нелюбимыми и несчастливыми, если она проходит мимо них.

Возможно, именно это знание и спасло меня в конце концов. Знание, что моя любовь к Майклу Таффи никогда не повторится.

Мы не поженились, хотя это планировалось.

Наши родители встретились в гостинице в Балихаунисе, по совету его матери. Мой отец, несмотря на то что вымылся и побрился, выглядел, как вареный бекон в костюме. Мама заранее нервничала и смутилась, когда упомянули денежные расходы, хотя сама понимала правильность предложенного варианта. Это была небольшая плата за вечное счастье ее дочери. Миссис Таффи определенно была женщиной со средствами, и она лишь из уважения просила нас о сущей безделице.

В любом случае мы знали, что тетя Анна будет счастлива снабдить нас необходимыми деньгами. Она единственная из всех людей хотела, чтобы я вышла замуж за уважаемого человека и по любви. Это было пределом ее мечтаний.

Но Анна не стала врать о своей неплатежеспособности, отказываясь дать мне приданое. Мы все знали, что она может это себе позволить. Сначала тетя обидела меня тем, что не предложила деньги первой. Это было унижение, которого мама никогда раньше не терпела; раньше Анна много раз молча вкладывала деньги в нашу семью.

Мама ничего мне не объяснила, она просто сказала, что у нас нет денег и поэтому я не могу выйти замуж за Майкла Таффи.

Я умоляла мать вернуться и попросить снова, но она отказалась. Я пригрозила, что убегу вместе с ним. Майкл и я были предназначены друг для друга. Ничто не могло нас разлучить. Что значили наши семьи, что значили деньги?

Когда я планировала наш побег, он уже уехал. Назад в Америку.

Я знала, что никогда больше не увижу его.

Я выла и рвала на себе волосы так, что отец и братья испугались за меня. Я заперлась в доме с матерью на долгие месяцы. Я чистила картошку до тех пор, пока пальцы у меня не начинали кровоточить, терла полы, пока мои колени не превращались в сплошные синяки.

Я никогда больше не встречалась с тетей, а о ней говорила редко и с осторожностью.

Прошло пять лет, и боль утихла. Я пришла к пониманию того, что мне было дано свыше испытать такую любовь, хотя она и стала проклятьем, потому что разрушила меня для любого возможного счастья в будущем. Что касается замужества, то сама идея стала обижать меня. Осознавая, что брак неизбежен, я, тем не менее, была уверена в том, что никто и ничто никогда не заменит моей любви к Майклу Таффи.

Он ушел, но остался в моей памяти навсегда.

2. Компромисс

Невозможно всегда класть столько сахара, сколько тебе хочется

Ревеневый пирог

Очистите ревень от корней и листьев и нарежьте маленькими кусочками, примерно с четверть дюйма на глаз. Молодой ревень можно класть в пирог сырым. Поздним августом, когда он жестче, я наполняю кастрюлю водой, кладу в неё ревень с небольшим количеством сахар, ставлю возле огня и вымачиваю его, пока делаю тесто. В 10 унций муки всыпьте пол чайной ложки соли, а затем перемешайте с двумя чайными ложками сахара. Накрошите 4 унции масла и смешайте его с мукой вручную. Добавьте одно яйцо, взбитое с двумя столовыми ложками молока, и замешайте тесто. Выложите в форму, хорошо обсыпанную мукой, тесто толщиной полдюйма, а сверху положите ревень и посыпьте сахаром по вкусу. Мне нравиться послаще, поэтому я кладу до трех столовых ложек. Джеймс предпочитает покислее, но я в любом случае кладу на одну ложку сахара больше, чтобы не отравить его. Накройте ревень ещё одним слоем теста, затем поместите на час в духовку, нагретую до средней температуры.

Глава четвертая

В Нью-Йорке можно купить все, кроме ревеня. Ну, засохшая ерунда продается, конечно, круглый год: сливочно-розовые, твердые толстые прутья. Но настоящий повар знает, что он только потратит время на эту водянистую массу. Мне нужны тонкие прутики, которые росли в поле позади дома моих дедушки и бабушки. У этого ревеня горькие зеленые листья и кроваво-алый стебель, через какое-то время выбрасывающий белый кончик. Он был кислым до боли, но, если добавить сахар, приобретал уникальный экзотический вкус.

Я начала оживлять рецепты моей бабушки. Было болезненно возвращать к жизни все ее старые блюда, и мне стало ясно, что я была совершенно не готова читать ее воспоминания. Перечитывая потрепанную старую тетрадь, я слышу, как сквозь строчки об измерениях и способах проступают ее слова, обращенные ко мне, как будто она здесь. Но бабушка может ответить только на те вопросы, на которые я и сама знаю ответ; например, сколько граммов в стакане сахара. Ее здесь нет, и она не может ответить на единственный вопрос, который я действительно хочу задать ей, а именно, что она думает о Дэне. Я постоянно спрашиваю себя: «А поставила бы Бернардина нас с Дэном рядом?» — и поскольку я не чувствую себя уверенной, то тоскую по ней. Если бы я только могла узнать ее мнение, мне кажется, это могло бы помочь. По-моему, мне просто необходимо, чтобы кто-то был уверен во мне. Я знаю, что это невозможно, и, может быть, поэтому я предпочла ценить мнение того единственного человека, который (стоит это признать) никогда не сможет мне о нем рассказать.

Теперь, когда я переделала свою квартиру и рассортировала кипу старых бумаг, которую избегала годами, мне нужно так глубоко погрузиться в этот кулинарный проект, чтобы проигнорировать желание Дэна переехать в Йонкерс.

Хэмптонс? Конечно. Бруклин? Да. Бронкс? Может быть. Но Йонкерс?

У Дэна там дом, который он перестраивал много раз за последние пять лет. Я никогда там не была, потому что, насколько я знала, это было просто вложение денег. Было приятно знать, что я выхожу за парня, у которого есть своя собственность, но я никогда не думала, что он захочет, чтобы мы там жили. На выходные Дэн уезжал заниматься строительным проектом, а я тем временем совершала деловые поездки. Я и Дэн действительно много занимались каждый своим делом. Я не вводила его в курс своих проблем и успешно избегала общения с его ирландско-американскими приятелями по выпивке. А вот если бы я с ними пообщалась, я бы быстро поняла, что у нас нет вообще ничего общего.

Дэн начал этот неуклюжий разговор с того, что город становится «реально суматошным», и «тут реально толпы людей», и «реально опасно». Он хотел примирить меня с его тупой идеей переехать за город. Я не знаю, что хуже: его желание, чтобы мы потеряли две престижные квартиры в верхней части Вест Сайд, или тот факт, что он думал, будто я действительно стану рассматривать возможность переехать в Йонкерс.

Но это лишь «одна из вещей, которые я ненавижу в Дэне».

Список рос в моей голове настолько быстро, что я обнаружила, что, если записывать его, он меньше на меня давит.

Он хочет переехать в Йонкерс.

Его ногти на пальцах ног слишком длинные, и они царапают меня в постели.

Он носит рубашки в клетку.

Он держит в ванной каталоги по рыбалке.

Он большой и шумный, он громыхает на всю квартиру так, что ты всегда знаешь, что он дома.

Он путает слова и использует просторечья вроде «реально», когда нервничает.

Растворимый кофе. Он предпочитает растворимый кофе? Объясните мне!

Он встает по утрам раньше меня и будит меня, принося чай в постель. Это заставляет меня чувствовать себя виноватой.

Он забывает класть сахар мне в чай.

Он поджимает губы перед тем, как сказать что-то, по его мнению, умное.

Он считает себя умным. Прошлой ночью он заявил, что не думает, будто потерял что-то в жизни, потому что не посещал колледж.

На самом деле вся эта болтовня о том, что, когда пишешь этот список, он теряет свою силу, просто чушь собачья. Вся сила, что у меня есть, заключена в этом списке, который спрятан под матрасом с моей стороны кровати. Когда Дэн придвигается ко мне ночью или склоняется ко мне по утрам, я знаю, что он там. Список, который ярче всего свидетельствует о том, какая я подлая, не очень-то помогает мне. Я все в Дэне ненавижу. Единственный момент, когда я могу, глядя на него, не думать: «Я тебя ненавижу», — это тот момент, когда я, глядя на него, спрашиваю себя: «Что я наделала?» Отрава или паника: выбирайте, список альтернатив на этом закончен.

Дэн более или менее часто находился в моей квартире, когда мы встречались, но, после того как мы вернулись из свадебного путешествия, у нас был такой церемониальный вечер, когда он перевозил свои вещи. Я даже не ожидала, что у него такая гора хлама: упаковочные ящики со старыми записями, масса дешевой глиняной посуды, отвратительные синтетические темно-синие наволочки на подушки, журналы, датированные ранними восьмидесятыми, только некоторые из которых вообще стоит называть. Когда я смотрела, как все это громоздится в гостиной моего минималистического дворца, а Дэн радостно тащит очередную коробку с пыльными видеокассетами, я правда думала, что заболею. В конце концов, догадавшись, что я недовольна беспорядком, Дэн перенес большую часть хлама назад вниз, в свою казенную квартиру. Но эти вещи не могут оставаться там вечно, и мы оба это знаем.

Когда мы встречались, мне было приятно, что Дэн находится у меня дома. Но теперь, когда у Дэна появилось право быть здесь, мне это перестало нравиться. Я внезапно почувствовала, что у меня украли личное пространство. Но ведь близость не должна быть навязчивой, верно?

Я нахожусь во власти этой личности, и я могу только делать вид, что не узнаю ее. Разрешите вам представить худшую часть меня — растерянного подростка, стервозную студентку-всезнайку. Она вернулась, она живет в моей голове и не платит за жилье. Она жалуется, и критикует, и сардонически насмехается над Дэном и грустной отчаявшейся женщиной тридцати с чем-то лет, что вышла за него. Она отвратительна, и я ее ненавижу. Но на сегодняшний день она — мой единственный собеседник. Я никому не могу сказать, что происходит в моей семейной жизни. Все мои неженатые друзья только скажут: «Что?! Ты его не любишь! Вы должны немедленно расстаться!» А мои женатые друзья скажут: «Любовь? Будь реалисткой, девочка, это — брак».

Это не то, чего я хотела, когда выходила за Дэна. Это не то, чем я хотела стать.

Все, что я говорю вслух в настоящее время, — это жалкие жалобы, замаскированные под вопросы: «Посудомоечная машина все еще полная?», «Ты забыл купить зубную пасту?», «Тебе не кажется, что эту рубашку стоит сжечь?»

Иногда все, на что я способна, это утверждения.

«Эго неверная программа посудомоечной машины». «Я кладу одну ложку сахара в чай». «Это ненатуральное молоко». А потом Дэн извиняется, а я говорю, что «все в порядке», таким сдавленным голосом, что становится совершенно ясно: все совсем не в порядке. Неосознанно я присоединилась к пассивно-агрессивной школе «не-общения». Я совершенно спокойна и говорю только, что «все отлично, все замечательно», когда любой дурак может понять, что я, как кипящая кастрюля, полная ненависти, которая рано или поздно взорвется фонтаном смертельной желчи.

Мило.

Чудовище во мне успокаивается только потому, что знает: Дэн считает себя счастливчиком, раз он встретил такую замечательную женщину.

Я пугаю саму себя и Дэна. Я вижу, как он ждет начала назревающего скандала, но сам его не начинает, поскольку не понимает, что не так. Его правда такова: мы — молодожены, и мы влюблены. И о настоящее время моя правда не может быть другой.

Я никогда не пекла пирог с ревенем, разве что с ревенем, который рос в огороде моей бабушки, а это было десять лет назад, когда я была дома в Килкелли.

Дедушка Нолан посадил луковицу ревеня с единственным корнем, когда родилась моя мама. Бабушка не хотела, чтобы в ее хорошеньком садике позади дома росли грязные, яростные растения, поэтому дедушка посадил луковицу подальше от дома, но достаточно близко для того, чтобы бабушка могла собирать ревень. К тому времени, когда я стала молодой взрослой девушкой, тот единственный корень размножился настолько, что его отростки занимали четверть акра и были массой широких зонтичных листьев, прячущих алую тыльную сторону. Этот непримечательный и неаппетитно выглядящий овощ действительно вкусен, если правильно приготовлен.

В детстве я ела ревеневый пирог каждый день в течение летних каникул в Ирландии. Я вернулась в Ирландию на постоянное жительство, будучи студенткой факультета английской литературы в Голуэйском университете, когда мне было восемнадцать лет. Самые дорогие мои воспоминания о тех трех годах связаны не с тем, как я, хихикая, шаталась ночью по мощенным булыжником прямым улицам, и не с тем, как я потеряла невинность с красивым, но волосатым студентом философии, и даже не с книгами, что я изучала, и не со страстными профессорами, которые в них копались, — самые дорогие воспоминания связаны с тем временем, что я провела с моими бабушкой и дедушкой. Всю дорогу в автобусе назад из Килкелли я везла с собой один из бабушкиных ревеневых пирогов, бережно завернутый в два кухонных полотенца, чтобы он не раскрошился. Вернувшись в свое обиталище, я прятала пирог в комнате, чтобы уберечь от курящих дурь соседей по общежитию, желающих пожевать что-нибудь вечерком, и съедала кусочек со сладким чаем перед тем, как лечь спать. Этот ежедневный ритуал и выходные, проведенные в Килкелли, помогали мне оставаться дисциплинированной в мои безумные студенческие годы и сделали меня первой ученицей по английской литературе. Хотя я прожила большую часть жизни в Америке, ревеневый пирог остался вкусом дома. Не того нью-йоркского чердака, куда переехала моя мать, когда мне было четыре года, а ей сорок лет, чердака, позже заполненного репродукциями Уорхола и ее бомжеватыми бойфрендами. Это был вкус дома ее родителей в Килкелли, пахнущего дымящимся мхом, пчелиным воском и камфарой. Каждое лето, приезжая в Ирландию, я могла понять по лицам бабушки и дедушки, что десять месяцев они ждали свою единственную внучку. Они обожали меня и друг друга. Я никогда не слышала, чтобы они перечили друг другу, и мне казалось, что это был брак, полностью основанный на любви.

С июля по сентябрь я была центром их вселенной, и первым из духовки всегда выплывал ревеневый пирог. Трессин любимый. Может показаться глупым, но я выбрала Голуэйский университет для того, чтобы быть к этому пирогу поближе — и к бабушке с дедушкой тоже.

Поэтому, если я не смогу найти подходящего ревеня, я, пожалуй, предпочту, чтобы пирог бабушки Бернардины остался просто приятным воспоминанием. Это все же лучше, чем портить это воспоминание безвкусной подделкой, схожей с ним лишь по виду.

Иногда, когда ты очень привязан к идеалу, невозможно идти на компромисс.

Глава пятая

Джеймс Нолан был мне не интересен. Я его уважала. Как и все. Он был местным ученым, но пока я росла, я его не знала, потому что по возрасту он был младше моих родителей, но старше братьев. Несколько лет он отсутствовал, а когда вернулся и занял пост учителя в Фолихтарской школе, ему было тридцать пять. В то время было модно учить гаэльский, и в пятницу вечером Джеймс (или Шемас О'Нулан, поскольку он предпочитал, чтобы его имя произносили на ирландский манер) открывал двери школы и учил местный люд родному языку, которого лишились наши дедушки и бабушки. После занятий были танцы и песни, и всеобщее веселье, и в иные вечера мы не расходились до полуночи. В течении недели классы были переполнены: люди проходили три мили и обратно из Охамора, чтобы стать причастными к этому действу.

Джеймс был членом Гаэльской лиги, и вдобавок ходили слухи, что он служил в Ирландской республиканской армии. Никто не знал, почему и где он отсутствовал эти десять лет, но ничего необычного в этом не было. Умный человек знал, как держать рот на замке. В любом случае Джеймс не увиливал, когда Китти Конлан заметила, что пять его сестер успешно вышли замуж, двое ушли в монастырь, а его брат построил маленький новый домик с шиферной крышей рядом с их семейным очагом.

Мистеру Джеймсу Нолану грозила опасность стать кем-то вроде чемпиона, если бы он не был местным, из нашего маленького скромного прихода, и поэтому ему не было позволено считать себя незаурядной личностью. Разумеется, его появление не было связано с какой-либо героической или романтической деятельностью за границей. Я едва помню первый раз, когда увидела Джеймса. Скорее всего, тогда я подумала, что он еще более обычный, чем о нем говорят. Но честнее будет сказать — я вообще о нем не думала.

Болтали о том, кто из незамужних женщин может подойти ему. По любым меркам Джеймс был достоин уважения: он хорошо относился к детям, у него был новый дом, который остался незанятым, поскольку его брат с женой недавно переехали в Англию, а старая мать отказалась оставлять старый коттедж; учительский доход тоже не стоило сбрасывать со счетов. Если вам около тридцати, то Джеймс был бы для вас неплохой партией. Но мне тогда было только двадцать один.

Мне самой, пожалуй, было не очень интересно, но казалось занятным наблюдать за тем, как женщины постарше чуть ли не на головах ходили, лишь бы заполучить Джеймса. Мэй и я смеялись до колик, когда они, намазанные помадой, будто клоуны, болтались вокруг него после воскресной службы, чтобы насладиться cupla focal с Muinteoir. Самой ужасной из них была Айна Грили. У нее было бледное, словно постный хлеб, лицо, но она была с мозгами. Она выигрывала стипендию за стипендией, дошла даже до Дублинского университета и вернулась этим летом, чтобы решить, что делать со всем своим образованием. Мне она не нравилась. Айна отпускала комментарии по поводу Майкла, и до меня доходили ее слова.

Моя кузина Мэй и я были самыми хорошенькими девушками в округе. Тетя Анна обучила меня хорошим манерам и привила вкус к красивым вещам, когда мы были еще друзьями, у Мэй же был замечательный Йанкс, регулярно славший домой посылки. Мы двое стали для местной публики кем-то вроде киногероинь. У меня были желтая блузка и желтый шарфик в тон, которым я перевязывала свои длинные черные волосы. У Мэй были пара кремовых туфель и кожаная кремовая сумочка. Айна принадлежала к тому типу женщин, которые смотрят свысока на любое проявление гламура. Она никогда не говорила с нами во время уроков гаэльского, и я знала, что она считала нас глупыми. Я не возражала, потому как полагала в то время, что лучше быть глупой и хорошенькой, чем умной, но бесцветной. После уроков мы оставались танцевать и рассматривали большую часть класса на предмет того, кто нас лучше всех развлечет. Мэй хотелось завести роман, а мне нет.

Я положила глаз на Джеймса Нолана, только чтобы досадить Айне Грили.

Оглядываясь назад, я понимаю, что это было гадко и по-детски, но она страшно меня раздражала. Айна говорила с Джеймсом после воскресной службы, и я их поприветствовала на гаэльском и прошла мимо. Айна в ответ поправила мое произношение. Я подумала, что это было подло, я и до сих пор так думаю, поэтому я решила поостудить ее пыл. Я сказала себе, что сделаю для Джеймса доброе дело, даже если разобью ему сердце Взаимопонимание между ними заметно росло, а я верила, что Айна внутри такая же уродливая, как и снаружи. А Джеймс казался мне легкой мишенью, он был бы счастлив с любой, которая поманила бы его. Возможно, Джеймс О'Нулан и был ученым человеком, но в любовных делах я считала его ludarman. В этом я ошибалась. Это был первый и последний раз, когда я выставила себя дурой перед Джеймсом, но это был первый из многих раз, когда я неверно истолковывала его характер.

В следующую пятницу я надела кардиган лавандового цвета, который, как я совершенно точно знала, придавал моим длинным черным кудрям особенно привлекательный вид. Урок гаэльского закончился, и все занялись перестановкой мебели. Мэй разговаривала с Подом Келли, пока тот распаковывал свой аккордеон. Айна подлетела к Джеймсу и прилипла к той стороне, где стояли его ученики. Она была положительно настроена.

Но теперь она была против Бернардины Моран. Может, я и не преуспела в гаэльском, но я кое-что знала о любви. По крайней мере, я так думала. Я могла посмотреть на любого мужчину и сделать так, чтобы его сердце растаяло. Возможно, это было жестоким развлечением, но насколько я могла видеть, мужчины вокруг меня только этим и занимались. У тебя было всего несколько коротких лет, чтобы дразнить их, а потом ты будешь штопать им носки и терпеть последствия их пьянства. Так было с моей матерью. Если бы я не видела, что Джеймс — безобидный тип, я была бы более осторожной, выбирая его.

Я просто смотрела. Смотрела на Джеймса через всю комнату так, как я смотрела на Майкла Таффи около трех лет назад, перед тем как влюбилась. За исключением того, что это было притворством. Когда я смотрела на Майкла, я чувствовала, что у меня дрожат колени и краска заливает мне щеки, и мне было больно и радостно одновременно; в этот вечер я смотрела на нашего обычного учителя и притворялась. Не могу сказать, как я это делала, кроме того, что я пялилась на него до тех пор, пока он меня не заметил. Я знала, или верила тогда, что на меня стоит обратить внимание.

В тот вечер Джеймс как обычно остался с Айной и проводил ее домой. Я была раздражена оттого, что у меня ничего не вышло, но в тот момент мне не хватило решимости перейти к дальнейшим действиям.

В следующую пятницу Айны не было, и Джеймс пригласил меня на танец. Я почувствовала себя униженной, когда другие девушки, включая Мэй, обступили нас так, будто между нами что-то было. Когда мы с Мэй собрались уходить, она кивнула в сторону Джеймса, указывая, что он тащится за нами, как будто собирается нас провожать. Я быстро поспешила выйти, а она за мной.

Я решила, что мой план сработал, но еще до конца недели я пережила самый большой шок в жизни.

Глава шестая

Вернувшись с воскресной службы, я обнаружила, что Джеймс Нолан сидит у нас на кухне. Он сидел за столом вместе с моим отцом, перед ними были разложены бумаги. Я тут же смутилась: хотя мой отец и был довольно неграмотным человеком, читать и писать он умел достаточно уверенно. Он не был похож на какого-то нищего неуча, которому требовалась помощь местного учителя, чтобы написать черновое письмо.

Отец кивнул в сторону чайника, чтобы я сделала им чай, а потом на пирог с ревенем, который я в спешке испекла прошлым вечером. Я отложила его в сторону, когда вспомнила, что забыла добавить сахар. Без сахара пирог с ревенем кислый до невозможности. Я приготовила нашему гостю чай и тут же поставила перед ним кусок испорченного пирога. Мой отец его не взял, потому что не любил есть при посторонних. Я возблагодарила за это Бога, потому что отец прибил бы меня, если бы узнал, что я сделала.

Джеймс съел все до последней крошки и сказал, что это самый вкусный пирог, который он когда-либо пробовал. Я хотела было испытать его терпение и актерские способности, предложив ему еще кусочек, когда мой отец поднялся и сказал:

— Покажи Джеймсу дом, Бернардина.

Отец всегда называл меня Берни.

Джеймс вел себя смирно, как ягненок, как я сейчас понимаю, из-за смущения. Я помню, что он попытался взять меня за руку, но я грубо вырвала ее, чтобы оскорбить его.

Должно быть, у меня было какое-то подозрение на счет того, что будет дальше. Я указала на кур и сарай, где хранилось сено, и через десять минут мы вернулись в дом. Мои родители ушли, и я занялась готовкой, засучив рукава и гремя горшками, так чтобы Джеймс понял, что ему пора уходить. Впрочем, он так и сделал.

Когда мой отец вернулся и увидел, что Джеймс ушел, он пришел в ярость и закричал, что я — бесполезная тряпка. Я по-прежнему ничего не понимала, пока моя мать не выгнала его из кухни и не усадила меня за стол. Ее голос был мягок; резкий, деловой тон исчез. Она выглядела обеспокоенной.

— Тебе нравится Джеймс? — вот все, что она спросила.

Тогда я поняла, что они условились, хотя я с трудом могла поверить, что мои родители способны на такое, точнее, Нолан.

Позже прояснились грязные детали. Когда Джеймс пришел с визитом, чтобы пригласить меня на прогулку, мой отец сразу же навязал ему соглашение о свадьбе. После того как семья опозорила себя неспособностью купить мне приданое для свадьбы с Майклом Таффи, старый ублюдок испугался, что я застряну у них навечно. Джеймс и его мать согласились принять меня без приданого, и ни единой душе или грешнику в приходе об этом не сказали, чтобы спасти честь моей семьи.

Тем же вечером Джеймс с моим отцом составили и подписали неофициальный контракт, распоряжаясь мной, словно скотом, хотя денег и не было выплачено. Никчемным куском мяса, вот кем я себя чувствовала.

Этот человек не любил меня, как и я его. Мои родители тоже не любили меня; иначе никогда бы не сделали такой ужасной вещи.

Когда Майкл уехал обратно в Америку, я думала, что мое сердце разорвется. Моя любовь к нему, моя тоска по нему, это ужасающее всепоглощающее желание увидеть его в тот вечер с новой силой захлестнули меня.

Я убежала из кухни и прошла пять полей и пять рвов до места, которое мы называли Пурпурной горой. Это был небольшой холм, не более чем вересковое возвышение, а под ним было «озеро». На самом деле это был пруд, который превращался то в коричневую лужу, то в глубокий водоем в зависимости от количества осадков и времени года. Вдалеке за ним простирались мили черного обманчивого болота. Эта земля никому не принадлежала, и никто не собирал здесь торф, хотя ходило множество историй о людях, которые пытались, но они исчезли. Нам рассказывали, что костлявые лапы демонов, живших в болоте, затянули этих людей в сам ад. Разумеется, нам это говорили, чтобы мы, будучи детьми, не играли на болоте, но это лишь раззадоривало нас, потому что демоны-то уж точно выбирали жертв не случайно.

Я была грешна, и мне было все равно. Майкл Таффи и я несколько раз бездумно согрешили. А то, что наша свадьба не состоялась, еще больше ужасало меня, поскольку я понимала, что не смогу вытерпеть жизнь без него. Мы с Майклом были настолько уверены в том, что нам суждено быть вместе, что позволили себе наслаждаться телами друг друга.

В тот день, когда мой отец и Джеймс подписали соглашение, я стояла на вершине этого отвратительного холма и думала о том, чтобы броситься в озеро. В течение нескольких недель шел сильный дождь, так что оно было глубоким. Я не умела плавать, и я знала, что демоны будут готовы забрать меня, после того, что я совершила.

Я раскинула руки и покачнулась… Но я не могла этого сделать.

Так что я стала размышлять о том, с чем я осталась.

Я могла сбежать, но мне было некуда идти. Я не могла оставаться дома, это, по крайней мере, было совершенно ясно. Тогда я поняла, что у меня нет выбора. Я была вынуждена выйти за Джеймса.

По мере того как недели подкрадывались к свадьбе, я старалась держать себя в руках. Мать и Мэй вовсю расхваливали мне Джеймса, а я по возможности старалась быть внимательной. Джеймс Нолан был честным, уважаемым и добрым. Он был не так уж и стар, и я на самом деле могла кончить куда хуже. Его мать была достойной женщиной, и у нас будет собственный дом.

Но это не было моим мнением, и пока я его придерживалась, единственное, о чем я могла думать, так это о том, что все это должно было происходить с кем-то другим. Каждый дюйм моего тела снова пылал по молодому человеку, уехавшему в Америку несколько лет назад и увезшему с собой мое сердце, мою душу, мой дух — инструменты, которые, как я думала, необходимы для того, чтобы любить.

В день свадьбы я надела кремовое платье, что носила моя мать. Оно было из шелка и пахло лавандой. Кузина Мэй нарумянила мне щеки и накрасила губы. Когда ее пальцы прикоснулись к моему рту, она обхватила меня за шею и придержала голову. Я расплакалась. Уткнувшись в ее шелковое плечо, я думала о том, что ничего уже не будет, как прежде.

Перестав плакать, я решила, что больше не пророню ни одной слезинки ни по одному мужчине. Считалось, что Джеймс Нолан — хороший человек, но вот он уже тащит молодую девушку к алтарю без любви. Так что, если он может быть счастливым с женой, которая его не любит, то именно это он и получит.

Весь праздничный день я улыбалась и была очаровательна. Все соглашались, что я была самой красивой невестой, которую когда-либо принимала церковь Охамора, и, поскольку Джеймс был популярным учителем, каждый сосед пришел, чтобы пожелать нам счастья. Было уже за десять, когда последний из них покинул дом, и мы остались одни в нашу первую брачную ночь.

Два совершенно чужих друг другу человека, и я была полна решимости такой и остаться.

Глава седьмая

Сегодня мы отправились в Йонкерс.

Дэн был великолепен. Он сказал, что, если мне там не понравится, нам не обязательно туда переезжать. Он просто хотел, чтобы я посмотрела на дом, как будто нам предстояло вместе принимать решение. Он старается изо всех сил, и у него терпение святого, но все равно перспектива совместного владения убивает меня.

Не то, чтобы я никогда не покидала Манхэттен, скорее, я просто предпочитала этого не делать. Большую часть жизни я прожила в верхней части Вест Сайд, за исключением университетских лет в Голуэе. Я нашла свою квартиру, когда мне было лет двадцать. В то время все снимали жилье, но я переняла от своих дедушки и бабушки чувство ирландской неуверенности в завтрашнем дне, так что я подстегнула себя в финансовом плане, чтобы купить себе квартиру.

В городе мне больше всего нравится то, что он всегда меняется. Тебе не нужно переезжать, потому что он движется вокруг тебя. Рестораны, бывшие индийскими, за ночь превращаются в итальянские, соседи сменяют друг друга каждую пару лет. Если ты делаешь ремонт, посиди спокойно немного, и новые соседи присоединятся к тебе.

Как только не менялась обстановка моей трехкомнатной квартиры в квартале, построенном в 30-е годы на семьдесят седьмой авеню! Сначала у меня был только диван-футон, пока моя работа в журнале в качестве редактора кулинарного отдела не принесла мне достаточно денег для того, чтобы в 80-х отделать квартиру хромированными покрытиями и белой кожей. Потом в самодостаточные стильные девяностые пришел парижский пурпурный и золотой шик, затем после нескольких лет попыток мне наконец удалось сломать стену и создать обширное пространство минималистической кухни, объединенной с гостиной, о которой я всегда мечтала. Моя квартира наконец стела домом. Моим домом. В этом первая и единственная проблема. Я больше не одна.

Казенная дыра управляющего в подвале никогда не рассматривалась нами как вариант, поэтому Дэн более или менее постоянно жил в моей квартире с тех пор, как мы начали встречаться. Из чистой необходимости я заставляю свои губы произносить: «Все мое — твое». Дэн ставит ботинки на мой подлинный стул от Имес и терроризирует мои любимые кухонные принадлежности своими ручищами. Он ставит мою эдвардианскую картофелечистку в посудомоечную машину, где я нахожу ее ржавеющей, разрушающейся от неосторожного обращения.

Не знаю, смогу ли я навсегда найти Дэну место в своей жизни, но я точно знаю, что не смогу больше находить ему место в своей квартире. Звучит ужасно, но я начинаю думать, что лучше контролировала бы ситуацию, если бы сдавала ее квартиранту за высокую плату, а сама жила бы где-нибудь с моим неуклюжим мужем.

Может быть, сам факт, что Дэн ставит мою картофелечистку в посудомоечную машину, является частью какого-то макиавеллиевского плана по моему переезду в Йонкерс?

Не важно.

Почти сразу же после того, как мы пересекаем Гудзон, я начинаю паниковать. Это всегда происходит, когда я уезжаю слишком далеко от города. Есть во мне этот снобизм, этот комплекс превосходства, появившийся у меня потому, что я выросла в самом урбанистическом городе в мире. Ничто так не воплощает природу города, как прохладная островная святая святых Нью-Йорк Сити, но ничто так не разнится с ним, как районы, окружающие его.

Дороги лениво растягиваются с четырех полос до восьми, и с пейзажем происходят легкие изменения. Я начинаю замечать въездные рестораны, голосующих, придорожные магазины, алюминиевые ограждения, лужайки, которые являются не городскими парками, а частной собственностью. Мне всегда казалось, что в этом месте больше пространства, но не для жизни, больше церквей, но меньше души, больше неба и света, но мало на что стоит смотреть.

Дэн всю дорогу треплется о районе и своих друзьях, которые тут живут. Он рисует в самом деле ужасающие меня картины барбекю на крытых патио, с большими упаковками мяса, щедро сдобренного химическими специями. Оно приобретается со скидкой в магазинах, куда часто захаживают люди с именами вроде «Кэнди», у которых растрепанные волосы и которые используют кетчуп как ингредиент при приготовлении пищи.

Все, о чем он думает, он произносит вслух, в том числе и мысли о том, что мы будем «счастливы до конца дней» в пригородном захолустье. Я впадаю в панику. Я знаю, что все, что мне нужно сделать, это посмотреть на дом и сказать: «Мне не нравится, я не хочу жить здесь», — и все останется, как есть. Но это то, чего хочет Дэн. Это то, кем он является — по-своему традиционным, непримечательным человеком с простым вкусом. Я хочу чего-то, кого-то другого, родственную душу, которой Дэн не является. Я могла бы переехать в Йонкерс с подходящим человеком, разделяющим мою иронию и постмодернистские взгляды. Но с Дэном это определенно невозможно.

Вчера исполнился месяц, как мы поженились. Дэн купил мне цветов. Смешанный букет, с доставкой, в целлофановой обертке. Эту мысль стоит принимать в расчет — до сих пор я подмечаю все, что различает нас, все, что еще раз доказывает: мы не подходим друг другу. Мне не нужны дорогие цветы. Я люблю простые, но стильные букеты. Купи мне маргариток у флориста, а не роз с доставкой. Это маленькая деталь, но она важна для меня. Разве родственная душа не поняла бы меня? Конечно, это неважно. Это маленькая деталь. Но, поскольку сейчас я замужем за этим человеком и это на всю жизнь, деталь, почти неразличимая в хмельном тумане начала нашего романа, становится огромной, когда к ней прибавляется вес всей будущей жизни. Я знаю, что трудно приспособиться к жизни с кем-нибудь, но кажется, что это уже чересчур: измятые рубашки, рыболовные каталоги, не те цветы. И есть еще более важные детали, которые раньше я предпочитала не замечать. Кажется, что каждый день я зацикливаюсь на новой детали. Дэн сморкается за столом. С тех пор как я это заметила, я уже ничего больше не вижу: он как будто бы все время сморкается или вытирает нос. Дэн — профессиональный сморкальщик. Вот что он такое. Как же я раньше этого не замечала? Я хочу что-то сказать, но не говорю. Наверное, потому что у меня нет такого права, хотя мы женаты.

Я не люблю Дэна. Чтобы не оскорбить человека грубой бранью за такую мелочь, как манера сморкаться, нужно любить его.

Так я и живу с этим звучащим в голове сумасшедшим монологом, постоянно блею по поводу всех раздражающих привычек Дэна. Он оставляет дверь в ванную открытой и разговаривает со мной, когда писает. Ему нужно подстригать волосы в носу. Он оставляет нож в открытой банке с джемом. Он убирает масло в холодильник, так что оно всегда твердое. Я саму себя утомляю этим бесконечным списком жалких жалоб.

Дэн и я не созданы друг для друга, и я это знаю. Он не представляет, что происходит в моей голове. Если бы он знал, то, несомненно, это положило бы конец нашему браку. Возможно, мне хватит смелости остаться человеком и сделать то, что для нас обоих будет лучше. Может быть, я просто не создана для замужества. Не способна идти на компромисс, или не иду на него. Первое плохо, но разве второе можно назвать достоинством? Это значит, что я зациклилась на чем-то одном и отложила исполнение чего-то по-настоящему важного.

Я хотела выйти замуж. Хотела и хочу детей, или хотя бы одного ребенка. Я редактор раздела по кулинарии и писательница. Я создаю в журналах ощущение семейного очага, что вдохновляет людей. Мне хотелось создать с кем-то что-то особенное. Но для этого нужно большее. Невозможно создать стиль жизни на пустом месте. Иначе это будет просто стиль без жизни. Для того чтобы с убежденностью построить дом, необходима любовь. А у меня этот главный ингредиент отсутствует.

Я вышла замуж, потому что не хотела быть одна. А сейчас, когда я уезжаю из города, оставляя позади свою старую жизнь и имея перспективу новой жизни, я чувствую себя одинокой, как никогда.

Глава восьмая

Джеймсу и мне нравилась одиннадцатичасовая воскресная служба в местной церкви в Килкелли, которая была к нам ближе, чем приходская церковь Охамора. И главное, чтобы дойти до нее, не нужно было пересекать поля. По этой причине церковные собрания становились чем-то вроде парада мод, привлекая тех, кто любит поспать, и публику менее серьезную, чем угрюмый фермерский люд деревенской церкви. Были бедняки, которые приходили в церковь босиком, а обувь надевали прямо перед ступеньками церкви, и были менее бедные, кто приходил или приезжал на велосипеде полностью обутым. По мере того как мы взрослели, казалось, разница между бедными и менее бедными не очень увеличивалась, и, выйдя замуж за Джеймса Нолана, я примкнула к рядам последних. Я уже считала себя стоящей на несколько более высокой ступеньке социальной лестницы благодаря своей связи с тетей Анной и, будучи молодой и глупой, была способна извлекать из этого определенную пользу.

В тот первый год я ненавидела Джеймса Нолана. Из-за того, как он вел себя на людях, как будто он — ровня всем остальным, я считала его надменным. Я чувствовала, что знаю свое место, и я помню, как он представил меня доктору и его жене и как меня вывело из себя то, что он считает меня подходящей компанией для таких важных людей. Леди пригласила меня на чай, и меня еще больше рассердило то, что им обоим, похоже, нравился Джеймс. Я ответила, что у меня нет времени для таких приятностей, потому что мой муж задает мне слишком много работы. Я видела, что она поражена моей дерзостью, но Джеймс засмеялся над моей попыткой смутить его, как будто я была самой умной женщиной из всех, кто находился поблизости.

Он всегда как будто хвастался мной. Что бы я ни делала или ни говорила, казалось, ничто не могло оттолкнуть его от меня. Если я надевала кричащий костюм в церковь, Джеймс говорил, что я выгляжу «превосходно». Когда я говорила грубости, он считал, что я шучу. Куда бы мы ни пошли, он притягивал к себе людей как магнит, и первое, что он делал, это представлял меня как сбою жену, и его лицо при этом сияло от гордости, будто он говорил: «Посмотрите, что у меня есть!»

Хотя мы оба знали, что я ему не принадлежу. Никоим образом.

Церковь в Килкелли была довольно просторной, с длинным проходом. У нас с Джеймсом были места во втором ряду прямо возле кафедры, где, как и ожидалось, должен сидеть учитель местной школы. Джеймс мягко клал руку мне на талию, пропуская меня перед собой в церковь каждое воскресенье. И в течение всего первого года нашего брака это было единственное его прикосновение ко мне.

С первой нашей совместной ночи я ясно дала Джеймсу Нолану понять, что, если он хочет предъявить свои супружеские права на меня, ему придется их добиваться. Я бы не оттолкнула его, мое тело было его собственностью, и было богопротивно отказывать ему. Но Джеймс знал о моих чувствах к нему. Хотя я никогда этого не высказывала, мое неприятие его присутствовало в доме повсюду. Я убедилась, что была образцовой женой во всем, что касалось публичной жизни. В шесть утра я уже была на ногах. Куры накормлены, огонь разведен, вода для умывания и бритья подогрета и дожидается, когда Джеймс встанет в восемь. Он ел горячую кашу со сливками, а в час дня каждый день на столе было мясо с двумя видами овощей. К чаю всегда был выбор пирога, кекса или хлеба с джемом. Его рубашки были накрахмалены и отутюжены, и каждый предмет одежды, начиная от носков и заканчивая его мягкой фетровой шляпой, штопался и отпаривался до тех пор, пока не начинал выглядеть лучше, чем в день покупки. Дом был настолько чистым, что гость мог почувствовать себя неловко, ставя ботинок на мой сияющий пол или вешая грязное пальто на спинку одного из моих стульев. Я была настолько скрупулезна в ведении домашнего хозяйства, что даже частички золы возле каминной решетки выстраивались в стройную пирамиду в страхе передо мной.

Я знала, что если буду много работать, то никто, даже Бог, не усомнится в том, что я чту и уважаю своего мужа. Только Джеймс и я знали, что ему не нужны ни мое почтительное отношение, ни уважение.

Ему была нужна моя любовь. Я же еле сдерживала злобу, потому что во мне не было той любви, которой он желал. Я уже отдала ее другому.

Только когда ночью закрывалась дверь нашей спальни, всплывала правда о нашем договоре, в котором не было любви. Джеймс продолжал спать рядом с кроватью на лежанке, которую я соорудила ему в нашу брачную ночь. Я помню, как дрожала от страха в чужой постели в первую ночь, боясь, что мужчина, с которым я едва знакома, внезапно в темноте накинется на меня. Часы шли, и я уже почти хотела, чтобы он это сделал, и все было бы кончено, и ужасное ожидание завершилось.

Только утром я поняла, что Джеймс тихо выскользнул из спальни через час после того, как лег, и провел ночь на кухне, читая. Я была чуть ли не более взбешена, чем если бы все было иначе, потому что я уже знала о жестокости брака. Я почувствовала себя обманутой в ожидании варварского вторжения, когда мой викинг-завоеватель вместо того, чтобы нападать на меня, пристроил на носу очки для чтения «Ежегодного Капуцина». Этого я не поняла.

В течение первого года Джеймс часто читал по ночам. Он никогда не просил, не предлагал, не льстил мне и не совершал никаких попыток домогаться меня, кроме того, что часто говорил мне, что я — красивая. Я совсем не была благодарна своему мужу за то, как он усмиряет свои страсти; я в своем невежестве считала его слабым. Сейчас я думаю, что если бы в тот первый год Джеймс взялся за меня более твердой рукой, наш брак был бы более гармоничным.

Но, когда мы внезапно становимся святыми, желая отдать свое сердце, мы узнаем, что наша жертва больше не нужна.

Вопреки всем ожиданиям, в тот год мне очень помогла мать Джеймса, Элли, которая с самого начала настояла, чтобы я звала ее христианским именем. Рано овдовевшая, она вырастила семерых детей. Элли учила старших, пока они не стали помогать ей с младшими. Она была находчивой, необычной женщиной. Отказавшись принимать милостыню от соседей, она пристроила детей к нескольким родственникам на фермы, пока сама провела несколько летних сезонов на работах в Англии бок о бок с нашими мужчинами. Тот факт, что вместо скандалов с соседями это ее решение принесло ей уважение, вполне дает представление о ней как о человеке. Элли Нолан не была фанатичной католичкой. Она была трудолюбивой, щедрой женщиной, которой было все равно, что скажут о ней люди. И, к чести нашего сообщества, о ней хорошо отзывались. Ни о чем этом я не знала и не думала, когда оказалась живущей рядом с матерью-инвалидом моего нового мужа. Все, что я знала, это то, что, к моему удивлению, она мне понравилась и что она была добра ко мне, хотя уж точно не должна была.

Скоро наш быт наладился. После того как Джеймс открывал школу в девять утра, я с завтраком Элли на подносе пересекала короткое поле. Готовить для нее мне было приятнее, чем для ее сына. Я находила похвалы Джеймса фальшивыми, думала, что он так говорит только из-за напряженной ситуации, царившей в нашем доме. Похвала Элли всегда была искренней, хотя у нее и не было причин высказывать ее. Она признавала, что плохо готовит, и приходила в восторг от моих оладий боксти, выспрашивала точный рецепт, а потом смеялась над своей идеей когда-либо приготовить их самостоятельно. Элли могла позволить себе смеяться над собой, и поэтому ее было так легко полюбить. Хозяйство в ее доме велось как придется, и, когда я начинала суетиться с уборкой, она звала меня, чтобы я села и почитала ей. Читать в одиннадцать утра, когда было полно работы, казалось мне странной идеей, но Элли настаивала, что нужно питать ум, как и тело.

Ее любимым стихотворением было «Женщина у озера» сэра Вальтера Скотта. В Элли по-прежнему было много огня, и ей нравилось описание кровавой битвы на Шотландских холмах. Она вместе со мной повторяла каждую строчку:

Пусть английские стрелы летели, как дождь,

Кресты, розы и снова розы,

Разили дико и без разбора.

Когда я доходила до женщин, оплакивающих своих погибших любимых, и мой голос начинал дрожать в каком-то великом признании в любви, я всегда чувствовала, что Элли знала: я думаю о Майкле. Она, конечно, была в курсе того, у меня был роман с янки. Но мне всегда казалось, будто Элли знала больше: что я не люблю ее сына, хотя перед полуднем я срывалась с места и бросалась домой, чтобы приготовить ему обед.

Я верила, что Элли любила Джеймса преданной страстной любовью, которую каждая мать испытывает к своим сыновьям. В любом случае мы с ней подружились. Она появилась в моей жизни недавно, но уже оказывала на меня огромное влияние. Возможно, потому что она дала мне почувствовать, что я была не такой плохой женой, какой притворялась. Возможно, ее безусловное одобрение сделало меня менее жестокой к Джеймсу, чем я могла бы быть. Хотя я по-прежнему была невнимательной с ним. Может быть, таким образом Элли просила меня быть хорошей женой ее сыну после того, как ее не станет. Просьба, высказанная в лоб, разумеется, не сработала бы. А может быть, я просто нравилась Элли, и она была рада, что мы стали родственницами. Я не знаю и никогда не узнаю.

Но вот во что я верю: у Элли Нолан было больше мудрости, чем я приобрела за все время своего замужества. Рано потеряв мужа, она поняла, как мало мы ценим настоящую любовь, когда она рядом с нами. Поэтические литературные страсти всего лишь вымысел. А правда любви, то, как она ускользает, когда ты пытаешься заполучить ее, то, как она разъедает твое нутро, когда ты понимаешь, что потерял ее, — эта правда намного глубже, чем романтические девичьи мечты. После смерти мужа Элли из последних сил боролась в одиночку, чтобы накормить, одеть и выучить своих семерых детей. Она понимала, что поэзия и страсть хороши для чтения перед камином. Но женщина, которая умела хорошо готовить и убирать в доме, была неплохим началом для ее работающего сына.

Элли знала, что любовь, сильная в начале, часто ослабевает в конце, сдается еще до конца гонки. Порой до финиша доходит тот, кто медленнее всех стартовал.

Но этому уроку ничто, кроме времени, не может научить.

Глава девятая

— Это, — говорит Дэн, когда мы подъезжаем к небольшому продуктовому магазину, — МакЛин авеню.

Он говорит это так, будто мы наконец достигли цели. Не в Йонкерсе, а в «жизни». МакЛин авеню — это место, где вы можете купить воскресный выпуск «Ирландской независимой газеты» и хрустящие хлопья «Танго», насладиться чашкой чая «Бэррис» с импортными колбасками и беконом или напиться ирландского пива в ирландском баре с людьми, которые тоже хотели бы быть ирландцами — вроде Дэна, и с некоторыми, кто претендует на то, что действительно является ирландцем, вроде меня.

На самом деле, Дэнов «пунктик» на все «ирландское» просто сводит меня с ума. Это единственное, что есть у нас действительно общего, но наше понимание того, что значит быть ирландцем, в корне разнится. Хоть я и не родилась в Ирландии, я провела там большую часть своего детства и студенческие годы. Для меня Ирландия — это мрачные коричневые болота, окрашиваемые переменчивым солнцем в тысячи оттенков пурпурного и золотого. Это горький запах горящего в сырой день торфа и пирог с ревенем моей бабушки. Это Джойс, Йитс, Бехан, Патрик Кавана — сложное творческое наследие, слишком обширное, чтобы пытаться его объяснить.

Для Дэна? Это зеленое пиво и резиновый пирог из магазина.

Я это знаю, потому что Дэн возвращается из магазина с пакетом молока и целлофановой упаковкой, содержимое которой считается «Настоящим традиционным ирландским пирогом на дрожжевой закваске», испеченным женщиной по имени Китти. Дата употребления — следующая осень, а состав — список химикатов.

— Это гадость, — говорю я, а Дэн выглядит обиженным. Как будто я говорила не только о пироге. Атмосфера между нами накаляется. Он знает, что делает что-то не так, но боится спросить меня, что именно. Затем в игру вступает вина, арбитр моей честности. Как только доходит до правды, вина всегда вступает в игру, чтобы создать дымовую завесу.

— Детка, — говорю я Дэну, — я испеку тебе пирог вкуснее, чем этот. Настоящий ирландский пирог на пивной закваске.

Он наклоняется и целует меня несмотря на то, что он за рулем. А я удивляюсь тому, как легко я могу превращаться в Дорис Дэй. Но больше всего меня поражает то, что я вышла замуж за человека, который мне при этом верит.

По мере следования по нашему запутанному пути дома становятся все более фешенебельными. Кажется, будто индивидуальность можно купить за деньги, и чем выше мы продвигаемся по склону, тем более интересными становятся дома. Мой цинизм по отношению к Йонкерсу временно умолкает при виде трехэтажного здания из красного кирпича с красивыми коваными решетками на балконах Дэн останавливает машину и говорит:

— Приехали.

Я ошеломлена.

— Здесь?

— Это он, детка.

— Этот? Из красного кирпича?

— Тебе нравится?

И Дэн делает то, что я не могу выносить. Он переполнен мальчишечьим энтузиазмом. Он смотрит на меня в ожидании одобрения, похвалы В ожидании фразы «я тебя люблю».

— С виду красивый.

На самом деле я уже люблю этот дом. Но я не могу этого сказать. Дэн купил этот дом десять лет назад для вложения денег. Однако не только для этого — он надеялся, что однажды встретит подходящую женщину, и у него будет подходящий дом, куда ее можно будет привести. Если я скажу этому дому «да», я скажу «да» гораздо большему. Глупо говорить, что я не готова переезжать в дом Дэна, когда я уже согласилась быть с ним до конца жизни. Но до тех пор, пока у каждого из нас есть отдельное жилье и соглашение о временном совместном проживании, у меня есть запасной выход.

В доме на Лонгвилль авеню такой двери нет. Там внутри солнечные лучи, старые дубовые полы, подвал, полный старой мебели, требующей полировки, новой обивки, возвращения к жизни. А в коридоре томятся настоящая ванна из литого железа и кухонный шкаф с эмалевой столешницей и разбитыми петлями. В доме дюжина комнат, ждущих, когда их распределят по ролям: детской, кухни, гостиной, спальни.

Прямо позади меня топчется Дэн, шаркая и надеясь.

Вот он начинает:

— Здесь, правда, беспорядок, но…

Он хочет, чтобы я закончила его предложение. Чтобы я сказала ему, что вижу то же, что и он: да, с его руками и моими глазами этот дом можно превратить в прекрасный семейный очаг. Я понимаю его мечту, и я хочу разделить ее. Только не с ним. Поблекшая цветная занавеска за задней дверью колышется от ветра, и тоска моей тайны переливается через край моей души. Вместо ответа я иду к задней двери, открываю ее со скрипом и вхожу в сад. Он в запустении.

Я иду по каменной, кажущейся бесконечной, дорожке, но, дойдя до зарослей плюща и распускающихся клематисов, я понимаю, что пришла к стене. Слева растет свежая, зеленая яснотка, из которой — я делаю мысленную запись — получится прекрасный суп. Справа от себя я вижу каменного херувима, смотрящего на меня из зарослей сорняков. Когда я отодвигаю их в стороны, заросшая мхом статуэтка падает. Я наклоняюсь, чтобы поднять ее, и вижу, что она упала на ковер из широких оборчатых листьев, закрывающих узкие красные стебли.

Это был дикорастущий ревень…

Глава десятая

Элли умерла через год после нашей свадьбы.

Джеймс устроил небольшой праздник по поводу нашей годовщины и подарил мне брошь в виде ласточки. Я вежливо его поблагодарила, но брошь не надела, а положила на трюмо. Готовя завтрак для Элли, я все размышляла о новой блестящей безделушке. Если я надену брошь, Джеймс подумает, что я сделала это в знак любви. Если я никогда больше ее не достану, Джеймс, возможно, впредь не станет делать мне подарки. Я нашла компромисс. Я надену брошь для Элли и похвастаюсь тем, что ее сын мне подарил. Элли порадует, что Джеймс сделал меня счастливой.

Мне потребовался год для того, чтобы принести в жертву чьему-то счастью маленькую частичку гордости, но было уже слишком поздно.

Когда я ее нашла, Элли лежала на спине. На коленях у нее были четки. Она мирно умерла во сне. Должно быть, она знала, что умрет. В этом не было ничего удивительного, поскольку мне казалось, что Элли знает все.

Я час проплакала над ее холодным телом перед тем, как позвала мужа. Слезы лживы. Когда мы громко кого-то оплакиваем, мы делаем это для самих себя, слишком уж легко мы осознаем горечь утраты. Я любила эту старую женщину, но я позволила ее телу остыть, пока была занята созерцанием собственных несчастий. Элли отвлекала меня, а теперь мы с Джеймсом остались одни. Что мне было теперь делать?

Судя по моему опыту, честность редко бывает актом доброты, чаще она является жестокой, эгоистичной потребностью очиститься, прикрываемой моралью.

Я зарылась лицом в Эллино серое шерстяное одеяло, вцепилась в ее твердые, сжатые пальцы и заплакала над всеми своими горестями. Я сказала ей, что не люблю ее сына, но обещаю, что никогда его не оставлю. И хотя я это сказала, я знала, что до настоящего момента я никогда не пыталась полюбить его, я только старалась содержать его и дом в чистоте и порядке.

Наплакавшись, я пошла в школу и сказала Джеймсу, что его мать умерла. Он воспринял это стоически и не закрывал школу до обеда Элли была стара, и поскольку Джеймс покидал школу с каменным лицом, соседи догадались, что произошло. Похороны начались практически без нашего участия.

Бдение продолжалась три дня и две ночи. Элли положили в кухне, как было заведено. Это были первые похороны, в которых мне довелось принимать непосредственное участие. Соседи купили лучшую посуду и принесли сдобные лепешки, бутерброды, пироги, бекон и кур. Было ясно, что они хотели сказать: они знали и любили Элли всю ее жизнь, а я вмешалась в чужие дела. В течение этих нескольких дней дом принадлежал им, и они приходили и уходили, когда им вздумается. Толпа друзей и незнакомцев, пришедших принести свои соболезнования, приговорила невообразимое количество еды и десять полных бутылок виски. Джеймс всех их приветствовал, как будто они были так же близки Элли, как и он сам. Он предлагал им еду и напитки, как будто они заслуживали утешения так же, как и он.

Я оставалась с ним, и мы вместе принимали слова соболезнований до тех пор, пока могли держаться на ногах. Впервые за все время нашего брака я могла сказать, что мы делали что-то вместе. Я уважала Элли, и в эти несколько дней я восхищалась тем, как Джеймс держался и щедро принимал гостей.

На похороны я надела подходящее черное пальто и маленькую шерстяную шляпку, которую мне когда-то подарила Элли. Я приколола на лацкан брошь, что подарил мне Джеймс. Она была неуместно нарядной, но мне было все равно. Джеймсу тоже было все равно, а я знала, что Элли понравился бы этот маленький бунт. Когда священник дошел до последних молитв отпевания, закапал дождь. Во время службы я взяла Джеймса под руку, чтобы люди видели, что я его поддерживаю. Когда на крышку гроба посыпалась глина, я почувствовала, как Джеймс потянулся ко мне, и я не отодвинулась, а позволила ему держаться за меня. Его пальцы были такими же холодными и сухими, как у его матери за два дня до этого.

Мы приехали домой, мы снова были одни, как в первую брачную ночь, только наша усталость из-за недосыпа еще больше подчеркивала наше одиночество. Джеймс находился в растерянности, осиротевший взрослый, не верящий своему горю. Мать рисует для своего ребенка карту, в центре которой находится она сама. Ее смерть стирает эту карту. Мама оставляет тебя, и ты понимаешь, что должен заново нарисовать карту для себя, чтобы выжить, но не знаешь, с чего начать.

Джеймсу остались только чистый лист бумаги да молодая лживая жена, которая не любила его так, как он хотел. Я это знала, но моя жалость и чувство долга по отношению к нему, тем не менее, только усилили мою озабоченность собственными проблемами.

Когда мы вернулись домой, наш дом показался нам чужим, как будто мы отсутствовали не три дня, а несколько месяцев. Это самая грязная шутка смерти: то, как она играет со временем, когда кажется, будто похороны длятся вечность, а когда они заканчиваются, ты снова оказываешься наедине с первым потрясением, как будто похорон вовсе не было.

Я спросила Джеймса, не хочет ли он поесть, и он отказался. Хотя было еще только четыре часа вечера, я пошла в спальню, задернула занавески и легла в постель. Мои веки были налиты свинцом, но, когда я уже начала погружаться в фиолетовую темноту сна, я внезапно почувствовала что-то за своей спиной. Я машинально вскочила и закричала от страха. Мой голос прозвучал настолько громко, что я едва его узнала, и это напугало меня еще больше.

Джеймс забрался в кровать рядом со мной. Я увидела, что его руки и плечи обнажены, а это, как я поняла, означало то, что он — голый. Я не знала, смеяться мне или плакать, но я не боялась. В комнате было светло, и он смотрел на меня.

Я попыталась извиниться и объяснить, почему я закричала.

Его глаза были прикованы к моему лицу. Не надеясь найти во мне любовь, зная, что это слишком много, он искал во мне хоть какой-то намек на чувство. Доказательство того, что в браке со мной могло быть какое-то утешение. После года нашей совместной жизни не приходилось ждать многого. Хотя бы чуточку тепла, чтобы спрятаться в нем, немного силы духа, которая поддержала бы его, немного уверенности, что подпитала бы его. Джеймс ничего не нашел, и тогда я поняла, что он действительно видит мое отвращение к нему.

В этот момент я осознала глубину его горя. Его лицо сжалось, и он от меня отвернулся. Наша постель стала лодкой, качаемой волнами его горя, которая вздрагивала в такт его всхлипываниям. Должно быть, при виде этих нетерпеливых, полных жалости к себе слез, которые мне самой были так знакомы, я дрогнула. Горе Джеймса было оправданным. Он был обнаженным, отвергнутым мужчиной, настолько раздавленным своим горем, что физически был не способен подняться и уйти от меня.

Я боялась не того, что может сделать Джеймс, этого, чего не могла сделать я сама. Боялась собственной холодности и бессердечности. Я так боялась этого, что я попыталась.

Я протянула руку и прикоснулась к его макушке. Его волосы были жесткими, и меня это удивило. Я часто на них смотрела и гадала, какие они на ощупь, но никогда не прикасалась к ним. Я ожидала, что его тело застынет, как будто малейшего невинного прикосновения с моей стороны будет довольно, чтобы подавить бурю страсти. Я была разочарована, когда Джеймс не перестал плакать. Больше того, я хотела, чтобы он перестал. Я не чувствовала в себе сил быть свидетельницей такой боли. Поэтому я перегнулась через него и неуклюже поцеловала его в мокрую щеку.

Он вдруг повернулся и жадно поцеловал меня в губы. Я почувствовала себя преданной, как будто он слезами о своей мертвой матери выманил у меня любовь. Я знала, что это было не так, но чувство было именно такое.

Когда ты молод, чувства — твоя правда, любовь — это то, что ты чувствуешь. Годы научили меня, что любовь — это не эмоции, которые ты испытываешь к кому-то, а то, что ты для него делаешь, то, как ты растешь вместе с ним.

В ту ночь я отдала Джеймсу свое тело. Я не отдала чувство или страсть, которую испытывала к Майклу Таффи. Хотя сейчас я предпочитаю этого не помнить, возможно, я отдалась Джеймсу не совсем по доброй воле. Но отдалась.

В течение последующих лет я никогда не говорила мужу, что тогда чувствовала к нему только жалость. Это была суровая правда, и я знала, что это сильно ранило бы его, поэтому я оставила это при себе. Я пошла на компромисс со своей правдой.

Хотя правда не всегда такова, какой кажется. Много лет спустя Джеймс рассказал мне, что имя, которое я произнесла в ту ночь, испугавшись во сне, было его именем.

3. Жертва

Жертвуя чем-то, мы надеемся быть вознагражденными тем, что любим

Медовый пирог

Хотя я всегда была сладкоежкой, мне никогда не нравился мед, пока я не попробовала его однажды, когда у меня кончился сахар.

Смешайте столовую ложку кукурузной муки с 2 чайными ложками порошка для выпечки и 1 фунтом муки и отставьте в сторонку. Смешайте около 5 унций масла с почти полной банкой мёда. Постепенно добавьте сухие ингредиенты и три яйца, взбитых с 1/4 пинты молока. Помешивайте до тех пор, пока смесь не станет однородной и кремообразной. Можно добавить чайную ложку ванили или корицы по вкусу, но я всегда предпочитаю обходиться без них. Поместите тесто на смазанную жиром форму и выпекайте на среднем огне в течении полутора часов.

Глава одиннадцатая

Мед может показаться полноценным заменителем сахара, но не все так просто. Мед дает наилучший вкус, когда его смешивают с сахаром, а не используют вместо него. Сахар дает основную сладость, мед выступает в качестве верхней ноты. Конечно, многое зависит от качества меда, но так же, как это бывает с другими продуктами — какой-то мед лучше, а какой-то хуже. У дедушки была пасека, поэтому мед, который использовала бабушка Бернардина, был уникальным, он был свежее, чем любой другой, что вы можете купить в магазине. Я-то знаю.

На Вестсайдском рынке можно купить сорок шесть видов меда, и я их все перепробовала. Можно вылить хоть целую банку дорогого продукта, и все равно есть будет невозможно. Вообще говоря, уменьшать количество сахара в рецепте пирога ради того, чтобы положить туда немного меда, бессмысленно.

Родители Дэна — ирландские католики, а он — средний из восьмерых детей. Он — единственный, кто женился после тридцати пяти лет, и единственный, кто не посещает воскресные службы. В глазах его семьи он непутевый и нетипичный. Настоящая темная лошадка.

Его мать, Эйлин, — обстоятельная женщина, у которой каждый вопрос звучит как указание: «Выпьешь чаю».

Она говорит с каванским[2] акцентом, разбавленным выговором янки. Дэн немного боится своей матери, что меня расстраивает. Ее дом — это святилище брака и материнства. Он завален призами, фарфоровыми куклами, фотографиями детей в рамках в виде сердечек или плюшевых мишек. Пухлые личики глядят на тебя с кружек, корабликов и календарей. Каждая поверхность стонет под тяжестью свадебных фотографий, окруженных уотерфордским хрусталем или витиеватой позолотой: толкающиеся мальчики в тельняшках, их волосы, подстриженные по моде семидесятых, ниспадают на плечи, девочки в платьицах с рукавами-фонариками с сияющими глазами и белозубыми улыбками. Все члены семьи Дэна общаются между собой; они становятся крестными детей друг друга, покупают друг у друга машины, приобретают газонокосилки «на всех». Они вместе ходят за покупками на распродажи, информируют друг друга о специальных предложениях в «А&Р», ходят расфуфыренной наглой толпой в универмаг. Они помогают друг другу с ремонтом и вместе кормят детей. Всей этой индустрией обслуживания машин, присмотра за детьми, приготовления еды, посещения магазинов заправляет Эйлин Маллинс. Она готовит и отдает распоряжения, но в основном она просто главенствует. Непроницаемая, непобедимая, отвечающая за все.

Отец Дэна, напротив, — сухонький, замкнутый мужчина, который старается не попадаться никому на глаза.

Я на стороне отца, но все еще надеюсь остаться на периферии, однако, похоже, мне это не удастся.

Дэн по-прежнему работает управляющим в доме на Манхэттене, поэтому он много разъезжает по городу и часто ездит в командировки. Наконец ему удалось найти себе замену на выходные, и это наше первое воскресенье, которое мы целиком проводим на Лонгвиль авеню.

Дэн просит:

— Тебе лучше одеться, детка, мы приглашены на обед в час.

Я смущаюсь. Я сама приготовила обед, и это для меня сюрприз. Я не люблю сюрпризы, особенно когда они связаны с едой и особенно когда я выдохлась, распаковывая коробки с хламом, пытаясь создать в доме атмосферу уюта.

— Ты что, заказал где-то столик?

Дэн вопросительно поднимает брови, как будто ответ настолько очевиден, что его и произносить-то необязательно.

— У мамы, конечно.

Конечно.

Большая часть огромного количества родственников Дэна живет в Йонкерсе или вокруг него. Я была единственным ребенком и выросла в мансарде вместе с матерью, которая старалась быть богемной, и чередой ее бойфрендов-бездельников. Откуда мне было знать, что замужество затянет меня в такой водоворот отношений? Откуда я могла знать, что то «да» сделает меня частью племени женщин, которые роются друг у друга в сумочках в поисках носовых платков?

— Извини, Дэн, но тебе надо было сказать мне раньше. У меня дела.

Пространность этого объяснения от него не укрылась. Мы впервые были в этом доме пять недель назад, и мы уже упаковали вещи в моей квартире и подготовили ее к сдаче. Дэн сломал стену на первом этаже и приготовился к тому, чтобы установить мойку и провести проводку на моей новой кухне. Она будет в стиле Шэйкера с открытыми полками, и в ней будет настоящий уотерфордский очаг, работающий на твердом топливе. Ого будет совершенная противоположность кухне в моей квартире, где высокие технологам были возведены в ранг произведения искусства, моя новая кухня будет «взрослым» рабочим местом для приготовления пищи вручную. Я смогу использовать электроприборы тогда, когда они мне понадобятся. Но в основном я хочу, чтобы приготовление еды было настолько простым, насколько это возможно. Возможно, из-за того, что моя голова идет кругом от сложных проблем, мое тело нуждается в простоте физических действий, абсолютном порядке в смешивании, измельчении и заливании. Меня раздражает только ожидание результата, поэтому я обратила свой взор на сад и расчистила грядку для посадок.

Вчера ко мне присоединился Дэн и, не спрашивая, нужна ли мне его помощь, принялся рыхлить землю, пока я, стоя на коленях, пропалывала грядку. Я всыпала компост в участок серого суглинка размером в квадратный метр. Этот участок я тщательно прополола вчера. Несколько минут Дэн понаблюдал, поспрашивал, что я собираюсь посадить, а потом мы оба сделались сосредоточенно молчаливыми. Последние несколько недель мы слаженно работали вместе. Дэн сильный физически, и, как я поняла, я тоже. Из нас получилась хорошая команда, и я замечаю, что мне нравится то, как мы можем передавать друг другу инструменты или варить кофе без необходимости предлагать это. Это своего рода близость, воплощение нашего брака. Я стараюсь себя занимать, поскольку, когда я работаю, я меньше чувствую себя виноватой, меньше боюсь того, что все мои усилия превратить это здание в наш дом только создают препятствия на пути к моему конечному избавлению.

В следующие выходные состоится конференция писателей в области кулинарии в Чикаго. Это будет отпуск. Плохо желать отдыха от брака, когда вы поженились всего два месяца назад, но это могло дать мне время побыть наедине с собой и разобраться в себе.

Дэн мог упомянуть об обеде у своей матери вчера в саду, но не упомянул.

Мне нужно прочертить границу. Если я сегодня пойду с ним, то нас будут приглашать каждое воскресенье, как это было в его жизни раньше до того, как он встретил меня.

— Нам нужно заехать только на часок, — говорит он.

Своего рода эмоциональный шантаж, который Эйлин применяет по отношению к Дэну, на меня не действует. Моя мать всегда была независимой женщиной. Она занималась своим делом, а я — своим. Мои дедушка и бабушка тосковали по моим визитам в Ирландию. Я это знала, но они никогда не заставляли меня чувствовать себя обязанной и всегда радовались моим карьерным успехам, даже если это означало, что я буду реже приезжать в отпуск, чтобы навестить их. Я не привыкла, чтобы меня умоляли.

— Пожалуйста, Тресса.

Я, тем не менее, кое-что знаю о чувстве вины. И я действительно быстро учусь.

Дэн — хороший человек. Сейчас я понимаю, почему вышла за него. Он все делает правильно. Он может починить сантехнику, залатать крышу, починить проводку или плиту — он никогда не отказывается помочь. Он может всю ночь провести, размещая кухонные принадлежности так, как мне хочется. Он поверил в мою ложь о том, что я вымотана переездом, и не побеспокоил меня о постели. Я вижу, как все, что у него было, он вкладывает в этот брак, и все равно этого недостаточно. Никогда не будет достаточно, поскольку то, что мне нужно, чтобы чувствовать себя наполненной, цельной, уверенной, — этого таинственного ингредиента, который делает все нужным и правильным, — его у Дэна просто нет. Нет для меня. Как бы он ни старался.

Но из-за того, что он-то старается, я чувствую себя виноватой. Поэтому я сдаюсь.

— Хорошо, я пойду переоденусь. Но только на час, а потом домой, ладно?

Дэн сияет, как школьник, выигравший приз, и меня это нервирует.

* * *

Я провела в доме Эйлин не более пяти минут, когда осознала: то, что мне удавалось так долго избегать этого воскресного обеда, — уже вселенское потрясение. Здесь множество людей, может, человек двадцать, включая детей. Меня всегда настораживает, когда я вижу, как много у Дэна родственников; они сами, их имена и годы рождения расплываются и перемешиваются в моем сознании. Они все приветствуют меня с такой теплотой, будто я была при смерти и вот вернулась к жизни. Испытываемое ими облегчение почти осязаемо, будто они говорят: «Наконец-то жена Дэна снизошла до нас». Я понимаю, что Дэново предложение «заскочить на часок» родилось после нескольких недель тяжелого давления со стороны его семьи. Поэтому сейчас я уверена: Дэн знает, что мне не нравятся его родственники, хоть я никогда и не говорила об этом. И теперь они знают, что не нравятся мне, поскольку мы откликнулись на постоянно повторявшееся воскресное приглашение слишком поздно.

В общем, это один из настолько неловких моментов, что прямо зубы сводит.

Эйлин коротко мне что-то хрюкает, но это ни о чем не говорит. Она из поколения людей, родившихся до того, как были изобретены объятья. Из поколения строгих приверженцев матриархата, работающих для того, чтобы обеспечить детям кров и пищу, но не способных проявлять нежность после того, как ребенку исполняется пять лет. Так что неудивительно, что все ее дети ухмыляются мне, как перепуганные кролики.

Я спрашиваю:

— Я могу помочь, Эйлин?

Моя невестка, Ширли, пристально на меня смотрит и приподнимает брови, хотя я и знаю, что поддержать меня она не собирается. Ширли — дешевка, честолюбивая корова. На нашу свадьбу она надела белое газовое платье — а про нижнее белье забыла. Открытые соски в церкви. Класс.

Близнецы вскакивают, чтобы помочь своей матери. Кей и Энни во всем одинаковые, от заполошной натуры до последнего квадратного прямого зуба. Они немилосердно подвижны и дружелюбны. Вам придется их полюбить, хотя их внешний вид оставляет желать лучшего. Кей расчесывает волосы на пробор и убирает за уши, а Энни собирает их в хвост. Печально думать, что их представление об индивидуальности прочно связано с флаконом лака для волос. Обе близняшки кажутся намного моложе своих тридцати лет и по-прежнему живут с матерью.

Никакой сервировки нет и в помине. Приборы кидают в центр стола вместе с открытой пачкой салфеток. Кей передает тарелки (не подогретые), вперемежку с одноразовыми; мужчины совершают вылазки к холодильнику за пивом, женщины, пользуясь случаем, просят принести им колы. Энни и Эйлин приносят еду, и гости судорожно собирают газеты, счета, детские кружки, плееры, всякую ерунду, которая накапливается на каждой кухне, чтобы расчистить место. Еда — это в основном жареное мясо — ребрышки, буженина, бургеры-полуфабрикаты — и картофель разных видов: жареный, в форме вафель или клинышек. Все на это жадно набрасываются и макают мясо в плошки с различными дешевыми жидкими соусами.

Эйлин ставит мне под нос тарелку с ребрышками и бужениной. Я улыбаюсь, беру одно, а она кивает в сторону плошки с соусом. Она собирается следить за тем, как я см, хочет узнать, как модная кулинарная писательница оценит ее блюда. Профессиональный кулинар, я, тем не менее, не привередлива в еде. Но от этого психологического давления мне физически делается не по себе, а уксусный запах от сочного мяса не способствует пищеварению. Боже милосердный, меня сейчас вырвет. Я чувствую, как удивленные лица следят за мной, когда я выхожу в патио.

Дэн выходит сразу за мной, и, когда он кладет руку мне на плечо, мне становится легче дышать. По какой-то необъяснимой причине я начинаю плакать. Он отводит меня в угол патио, где никто нас не может видеть, и обнимает меня за плечи, и держит мою голову. Ему наплевать, что я всхлипываю посреди счастливого семенного собрания, ведь так это должно называться, и он не спрашивает, в чем дело. И это хорошо, потому что я сама не знаю, в чем проблема. Это такое облегчение — просто плакать и на короткое время не думать больше ни о чем.

Дэн обнимает меня, пока я не успокаиваюсь, потом берет меня за подбородок и вытирает мне слезы ладонью. Я чувствую себя так, будто мне десять лет.

— Похоже, мамины ребрышки тебе не очень?

Я умудряюсь улыбнуться и говорю:

— Спасибо.

— Спасибо оставь Джеку, детка, а это — моя работа, — говорит Дэн, а затем берет меня за руку и ведет обратно на кухню. Как это ни смешно, но мне кажется: он рад тому, что я вышла из себя; это доказывает, что я — тоже человек.

— У Трессы инфекция, ребята. Я забираю ее домой.

Они все понимающе кивают, хотя я вижу, как Ширли в углу ухмыляется, как будто говорит: «Добро пожаловать в воскресный дурдом мамаши Маллинс, сучка».

Когда мы уже выходим, она кричит нам вслед:

— Увидимся на первом причастии в следующие выходные?

И я чувствую, как рука Дэна в моей слабеет.

Глава двенадцатая

Прошло восемь лет, и в нашу жизнь вошла неизбежная близость, свойственная быту. Я узнавала шаги Джеймса, когда он шел по гравию дорожки, я могла видеть след его тела, оставленный им в нашей постели, я привыкла к запаху его кожи, он даже меня успокаивал. Но я по-прежнему не отказалась от идеала, и не прошло ни дня, чтобы я не думала о Майкле. Я помню, как особенно в эти первые годы брака я выходила ночью в поле позади нашего дома и смотрела на звезды.

Майкл.

Я звала его по имени и представляла, что он может слышать меня.

Я до сих пор тебя люблю, Майкл. Я по-прежнему тебя люблю.

Когда я произносила это вслух, я могла снова пережить прошлое. Я снова становилась страстной девушкой, жертвой великой любви, а не обычной женой школьного учителя. Я взахлеб шептала: «Я по-прежнему люблю тебя, я до сих пор тебя люблю», — снова и снова, чтобы слова выстроились в цепочку, поднимаясь все выше и выше, пока не достигли бы его, где бы он ни находился. Сколько нужно слов, чтобы они дотянулись до Америки? Сколько нужно слов, чтобы вернуть его мне? Он никогда меня не забудет. Только не Майкл. Такая любовь не умирает. Она никогда не стареет, не блекнет, не тускнеет, не делается обыденной. Такая трепетная любовь, как наша, живет вечно.

В течение первых лет брака я стала нежнее к Джеймсу. Не могу сказать, что я полюбила его, но я пришла к пониманию того, что быть его женой — это не так уж плохо, как мне представлялось. У нас была хорошая жизнь, несмотря на то что тогда я это не до конца признавала. Джеймс, подстегиваемый моим примером, начал вставать раньше и завел небольшое хозяйство, вдобавок к жалованию учителя у нас теперь был доход от домашнего скота. Я держала кур и свиней для бойни, как и моя мать, а Джеймс занялся пчеловодством, когда нависла угроза войны и дефицита сахара. Формально, каждый из нас был способен сам себя прокормить, а любые лишние продукты, мед или яйца, мы продавали в магазин в Балихаунис. Благодаря этому дополнительному доходу мы смогли сделать ремонт в доме. Мы провели водопровод на кухню и вместо печки установили плиту. Портной Тарпи шил мне по три костюма в год, и я покупала у него материю, чтобы самой шить себе платья. Однажды мы провели четырехдневный отпуск в Дублине. Мы остановились в отеле «Гришем», пили чай в кофейне «Бьюлиз»; во «Финдлэйтерз», что на Харкурт-стрит, я купила корицы и кориандра, и всяких других специй. Мы ходили в кино и смотрели «Случайный улов», а потом гуляли по О'Коннел-стрит до позднего вечера. На мне был лиловый костюм, а на Джеймсе длинный тренчкот и лихо заломленная на один глаз шляпа Трилби[3]. Я купила ему в подарок трость с набалдашником из слоновой кости, и он с важным видом помахивал ею, как английский джентльмен. Помню, что о тот день я была счастлива, думала, что жизнь близка к совершенству, и дивилась своей удаче, что вышла замуж за такого элегантного человека. Хотя я всегда себя осаживала, всегда останавливала. Я боялась отпустить себя и влюбиться в Джеймса. Боялась потерять ту частичку власти, которой я обладала, пока держала мужа на расстоянии вытянутой руки. Тем не менее, в те дни в Дублине мне казалось, что у нас есть все, чего мы только можем пожелать в жизни. А так оно и было. Кроме одного, чего каждый из нас желал больше самой жизни.

Для меня это был Майкл.

Для Джеймса — ребенок.

Джеймс знал, что я не хочу сразу заводить детей, и, будучи образованным, деликатным человеком, пошел навстречу моему желанию и предпринимал шаги, чтобы избежать этого. Существуют способы, которые не противоречат природе или Божьим заповедям, но успеха можно добиться, только если повезет. А мы были удачливы.

Я присутствовала при рождении первого сына моей кузины Мэй, и саму идею о том, что у меня может появиться ребенок, вылила вместе с ведром ее крови. Видя, в каком шоке я нахожусь, повивальная бабка сказала: «Это самая естественная вещь на свете». — «Как и смерть», — подумала я, и мы с Джеймсом приложили массу усилий к тому, чтобы этого избежать.

Я не чувствовала материнского инстинкта. Младенцы и дети меня не трогали. Некоторые женщины, которые не любят своих мужей, заводят детей, чтобы было кого любить. Мне было необходимо любить мужчину, от которого я собиралась родить ребенка, если я должна была пожертвовать ради этого своим телом и достоинством. Я была заранее готова не замечать насмешливых комментариев, которые появлялись по мере того, как шли годы, а ребенка у нас все еще не было. Не замечать косых взглядов во время службы, когда крестили новорожденного, их возгласов, отражающихся от стен часовни, в которых тонуло бормотание священника. Соседи и сестры Джеймса смотрели на меня с разочарованием, неверием и появляющейся жалостью. Мне было все равно. Я всех их считала дураками. Насколько я могла видеть, дети были эгоистичными, крикливыми, отвратительными паразитарными созданиями.

Нет. Во мне не было материнского инстинкта.

После восьми лет, ничего не говоря, Джеймс перестал остерегаться, когда мы занимались любовью. Он приближался к сорока, а я к тридцати.

Если ты оставался бездетным, люди начинали строить предположения. Одним из таких предположений было то, что молодой муж — не «настоящий» мужчина. Джеймс был образованным, следил за собой и поздно женился. Он был легкой мишенью, и я это чувствовала, зная, что люди будут перешептываться. Каждый год возникало дополнительное давление со стороны жен его братьев и замужней сестры, у которых дети появлялись каждый год. Я видела, как Джеймса ранит, что мы не «плодимся», и я поняла, что это уязвляет его гордость.

Я ничего не сказала, когда он изменил наш обычный распорядок. Я просто вставала с постели сразу же после того, как мы занимались любовью, тщательно мылась и молилась.

Напряжение, которым был полон первый год нашей совместной жизни, снова вернулось, будто никогда и не уходило. Джеймс был более уверен во мне, но я по-прежнему была непреклонна, и мы вступили во вторую из наших длительных молчаливых войн. Я старалась избегать физической близости, что было моим единственным оружием. В ответ Джеймс стал сам не свой, что меня беспокоило. Когда я ругала его (а это я делала почти каждый день) по поводу какой-либо бытовой ерунды, я видела, как у него от злости дрожит подбородок, и один или два раза я даже испугалась, что он может меня ударить. Джеймс стал раздражительным, критиковал священника и жаловался на свою работу почти каждый день. Однажды я увидела, как он оторвался от своей книги, чтобы взглянуть, какая погода за окном. Его лицо было грустным, и казалось, что он понес невосполнимую потерю. Такое же выражение лица у него было, когда умерла Элли. У Джеймса был длинный нос и тонкие черты лица, которые придавали ему умное, утонченное выражение. Когда это уверенное, искушенное лицо омрачалось страданием, меня это страшно мучило.

Мне хотелось достучаться до него, как в ту ночь, когда мы похоронили Элли. Но теперь я знала точные слова, которые могли помочь его горю. Однако я не могла их выговорить, поскольку знала, что не готова им следовать. Если бы я была другой, более слабой женщиной, я могла бы солгать, чтобы смягчить его боль.

Я не любила Джеймса, но я не была жестокосердной и видела, что он страдает. Моей ошибкой было думать, будто я знаю его после почти десяти лет брака. Мне казалось, что все дело было в его гордости. Что его желание иметь ребенка — это дань традиции, что он хочет признания своих достоинств. Можно прожить всю жизнь рядом с человеком, но так и не узнать его, если не отбросить в сторону собственные нужды и не позволить этому человеку стать тем, кем он является на самом деле.

Только когда родилась наша дочь, я наконец поняла, что Джеймс просто хотел стать отцом.

Глава тринадцатая

Сегодня утром позвонила Розанна, мой агент, чтобы уточнить, нужно ли ей посылать билеты в Чикаго. Розанна услышала от воодушевленных издателей, что объявился спонсор, который заинтересован в производстве телепрограммы, связанной с рецептами моей бабушки. Когда я говорила с ней, стоя посреди наполовину покрашенной гостиной в этом бедламе, чувство было очень необычное. Возможно, из-за моего голоса. Я говорила то же, что и всегда, и прошло всего несколько недель с тех пор, как Розанна последний раз звонила, но казалось, будто меня не было целую вечность. Довольно часто я избегаю встреч со знакомыми и прячусь от них, особенно когда разрабатываю рецепты. Но после свадьбы и переезда в Йонкерс, в дом, где нет даже нормальной кухни, чтобы готовить, казалось, что я прячусь уже от самой себя.

Я потерялась. Кем я была до встречи с Дэном: Тресса Нолан, тридцать семь лет, ирландка, успешная кулинарная писательница, живет в уютной квартире в верхней части Вест Сайд. Утром я минут десять гуляла в парке, потом пила кофе «Моккачино» из «Старбакс»[4]. Потом был перерыв, когда курьеры доставляли мне рыбу, мясо и натуральные молочные продукты. За обедом я встречалась с подругой или находила предлог, чтобы послоняться по Цитарелле, поглощая шоколад или вкуснейшие оливки, а потом пройтись вдоль овощных рядов на Вестсайдском рынке в поисках свежих идей. Все лучшие ингредиенты находились в нескольких кварталах от меня, или их можно было заказать на дом.

Мне нравилась моя жизнь, а теперь она была для меня потеряна. В буквальном смысле.

Дом, Дэн, его семья, покупки в торговых центрах: мы толкаем по супермаркету каждый по тележке с продуктами рядом с тысячами других пар, «затаривающихся» по субботам, — вот во что превратилась моя жизнь. Она как будто мне больше не принадлежит, и я не знаю, будет ли принадлежать когда-нибудь снова. Годами я устраивала свой быт так, чтобы все шло гладко, а теперь у меня ничего не получается. Мне нужно найти новые магазины, новых поставщиков, а я слишком привыкла к старому образу жизни, чтобы пытаться что-то изменить. По правде говоря, я еще не готова к нынешнему образу жизни, чтобы начинать все заново.

Не знаю, чего я ожидала от замужней жизни. Может быть, той же самой жизни, что и раньше, с небольшим добавлением тестостерона? Все то же самое рядом с кем-то сильным, кто может повесить полки и расшифровать инструкции по сборке мебели? Неужели я настолько пустая? Настолько циничная?

В каком-то смысле мне жаль, что не настолько.

Однако правда заключается в том, что мое представление о замужней жизни соответствует действительности: хороший человек вроде Дэна и большой старый дом, требующий ремонта, с участком земли, чтобы выращивать там овощи.

Но у меня было еще одно важное ожидание, то единственное, которое имеет значение: ожидание, что я буду счастлива. А это не так.

«Счастливы до конца своих дней» — как так получается? Я замужем всего два месяца и уже несчастна. Так просто не бывает.

Я встаю утром и первое, о чем я думаю, это: «Я не люблю Дэна».

Я целый день пашу как лошадь, чтобы не думать об этом, но потом, ночью эта мысль все равно возвращается ко мне: «Я не люблю Дэна».

Я хочу его любить. Мне необходимо его любить, но я не могу. Не могу, не буду, никогда не полюблю.

Что, черт возьми, я собираюсь делать? Я не могу оставаться замужем за нелюбимым человеком, потому что это нечестно по отношению к нам обоим. С Дэном все ясно. Он привлекательный, умеющий слушать, чувствительный, из него получится замечательный отец и верный муж. И он меня любит. Правда.

Так почему я просто не могу полюбить его в ответ? Головой я понимаю, что я замужем за хорошим человеком, но мое сердце не отвечает. Оно пусто и угнетено, а я знаю, что это неправильно. Почему я вижу все хорошие качества Дэна, но все равно не могу заставить себя полюбить его, остается для меня загадкой. Но почему мы влюбляемся, и, что еще более важно, почему мы продолжаем любить кого-то — эти вопросы оставались для меня тайной. Нужно просто ждать, когда это случится с тобой. Может быть, мне было необходимо подождать подольше.

Возможно, Дэн заслуживает чего-то большего. Он заслуживает женщины, которая целовала бы землю, по которой он ходит. Женщины, которая была бы готова на все ради него.

Женщины, которая отказалась бы от самого важного для нее события в году ради того, чтобы пойти на первое причастие его племянницы Дирдре.

Дэн намекал на это, но прямо не спрашивал. Он знал, что эта конференция много значит для меня. Я сказала ему это в воскресенье, как только мы ушли от его матери. Потом Дэн сообщил мне, что вся его семья собирается у Эйлин для неформальной встречи с несколькими кузинами из Ирландии. Там будет брат его катерн, которого она не видела двадцать лет. Это было своего рода историческое событие, правда. Не просто первое причастие Дирдре. Дэн не упоминал об этом семейном торжестве раньше, так как знал, что оно по времени совпадает с моей конференцией.

Я сказала, что он проявил редкое понимание, и поцеловала его.

На следующее утро за завтраком Дэн постарался ненавязчиво (что у него не получилось) упомянуть, что на первое причастие соберется множество людей, которых не было на нашей свадьбе. Я уныло посмотрела на него и ответила: да, мне действительно жаль, мне правда ужасно жаль, что два этих события совпали. Что если бы это была не конференция, а любое другое событие, я могла бы изменить свои планы. Дэн пожал плечами и сказал, что на самом деле это неважно, хотя выглядел при этом так, будто его только что переехал автобус.

Этот разговор продолжился за обедом. Только теперь Дэн открыл мне, что будет просто стыдно, если я не смогу прийти на первое причастие, так как его дядя Патрик приехал из Ирландии будто бы специально, чтобы со мной встретиться.

Я гнула свою линию.

— Это просто ужасно, — сказала я, — но я уверена, что у меня еще будет шанс встретиться с дядей Патриком, пока он здесь. Возможно, твоя мать пригласит его на обед на следующей неделе?

— К сожалению, это невозможно, — возразил Дэн, — потому что дядя Патрик собирается на следующий день после причастия остановиться у своего друга, священника, в Лос-Анджелесе, и это действительно наш единственный шанс повидать его.

«Какая трагедия», — заключила я про себя. Если бы только кто-нибудь позаботился о том, чтобы уведомить меня о приезде дяди Патрика, когда он бронировал билеты, то я смогла бы подстроить свои планы под его путешествие. Но Дэн сам виноват, потому что рассказал мне обо всем в последнюю минуту. Только я собиралась выдохнуть: «Ну, ничего, не бери в голову», — как Дэн разразился монологом о том, как огорчилась его сестра Кей, узнав, что я могу не прийти. И как огорчится бедная маленькая Дирдре, которая рассказала всем своим друзьям, что ее новая тетя будет на празднике. А закончил он необыкновенным заявлением о том, что его мать не стала говорить, как много значит для нее это воскресенье, поскольку не хотела давить на нас.

Ну, вот и славно. Вот и не надавила.

— Что я могу поделать, Дэн?

Возникла пауза. Проверка. Я не ушла из-за стола, потому что у меня было ужасное чувство, будто разговор еще не окончен. Хотя должен был бы. Важное деловое событие в жизни его новой жены против обеда со стареющим дальним родственником? Они не сравнимы.

Дэн посмотрел на свои ботинки и в конце концов произнес:

— Ты могла бы отложить свою поездку.

Он сказал это очень тихо и робко. Будто знал, что не прав. Более того, он произнес это так, как будто боялся.

Я ничего не ответила. Я не знала, что говорить. Я никогда раньше его таким не видела. Уязвимым. Открытым. Когда Дэн поднял глаза и посмотрел на меня, у него дрожал подбородок, и он старался смотреть на меня так, как будто ему все равно, — эдакий способ мужской защиты. Такое выражение лица бывает у мужчин, когда они хотят сохранить достоинство, зная о неизбежном отказе.

В тот момент мне было наплевать, боится ли Дэн своей матери, или меня, или своего дядю Патрика. Я просто знала — он отдал мне нечто и теперь ждет, когда я швырну ему это обратно. Мне стало неловко, никто никогда не давал мне такой власти. Никто не любил меня до такой степени, чтобы волноваться о том, приду ли я на какое-то идиотское семейное торжество.

Какая-то часть меня хотела узнать, почему Дэну так необходимо мое присутствие на этом семейном празднике, чтобы потом все логически объяснить и уверить его в том, что он может пойти без меня. Разве не это от нас требуется? Пообщаться, поговорить о проблеме, а затем прийти к соглашению о том, как ее решить. Но я-то знала, что для меня это будет просто завуалированный способ сделать все по-своему.

Я считала, что моя работа важнее семейного праздника. Но Дэн хотел, чтобы я пошла. Ему было нужно, чтобы я была там. Иногда не важно, зачем и почему. Дэн чего-то боялся, и я чувствовала, что ему необходимо мое присутствие на этом семейном собрании. Эго было либо «да», либо «нет».

— Хорошо. Я отменю поездку в Чикаго и пойду на причастие.

Я не знаю, чего я ждала — слез, выражения сердечной признательности? Обращений к Деве Марии, чтобы Она приняла меня в круг вечных мучеников?

Дэн просто сказал: «Спасибо, детка», — и обнял меня. Потом он допил кофе, поставил чашку в мойку и включил телевизор.

Я пожертвовала важной встречей, чтобы сделать его счастливым, а он включает телевизор?

Внезапно я почувствовала себя очень-очень замужем.

Глава четырнадцатая

Джеймс был очень близок со своим братом Патриком, больше, чем с кем-либо еще. Они были примерно одного возраста и очень похожи внешне. В конце концов мои отношения с Патриком наладились, но в течение многих лет мы друг другу не нравились. Патрик осуждал рафинированный образ жизни, который нравился мне: поездки в Дублин, элегантную одежду, туфли и сумочки, сочетающиеся по цвету. Он считал меня смехотворной и пустой, а я находила его неряшливым и чересчур увлеченным политикой, которая мне, молодой женщине, казалась смертельно скучной. Тем не менее после восьми лет взаимных обид мы научились уважать друг друга.

— Сегодня пьем не из фарфора, Берни?

— А ты не весь его разбил, швыряя в меня?

— Это случилось лишь однажды!

— Да, и больше не повторится.

— Такая строгая хозяйка, Джеймс, я не знаю, как ты справляешься с ее глупостью?

— Моему мужу я нравлюсь, потому что он — джентльмен.

— Поэтому он пьет чай из фарфоровой чашки, а я из жестяной кружки?

— Скажи спасибо, Патрик, что не пьешь его из ведра во дворе с собаками.

Потом мой деверь запрокидывал голову и смеялся до слез.

Патрик был единственным человеком, кто осмеливался сокращать мое имя до простонародного «Берни». Мне это нё нравилось, но он был неисправим, поэтому я привыкла. Хотя я никогда бы этого не признала, но меня забавляли дружеские подшучивания моего деверя, и мне хочется верить, что мои остроты ему тоже нравились.

У Патрика и его жены Мэри было семеро детей, а поженились они всего за пару лет до нас с Джеймсом. Мне нравилась Мэри, и мы стали бы настоящими подругами, если бы с момента нашей первой встречи нам удалось перемолвиться хоть парой слов. Но ее постоянно окружали дети. Одного Мэри держала на руках, другой бегал вокруг ее ног, третий звал ее из другой комнаты. В течение дня у нее не было ни одной свободной минуты, когда бы она не кормила, не отвечала на вопросы, не ругала бы и не ласкала кого-нибудь из них. Дома у нее был настоящий бардак, от которого я приходила в ужас, хотя, оглядываясь на то время сейчас, я понимаю, что это был просто дом, в котором жили семеро детей. Понимая, насколько у меня легкая жизнь по сравнению с ее, каждую неделю я пекла пирог и предлагала помочь ей с ее сорванцами. Часто Мэри сидела на кухне, окруженная грязными пеленками и тарелками, и читала детям. Для меня оставалось тайной, как она могла быть такой спокойной посреди всего этого хаоса. Меня поражало, как ей хватало терпения занимать детей, играть с ними, когда было столько важной работы по дому. Мэри, несомненно, была никудышной хозяйкой, но я все равно ею восхищалась, так как знала, что я на ее месте давно бы рехнулась или умерла. Или, прости Господи, закопала бы одного или двоих детей и молилась бы, чтобы никто не заметил.

Иногда дети Патрика и Мэри мне очень нравились. У них были потрясающие близняшки, Тереза и Кэтрин, которые кричали: «Сладкая! Сладкая! Это медовая тетушка пришла!» — когда видели, что я иду по дороге к их дому. Я их дразнила: «Отдам пирог, только если поцелуете», — и они покрывали мои щеки звонкими поцелуями, а их маленькие ручки уже крепко держали мою корзину.

Я наслаждалась такими моментами, но они всегда омрачались разбитыми коленями и беспокойным нытьем. Мне нравились близняшки, потому что они обращали на меня какое-то внимание, в то время как по большей масти мои племянники и племянницы были неугомонной, шумной, требовательной оравой.

Казалось, что Мэри и Патрик счастливы, но вид их жилища, находящегося в постоянном беспорядке, был моим самым эффективным способом контрацепции.

До первого причастия близняшек.

Я решила устроить праздник по случаю первого причастия Терезы и Кэтрин. Погода была достаточно теплой для того, чтобы дети могли играть на улице, и я наслаждалась приготовлением еды и выпечки для гостей. В те дни неформальные, короткие визиты были обычным явлением, и гостей всегда встречали щедро и радушно, но развлечь семью Джеймса было моим способом подольститься к нему, если учитывать те условия, в которых мы с ним жили.

Джеймс был расположен к людям и использовал любую возможность, чтобы заполонить ими наш дом. В начале нашего брака я постоянно ругала его за то, что он приводил соседей, приглашал родителей учеников; за то, что для родственников двери дома всегда были открыты. Мои родители яростно оберегали свою частную жизнь, и к нам никто никогда не приходил. Но Джеймс с его раскрепощенными продвинутыми взглядами выиграл, и мне пришлось принять вызов и стать такой же организованной, как пасторская домработница, чтобы постоянно предлагать несколько свежих пирогов на выбор. Постепенно мне начал нравиться поток визитеров. Это переворачивало весь распорядок дня и поддерживало меня в форме. Я то надевала, то снимала передник; нужно было, чтобы волосы у меня всегда были чистыми, а у умывальника стояла пара выходных туфель, в которые я могла переобуться на тот случай, если нашим гостем был врач или священник. Постоянные визиты гостей давали нам с Джеймсом темы для разговоров и не позволяли зациклиться друг на друге. Я научилась этому вскоре после того, как вышла замуж, — занимать себя.

В то воскресенье у двоих племянников Джеймса тоже было первое причастие, но я уделила особое внимание близняшкам и откопала в своей шкатулке особое сокровище для каждой из них. Пару шелковых перчаток для одной и перламутровые четки для другой. На празднике будет восемь взрослых и так много детей, что мне и не сосчитать. В субботу Джеймс зарезал и зажарил трех кур, а потом поехал в Килкелли и купил ветчины, желе, апельсинов, горчичного порошка, заспиртованных вишен, персиков в жестяных банках, шоколада, бутылку сладкого шерри и бутылку сандемановского портвейна. Он потратил четыре шиллинга на конфеты, чтобы каждый ребенок пошел домой с кульком сладостей. Это стоило маленького состояния, но нам было все равно. У нас были деньги, и Джеймсу доставляло удовольствие тратить их на своих родных. Я считала, что это служит ему небольшим утешением, поскольку своих детей у нас не было.

В течение нескольких месяцев наши отношения были натянутыми, но во время совместных приготовлений к празднику мы заключили временное перемирие. Когда в семь часов вечера Джеймс увидел, что я все еще занята выпечкой, он закатал рукава, чтобы помочь мне. Я почувствовала облегчение оттого, что мрачное настроение мужа, похоже, проходило, и настояла, чтобы он надел мой фартук с оборкой, а потом рассказала, как отмеривать, вбивать и смешивать ингредиенты для медового пирога. Когда я сильно испугалась того, что у нас закончился сахар, Джеймс в приподнятом расположении духа влил в пирог почти целую банку меда. Пытаясь остановить липкий поток, он наклонил банку набок, устроил ужасный беспорядок, роняя щедрые капли меда по всему чистому столу. Мы смеялись над его неуклюжестью и над тем, что я восприняла отсутствие сахара, как конец света. В результате Джеймс пообещал никогда больше не жаловаться на свою работу, потому что женский труд определенно тяжелее и неизмеримо более ответственный.

Я не помню, чтобы между нами когда-либо было больше теплоты, чем в тот вечер. В доме витал дух ожидания праздника, хотя на то не было никакой причины. Как будто в своих отдельных мирах каждый из нас почувствовал, что должно случиться нечто волшебное.

В ту ночь мы занимались любовью. После, поднявшись как обычно с постели, я почувствовала, что Джеймс обхватил меня за грудь, чтобы удержать. Когда я вырвалась, он отвернулся от меня с внезапным презрением.

Праздник прошел удачно, хотя Джеймс снова от меня отдалился. Когда мы отправились в церковь, он ничего не сказал про мой наряд, наказывая меня таким образом. Когда он положил руку мне на талию, чтобы проводить к нашей скамье, в его прикосновении не было жизни. Мне стало жаль, что трещина между нами разрослась так быстро, и хотя я была занята, разливая галлоны чая, разрезая горы пирогов и сдерживая легионы детей, носившихся по дому, разочарование меня полностью не покидало.

Медовый пирог пользовался наибольшим успехом и разошелся в считанные минуты. Люди говорили, что это был лучший пирог, который они когда-либо ели, и спрашивали, что я такое сделала, что он получился таким особенным. Я пыталась найти Джеймса и рассказать ему о его победе, но он был занят разговором, и я побоялась вмешиваться. Этими маленькими проявлениями нежности я обычно испытывала терпение Джеймса. Но тогда он слишком сильно рассердился на меня, и я понимала, что потребуется нечто гораздо большее, чем просто деликатный комплимент, чтобы вернуть его.

Возможно, осознание этого заставило меня совершить то, что я сделала. Или может быть, это было просто мгновение ясности, которое нисходит на нас каждый раз, когда мы знаем, что поступаем правильно.

Это была мелочь.

Я подарила Кэтрин шелковые перчатки. Она была в таком восторге, что убежала, даже не поблагодарив меня, желая показать их маме. Кэтрин отвлекла Мэри, когда та разнимала дерущихся малышей, и та послала ее к отцу. Патрик сидел неподалеку от того места, где я стояла, и разговаривал с Джеймсом. Кэтрин надела перчатку, и ее крошечная ладонь утонула в ней, она протянула руку, чтобы показать отцу. Пока Патрик изучал перчатку, я смотрела на лицо его семилетней дочери и была застигнута врасплох тем, что увидела. Ее веки подрагивали в предвкушении того, что отец подумает о перчатках, ее взгляд был полон такого глубокого участия, какого трудно ожидать от ребенка. И минуты не прошло, как Патрик сказал: «Они красивые, Кэтрин. Ты выглядишь, как настоящая леди». Я уверена, что в тот момент Патрик мне озорно подмигнул, но если так и было, то я этого не заметила. Я не могла отвести взгляд от лица Кэтрин. В ее глазах сияло восхищение отцом, не подвластное ни возрасту, ни жизненному опыту. Кэтрин смотр ела на Патрика так, как я смотрела на Майкла Таффи. С чистой любовью.

Я никогда так не смотрела на своего мужа и знала, что никогда не буду. Но Джеймс был хорошим человеком, и он заслуживал такой же обожающей любви.

Тогда я поняла, что должна буду подарить ему ребенка.

Глава пятнадцатая

— Что ты наденешь на первое причастие?

Я решила красиво одеться, потому что все равно считала себя проигравшей, раз согласилась пойти на этот праздник. Я не высокая и не плоская, у меня есть фигура, и это неплохо.

Кей часто заскакивает к нам по пути с работы. Она — школьная учительница и производит солнечное, улыбчивое впечатление умненькой девочки, которая, как можно предположить, легко перешла от студенческой к учительской деятельности. Кей говорит «черт!» вместо «твою мать!», но мне она нравится. Поскольку я знаю, насколько внимательно следит за ней Эйлин, я верю, что за внешностью девочки-цветочка скрывается камень-кремень.

Это выясняется в течение следующих трех часов, когда Кей тащит меня в свою машину и мы отправляемся в магазин распродажи дизайнерской одежды на окраине Йонкерса. Там я примериваю костюмы различных пастельных оттенков один ужасней другого, пока мы не останавливаем свой выбор на скроенном по косой грифельно-сером платье, длиной до середины икры, и шарфе цвета фуксии. Я ждала, пока на кассе примут мою кредитную карточку, когда посмотрела на Кей и внезапно увидела в ней Дэна. Тот же большой рот, те же слегка раскосые глаза, то же открытое выражение лица. И я понимаю: «Эта женщина — моя золовка. Я замужем. За ее братом. Дэном». Это повергает меня в шок, будто я осознала это впервые. О Боже! Я — ей родственница. Я замужем! До конца жизни! Что я наделала! Я не могу сказать, что это было плохое чувство. Эго просто был шок. Как будто ты проснулся в больнице или выиграл в лотерею. Вот что такое шок. Это не хорошо и не плохо.

Когда я подписывала чек, я уже справилась от потрясения, но все равно чувствовала себя как-то странно.

Маленькой Дирдре понравился мой торт с розовой сахарной глазурью и серебристыми украшениями по краю, и на ее друзей он произвел сильное впечатление вкупе с подарочным ваучером «Гэп кидз» на пятьдесят долларов. Для взрослых я испекла вышеописанный медовый пирог, который нарезала, сбрызнула лимонной глазурью и разместила на двух больших блюдах, накрытых гингемскими салфетками. Традиционно, но недостаточно помпезно для того, чтобы запугать Эйлин, которая прохрюкала мне свою признательность и выразила надежду, что мне уже лучше. Я видела, как она тянула руку к блюду и раз или два кивнула в мою сторону.

Меня разыскал дядя Патрик. Я подумала, что это Дэн его попросил, потому что, казалось, он не знал, кто я такая, и вообще был подавлен происходящим. Дядя Патрик напомнил мне людей, которых приводил в наш дом в Майо мой дедушка. Таких же, на первый взгляд, тихих, простых людей, которые, если их разговорить, демонстрировали удивительную эрудицию. Живя в полях рядом со скотом, они стали жадными, страстными читателями и поглощали все от великой русской литературы до журналов и местных газет. Они знали и о Китайском государстве, и о папском законе, и о модной женской одежде.

— Значит, ты — жена Дэйва.

— Дэна.

Патрик не обратил внимания.

— А она — большая вертихвостка, — сказал он, кивая в сторону Днрдре, — ее плоская грудь была упакована в спортивную кофту от Джей Ло.

Патрик сказал это так, будто ему до этого было столько же дела, сколько и мне. То есть немного.

— Это ты испекла медовый пирог? — Он подождал, пока я кивнула. — Эйлин мне сказала.

Его певучим выговор как будто обласкал ее имя с подлинной нежностью. Дело было не в том, что это я испекла пирог, а в том, что его сестра ему об этом рассказала. Это было мило, и мы минутку посидели, недолго помечтав о том, какой была бы Эйлин, будь она милой.

— На мой вкус, девочка, в этом пироге было слишком много сахара.

Я привыкла к замечаниям такого рода. У меня творческая работа, и она связана с общественным мнением, поэтому всегда находится определенный тип дураков, обо всем имеющих свое мнение, которые считают своим «долгом» покритиковать меня. В мелях улучшения моих рецептов, конечно. У меня всегда есть на это ответ.

— Правда? На самом деле там вовсе не было сахара.

И, на мой взгляд, из всех умных ответов этот был лучшим:

— Ну, тогда ты использовала действительно дешевый мед.

— На самом деле это был «Органический мед диких цветов».

— Этикетка, возможно, но сам мед не был диким.

— А вы это знаете, потому что?..

Дэн оставил меня разговаривать с чередой тупых родственников почти на два часа. Я устала, и мне было скучно, и хотелось домой. Сказать по правде, я потихоньку начинала закипать. Дэн расписал все так, будто этот день для него тоже тяжелый, а сам бросил меня, как только мы сюда приехали. Он шантажировал меня тем, что на него будут совершаться какие-то нападки и только его верная жена сможет защитить его. Но казалось, он отлично проводил время и превосходно справлялся со всеми возможными обидчиками. Он не выглядел нелепо или неловко, с того места, где я сидела, казалось, что он веселится, как первокурсник. Я почувствовала себя преданной и слегка уязвленной. Ладно, порядком уязвленной. И дядя Патрик показался мне легкой мишенью.

Только он ею не был.

— У меня пасека вот уже тридцать лет, и я говорю тебе, что в твоем пироге был плохой мед.

Потом он встал со стула, ушел наверх и вернулся две минуты спустя с маленьким коричневым бумажным пакетиком, который зло швырнул в меня:

— Вот! Вот что такое дикий мед, чтоб ты почувствовала разницу.

Упаковка была липкой, и, когда я проковыряла ее, вместе с ней отломилась часть сот. Меня пронзил их запах, и с ним нахлынули неожиданные воспоминания. Как в разгар лета дедушка приносил первую бочку меда, как я испугалась, когда меня впервые искусали пчелы, как он называл мою бабушку «сладкой девочкой» и целовал ее старые морщинистые руки. Ты понимаешь, что была во власти представлений о том, каким должно быть замужество, еще не будучи замужем, и искала ответов на вопросы, которые не должна была задавать.

— Я знаю разницу, — говорю я.

Дядя Патрик в восторге.

— Эйлин все равно. Она говорит, что предпочла бы покупать мед в магазине. Так она знает, откуда он.

Я ничего на это не ответила, но мы оба знали, что нас это приводит в ужас.

— Сколько у вас меда?

— Шесть горшков.

— Я покупаю их все.

Патрик засмеялся.

— Вот что я тебе скажу, леди. Возьми эти для дома, а в следующий раз, когда я приеду, поговорим.

— Вы бывали здесь раньше?

Патрик вопросительно на меня посмотрел и сказал:

— Я приезжаю, может быть, раз или два в году.

Отлично. Мой муж не только манипулятор, но еще и лжец. Лжец, склонный к манипулированию. Мило. Вот она жизнь, полная радости и счастья. Каким-то смешным образом я это оценила.

Приближался вечер, и я думала, что мы никогда не уйдем с этого праздника. Один из детей включил стерео, и теперь на заднем фоне гремели какие-то ужасные диско-хиты. У меня было такое ужасное чувство, что вечер только начинался, в то время как я уже жутко устала и хотела домой.

Дэн оживленно разговаривал то с одной кузиной, то с другой. Я подошла к нему и взяла его за руку, а он продолжал беседовать и лишь сжал мои пальцы, чтобы показать, что знает: это — я. Потом заиграла медленная песня из семидесятых, и Дэн без какого-либо объяснения или предупреждения сгреб меня в охапку и стал танцевать.

Я достану тебе звезды с небес,

Сделаю так, чтобы дождь прекратился,

Если ты меня попросишь.

Я была очень смущена, но Дэн уверенно вел меня в своем импровизированном танце, как будто мы были одни.

Я бы все для тебя сделал,

Твое желание для меня закон.

Я бы свернул горы,

Если бы твоя рука была в моей.

— Спасибо, что пришла сегодня, детка.

Дэн прошептал это так торжественно, будто это была свадебная клятва, будто для него это действительно было важно.

И тогда я поняла. Дэну не было нужно, чтобы я пекла пироги, или развлекала его дядю, или оправдывала ожидания его матери, или заставляла его сестер чувствовать себя значительными, или мило болтала с его родственниками. Ему просто было нужно, чтобы я была с ним. Потому что когда я была с ним, ему проще было общаться со своей семьей. Он мог указать на меня дяде Патрику, своей матери, кузинам и сказать: «Она со мной», но, что более важно, — он мог сказать это самому себе.

Само то, что я была в его жизни: сидела, ходила, дышала, разговаривала на заднем фоне, — скрашивало его дни. Заставляло его чувствовать себя и выглядеть в собственных глазах более достойным человеком.

В тот день Дэн соврал, чтобы заманить меня на семейное торжество, так как верил, что ему нужно это сделать, дабы заручиться моей поддержкой. Только я знала: все, что ему нужно было сделать, так это просто меня попросить, и я согласилась бы.

Чувство было хорошее, и в тот момент я знала, что на один шаг приблизилась к тому, чтобы стать Дэну настоящей женой.

4. Разделенная радость

В наблюдении за любящими людьми уже есть любовь

Детские фантазийные пирожки

Ингредиенты указаны для дюжины пирожков.

Разотрите 4 унции маргарина с 4 унциями сахара, затем добавьте 2 яйца. Чтобы избежать створаживания, их следует вбивать аккуратно смешайте эту массу с восемью столовыми ложками с горкой муки (это около 10 унций) и половиной чайной ложки пищевой соды (это ваш основной рецепт, но забавно смотреть, как дети сами смешивают продукты для приготовления теста. Твоей матери нравился изюм, но я знала девочку, которая вместо него добавила банан. Представь мое удивление, когда это сработало!)

Хорошенько смажьте форму для выпечки и выпекайте сорок пять минут на среднем огне. Дайте пирожкам остыть в форме, перед тем как подавать их к столу (хотя если вокруг дети, они не дадут им долго остывать).

Глава шестнадцатая

Ничто не изменило меня так полно и мгновенно, как материнство. Всю беременность я была сварливой и все время жаловалась. Я панически боялась родов, их трудностей и сопутствующего им унижения. За время беременности я ничуть не успокоилась. Мне не нравилось ощущение, что кто-то поселился в моем теле. Я чувствовала себя неуютно, как будто в меня вторглись, и, вопреки всеобщему мнению, совершенно неестественно.

Ниам родилась в понедельник рано утром после того, как во время богослужения у меня отошли воды. Это было настоящим испытанием: начиная от смущения, что я испытала, когда мне пришлось, спотыкаясь, выйти из церкви с мокрыми ногами, и заканчивая невыносимой болью и суровым прагматизмом акушерки, которая торопила меня и постоянно повторяла: «Тужься, тужься». Позже она сказала мне, что я могу «душам в Чистилище жаловаться на то, как мне было больно». Я думала, это никогда не кончится.

Но вот Ниам родилась, и через долю секунды после ее первого крика все изменилось. Я вынашивала ее девять месяцев и все равно страшно удивилась ее появлению. Я никогда не думала, что ребенок — это что-то настолько чистое и настолько великое. Как только я взяла дочку на руки, я заплакала в тоске о том, что так поздно испытала эту радость. Ниам была крошечной и нежной, как лепесток, и сложной, как сама природа. Земля, солнце, луна, звезды, все континенты, Америка и Африка, вся вселенная не могла вместить той любви, что я чувствовала. Я плакала, но это были слезы радости. Я благодарила Господа за то, что Ниам дышит на моей груди. Я плакала, потому что знала, что, хотя я произвела ее на свет, она мне уже не принадлежит и однажды мне нужно будет ее отпустить.

Джеймс, должно быть, подслушивал за дверью, потому что я услышала, как он вскрикнул. Акушерка сказала ему, что у нас девочка и что мы не готовы его видеть, и я сама себе поразилась, когда приподнялась на постели и велела ей прекратить суетиться вокруг с уборкой и впустить его.

Впервые в жизни я смотрела на Джеймса с любовью. Не с жалостью, или озабоченностью, или убийственным уважением, а со страстью. Мы были вместе почти десять лет, но я всегда чувствовала себя отстраненной от него. Теперь я знала, что мы будем неразлучны, пока жив ребенок. И в этот момент я захотела притянуть его к себе. Мы оба должны были склониться над этой новой жизнью, чтобы холить, лелеять и защищать ее. Джеймс перевел взгляд с моего лица на свернувшийся комочек на моих коленях, и в его глазах отразилась целая симфония чувств, какой я никогда раньше не видела: испуг, удивление и нежная, нежная любовь.

Наблюдать за тем, как растет тот, кого ты любишь, это и приятно, и больно одновременно. Ты готова кричать от гордости за каждую новую фазу ее развития: ползанье, хождение, речь, — но в то же время ты готова рыдать по тому, что уходит навсегда. Я никогда больше не почувствую прикосновение ее подбородка, когда кормлю ее грудью, моя девочка никогда больше не будет настолько маленькой, что я смогу держать ее одной рукой, пока другой помешиваю суп или несу торф, Ниам никогда больше не будет лежать в колыбели, укутанная муслиновой пеленкой, пока мы с Джеймсом работаем в огороде. Легкий пух у нее на затылке, пальчики размером с бусину, таинственное воркование до того, как она научилась говорить; к моей радости, связанной с каждым новым ее достижением, всегда примешивалась грусть по невозвратимым моментам. Втайне мне хотелось, чтобы дочка оставалась частью меня, маленькой и сладкой. Несмотря на то что во время беременности я была совершенно несчастна, теперь я часто мечтала о том, чтобы она снова была в моем теле и мы обе плыли бы так вечно, прильнув друг к другу внутри какого-то вечного чрева.

Время торопится забрать у тебя ребенка. Так ты узнаешь, что каждый момент драгоценен и вся жизнь — это неумолимые часы. Счастье растить ребенка — это просто прелюдия к горечи расставания с ним, и я с болью переживала это каждый день ее маленькой жизни. Я думала, что так будет проще расстаться с Ниам, когда она станет взрослой. Но это было не так.

Мать каждый день волнуется о своем ребенке, неважно, насколько она мудра и каким уловкам выучилась, чтобы чувствовать себя счастливее. Мудрая женщина притворится, что отпускает детей, чтобы удержать их, но это будет лишь милой и сентиментальной ложью.

Материнство — это сладкое, сладкое страдание; радость сегодняшнего дня омрачается страхом за завтрашний и тоской по вчерашнему.

Единственное лекарство от этой боли — это еще один ребенок.

Джеймс был чудесным отцом. Может быть, потому что он был учителем, но казалось, он знал естественный легкий способ ладить с Ниам, который меня зачаровывал. Как можно было любить кого-то беззаветно, всей душой, как мы любили ее, и продолжать существовать отдельно друг от друга? По-моему, отцовство было более свойственно ему, чем мне материнство. Меня удивляло то, как я люблю ребенка, но, по мере того как Ниам развивалась как личность, наши отношения усложнялись. Она была яростной, как и я, и мы обе были упрямыми и нетерпеливыми. Джеймс стал для нас обеих судьей и доверенным лицом. В те ранние годы, когда мы были молодыми родителями, я получала удовольствие от чувства близости к своему мужу. Часто в конце наполненного играми вечера он ложился на нашу железную кровать и укачивал нашего ребенка. Солнце ласкало наши ленивые тела, гипнотизируя нас, и мне открывалось, что за удивительный человек Джеймс, раз летним вечером убаюкивает свою жену и ребенка, в то время как другие мужчины, наверное, собрались в пабе, чтобы напиться.

Когда Ниам была маленькой девочкой, мы с ней часто хлопотали по кухне, и я учила ее печь ее любимые фантазийные пирожки. Мука и масло были повсюду, яйца размазывались по всему сверкающему полу. Я чувствовала себя разочарованной, когда понимала, что Ниам еще слишком мала, чтобы по-настоящему учиться готовить, но она слишком меня веселила, чтобы прекращать урок. Джеймс на мгновение остановился в двери, глядя, как я яростно стираю грязь со стола, пола, лица. И в том, как он молча смотрел на меня, я увидела себя его глазами: в домашнем фартуке, с откинутыми назад темными волосами, с щеками, вымазанными мукой. Я знала, что тогда, став матерью его ребенка, я казалась ему красивее, чем в беззаботные дни своей молодости.

Когда Джеймс просто стоял там, я понимала, что он обеих нас любит. Что в его учительстве, в выкапывании картофеля, разведении скота, чтении — во всем, что Джеймс делал, была скрыта хвала его двум «девочкам». И я знала, что мне повезло, так как я могла принимать его защиту и заботу, и родительское участие как должное, и что в роскоши всех тех маленьких дел, которые он делал, чтобы выразить свою любовь ко мне, было благословение.

В такие моменты я верила, что Джеймса можно любить и как отца, и как мужчину.

Глава семнадцатая

Итак, я занялась оформлением повой кухни.

Я уже продумывала и оформляла кухни и для себя, и для журналов, и для друзей, и для всех богатых людей, кто делает вид, что собирается там готовить. Компании, производящие кухонную мебель, нанимают меня в качестве консультанта; Тресса Нолан, не желая выглядеть эгоистичной, является, тем не менее, живым воплощением современной американской кухни. Но кухня на Лонгвилль авеню вывела мое понимание идеального пространства для приготовления еды на новый уровень.

Все началось с того момента, когда я просматривала какие-то брошюры, пытаясь подобрать идеальный образ кухни в стиле Шэйксра.

Дэн взглянул мне через плечо и сказал:

— Они выглядят богато.

Я ответила ему, что все компании могли бы дать мне заказ, и он сказал:

— А, хорошо, я просто думал, что ты хотела починить старую кухню. Я знаю одного плотника…

Пока Дэн рассказывал, я смотрела на всю поломанную мебель вокруг, с которой мы жили последние несколько недель. Был кухонный гарнитур пятидесятых годов с рабочей поверхностью, покрытой жестью; поломанный буфет, на который мы ставили чайник; маленький квадратный столик с подгибающимися ножками и развалившейся фанерной столешницей. Я привязалась ко всему этому видавшему виды старому хламу, с которым мы жили с тех пор, как переехали, несмотря на мое страстное желание обладать кухней в стиле Шэйкера без лишних деталей. Хотела ли я выбросить это все на свалку и заменить новым?

— Он хорош? — спросила я.

— О да, он хорош, — ответил Дэн.

Дэну известно, что кухня — не только самая важная комната в доме, но и важная часть моей жизни. И все равно, я не уверена, что хочу переходить на электроприборы. Но, если что-то пойдет не так, я всегда могу использовать тяжелую артиллерию. В моей сфере работы кухни всегда можно переделать так, что это даже пугает.

Так что Дэн звонит своему знакомому, который звонит другому знакомому, который притаскивает свое покрытое татуировками до шеи байкерское тело в наш дом.

Я смотрю на него, и мои скептицизм стремительно растет.

— Дэн, нам правда не нужно на этом экономить, — говорю я, что означает: «Убери этого лесного урода, выглядящего, как Чарльз Мэнсон, из моего дома!»

— Доверься мне, детка, Джерри дорого берет за работу, но она того стоит. Я знаю, какой ты хочешь видеть эту кухню, а он — лучший.

Этот Джерри еще и денег возьмет? Мать моего мужа покупает замороженные ребрышки, да к тому же на распродаже, — и этот человек говорит, будто что-то понимает в кухнях. Но я чувствую, что должна дать Джерри шанс, потому что он уже в моем доме и у него с собой чемодан, хотя в это и трудно поверить.

Прошло две недели, и стало понятно, что Джерри — гений.

У Джерри седые волосы длиной до пояса и четыре зуба. Он приехал сюда на выходные из Ирландии тридцать лет назад и с тех пор работает за наличные. Он спит на работе или на диванах в домах друзей и тратит деньги на мотоциклы и дурь, и я не знаю, на что еще. На татуировки? Он точно не тратит их на средства личной гигиены или одежду, или зубных врачей, но мне на это наплевать, потому что вместе с Дэном мы строим совершенную кухню, которую ни за какие деньги не купишь. Каждая полка, каждая дверца разная, аккуратно сделанная вручную. В отсеке для специй десять полочек, каждая разной ширины, чтобы вместить мою коллекцию разнокалиберных баночек. Мы восстановили буфет пятидесятых годов и заменили старую фанерную столешницу. Я нашла жестяные банки с надписями «мука» и «сахар», чтобы туда поставить. Дэн кратко описал сервант как «Ирландия, 30-е годы». «Заметано», — говорит Джерри и уходит в гараж, а через пять дней возвращается с точной копией бабушкиного серванта из Фолихтара. Я покрасила сервант в фисташковый и цвет топленого молока, и вот он уже выглядит так, будто был здесь всегда. В моей кухне пока нет ничего законченного или хотя бы продуманного. Она будет выглядеть, как место, которое было создано вручную и в котором готовили три поколения женщин. В это время года большинство нанимателей Дэна в отпуске, поэтому он проводит все свое время дома, помогая Джерри.

Я думала, что, когда в доме находится чужой человек, — это ад, но каким-то странным образом это благотворно сказалось на нас с Дэном. Ощущение неловкости и напряжение, которыми была наполнена наша жизнь с момента медового месяца, ушли. Дэн хвастался мною перед Джерри, и я каким-то образом приняла эту игру. Как будто Джерри был публикой, перед которой мы играли роли счастливо женатых мужа и жены. Я чувствую себя в безопасности, проявляя любовь к Дэну на людях, и в результате он обнимает меня за талию и целует в шею чаще обычного. Мы препираемся в шутку, чтобы развлечь Джерри, Дэн называет меня своим «огнем и мечом», а я подшучиваю сама над собой, Притворяясь, будто хочу во всем его контролировать. Несмотря на то что я с иронией вела себя, как жена из учебника, я почувствовала близость. Как будто играя роль родственной для Дэна души, я действительно стала ближе к нему. И к самой себе.

В доме царил патриархат; мне разрешалось выполнять легкую работу, такую как покраска и полировка, и, конечно, подавать закуски, хотя плита не работала. Вчера я испекла в микроволновке дюжину фантазийных пирожков, а Дэн и Джерри смотрели на меня с открытым ртом, будто я сотворила чудо. Я разрезала булочки, намазала их маслом и начинила кусочками белого шоколада, чему двое взрослых мужчин поразились настолько, что превратились в двух школьников-подростков. Шутки ради я дала Джерри облизать лопатку, а Дэну миску. Они оба пришли в такой восторг, что рассмешили меня и заставили почувствовать себя девушкой месяца.

— Господи Боже, — сказал Джерри Дэну, поднимая брови и качая головой, когда расправился с фантазийным пирожком и чашкой домашнего каппучино.

— И не говори, — ответил Дэн, сияя от гордости, — вот для чего это все и делается.

Я стала матерью, шеф-поваром и секс-богиней одновременно. Я никогда раньше не чувствовала себя так хорошо.

Остаток вечера мы отдыхали, и Джерри открыл неизбежную бутылку текилы, которую повсюду таскал с собой. Мы втроем устроили конкурс гитаристов. Джерри играл хард-рок из «Блэк Саббат», Дэн спел что-то среднеамериканское Спрингстина, а в конце победила я, спев «Виски в кувшине» «Тин Лиззи». Моим трофеем стала бутылка текилы, которую мне очень торжественно вручил Джерри, пока мой захмелевший муж трясся от пьяного смеха.

Джерри решил, что для подобающего завершения вечеринки нам нужно было покурить, и пошел искать травку. Он был из числа тех людей, про которых ты знаешь, что, если они вышли за дверь, ты можешь их долго не увидеть, поэтому через секунду после того, как Джерри ушел, Дэн сгреб меня в охапку и произнес не характерное для него: «Иди ко мне».

Мы занимались сексом прямо на диване, как усталые, ленивые любовники, и это было приятно. Мне не нужно было прилагать какие-либо усилия или настраивать себя на определенный лад. Это было как в начале, только немного иначе, менее волнующе, потому что я знала, чего ожидать. Но это не казалось проблемой. Все было легко. Может, все дело было в текиле и усталости, но чувство было хорошее.

В пять часов утра я встала в туалет и увидела, что Дэна нет. Я нашла его на кухне — он шлифовал какую-то доску.

— Мне сегодня на работу, поэтому я хотел подготовить это тебе для покраски, — объяснил он.

Я насыпала в кофейник немного кофе и смотрела на Дэна, пока кофе варился. На то, как он обрабатывал доску, лежащую на скамье. Его лицо было собранным, и, хотя работа, которую он выполнял, не требовала умственного усилия, его мышцы то напрягались, то расслаблялись.

Я сказала, не думая:

— Спасибо, что делаешь эту кухню для меня, Дэн.

Он, не останавливаясь ответил:

— Это наша кухня, детка. Она такая же моя, как и твоя.

В тот момент я не возразила против слова «наша». Мы делали это вместе, и я не возражала. Мне это нравилось.

Мое счастье связано с мечтами об идеальной кухне, как и с моим мужем, но это же все равно счастье? Это ведь считается?

Входят Анжело и Джэн Орланди. Они — мои старые друзья, импресарио натуральной пищи неофициально самая замечательная пара в штате Нью-Йорк.

Когда я говорю, что мистер и миссис Орланди «официально самая замечательная пара Америки», это не просто словесный оборот. Это данные журнала «Вэнити Фэйр».

Краткие данные об их жизни: Джэн и Анжело познакомились в колледже, разделили любовь друг друга к кулинарии и на основе этого сделали свои карьеры редактора раздела кулинарии и шеф-повара соответственно. Они купили большой дом в Ирвингтоне еще до того, как это стало считаться шикарным, разбили небольшой садик и открыли дело по продаже соусов. Сейчас у них огромная ферма на много тысяч акров в Калифорнии, они снабжают все крупные сети супермаркетов и имеют дюжину «небольших кафе» и ресторанов, названных их именем, а также расположенный на пляже бутик на Каррибах. Добавьте к этому двух прекрасных детей, дом, который можно снимать в «Вог», и тот факт, что они до сих пор не оторвались от жизни настолько, чтобы позабыть старую подругу, хотя не смогли вовремя поздравить ее со свадьбой и новым счастьем. Если расписать все это таким образом, вам потребуется достаточно уверенности в себе, чтобы провести выходные в Ирвингтоне с семьей Орланди.

Я считаю их своими хорошими друзьями, но они пока не встречались с Дэном. Они всегда были для меня примером счастливого брака.

Эти выходные — не просто проверка для Дэна. Это проверка для меня. Все шло хорошо, но мне по-прежнему необходимо увериться, что решение выйти замуж за Дэна было правильным. Я осознаю, что изменилась: сейчас я хочу, чтобы мой брак был удачным, и надеюсь, что в эти выходные я получу ответы на свои вопросы.

Глава восемнадцатая

Возможно, моя самая большая тайна была самой невинной. Глубоко внутри я мечтала о сыне. Возможно, потому что я думала, что любила бы его так, как никого раньше. Возможно, я назвала бы его Майклом, и все мои мечты воплотились бы в нем.

Я никогда этого не узнаю.

Месяц за месяцем я ждала, убежденная в том, что я заранее определила свою судьбу и смогу зачать ребенка, когда захочу. Когда месяцы насчитали год, а год превратился в несколько лет, я впала в отчаяние. Как только у меня снова начинались месячные, я испытывала разочарование, будто кто-то внутри моего тела отнял у меня ребенка, которого я не смогла зачать. Каждый месяц приносил потрясение, как от кражи; злобу, как от предательства; боль потери.

Постепенно я осознала, что никогда не управляла своим телом, как мне казалось. Это не я «дала» Ниам Джеймсу. Это Бог дал. Сейчас, когда я хотела ребенка, Он отвернулся от меня. Я была наказана.

Я молилась и молилась. Я молилась Деве Марии, ходила на службу каждую первую пятницу месяца и умоляла. Я сделалась одержимой. Мне не было дела до Ниам и Джеймса и даже до того, как я выгляжу. Занятия любовью превратились для нас обоих в исступленный ритуал.

Джеймс волновался за меня, хотя никогда меня не осуждал. Однажды он попытался переубедить меня, сказав, что для него довольно и меня с Ниам. Я напустилась на него, крича, что он ничего не понимает, и называя его бесчувственным болваном.

Такова интимность брака. Ирония этой родственной неспокойной любви состоит в том, что каждый раз, когда мне было грустно, страшно или одиноко, первым человеком, которого я в этом обвиняла, был Джеймс. Он был самым невинным, внимательным и заботливым человеком, и если я пережила все эти трудности, то только благодаря ему, и, тем не менее, именно на нем концентрировалась моя злоба.

Я боялась винить Бога, поэтому обвиняла своего мужа. Его возраст, его тело, его безразличие. Джеймс знал, что я страдаю, поэтому не обращал на меня внимания, когда я срывалась, и прощал, потому что любил меня. Человек, чье терпение постоянно испытывают, обычно проявляет стоицизм или агрессию. Понять, что за человек перед тобой, можно только в том случае, если постоянно ругать его и подталкивать, подталкивать, подталкивать. Мне повезло, Джеймс был стоиком. Хотя если он и был расстроен или разочарован тем, что у нас нет второго ребенка, я не замечала.

В конце концов я окончательно потеряла веру. И как это обычно бывает, когда грусть слишком сильна и глубока и не вынести ее уже невмочь, появляется другая боль, чтобы отвлечь себя от переживаний.

Я думала, что видела Майкла на пирсе в Еннискроне.

В то лето, когда Ниам исполнилось пять лет, мы взяли такси до деревни в Слиго на берегу моря и забронировали номер в гостинице на главной улице на две недели. Джеймс думал, что морской воздух поднимет мне настроение, а Ниам благополучно оправится от весенней череды детских болезней: кори, краснухи и ветрянки. Наша пухленькая малышка сделалась стройной и хрупкой, и ей нужен был горячий соленый воздух, чтобы добавить румянца ее щекам. Джеймсу и мне нужен был выход. Наша постель была запятнана нашими неудачами, и мы чувствовали себя побежденными, а мое горе превратило наш дом в тюрьму. И хотя об этом не говорили вслух, я понимала, что в эти выходные Джеймс подводит черту под моими попытками завести еще одного ребенка. Пришло время сдаться; оставить эту мысль, пережить это и вернуться назад домой такой, какой я была раньше.

Для тех из нас, кто жил в глубине острова, море было чудесным, невероятным зрелищем. Джеймс рано уходил рыбачить, и, пока Ниам собирала ракушки, я садилась на одеяло и позволяла морю загипнотизировать себя. Сверкающая гладь стекла, горизонт, превращающийся в скользящий, движущийся холм, который приближался к суше и неуклюже распадался на хихикающую о песке массу. Я представляла, что за морем ничего нет; нет кораблей, увозящих наших соседей и семьи в Англию и Америку. Нет пароходов, на которых уплыл за Атлантический океан в Нью-Йорк или Бостон мною любимый юноша.

Я смотрела, как солнце окрашивает небо цветными пятнами сотен оттенков пурпурного и золотого; как серые дождевые облака парят над Киллалой на другой стороне залива, пока мы наслаждаемся редким солнечным сиянием. В сушу вдавались уступы и гладкие валуны, дети могли искать там мертвых крабов, ракушки и прочие морские сокровища. И я думала: «Бог создал все это, а еще одного ребенка мне не дал». Иногда я уступала своим слезам и давала им смешиваться с морскими брызгами, и облегчала душу рыданиями на природе. Проходили дни, и я почувствовала, как чувство несправедливости оттого, что я не смогла забеременеть во второй раз, уходит, но вместо этого мои мысли начали вращаться вокруг старей обиды, и я посмотрела на нее новыми глазами.

Любовь.

Пустота в моей душе, которую раньше заполняли мысли о моем вымышленном сыне, была тем же местом, где гнездилось мое нереализованное желание страстной любви. Я чувствовала, как морской бриз ласкает мою шею, как подол моей хлопковой юбки щекочет мое колено, но я больше не ощущала прикосновений своего мужа, не слышала его голос и даже не видела его по-настоящему. Он стал объектом, как предмет мебели или хлеб. Поэтому мое страстное желание ребенка было замещено моей тоской по волнению первого запретного поцелуя.

Это была знакомая боль. Но все равно боль.

Я сидела на камнях, когда мне показалось, что я вижу его, идущего к причалу. На нем был коричневый костюм, его черные волосы волнами ниспадали на плечи. Он был прежним в том смысле, что первая любовь никогда не стареет.

Я не видела его лица, но я знала, что это — Майкл.

Шок не парализовал меня, как это бывает в мечтах, а заставил стремглав броситься к пирсу. Мои ноги скользили по камням; я даже не остановилась, чтобы выбрать подходящий путь наверх. Это означало бы, что я повернусь к нему спиной, а я не могла позволить ему пропасть из вида. Я не позвала Майкла и не думала о том, что скажу, когда догоню его. Я бежала прямо к нему босая и задыхающаяся.

Когда я услышала крик Ниам из каменного пруда позади себя, должна признать к своему стыду, что я была в замешательстве.

Я, конечно, вернулась и спасла моего ребенка. Я успокоила ее на счет ожога медузы и отнесла назад в гостиницу, искупала в соленой воде, вытерла и закутала. Но в безумном ритме мое сознание искало способа снова взглянуть на Майкла. В течение нескольких оставшихся до конца отпуска дней я была раздражительна, ко я знаю, что Джеймса успокаивало то, что моя глубинная грусть, как он видел, растаяла.

Море забрало одну мечту и унесло ее, посылая мне взамен другую, более знакомую. В течение последующих недель я мечтала о Майкле. О том, что могло бы случиться, если бы мы встретились. Что мы могли бы сказать друг другу. Как наши взгляды искали бы в лицах друг друга открытых воспоминаний, как в наших глазах заново родилась бы любовь. Как мы могли бы прикоснуться к щекам друг друга на прощание.

Мы всегда расставались.

Майкл по-прежнему был для меня всем. Я пылаю страстью к нему, даже будучи старой каргой. Джеймс был моим мужем; я ненавидела его за это, часто делала подлости, чтобы отомстить ему. Но прошло двенадцать лет, и ребенок соединил нас. Против моей воли время и природа привязали меня к Джеймсу, вопреки тому, чего я желала, что я чувствовала. Хотя мне часто хотелось сбежать, я знала, что никогда не смогу этого сделать.

Жена. Мать. Эти слова впечатались мне в душу.

Много лет спустя, когда Ниам уехала в колледж, я поняла, что второй ребенок не был спасением. Я радовалась бы вдвойне, но и боль расставания была бы вдвое сильнее.

Я была хорошей матерью, но я не была беззаветной. Да, я отдавала, но, хотя я никогда не просила, мне всегда хотелось получить что-то в ответ. Я жаждала моментов уверенности, которую дает любовь ребенка, и я всегда была готова к восхищению со стороны Ниам и всегда была разочарована, когда она этого не проявляла.

Сейчас я понимаю, что мне было предначертано иметь не больше одного ребенка. Сейчас я это знаю. Я думаю, что мое желание родить еще одного ребенка было обыкновенной жадностью до простой радости, которую я испытала с Джеймсом, когда на свет появилась Ниам.

Радость никогда не доставалась мне естественным путем, я всегда вцеплялась в нее настолько сильно, что ломала ее. Я изучала ее, пока не обнаруживала изъян; или пыталась получить больше, чем мне могли дать. Радость всегда слишком быстро оборачивалась для меня разочарованием. Я обнаружила, что, когда была счастлива, я задерживала дыхание и ждала, когда радость покинет меня.

Всю свою жизнь я ждала радости, которая захватит меня всю целиком, как это было, когда я встретила Майкла.

Единственное место, в котором я не удосужилась поискать радости, было моей душой.

Глава девятнадцатая

Все пошло наперекосяк в четверг вечером, когда Анжело позвонил Дэну и спросил, не хочет ли он, чтобы за нами прислали водителя.

Дэн пришел в ярость. Он подумал, будто Анжело считает, что у нас нет машины. Я попыталась объяснить, что, когда ты так невероятно богат, как Орландо, ты нанимаешь водителя на полный рабочий день и мы бы только оказали им услугу, если бы заняли водителя. Я уверяла Дэна, что сама часто пользовалась услугами водителя, когда работала, и что в этом нет ничего обидного. Разумеется, Анжело не собирался никого оскорблять, а просто старался быть полезным.

Дэна это не подкупило. Я действительно не знала, что делать с этим внезапным выбросом тестостерона, но я тут же поняла, что поступила неправильно, защищая Анжело. Остаток дня Дэн провел, намывая и полируя машину, и я подслушала, как Джерри подговаривал его одолжить винтажный «харлей дэвидсон» у одного из их общих знакомых-байкеров. Этот план, к счастью, провалился на стадии задумки.

Дорога была напряженной. Несмотря на то что по общим меркам дом Орланди в Ирвингтоне впечатлял, он был уютным. Менее величественный, чем особняк на ферме в Калифорнии, по сравнению с которым и Хианнис-Порт[5] выглядел, как сарай. Мне было легче оттого, что это будут «выходные в кругу друзей», только мы и они, потому что я действительно хотела, чтобы они познакомились с Дэном.

— Так кто он, этот парень? Итальянец?

— Его родители итальянцы.

— Отлично — богатый итальянец. Он что, из мафии?

— Нет, он один из наиболее успешных производителей продуктов органического происхождения…

— Если эти люди — такие хороши друзья, как так вышло, что они не смогли быть на свадьбе?

Дэн ясно давал понять, что ему не хочется ехать, и его отношение начинало меня раздражать. Орланди фантастически гостеприимны. Любой захотел бы поехать и провести с ними выходные.

— Они невероятно занятые люди.

— Мы, черт побери, тоже!

— Я имею в виду важные…

Как только я это сказала, я поняла, что делать этого не стоило.

— Так мы, что ли, не важны?

— Это не то, что я имела и виду.

— Наша свадьба была недостаточно важным событием для этих важных, невероятно занятых людей?

С одной стороны, мне хотелось разбить что-нибудь Дэну об голову. Но с другой — я думала: «Ух ты! Мы ссоримся, совсем как нормальная пара».

Это было неприятно, но это уже был прогресс. Как будто мы были достаточно уверены друг в друге, чтобы спорить.

— Они, по крайней мере, не стали бы кормить нас замороженными собачьими ребрами.

О Господи. Я знала, что зашла слишком далеко. Лицо Дэна застыло, а руки сжали руль. Я немедленно извинилась.

— Извини, Дэн. Это было чересчур.

Он помедлил, прежде чем ответить. Я только что смешала его с грязью, и он думал, что теперь делать.

— То другое дело, Тресса. То семья. А эти люди чужие.

— Джэн и Анжело — мои очень близкие друзья…

— Ты повторяешься.

Я хотела сказать Дэну, что никто на земле не был мне более чужим, чем его родные, и что Орланди были более близкими мне людьми — образованными, стильными, эрудированными — чем любой из твердолобых уродов-байкеров, которым он меня представлял.

Но я подумала, что лучше оставить эту мысль при себе. У нас впереди были целые выходные, и я могла отложить ее до следующей ссоры.

Для собственного успокоения я попыталась поставить себя на место Дэна и решила, что он просто чувствовал себя неуверенно. Эти люди были богаты, они меня знали и считали меня леди. Его это, должно быть, пугало, и поэтому он вел себя ревниво и агрессивно.

Чего Дэн не знал, так это того, что у меня с Анжело была интрижка еще до Джэн и до того, как они поженились. На своей первой работе я была ассистенткой Джэн. Хотя она была всего на пять лет старше меня, она была редактором раздела кулинарии, и я ею восхищалась. Думаю, я была слегка помешана на ней. Когда после пяти лет, проведенных вместе, они с Анжело расстались, она не выглядела особенно расстроенной. Она сказала: «Романы с однокурсниками редко бывают серьезными — мы оба изменились». Казалось, что она вышвырнула его так же легко, как ты сбрасываешь подростковую джинсовую куртку, которая тебе по-прежнему нравится, но ты знаешь, что уже выросла из таких вещей.

Хотя я встречала Анжело только с Джэн, расстановка сил на арене Нью-Йоркской кулинарной индустрии была такова, что мне потребовалось всего несколько недель, чтобы пристать к бывшему своей начальницы на открытии нового бара. С моей стороны выглядело вежливым выпить с ним.

Между нами моментально проскочила искра. Как будто только наше знакомство с Джэн служило препятствием всегда существовавшей связи. Мы смеялись над одним и тем же, нам нравились одни и те же рестораны, кухня, люди. Мы переспали в тот же вечер, и секс был спонтанным, легким и ярким одновременно.

Инстинкт побуждал меня тут же, на следующий же день все рассказать Джэн. Она, должно быть, удивилась бы, но я убедила себя в том, что она быстро пережила бы это, осознав, насколько мы с Анжело подходим друг другу. Я представляла себе, как спустя годы мы, по-прежнему оставаясь друзьями, оглядывались бы назад и смеялись над этой ситуацией.

Анжело принудил меня промолчать, он сказал, что нужно сначала увериться в чувствах друг к другу, прежде чем ранить Джэн. Я была молодой и самоуверенной; я считала, что у нашего романа есть будущее; я думала, что все просто. Несколько дней спустя я была потрясена, когда Джэн пришла на работу, сияя, и объявила, что они с Анжело снова вместе.

— Нам нужен был перерыв, — заявила она, но выглядела счастливой.

Анжело заставил меня помучиться, позвонив из офиса и поговорив приглушенным голосом, но ему удалось убедить меня, что это было из дружеских побуждений.

Я была в шоке, я была обижена, но согласилась остаться друзьями. В конце концов я была молода и думала, что в мире полным полно таких «Анжело». Это было за десять лет до того, как я осознала, что мужчин, к которым меня влекло и духовно, и физически, днем с огнем не сыскать.

Хотя я об этом и упомянула, сама интрижка была тысячу лет назад и осталась далеко-далеко позади, так что я сама никогда с ней не вспоминала. Но иногда, должна это признать, я ловлю себя на том, что смотрю на Анжело и гадаю, что было бы, если бы… Это смехотворно, и это ничего не значит, но глубоко внутри я осознаю, что в эти выходные я хочу мысленно поставить Дэна рядом с Анжело. И я надеюсь, что выберу Дэна. Еще глубже во мне прячется страх, что Дэн, возможно, учуял, что у меня с Анжело была интрижка, и поэтому ведет себя, как настоящий мерзавец.

Орланди не могли встретить нас теплее, чем когда мы приехали, хотя дверь открыла их домработница Роза, и это, как я поняла, испортило Дэну весь настрой. Дэн чувствует себя неловко, общаясь с «прислугой» таким образом. Это происходит от того, что он сам много лет был «прислугой» и отвечал на просьбы прочистить туалет или сменить лампочку.

Мы поднялись наверх в свои комнаты, чтобы переодеться к ужину. Мы почти сразу же спустились назад и слегка были обескуражены тем, что нас поджидает целая компания. Помимо хозяев на ужине еще была одна кулинарная писательница (до которой мне было мало дела) со своим мужем-юристом; фотограф, — которого я однажды нанимала и больше никогда не приглашала; и издатель, друживший с моим агентом.

Я почувствовала себя в «своей» компании и ответственной за Дэна, который, как я осознала, только что попал в лапы «кулинаристов».

Еда была соответствующей сезону и незатейливой. Идеально приготовленной, не придерешься. Жареный сыр халоуми с маслом чили, затем цыпленок, обернутый пармским беконом.

— Простота — новое поветрие, — заговорила ужасная кулинарная писательница.

— «Легкое развлечение»? — ответила Джэн, показывая пальцами кавычки.

Мы все рассмеялись аллюзии к названию ее телевизионного шоу на кабельном. Все, кроме Дэна. Он нервно посмотрел на меня, ожидая, что я объясню шутку. Я не смогла, потому что, сказать по правде, когда я о ней подумала, она показалась мне не такой уж смешной.

Продолжение беседы не позволило Дэну почувствовать себя более уютно. Разговор вращался вокруг того, стоит ли летать первым или бизнес-классом, в каких ресторанах лучше пообедать в следующий раз, когда вы окажетесь по работе в Лондоне, вокруг Марты Стюарт (само собой) и, к всеобщей неловкости, вокруг агентов и их комиссионных. Все время я волновалась, что Дэну неинтересно, поэтому сказала:

— Мы с Дэном строим новую кухню.

— Как заманчиво! Кого вы пригласили? — спрашивает Дэна кулинарная писательница.

— Мы делаем это сами, — отвечаю я за него.

Дэн грозно на меня смотрит и, чтобы дать мне понять, что я упустила свой шанс, отворачивается от стола.

— Правда? В каком смысле?

— У Дэна есть друг, замечательный плотник, и мы переделываем и восстанавливаем все под свои нужды.

Сидевшие за столом ловили каждое мое слово, ожидая, что я объясню это как угодно, кроме того, что мы экономим деньги и не хотим иметь дела с торговыми агентами.

— Это — эклектика.

И как только я это произнесла, я осознала, что свела душу этого дела и чувство дома, которое мы старались создавать в течение последних трех педель до модного термина.

Когда мы в конце концов добрались до постели в тот вечер, Дэн просто сказал: «Не нужно отвечать за меня, Тресса», — и отвернулся. Я ничего не ответила, я просто лежала несколько часов на простынях из египетского хлопка, сбрызнутых английской лавандовой водой, и думала, как, черт меня дери, я в это вляпалась.

Я думала, что это люди моего круга. Они не все мне нравились, но они были из моего сословия, и я хорошо чувствовала себя среди них. Эти ужины, общие интересы, обсуждение еды, вина, ресторанов — наслаждение стильным гостеприимством друг друга — это то, что я делала. Мы говорили на одном языке: на своеобразном сленге «кулинаристов», но странно было делать это при Дэне. Неправильно. Это определенно отделяло его от остальных, но хотела ли я на самом деле делить с ним эту часть своей жизни? Или я должна была проводить все выходные за пивом и поеданием жареной пищи вместе с его семьей, забросив эту часть моей жизни и карьеру?

Я знала, что следующий день будет адом, но я подумала: к черту все, Дэн заставил меня пройти через первое причастие, так что справится как-нибудь с чувством уязвленного достоинства передо мной и моими «потрясающими» друзьями.

Издатель и фотограф уехали, но подлая кулинарная писательница и ее чертов муж остались на все выходные. Она так и вертелась вокруг Джэн, стараясь изо всех сил вести себя по-дружески. Юрист до смерти утомил Анжело, но с Дэном ему не повезло. Мой муж вышел на улицу с Розой и двумя детьми, которым он моментально понравился. Дэн избегал общества, особенно моего. Во время ланча все выпивали и лакомились изобилием закусок, привезенных кулинарной писательницей. Пища была «осознанно неформальной»: запеченный лук порей и суфле из козьего сыра, томаты, поджаренные до румяной корочки в густом соку. Мы знали названия блюд, потому что писательница написала их золотыми итальянскими буквами на карточках напротив них. Предусмотрительно, нет слов.

Я взяла королевскую креветку, которая была чересчур искусно приготовлена даже для торжественного приема по случаю вручения премии Оскар, и взглянула в окно на Дэна. Один ребенок сидел у него на плечах, пока он подбрасывал второго. Напуганная Роза смотрела за ними, но я знала, что с детьми все будет и порядке. Таков был Дэн: большой медведь в облике человека. Может быть, не слишком прилизанный, образованный мальчик из колледжа, но пока он был рядом с вами, вы могли чувствовать себя в безопасности.

— Эй, — сказал позади меня Анжело глубоким, опасным голосом, — хочешь, кое-что покажу?

У него был особый выговор, когда он хотел показать мне что-то в теплице. Так он это и произнес. Он знал, что мне особенно нравились растения и салат. Свежесть, вкус и сама простота.

Это был один из таких соблазнительных киношных моментов, когда невозможно устоять. Это особенно задевает, потому что ты этого не ожидаешь. Ты трогаешь душистое растение, затем ваши руки случайно соприкасаются. В следующую минуту вы встречаетесь взглядами, ваши глаза закрываются, а потом вы сливаетесь в поцелуе. Вы едва осознаете это. Это животный инстинкт. Притяжение, которое невозможно контролировать. Химия.

Думаю, то легкое обаяние, которое всегда было свойственно Анжело, никуда не пропало. Мы говорили на одном языке, он всегда меня понимал.

Мы отстранились друг от друга и не говорили об этом. Это было нашим маленьким секретом. В любом случае мы хранили нашу предыдущую связь в тайне достаточно долго, и должна признать: было волнующе снова почувствовать то же самое. Короткую измену.

Это было всего лишь мгновение, просто поцелуй. Нечто, что напоминало нам обоим, когда мы были уже женаты: мы все еще способны испытывать страсть. Мы были живыми. Ничего серьезного. Как дорожка кокаина на свадьбе у кузины. Никто не узнает, никому не будет больно.

В ту минуту, когда мы вернулись назад, и я увидела лицо Дэна, мне стало дурно. Он искал меня, и мы обменялись взглядами: он — вопросительным, я — оправдывающимся. Это длилось меньше секунды. Я была слегка пьяной и не могла быть уверена, что мне это не померещилось.

Остаток вечера Дэн не пил, давая мне понять, что этим вечером поедет домой. Мы остались на ужин, и прямо перед десертом Анжело пошел за мной в туалет. Он был пьян, но я подозреваю, что меньше, чем хотел показать.

— Да ладно, Тресса, ты же знаешь, что хочешь этого. Давай побудем немного живыми.

— Анжело, ты в своем уме? В туалете? Дэн и Джэн внизу!

И дети в соседней комнате, ты, отвратительный мешок с дерьмом! Но это я сказала про себя.

Анжело внимательно на меня посмотрел и, когда понял, что меня не убедить, моментально сделался холодным, пожал плечами и сказал:

— Твоя потеря.

Потом он развернулся и вышел. А я осталась там стоять.

Я дрожала, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы успокоиться. В тот момент я поняла, что все кончено. Закончилась двадцатилетняя дружба. Я больше не хотела быть частью этого. Этой гламурной, дерьмовой жизни, в которой твой лживый муж пытается трахнуть твою подругу в туалете, потому что он богат и считает, что ему все позволено. Жизни, в которой ты не можешь приехать на свадьбу к подруге, потому что слишком занят своей выдающейся персоной. Я тоже была частью этого. Я наслаждалась поцелуем, я хотела этого, но теперь я чувствовала себя преступницей. Теперь я была с Дэном.

Я глубоко вздохнула и с выдохом взмолилась о ясности и способности снова быть уверенной в своих чувствах. Как с моей кухней. Я хотела испытывать то же самое к Дэну.

Джэн была разочарована, что мы уезжаем, а Анжело погладил меня по щеке, а потом взглянул на меня так безразлично, как будто знал, что мы больше не увидимся, и ему было все равно.

Домой мы добирались в молчании.

Джерри оставил пустую коробку из-под пиццы, накарябав на крышке: «Ушел пить». Он оставил небольшую сумку в знак того, что собирается вернуться, но мы оба знали, что он, возможно, пропал на несколько недель, если вообще собирался возвращаться.

Дэн сразу поднялся наверх, чтобы принять душ, а я включила свет на кухне. Я надеялась, что мое настроение поднимется, если я вернусь к своему проекту. Но этого не случилось. Я не получила желанных ответов, на самом деле эти выходные только прибавили мне вопросов. Убогих вопросов, которые мучили меня потуже четыре месяца.

Как все могло так сильно измениться за несколько дней? Последние несколько недель показались мне зачарованным временем, а сейчас все было кончено. Я проклинала себя за то, что сама разрушила волшебство.

Я осознала, что радость была не в серванте моей бабушки, и не в старинном чайнике, и не в восстановленном буфете, а в людях, которые это делали.

Без любви и без души эти вещи были просто кухонными шкафами.

5. Терпение

Когда тяжело отдавать, отдавай больше

Ежедневный хлеб

Кажется странным писать рецепт хлеба, потому что мы пекли его каждый день, так же чистили картошку или мыли раковину. У каждой женщины был свой способ, а ингредиенты никогда не отмеряли точно, а только на глаз. Каким-то странным образом утром у вас могло быть «щедрое» настроение, тогда вы могли добавить горсть фруктов или ложку пищевого жира, если они у вас были. Через какое-то время вы уже знали, сколько вам требуется муки и в каком количестве масла и молока ее нужно размешать.

Что до способа, то у меня это доведено до автоматизма, поэтому мне трудно его описать. Я только знаю, что по мере того как я старела, вкус и качество выпекаемого мною хлеба улучшались. Я чуть не отравила твоего дедушку, твоя мать чудом осталась жива, а тебе, моя дорогая Тресса, досталось все лучшее! Если ты действительно хочешь научиться выпекать настоящий ирландский хлеб, замешанный на соде, тебе нужно делать это каждый день, пока это не станет для тебя таким же естественным занятием, как ходьба. Это не станет менее нудным тяжким делом, и только тебе решать, стоит ли оно того.

Если хочешь попробовать, то вот основные ингредиенты: около 1 килограмма муки, ржаной или белой, чайная ложка соды и такое количество молока, чтобы его было довольно для приготовления не очень густого теста, чтобы оно не прилипало к рукам. К этому можно добавить столовую ложку масла или любого другого пищевого жира, сушеных фруктов, чайную ложку меда или сахара, щепотку соли, пшеничных или овсяных хлопьев — подключи свое воображение. Выпекать в горячей духовке около часа, а проверить испекся ли хлеб, можно, постучав по дну формы. Сразу же заверни его в чистое кухонное полотенце, чтобы не зачерствел, и подожди полчаса перед тем, как резать.

Глава двадцатая

Жизнь может быть трудной, но мы усложняем ее еще больше тем, как относимся к ней.

Моя мать ходила к колодцу за водой через два поля каждый день. Она готовила на открытом огне; подолы ее длинных юбок были черными от копоти, руки у нее были натружены от того, что она поднимала тяжелые горшки. Когда она состарилась, ладони у нее были в ожогах, потому что она, не подумав, хваталась за горячие ручки кастрюль.

Я никогда не замечала трудностей жизни матери, потому что она никогда не выказывала недовольства. Страдание было частью ее природы. Мама была полна рабского, торжественного страдания, я не знала ее другой. Жизнь была бесконечным воздержанием; своим поведением сейчас мама выкупала свое право на счастье в загробной жизни, жизнь была предназначена не для удовольствия, а для служения. Жизнь была приговором. Чем труднее она была и чем больше смирения ты проявлял, тем более уверенным в своей вечной жизни ты мог себя чувствовать.

Отец часто говорил матери жестокие вещи, когда был пьян, но только однажды ударил ее, и я об этом знаю. Это случилось, когда она была беременна мной, поэтому четверо ее братьев тем же вечером навестили моего отца на поле позади дома и избили его палками так, что ему до конца жизни хватило. Мама сама мне об этом рассказала, когда отец однажды ударил моего брата Патрика; за какую-то предполагаемую провинность отец швырнул его на пол во время обеда. Патрик был очень умным, и это раздражало моего отца. Он выиграл стипендию в местной мужской школе, но мой отец запретил ему посещать ее, объясняя это тем, что у нас не было денег на форму и книги. К нам даже послали священника, чтобы переубедить отца; он сказал, что церковь готова изыскать любые средства, чтобы мальчик мог окончить обучение. Патрик был преданным и чувствительным. Мама верила, что он мог бы стать священником. Мой отец отказался из чистого упрямства, сказав, что в четырнадцать лет уже можно не ходить в школу и что Патрик нужен на ферме. Мама видела, как единственный шанс для ее сына стать священником был упущен, и, хотя на публике она продолжала относиться к отцу уважительно, у нее появилась привычка жаловаться на него мне. Она рассказывала мне шокирующие истории о его жестокости, иногда приукрашивая их, чтобы у меня не оставалось сомнений в том, каким бездушным животным он является.

Наша община была небольшой, и матери не с кем было поговорить, кроме как со своей дочерью. По крайней мере, это не задевало ее гордость. В любом случае в этих обстоятельствах она ничего не могла поделать. В разговорах со мной мама находила какое-то облегчение, а ей оно было необходимо, чтобы выжить. Уйти от мужа, несмотря на то, насколько она была переполнена ненавистью, и на то, сколько унижений ей приходилось выносить, она не могла. Приходилось терпеть, что Бог ни пошлет. Жаловаться считалось признаком слабости и греховности, а мать не хотела быть в этом заподозрена. Я, тем не менее, была свободна от этих условностей. Наши дети оправдывают любую жестокость.

Когда мама рассказывала мне о том, как ее братья избили моего отца, ее глаза сияли гордостью. Она оправдывала их поступок, объясняя это тем, что, не припугни они его гневом Господним, мой отец убил бы меня еще до моего рождения. После этого я стала бояться отца еще больше, чем раньше, равно как меня начал пугать любой близкий контакт с матерью. Годы шли, и рассказы матери лишили меня последних следов преданности к ним обоим, которую я выказывала к ним раньше.

Будучи беспомощной жертвой пьяной ярости моего отца, мать всегда ставила над ним католическую церковь. Она ставила ее превыше всего. Ее преданность церкви приводила отца в ярость. Но он не возражал против принципов матери. Католицизм управлял ею. Хотя она набожно посещала службы и ревностно почитала авторитет священников, сна мало что понимала. Я осознала, что сильный дух и здоровая доза веры может помочь человеку справиться с ужасными испытаниями. Пьянство моего отца, нищета, попытки сохранить нам всем жизнь сломили дух моей матери. Она была религиозной, но ее вера была слаба. Она держалась за ритуалы и свечи, как утопающий за соломинку.

Все мои братья уехали из Охамора: Деклан и Брайан — в Бирмингем, где оба женились и обзавелись семьями, а Пэдди — в Лондон. Мы никогда больше его не видели. Помнишь, Тресса, когда ты была девочкой, я получила письмо из лондонской полиции? В нем сообщалось, что «Ваш брат Патрик умер в приюте в Кэмден Таун». Мое имя и адрес были написаны на клочке бумаги, который нашли при нем. Возможно, он носил его с собой, как напоминание о семье, а может быть, готовился к смерти, кто знает? Он был пропащей душой. Патрик мог стать врачом или великим музыкантом, если бы мой отец дал ему шанс получить образование. В конце концов все, что отец ему передал, это потомственный алкоголизм. Некоторые люди просто слишком слабы, чтобы выжить.

Мои женатые братья приезжали к нам дважды за двадцать лет. Их жены были нам чужими, а их дети говорили с английским акцентом. Мы приветствовали их, но воссоединение семьи было неловким. Они отсутствовали слишком долго, и от неуклюжих молодых людей, с которыми я боролась, будучи девчонкой, не осталось и следа. Они были чрезмерно вежливы, а это худшая услуга из всех, что брат может вам оказать.

Когда умерла моя мать, на похороны приехал только Брайан. Он сказал, что представляет так называемое Бирмингемское сообщество. Братья старались, но не смогли разыскать Патрика, а это было первым знаком того, что он пропал. Было обидно, что собралось так мало членов семьи. Моя мать страдала за нас, но страданием любви не купишь. Страданием можно купить только еще больше страдания.

Я боялась превратиться в свою мать. Поэтому я хотела убежать в Америку, и поэтому так много надежд возлагала на влюбленность. Я никогда не хотела попасть в ловушку обнищания чувств, которой является брак без любви. Даже сейчас, когда я рисую в своем сознании портрет матери в поисках какой-то общей мудрости, я вижу только ее длинное грустное лицо. Уголки губ опущены вниз, щеки прочерчены глубокими морщинами, ее лицо — это карта ежедневных страданий. «Бедная моя мама», — думаю я, но не чувствую к ней такого тепла, которое испытывала к матери Джеймса, хотя знала ее меньше года, или к Анне, тете, предавшей меня.

Одного знания, тем не менее, мало для того, чтобы женщина не превратилась в свою мать. Но в отличие от своей мамы я не скрывала жалоб со страдальческим, молчаливым, мучительным смирением. Я ныла по любому ничтожному поводу: крошек на ковре, разбитой чашки. Я была замужем за работящим человеком, который любил меня и никогда не допустил бы, чтобы со мной случилось что-то плохое, и все равно мне казалось, что я не могу перестать ныть.

Моя потребность постоянно что-то менять и улучшать в нашем укладе жизни была более всего продиктована скукой. Я любила нашего ребенка, я привыкла к мужу, я знала, что у меня хорошая жизнь, и все равно часть меня чувствовала себя обманутой в ожиданиях, которые были у меня в молодости. По мере того как я становилась старше, лелеемые мной фантазии казались все более и более смехотворными, пока наконец мне не приходилось с ними расставаться. Мой молодой человек не возвращался; я не стала домработницей у голливудской старлетки и не стала отираться вокруг фонарного столба на Парк авеню в розовой сатиновой юбке.

Всю свою жизнь я умела абстрагироваться от реальности и уходить в мир своего воображения, в то место, где я вечно улыбалась теплому солнцу, а руки Майкла обнимали меня за талию. Но после того как мне исполнилось сорок с небольшим, я утратила способность грезить. Облака, что уносили меня в поднебесные дали, рассеялись; когда я закрывала глаза, чтобы представить себе выход, все, что я могла видеть, — это собственное лицо, смотрящее на меня, говорящее мне, что нельзя быть такой тупой дурой. Казалось, когда я становилась старше, реальность обретала надо мной большую власть. Возможно, именно наши мечты делают нас молодыми. Молодящиеся пожилые женщины, может, и выглядят глупо, но, возможно, они счастливее тех из нас, кто старится и дряхлеет до времени. Так или иначе, обыденность жизни давила на меня, истощала мои силы и старила меня даже в собственных глазах. Я тосковала по чему-то, что послужило бы мне встряской. Мы ездили в Дублин, переклеивали обои, передвигали мебель в доме, подключали электричество, облицовывали камин. Мне всегда хотелось больше, больше и больше — я отчаянно искала чего-то, что отвлекло бы меня.

По правде сказать, я скучала неимоверно. В действительности все было так, как и собиралось оставаться до конца дней моей жизни. В этом доме, с этим мужчиной. Единственное, что я мечтала сохранить неизменным, была Ниам, но она как раз олицетворяла собой то, что точно изменится и уйдет. Я видела, как быт и повседневные ритуалы нашей жизни растягиваются в вечность. Работа по дому, проверка контрольных работ, встречи с родителями, обеды, богослужения, ежедневное выпекание хлеба, кроме как в воскресенье, удобное, приятное соглашение. Брак навсегда, и мир без конца — аминь.

Я ясно помню, как смотрела однажды вечером через обеденный стол на Джеймса, как он намазывал хлеб джемом слева направо, слева направо, и подумала: я настолько устала от его вида, что готова закричать. Утром, вечером он намазывает хлеб джемом слева направо вот уже сколько лет? Я не осмеливалась сосчитать. Мне захотелось швырнуть в него тарелкой, чтобы пробиться сквозь пелену его благостности, которая душила меня.

Если бы рядом не было Ниам, я бы, возможно, швырнула тарелку, и кто знает, к каким последствиям привел бы такой беспричинный всплеск эмоций.

Вместо этого я решила разрисовать курятник.

Мое желание драматических изменений вскоре исполнилось, но так, что это стало лишь еще одним испытанием моего терпения.

Глава двадцать первая

Когда ты видишь что-то каждый день, ты перестаешь это замечать. Я не могу печь хлеб, как моя бабушка, и это сводит меня с ума. Сколько часов я провела, стоя возле кухонного стола в Фолихтаре, глядя, как она замешивает тесто для хлеба? Бабушка пекла хлеб каждый будний день, причем последний на неделе каравай делался в субботу ночью, чтобы в воскресенье утром у нее не было других дел, кроме как привести себя в порядок к одиннадцатичасовой церковной службе.

На протяжении нескольких лет я пытаюсь представить детали, как бабушка пекла хлеб, но мои караваи по-прежнему далеки от ее, так что мне остается только сдаться.

Я помню дрожжевой запах теста в воскресный день, когда окна в доме бабушки и дедушки запотевали от жара из духовки, помню, как я открывала заднюю дверь, чтобы ощутить свежесть доведя на моей коже. Я помню, как я ждала, едва доставая подбородком до края стола, когда бабушка разворачивала кухонное полотенце и вынимала свежий каравай; я помню ее любимый нож, с желтой ручкой, — лезвие истончилось за годы затачивания — и как этим ножом бабушка разрезала свежий хрустящий хлеб, и как свежее масло таяло на соленом ломте. Я помню, как сладкий джем смешивался с его солоноватым вкусом и поражал мои детские представления.

Но я не могу вспомнить ничего, что могло бы мне помочь в выпекании этого чертова хлеба! Не помню, как бабушка месила тесто, и никакой маленькой уловки, которую она наверняка мне показывала, я тоже не помню. Я только ясно помню, как, уже замесив тесто, она пробегала пальцами по поверхности стола, подбирая каждую крошечку, чтобы добавить ее к тесту.

Она говорила:

— Не растрачивай продукты впустую, но и не скупись на них.

Я уже истратила мешок муки и галлоны сливок, пытаясь повторить хлеб моей бабушки.

В наказание я сегодня совершаю последнюю попытку наладить контакт с мамой Маллинс.

Да. Мы идем туда на воскресный обед. Снова.

Первый воскресный обед прошел ужасно для нас обоих, и я была уверена, что мы достигли взаимопонимания. Я и твоя мама, Дэн, просто несовместимы, так что не совмещай нас. Довольно первого причастия маленькой Дирдре.

Но потом наступил день рождения какого-то племянника, юбилей и первый подходящий для барбекю день в этом месяце. Однажды Дэн, умоляя меня пойти, сказал, что его маме «одиноко», поскольку близняшки уехали на шесть недель в отпуск. Я собрала специальную корзину для пикника, чтобы поднять настроение этой одинокой старой леди, и обнаружила, что в доме целая толпа родственников, как обычно. Так или иначе, сегодня будет уже седьмой раз, когда мы приходим на воскресный обед к маме Маллинс. Приходить стало нормой, а не приходить — большим предательством. Должно быть по-другому.

Ах да, предстоит ли нам отведать жаркое из молодого барашка с розмарином и молотым черным перцем, подаваемое со шпинатом? Или нам достанется цыпленок в горшочке с молодым картофелем и морковками в фисташковом масле? Или, может быть, нас будут потчевать традиционным ростбифом с кровью, подаваемым со свежим щавелем и маленькими йоркширскими пудингами?

Нет.

Будет то же, что и каждую неделю: обычные тошнотворные блюда жареных кусков, которые не укусить, застревающих в кишечнике, с какими-нибудь готовыми салатами из супермаркета, политыми синтетическим майонезом.

А я еще переживаю, что у меня хлеб не слишком хорошо получается!

По-настоящему меня пугает то, что я могу привыкнуть. То, что я слишком часто подвергалась кошмарным переживаниям этих семейных сборищ, сделало меня несколько более терпимой. На прошлой неделе я не стала завтракать, чтобы за обедом есть с большим аппетитом. Я съела сосиску, равную моему весу, и выжила.

Дэн начинает настаивать, что нам стоит приходить к его маме каждую неделю, а мне уже лень возражать.

Мне не нравится приходить, но я могу это вынести. И похоже, что мне потребуется больше твердости, чтобы противостоять этому. Но, с другой стороны, должна ли я испытывать тошноту и отвращение, чтобы гнуть свою линию? Разумеется, было бы здорово, если бы простое нежелание приходить было уважительным извиняющим обстоятельством. Похоже, я теряю внутренний стрежень; и честно говоря, меня действительно пугает, что я привыкаю к этому. Если ты уже не замечаешь, что семья разрозненна, значит, ты стал ее частью.

Мне всегда казалось, что я получила очень беспорядочное воспитание: мать-чудачка, которая хотела быть художницей, у меня не было отца. Но сейчас я понимаю, что это было просто нетипично. Есть разница. Я знаю, что меня любили, мой дедушка вполне заменял мне отца, и, хотя у моей матери были свои недостатки, я всегда могла с ней поговорить. Мои школьные друзья завидовали тому, как свободно мы с Ниам общаемся друг с другом. А матери могут совершать и более тяжкие преступления, чем выказывать желание, чтобы ты называла ее по имени, или иметь привычку «варить» твою одежду.

В семье Дэна успешно говорят ни о чем, но в целом его родные — ядовитое гнездо, в которое я не могу соваться.

Да, хорошо, я могу туда сунуться.

Это Эйлин. Она холодная, критичная; все, что она делает для своих детей, это наседает на них, чтобы они приходили, а потом швыряет им порции дрянной еды и неодобрительно взирает на их спутников.

Добрая хозяйка, а?

Отца Дэна вообще не стоит принимать в расчет, он тихо сидит в углу и смотрит телевизор, надеясь, что никто его не заметит. Близняшки — миленькие, но они в отпуске (так называемом побеге из Алькатраса). У младшего брата Дэна, Джо, магазин автозапчастей, а его жена Анна — маленькая, пухленькая, улыбчивая женщина, милая, но никак себя не проявляет, только кивает и соглашается со всем, что ты говоришь. Том — это фигура, всего на год старше Дэна, но вдвое толще. Этот факт, похоже, смущает его безгрудую жену Ширли, которая, как я заметила, плотоядно облизывалась, когда они стояли рядом друг с другом. Возраст Ширли скрывается инъекциями коллагена и одежками девочки-подростка. Она из тех женщин, кто будет покупать журнал «Гламур» и экспериментировать с модными тенденциями макияжа, пока ей не стукнет пятьдесят. Я могла бы говорить о недостатках Ширли бесконечно, но вкратце: она выводит меня из себя.

По пути к машине я решаю изо всех сил попытаться устроить все по-своему.

Нам ехать всего десять минут, и пять из них я обдумываю, что мне сказать. Мне потребуется две минуты, чтобы это сказать, и еще минута Дэну на то, чтобы обдумать, как на это реагировать, и еще две минуты на обсуждение и принятие решения.

Я решаю выразить свое желание завуалировано и дипломатично, вроде:

— Мне неловко оттого, что мы столько времени проводим в доме твоей матери.

— Почему?

Он просто агрессивно туп. Мы уже говорили об этом раньше, поэтому он просто вынуждает меня сказать то, что я думаю на самом деле: «Я ненавижу твою мать!»

— Не то, чтобы мне не нравилась твоя мама, Дэн, но…

Ух, ты. Но это не совсем то, что я имела в виду.

Лицо Дэна искажается гримасой обеспокоенности, но вдруг меня как громом поражает: да пошел ты на хрен со своей чертовой мамочкой. Эта несчастная старая корова подло со мной обходилась. Она призывает нас к себе каждое чертово воскресенье, а потом три часа меня игнорирует. Она делает это убогое, саркастичное лицо, когда я преподношу ей пироги и канапе, да какого черта я вообще это делаю, и обычно уходит, чтобы я почувствовала себя куском дерьма. Я ее ненавижу, и тебя я ненавижу — ты — слабак, глупая обезьяна, которая не может вести себя с ней должным образом, но больше всех я ненавижу себя за то, что ВЫШЛА ЗАМУЖ В СЕМЬЮ ЭТОЙ УЖАСНОЙ ЖЕНЩИНЫ!

Но прежде чем я успеваю облечь свою злость в более приемлемые слова, которые могла бы произнести, Дэн подъезжает к дому своей матери.

— Но что? — спрашивает он.

Вот подлец! У меня внутри все закипает, по я ничего не могу с этим поделать! Я не могу дать себе волю, здесь в машине, возле дома его матери. Мне просто нужно собраться, запрятать раздражение внутрь, пережить следующие несколько часов, а потом поехать домой и высказать мужу все, как есть. Потому что я никогда больше не буду иметь дела с этой притворно счастливой развалившейся семьей.

Я надеваю резиновую улыбку и отвечаю нараспев:

— Ничего!

Потом я отстегиваю ремень безопасности, выхожу из машины и позволяю Дэну следовать за собой по пути к дому. Дверь открывает Ширли.

— Привет, ребята! — говорит она, моргая завитыми ресницами. Потом она смотрит на моего мужа и произносит: — Привет, Дэн.

Дэн в восторге, а во мне снова закипает ярость оттого, как легко он может забыть о том, что мы чуть не поссорились.

Они все там, тихо сидят перед телевизором. Помимо членов семьи в доме находится пара средних лет, которую никто не удосуживается меня представить, и женщина в блестящих брючках-капри, с волосами, выкрашенными в оранжевый цвет, которая может быть только подругой Ширли.

— Это Кэндис. — Ширли тыкает ногтями в ее направлении. — Ее муж только что ушел от нее к ее сестре.

Кэндис изрекает:

— Вот шлюха.

Но я так понимаю, что она имеет в виду свою сестру, а не меня.

В этот момент я не хочу быть среди этих людей. Не думаю, что смогу вынести их. Нужно чем-то себя занять и не садиться.

Поэтому я направляюсь прямо на кухню, чтобы приготовить кое-какую еду, которую я прихватила с собой. Это занимает меня и позволяет мне не присоединяться к молчащей перед телевизором публике. На кухне у Эйлин непросто разобраться что к чему, и она как обычно смотрит на меня с отсутствующим видом и пожимает плечами, когда я бодро заявляю:

— Принесла кое-что пожевать, Эйлин, ты не возражаешь?

Это длится так долго, что я едва могу это вынести. По телевизору показывают передачу про спорт, и я слышу, как мужчины выкрикивают обычные по случаю подбадривания и насмешки.

Я растягиваю процесс настолько долго, насколько могу, так что у меня уходит сорок пять минут на то, чтобы намазать хлеб, замешанный на соде, томатной пастой, положить на него нарезанную пармскую ветчину, накрошить козьего сыра и сбрызнуть маслом. Эйлин ни разу не обернулась ко мне, пока я работала, чтобы ободрить меня или из любопытства. Она просто продолжает вытряхивать свои мешки замороженных «лакомых кусочков» на металлические подносы.

Изо всех сил стараясь сохранить свое вынужденное блестящее чувство юмора, я начинаю обходить гостей. Дэн берет один бутерброд, запихивает его в рот, даже не оторвавшись от телевизора, Анна хихикает и выдает «спасибо», но выглядит неуверенно, словно не знает, как подступиться к этой странной еде; ее муж берет один бутерброд и откладывает его в сторону, но вот сюрприз, огрызнуться меня вынуждает Ширли.

— Ой, нет, — заявляет она, отталкивая меня ладонью, будто я — официантка, — ненавижу этот комковатый ирландский хлеб.

Если бы я специально искала человека, на ком могла бы сорвать свою затаенную злобу, я не нашла бы более достойного кандидата для этого, чем Ширли Маллинс.

Это было, как будто все обиды, которые мне когда-либо наносили: начиная от «крутых девчонок» в школе, смеявшихся над моими «вареными» джинсами, и заканчивая отрицательной рецензией три года назад, — всплыли и перемешались с моими сомнениями по поводу Дэна и моей ненавистью к его семье. Как будто все эти гадкие ноющие гномы, которых я прятала в себе, обрядились в свои самые яркие, кричащие наряды и начали карнавал. Их девиз был: «ПРИШЕЛ ЧАС РАСПЛАТЫ!» — и вот меня прорвало.

Я точно не помню, что я тогда наговорила (я стерла это из памяти), но могу сделать достаточно точное предположение на основании того, что назревало в моей голове весь вечер. Я начала с того, что назвала Ширли тупой шалавой, и обвинила ее в том, что она подбивает клинья к Дэну. Я не знаю, откуда это взялось во мне, я не думала, что это задевает меня настолько, что я могу выйти из себя. Я швырнула поднос с бутербродами на пол, обозвав собравшуюся группу «неблагодарными невеждами». Когда я посмотрела на себя со стороны и поняла, что только что вышла из себя в присутствии толпы чужих родственников и трех своих, я превратилась в девочку-подростка и закричала: «Катитесь к черту, валите на хрен», — просто так, не обращаясь к кому-то конкретно, схватила сумку со стола и вылетела из дома.

Дрожа, я шарила в сумке, молясь, чтобы Дэн, как обычно, уронил туда ключи от машины. Когда я завела машину и через пять минут уехала домой, я знала, что все копчено, и думала: «СКАТЕРТЬЮ ДОРОГА, ВЫ, КУЧА ГРЯЗНЫХ УРОДОВ».

Но, когда я приехала домой, злобная дрожь сменилась кошмарным осознанием того, что я наделала.

Я лежала на нашей кровати и рыдала в подушку, как безутешный ребенок.

Брак должен был стать ответом на все вопросы: расцветом зрелой любви. Считается, что он полон достоинства, уважения, поддержки, заботы. Брак не легкое дело, но он точно не должен быть и настолько трудным.

В тот вечер я поняла, что вообще не знаю, каким должен быть брак. Но я была достаточно уверена, что не таким, как мой.

Глава двадцать вторая

Не могу сказать, что чувства, которые я питала к отцу, можно было назвать любовью. Я боялась его, но еще хуже страха было то, что я его понимала. Я чувствовала себя в ответе за его злость и виноватой в его горестях. Был ли он тихим и мрачным, или шумным и агрессивным, я всегда ощущала, что от меня зависело, станет ли ему лучше.

Поскольку претензии моей матери на святость часто только усугубляли его злость, я была судьей его бесам. Казалось, что, когда отец напивался до чертиков, я была единственным человеком, кого он мог терпеть рядом. Мама никогда не могла полностью понять отца, потому что у нее в жилах не текла его кровь. Успокаивать и утихомиривать его пьяный разгул стало моей работой, поскольку его безумные выходки бесили моих братьев. Они все бежали как крысы с корабля, когда видели, что отец идет домой, а мама еще заламывала руки так, что я злилась на него еще больше.

Он всегда страстно любил мою мать и утверждал, что эта ее холодность убивает его. Но отец не хотел, чтобы его любили. Он хотел, чтобы кто-то находился рядом с ним и видел его боль, чтобы кто-то терпел его страдания вместе с ним. Поэтому отец сидел за кухонным столом, его грубые руки неуклюже держали пачку сигарет, и начинал перечислять свои горести: его брат получил ферму, отдал скот за плохую цену, этот — ублюдок, тот — ублюдок, пока не доходил до кульминации — истории про то, как братья моей матери избили его. Предательство. Унижение! Потом отец ударял кулаками по столу, и я знала, что все почти прошло, и он готов поесть.

Отец нравился мне больше злым, потому что тогда я отвлекалась, оставаясь в безопасности. Когда дух противоречия оставлял его, он вдруг становился просто уязвимым человеком. Будучи маленькой, я боялась смотреть, как отец плачет; когда я выросла, это разбивало мне сердце. Я провела все детство, желая, чтобы боль моего отца прошла.

Став молодой женщиной, я поняла, что любовь могла излечить ото лжи вины и страха.

Когда умерла моя мать, мне было за сорок, и я подумала, что научилась чему-то другому. По крайней мере, я думала, что научилась.

Когда я увидела, как мой отец помогает нести гроб моей матери по проходу, я поняла, что он не выживет один. Его лицо было свирепо, на нем был черный костюм, который я ему купила, он шаркал так, будто земля жгла ему ступни. На его лице застыла гримаса страдания, как у актера, замеревшего на месте посреди монолога. Как будто моя мать погибла от руки врага. Бога. В наказание отцу за его грехи.

Когда я взглянула на него, такого жалкого и разбитого, мое сердце упало. Все было так же, как и всегда. Его мука, его боль всегда принижали чувства окружавших его людей. Похороны моей матери были связаны не с ней, а с тем, как мой отец будет справляться без нее.

После лет, проведенных в браке с достойным человеком, я начала верить, что, возможно, мой отец был не потерянной душой, заслуживавшей моего терпения и жалости, а просто дурным, коварным человеком.

Но для того, чтобы изменить привычки преданной дочери, требуется нечто большее, чем просто вера.

Моей матери было шестьдесят семь лет, когда она неожиданно умерла. Отец знал, как зажигать огонь, и знал, где находится колодец, но он не мог даже кастрюлю воды вскипятить, и он не знал, сколько ложек сахара кладет себе в чай. Дом моей семьи находился о получасе езды на велосипеде от моего дома, и я думала, что смогу готовить ему еду и присматривать за ним должным образом, нё перевозя его к себе. По мере того как шли недели после смерти матери, я осознала, что это будет невозможно. Сосед снабжал папу дешевой выпивкой, и он не удосуживался есть еду, что я ему оставляла, или зажигать огонь. Дважды я находила его спящим в кресле и обмочившимся. Во второй раз я подумала, что он умер, и должна признаться, почувствовала облегчение. Я подумала, что все кончено. Казалось таким правильным, что смерть наступила быстро и освободила его.

Возможно, именно из-за шока и чувства вины, которые я испытала, когда отец открыл глаза, я и привела его к себе домой.

Джеймс. Мой муж с самого начала настаивал:

— Твой отец нуждается в семейном уюте.

— Пусть один из моих братьев заберет его в Англию.

— Ох, Бернардина…

Голос Джеймса всегда скользил по моему имени разочарованно, когда я говорила гадости, как будто жестокие слова не подходили добросердечной Бернардине, какой он меня знал.

Джеймс был пионером — он не пил. Будучи молодой женщиной, я считала его отказ от алкоголя занудством. Мужчина, который не пил, не был настоящим мужчиной, не веселился по-настоящему. Время шло, и я начала осознавать, что, возможно, единственная хорошая вещь, которую дал мне отец, был непьющий муж.

Джеймс занимал себя чтением и всегда многое делал по дому; он растил овощи и разводил пчел. Он интересовался Ниам больше, чем многие другие отцы своим детьми. Становясь старше, Джеймс искал общества других мужчин, но для более джентльменского времяпровождения — рыбалки или охоты. Паб был местом, куда он заходил принести свои соболезнования после похорон, или, может быть, местом, где он покупал жене шоколадку по пути с работы.

Я чувствовала, что в этом смысле Джеймс лишен недостатков и грубых черт пьяниц. Для него мой отец был просто человеком, который передал меня ему. Джеймс знал, что папа пил и мог быть резким временами, но он никогда не становился свидетелем сцен, которые заставили бы его поверить в то, что мой отец чем-то отличался от других людей. Меня ужасала идея, что мой утонченный муж может испытать на себе всю грубость и подлость речей моего отца, когда тот напивался.

Я не боялась моего отца, но я боялась того, кем я становилась рядом с ним. Мой взрослый разум говорил мне, что папа — просто пьяный старый дурак, на которого не стоит обращать внимание. Но в сердце я по-прежнему была испуганным ребенком, желавшим все исправить. Джеймс видел меня усталой, страдающей, но он никогда не видел меня слабой.

Мама умерла в середине августа, а отец переехал к нам в начале сентября. Я почувствовала облегчение, когда началась осень, это означало, что Джеймс и Ниам целый день будут в школе, и я буду общаться с отцом один на одни.

Папе было семьдесят, а при том образе жизни, который он вел, он не должен был пережить шестидесятилетие. Отец был тучным и начинал задыхаться, пройдя кратчайшее расстояние, но он по-прежнему был очень сильным мужчиной.

В первые несколько месяцев казалось, все идет нормально. Папа испугался, когда я во второй раз нашла его без сознания, и пообещал, что его пьянство осталось далеко позади. Он был по-прежнему потрясен потерей моей матери, своей жены, но, похоже, решил, что жить в нашем доме для него будет лучше. Он стал более благожелательным, чем был когда-либо раньше; он утверждал, что мой муж — очаровательный человек, и говорил, что не пить — очень хорошо, и что он жалеет о своем пьянстве в молодости. Ниам, которая едва знала своего дедушку и жила только с нами, быстро привыкла к его обществу. Они оба наслаждались компанией друг друга и после ужина сидели у огня и играли в «старую даму» и «ступеньки», пока я убиралась на кухне, а Джеймс возился в огороде.

В такие вечера, глядя на Ниам и отца из дверей кухни, я не могла противостоять чувству, что моя семья наконец стала полноценной. Три поколения под одной крышей. Была какая-то теплота в том, как старый человек возился с моим ребенком. Как будто трудности отцовства для одного поколения исчезли, и осталась только родительская любовь. Если мое собственное детство было тяжелым, то, возможно, эта идиллия была мне наградой.

Пока мои муж и ребенок были в школе, мои отношения с отцом становились бодрыми и рабочими. Отец хотел отвлечь себя от выпивки, но не хотел мешать Джеймсу, поэтому он просил, чтобы я давала ему несложную работу по дому. Отец чистил для меня камин и даже полировал мебель и мыл окна. Казалось, он гордился собой, закончив каждое новое задание, и мы в шутку спорили о том, что должно было послужить ему вознаграждением:

— Сегодня в меню должен быть яблочный пирог со сливками, молодая леди.

— Нет, ты будешь довольствоваться жареным крыжовником, как и мы все.

— Как насчет нескольких ягод черники?

— Сначала иди и собери их, мистер.

Я никогда раньше не испытывала удовольствия от шутливых перепалок с отцом, а они были чудесны. Он хвалил мою еду, и впервые за всю свою жизнь у меня появилось чувство, что я — папина дочка. Я начала понимать ту внимательную заботу, которой Джеймс одаривал Ниам. Этот поздний расцвет любви вознаградил меня за тяжелое детство, неустроенность и трудности. Возможно, это было компенсацией за то, что я потеряла любовь всей своей жизни и была отдана замуж без любви самому порядочному и нетребовательному кандидату.

Хотя мне было жаль, что моя мать умерла, еще больше мне было жаль, что я, а не она, наслаждалась плодами трезвости моего отца. В то же самое время маленькая демоническая принцесса во мне шептала, что, возможно, я имела над ним какую-то власть, которой никогда не было у моей матери. Возможно, я знала секрет, как излечить его от пьянства, и все желания, которые я загадывала, и все, о чем я молилась, наконец осуществилось.

Если наступил день, когда ты начинаешь думать, что получила ответы на все вопросы, это означает, что ты вообще ничего не понимаешь.

Если ты думаешь, что страдала достаточно и что дальнейший путь будет солнечным и прямым, то, завернув за угол, ты увидишь неприступную гору. А когда ты заберешься на эту гору, это еще не означает, что за ней не будет еще одной, а потом еще одной.

Моему отцу было семьдесят лет. Он мучил свою семью вот уже лет пятьдесят и был прощен, прощен и прощен снова. Но с такими людьми, как мой отец, история не заканчивается, пока они не испустят дух. И даже тогда память о них будет лежать камнем в твоем сердце.

Глава двадцать третья

Те полчаса, пока я ждала, когда Дэн вернется от своей матери, были самыми долгими, невыносимыми и ужасными в моей жизни. Когда я услышала, как внизу хлопнула дверь, мне показалось, что я просидела в спальне уже несколько часов.

Дэн сразу поднялся в спальню и увидел, что я лежу лицом вниз на кровати. Он мягко положил руку мне на плечо:

— Детка, ты в порядке?

Назовите меня сумасшедшей психопаткой, которая не знает, когда нужно остановиться, но, как только Дэн дотронулся до меня, я из скулящего котенка превратилась в одержимую безумную женщину.

— Где тебя, черт тебя дери, носило?

— Я приехал домой сразу, как только смог, мне нужно было отвязаться от Тома.

— Да, бьюсь об заклад, этой сучке Ширли было что сказать обо мне?

— Она ничего не сказала, мы все просто волновались за тебя.

Это меня доконало.

— Волновались обо МНЕ?!

Дэн смотрел прямо на меня, и я видела, как его робкое выражение лица на секунду переменилось. Я по-прежнему злилась, но мне удалось сдержаться и не начать снова проклинать его семью, и я только разочарованно протянула:

— А-а-а…

Дэн встал:

— Я пойду вниз и сварю нам кофе.

— Я не хочу кофе!

Дэн повернулся ко мне, посмотрел мне в лицо и сказал:

— Тогда скажи, чего ты хочешь, Тресса, потому что я ломаю голову, пытаясь догадаться.

Он не кричал, но вызывал меня на разговор, сверлил меня глазами со спокойным выражением вроде «тебе-лучше-бы-начать-говорить».

И мне это не понравилось, хотя бы потому, что ответ был: «Я хочу закопать тебя и твою семью в куче дерьма, потом поджечь ее, а пепел развеять где-нибудь в космосе».

— Я просто хочу, чтобы мы с тобой проводили больше времени вместе.

Откуда эта фраза?

Хорошо. Я боюсь сказать правду. Не ту очевидную правду, что семья Дэна убога, и даже не более скрытую, что его мать выводит меня из себя, а еще более глубокую правду. Также известную, как «понимание на подсознательном уровне»: всю подноготную. Почему мне так трудно выносить его семью? Почему для меня так невыносимо делать для него то, чего я не хочу, но чего желает он? Если бы я любила Дэна, я бы стерпела и невыносимое. Если бы мы были созданы друг для друга, я бы с радостью вытерпела скуку, унижения, неловкости, я бы считала их частью брака, я бы приняла их.

Я одержима желанием понять, действительно ли я люблю Дэна настолько сильно, что готова прожить с ним всю жизнь. И иногда я мечтаю о том, чтобы все рассказать и уйти. Но как только мне предоставляется шанс задать этот самый главный вопрос, как только я вижу возможность высказать всю правду и тем самым положить руку на ручку «выходной» двери, я тут же начинаю всячески выражать матримониальную преданность.

Как будто мои заблуждения уничтожают правду и заставляют меня говорить что-то совершенно не то, а потом уже поздно. Можно сказать что-то плохое, а потом взять свои слова обратно, как будто ты совершенно не это имела в виду, но с хорошими вещами такой прием не работает.

«Извини, я не хотела сказать: «Я просто хочу, чтобы мы проводили больше времени вместе». На самом деле я имела в виду: «Я не уверена, что люблю тебя настолько, чтобы всю жизнь терпеть твою семью»».

Просто не срабатывает. И уж, конечно, однажды начав из трусости обелять правду, тебе уже не остановиться.

Дэн подошел ко мне и обнял меня, чуть не задушив.

Он сказал:

— Я был таким эгоистичным, Тресса, что ставил свою семью выше нас.

А потом он принялся рассказывать историю о том, как с его матерью случился удар, когда они все были еще совсем юными; как никто не объяснил им, почему их мать не может нормально говорить, и как этот опыт повлиял на них, что они стали защищать ее от всех волнений. Я удивилась, что Дэн не рассказал мне этого раньше, но была слишком поглощена собой, чтобы волноваться об этом. Я была слишком занята поиском выхода из этого тупика притворной преданности. Если выход и был, мой стыд скрывал его.

И вот я стою перед домом женщины, которую ненавижу, с букетом цветов в руках, с отрепетированным извинением на губах и с сердцем, которое так сильно колотится у меня в груди, как будто хочет выпрыгнуть и загрызть ее.

Эйлин не собиралась ничего упрощать, но от того, что я это знала, мне не стало легче, когда она открыла дверь. Она поприветствовала меня молча, безо всякого выражения, а потом пошла прямо на кухню, где продолжила готовить, как будто меня вовсе не было.

Я положила цветы на стойку и выдала свой монолог.

— Эйлин, я должна перед тобой извиниться.

Это было не приукрашенное, не дающее возможности оправдаться, книжное, совершенное извинение без каких-либо «но», на которое можно было отреагировать только ответным извинением.

Когда никакой реакции не последовало, я пустилась в пространные объяснения и извинения. В конце концов я набрела на что-то, что привлекло ее внимание.

— Эйлин, я люблю твоего сына и…

У меня не было шанса закончить фразу какой-то бездумной банальностью, потому что старая женщина повернулась ко мне и в ее глазах была ярость.

— Ты не любишь моего сына.

Моня как будто распяли. Я не знала, что делать. Во-первых, это было проявление эмоций со стороны женщины, которую я считала бесчувственной как камень, а во-вторых, это было правдой.

— Эйлин, как ты можешь такое говорить!

— Потому что это правда.

Я была в замешательстве. Мы вышли на откровенный разговор, очень сильно отличавшийся от немого, обидного извинения, к которому я готовилась. Я должна была вести себя очень осторожно, чтобы моя свекровь меня не побила.

— Я даже не собираюсь давать какие-либо объяснения по этому поводу, Эйлин. С какой стати стала бы я выходить замуж за твоего сына, если бы не любила его?

— Потому что тебе около сорока, и ты боишься остаться ни с чем.

Вообще-то, тридцать восемь, но в остальном это было верно.

Перед тем как я успела сформулировать ответ, которого, как я боялась, я не знала, Эйлин вполне агрессивно добавила:

— И твой ржаной хлеб — мусор.

Предлагала ли она мне выход? Может быть, она сама предлагала свернуть в сторону от обсуждения правды, к чему мы обе сейчас были не готовы?

Не важно. Никто не смел просто так критиковать мою еду, и я думаю, старуха об этом знала.

— В самом деле? И что с ним не так?

— Он слишком сухой. Тебе нужно класть масло.

— Я всегда кладу масло, — что было ложью.

— И яйцо…

— В хлеб яйца не кладут.

— Тогда, может, тебе стоит попробовать, и еще ложку сахара, чтобы вкус был не как у шерсти…

— Спасибо, что высказала свое мнение, Эйлин, но… — и я остановилась, осознав, что нет никакого «но».

Я поняла, что происходило на самом деле. На кухне стояли две упрямые, уверенные в своей правоте стервы и спорили из-за того, как печь хлеб. Давно прошли те времена, когда кто-то позволял себе относиться к моей еде как-то иначе, кроме как с почтением, поэтому из чистого противоречия я решила бросить свекрови вызов.

— Ну, если ты хочешь показать мне, как нужно печь хлеб, Эйлин, то я вся во внимании.

Она нервничала, и у нее были на то причины, у старой коровы.

— У меня нет ингредиентов.

— О, я уверена, мы сможем что-нибудь найти, — сказала я и начала открывать дверцы кухонных шкафов. Мне уже было все равно. Старуха в любом случае меня презирала, поэтому я могла сколько угодно нарушать ее границы, это бы уже ничего не изменило. Мне было нечего терять.

Я нашла муку, бикарбонат соды, сахар, потом пошла к холодильнику и достала масло, молоко и довольно подчеркнуто положила одно яйцо на стол прямо перед ней. Эйлин выглядела ошеломленной, и на какую-то долю секунды мне стало ее жаль.

— У нас нет сливок. Без сливок не получится.

Она пыталась справиться с ситуацией.

— Сойдет, — сказала я.

Эйлин смерила меня убийственным взглядом, а потом сделала кое-что необычное. Она убрала из раковины грязные тарелки, затем извлекла синий пластиковый таз, вытерла его полотенцем и поставила на стол. Эйлин порылась в шкафчике под раковиной и достала оттуда сито, в которое руками насыпала муки и большую жменю соды на глаз. Пока она просеивала муку так, что образовывала аккуратные покатые горки, на меня нахлынули воспоминания. У бабушки Бернардины миска была ярко-зеленой, а сито из нержавеющей стали, а не из пластика, но в остальном все было так же. Я не знаю, были ли их методы одинаковыми; все, что я знаю, — это то, что, пока я смотрела, как натруженные пухлые пальцы Эйлин быстро вливают молоко в муку и взбивают смесь в воздушный ком теста, я мысленно перенеслась в дом моей бабушки. Я, как ребенок, поражалась тому, с какой скоростью умелые руки замешивают все, до последней крошки, и как они помещают совершенный, куполообразный каравай на обсыпанный мукой противень в духовку.

Когда все было закончено, Эйлин уже устала и не смогла развязать завязки фартука. Я подошла и помогла ей, и это был первый раз (не считая первой провалившейся попытки объятия), когда я так близко к ней подходила. Эйлин пахла кислым молоком и бедностью обычной старой женщины, которой никогда не было дела до красивых вещичек. Я почувствовала к ней жалость, но знала, что это было неподходящее время для того, чтобы снимать свою защиту.

— Я впечатлена, Эйлин, — а затем будто лавровой ветвью ее увенчала, — ты делаешь хлеб, как моя бабушка.

Она рассеянно меня поблагодарила, а затем исчезла в гостиной. Пока я думала, следует ли мне идти за ней, она уже вернулась и протянула мне фотографию в серебристой рамке.

Это был старый черно-белый снимок пожилой женщины с добрым лицом, с волосами, затянутыми в пучок на затылке и маленькими круглыми очками.

— Она меня научила, — сообщила Эйлин.

— Твоя мать? — спросила я.

— Ха! — ответила она с нажимом. — Моя бабушка.

На протяжении последующих сорока пяти минут я вытягивала из Эйлин ее историю. Ее мать забеременела, а потом сбежала в Америку, оставив маленькую Эйлин на попечение дедушки и бабушки, которых Эйлин считала своими родителями. Ее дедушка и бабушка скрывали от нее правду столько, сколько могли, но, когда Эйлин исполнилось семнадцать, ее дедушка умер, и один сосед оговорился об этом во время его похорон.

Убитая горем и разгневанная Эйлин выбила из бабушки адрес своей матери и начала писать ей, но та так и не ответила. Наконец, когда Эйлин было уже двадцать три, бабушка смогла наскрести денег на билет в Америку, и Эйлин отправилась к своей матери, жившей в Йонкерсе, только для того, чтобы быть отвергнутой лично. Ее мать познакомилась с зажиточным пожилым человеком и вышла за него замуж. Он ничего не знал о существовании Эйлин. Все письма дочери уничтожались, не будучи прочитанными. Не имея ни семьи, ни денег, Эйлин явилась в дом священника ближайшей католической церкви, которую она смогла найти, ей дали место помощницы домоправительницы. Отец Дэна был младшим братом домоправительницы, так они и познакомились.

Все это было высказано в виде кратких фактических данных. Не было ни следа приукрашивания или жалости к самой себе, только поражающий прагматизм, в духе «так оно все и было». Когда Эйлин закончила, мне захотелось обнять эту лишенную матери согбенную женщину.

— Хлеб!

Мы вынули его как раз вовремя и завернули в первое попавшееся чистое кухонное полотенце с надписью: «Я люблю день Святого Патрика в Йонкерсе!»

Я хотела спросить, видела ли Эйлин свою бабушку или мать после этого, но подумала, что лучше дать ей закончить вечер воспоминаний в другой раз. Я знала, что такой случай еще представится.

Когда я уже стояла в двери, Эйлин протянула мне ломоть.

— Вот, — сказала она. — Надеюсь, он удовлетворяет твоим запросам.

Она одарила меня одним из своих саркастичных косых взглядов.

Я заглянула Эйлин в глаза и увидела в них нежность. С ужасом я вспомнила свой срыв и осознала, что Эйлин все время мне улыбалась.

Глава двадцать четвертая

Я спустилась вниз и нашла своего отца сидящим перед камином, разведенным поздно ночью. Он сидел ко мне спиной, а его голова была неподвижна, как у статуи.

— Сегодня утром я не развел для тебя огонь, Бернардина.

Он произносил слова так отчетливо, будто заранее их отрепетировал.

Страх пронзил все мое существо.

По его измененной речи я поняла, что отец пил. Он выпил немного, может быть, всего стопку виски, но я могла чувствовать в его голосе беду. Я уже сердцем чуяла перемены отцовского настроения.

— Я сегодня скучаю по твоей матери.

— Я тоже по ней скучаю, но нам нужно заниматься делами.

Я сказала это до того, как успела перевести дыхание и почувствовать, что надвигается буря.

Я использовала метод кнута и пряника и говорила резким, прагматичным тоном, которым обычно разговаривала со своим мужем. Как будто это было одно и то же; как будто мои повседневные, честные слова не могли разгневать моего отца.

Я не жила под крышей моего отца почти двадцать лет. Это был мой дом. Я была взрослой зрелой женщиной с определенными обязанностями. У меня была собственная семья; я больше не была частью мира отца, это он был частью моего мира. Это отец оставался под крышей дома другого человека, а я была женой другого человека. Джеймс был уважаемым, трудолюбивым, честным мужчиной. Мой отец не осмелился бы оскорбить меня в доме моего мужа.

Его голос был едва слышен.

— Ты —; злобная стерва.

Я слышала, как отец говорил это моей матери. Он бормотал это ругательство так тихо, что, казалось, будто сам дьявол шепчет это в твоей голове.

— Что?

Я автоматически переспросила его.

Отец не сразу ответил, поэтому я притворилась, будто он ничего и не говорил.

— Я сказал, что ты — злобная стерва.

Мои руки дрожали, и я высыпала полные ладони муки в миску, и повторяла про себя: «Хлеб наш насущный дай нам на сей день, хлеб наш насущный дай нам на сей день».

— Ты слышала меня, Бернардина? Ты собираешься ответить своему отцу?

Отец наш небесный.

В тот момент я осознала, что у меня не было особого умения справляться с таким задирательством. Никакого врожденного понимания. То, что защищало меня раньше, это не статус родственницы и не то, что я была его ребенком; меня защищала моя мать. Внезапно я поняла, что мама была сильной. А сейчас, когда она умерла, отцу была нужна новая жертва, чтобы изливать на нее свой гнев. Другая «холодная» женщина, которая оправдала бы его горе и подавленность, чтобы он мог найти причину разрастающейся внутренней боли и превратить ее во что-то более удобоваримое, например в ненависть.

— Посмотри на себя, стоишь там и печешь хлеб, И это моя дочь — холодная, злобная стерва. Твоя мать лежит в могиле, а ты там стоишь. Печешь хлеб. Тебе на все и на всех наплевать.

Отец никогда так со мной не говорил, но я всегда боялась, когда он так говорил с моей матерью, так как знала, что это не предвещает ничего хорошего. И пока отец говорил, я знала, что мне стоит опасаться, но я не боялась.

Я разозлилась.

По-настоящему разозлилась.

И потребовалось совсем немного, всего какой-то всплеск, чтобы во мне поднялась волна гнева. Это было, будто внутри меня «Титаник» поднялся с глубины, и я закричала.

Не могу точно вспомнить, что я говорила, но из меня полился поток таких ругательств, каких я и не знала (как мне казалось); и я швырнула в отца миску с мукой, едва не задев его голову.

Мука рассыпалась вокруг камина, покрывая его лицо призрачным белым облаком.

Мы оба стояли несколько секунд пораженные.

Потом отец подошел ко мне. Он молчал, его рот приоткрылся, готовясь высказать наполовину заготовленное оскорбление, он был ослеплен собственной злостью. Он ударил меня по голове и свалил на пол. Удар был таким сильным, будто у него в руке был кирпич. Как будто он был взрослым человеком, а я по-прежнему оставалась ребенком.

Я чувствовала себя невесомым перышком, и, когда я ударилась плечами об пол, я сдалась. Моя злость испарилась, поражение было мгновенным и полным. Когда мой отец занес ногу, чтобы пнуть меня, раздался крик:

— Бернардина!

В дверях стоял Джеймс. От звука его голоса я предательски скорчилась.

Любой способен ненавидеть, ранить, даже убить другого человека. Но, когда ненависть находит выход из сознания в реальную жизнь, граница пересекается.

Граница между человеком и животным.

— Убирайся из моего дома, Джон Морли, или, Господь свидетель, я убью тебя.

Отец отступил от меня и повернулся к Джеймсу. Муж положил руку на обратную сторону двери и одним движением взял свое охотничье ружье.

— Я не стану говорить прямо, Джон, но я знаю, что ты за человек. Если ты еще когда-нибудь окажешь моей жене неуважение или поднимешь на нее руку, я тебя убью. А теперь убирайся из моего дома.

Отец снова посмотрел на меня, и в его прощальном взгляде был пафос. Как будто целого мира было мало, чтобы вместить агонию стыда за то, что он ударил меня. Как будто я была единственным человеком, который мог понять, что это он, а не я, был жертвой.

В ту ночь я проснулась под одеялом и уткнулась лицом Джеймсу в живот, всхлипывая: «Папа, папочка».

Джеймс подтянул меня к себе и обхватил руками, и я почувствовала, как границы между отцом и мужем расплываются, пока он вытирал мне слезы и целовал меня в макушку. Я плакала, не сдерживая слез, а школьный учитель успокаивал храбрую девочку, которая вырастила ему дочь и поседела от своей жизни.

Я никогда не нуждалась в любви своего мужа так сильно, как в ту ночь. Я искала замену, а Джеймс с охотой на это соглашался.

Мое поколение не знало о последствиях травм, нанесенных в детстве. Они были не в моде, не то что сейчас; но эти следы были не менее глубокими. Джеймс был интеллигентным, чувствительным человеком, во многом он опережал свое время.

— Ты знаешь, что твой отец может вернуться в любое время, Бернардина. По первому твоему слову.

Джеймс был достаточно великодушен для того, чтобы дать второй шанс несостоявшейся невесте или жестокому алкоголику. Он всегда был готов вернуться на два шага назад, если думал, что это сделает меня счастливой.

Потребовалось две недели, чтобы лед треснул, но я продолжала навещать своего отца и помогать ему дважды в неделю. О том дне мы никогда больше не вспоминали.

В течение года артрит, от которого страдал мой отец, сделался хроническим. Он стал инвалидом и снова переехал к нам.

Мой отец оставался с нами до конца своих дней, еще девять лет. Он пил, когда ему хватало сил самому находить себе выпивку, но подобные сцены никогда больше не повторялись.

Джеймсу было тяжелее жить с моим отцом, чем мне. Когда тебя кто-то любит, ты можешь увидеть себя его глазами. Я знала, что Джеймс так никогда и не оправился от потрясения, которое он испытал, увидев, как отец бьет меня; поняв, что в тот момент его не было рядом со мной, чтобы защитить меня. Каждый день Джеймса будто распинали, когда ему приходилось оставлять меня наедине с папой, до тех пор, пока тот не утратил способность передвигаться.

Джеймс всегда был вежлив и щедр к моему отцу, но всегда ясно давал понять, что это ради моего, а не его блага.

За эти девять лет я не могу вспомнить момента радости или откровения знакомой близости. Даже товарищ отца по играм, Ниам, со временем отстранилась от него. Папа умел отталкивать людей от себя, особенно тех, кто любил его. Я видела, как на протяжении своей жизни он начинал презирать тех, кто любил его так же сильно, как он себя презирал, словно их любовь была жестокой шуткой, а не настоящим чувством. Мне было больно разубеждать свою дочь, когда она слишком сильно надеялась на любовь своего дедушки, и к его чести, он никогда не обидел ее и не сказал ничего, что могло бы ее ранить. Отец стал слабым и тихим, но я никогда бы не сказала, что он смягчился. Сказать, что он стал мягче, было бы слишком простым объяснением того молчания, в которое он постоянно облекал свою злобу.

В те годы я, ухаживая за телом моего отца, испытывала усталость, разочарование и даже отвращение. Я терпела это, потому что должна была это терпеть и потому что могла, раз Джеймс был на моей стороне. Любое чувство, любую трудность можно стерпеть и пережить, кроме страха. То, чего мы боимся, выносимо; непереносим обычно сам страх.

После того дня я никогда больше не боялась своего отца. Когда ты познал настоящий страх, жизнь без него может быть просто роскошной, но тебе нужно знать, являешься ли ты одним из таких счастливчиков. Для одних страдание является судьбой, для других — правом, данным с рождения.

Моя мать освободила меня от мучений, и это случилось только благодаря одной вещи: моему браку с Джеймсом.

6. Уважение

Самодовольство — враг любви

Пирог Портера

Я пекла пирог Портера, сколько я себя помню. В нем много фруктов, и он идеально подходит для Рождества. Возьми фунт с четвертью муки и смешай ее в миске с чайной ложкой пищевой соды и любыми специями, какие имеются под рукой: мускатным орехом, корицей — по чайной ложке с горкой. Отставь в сторону. Взбей в миске четыре яйца и тоже оставь в сторону. В тяжелую сковороду нужно поместить следующее: бутылку «Гиннеса», фунт коричневого сахара, по фунту изюма и кишмиша, 4 унции смешанных очищенных орехов и половину фунта маргарина «Сторка». Дай этой смеси покипеть в течении пяти минут, а потом держи на медленном огне еще десять. Через пять минут добавь четыре унции засахаренных вишен. Затем остуди эту смесь до комнатной температуры. И к ней добавь сначала муку, а потом яйца, но постепенно и очень, чтобы избежать створаживания. Вылей получившуюся смесь в форму девятимиллиметровой толщины, проложенную калькой. Выпекать при небольшой температуре от двух с половиной до трех часов.

Глава двадцать пятая

В кулинарии никогда нельзя полагаться на старые любимые рецепты. Когда следование рецепту станет автоматическим и вероятность провала будет ничтожна мала, он и выставит тебя дурой перед публикой.

Этих людей, собирающихся в студии в качестве зрителей, трудно понять. На улице светит солнце, а они дают пустым обещаниям «развлечения» заманить себя в похожее на пещеру помещение без окон, сидят на неудобных старых креслах и наблюдают, как кулинарная писательница впадает в панику из-за просевшего фруктового пирога.

— Я не знаю, что случилось.

— Вы разрыхлитель положили?

Отлично. Мой режиссер разбирается в выпечке.

Я, не удостоив его ответом, просто говорю.

— Нам придется его переделать.

— Я больше не могу удерживать здесь этих людей. Они сегодня вечером уже видели два неудавшихся флана и как развалились гусиные потроха. Они поднимут бунт.

Ко всему прочему этот режиссер очарователен.

Этот рецепт был таким простым, я пекла этот пирог буквально с семи лет. Я так училась считать: одно, два, три, четыре яйца; четыре, пять, шесть фунтов масла, отмеряя ингредиенты для бабушки.

Когда мне позвонили мои агенты и сказали, что меня выбрали для пробного выпуска шоу на новом кулинарном кабельном канале, меня это порядком взволновало. Книги и телевидение в достаточной степени подпитывают друг друга. Сам факт, что тебя выбрали для проб, означал, что у тебя уже есть имя в книжном мире. Поэтому, может, мне стоило попытаться, а вдруг сработало бы? Это означало бы, что я смогу выпускать свои книги гораздо большим тиражом и получать приглашения в ток-шоу. Ну, и достаточно сказать, что я уже довольно давно надеялась поработать на телевидении. Наконец, казалось, настал момент, когда я должна была получить свое место под солнцем.

Только я не учла того, что работа на телевидении была не просто легкой прогулкой, как я ожидала.

Все это казалось экспериментом по унижению псевдознаменитости. Меня поместили перед усталыми нанятыми людьми, которые за десять долларов и бесплатный обед уже вытерпели три часа одобрительных и удивленных восклицаний перед Шелли, «специалистом по средствам по уходу за ногтями». Перед тем как я их увидела, они уже стали свидетелями того, как были испорчены два флана со сладким заварным кремом, и того, как оператор чуть не получил тяжелую травму, поскользнувшись на гусиных потрохах.

Это был не лучший час в моей жизни.

Я боялась провалиться подобным образом, поэтому выбрала бабушкин традиционный рождественский пирог за его ощутимое, чуть старомодное великолепие. Фруктовый пирог — не такое хрупкое кондитерское изделие, которое может осесть из-за малейшего сквозняка. Поэтому то, что пирог осел, было унизительно. Люди могут простить осевшее суфле, но я видела, как они смотрят на меня и думают: «Как, черт возьми, у нее такое получилось?»

Режиссер не впадал в панику. Этот человек снимал пилотные выпуски и пробы слишком давно, и было очевидно, что ему платят фиксированную сумму за то, чтобы он закончил работу, так что он не собирался заниматься этим часами.

— Я отсылаю этих людей домой. В студии номер четыре снимают новую программу в семь часов и рано заканчивают. Мы можем сейчас подготовиться, а потом снимать там, когда настоящие хозяева студии закончат.

Как я и сказала, он был очаровашкой.

— А что со сценарием?

Я ненавидела этого режиссера, а режиссеры ненавидят, когда их честность ставят под сомнение. Как и я.

— Все прошло не совсем так, как планировалось, но вы ведь не Марта Стюарт, правда?

Только у этого режиссера совести, похоже, вовсе не было.

Я хотела, чтобы этот день как можно скорее закончился.

За двенадцать часов моя пера в то, что я нахожусь на пороге блистательной карьеры, сменилась убийственным осознанием того, что я всего лишь неудавшаяся телевизионная повариха. «Неудавшаяся повариха и точка», — говорило мне выражение лица режиссера. Как будто ему наскучило снимать порнуху, но после того, как он снимал меня в процессе приготовления еды, он решил вернуться к порнофильмам.

К семи часам пирог был готов, и он получился отличным, но день на этом не закончился.

Как вы думаете, кого я увидела краем глаза, как только закончила с пирогом? Шеф-повара. Того самого, с которым встречалась до Дэна. Того, который бросил меня ради модели. Мерзавца, чье имя и упоминать-то не стоит. Вообще-то его звали Ронан Робертсон, и, хотя я смотрела прямо в камеру, я чувствовала, как его глаза буравят мой затылок.

Каким-то образом нам удалось быстро завершить шоу, а была ли довольна публика и почувствовал ли режиссер облегчение, я не заметила. Обернувшись, я увидела, что Ронан по-прежнему смотрит на меня, и во мне закипела злоба. Должно было случиться что-то плохое, и я ничего не могла с этим поделать.

— Ронан.

Я подошла к нему и почувствовала, что у меня ноги подкашиваются. Как будто мое тело вспомнило, как сильно я его хотела в ту ночь, которую мы провели вместе. Формальность нашей встречи на работе, а затем вдруг обнаженность и близость. Я как будто заново переживала паше знакомство, хотя это противоречило велению моего рассудка.

— Тресса.

Он смотрел на меня вопросительно и внимательно и говорил глубоким, пробирающим голосом. Этим он и заманил меня в постель. Этим и еще большим количеством алкоголя.

— Мне нужно выпить, — сказала я. — А тебе?

Флиртовать было нормально, безопасно. В конце концов, я была старой замужней женщиной, несмотря на то, что подсказывало мне мое тело. Я просто была рада представившейся возможности показать этому эгоистичному мерзавцу, что он потерял.

* * *

Это было совсем не то, чего я ожидала. Ронан был по-настоящему мягким, а не законченным обольстителем, который соблазнил меня и бросил. Он мне действительно нравился, а он оставил меня ни с чем. Я предложила выйти на улицу и взять такси. Он безразлично пожал плечами, и мне пришлось нарушить неловкое молчание в такси словами:

— Ты действительно хочешь выпить, Ронан? Ты такой молчаливый…

Он покачал головой и странно на меня посмотрел.

— А ты — непростая штучка, Тресса Морли.

Я не стала спрашивать, что он хотел этим сказать, хотя мне было любопытно это узнать, поскольку таинственность его утверждения была приятна. Впервые, с тех пор как мы сели в машину, я посмотрела на него внимательно и тут же пожалела об этом. Ронан не был красавцем, он даже не обладал той типичной привлекательностью, которая была свойственна Дэну, но в нем было что-то, перед чем мне было трудно устоять. Я не могу сказать, что дело было в теме нашего разговора, или в его чувстве юмора, или в наших общих интересах; хотя образованный, эрудированный, умный шеф-повар вполне удовлетворял моим запросам. Ронан был мне близок, он был почти родственной мне душой. Я переспала с ним через несколько часов после того, как мы познакомились, но не чувствовала себя развратной и не думала, что поступила неправильно. Казалось, что так было суждено. Как будто мы всегда знали друг друга.

Мы занимались любовью так, как будто любили друг друга. Я вспоминаю, что позже, когда мы с Ронаном лежали обнявшись, мне казалось, будто в эту ночь и не нужно было говорить о чувствах. От того, что я просто была рядом с ним, возникало чувство успокоения; как когда ты слышишь грустную песню; и возникает ощущение, что она про тебя.

Звучит безумно, но меня так сильно влекло к нему, что я почти поверила в то, что мы были знакомы в прошлой жизни. Забавно, но я была уверена, что Ронан чувствует то же самое.

А потом он не позвонил и стал публично встречаться с моделью, поэтому я сочла его высокомерной скотиной.

Я не вспоминала ту ночь, что мы провели вместе, или то, какой особенной она была, или то, как она отличалась от всего остального, или то, какой «предначертанной» она казалась. Предательство слишком сильно ранит. Фраза «все мужики — сволочи» может быть избитым клише, но иногда бывает нужно произнести эти слова.

И вот мы снова вместе.

Его рубашка светло-синего цвета по счастливой случайности того же оттенка, что и его глаза; его пальцы именно такой формы, какой они и должны быть у хорошего шеф-повара.

— Ты так и не позвонила.

Это он сказал, а не я. Я не могла поверить своим ушам.

— Это ты мне так и не звонил, — выпалила я.

— Ты сказала, что сама позвонишь, Тресса. Эго же твой стиль: «Не звоните нам, мы сами с вами свяжемся».

— Это неправда, Ронан. Ты сказал, что позвонишь мне.

— Опять сначала.

Потом он широко ухмыльнулся и снова покачал головой. Его глаза загорелись, он весь внезапно засветился, и я знала, что каким-то образом это связано со мной.

— Что происходит, Тресса? Мы, как, я не знаю…

— Как дети малые?

Ронан посмотрел в окно, приподнял бровь, приложил пальцы ко лбу и снова покачал головой. Потом он взглянул на меня поверх ладони, его глаза были полны какого-то счастливого озорства, и сказал:

— Больше того, Тресса. Я не знаю, что с нами происходит. Это безумие. Я просто не знаю, как описать, что я чувствую.

Я тоже не знала. Вру, знала. Только не хотела этого говорить. Но теперь я была замужем, поэтому сказала:

— Мне нужно выпить.

Мы попросили таксиста остановиться возле Сохо и пошли в ближайший бар, полный туристов, шумный, ни один из нас никогда не бывал в нем раньше. Я заказала стопку текилы, хотя я редко пью крепкие напитки. Думаю, я пыталась притвориться кем-то другим. Кем-то, кто может позволить себе влюбиться. Мне это было нужно, чтобы повысить сопротивляемость организма тон отравляющей смесью адреналина и эмоций, что я испытывала. Или это просто позволило бы мне забыть о том, сто я замужем.

Мы провели час, выясняя обстановку. Ронан рассказывал мне о том, как он устал встречаться с моделями. Он выразил это очень убедительно (хотя, слегка подвыпившую женщину сильно за тридцать несложно убедить в том, что мужчины предпочитают «настоящих женщин»), и когда Ронан говорил о том, как сильно он сожалел, что тогда со мной не проявил больше настойчивости, в его голосе звучали нотки неподдельного смирения.

— Так ты замужем, Тресса. Как это вообще вышло, а?

Я вздрогнула. Честно. Я к тому моменту уже выпила полдюжины стопок.

— Да, — сказала я, излучая обаяние. — Я по-настоящему счастлива.

Как только я это сказала, я поняла, сто это неправда. Я не была по-настоящему счастлива с Дэном. Если бы я была, я бы не сидела сейчас здесь, ерзая на барном стуле, и не врала бы о своей семейной жизни именно этому очень особенному парию. Ронан помолчал, заглянул мне прямо в глаза и сказал так, как только он мог сказать:

— Я много о тебе думал.

Он спотыкался на словах так, будто хотел сказать больше, но не мог. Мы оба сдерживались: Ронан — потому, что считал безумием говорить это вслух, а я — потому, что боялась, что уже поздно.

Я не просто боялась, что уже было поздно. На самом деле было поздно. Я была замужем. У меня был Дэн.

Мне нужно было помедлить в тот момент, так как мне было слишком хорошо, чтобы останавливаться, поэтому я позволила неизбежному случиться.

Мы склонились друг к другу… и поцеловались.

Поцелуй был мягким, и медленным, и совершенным. Я мгновенно протрезвела от шока, от того, насколько правильным было это ощущение. С Анжело чувство было сильным, но ощущение от поцелуя — неправильным.

Я думала, что с Дэном я в безопасности, но это было до того, как я узнала, что значит чувствовать себя по-настоящему уверенно.

Теперь я знала. Я не могу это описать, только сказать, что в этом было глубокое, глубокое знание.

Говорят, у каждой женщины есть «единственный» мужчина, и я была уверена, больше чем когда-либо в жизни до этого, что для меня этим мужчиной был Ронан Робертсон.

А я вышла замуж за другого.

Это было трагедией.

Так что я заказала еще одну стопку текилы, осушила ее и поняла, что подсознательно я заметила: в барс, в котором мы находились, сдавались комнаты. Вывеска с тарифом была вывешена на улице позади бара, поэтому я подозвала бармена и несколько громковато сказала:

— Нам нужна комната.

— Нет, нет. Ни за что! — Ронан вскочил со стула. — Тресса, это слишком. Ты замужем, и…

Я видела в его глазах желание. Мы разыгрывали сцену из нашего собственного кино.

— …и что?

Я почувствовала, что покраснела, и легкомысленно подумала, выглядела ли я на самом деле такой красивой, какой себя ощущала? Было похоже, что Ронан уж точно так думает, потому что в его глазах читалось поражение.

— И я хочу тебя.

А это так и было.

Комната, в которую мы вошли, была маленькой, выкрашенной в оранжевый цвет и не пригодной для чего-либо, кроме одного занятия.

Мы бросились друг к другу в безумной страстности, разошедшись лишь для того, чтобы Ронан сорвал с себя рубашку, и, когда он это сделал, я поймала свой взгляд в настенном зеркале, которое сперва не заметила.

Макияж с моего лица стерся, и его исказила гримаса от большого количества выпитого алкоголя. Сперва я себя не узнала и подумала, что гляжу в окно в другую комнату.

Это меня встряхнуло.

Это была не я, в номере отеля, собирающаяся совершить измену. Я тут же попыталась объяснить это по-другому. Я не делала ничего плохого, я просто следовала зову своего сердца. Такая сильная страсть не может оставить равнодушной. Как в фильмах и песнях — неотразимая, настоящая, предрешенная любовь с первого взгляда. Раз я это чувствовала, это что-то значило.

Дэн понял бы, разве нет?

Улыбающееся, честное лицо моего мужа промелькнуло передо мной на какую-то долю секунды, и мой неуправляемый пыл улетучился.

Мне нужно было поступать правильно. Я устояла перед Анжело, хотя сейчас я вела себя так же плохо, как и он тогда. «Легкого перепихона» тут не получится. Это был Ронан. И опять же, теперь у меня был Дэн. Может быть, ощущение было правильным, но я знала, что это не так.

— Мне нужно идти.

Я застегнула блузку и схватила свою сумку.

— Я заплачу за комнату.

Ронан был очень расстроен.

— Тресса. Ты не можешь уйти. Ты не можешь оставить меня так.

Я позволила себе мельком взглянуть на него, кратко извиняясь. Я не хотела смотреть ему в глаза, боясь передумать.

— Это неправильно, Ронан. Позвони мне.

— У меня нет твоего номера, пожалуйста, только не так… Я умоляю тебя…

Пока я ждала лифта, у меня появилось желание вернуться и оставить Ронану свой номер. Когда я подошла к комнате и приложила ухо к двери, я услышала, что Ронан говорит с кем-то по телефону.

Я достала визитку из сумочки и тихо подсунула ее под дверь.

Глава двадцать шестая

Когда в нашей жизни происходят большие перемены, мы начинаем цепляться за мелочи, чтобы почувствовать себя в безопасности.

Мое тело рано изменилось. Когда мне было сильно за сорок, оно начало вести себя как буйный подросток. Меня кидало в жар, как от доменной печи, это было нерегулярно и непредсказуемо. Мои ладони потели, кожа покрылась пигментными пятнами; казалось, будто от кончиков моих пальцев исходит какая-то энергия, требующая выхода, поэтому я могла целый день шить, вязать и носиться по дому как угорелая, а к вечеру валиться с ног от усталости. Мне часто хотелось плакать безо всякой на то причины, и это, наверное, было труднее всего переносить. Мне всегда трудно было выражать чувства. Если я плакала, это означало, что происходит что-то неподвластное мне и ужасное. Сентиментальность старых женщин, у которых глаза были на мокром месте, казалась мне слабостью. Сейчас я проливала слезы против своей воли, и мне это не нравилось, это испортило мой характер.

Так что я обратилась к тому, в чем была уверена, — к своему профессионализму домохозяйки.

Я и так вела хозяйство очень аккуратно, но я начала искать новые способы показать себя образцовой домохозяйкой. Я собирала по дому каждую изношенную или старую вязаную вещь, от старых шляп до дырявых носков и джемперов со спущенными петлями, а потом распускала их и снова вязала из этой шерсти страшные многоцветные джемпера и кардиганы, которые без смущения надевал мой муж.

Я вязала скатерти и салфетки, пока каждая поверхность в доме не была покрыта кружевом, а потом изобретала что-то еще, чтобы обновить интерьер. Одной из наиболее смехотворных вещиц был полотняный держатель с вышитой монограммой для ежедневной газеты Джеймса, а также несколько декоративных мешков для его перчаток, шляпы и шарфов.

Я делала прихватки, шила стеганые чехлы для чайников. Я брала любую неиспользуемую вещь в доме и превращала ее во что-то другое: старый плащ — в фартуки для сада, фетровые шляпы — в прихватки. В один из вечеров, полных разочарования, я напала на детские вещи, которые до того с любовью хранила, и разрезала их на крошечные треугольнички, которыми набила подушки. Когда я увидела кипу готовых треугольничков, я заплакала из сентиментального желания превратить их обратно в платьица и распашонки.

Примерно в это время у меня появилась привычка заводить новую тряпочку для уборки каждой поверхности в доме. Позже Ниам назвала эту привычку «тряпичничеством», поскольку я так и не смогла полностью от нее избавиться. Хлопок был для уборки, а шелк и нейлон — для полировки. Потом у каждой тряпочки появилось свое дело по дому: эта была для мытья чашек и будничной посуды, та — только для фарфора, а другая — только для вытирания посуды. Эта закреплена за сковородами, а та за полами. Если кто-нибудь вытирал что-нибудь не той тряпочкой, я приходила и вытирала все заново.

Этот невроз развился одновременно с нарушением координации движений моего стареющего тела. Когда мои репродуктивные годы минули, я попыталась заполнить гулкую пустоту бессмысленными занятиями. У меня не было цели в жизни, и я отчаянно ее искала.

Будь я в другом возрасте, я, наверное, поступила бы в университет. Но в то время моими владениями были только комоды, полные салфеток, и кухня, полная тряпочек.

Это было ужасное время. Как только ты свыкаешься с мудростью, которую приносят с собой зрелые годы, природа для твоего рассудка и тела внезапно поворачивает время вспять.

Это не приносит успокоения и заставляет тебя совершать поступки, которых ты никогда бы не совершила, будь ты в своем обычном состоянии.

Например, оскорбить епископа.

Будучи председателем попечительского совета в местной школе, наш священник являлся начальником Джеймса. А епископ был его начальником.

Священникам нужно было кланяться, так было заведено. Епископ принимал любое приветствие, но только в определенных пределах. Оно могло варьироваться от стандартного уважительного целования его протянутой руки до едва сдерживаемого жеманного пресмыкания. Другими словами, считалось, что, если у вас самих не было высокого религиозного сана, вы не были достойны даже дышать с епископом одним воздухом. Для большинства из нас местный епископ был ближайшей к Богу инстанцией, до которой мы могли достучаться при жизни.

Джеймс считал помпезность священников и их мелочные правила смехотворными, потому что был слишком образован и слишком интересовался политикой, чтобы думать иначе. Но его школа, как и каждая школа в Ирландии, находилась на попечительстве католической церкви, поэтому у него не было другого выбора, кроме как исполнять все правила.

За все сорок лет, что Джеймс проработал в школе, он ни разу не насмехался над церковью, и мы никогда не говорили о его чувствах к начальникам и о том, что они обращались с ним несправедливо.

Раз в месяц священник поднимался и зачитывал по списку, каков был вклад каждого прихожанина в приходские фонды. В начале списка находилась некая зажиточная семья, занимающаяся торговлей, которая отдавала «щедрые десять шиллингов»; а в конце списка всегда были замученные нищетой несчастные, которые едва могли прокормить свою семью. Тогда глаза священника загорались «праведным» гневом от того, что эти бедняки наносили приходу позорную обиду, внеся всего «полпенни».

Это была варварская практика, и я каждую неделю видела, как щеки Джеймса пылали от стыда и ярости. Но я никогда не обсуждала это с ним. Заговорить об этом означало бы усомниться в его цельности, а я знала, что самым важным для Джеймса было образование ребят из нашей округи и безопасность его собственной жены и ребенка.

Джеймс в молодости отдал дань политике, когда семьи у него не было даже в проекте. Даже если он и чувствовал иногда, что должен осадить священника, он никогда не шел против церкви. Священники были его начальниками, они обладали большой властью, поэтому на кон было поставлено слишком многое.

Джеймс не пресмыкался, потому что этого от него и не требовалось. Его образование, репутация и положение в обществе уменьшали пропасть между ним и высокими религиозными санами. Он обращался с духовенством со спокойным уважением. Это уважение было не больше и не меньше того, какое джентльмен проявил бы к уличным собакам, но, тем не менее, это было уважение.

Стоит ли говорить, что от меня ожидали того же.

Каждый год епископ Данн оказывал честь Килкелли, приезжая на конфирмацию[6] молодых людей нашего прихода. Как жена учителя местной школы, я должна была слоняться вокруг и подавать закуски на приеме в приходском собрании после службы.

В этот год я решила сделать все возможное, чтобы конфирмация стала особенным событием, только ради того, чтобы занять себя еще большим количеством работы. Раскладные столы были накрыты льняными покрывалами, я добавила часть своей посуды к скромной приходской утвари и подготовила настоящий банкет.

Я как одержимая принялась мыть, скрести и полировать грубые дощатые полы в приходском собрании, и прошлась с ножом вдоль окантовки столов, выскребая крошки и мусор, скопившиеся за годы. Я отдраила туалеты, и отполировала краны, и подмела крыльцо, так что это место стало действительно подходящим для приема епископа.

В ночь перед его приездом я мало спала. Джеймсу было неловко оттого, что я так себя загрузила, но он ничего не сказал. И это было правильно, потому что я сама не знала, зачем мне это было нужно.

Втайне я боялась, что схожу с ума. И, поскольку безумие себя увековечивает, я проснулась утром и оделась, как на прием к английской королеве. Я редко пользуюсь декоративной косметикой, но в этот день по причинам, которые я до сих пор затрудняюсь объяснить, я нарумянила щеки и нанесла немного голубых теней на веки (до этого они были в нераспечатанной упаковке). Я долго мучалась, выбирая, что же надеть, и наконец остановила свой выбор на пурпурном костюме, который был мне слегка маловат, поэтому пиджак пришлось оставить расстегнутым.

Когда я прибыла в приходское собрание, чтобы закончить приготовления, я подумала, что другие женщины, которые там работали, смотрели на меня странно. Когда я пошла в туалет, чтобы удостовериться, что он в таком же состоянии, в котором я оставила его вчера, я увидела в зеркале, что потоки пота размыли мои румяна. Поэтому женщины на меня так таращились. Мне захотелось плакать, но вместо этого я окружила себя ореолом необыкновенной решимости.

В тот вечер я была очень зла. Я злилась, что ввязалась во все это; злилась оттого, что вообразила, будто другие женщины избегают меня. Злилась на потекшие румяна, на неизлечимые симптомы, на неуправляемые, непоследовательные эмоции.

Но больше всего я злилась на епископа.

Каждый год он вплывал сюда в полном облачении, будто какая-то ссохшаяся, старая невеста. Он не удосуживался поговорить с родителями или поблагодарить кротких женщин за проделанную ими трудную работу. Когда епископ прибыл, взволнованных детей оттеснили в сторону. Потом он пристроился к столу с закусками и надменно кивнул мне, давая понять, что он готов выпить чаю с пирогом.

Одиозная фигура.

Я отрезала ему кусок своего сытного фруктового пирога. Обычно я приберегаю это блюдо к Рождеству. Оно было моим фирменным, и епископ его не заслуживал, но так или иначе я передала ему кусок.

Хорошо. Епископ оглядел меня с презрением, которое казалось неизменным выражением его лица, затем взял кусочек пирога и отправил в рот.

— А, — сказал он, — этот пирог сухой.

Епископ Данн славился подобными грубыми, бездумными высказываниями. По этой причине домработницы у него не задерживались.

Но я не была его домработницей. Я была его служанкой не более, чем этот невежественный жадный гремлин был слугой Господа. И мой пирог не был сухим.

— Возможно, это у вас во рту пересохло, отец.

Его преосвященство был парализован ужасом. Оттого, что его назвали старым ублюдком с сухим ртом, но больше всего оттого, что я не обратилась к нему должным образом. Он поставил тарелку и вышел из приходского собрания с чувством молчаливо-накаляющегося гнева.

В ту секунду, когда он повернулся ко мне спиной, меня захлестнула волна страха: я осознала, что натворила. Но, когда подол его последней ризы скрылся за дверью, облегчение, испытываемое присутствующими, стало осязаемым. Было такое чувство, будто в любой момент они разразятся громом аплодисментов. Брайди Малоун подошла ко мне сзади и сказала:

— Это надо было ему сказать много лет назад, молодчина, Бернардина!

В тот момент я почувствовала гордость и собиралась улыбнуться, но в дверях кухни я увидела Джеймса.

На его лице было выражение сурового неодобрения.

Глава двадцать седьмая

— Дэн, я должна тебе кое-что сказать.

Если он, услышав эти слова, хоть в какой-то мере испытал тот страх, который испытывала я, когда говорила их, то это уже было хорошо.

— Ты уходишь от меня.

Я была ошарашена. Он, что, догадался?

— Нет. Я не ухожу от тебя.

— А все остальное — ерунда, — Дэн засмеялся своей шутке. — Попалась! Скажи, который час, детка? Джерри сказал, что будет здесь около двух — поможет мне починить мотоцикл.

Это будет труднее, чем я думала.

Я пережила сорок восемь часов ада. Моя кровь была отравлена адреналином.

После двадцати четырех часов я была более или менее уверена в том, что Ронан Робертсон, в конце концов, наверное, не был моей родственной душой. Я пыталась вспомнить желание и томление, которые испытывала, воскресить образ нас двоих вместе, как нечто, заставлявшее меня чувствовать себя живой, и добавить к этому некий налет романтики, чтобы мне стало получше, но на душе у меня кошки скребли. Мое увлечение Ронаном прошло.

Я знала, что должна все рассказать Дэну.

Будет нелегко, но я больше не могла держать это в себе.

Я придумала, как мне об этом сказать.

— Я серьезно, Дэн. Нам нужно поговорить.

Он был весь в смазочном масле, возился с какими-то деталями мотоцикла «харлей дэвидсон», разложенными на столе. Большой ребенок со своими игрушками, устроивший беспорядок.

— Извини, Тресса. Я все это потом уберу. Вот только Джерри придет и…

Я закашлялась.

— У меня чуть не случился роман.

Я посмотрела ему прямо в глаза. Именно так, как я себе пообещала.

Дэн мгновенно превратился из мальчика в мужчину.

Я думала, что он будет в шоке, что ему будет больно. Я была готова увидеть его слезы.

— Что это значит, «чуть не»?

Он выглядел разозленным. Таким я его никогда раньше не видела. Я сжалась.

— Я не знаю, я…

— Что значит, «у меня чуть не случился роман», Тресса? — повторил Дэн, ожидая ответа.

— Это был парень со съемок, с которым я раньше встречалась, и мы встретились, выпили и…

— Ты спала с ним?

— Нет.

— Ты хотела с ним переспать?

— Да, нет, да… Я не знаю…

— Вы целовались?

— Да, что-то вроде того, я не помню.

— Прекрати, мать твою, вешать мне лапшу на уши, Тресса, вы целовались?

— Д-да!

Я наполовину прокричала, наполовину прошептала это, будто я актриса, которой никогда не была. Это была сцена, играть которую мне совершенно не доставляло удовольствия.

— Тебе понравилось?

Дэн сказал это таким гадким, заносчивым, холодным тоном, будто передо мной был человек, не имеющий ничего общего с моим мужем.

Он не унимался.

— Это было, я не знаю, сексуально? Весело?

Я боялась его такого. Вредного, мстительного. Я отвечала Дэну с удивлением, не потому что поражалась его злости, а потому что поражалась его реакции и собственному страху.

— Ты не понимаешь, Дэн.

— Чего не понимаю, Тресса? Что моя жена где-то «чуть» не закрутила роман, что она целуется и, возможно, трахается с другими мужчинами? Чего тут непонятного?

— Прекрати! Перестань так говорить. Будь собой.

— Что, черт тебя дери, это значит, Тресса? Собой? Размазней-Дэном, большой необразованной обезьяной, которая слишком глупа, чтобы понять, что происходит у нее под носом? Добрым великаном, который все простит…

— Прекрати! Перестань!

— Чего ты от меня хочешь, Тресса? Хочешь, чтобы я упал на колени и умолял тебя остаться?

— Я не ухожу от тебя, Дэн…

— Ты хочешь, чтобы я это сделал?

Дэн схватил кофейную чашку и швырнул ее в окно.

Я закричала, и это заставило его замолчать. Он стоял передо мной, его губы начинали кривиться в усмешке, руки дрожали от ярости; его глаза были широко распахнуты, в них были грусть и страх. На какую-то долю секунды мне показалось, что он смотрит умоляюще.

— Совершенно очевидно, что ты несчастлива в этом браке, и знаешь что? Ты и меня делаешь несчастным. Может быть, сегодня тот самый день. Не важно. Я ухожу.

И мой преданный муж ушел из дома, драматически хлопнув дверью.

Я была в шоке, я дрожала. Я никогда не видела раньше, чтобы Дэн злился, и к своему ужасу, я поняла, что он был прав. Я действительно считала его большим, мягкосердечным дураком, который все переживет и стерпит. Чего я меньше всего ожидала, так это того, что Дэн уйдет от меня. После всей моей неуверенности, всего моего нытья и ворчания теперь решение было за ним.

Прошло около десяти минут, наверное, когда я услышала, как Джерри стучит в дверь.

Не было смысла прятаться от Джерри. Он знал, что его ждут.

Прямо через кухню он прошел к задней двери.

— Дэн в гараже?

— Его здесь нет.

— Ладно… — и он начал перебирать детали на столе.

— Что готовишь, Тресс?

Входя в мою кухню, Джерри всегда втягивал носом воздух, как бездомный пес.

— Мы поссорились. Я думаю, что Дэн ушел от меня.

— Нет, конечно. Кофе был бы кстати.

Я не думала, что нужно поговорить, особенно с Джерри, но иногда ты не знаешь, что тебе нужно что-то сделать, пока тебе не станет нужно это сделать.

Джерри понял, что даром ужин ему не достанется, поэтому спросил:

— Что произошло?

— Я сказала Дэну, что чуть не закрутила роман.

— Ух ты!

Он отступил назад и замахал руками, как член экипажа падающего самолета:

— Не мое дело, Тресс, не хочу знать.

Но я собиралась это выложить. Дэн не стал бы слушать, поэтому я хотела убедиться, что мое послание дойдет до него через его друга.

— Я встретила этого парня, которого знала раньше, я думала, что он особенный, а потом осознала, что он — ничто по сравнению с Дэном. Моей любви выпало испытание, и я выбрала Дэна.

Я чувствовала себя триумфатором. Это звучало хорошо. Никого не обидела; дилемма разрешилась. Джерри рассмеялся и возвел глаза к небу. Он посмотрел на меня со смесью жалости и интереса.

— Ты уже сделала свой выбор, Тресса. Ты не на рынке, чтобы принимать подобные решения.

Потом Джерри взял со стола грязный карбюратор и пошел в гараж дожидаться своего преданного друга.

Реальность зависит от того, как ее толкуют.

Некоторые люди верят, что только Господь Бог действительно знает, что происходит на самом деле, а мы, смертные, просто выдвигаем свои версии происходящего.

Реальность номер один, существовавшая в моем мире восприятия жизни, была такова: мы с Ронаном были родственными душами, и развитию нашей любви помешали непонимание, неподходящий момент и моя последующая свадьба с другим мужчиной. Мы снова встретились, и, зная, что мы не будем вместе, наши души нашли способ выразить отношение друг к другу честно и открыто. Возможно, мы влюбились. Ронан был раздавлен, когда я не осталась с ним, и провел остаток вечера, разговаривая по телефону с психоаналитиком.

Реальность номер два: Ронан, отдыхая от общения с сожительницей-моделью, наткнулся на уязвимую бывшую подружку и, пресытившись прелестями двадцатилетиях, обрадовался возможности провести вечер, занимаясь необременительным сексом с чужой женой. Он из числа тех мужчин, которые скажут все, что угодно, лишь бы затащить женщину в постель, включая и ту зацепляющую нервы, душещипательную ерунду, которую, как он правильно понял, я хотела услышать. Можно также предположить, что, заполучив в свое распоряжение оплаченную комнату, Ронан принялся рыться в записной книжке в поисках быстрой замены, чтобы зарезервированная койка не пропала зря.

Правда в том, что я никогда этого не узнаю.

Единственное, в чем я была абсолютно уверена, так это в том, что я очень сильно ранила Дэна. Иногда бывает, что, сказав всю правду, ты ранишь человека, но в конечном итоге ты только оказываешь услугу вам обоим. Также можно ранить людей, будучи просто эгоистичной стервой, и этому нет оправдания. Иногда бывает трудно понять, в которой из этих двух ситуаций ты очутилась.

Так или иначе, в следующий раз, когда я буду следовать зову своего сердца или поддаваться влиянию гормонов, я прислушаюсь к своему новому другу, Совести. Она, может быть, и не настолько хорошенькая, как Творчество, но она, по крайней мере, всегда говорит мне правду.

Думаю, это как с осевшим рождественским пирогом. Если ты считаешь, что все получится само собой, и делаешься рассеянной, раз или два у тебя может получиться, но нет гарантии, что будет получаться всегда. С вещами, которые хорошо тебе служат, необходимо обращаться с почтением, потому что иначе придется за это страдать.

Более того, поступать так — просто правильно.

Глава двадцать восьмая

Джеймс никогда на меня не злился.

За двадцать лет можно привыкнуть, а я знала своего мужа спокойным, выдержанным человеком. Я никогда не видела, чтобы он повысил голос или, избави Боже, поднял руку на какого-либо человека или животное. Я знала, что до того, как мы встретились, он был капитаном в ирландской республиканской армии, и, хотя время от времени мне становилось любопытно, какую роль он сыграл в нашей жестокой войне, по большей части я считала мужа безобидной душой.

Даже если учесть, что я знала, как обращаются с другими женщинами их деспотичные мужья, я никогда не считала, что мне повезло. Я никогда не сравнивала себя с ними.

Может быть, так и обстоят дела, когда женщины выходят замуж за того, кого выбрали не они сами. Они не участвовали в процессе выбора, поэтому и не считают, что им повезло. Тот случай, когда двое знакомятся и влюбляются друг в друга, придает браку налет романтики, которого нет в «устроенном браке», возможно, те, кто выбирает партнеров сам, могут более ясно видеть качества другого человека, поэтому легче прощают его проступки. Хотя я не уверена, что после двадцати лет супружеской жизни кто-то остается идеалистом. Может быть, это и к лучшему — не влюбляться в личные качества человека, тогда время не сможет развеять их, как волшебные чары.

Я никогда этого не узнаю, потому что у меня никогда не было выбора. Сейчас я думаю, что романтическая любовь всегда должна оставаться такой, какой ее знала я. Спрятанной, как драгоценность в шкатулке в тайнике, отпираемом лишь иногда, когда нужно отвлечься, чтобы дивиться ее красоте, но никогда не подставлять ее под резкий дневной свет. Возможно, романтическая любовь слишком тонка и красива, чтобы выдержать воздействие быта.

Джеймс никогда не выглядел более плоским, более привычно-обычным, чем в тот вечер, когда мы вернулись с конфирмации. Тем не менее разочарование, с которым он на меня смотрел, было мне не знакомо.

— Ты расстроила епископа, Бернардина.

Я знала, что поступила дурно; что поставила на карту репутацию моего мужа и само наше существование. Я знала, что если бы полностью контролировала свои чувства, то никогда не позволила бы себе высказать вслух такое бездумное оскорбление, не учитывая обстоятельств. Я знала, что должна была прикусить язык, молча улыбнуться и обратить свое нетерпение в мольбы к какому-нибудь подходящему святому, который, услышав их, мог бы отправить этого несчастного навеки в ад. Я вышла замуж за нелюбимого человека, и всю свою замужнюю жизнь я карабкалась наверх, чтобы убедиться в том, что в моральном плане нахожусь на одну ступеньку выше его. Я не была любящей женой, но я всегда была трудолюбивой и ответственно относилась к своим обязанностям. Я относилась к Джеймсу с уважением. Я не любила его так, как он этого хотел, но, когда доходило до дела — я никогда его не подводила. До сегодняшнего дня.

— Ты расстроила епископа, Бернардина.

Джеймс сказал это покровительственным тоном школьного учителя, который меня раздражал. Но на самом деле корень моей злости был в осознании того, что я показала себя плохой женой.

— Если бы ты не был таким слабаком, ты бы сам это сказал.

— Это несправедливо, Бернардина.

Если Джеймс и гневался, то я этого не замечала.

Я не привыкла выискивать в муже следы злости. Мне никогда не было нужно задумываться об этом. Если его голос дрожал, я не считала это достаточной причиной, чтобы останавливаться. Двадцать лет — долгий срок. Достаточно долгий для того, чтобы знать, чего ожидать. Я уже завелась и не могла остановиться. Да и не могла найти причины, чтобы останавливаться.

— Как ты смеешь со мной так говорить? Я двадцать лет своей жизни посвятила тому, чтобы быть тебе верной слугой. — А потом я сказала то, чему нет прощения: — Мы оба знаем, что я была предназначена для более важных вещей, чем тупая жизнь жены школьного учителя.

На меня смотрел сидевший в Джеймсе дьявол.

— Для более важных вещей?

Я по-прежнему не верила, что мне было чего бояться. Я задрала подбородок, хотя возможно, и слишком высоко, но только потому, что я начала терять уверенность.

— Да. Я встречалась с Майклом Таффи. Мы были предназначены друг для друга.

— Ах да. Но помолвка почему-то не состоялась?

Лицо Джеймса исказилось. Его рот сделайся перекошенным и по-старушечьи горестно сжатым. Я превратила своего нежного мужа в чудовище. Но я не сдавалась. Я хотела дойти до конца.

— Не испытывай и не мучай меня, Джеймс Нолан. Ты отлично знаешь, что у моих родителей не было денег для помолвки. Если бы у них было хоть пенни, они никогда бы не выбрали тебя…

— Но у твоей тети Анны были деньги.

Страх обволакивал меня будто красной пеленой. Я должна была заставить его замолчать.

— Разве нет, Бернардина?

Мой гнев не иссяк, я выкрикнула самое жестокое, что могла:

— Ты и наполовину не так хорош, как Майкл Таффи…

Когда я это произнесла, я поняла, что все кончено.

По моему лицу струились слезы, жар моего признания обжигал вены.

— Майкл был моим миром, — сказала я.

Возможно, если бы я не ранила Джеймса так сильно, он успокоился бы. Но я была его миром, и он не мог остановиться. Джеймс знал, что я любила Майкла больше, чем его, и он сумел с этим свыкнуться. Но он не мог вынести того, что я об этом заговорила.

Поэтому он отомстил мне, рассказав правду о Майкле Таффи.

Морин Таффи действительно была вдовой Майкла Таффи-старшего из Охамора, но, похоже, это была единственная правдивая вещь из того, что о ней можно было сказать. Морин никогда официально не заявляла о своих правах на землю мужа, и считалось, что она не делает этого потому, что земля для нее не очень-то много значит. Но правда заключалась в том, что земля никогда не принадлежала ее мужу, она принадлежала брату Майкла Таффи-старшего, который жил в Чикаго. Деверь раскрыл план Морин растратить его наследство. В то время прощали земельные споры, но не прощали двоемужия, поэтому алчность Морин Таффи сделала своего сына двоеженцем.

Майкл уже был женат на одной молодой женщине из зажиточной католической семьи из Нового Орлеана.

В восемнадцать лет эта девушка сбежала в Нью-Йорк в поисках своего счастья, и, как только она прибыла на центральный вокзал, она встретила и полюбила Майкла Таффи. Он отвез девушку домой, где познакомил ее с Морин, которая тут же оценила богатство новой знакомой сына и связалась с ее родителями. Испытав облегчение от того, что их дочь находится в безопасности в обществе респектабельных граждан, эти люди щедро наградили миссис Таффи, оплатив ее дорогу и проживание. Через несколько месяцев девушка забеременела, поэтому быстро организовали свадьбу и назначили приданое. Как водится, с течением времени девушка стала скучать по своей обеспеченной южной жизни. Когда до рождения ребенка оставалось несколько недель, она сказала, что скучает по родителям, и попыталась убедить Майкла поехать с ней назад в Новый Орлеан. Похоже, что к тому времени Майкл устал от капризов богатенькой девчонки и сказал своей матери, что не хочет уезжать из Нью-Йорка. Девушку посадили на поезд до Нового Орлеана, ее приданое семья Таффи забрала с собой, и о разводе не заговорили.

В любом случае для нашего поколения брак, заключенный не в церкви, не имел значения. Единственный приемлемым вариантом брака был тот, что признавался католической церковью, и только с момента заключения такого брака ты мог считаться женатым раз и навсегда.

Когда Морин Таффи приехала в Охамор за наследством своего деверя, она быстро сообразила, что тут можно было поймать на крючок крупную рыбу в лице моей тети Анны, и положила глаз на ее деньги.

Я была приманкой.

Анна подозревала Таффи с самого начала и попросила своих многочисленных нью-йоркских знакомых проверить их. Достаточно было ответной телеграммы, чтобы тетя полностью составила представление о семье Таффи.

Анна рассказала об этом моей матери, и мои родители, отстранившись от нее, наказали ее за то, что она послужила глашатаем дурных вестей. В те времена католический стыд проявлялся довольно странным образом: моя мать винила Анну за то, что та рассказала ей эту информацию, а себя за то, что услышала ее. Мои родители никогда мне об этом не говорили, и я считала, что их молчание объясняется скрываемой любовью ко мне. Они чувствовали себя обязанными рассказать Джеймсу, поскольку он должен был стать моим мужем. Он был знаком со многими людьми, и, если бы он когда-нибудь узнал о Майкле Таффи, это бы уничтожило его доверие к моим родителям. В конце концов он же согласился взять их дочь без приданого. То, что он молчал об этом так долго, говорило о его терпении.

Я не знала, что ранило меня сильнее: известие о том, что Майкл предал меня, или то, что Джеймс все это время знал об этом и скрывал это от меня.

Все это вылилось из него стремительным, желчным потоком. Как мои родители, образно выражаясь, пали на колени от облегчения, когда появился он; какое облегчение они испытали, поняв, что ему дела нет до моей шокирующей истории. Моя мать предложила ему меня как работящую, деликатную подругу. Несмотря на то что Джеймс все же это сказал, я слышала, как дрожал его голос оттого, что он ранил меня. Он помолчал и добавил:

— И ты ею была.

Гнев Джеймса развеялся в сухом воздухе, но я не стала оплакивать его и занялась своими делами.

Поздно ночью я вышла в поле позади дома и, смотря на звезды, попыталась убедить себя в том, что мой муж мог солгать. Я хотела возненавидеть его, но не смогла. Я слишком хорошо знала Джеймса, и его жизнь, полная услужливости и любящей доброты по отношению ко мне в сравнении с жестоким безразличием с моей стороны всегда склоняла чашу весов на его сторону.

Я хотела, чтобы мой Майкл вернулся. Не сам человек — он был настолько далеким, что мог быть и мертвым, — а мечта о нем. Мечта о дерзком, привлекательном молодом влюбленном, с яркими синими глазами и черными, черными кудрями. Я хотела закрыть глаза и увидеть себя в мягком лавандовом платье на травянисто-зеленом холме и моего любимого в дымке передо мной; его глаза в солнечных лучах сияют сапфировыми бликами, чего довольно, чтобы покорить девичье сердце. Я хотела вернуть свежие, яркие краски своей молодости, которые дарили мне мои мечты о любви.

Скоро я состарюсь, и все поблекнет.

7. Приятие

Приятие — это первый шаг на пути к безусловной любви

Оладьи боксти

Очисти и натри несколько крупных картофелин, затем помести эту массу в решето и выжми из нее воду, но не настолько, чтобы масса была совершенно сухой. На каждую чашку тертого картофеля приходится чайная ложка соли и от четверти, до половины чашки муки. Мне нравится класть поменьше муки, потому что я не люблю, когда тесто слишком густое, но мука является связывающим компонентом, поэтому чем меньше ты ее насыпешь, тем сложнее будет печь оладьи. У них есть отвратительное свойство — они прилипают. Добавь такое количество молока, чтобы оладушек падал с ложки, а не стекал с нее. Нагрей свиное сало или жир на железной сковороде, пока она не задымится, и обжаривай оладьи с двух сторон до образования темной коричнево-золотистой корочки.

Глава двадцать девятая

Прошлой ночью я чуть дом не спалила, когда жарила эти чертовы оладьи боксти. Жир со сковородки разбрызгивался! Могла ли я придумать какое-нибудь более опасное блюдо для приготовления поздно ночью, когда я была на грани нервного срыва, как сейчас? Что должна приготовить женщина, когда ее муж после восьми месяцев брака грозится уйти от нее?

Я говорю себе, что это просто для работы, но в глубине души я надеюсь, что аппетитный запах жарящихся до золотистой корочки оладушек заставит Дэна нетерпеливо спуститься по лестнице, чтобы устроить позднюю дегустацию. Так он всегда делал, вваливался на кухню и сгребал оладушки с вершины аккуратно сложенной горки. Дэн считал, что все, что я готовила, было для него, и так же считали все, кто приходил ко мне на кухню, и меня это ужасно бесило. По крайней мере, я думала, что бесило. В ту ночь я уже не была в этом так уверена.

Это напомнило мне о бродячем котенке, которого я однажды подобрала на улице перед своим домом. Нам не разрешалось держать животных, поэтому я позвонила в организацию спасения домашних животных, чтобы его забрали. После того как спасатели уехали, я скучала по этому маленькому комочку и гадала, почему я не смогла все устроить так, чтобы оставить себе этого котенка. В течение нескольких последующих месяцев я испытывала это пустое чувство вины до того дня, когда, проходя мимо зоомагазина, я не осознала, что это было вовсе не чувство вины. Просто я хотела завести котенка. Я была одинока.

Сейчас, очевидно, все было куда более серьезно, но принцип остался тот же. Теперь, когда Дэн грозился уйти, я хотела, чтобы у меня был настоящий брак.

Короткий эпизод с Ронаном многое в моей голове расставил по местам, и мое отношение к мужу стало более ясным. Возбуждение, драма, учащенное сердцебиение, щекочущее кожу желание в конце концов были не для меня. Это приводило меня к слишком большому количеству ненужных отношений в жизни и было не более чем временной беспокойной динамикой. Когда твои чувства подвергаются испытанию, ты переполнена этой страстной уверенностью. Чем-то настолько сильным, что это сказывается на твоем теле. Твой желудок сжимается, тебя бросает в жар — и ты думаешь, что же это, если не любовь?

Открою тебе секрет, Тресса, есть такая маленькая вещь. Она называется «секс».

Это можно принять за проявление страсти, но, когда ты разберешься во всей ситуации до самой сути, ты поймешь, что это просто желание секса.

Это десятисекундное откровение разрушило мою идеалистическую фантазию о безумной страсти и заставило меня посмотреть на иногда однообразную, но всегда безопасную любовь замужней женщины другими глазами. Мне потребовалось тридцать восемь лет, чтобы дойти до этого десятисекундного откровения.

Может быть, я расплачивалась за то, что зациклилась на одном, забыв о другом.

Или, может быть, просто нужно было делать выбор. И в этом случае я выбирала Дэна.

Выбрать Дэна было легко и безопасно. Он был честным, на него можно было положиться, и он никогда бы не дал мне пропасть. Каким-то достижимым, будничным образом Дэн заставлял меня чувствовать себя хорошо. Я не всегда испытывала добрые чувства к нему, но я нравилась самой себе, когда была с ним. Он горой стоял за меня. В конце концов, это и было мне нужно. Ото было правильно.

И теперь я все это испортила своим глупым желанием быть «уверенной».

Ночью я не ложилась. Я продолжала готовить, а потом прикорнула на диване, оставив вокруг себя беспорядок. Должно быть, я заснула, потому что меня разбудило присутствие Дэна на кухне.

Дэн — высокий, широкоплечий мужчина, с крепкими мышцами. Обычно он шумит мягко и приглушенно, как звук завтрашнего грома. В это утро что-то клацало, металл стукался о металл, дверцы хлопали. Дэн определенно разогревал приготовленный завтрак, хотя было маловероятно, что он голоден. Даже несмотря на то что это была моя кухня, он имел неясное представление, где что находилось. При мысли об этом я улыбнулась и почувствовала нежность. Если я сохраню это чувство, все, может быть, будет нормально. Может быть, мне удастся выехать из этой беды на колеснице любви.

Хотя, на какой колеснице? Кого я пытаюсь обмануть? Тогда уж на скейтборде, но все равно стоило попробовать.

Я подловила Дэна, когда он взял оладушек с вершины горки. Мягким и солнечным голосом я сказала:

— Эй, дружище, руки прочь.

Дэн посмотрел на меня так, что я поняла — все пропало.

Больше не было невинного, покладистого, безобидного мужа, которым я его считала. Которого, как я считала, я могу позволить себе не любить, потому что он был неисчерпаемым источником невинного восхищения. Это же означало, что он все простит, ведь верно? Я была сложной и страстной, а он? Он был землей для Трессы, он возвращал меня к реальности. Кем ты считала Дэна? Глупым, никчемным дураком?

Вот как я с ним обращалась. И его взгляд говорил мне о том, что он это знал.

Он бросил золотистый кружок назад так, будто это была коровья лепешка, и отвернулся к сковородке.

Мне еще хватило нервов, чтобы почувствовать себя обиженной:

— Не нужно так.

Дэн уставился на меня из-под растрепанных волос. Его взгляд был тяжелым и не предвещающим ничего хорошего. Непроницаемым. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Во мне одновременно проснулись тревожность и желание.

— Как так?

Дэн открыто шел на конфронтацию. Я попыталась растопить лед игривостью и легкостью. Пережить эту неприятность мягко, весело. А он отвечал мне злобой.

Я подумала, что это было не очень зрело, не очень конструктивно.

Мне не понравилась эта игра, и я не собиралась в нее играть.

— Забудь.

— О чем забыть, Тресса? Забыть, что ты спала с кем-то другим или забыть о браке?

Дэн вел себя непоследовательно. Он выставлял меня шлюхой.

— Я не спала с ним.

— Целовалась, трахалась, какая разница? Не в этом дело.

— Ну, на самом деле в этом. Я могла переспать с ним, но я не сделала этого. Я выбрала тебя.

В моей голове родился внезапный краткий образ триумфа, и я тут же усомнилась в нем.

— Ты выбрала меня?

— Да… — С моей стороны было очень глупо принять его тон за положительный и, невзирая на предусмотрительный совет Джерри и на то, что я знала, что была неправа, я добавила с нажимом, как будто хотела сказать, что мне не нужно благодарности за великую услугу, которую я нам обоим оказала: — Да, я выбрала тебя.

Дэн вздернул подбородок и сказал:

— Пошла ты, Тресса.

Потом он вышел из комнаты.

Сковорода начала дымиться, поэтому я нагнулась к плите и выключила газ.

Моя голова с трудом держалась на шее, и я осознала, что была вымотана. Во рту был такой вкус, будто под языком у меня хранилась дохлая мышь, и, когда я подняла волосы с глаз, я почувствовала, что они были жирными и спутанными.

Я выглядела неряшливо и дурно пахла. В возрасте тридцати-с-чем-то пора бы понимать, я была «слегка» неверна мужу, не прожив с ним и года. И я выбрала мужа.

Счастливчик Дэн.

На столешнице было жирное пятно, оставленное каплей масла после вчерашней жарки, и я пошла к раковине, чтобы намочить тряпку. Добравшись до столешницы, я подумала: какого черта я беспокоюсь о жирном пятне, когда мой брак летит в тартарары? Я уронила голову на грудь, мое лицо исказилось немой гримасой, в раковину закапали крупные слезы. Жалость к самой себе прорвалась, и тут я осознала, что даже не извинилась.

Глава тридцатая

Я не могла расстаться с Ниам.

Когда ей исполнилось двадцать пять, она сообщила, что уезжает в Америку. Это было в 1964 году.

Она не спрашивала у нас разрешения, не советовалась с нами и не высказывала почтения. Она просто сообщила нам об этом, как будто наши чувства не имели значения. Словно она не резала по живому, как будто сейчас, взяв от нас все, что мы могли ей дать: хорошее воспитание, бесконечную любовь, образование, подарки, деньги, одежду, машину, — она была вполне счастлива, чтобы оставить нас и зажить другой жизнью. Я с трудом верила, что Ниам способна быть такой эгоистичной.

Я была в ярости. И можете не сомневаться, я не преминула ей об этом сказать.

Конечно, я вела себя совершенно нелогично, но я не могла остановиться. Я боялась. Боялась, что расстояние создаст пропасть между нами, хотя у меня и были доказательства обратного, потому что только после того, как Ниам переехала из Охамора в Дублин, мы стали друзьями.

Я слишком сильно держалась за нее, пока она росла. Мы ссорились на протяжении всего ее детства и юности. Она была свободолюбивой и страстной. Я видела в ней себя и старалась защитить ее, обезопасить. К тому времени, когда Ниам уехала в университет, чтобы изучать английский, я была вымотана постоянными ссорами с ней. Мы ссорились из-за всего: из-за ее одежды, прически, приятелей. Когда она отправлялась в кино в Свинфорд со своими друзьями, я тряслась от страха до тех пор, пока она не возвращалась домой. Джеймс всегда старался взывать к моему здравому смыслу: «С ней все будет в порядке, Бернардина. Ниам умная, рассудительная девушка». Его отношение приводило меня в ярость. Иногда мне хотелось, чтобы Джеймс был более авторитарным, держал Ниам взаперти и ругал, как все другие отцы. Тогда я была мы мягкой матерью, с которой легко общаться, и мы бы вычеркнули его из жизни, вместо того чтобы жить так, как мы жили.

У Ниам были густые черные волосы, как и у меня, и такие кудрявые, как у тринадцатилетней девочки. Кости у нее были тонкие и изящные, как у Джеймса, но у нее были огромные синие глаза. В них настолько отражались ее невинность, страх, неомраченный восторг, что мне часто было тяжело в них смотреть.

Ниам была артистичной, неряшливой, эмоциональной и экспрессивной. Она была красива, но не интересовалась своей внешностью, ее отпугивало, когда люди восхищались ею, — эту скромность Ниам унаследовала от отца. Она смеялась с непосредственностью, и ее тело всегда излучало открытость и дружелюбие. Голос у нее был громким и сердечным, а в ее открытой страстности проявлялось то, как я чувствовала себя всю жизнь, но никогда не умела это выразить.

Иногда Ниам была настолько совершенна, что я с трудом могла поверить в то, что она была моей частью, и мое сердце сжималось от страха, что кто-то может забрать ее у меня и обидеть.

В другие моменты, когда Ниам была упрямой и злобной, она настолько напоминала мне саму себя, что мне приходилось бороться с собой, чтобы не ударить ее.

В каком-то уголке своего сознания я завидовала ее радости, но мое сердце всецело принадлежало ей. За те три года, что она провела в университете, я вся извелась. Мне казалось неестественным, что я не знаю, где она находится и что делает каждую минуту дня и ночи. Я помню, как однажды вечером терла картошку для оладьев боксти и настолько испугалась, когда задумалась о том, что с моей дочкой могла случиться какая-то беда, что стерла себе большой палец. Ниам позвонила позже тем вечером, и ее отец упомянул в разговоре с ней, что со мной случилось.

— Нужно быть осторожнее, мама, — отчитала она меня. Я хотела ей сказать, как я за нее волновалась, спросить, что именно она делала весь день и с кем встречалась. Но я не осмелилась. Я понимала, что мой инстинкт преследования лишь заставлял ее сторониться меня.

Поэтому я ждала, когда Ниам сама расскажет мне о деталях своей жизни. Я жадно ловила каждое новое событие и запоминала его, чтобы выстроить в своем сознании образ ее жизни. Образ, который помог бы мне почувствовать, что она в безопасности, помог мне почувствовать себя более причастной к ее жизни. За те годы, что Ниам провела в Дублине, я научилась притворяться, будто считаю ее самостоятельной и взрослой. Я давала Ниам ее независимость, но только на словах. Я никогда не верила, что она сможет жить без меня. Реальность помогла мне понять, что она — взрослая женщина с сильным молодым телом и такой же волей. Но если восприятие человека можно считать правдивым, то Ниам по-прежнему была ребенком, льнущим к моей груди, защищенным теплым шатром моих объятий.

Годы спустя я была вознаграждена дружбой своей дочери за то, что притворялась безразличной.

Ниам получила место учительницы английского языка в школе в Голуэе. Каждые выходные по своему желанию она приезжала домой, и это было лучшее время, которое мы провели вместе. Она стала лучшим другом, который когда-либо был у меня, она рассказывала мне о своей жизни практически все, но, конечно, избегала вещей, которые могли смутить меня или расстроить.

Смотреть, как Ниам превращается в зрелую женщину, было для меня еще большим удовольствием, чем наблюдать за тем, как она растет. Скорость, с которой ребенок вырастает, тревожит; ты сожалеешь о каждой проходящей стадии, не успевая ею насладиться. Но за время с семнадцати до двадцати пяти лет Ниам превратилась из упрямой девчонки, за которую я волновалась каждый день, в теплого, доверенного друга.

Мы снова полюбили друг друга. Она начала рисовать, и я была поражена ее работами. Мне нравились эти яркие мазки, ничего определенного не обозначавшие, и я сказала ей об этом. Ниам начала приводить домой друзей. Солнечных, интересных молодых людей, которые восхищались моей готовкой и проявляли интерес к моему мнению. Один был англичанином с волосами до плеч, изучавшим право, он рассказал, что его состоятельная мать за всю свою жизнь ни разу не приготовила ему обед. Была бледная испуганная девушка из Дублина, у которой был ангельский голос, и каждый вечер после ужина она развлекала нас своим пением. Мы с Джеймсом привечали друзей Ниам как родных детей, потому что они связывали нас с дочерью. Ниам была в восторге от того, что нам нравятся ее друзья, но в еще большем восторге, я думаю, она была от того, что мы им нравились.

То, что Ниам считала меня достойной своей дружбы, могла с гордостью представить меня своим друзьям и оценила дом, который я для нее создала, кружило мне голову. Наши чувства из любви матери к дочери превратились во взаимное уважение. Это не шло ни в какое сравнение с тем, что я испытывала к своей матери. Казалось просто чудом, что мы с Ниам нравимся друг другу и любим друг друга. Джеймс расчистил один из наших старых коровников и проделал в крыше окно, чтобы у Ниам был студия, где она могла рисовать, и каждые выходные на протяжении полугода она рисовала там, а потом сообщила, что уезжает в Нью-Йорк.

Я была убита этой новостью, и я плохо отреагировала. Но в то же время я знала, что должна отпустить дочь.

Незадолго до отъезда Ниам арендовала в Еннискроне трейлер, и мы втроем уехали на неделю, чтобы попрощаться. В безветренный день я сидела на песке и смотрела, как Джеймс и Ниам бредут по пляжу, держась за руки, как любовники. Она подговорила его снять ботинки и закатать брюки. Когда я смотрела на то, как они перепрыгивают через легкое кружево маленьких волн, я почувствовала, как у меня сердце разрывается оттого, что эта Глава наших жизней скоро будет закрыта. Мы, трое, были состоявшейся семьей. Я надеялась, что наша семья разрастется, если Ниам выйдет замуж, но мы все равно будем вместе, как сейчас. Сейчас, на закате жизни, казалось невероятным и несправедливым то, что мы снова разлучаемся.

В течение всего серого, туманного дня дул легкий бриз, шепот моря достигал моего слуха, и я чувствовала себя опустошенной. Я снова посмотрела на Атлантический океан в поисках тени с другого берега. Но передо мной простирался только плоский серый шелк, и небо, небо, небо. Край мира. Возможно, это было правдой, и не было никакой Америки, и Ниам никогда не вернется. Возможно, Майкл упал за край мира. Конец света.

Позже вечером мы с Ниам готовили оладьи боксти, и она аккуратно соскребла с моих пальцев картофельную массу, когда увидела, что я дотираю картофель без остатка.

У нас было всего несколько дней, а мне хотелось сказать ей так много. Что в начале своей жизни она была для меня всем, а потом стала значить еще больше. Что каждую неделю я буду скучать по ней; что я хотела бы присматриваться к ней внимательнее и выслушивать ее более чутко; что я сожалею о тех временах, когда ругала ее, не проявляла своей любви к ней открыто, хотя очень сильно ее любила.

— Я просто еду в Америку, мам.

Ниам взяла меня за руку и держала, пока я ее не отпустила, а потом она обняла меня — она была выше и стройнее, чем я была тогда или вообще когда-либо, и я заплакала. Обняв меня своими длинными руками, Ниам просила меня не бояться, говорила, что Америка совсем рядом и что мы всегда будем друзьями. Я вытерла глаза кухонным полотенцем и почувствовала, что веду себя, как старуха.

— Спасибо, мам, — сказала она.

— За что? — спросила я.

— За то, что не просишь меня остаться.

Ниам уехала утром. Она настояла, чтобы мы не ехали в аэропорт провожать ее, а попрощались, как обычно. Как будто мы снова скоро увидимся. Когда я смотрела ей вслед, на то, как она шла своей сильной уверенной походкой с сумкой, перекинутой через плечо, я снова разозлилась оттого, что она уезжает. Остаток дня я была раздражена. Джеймс пошел поплавать и притащил мокрую одежду в машину. Потом он поставил грязные резиновые сапоги на чистый пол. Когда я готовила ужин, он решил, что хочет выпить, и я пошла за ним, когда он подошел к холодильнику. У меня в руке был нож для овощей, и по чистой случайности я порезала ему плечо.

Испугавшись, что я его поранила, я закричала:

— Ах ты, старый глупец!

Я усадила Джеймса на подушки на скамью и полезла в шкафчик, висевший над его головой, за аптечкой. Короткий рукав его футболки весь намок от крови, я закатала его и положила на небольшую ранку марлю. Джеймс сморщился, и я взглянула ему в лицо. Оно было вытянутым и мертвенно-бледным, его глаза были размером с блюдца. Они были полны грусти и страха.

Время и близость научили нас читать по лицам друг друга, так что слова нам были не нужны. Мы смотрели друг на друга, и каждый из нас думал, что мы остались только вдвоем: Джеймс — с женщиной, которая, как казалось, едва его выносила все эти годы, а я — с мужчиной, выглядевшим нежным и старым, и которого я так и не удосужилась полюбить.

Тем не менее Джеймс был единственным человеком, который мог понять мою любовь к Ниам. Его грусть была тоской о том, что она уехала. И он боялся, что больше мне не нужен, поскольку то, из-за чего я могла его любить, ушло.

Но Джеймс был мне нужен, даже такой старый и хрупкий. Я думала, что не хотела и не любила его по-настоящему, но теперь я знала, что мы стали частью друг друга. У меня не было другого выбора, кроме как быть с ним. Мы были, как деревья, которые срослись корнями и ветвями, мы вместе пережили дождь, солнце и бури, и, тем не менее, каждый был сам по себе.

Я была привязана к Джеймсу, и у меня не было другого выбора, кроме как признать это. Все другие оправдания исчезли.

Глава тридцать первая

Когда я осознала, что не извинилась, сама себе удивилась и расстроилась.

Я дождалась, когда Дэн оденется и спустится вниз, и наскочила на него со своим извинением.

— Дэн, я, правда, правда, сожалею о том, что случилось.

Он не обратил внимания на извинение и вышел за дверь, сказав:

— Я не знаю, когда вернусь. Можешь не утруждать себя готовкой.

А ведь я все утро готовилась произнести эту фразу.

Господи, я его ненавидела. Заносчивый эгоистичный кусок дерьма. Он, разумеется, это спланировал! Неужели он не ждал извинения? Хотел посмотреть, как низко я могу пасть? Все, что я сделала, это поцеловала Ронана, в наше время и в моем возрасте это чуть больше рукопожатия, и я, по крайней мере, была честна, рассказав об этом. А что Дэн думал? Что я была невинна до встречи с ним? Ронан не был незнакомцем. Искра прошедшей страсти — все это так сложно. Если Дэн не мог потрудиться это понять, ну, тогда можно было бы и забыть об этом.

Заключительная фраза: «Можешь не утруждать себя готовкой». Она меня просто добила.

Факт. Я готовила для Дэна каждый вечер, удачливый ублюдок.

Факт. То, как он обронил это «можешь не утруждать себя», как будто мне так легко готовить каждый вечер.

Факт. Дэн жил в пятидесятых годах, женщина готовила ему горячий ужин каждый вечер, изнеженный, неблагодарный засранец, маменькин сынок.

Поэтому он меня не заслуживал. Извиняться? Перед ним? Это он должен был извиняться передо мной, потому что воспринимал меня как должное. Когда он вернется, меня не будет. Я соберу вещи. Я перееду назад в свою квартиру. Есть множество людей, у которых я могу остановиться, пока не истек контракт аренды. Без ужина? Я вообще никогда не буду больше ему готовить! Пусть каждый вечер приходит в пустой дом, и посмотрим, как ему это понравится. Пусть приходит на эту замечательную кухню, мою кухню, пустую, неуютную, неиспользуемую.

Где-то в этом месте моих размышлений о пустой, неуютной кухне мне удалось остановиться. Я довела себя до праведного гнева, но потом снизила обороты, чтобы снова взглянуть в глаза ужасной правде. Это была моя вина. Дэн чувствовал себя обиженным и преданным, поэтому был вынужден огрызаться.

Мне нужно было взять ситуацию под контроль и найти решение. Мне нужно было дать ему понять, что я знаю, как я была не права и как я сожалею об этом. Никаких оправданий, никаких «но», необходимо простое извинение. Дэн простил бы меня, если бы все было правильно. Мы могли бы вернуться к тому, как все было раньше, только сейчас я оценивала бы Дэна правильно, потому что я получила важный урок об обязательствах, верности и браке.

Такими краткими выкладками я искала ответ, и теперь я его нашла.

Мудрость. Какая это фантастическая вещь, когда на тебя наконец снисходит озарение.

Я пошла и купила продукты для пастушьего пирога — любимого пирога Дэна. И, что важно, я сделала еще одну порцию картофельных оладьев. Я могу сказать, что в то утро Дэну почти невыносимо хотелось их попробовать, поэтому я приняла его отказ от них так близко к сердцу.

Остаток дня я была в приподнятом расположении духа. В перерыве, образовавшемся у меня во время приготовления ужина, я прополола сильно заросшую грядку возле латука, которую раньше избегала, и разрисовала пару цветочных горшков. Я погладила белье, посадила несколько семян и застелила кухонные поверхности клеенкой: все эти веселые, домохозяйские дела заставляли меня чувствовать себя хорошей и домашней.

Я украсила стол букетиком садовых цветов, мягко свешивавшихся через край стеклянной вазы, и сервировала его мятно-зеленой посудой с пластиковыми ручками в стиле «Дорис Дэй хочет угодить своему мужчине». Весь образ был не отталкивающим и очень интимным: я давала Дэну понять, что он — главный, и что в меню есть кое-что особенное для него.

Картофельные пирожки были для перекусывания, пока на пастушьем пироге запекалась хрустящая корочка сыра чеддер. Обычно к таким сытным основным блюдам я готовила легкий десерт, но сегодня был вечер Дэна, поэтому на десерт был яблочный пирог и — основной компромисс — мороженое с прослойками малинового джема из магазина.

Я не являюсь одной из избалованных природой женщин, поэтому, обычно думая о макияже и прическе, я выбираю что-то одно. Сегодня вечером я сделала прическу и накрасилась, надела цветное платье, которое носила в медовый месяц. Я напудрила руки сверкающей пудрой, которую моя подруга Дорин подарила мне в день свадьбы.

Пробило семь, восемь, а Дэна все не было. Я сказала себе, что все в порядке. Неважно, как поздно он придет. Я буду ждать его, буду готова его встретить.

Дэн пришел в половине девятого.

Мое сердце бешено колотилось. Я была взволнована и дрожала, и чувство было такое, будто я влюбляюсь: властное, неразборчивое ощущение, когда ты не понимаешь, страшно тебе или радостно.

Думаю, это было предвкушение.

Я знала, что скоро, так или иначе, эта ситуация разрешится.

— Я же сказал тебе, чтобы ты не готовила, — кинул Дэн и пошел прямо в гараж.

Я застыла на месте, от потрясения меня моментально парализовало. Я была ожившим рекламным фотоснимком пятидесятых годов, со своим совершенным ужином, накрытым столом, платьем и помадой. Пародийной картинкой с открытки. Я посмотрела вниз на свои руки — то, что они сверкали, было смешно, как будто я была представительницей инопланетной формы жизни. И тут меня осенило. Я и была инопланетянкой. Чего я хотела добиться, так пресмыкаясь? Все, что я сделала, было попыткой оправдать саму себя. Жизнь была путешествием, брак — процессом учения, и этот инцидент с Ронаном был просто его частью. Дэну просто нужно было это пережить.

Я оставила миксер включенным и последовала за ним в гараж.

— Не уходи от меня так, — сказала я.

— Я сказал тебе, что можешь не трудиться готовить.

Он стоял на скамье над двигателем, но не переоделся в рабочую одежду. Он притворялся, что работает. Он прятался.

— То есть я убивалась весь день, пытаясь что-то исправить, пытаясь сказать «мне жаль», а ты просто уходишь от меня.

Дэн не взглянул в мою сторону.

— Неважно, я сказал тебе не готовить.

Все мои попытки, раздосадованность и разочарования этого дня прорвались наружу, и я закричала:

— Я готовила, потому что Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

Дэн взглянул на меня со скамьи, и на долю секунды мне показалось, что он собирается обнять меня, и все станет хорошо. Но потом я увидела, что его взгляд был отстраненным и холодным.

— Нет, Тресса. Ты готовила, потому что это твое занятие. А я — просто оправдание ему.

Его руки сжимали деревянные углы скамьи, а подбородок дрожал от ярости. Мне вдруг стало очень страшно, и я начала по-детски всхлипывать.

— Как ты можешь так говорить? Как ты можешь быть таким жестоким?

Я знала, что Дэн был прав. Когда у меня случались кризисы, я всегда принималась готовить. Я извинялась кульком глазурованных булочек или горкой масляных картофельных пирожков. Я была экспертом по утешающей еде.

Когда Дэн сказал мне, чтобы я не готовила, он имел в виду, что мне потребуется нечто большее, чем горка оладьев, чтобы все исправить.

Настало время умолять.

— Пожалуйста, Дэн, я не могу этого вынести. Мне так жаль. Пожалуйста, скажи, что ты прощаешь меня. Посмотри на меня.

Дэн перестал работать, но глаз не поднимал. Его руки образовывали со скамейкой странный треугольник, а его глаза были закрыты. Он сдерживал слезы. Я подумала: «Сейчас что-то должно быть, сдвигается с мертвой точки».

— Пожалуйста, Дэн. Посмотри на меня.

Он поднял глаза и окинул меня быстрым взглядом, а затем снова опустил их.

— Не могу я, Тресса. Я не могу на тебя смотреть.

До этого момента я до конца не осознавала, что я наделала. Я поселила в его сознании образ себя с другим мужчиной. Это сводило его с ума. Дэн меня не ненавидел. Он любил меня, но не мог перенести того, что я сделала; единственное, что он мог видеть, когда смотрел на меня, — так это меня с другим мужчиной.

— Я не спала с ним, Дэн.

— Ты целовала его.

— Да. Но я не спала с ним. Клянусь, что этого не было.

Я уставилась на его макушку, а его взгляд был прикован к ботинкам. Дэн на мгновение поднял глаза.

— Ты должен мне верить, Дэн. Я не занималась сексом с Ронаном.

Он наконец отвернулся с отвращением.

— Господи, Тресса.

Я впервые назвала его по имени. У парня, с которым я не переспала, теперь было имя. Мне нужно было быть твердой, поэтому я не сдавалась. Мне нужно было продолжать говорить. Мне некуда было идти до тех пор, пока этот барьер существовал между нами.

— Нам нужно это пережить, Дэн.

Он покачал головой, и теперь был его черед сожалеть, когда он поднял на меня глаза, полные слез.

— Я не знаю, смогу ли я, Тресса…

— Но это был только поцелуй…

В моем голосе прозвучала нетерпеливая нотка, прежде чем я успела остановиться.

Дэн покачал головой и снова занялся чем-то, показывая, что разговор окончен.

Потом он вышел. Он не сказал, куда пошел, но я думаю, что к своей матери. Я была одна на кухне, которую мы оформляли вместе, и гадала, к добру ли было то, что я разрушила наш брак. Когда Дэн хотел жениться на мне, я не была уверена. Теперь, когда я была уверена в своем решении, он ушел от меня, и все из-за моей глупости.

Но легких ответов не бывает и, может быть, не бывает вообще никаких. Все, что я могла сделать, это ждать, а ожидание — это самое худшее. Ждать — это значит ничего не делать, а я так не умею. Я хотела все исправить. Я хотела, чтобы все было по-настоящему, и похоже, что ничего этого я не могла сделать без Дэна. Сделать брак настоящим можно только вдвоем.

Не так ли?

Теперь у меня не было выбора. Я должна была признать, что обидела Дэна, и я не могу сделать вид, что ничего не было. Я не могу повернуть время вспять, и я не могу что-либо по-настоящему исправить. У меня, может быть, хватило власти на то, чтобы ранить его, но не хватает сил, чтобы смягчить его боль. Если он хочет зацикливаться на этой обиде, то я не могу выбить из него это дурное чувство.

Как Дэн и сказал, тут готовкой делу не поможешь.

Но я все равно могу готовить. И я думаю, что это я и должна делать. Двигаться дальше. Продолжать заниматься своим делом и просто принять то, как обстоят дела на данный момент.

Я буду делать то, что делала моя бабушка, когда что-то ее мучило: она поднимала руки вверх и предлагала Господу найти им дело.

8. Верность

Самым дорогом дар, что может принести тебе мужчина, это свою гордость

Жареная ветчина с гвоздикой

Для того чтобы улучшить вкус ветчины, сделать ее пресной и с мягким вкусом, требуется время и терпение, но хорошее мясо потом послужит тебе несколько дней.

Возьми кусок мяса весом от трех до четырех фунтов и вымачивай его сутки в холодной воде. Если я готовила ветчину к воскресному ужину, то я клала ее высачиваться в субботу вечером. Каждые несколько часов воду нужно менять.

На следующий день залей мясо свежей водой и поставь кипятиться. После того как вода закипит, снова поменяй ее, добавь лавровый лист и кружок лука, и пусть кипит ещё три четверти часа. Пока мясо будет закипать второй раз, приготовь смесь для жарки и смажь ей фольгу. Для этого в чайной чашке смешай две чайные ложки молотой гвоздики, чайную ложку меда и щепотку коричневого сахара, залей кипящей водой до верха чашки и помешивай, пока все не раствориться. Сваренную ветчину положи на фольгу и намажь лучшей горчицей, какую только сможешь найти. Затем вылей сверху чашку смеси для жарки, заверни в фольгу и запекай при средней температуре. В последние полчаса разверни фольгу, дай ветчине пропитаться собственным соком, набросай сверху дюжину немолотых звездочек гвоздики и оставь печься до образования хрустящей корочки. Подавать горячей с вареным картофелем и капустой либо холодной, как тебе больше нравится.

Глава тридцать вторая

Летом 1979 года я скова увидела Майкла Таффи.

Также я увидела римского папу.

Если явление образа Девы Марии в Кноке в 1879 году было чудом, то визит папы в 1979 был подобен второму пришествию. За ним следили вся Ирландия и большая часть мира. Иммигранты тысячами возвращались домой; американцы, имевшие весьма отдаленные родственные связи в Ирландии, искали приюта. Мы были в центре вселенной, где все и происходило. Это было волшебное время.

Охамор, наш малонаселенный вымирающий приход, был невидим. Драматичность нашего сценария не была очевидной. Туристы сворачивают не туда и думают, что с ними случается приключение в глуши, хотя правда состоит в том, что они редко рискуют отойти далеко от главной дороги в долины, продуваемые ветрами, где наши маленькие сельскохозяйственные общины кажутся врезанными в пейзаж. На окраине холодного болота разместились жизнерадостные новые бунгало. Старые дома за ними — это не более чем каменные укрытия. Двухэтажные дома фермеров с окнами, похожими на пустые глазницы, некоторые из них забиты досками, очевидно оставленные холостыми фермерами, едва способными пережить смерть родителей. Летом, когда светит солнце, меланхолия рассеивается, нет более красивого места на свете, чем наше, когда изгороди прогибаются под кустами фуксии, островками оранжевой монбреции и румяных шток-роз. Тем не менее, когда мы сейчас наслаждаемся всеми современными удобствами, стиральными машинами, телевидением и тому подобным, Фолихтар (областной центр прихода Охамор) по-прежнему находится на отшибе. По-прежнему есть женщины, принадлежащие к поколению моей матери и моему, которые живут без электричества. Мужчины, которые живут в домах одни и без туалета. Мы по-прежнему — спрятанный народ; не прячущийся, а просто живущий в старой части Ирландии, о которой многие наши соотечественники скоро забудут.

Визит папы римского стал нашим звездным часом.

Там всегда было святилище, сколько я себя помню, и большую часть жизни моей матери тоже. Пятнадцати местным жителям напротив фронтонной стены церкви Иоанна Крестителя в 1879 году явился образ Девы Марии.

В церковь съезжались паломники со всей Ирландии, а у нас дома часто говорили о чудесных исцелениях.

— Туда его привезли на телеге, а обратно он дошел пешком до Лимерика!

— Он полз на животе, чтобы поцеловать фронтонную стену, а потом запрыгал, как лягушка!

Если вы жили в Ирландии и искали чуда, Кнок был вполне подходящим местом, только не для тех из нас, кто жил поблизости. Нас это просто развлекало.

До тех пор, пока не появился отец Хоран. Джеймс Хоран был энергичным священником, который раньше служил в соседней деревне, где он построил большое здание приходского собрания. В пятидесятые годы там затевались танцы, и многие браки в Майо заключались в этом собрании Святой Марии. Когда в 1963 году отца Хорана отправили в Кнок, святилище там было очень просто устроено: несколько статуй, а также поврежденные временем костыли тех, кто раньше был немощен, поставленные возле фронтонной стены.

За следующие десять лет при Хоране святилище разрослось до колоссальных размеров. Он собрал невероятную сумму денег и поместил фронтонную стену в стеклянную часовню с гигантскими статуями, изображающими сцену богоявления. Отец Хоран построил огромную церковь, вмещавшую в себя сорок тысяч людей, которая располагалась посреди волнистых лужаек, как отлично построенный космический корабль. Смотреть, как менялся Кнок, само по себе было чудом. Появлялись элементы эклектичной современной архитектуры, не соответствующие нашей бесплодной угольной земле. Я была несколько цинична и втайне дивилась количеству чудес, ставших результатом духовной мании, на которую Дева Мария, казалось, вдохновила моих измученных виной собратьев. Но, чтобы вы ни думали, никто не мог отрицать энергичности и ответственности отца Хорана. Даже атеисты были впечатлены его достижениями, и понтифик объявил о своем приезде.

В то время в Фолихтаре находилась женщина, которая первой положила глаз на Джеймса. Айна Грили вернулась в 1972. Она была незамужем, и, очевидно, несчастлива от этого, поэтому заставляла себя выказывать мне свое пренебрежение во всевозможных формах.

— Майкл Таффи вернулся — ты захочешь его повидать.

Я — деревенская женщина. Я не возражаю против слухов. По сути, любовь к сплетням — это условие выживания в небольшой общине. Ты сплетничаешь о соседях, а они распускают слухи про тебя, но это код. Хорошая сплетня должна быть тонкой. История становится все более интересной, если ее рассказывают постепенно, между делом. Но, когда речь идет об информации, которая имеет прямое отношение к человеку, высказывать ее следует с определенной долей деликатности. Можно сразу выложить все, но тогда не стоит делать выводов и всматриваться в лицо человека в поисках ответной реакции.

Айна всегда была умной в учебных делах, но толстокожей в общении с людьми.

Это было за несколько дней до приезда его святейшества, и наша церковь была заполнена теми, кто редко ее посещал, а сейчас пришел, чтобы жадно послушать «алтарные» новости. По воскресеньям утром, как и 30 сентября, до базилики ходил рейсовый автобус, подбиравший людей у магазина Роджерса, потому что людям не хотелось проводить ночь в ближайшем поле. Для более пожилых людей, которые не могли сражаться с непогодой, в собрании Святой Марии в течение всего дня подавали закуски и работал телевизор.

После службы Айна протиснулась ко мне, когда я уже выходила, и во всеуслышание сделала свое заявление, буравя меня глазами, пытаясь отыскать в моих следы какой-то ответной реакции.

Я не обратила на нее внимания, будто я и не слышала, и она точно повторила бы свое заявление, если бы Джеймс не поторопил меня на выходе.

На самом деле, я обратила внимание на Айну, она шокировала меня, Джеймс не слышал, что она сказала, или, по крайней мере, никак это не прокомментировал, но его раздражала моя рассеянность, когда мы садились в машину.

— Господи, Бернардина, ты вообще меня слушаешь? Я нанялся волонтером на работу в собрании Святой Марии на день. В самом святилище будут ужасные толпы, и отец Кенни попросил меня рассказывать историю о тех пятнадцати людях.

Я поймала свое отражение в боковом зеркале и почувствовала, как меня охватывает грусть. Мне было грустно оттого, что меня так легко захлестнули романтические воспоминания, а мне было уже за шестьдесят; десятилетия украли мою красоту и прочертили мое лицо линиями мудрости, а живот у меня все равно сводило, как у школьницы.

Джеймс продолжал.

— Я записал тебя, чтобы ты разносила закуски в собрании Святой Марии между одиннадцатью и двумя часами, если тебя это устроит. Ты можешь сделать это и позже, если хочешь, но…

— Нет.

Сорок лет я хранила свою любовь к Майклу Таффи как святыню. Он бросил меня, пытался рассорить с семьей и опорочил мое имя. Но так же точно, как часть меня умерла, когда я узнала правду о нем, другая часть меня ожила, когда я подумала, что могу увидеть его снова. Айна все это время вынашивала план мести, и вот он сработал.

Майкл будет здесь, чтобы увидеть папу, а папы не будет в собрании Святой Марии.

— Я хочу поехать в Кнок.

— Но там будут ужасные толпы, Бернардина, и я уже сказал, что…

— Тогда я поеду одна.

— Нет, нет, если ты так хочешь, я могу все отменить.

Но я должна была сделать это без Джеймса.

— Я поеду на автобусе. Кузина Мэй поедет с представителями Ирландской католической ассоциации. Я к ним присоединюсь.

— Ладно. Я просто скажу отцу Кенни, что мы передумали и…

— Нет, ты поезжай о Турин. Это важно. Мне будет хорошо с Мэй и девочками.

Возникла пауза, пока Джеймс расшифровывал мой отказ. Визит папы для наших мест был историческим событием, и такое муж и жена должны были бы переживать вместе. А его жена по какой-то причине хотела поехать без него.

Джеймсу было обидно, но мне было все равно. Настоящая любовь указала мне путь, как маяк, и мне ничего не оставалось, кроме как последовать на его свет.

Глава тридцать третья

Когда моя жизненная ситуация нестабильна, я готовлю еду из своего детства. Бабушкина печеная ветчина замечательно для этого подходит. Большой шмат мяса, тушенный на медленном огне, затем натертый медом, посыпанный гвоздикой и запеченный в горячей духовке до образования хрустящей корочки над нежной сердцевиной. Готовить такую ветчину долго, но и хватит ее на несколько дней. Из нее потом можно приготовить обед, ланч и бутерброды для обеда на две порции. Это доказывает: иногда выгодно потратить время на то, что окупится потом!

Дорин является моей подругой вот уже пятнадцать лет, и, хотя мы не виделись со дня моей свадьбы, она остается чем-то незыблемым. Сорокаоднолетняя вечная редакторша моды. Худая как палка и неудержимо стильная, с языком, столь же острым, как ее накрашенные ногти, она, возможно, последний человек, которого я могла бы выбрать в качестве своей лучшей подруги. Тем не менее именно Дорин я обязана своим первым успехом в качестве кулинарной писательницы после того, как она меня встретила, когда я работала в забегаловке недалеко от редакции ее журнала. Я недавно закончила колледж, мне было немного за двадцать, и я плыла по течению в поисках своего пути; а Дорин была среднего возраста, уже сделавшей карьеру и пытающейся остаться худой. К расстройству ее окружения, Дорин понравилась моя ветчина, запеченная с гвоздикой на ржи, и она пристрастилась приглашать меня на ланч. Такое искушение точно было происками дьявола.

— Я набрала почти четыре фунта, — шипела она мне, перегнувшись через стойку и уставившись на мой пышный бюст, чтобы не обидеть меня, тактично добавляла: — И я — еврейка!

Я знала, кто она такая. Дорин Франк была высоко профессиональной журналисткой, ведущей колонки, и ее стильные измышления по любому поводу, начиная от обуви и заканчивая ресторанами, стали легендой. Поэтому я сказала ей, что хочу быть кулинарной писательницей, и мы заключили сделку. Она замолвила словечко обо мне перед какими-то важными редакторами, а я уволилась из закусочной.

В последующие несколько лег мне пришлось нести ответственность за то, что она поправилась в талии на два дюйма, но потом Дорин вообще перестала есть какую-либо еду, кроме той, что я ей готовила. Только моя еда да еще канапе с коктейльной вечеринки более или менее поддерживали жизнь в этой женщине.

Люди часто удивлялись нашей дружбе. Дорин была старше меня, и у нее была репутация беспринципной стервы. Но я никогда ее такой не знала. Дорин была резкой, однако это меня забавляло. Она могла быть утомительной со своим непревзойденным умом и драматической манерой рассказывать, но с ней никогда не было скучно. По мере того как наша дружба растягивалась на годы, я обнаружила, что у снежной королевы моды было горячее сердце и что ей стоило неимоверных усилий скрывать это.

У нас было кое-что общее. Дорин была явным снобом в вопросах моды, а я проявляла снобизм в еде, хотя она часто говорила:

— То, как ты отличаешь один вид пасты от другого, за пределами моего понимания.

— Это потому, что ты мало ее ешь.

— Мало? Деточка, да я не ем пасту с 1977 года.

Дорин включала в речь итальянские слова, и ее ассистенты копировали эту ее манеру говорить, так же как и ее одежду. Как и половина Нью-Йорка, за исключением меня. Несмотря на жалобы Дорин, я по-прежнему носила джинсы «Левайс» и «классические» свитера от Джона Смедли, которые заказывала по почте из Англии.

— Меня такая тоска берет, когда я смотрю на тебя в этих чертовых, как ты их называешь?

— Джамперах, — я всегда называла этот предмет одежды ирландским термином, который употребляла моя мать.

— Ну, в общем, при взгляде на них хочется спрыгнуть с Эмпайер Стейтс Билдинг. Это новый, что ли? И какого он цвета? Похоже, такого же, как то, что у детей из носа течет.

— Зеленого, как горошек.

— Зеленый, дорогая, это то, что стоит есть, а не на себя надевать.

— Но я-то ирландка.

— Особенно если ты — ирландка. Господи, ты, что, вообще ни в чем не разбираешься?

Я в свою очередь корила Дорин за манеру уходить по-английски и за то, что она способствует увеличению количества пищевых расстройств у молодежи.

У Дорин фобия отношении. Она недолго была замужем, когда ей было слегка за двадцать, и с тех пор утверждала, что важность идеи совместной жизни переоценивается. «Дорогуша, я с трудом могу поделиться с кем-то тарелкой суши, а ты о ванной? Фу?» Она, тем не менее, не дала мне встать на путь истинной старой девы. «Если ты, женщина, не соберешься, то будешь носить кардиганы и стричь себе волосы сама. Ты не настолько стильная, чтобы позволить себе быть старой и одинокой, и ты, к тому же, умеешь готовить. Тебе придется выйти замуж!»

Дорин поддерживала во мне вкус к жизни. Она была глубоко разочарована, когда я впервые начала встречаться с Дэном.

— Ты спала с управляющим своего дома? Ты что, рехнулась?

Это было одно из трех главных правил Дорин, как одинокой женщине с Манхэттена счастливо устроить свою сексуальную жизнь. Натирать обувь воском хотя бы каждую шестую неделю, какова бы ни была погода, всегда давать на чай чужим дворецким и никогда не спать с управляющими своего дома.

— Это было так долго, Дорин.

— Так ты теперь еще и в сексуальную маньячку превратилась…

— Я не знаю, что на меня нашло.

— Я знаю, что это искушение, Тресса. Мужчина, да еще и рядом…

— Думаю, он мне нравится.

— О Господи, ты была с ним не один раз.

— Прошлой ночью.

— Ночью!

— Мне он нравится, он, он…

— Он — чертов управляющий в твоем доме, Тресса. Ты поддерживаешь с ним дружеские отношения, ты подаешь чаевые на Рождество. Ты с ним не встречаешься. Пусть твоя маникюрша с ним встречается. Если тебе так уж приспичит с ним переспать, ты сделаешь это в прачечной днем и только один раз.

— Он заставляет меня чувствовать себя хорошо.

— Ты просто в отчаянии, в этом все дело. Тебе одиноко. Не важно. Положи этому конец сейчас. Это все плохо кончится. Поверь мне.

Все закончилось свадьбой, и, если бы я сказала, что отношения между Дэном и Дорин не были напряженными, я бы, конечно, соврала.

Дорин была совершенно убеждена, что Дэн недостаточно хорош для меня. Если бы я сама была на сто процентов уверена в обратном, ее аргументы меня бы не волновали.

Дорин вызвала меня на разговор по поводу моего решения выйти замуж за Дэна своим уникальным способом.

— Ты встречаешься с ним сколько? Пять месяцев?

— Девять.

— Ну, дорогуша, это ложь. Потому что в марте я тебя еле утащила с вечеринки у «Дольче и Габанна». А потом ты начала эти разговоры про «ни-к-чему-не-обязывающий-секс» с управляющим из своего дома…

Этот разговор был невозможным, потому что Дорин меня насквозь видела. Она чуяла, что я не была совершенно уверена в Дэне, и она собиралась сыграть на этом. Но хотя я и не была уверена, что решение выйти за него замуж было верным, еще меньше я была уверена в том, что оно неправильное.

Как однажды сказала сама Дорин: «Быть разведенной — это не то же самое, что никогда не выйти замуж. Ты, по крайней мере, знаешь, что брак — это не такое уж большое дело».

Для Дорин было слишком просто убедить меня в том, что вот-вот появится кто-то получше Дэна. Поэтому я посмотрела ей прямо в глаза и сказала, что я совершенно уверена в своем выборе. «Я люблю его», — сказала я. Это была последняя линия защиты. Святой Грааль незамужней девушки. За пределами бесконечного списка мальчиков по вызову и консьержей, анализа, подогретого каппуччино типа «получится у меня или нет?» или «он или не он?», всегда лежит невротическое, вынуждающее хвататься за вязание, невоздержанное, душеубийственное желание совершенной любви.

— Мы поженимся. Я люблю его.

Тайна была раскрыта, работа сделана, конец защите. Вопрос, решение, разрешение — все свелось к одному.

Я надеялась, что, если буду говорить это достаточно часто, это станет правдой.

Дорин не могла с этим спорить, хотя ни на секунду мне не поверила. Она откинулась на спинку стула и улыбнулась:

— Думаю, что ты захочешь, чтобы я в зеленом шифоне тащилась за тобой к алтарю?

Она помогла мне организовать свадьбу и была лучшей помощницей в течение самого торжества. Она нашла способ быть милой с Дэном — она сконцентрировалась в основном на том, как он выглядит, отчего он краснел, как школьница, а у меня возникало такое чувство, будто я вышла замуж за Чиппендейла, но я это вытерпела. Я сказала себе, что это просто стиль Дорин. У нее было странное чувство юмора, и я вполне им наслаждалась, когда ее остроты были направлены в адрес других людей, но мне трудно было оценить ее шутки, когда они касались меня и моего нового мужа.

Думаю, что с тех пор как я переехала из города, мы с Дорин были заняты налаживанием новой жизни. Но я подозреваю, что Дорин чувствовала себя оставленной на обочине, поскольку изменения в моей жизни были связаны с тем, что я нашла себе мужа. Она не хотела, или ей не был нужен мужчина, но она зависела от меня, потому что за малейшей эмоциональной поддержкой она обращалась ко мне. После моей свадьбы Дорин зациклилась на своих друзьях-геях из мира моды, и когда бы я ей ни позвонила, она либо приходила в себя после очередной вечеринки, либо собиралась на следующую. Я чувствовала, что она слишком явно протестует, не находя слов, чтобы сказать мне, что скучает.

Но с тех пор как я связалась с Дэном, я обнаружила, что тоже по ней скучаю.

Мы с Дорин пережили и повидали вместе правление нескольких-президентов, дневное сияние драгоценностей, слезы в жилетку, новую кухню, множество бойфрендов и выкурили тысячи пачек сигарет. Мы критиковали рестораны, «уделывали» Флоренцию, танцевали под Диану Росс. Мы организовывали друг для друга ужины по случаю дней рождения, утешали матерей друг друга, брали друг у друга интервью по поводу новейших веяний в той или иной области, и в одну из ужасных пьяных ночей даже намазали друг другу подмышки воском.

Дорин, как никто, умела меня рассмешить, а в тот момент смех мне был нужен больше, чем что-либо другое. Мне нужно было разбить те дурные чары, которые околдовали мой дом, а нет на свете ведьмы лучшей, чем Дорин, которая смогла бы разобраться во всем этом дерьме и расписать все, как есть.

Поэтому в тот вечер я написала ей электронное письмо и пригласила ее прошвырнуться в Йонкерс на выходные.

Глава тридцать четвертая

— Я ухожу, Бернардина, — крикнул Джеймс, стоя в дверях. — Автобус от церкви Богоявления будет в пять часов, если ты захочешь закончить пораньше и поехать в собрание Святой Марии, — после того как я не ответила, он повторил: — Бернардина?

Джеймс зашел в спальню и увидел, как я роюсь в своем гардеробе в поисках пальто.

— Что ты делаешь? Мэй будет здесь через несколько минут.

Было около двенадцати, и мой муж был полон воодушевления. В это утро он смотрел визит понтифика по телевизору.

— Смотри, Бернардина, показывают епископа Имона Кэси, — кричал Джеймс. — Господи, он все же великий человек, такая выдержка. Иди, Бернардина, ты все пропустишь!

Я не могла на это смотреть. Днем раньше в неверии и отчаянии я смотрела на толпы народа в Дублине и Дрогхеде. Очередь из десяток тысяч людей растянулась на мили; празднующие, поющие гимны верующие, уж, конечно, они увидят преемника Святого Петра, когда он пролетит над ними на вертолете, подобно оранжевому орлу. Телевизионные камеры снимали папу римского с близкого расстояния, его руки были приветственно простерты в благословляющем жесте, но эта близость была ложной. Если сам понтифик был лишь белой точкой среди тысячной толпы, то как я могла надеяться, что разыщу в ней Майкла Таффи?

За неделю до этого я пыталась убедить себя в том’, что увидеть понтифика было моей детской фантазией. Что наша с Майклом общая судьба таинственным образом проведет нас друг к другу сквозь толпы людей,’заполнившие поля. Большую часть нашей жизни мы провели порознь, но какая-то часть меня все еще гадала, были ли мы с Майклом действительно предназначены друг для друга. Раз уж там будет папа римский, то и Бог будет нам в помощь. А судьба во многом зависела от Бога.

— Что надеть? — спросила я Джеймса, держа в руках темно-синий плащ и кардиган с капюшоном, который Ниам прислала мне из Нью-Йорка.

— Надень плащ, — сказал Джеймс. — Похоже, будет дождь.

Он, конечно, был прав, но я решила надеть подарок моей дочери из Нью-Йорка. На удачу.

В три часа дня, когда вертолет понтифика приземлился у базилики, толпа издала приветственный вопль. Пятьдесят тысяч четыреста человек слились в одну гигантскую массу, испытывающую благоговейный трепет. Это была экзальтация.

Совершенно недооценив размер толпы, я оставила Мэй и прочих в парке и направилась в толпу, слепо ища Майкла. Я знала, что веду себя необычно. И я все равно шла и шла, ожидая, что толпа расступится. Но чем дальше я шла, тем больше становилось людей вокруг. За несколько мгновений я потерялась среди леса тел. Я потеряла ориентацию и не знала, где север, а где юг. Знакомый пейзаж Кнока расплылся, и я могла видеть только траву у себя под ногами и людей, обступивших меня со всех сторон. Серое небо как будто опустилось на нас. Это был один из таких дней, когда рассветные лучи с трудом пробивают себе дорогу, а после полудня сразу смеркается. Мой кардиган стал холодным и влажным на ощупь, и его сырые края оттягивались вниз. Колени начали болеть от начинавшегося артрита (той болезни, которая ассоциировалась у меня со старостью, а потому я ее отрицала). Мне хотелось сесть.

Когда мы услышали над головой жужжание вертолета, в толпе, будто по волшебству, пронесся гул. На секунду, пока все пытались понять, что происходит, воцарилась тишина: на самом деле, может ли такое быть? Потом все засвистели и закричали. Шум стоял оглушающий. Пятьдесят тысяч четыреста человек радовались нашему особому гостю, приветствовали новый проблеск надежды на будущее, праздновали вновь обретенную гордость за нашу страну, благословенные, святые жители Кнока.

Пятьдесят тысяч триста девяносто девять человек — потому что я не была одной из них.

Со злостью я проталкивалась сквозь людское месиво. Я думала, что мне никогда не удастся вырваться из толпы. Моросил мелкий дождик, от намокшей одежды у меня начался зуд; было душно, и мне стало трудно дышать. Не знаю, как долго я шла, но мне потребовалось больше времени, чтобы выбраться оттуда, чем пробраться туда, и я была в отчаянии. В конце концов, плача от разочарования и страха, я ухватилась за незнакомого человека и спросила:

— Как отсюда выбраться?

Он жестами велел мне держаться за его пальто и потащил меня прочь от людей, чей разум был опьянен надеждой.

Дорога назад была перекрыта, но я, должно быть, выглядела ужасно, потому что этот человек оставил меня на попечение стюарда. Он раздобыл стул и посадил меня возле церкви Святого Иоанна дожидаться автобуса.

Я ждала его четыре часа.

Говорят, что нет хуже дурака, чем старый дурак, и за эти четыре часа я почувствовала себя глупее всех на свете. Я помню, что думала о том, какая же я глупая старуха и какую же злую шутку играет с тобой любовь, когда лишает тебя рассудка и достоинства. Она может дремать в тебе целую вечность, пока запах, имя, воспоминание не пробудят мирно спавшее чудовище и заставят его реветь от голода. Я подумала о сумке с бутербродами с запеченной ветчиной, которую собрала утром и оставила с Мэй, чтобы, если я встречу Майкла Таффи, я не тащила бы с собой старый пластиковый пакет. Она и все члены Ирландской католической ассоциации теперь, должно быть, наслаждаются, потягивая питье из своих фляжек, им уютно в непромокаемых плащах и резиновых сапогах. Другие женщины нашего возраста смотрят на толпу из своих уютных домов или в собрании Святой Марии в окружении друзей. А я была тут, в несуразном кардигане, подходящем значительно более молодой женщине, ноги у меня закоченели в хлипких фабричных туфлях, а я разыскивала свою старую любовь в почти полумиллионной толпе.

В конце концов автобус все же пришел, и окружившая меня толпа ринулась внутрь, чтобы спастись от дождя и получить чашку горячего чая в собрании Святой Марии.

— Разве это не фантастика!

— Он назвал наш город целью своего путешествия.

— Он приехал как паломник, как и все мы, вот как он сказал.

— А, но он уж точно испытывает великое смирение. Он же папа, а вы чего ожидали!

Все галдели, и я с улыбкой слушала болтовню окружающих, как они с эйфорией вспоминали службу во всех подробностях.

Я не достигла цели своего путешествия.

Я сидела возле окна и смотрела, как автобус пробирался между маленьких магазинчиков и лотков с открытками. Отели, предлагавшие суп и бутерброды меньше чем за фунт. Голод оставил меня. Я была выше этого.

Я тогда гадала, сумею ли я когда-нибудь стать выше неисполненного обещания, не важно, сколько мне будет лет.

Глава тридцать пятая

Ожидание прощения — это медленная эмоциональная пытка. Прошло три недели с момента «инцидента с Ронаном», а мы с Дэном далеки от решения проблемы. Дэн вернулся в нашу спальню, но лежал рядом со мной, как фригидная школьница, и после пары моих неудачных попыток соблазнить его боялся моих прикосновений. Я старалась быть терпеливой, но после нескольких дней игры в изменившуюся, раскаявшуюся лицемерку я огрызнулась: «Господи, Дэн, я же сказала, что сожалею!» Он скинул меня страдальческим взглядом, который означал, что мне никогда не узнать и не понять всей глубины его боли.

Я не знала, почему я до сих пор не ушла.

Почему я все еще была с ним?

Может быть, потому, что я знала два способа, как опросить ветчину. Первый — это делать так, как Бернардина, то есть вымачивать ветчину, дать соли медленно раствориться, затем вытереть кусок, а потом снова вымачивать. Вытирать и вымачивать столько, сколько сможешь; столько времени, сколько сможешь этому уделить, и в конце концов солоноватый вкус уйдет.

Второй способ — это быстро прокипятить ветчину в кока-коле.

Оба метода срабатывают, но я думаю, что в первом случае вкус получается лучше, потому что приходится ждать результата. Воинственная часть меня станет спорить, что вкус совершенно одинаковый, но проблема в том, что, когда дело доходит до еды, я всегда выбираю более трудный пучь, а в отношениях более легкий. Поэтому сейчас я пытаюсь сделать наоборот.

Каждый раз, когда у нас с Дэном выходит короткая ядовитая стычка, я смываю это с себя и начинаю снова. Может быть, я это придумала, но, похоже, лед начал таять.

С другой стороны, может быть, просто мой термометр приспособлен к холоду. Или, может быть, я мечтаю о чем-то только тогда, когда мне кажется, что я не могу этого получить.

Теперь, когда Дэн больше не проявляет своей любви, я по ней скучаю. Ирония состоит в том, что сейчас, когда я наконец выросла, я умудрилась превратить самого мягкого и милого мужчину в Манхэттене в черствого циника.

Так или иначе, Дэн никак не отреагировал на мое сообщение о том, что Дорин приедет на выходные.

— Будет мило, — сказал он бесцветным голосом, а потом солгал: — Мне нравится Дорин.

Дэн утверждает, что ему все нравятся. К примеру, он утверждает, что ему нравится Дорин, но на самом деле Дорин заставляет его чувствовать себя неуютно. Дэн и Дорин с планет, настолько удаленных друг от друга, что по сравнению с ними кажется, будто от Марса до Венеры рукой подать. Оба они — замечательные люди, по настолько разные, что я нахожу почти невозможным для себя смириться с их одновременным присутствием в комнате.

Почему я решила пригласить Дорин на выходные в то время, как у нас с Дэном был период отчуждения?

Честно говоря, это надо было когда-нибудь сделать. В конце концов, Дорин была моей лучшей подругой, а Дэн — несмотря на то что сейчас со стороны все выглядит совершенно иначе — мои муж. Если не что-либо другое, то хотя бы Дорин как-то нас с Дэном отвлечет. Джерри оказался невольным посредником между нами, когда мы строили кухню, и, возможно, Дорин эта роль тоже подойдет. При том, как сейчас обстоят дела, это та соломинка, за которую стоит ухватиться.

В то время как наши отношения разваливаются, наш дом действительно обретает форму. Я понимаю иронию этой ситуации, хотя я считала бы себя гораздо более хорошим человеком, если бы не понимала.

Когда я готовилась к визиту Дорин, мне было вдвойне приятно оттого, что я знала: да, Дорин — дотошная стерва, которая везде влезет и проверит каждую деталь своим встроенным радаром стиля. Для меня это было вызовом, который было приятно принять. Особенно в то время, когда речь идет о проверке самой себя, например, сочетается ли ароматизированная свеча в спальне для гостей с мылом для рук в ванной для гостей? Потому что чувства моего мужа сейчас не в моей власти. Поэтому я заостряю свое внимание на незначительных мелочах: продергиваю бахрому по краям хлопковых салфеток, расставляю марокканские стаканы на прикроватных столиках, развешиваю перцы чили и свежие пряности для просушки на кухне, вышиваю монограммы на полотенцах; надеясь, что более значительные изъяны, вроде незаконченной покраски, не будут замечены. Ту же тактику я веду и с Дэном, стараясь убедить себя в том, что если я буду вести себя как хорошая хозяйка во всех ее смехотворных проявлениях: буду менять лезвия в его бритве, гладить его трусы, — то его душевные раны в конце концов залечатся. И я обижаюсь, когда Дэн не замечает моих бескорыстных попыток, как будто верит, что по рождению имеет право на наглаженные трусы. В конечном счете мне нужно на что-то переключить свою злость, обвинить какие-то внешние факторы в моей разочарованности и чувстве стыда.

Дорин приехала рано вечером, и возникла неловкость. Не между ней и Дэном, а, по каким-то странным причинам, между мной и ею.

Наверное, оттого, что мы почти не виделись со дня моей свадьбы, я не могла избавиться от чувства, что Дэн стал возмутителем спокойного течения моей дружбы с Дорин. Невинным и невольным.

— Это все довольно неожиданно, — такой была первая фраза Дорин, когда она вошла на кухню и взяла в руки расписанный цветами молочный кувшин, который я спасла из обширной и довольной разномастной коллекции Эйлин.

— Кувшин или кухня? — спросила я, не особенно желая узнать ответ.

— На этот вопрос есть правильный ответ?

Мы обменялись сардоническими ухмылками, но моя была — от недостатка согласия, а ее — от нехватки юмора.

Раньше мы общались на тайном языке едкого юмора. То, что мы перенимали его друг от друга, свидетельствовало о нашей близости. Я внезапно почувствовала, что юмор пропал, осталась одна едкость.

Может быть, я переживала кризис переоценки самой себя. И я не хотела, чтобы мой дом был «неожиданным», я не была готова противопоставить что-то острой и стильной оценке Дорин.

Поэтому я больше не спрашивала, а занялась приготовлением ужина: лишь чуть-чуть жирная карбонара с жареным чесноком и пармской ветчиной и свежий салат из сада. Дэн то входил на кухню, то выходил из нее и один раз наградил меня словами:

— Вкусно пахнет, детка.

Дорин подняла глаза к потолку, и мне тут же стала очевидна вся наша деревенская «домашность», даже несмотря на то, что это приятное общение стало для нас незначительным прорывом. За исключением этого короткого момента, в течение первых нескольких часов Дэн старался держаться от нас подальше, пока Дорин развлекала меня сплетнями о друзьях и коллегах. Когда Дэн присоединился к нам во время ужина, она выдала пару непристойных анекдотов, придуманных специально для того, чтобы смутить его и прогнать из-за стола. Что ей удалось.

— Счастливый брак, а? — сострила она, когда Дэн, извинившись, пошел на встречу с Джерри, чтобы выпить с ним пива.

Я не осознавала, что у меня есть потребность выговориться, пока передо мной не оказалась моя лучшая подруга, задающая мне вопрос. И из меня полилось: моя неуверенность по поводу Дэна, поцелуи с Анжело, Ронаном, как я все разрушила и теперь просто хотела, чтобы у меня был нормальный брак. Было хорошо оттого, что я могла открыто все это высказать, и я осознала, как много я держала в себе последние несколько месяцев. Дорин мудро кивала, пока я все это рассказывала, и ее лицо было полно подлинного участия. Пока я говорила, она открыла еще одну бутылку вина и продолжала нам подливать. Я всегда отвечаю за еду, а она за выпивку. Это казалось старым и знакомым. Безопасным.

Когда я закончила, Дорин подошла ко мне и взяла меня за руку. Ее рука была маленькой и мягкой, будто тесто, нанесенное на ее длинные наманикюренные пальцы.

— Ты хочешь знать, что я думаю, Тресса?

После того как прошло облегчение от моей исповеди, я внезапно увидела, что Дорин напилась. Она пила, пока я рассказывала. Теперь настал ее черед демонстрировать свои чувства. И инстинктивно я знала: я не хочу слышать ее признания. Но, до того как я пришла в себя, чтобы прокричать: «НЕТ!», — Дорин успела сказать:

— Тебе нужно уйти от него.

Я быстро отстранилась от нее, но не физически. Дорин в пьяном угаре обхватила мои руки и выложила все, что хотела мне сказать с того самого дня, когда я объявила, что собираюсь выйти замуж за Дэна. Все, что я не хотела слышать. Все, чего я сама боялась, потому что оно могло оказаться правдой.

Дэн был недостаточно хорош для меня. Он не был «тем единственным». Мне не надо было сомневаться. Сомнения плохи — они означают, что ты сделала неправильный выбор. Мне не нужно было «оседать». Не было необходимости идти на компромисс, мне нужно больше уважать себя. Мне не было еще сорока, было полно времени. Мне необходимо прислушаться к своим глубинным инстинктам и уйти от Дэна сейчас. Ронан оказался мерзавцем, но были ведь и другие Ронаны, которые могли заставить мое сердце биться быстрее, а желудок сжиматься. Я этого достойна. Я — страстная женщина… бла-бла-бла… заслуживаю человека, который удовлетворял бы всем моим запросам… бла-бла-бла… мы должны быть безумно влюблены, родственные души… бла-бла-бла.

Когда Дорин все это начала, я испугалась. Я подумала: не могу я это слушать, это слишком ранит. Но, по мере того как она продолжала, я осознала — она не задевает моих чувств. И потом я подумала: «На самом деле, Дорин, это чушь собачья». Мне нужен Дэн, я хочу его, я заслуживаю его. Потому что внезапно я поняла, что любовь, жизнь и брак гораздо проще этого всепоглощающего, исступленного желания идеального мужчины. Я хочу, я нуждаюсь, я заслуживаю того, чтобы меня любили. Разве не все этого заслуживают? И Дэн любит меня. Он заслуживает взаимности, и я стараюсь. Это не всегда легко, потому что по природе меня привлекают обаятельные, неприступные засранцы. Но внезапно, когда я поняла, что меня любит хороший человек, и когда я была так близка к тому, чтобы утратить его любовь, я излечилась от этого наваждения. Может быть, так изменилось мое природное пристрастие к опасным мужчинам, или, может быть, это была более зрелая любовь. И стала бы я себя уважать, если бы погналась за идеальным мужчиной и встала бы возле бара на Манхэттене, ожидая, когда какой-нибудь голливудский ловелас обратит на меня внимание?

В конце концов, мистер Правильный чувствует себя правильно только до тех пор, пока не сделает что-то неправильно.

Я дала Дорин закончить, а потом разочаровала ее, сказав, что устала и что пора спать. Она не стала с трагическим видом паковать вещи. Она осушила свой стакан и потрепала меня по руке, как будто хотела сказать: «Иди поспи, девочка, я знаю, что ты все сделаешь правильно».

Дэн пришел поздно и повалился на кровать. Он выпил лишнего и забыл, что ненавидит меня, поэтому мы устало, лениво, привычно занялись любовью. Потом он отстранился от меня и протянул руку, чтобы подтянуть меня поближе, но я переложила руку обратно ему на живот, откинулась назад и посмотрела, как его широкие мускулистые плечи медленно поднимаются в такт тяжелому ритму его сонного дыхания.

— Я люблю тебя, — сказал Дэн и заснул окончательно.

— Я тоже тебя люблю.

Он всегда говорил это первым. Я всегда думала, что на мне это отрицательно сказывается. Теперь мне кажется, что, может быть, просто такие мы есть.

Иногда любовь проявляется не в том, что ты говоришь, а в том, чего ты не говоришь, а Дэн не говорил ничего.

— Я хочу сказать, Дэн, как ты можешь говорить, что никогда не слышал о Уильяме Фолкнере. Это же смешно!

Был субботний обед, погода была хорошей, поэтому мы с Дорин потягивали «Пиммс» в саду за домом. Дэн пил пиво, ему было жарко, поэтому он снял рубашку. Дорин осознала, что я не собираюсь следовать ее совету, и снова вернулась к своему прежнему мнению о моем муже — «глупый, но милый».

— Хотя, кому нужна литература, когда есть такие мышцы? — И Дорин перегнулась, чтобы потрогать его бицепсы.

Дэн чувствовал себя униженным, но терпел.

В жизни чью-то верность нужно заслужить, а Дорин за годы нашего знакомства сделала предостаточно для того, чтобы заслужить мое расположение и верность. Но брак — это переменчивая среда, со своими законами; и один из них состоит в том, что ты доверяешься кому-то до того, как убеждаешься в том, что этот человек заслуживает твоего доверия; для того, чтобы стать ему опорой. Кто-то нападает на моего супруга? Значит, будет иметь дело со мной. Это новое правило. Муж становится семьей сразу же. Верность ему основана на кровных узах, ему не нужно ничего делать, чтобы получить ее. Бедному Дэну, правда, и тут приходилось стараться.

— Ну, да, Тресса, у тебя тут жизнь прямо по Хемингуэю.

— А кто такой Хемингуэй?

Господи, я правда хотела бы, чтобы Дэн этого не говорил.

Дорин засмеялась и потрепала его по щеке одной рукой, пока другой тянулась за своими сигаретами.

Весь день Дорин вела себя, как настоящая стерва, но я знала: это из-за того, что она сама чувствует себя неуютно. Она видела, что, несмотря на все то, о чем я ей рассказывала, мы с Дэном начинаем притираться друг к другу. И по какой-то причине это выводило ее из себя.

Дорин хотела для меня такой жизни, но теперь, когда она убедилась, что я ее достигла, она почувствовала себя чужой.

Я была в самом разгаре семейного кризиса и старалась держаться на плаву только за счет того, что пыталась предугадать эмоции моего мужа и контролировать свои, и у меня не было времени на самопогружение и, стоит это признать, просто подлых подруг. Это значит, что Дорин не думала о моих интересах.

Я в это не верила.

Была ли она достаточно гибкой для того, чтобы привыкнуть к роли подруги, поддерживающей замужнюю Трессу?

Похоже, что нет.

Или все-таки была? Своими невоспитанными попытками шутить она оскорбляла меня.

— Не говори с моим мужем так, Дорин.

— Как так?

Она приподняла брови в притворном удивлении.

— Покровительственным тоном, он не ребенок.

Дэн перебил меня:

— Да нет, милая, погоди минутку. Все в порядке…

Я была раздосадована тем, что он влез, но в то же время в его «милой» звучала прежняя мягкость, и я знала, что не сдамся.

— Нет, Дэн. Не в порядке…

Проявив чуткость, мой муж сказал:

— Я сварю кофе, — и быстро направился к кухонной двери.

— Я понимаю, чего ты хочешь добиться, Дорин, — сказала я. — И это не хорошо.

Дорин не переходит границ, по крайней мере, определенных другими людьми.

— Ты чертова дура, Тресса, и я не позволю тебе со мной так разговаривать, — просто сказала она и пошла к двери. Дойдя до нее, она изящно повернулась и обронила: — Позже я пришлю машину за своими вещами.

Видя этот стильный жест, я сознавала, что, да, я буду скучать по этой женщине, но суровая правда состояла в том, что пятнадцать лет дружбы не имеют значения, когда на кону брак.

Даже такой короткий и шаткий, как мой.

Глава тридцать шестая

Я даже не пыталась разыскать Джеймса, когда добралась до собрания Святой Марии, потому что знала, что он будет занят выполнением тех или иных обязанностей. Поэтому я была удивлена, увидев, что он ждет меня у двери. В зале было не так много людей, как я ожидала. Вдоль стен были расставлены стулья, и не все они были заняты, а посредине просторной танцевальной площадки стояли столы. На сцене на раскладных столах стояли четыре больших телевизора. Компания была предсказуемой: большая часть местных и наши соседи, те, кто в возрасте.

Я посмотрела вокруг, соображая, к кому бы мне подсесть. Точнее, учитывая мое раздраженное настроение, к кому мне лучше не садиться. Неподалеку я увидела Айну Грили. Она тоже смотрела на меня и с энтузиазмом махала мне. Это не предвещало ничего хорошего, и только тогда я разглядела, с кем она сидела.

Майкл.

Я потеряла равновесие, но Джеймс оказался рядом и подхватил меня под руки.

— Хочешь чаю, дорогая?

Джеймс проговорил это приглушенным шепотом. Половина людей в помещении притихла, те, кто был вежливее, притворялись, что продолжают говорить, в то время как другие открыто пялились на нас. Там не было ни единой души, которая не знала бы о моей связи с Майклом Таффи. А если кто и не знал, то Айна Грили потратила целый день, чтобы просветить и их.

Все наблюдали за мной и Джеймсом.

Я начала дрожать и вцепилась в твердую руку Джеймса. Он не отпустил меня, а провел через комнату к врагу всей его жизни.

— Айна, — сказал он, — не могла бы ты помочь мне подготовить речь? Есть некоторые фразы, которые необходимо перевести, и мне может понадобится твое экспертное мнение.

Джеймс не оставил ей другого выбора, кроме как уйти, хотя она, без сомнения, утешилась, проведя час с моим мужем и получив возможность блеснуть своим умом.

Все, на что я была способна, это сдерживать дыхание. Потому что, если бы я открыла рот, чтобы улыбнуться Майклу, я бы тут же покраснела и издала бы всхлип, и все бы это заметили. Даже он. Особенно он.

Никогда я не представляла себе Майкла старым человеком. Последний раз, когда я его видела, мы оба были молодыми и полными жизни. Я наблюдала за тем, как я старею, и в качестве свидетельства моей старости всегда представляла себе молодого Майкла. По мере того как проходили десятилетия, я оставила его в том месте своей памяти, где молодые остаются вечно прекрасными. По мере того как шли годы, я перестала гадать.

И вот Майкл был здесь. Он был одет в старомодный коричневый костюм и синюю рубашку, которая ему не шла. Он почти облысел, а лицо его вытянулось. Только синие глаза остались прежними.

Он был моим Майклом. Таким же, каким я впервые увидела его в доме Китти Конлан и поняла, что мы предназначены друг для друга. Годы пролетели как один миг с того момента, когда я воткнула цветок себе в волосы, и до сего дня, когда мне было шестьдесят. В глазах Майкла я видела, что ему все равно. Я знала, что и для него я выгляжу прежней. Мы состарились, но красота каждого из нас лишь стала более зрелой, как изысканное вино.

В конце концов я сказала:

— Майкл Таффи.

Он улыбнулся мне. Широко, смело, проказливо.

— Ты не изменилась, — сказал он.

Я вздрогнула и отвернулась. Я боялась смотреть на него слишком долго.

Мы сидели рядом, нам были не нужны слова, мы находились в собственном мире, как всегда. У меня были вопросы, которые я хотела ему задать, но у меня не было на это времени.

Майкл наклонился ко мне, и я почувствовала, как его дыхание коснулось моего уха. Как теплый бриз, тогда, на пляже в Еннискроне, когда мне пригрезилось, что я видела его.

— Ты помнишь, какими мы были, Бернардина Морли? Ты помнишь, как все было тогда?

Я закрыла глаза, чтобы вызвать в своем воображении летний луг, где я была с ним, но, закрывая глаза, я увидела… Джеймса.

Он шаркал, наполовину обращался к Айне, наполовину смотрел на меня. Чары были разрушены, когда я на секунду поймала взгляд моего мужа. Он выглядел усталым и нервным. Не было сверкающей синевы глаз, великих желаний, мечтаний, шуток, обещаний, страстных восторгов — только изматывающая, тревожная, будничная роль мужа.

И я знала, что мне нужно подняться со стула и подойти к нему. Потому что, как бы сильно я ни любила Майкла Таффи сейчас и навсегда, обещание есть обещание. Джеймс сдержал данное мне обещание и был хорошим мужем. Если бы я ответила на вопрос Майкла Таффи, мне пришлось бы делать выбор. Что бы ни говорило мне мое сердце, я должна была оставаться верной мужу. Он заслуживал моей любви, но я лишь могла быть ему верной.

Я бросила последний взгляд на мою настоящую любовь. Руки слегка сжались у меня на коленях, когда на прощание я смотрела ему в лицо.

— Нет, Майкл Таффи, — сказала я. — Я ничего не помню.

Я поднялась и пошла к Джеймсу. Его лицо облегченно просияло, он взял меня за руку, и весь остаток вечера я провела рядом с ним.

Я видела, что Майкл вскоре ушел.

Я думаю, что он вернулся в Америку, хотя больше я никогда ничего о нем не слышала.

9. Доверие

Для того чтобы дарить любовь, не обязательно ее испытывать

«Мякиши»

Твоя мама, когда была ребенком, была очень привередлива в еде, и в те дни, когда она отказывалась от еды, я давала ей кусочек хлеба, растертый в стакане теплого молока с ложкой сахара наверху. По мере того как ее вкусовые пристрастия развивались и менялись, она все равно всегда возвращались к «мякишам» как к «утешительной еде». Это было единственное блюдо, готовить которые мне удалось научить твою маму, и я узнаю, что ты сама на нем выросла.

Иногда наш желудок может переварить только самые простые продукты. Это еда для самых маленьких и самых старых. Потому что только в самом начале и в самом конце нашей жизни у нас есть ответы на вопросы и я пришла к выводу, что, несмотря на всю шумиху, которую мы устраиваем вокруг еды, все, что нам на самом деле нужно, — это хлеб, молоко и немного сахара, чтобы их иногда подслащивать.

Глава тридцать седьмая

Я остановилась в отеле на Палм Бич, в Майами. Все вокруг теплое и окрашенное в карамельные цвета, даже женщины в открытых бикини. Я выступаю здесь на конференции, и менеджер предоставил мне номер с видом на пляж. Где-то за криками фэшн-групп журнала «Вог», заказывающих завтрак в патио под моим балконом, я различаю шум моря.

Я скучаю по Дэну.

Я не думала, что буду скучать, и я не знаю, почему скучаю.

Просто за прошедший год мой новый муж вырос в моих глазах. Я замечаю, когда его нет. Я скучаю по тому, как неуклюже и шумно он двигается, по всем тем вещам, которые я ненавижу: как он сморкается, что он использует просторечья и пьет растворимый кофе. Я не могу сказать, что безумно в него влюблена. Но со мной произошло маленькое медленное чудо, поэтому теперь Дэн больше не раздражает меня так, как раньше. Может быть, это о чем-то говорит, а может быть, я снизила планку, и мне пора встревожиться. Но я нашла способ обретения свободы, отбрасывая все наносное, и я не собираюсь его терять. Терпимость — качество не модное, но я обнаружила, что раздражение отнимает гораздо больше сил, чем ты думаешь.

Дэн как будто пережил «инцидент с Ронаном». Как будто.

Он не стал танцевать джигу, когда я сказала, что меня пригласили в Майами по работе на несколько дней. Я, скорее, спрашивала его, чем сообщала, хотя я и не знаю, что бы я сказала, если бы Дэн ответил «нет», чего, он, разумеется, никогда бы не сделал. Он сказал что-то намного хуже: «Я тебе доверяю».

Я могла выбрать несколько сценариев возможного скандала, например: в начале: «О Господи, спасибо, милый, что ты разрешаешь мне работать и зарабатывать деньги».

В середине: «Пожалуйста, можем мы положить карточку с надписью «Моя жена — шлюха» назад в чемодан?»

И на десерт мое любимое: «Во-первых, лучше бы я за тебя никогда замуж не выходила!»

Вот что по-настоящему сводит меня с ума, так это то, что я полностью доверяю Дэну.

Доверие ничего не означает, когда оно у тебя есть. В нем нет блеска, нет эмоции, нет драмы, ты просто веришь — и все. Доверять кому-то — это скучно. Это не является событием. Но убери доверие, попытайся пожить без него, и ваши отношения внезапно превратятся в ад. Я видела, как мои подруги живут с мужчинами, которым они не доверяют, которые лгут. С мужчинами, которые врут не по пустяковым поводам, вроде: «Нет, та вовсе не пополнела», а лгут по-крупному: «Я задержусь на работе» (хотя на самом деле буду трахать свою секретаршу).

Я всегда думала, что надо быть действительно без ума от мужчины, чтобы не задумываться о доверии ему.

А на самом деле нужно просто побыть с тем, кто не заслуживает доверия. С тем, кто действительно станет за ужином лапать твою подругу под столом. Или с тем, кто никогда не говорит: «Я тебя люблю» — первым.

Дэн заслуживает моего доверия. Это я не заслуживаю его. Я бы этого хотела. Моя личная жизнь от этого стала бы легче, и я чувствовала бы себя более хорошим человеком. Но это не так. Не совсем так или пока не так. Дэн всегда знал, что любит меня немного больше, чем я его. Когда я предала его, это сместило баланс слишком далеко в мою сторону.

«Я доверяю тебе» было моим наказанием за прошедшее и вызовом перед будущим.

Я стою перед двумястами представителями пищевой индустрии и собираюсь поведать им о своей мудрости по поводу Памяти и Еды, когда прямо к центру зала проходит подлец Анжело Орланди и плюхается напротив подиума. Он без Джэн, на нем темные очки, поэтому я не вижу его глаз. По мере того как я говорю, он начинает рассматривать комнату, как будто я его утомляю. Меня это нервирует, и я спотыкаюсь на паре предложений.

Когда я заканчиваю, он подходит к краю сцены и становится почти ровно подо мной. Я испытываю сильнейшее искушение раздавить каблуком его голову. Уже не в первый раз я жалею, что не ношу на работу туфли на шпильках-стилетах.

— Привет, Тресса.

Ненавижу мужчин. Я оставила дома самодовольного мужа, который говорит: «Я тебе доверяю», когда это не так, а передо мной стоит распутный, манипулирующий бывший любовник, который, вероятно, хочет перепихнуться и, скорее всего, будет достаточно груб для того, чтобы прямо мне это предложить.

— Пойдем пообедаем?

Все одно.

— Где Джэн?

— Ее здесь нет.

Потом Анжело одаривает меня ухмылкой, полной восторга от самого себя.

Этот человек не может меня больше волновать. Он оскорбляет сам принцип супружеского доверия. Мне он кажется настолько ужасающим, что я больше не считаю его соблазнительным.

И вот я смотрю на одного из богатейших, умнейших, вызывающих наибольшее восхищение людей в пищевой индустрии Америки, и я думаю: «Что я так сильно в тебе ненавижу?» А потом это становится для меня ясным, как голубое небо над Майами. Анжело не цельный. А причина, по которой я так ясно это вижу, в том, что я замужем за человеком, который этой цельностью обладает, поэтому я знаю, когда она отсутствует, а у Анжело Орланди она отсутствует напрочь.

Анжело задает стандарты в сельском хозяйстве и в политике продуктовых компаний, выпускает чесночные соусы для медленного запекания. Но у него нет цельности в браке, нет общности с женой, с человеческим существом, которое должно быть ему ближе всех на свете.

И в тот момент я осознала, что цельность такого рода является единственным, что принимается в расист. Или, точнее, это единственное, что я принимаю в расчет. Великие мужчины, хорошие мужчины, гуманные, героические, блестящие, исторические фигуры в собственной семье были беспутны. И Бог с ними. Я просто не хочу быть замужем за одним из них, и, к счастью, это не так.

Так что Дэн выиграл. Он прошел тот глупый тест, которому я мысленно подвергла его перед тем, как мы поехали к Орланди на выходные.

Не к моей чести, приходится признать, как много времени у меня ушло на то, чтобы это понять, когда это было так просто. Даешь обещание и держишь его.

Не до тех пор, когда тебе не захочется его больше держать, не до тех пор, когда тебя охватит скука или беспокойство, и не до тех пор, когда подвернется нечто более захватывающее, более интересное. Ты обещаешь что-то сделать и делаешь это.

Как ты встаешь морозным утром на фотосъемку с фотографом, которого ты ненавидишь, но ты идешь, потому что у вас назначен крайний срок встречи.

Так же ты живешь с одним человеком день за днем, до конца своей жизни, потому что ты сказала, что будешь жить так. И я осознала, что из этого и вырастает любовь.

— Иди домой к Джэн, — сказала я.

Анжело посмотрел на меня так, будто хотел спросить: «И что это должно значить?»

Надеюсь, я никогда не буду настолько оторвана от реальности собственного брака, что не смогу понять, когда что-то пойдет наперекосяк.

Я не включила мобильный, а поднялась прямо наверх, чтобы позвонить Дэну. Мне хотелось сказать ему, что я люблю его. Сказать это первой. Без анализа и без размышлений на тему, действительно ли, на самом ли деле я это имею в виду. Я просто хотела, чтобы он это услышал. Я хотела дать ему это.

Я взглянула на конверт, который просунули мне под дверь, и спешно вскрыла его, полагая, что это какой-нибудь рекламный путеводитель.

Но там было напечатано: «Звонил Джерри. Произошел несчастный случай. Пожалуйста, срочно ему перезвоните».

Глава тридцать восьмая

Есть очень много вещей, касающихся брака, о которых супруги никогда не говорят ни друг с другом, ни с окружающими.

Хотя никто этого и не говорил, но было понятно, что смерть первой жены при родах могла быть на руку мужчине. Он был свободен для того, чтобы жениться снова, и часто именно приданое второй жены приносило ему успех.

Были семьи с дюжиной детей. Они жили в домах, где были только две комнаты, а у жены вообще не было личной жизни, и она не могла возразить против превосходства мужа. Некоторые женщины посылали мужей в паб с недельной выручкой, молясь, чтобы они напились так, что упали бы и стукнулись головой о камень, а утром их нашли бы в канаве. Тогда жены лили бы слезы и причитали, и это было бы настоящее горе. Но была бы и вдовья пенсия, которая позволила бы старшим детям окончить школу и вдоволь кормить младших.

При моем муже я никогда не страдала от голода или унижения, но иногда я все же желала его смерти. В начале нашего брака я фантазировала на эту тему. Что бы произошло, если бы с Джеймсом случилась какая-нибудь ужасная трагедия? Майкл бы вернулся и женился на мне, молодой вдове.

По молодости лет и учитывая обстоятельства, при которых мы с Джеймсом поженились, это было простительно, но по мере того, как шли годы, я продолжала иногда лелеять мелочное желание его смерти. Это было из-за витиеватого комментария или недоверия к тому, как я приготовила ветчину, потому что она ему нравится не так сильно, как обычно. Вплоть до того времени, когда мне исполнилось пятьдесят лет, и я все еще была подтянутой и сильной, и считала себя привлекательной женщиной, иногда я посматривала на Джеймса и думала, что, если бы он умер, у меня еще оставалось десять полноценных лет для того, чтобы прожить их в свое удовольствие.

Вы можете подумать, что чувство удовлетворенности — право старших, но вы ошибаетесь. Гармония с самой собой не приходит со временем, возрастом или устоявшимся бытом. Она маскируется под удачу и оригинальность, но на самом деле ясность достигается тяжелым трудом через молитву, воздержание и глубокое понимание трудностей.

Для некоторых женщин трудности — это муж, который бьет их, или смерть ребенка. Другие будут искать повод для недовольства и в обычном дождевом облаке.

Чтобы испытать удовлетворенность, нужно понять, когда трудности закончились, и научиться ценить каждый миг без них. Я никогда не испытывала чувства удовлетворенности с Джеймсом, потому что так мне было предопределено. Я смотрела на него и видела того, кем он не был. Кем он никогда не мог стать.

Когда врач сказал мне, что Джеймс умирает, потрясение было еще сильнее из-за того, что я желала его смерти. Впервые мне стало ясно, что наши чувства не важны. Важно только то, что есть, что существует. Чувствовать, что ты желаешь кому-то смерти, это роскошь, которую ты можешь себе позволить только тогда, когда этот человек и не думает умирать. Когда он умирает, все перестает существовать, кроме желания сохранить ему жизнь. Ты не думаешь о том, любишь ли ты этого человека, как ты будешь горевать о нем. Когда все твое время и энергия уходят на заботу о нем, все твои мелочные обиды и гнев исчезают.

Ты так много можешь сказать об умирающем человеке, но очень мало стоит говорить. Мы зацикливаемся на языке болезни, используем его, чтобы отвлечься от происходящего; мы становимся экспертами в диагнозах, в лечении, мы не можем сказать единственной вещи, которую стоит говорить; что скоро этого человека с нами не будет.

У Джеймса были сердечная недостаточность и рак кишечника. Ему было семьдесят восемь, и врач говорил о росте раковых клеток, и затрудненном дыхании, и кровяном давлении. В тот год, что Джеймс болел, я научилась пользоваться шприцами; я убирала за ним и кормила его, как маленького ребенка, а ближе к концу так и вовсе как младенца. Я не пустила в дом сиделку, так как не смогла смотреть на его унижение оттого, что его кормит или моет кто-то другой, а не его собственная жена.

Когда Ниам приехала, чтобы побыть с Джеймсом это время, мы ссорились. Она хотела заботиться о нем, а я ей не давала. Ниам назвала меня «упрямой старой стервой». Я никогда не говорила дочери, что Джеймс считал, что он — ее герой. Он бы не смог вынести, если бы Ниам увидела его таким ничтожным.

— Почитай ему, — говорила я.

Ниам никогда не видела Джеймса грязным или когда ему было больно. Сейчас я спрашиваю себя, а была ли я права, когда защищала ее от правды. Возможно, я должна была довериться той глубокой связи, которая между ними существовала, силе ее характера и заведенному порядку, когда ребенок хоронит своих родителей.

Я гадаю, будет ли Ниам здесь, чтобы нянчиться со мной, когда придет мое время. И кто утешит меня в конце моей жизни.

Говорят, ты становишься по-настоящему зрелым только тогда, когда теряешь обоих родителей. Но смерть спутника жизни говорит о неминуемости твоей собственной смерти. К этому невозможно быть готовым.

Джеймс все время говорил: «Я умираю, я умираю», а я постоянно закрывала ему рот.

— Я не боюсь, — как-то раз сказал он. — У меня в душе мир. Я только хочу знать, что с тобой все будет в порядке. Бернардина…

До самого конца, даже в сладких, вызванных морфием снах, даже в муках Джеймс называл меня по имени «Бернардина», как будто обращаясь ко мне в молитвах. Великая любовь его жизни.

Так мы прожили год: я следила за ним настолько тщательно, что уже не могла его видеть. Я видела только отдельные детали, вроде чистой кожи, когда меняла ему белье, больные глаза, которые нужно было промывать, рот, раздираемый беззвучным криком, когда действие морфия заканчивалось. Я брила Джеймса, мыла, подстригала ему волосы и ногти. Я меняла ему простыни каждые два дня, а пижаму каждый день. Когда приходили люди, я надевала на него рубашку с галстуком и покрывала постель фоксфордскими твидовыми пледами, чтобы сгладить образ обнаженного человека, прикованного к постели. Я проветривала его комнату и заполняла ее цветами, я изгоняла из нашего дома запах смерти.

Ты можешь изучать смерть, можешь говорить о ней, можешь знать, что это случиться, но ничто не может тебя к ней подготовить. Так что ты можешь сказать себе, что с тем же успехом останешься неподготовленной.

Когда ты заботишься об умирающем, ты не замечаешь те вещи, которые так отчаянно хочешь запомнить после того, как его не станет: шепот его голоса в молитве; руку, которая хватается за тебя; глаза, которые на тебя смотрят; то, как его грудь поднимается и опускается в такт дыханию. Жизнь от начала до конца является чередой маленьких чудес, которые ты можешь заметить только тогда, когда кого-то не станет. Когда ты понимаешь, что это за чудо, ты жалеешь, что не смотрела внимательнее, не берегла сокровище самой жизни — способность общаться, видеть, просто дышать.

Ты сожалеешь о том, что потратила так много времени, желая большего.

Глава тридцать девятая

Чертов Джерри.

Я не могла с ним связаться. У этого ненормального старого хиппи есть мобильный телефон, но он не умеет им пользоваться. Я не могла дозвониться до Лонгвилль авеню, мобильный Дэна был отключен, а улететь я могла только рейсом местной авиакомпании, а в их самолете не было телефона.

Я была в такой панике, что даже не додумалась позвонить свекрови. Я не представляла, что произошло, и не знала даже, жив ли Дэн. Упал ли он с этого проклятого мотоцикла, или решил перестелить покрытие на крыше, как уже несколько недель грозился, или, упаси Боже, у него на работе случилось что-то с электричеством. Пожалуйста, пусть только его не ударило током.

Так или иначе, что это значит — «несчастный случай»? Это могло означать, что он погиб. В фильмах говорят: «Произошел несчастный случай». Нет. Когда кто-то погибает, говорят: «Произошел ужасный несчастный случай». Он ведь не умер, правда? Нет, Джерри, конечно, сказал бы. Или нет. Такие сообщения администрации отеля не оставляют. «Ваш муж умер. Пожалуйста, позвоните домой».

Если бы случилось что-то по-настоящему серьезное, Джерри сказал бы администратору, и мое выступление прервали бы.

Я вызвала стюарда и заказала четыре стакана виски. Я выпила их один за другим и немного успокоилась.

Через пять минут я проснулась от легкого толчка, когда почти пустой самолет приземлился. Когда я подходила к стоянке такси, у меня стучало в голове, а когда я увидела извивающуюся очередь, сердце у меня заколотилось так, что я думала, не упаду ли я в обморок в довершение ко всему. Оказавшись в такси, я не знала, куда поехать. В больницу, но в какую? Этот несчастный случай произошел дома или на Манхэттене? В любом случае, я решила сначала поехать домой.

У меня так дрожали руки, что я еле смогла вставить ключ в замок. Ослабев от страха, я ввалилась внутрь и пошла к задней части дома. Если бы была записка, она лежала бы на кухонном столе. В комнате слева слышался негромкий разговор, поэтому я толкнула дверь в гостиную и вошла внутрь.

Телевизор был включен, а Дэн спал на диване. Его голова была откинута, а из его рта доносился здоровый пьяный мужской храп. Одно из моих лучших лоскутных покрывал было подсунуто ему под шею, и в обстановке холостяцкого беспорядка оно выглядело неуместно. Вокруг валились три коробки из-под пиццы «Домино», гора жестянок из-под пива «Бадвайзер», а в пепельнице была пара недокуренных сигарет.

Я загорелась неправедным гневом.

— Какого черта здесь происходит! — закричала я.

Дэн в шоке вскочил, а затем согнулся от боли. Когда с него слетело одеяло, я увидела, что рука у него на перевязи.

— Ой!

— Я думала, что ты УМЕР!

Он был как будто бы раздосадован и пристраивал свою ушибленную руку поудобнее.

— Извини, что разочаровал тебя!

Я почувствовала, что позади меня завозился Джерри, и напустилась на него как фурия, прежде чем он успел ретироваться.

— А тебе придется, черт побери, кое-что мне объяснить…

— Прости, Тресс, клянусь, я пытался дозвониться до тебя еще раз, но телефонная будка в больнице была занята, а мой мобильный вырубился и…

Я в жизни так не злилась. Я дошла до ручки.

— Не вини Джерри, детка, это моя вина. Я отвлекся от дороги на секунду, а потом там кусок дерева подвернулся, или что-то вроде того…

— В следующую минуту — бум, он падает, а я за ним, и — бах!

— И я упал на бок, и следующее, что я помню…

— ЗАТКНИТЕСЬ, ВЫ ОБА!

Мой голос превратился в рев, я сама его не узнавала.

— У вас обоих большие неприятности.

Я схватила Дэна и заметила, как он нахально по-мальчишески подмигнул Джерри, и тогда впервые с того момента, когда я вошла, я осознала, что они оба изрядно пьяны. Это меня добило. Не помню, что я сказала потом, но я помню, что это был кипящий поток сознания, содержавший ссылки на то, что я — не его мать, что они оба, как дети, что я — очень важная персона, которой не нравится, когда ее безо всякой на то причины заставляют тащиться через всю страну, и что я всегда говорила: этот чертов мотоцикл — машина смерти, и Дэн больше никогда на него не сядет. Больше никогда.

Дэн кивал и старался выглядеть раскаявшимся, но я видела, что он подмигивает Джерри, стоявшему позади меня, и на его губах появляется улыбка.

Ненавистные ублюдки. Они еще смеются надо мной.

— Эта рука сломана, Дэн?

Мне нужно было понять, насколько он травмирован, чтобы правильно рассчитать силу удара.

— Нет, просто…

— …сломана. Просто… — встрял его соучастник.

Прямо Аббат и чертов Костелло.

Я буквально топала ногами, настолько я была зла. Я не знала, что мне с собой делать, мне хотелось стукнуть их головы друг о друга.

Потом у меня появилась идея.

— Ладно, — сказала я, — хватит.

Они последовали за мной в гараж, где я схватила молоток с Дэновой полки для инструментов и со всего размаха ударила по мотоциклу, пробив в его боку значительную дыру. Сзади раздался дружный испуганный возглас.

Мне было наплевать. Это было откровением — насилие приносило облегчение.

Я ударила снова. Двое мужчин закричали:

— Нет!

Дэн схватил молоток, в то время как Джерри бросился на колени перед своим возлюбленным «кавасаки» и молил его о прощении за то, что поставил его на пути обезумевшей женщины.

Я повернулась и случайно задела больную руку Дэна.

— Ай! — вскрикнул он.

— Я ДУМАЛА, ЧТО ТЫ УМЕР! — закричала я, а потом со своим передернутым судорогой, злым лицом посмотрела ему в глаза. Так мы стояли мгновение, впившись друг в друга глазами, потрясенные силой эмоций. Я мысленно вернулась назад к нашей первой ночи, когда я не могла поверить, что этот привлекательный незнакомец желал меня; к той бессознательной простоте, с которой Дэн в меня влюбился, и его твердому желанию следовать велению своего сердца.

Если такую женщину, как я, спросить, чего еще ей надо, она всегда что-нибудь придумает.

Но я не хотела потерять Дэна, и я не сознавала, что он мне настолько нужен.

И он не сознавал.

Дэн подошел ко мне и обнял меня здоровой рукой. Даже такой, однорукий, он все равно был сильным.

— Ты можешь мне доверять, детка, я не умру. По крайней мере, не теперь.

Когда он это сказал, я осознала, что, хотя я никогда не доверяла собственным суждениям, я всегда могла полностью доверять суждениям Дэна.

Тогда я поняла, что в моей жизни есть только один человек, которому я могу по-настоящему верить. Мой муж.

Глава сороковая

Джеймс умер во вторник. Я это помню, потому что следила за погодой, ожидая дождя. Все лето яростные бури, бушевавшие так, что я боялась даже выходить из дому, сменялись победоносными солнечными днями, и тогда наш скромный пейзаж становился цветным и ярким. В этот день было не так. Было безветренно и пусто: блеклый день, когда все выглядело так, как всегда. Ни красоты, ни боли, лишь обыденность.

Я помню, что ни о чем определенном не думала, лишь о том, что это самый обыкновенный день, а не бывает дня более обычного, чем вторник, который не о начале, не в середине и не в конце недели.

Джеймс выглядел таким сонным в то утро, что я решила отложить ежедневный туалет и дать ему подремать. В середине утра я дала ему болеутоляющие и засуетилась по комнате, болтая о каких-то глупостях, о кошке Маннелли, которая вытаскивала овощи, что ли. Я стала это делать, только когда Джеймс заболел. Я сделалась болтливой, извергала целые потоки бессмысленной болтовни, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся от его слабости и молчания. Иногда Джеймс поднимал руку, чтобы показать, что я его утомила. Но я могу сказать, что в тот день ему доставляло удовольствие слушать меня. Не мои слова, конечно, а просто звук моего голоса.

На обед я сделала картофельное пюре с беконом и капустой. Джеймс теперь ел очень мало, но я решительно готовила ему диетическую пищу. Каждый день я готовила ему хорошую еду и беспокоилась и ныла, когда он не ел. Я не сдавалась.

В этот вторник я сдалась. Он попросил на обед теплого молока с хлебом. Он, как ребенок, сказал только:

— Мякишей.

Пока я его кормила, я продолжала болтать. Моя глупая словесная ерунда уравновешивала его физическую немощь, отвлекала от унизительных салфеток, и ложек, и жидкой пищи, поэтому я неосознанно сплетничала.

— И вот я говорю Мэри: «Начни заново, и на этот раз с подробностями. Расскажи мне, что он тебе сказал, а потом, что ты ему ответила…»

Я вытерла Джеймсу рот, и тогда он поднял руку и взял меня за запястье.

Я подняла глаза к потолку, чтобы показать ему, что понимаю его. Он просил меня остановиться, пока не сошел с ума, и я замолчала, не договорив.

Джеймс покачал головой и попытался сжать мое запястье сильнее, у него не получилось, и его рука скользнула по моей, но он ее не выпустил. Он хотел что-то сказать, но, казалось, не мог.

— Что? — спросила я и начала перечислять по списку. — Яблочного желе? Чаю? Газету? Хочешь, чтобы я почитала тебе газету? Включить телевизор?

Джеймс отрицательно покачал головой, будто не мог говорить, но его лицо было подвижным, и я видела, что в нем была энергия. Я рассердилась.

— Говори, старый дурак. Скажи мне, чего ты хочешь.

Джеймс откинулся на подушку, закрыл глаза и заговорил. Это был едва слышный шепот, но я ясно его слышала.

— Скажи, что любишь меня.

Я была ошарашена.

Джеймс разрушил то понимание, что существовало между нами на протяжении пятидесяти лет, — наш молчаливый договор. Он был моим мужем, но мое сердце всегда принадлежало другому мужчине. Джеймс это знал. В ту ночь, когда умерла его мать, Джеймс сказал мне, что любит меня. Я так ничего ему и не ответила. С того дня он понимал, что, если уж я не сказала этих слов, чтобы утешить его, я уже никогда не скажу ему их.

Сейчас он умирал, и это было больше похоже на манипулирование, чем на просьбу.

Глаза Джеймса по-прежнему были закрыты, когда он снова повторил свою просьбу: еще тише, как будто самому себе. Повторил вопреки скромности, вопреки надежде, вопреки моей молчаливости:

— Скажи, что любишь меня, моя единственная Бернардина.

Я знала, что он ждет. Из всего, что я когда-либо делала для Джеймса, это было единственным, чего он хотел. Возможно, потому, что он знал, что это было единственным, чего он никогда не получит.

Зазвонил будильник возле кровати, а это означало, что ему пора было принимать лекарства. Мы оба замялись, но перед тем, как я встала, чтобы занять себя, у меня было такое чувство, что мне стоит на мгновение задержаться, чувство, которое шло будто бы и не от меня, будто бы кто-то удерживал меня на стуле.

Я смотрела на этого человека, которого знала всю свою жизнь. Человека, которого я не любила, с которым я прожила дольше, чем со своей матерью, отцом, с ребенком. Человека, который был мне чужим, когда я выходила за него, и который, тем не менее, стал моим самым лучшим другом. Человека, от которого я старалась отгородиться, но который все же знал меня лучше, чем кто бы то ни был.

Я не пошла за его таблетками, вместо этого я осталась сидеть и впервые заметила, насколько он хрупок и истощен. Казалось, что Джеймса уже нет в комнате. В нем не осталось ничего от крепкого, элегантного школьного учителя, солдата, отца, мужа. Все, что осталось, было едва дышащей тенью души, просящей любви. Не спрашивающей, любила ли я его или любила ли я его когда-либо, а просто желающей, чтобы я сказала слова: «Я люблю тебя».

Хотя бы один раз. Этого одного раза было бы достаточно, чтобы освободить его.

В тот момент то, что всю жизнь казалось мне невозможным, вдруг показалось простым. Мне не обязательно было любить Джеймса, чтобы сказать ему, что я его люблю. Мне просто нужно было произнести: «Я тебя люблю».

Джеймс ненадолго закрыл глаза, и его губы в последний раз произнесли мое имя.

В тот момент, когда его не стало, на меня снизошло озарение.

В тот момент, когда я впервые сказала своему мужу, что люблю его, я осознала, что это было правдой.

Я целый час его обнимала и повторяла: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя» — снова и снова в пространство нашей опустевшей комнаты. Я представляла, как душа Джеймса в потоке моих слов уносится в окно и дальше на Небеса. Сколько нужно слов, чтобы донести душу до Небес? Сколько «я люблю тебя»?

Мне должно было казаться, что я говорю это слишком поздно. Но это было не так, и это было моим самым великим откровением.

Джеймс был любовью моей жизни.

Не той, которой я желала, не той, о которой мечтала, но мечты и желания не живут в реальном мире.

Джеймс был моей жизнью. Моей реальностью.

Любовь может жить в твоем сознании и в твоем сердце, и она может быть тем, чем ты захочешь. Моя любовь к Майклу Таффи за исключением того первого славного лета была фантазией. То, что я делила с Джеймсом, действительно принадлежало мне. Любовь, которая живет в мире и требует жертв, компромиссов, взаимности, терпения — осязаемая, суровая, нежная любовь — она реальна. Это та любовь, к которой ты можешь прикоснуться, и она может успокоить тебя, поддержать и защитить: любовь, чей запах и вкус кажутся знакомыми, пусть и не всегда сладкими. Любовь, которая не больше того, чем со временем могут стать кожа и дыхание, необходимая, как вода.

Наследство, которое мне оставил Джеймс, было его доверием. Он никогда не обвинял меня в том, что я была плохой женой, любовницей или матерью, хотя я не состоялась ни в одной из этих ролей. Он верил в мою любовь к нему, хотя за всю нашу совместную жизнь мы ни разу об этом не говорили. В моем чувстве долга по отношению к нему Джеймс видел любовь, и, хотя мне никогда не хватало смелости признать это, он был прав. Я смотрю на охотничью сумку, на которой я вышила его инициалы; на подголовник, что я смастерила для его кресла и на котором остался отпечаток его спящей головы, — и я думаю, что каждая вещь, которую я для него сделала, каждая сдобная лепешка, что я испекла, каждая корка, которую я срезала, каждый лист латука, что я вырастила, содержал, возможно, частичку любви. Но и этого было довольно.

Джеймс помнил каждый мой жест, так что в конце своей жизни я знала: он чувствовал себя любимым.

Ему просто было нужно, чтобы я сказала это перед тем, как его не станет. Хотя я верю, что он знал: мне тоже нужно было это сказать вслух.

Джеймс был любовью моей жизни, потому что я разделила с ним мою жизнь. Совершенно мистическим образом.

Мой муж был моим хлебом и маслом, моей пищей, а Майкл? Ну, он был только джемом.

Так в конце концов, вопреки самой себе, я полюбила своего мужа. Неохотно и не полностью.

Но что в жизни вообще может быть абсолютным?

Только смерть.

10. Согласие

Можно заключить соглашение с любовью, но невозможно по-настоящему любить без согласия

Ирландское жаркое

Это рецепт не моей бабушки, а моей собственный. Потому что иногда, независимо от того, какое удовольствие ты испытываешь от чужой работы, ты не можешь найти замену рецепту, который создала сама.

На две порции потребуется:

мясо ягненка (около шести котлет)

3–4 нарубленных головки лука-шалота

один мелко нарубленный зубчик чеснока

2 горсти маленьких молодых картофелин

8 целых маленьких карликовых морковок

полторы чашки бульона из ягненка

2–3 нарубленных стебля розмарина

Способ.

В течении трех минут обжарить мясо ягненка с обеих сторон на рифленой сковороде для жарки. Переложить со сковороды и бросить на нее лук-шалот и чеснок на одну минуту, затем тоже снять. Вылить на сковороду горячий бульон, добавить картофель, морковь, чеснок, лук-шалот и розмарин и дать им закипеть.

Выложить сверху мясо ягненка, накрыть и тушить в течении пятнадцати (с кровью) или двадцати минут (до хорошей прожарки).

Выньте мясо и овощи шумовкой и выложите на тяжелое блюдо. Накройте кухонным полотенцем и отставьте на пять минут. За это время выпарите треть жидкости (при горячей температуре на это уйдет две-три минуты). После этого влейте в оставшуюся подливу изрядную порцию красного вина и оставьте на большом огне ещё на две минуты. Выключите огонь и накройте крышкой, чтобы подливка оставалась горячей.

Нарежьте мясо на шесть частей, поместите по три на тарелку и разложите вокруг картофелины и морковь. Подливку с красным вином подавать сразу перед обедом.

Стоит подавать с промасленной, подвявшей белой капустой, посыпанной тимьяном (мелко нарубите четверть кочана белой капусты и тушите десять минут на медленном огне с двумя шариками масла, добавьте немного красного вина. Тимьян положите за две минуты до готовности).

Глава сорок первая

Первый год моего замужества во всех смыслах прошел совсем не так, как я планировала. Моя карьера в качестве кулинарной писательницы подошла к временному, я надеюсь, перерыву. Пилотный выпуск телепрограммы прошел незамеченным, если не сказать хуже, а книгу «Рецепты ирландской бабушки» опередила на две недели другая — «Рецепты ирландской кухни», написанная коровой и мелкой предательницей, которая была моей ассистенткой. Дэн повторял: «Все устаканится» — до тех пор, пока мне не захотелось его убить. К счастью для него, все действительно устаканилось, только не так, как любой из нас ожидал.

Фотографии нашей кухни, которые журнал «Нью-Йоркские интерьеры» сделал за полгода до того (и мы более или менее забыли об этом), стали хитом продаж. Отклик на наши стилизованные комоды изумлял, и я внезапно оказалась завалена количеством заявок на оформление кухонь. Вот только все хотели «кухню-оригинал», как наша. У Дэна появилась идея. Он позвонил Джерри, и они вдвоем стали принимать заказы. Они арендовали какую-то мощную грузовую машину и принялись разъезжать по свалкам и поставщикам строительных материалов. Прежде чем я смогла сообразить, что происходит, мы втроем создали компанию по оформлению кухонь и кухонному производству, названную «Эклектичные кухни», не больше и не меньше. Дэн уволился с предыдущей работы, и мы продали квартиру на Манхэттене, потратив деньги на выставочный зал. Три месяца у нас отбою не было от заказов; это был самый безумный, занятой, прибыльный и пугающий опыт в моей жизни. Мы с Дэном провели нашу первую годовщину свадьбы на черепичной фабрике на собрании, где рассказывали о нашей новой палитре ретроцветов. И вот что самое безумное — мне понравилось.

Это было идеальное завершение первого года самого большого приключения в моей жизни — брака.

Первый год показался мне тяжелым, потому что я задавала слишком много вопросов. Вопросы — это признак деятельного, сметливого ума; фильтра, через который ты пропускаешь свои идеи, прежде чем принять решение. Но иногда фильтр оказывается забитым, и тогда он задерживает и правду.

А правда была в том, что пока я гадала, люблю ли я Дэна в достаточной мере, сравнивала его с бывшими возлюбленными, увлекалась другими мужчинами, потела, размышляла, агонизировала по поводу своего решения провести с ним всю жизнь, наш брак продолжал жить своей жизнью.

Мы переехали в дом и отремонтировали его, мы вели переговоры по поводу родственников, построили кухню, развлекали старых и новых друзей. Мы жили, ели, спали вместе. Дэн просто был моим мужем, и, вопреки самой себе, я была ему женой.

Восхищенной, щедрой, одухотворенной женой?

Нет.

На ум приходят слова «обида» и «долг», и я думаю, что это только начало.

Я думала, что нельзя прийти к соглашению, когда га не любишь по-настоящему. Сейчас я знаю, что невозможно любить по-настоящему, пока вы не придете к согласию.

Мне нравится знать ответы на все вопросы, перед тем как решить, стоит ли игра свеч. Но в отношениях этот принцип не работает. Влюбленность имеет меньший гарантийный срок, чем чайник, и в перспективе может иметь меньшую ценность для брака. Лучше обладать дозой слепой веры, чтобы, когда любовь пройдет, знать, что она вернется. Потому что это так. За этот год я поняла, что любовь в браке никогда не может быть полной или завершенной. Она должна быть гибкой и приспосабливаемой. Если ты слишком привыкаешь к влюбленности, ко всей этой красивой мишуре, к волнению, тебе будет печем ее заменить, когда влюбленность пройдет.

Брак (как и наши замечательные кухни) перестраиваем: тебе нужно просто переставлять мебель, пока га не подберешь что-то, что тебя по-настоящему устраивает.

Говорят, сердце управляет головой, но иногда выходит по-другому. Я была взрослой женщиной, когда вышла замуж за Дэна. Я вышла за него, потому что его сердце было достаточно большим и смелым, чтобы принять меня. Мне это было необходимо, потому что я поняла, что мое собственное сердце маленькое и убого слабое. К счастью для меня, сердце Дэна меня не отпустило. Однажды он сказал мне, что его любви хватит на нас обоих. Тогда меня это испугало, и я успокаивала себя тем, что это был простой словесный оборот.

Но это было не так, и я, конечно, рада, что это оказалось правдой.

Люблю ли я Дэна сейчас?

Да, но не заставляйте меня быть уверенной на сто процентов, потому что я не знаю, можно ли когда-нибудь заполнить ту таинственную пустоту, на дне которой лежит уверенность.

В моменты, когда я бываю наиболее строга к себе, я по-прежнему гадаю, вышла ли я за Дэна только для того, чтобы не быть одной. Тогда я думаю, связан ли вообще брак с любовью. Возможно, это просто танец двух людей, когда они тихо двигаются по дому. Может быть, важно не то, как я отношусь к маленьким чудачествам Дэна, а то, что я вообще о них знаю. Возможно, близость заключается не в том, чтобы все в нем любить, а в том, чтобы все о нем знать — и все равно оставаться рядом.

Этой мой последний шанс в любви, не потому что я слишком стара, чтобы повстречать кого-то еще, а просто потому, что сейчас настало время остановиться. Перестать бежать, гнаться за этой движущейся целью, которой я называю счастье, а быть счастливой с тем, кто рядом.

Дэн не является «подходящим парнем» или «неподходящим парнем». Просто он — мой парень. Мой муж. Я выбрала его в тот день, когда дала ему брачный обет, и прямо сейчас я собираюсь выбрать его до конца своих дней.

Тем временем я хочу сдержать другое обещание и прочитать воспоминания моей бабушки. Может быть, мне откроется, что же держало Бернардину и Джеймса вместе так долго, и, возможно, мой брак с Дэном будет отличаться от их брака, но будет таким же удачным. Как мое ирландское жаркое.

11. Мудрость

Не бывает волшебного рецепта

Глава сорок вторая

Брак — это не союз, данный свыше, это созданный союз. Говорят, что идеального брака не бывает, но это не так. Идеальный брак — это тот, в котором два человека живут большую часть жизни вместе, пока смерть не разлучит их. Чего действительно не бывает, так это легкого брака. А когда заходит разговор о любви, мы обычно верим, что тут все должно происходить легко.

Когда женщина выходит замуж по любви, она часто бывает разочарована. Если же ты не любишь мужа с самого начала, у него есть возможность удивлять тебя. Страстная любовь может слишком рано дойти до своего предела, и я поняла это слишком поздно. Я никогда не любила Джеймса так, как люблю его сейчас, и мне жаль, что я не знала его хорошие качества так хорошо, когда он был жив. Точнее, не позволяла себе думать о том, каким хорошим человеком он был, не позволяла себе принимать его дары и хранить их в сердце. Они до меня не доходили. Я была закрыта.

Правду о браке можно увидеть только тогда, когда ты оглядываешься на него. А молодые могут смотреть только вперед. В начале я старалась заглянуть в свое будущее с Джеймсом и ничего не видела. Тогда страсть казалась мне такой важной, а сейчас меня это удивляет. Я была замужем более десяти лег, а я все ожидала, что вкус поцелуя покажется мне таким же сладким, таким же экзотическим, как первый попробованный мной апельсин.

Я поняла только, что настоящая любовь заключается в том, что ты отдаешь. И все. Это боль, удовольствие, радость, доверие, жертва, способность терпеть, идти на компромисс — все это. Брак — это желание отдать и раскрыть свое сердце, чтобы принять дары другого. Химия? Ну, она действует сначала, и это только шутка природы, малая толика. Майклу и мне не было дано шанса шагнуть дальше, поэтому я думала, что это самое главное. Оглядываясь назад, я понимаю, что могла без этого прожить.

Различия зажигают наши сердца, но сходства являются тем топливом, которое позволяет им гореть: теплота, товарищество, сострадание чужому горю — исходные радость и боль человеческой натуры. Вопреки сложностям и сомнениям, любовь в браке является золотом в середине очага, когда огонь догорел. На то, чтобы найти спрятанное сокровище, могут уйти годы, но у вас-то впереди вся жизнь, до конца. В любом случае, поиск важен, и когда найти сокровище слишком легко, как ты можешь быть уверена, что это не фальшивое золото?

Невозможно дать определение любви, но так оно и должно быть. Если ты уверена в своем чувстве, оно точно подвергнется испытанию. Любовь невозможно описать, не только ее красоту, но и ее глубокие противоречия.

Проблемы в любви возникают только у эгоистов, у тех из нас, кто потакает собственным капризам и желаниям, кто хочет брать любовь, купаться в сиянии света, исходящем от другой души. Мы все хотим видеть отражение своей любви в глазах другого, это естественное желание, но его плоды скоропортящиеся. Стоит испытывать другую любовь — ту, что ты готова отдать.

Любовь не ждет тебя «где-то там». Она — в тебе. В твоем сердце, в том, что ты хочешь отдать. Мы все способны на любовь, но только некоторые из нас осмеливаются на это по-настоящему. Мы боимся отдать больше, чем другой человек. В браке обычно один любит, а другой нет. Джеймс дарил мне любовь, а я, ну, я просто готовила и убирала. Никогда не отказывайся от любви, не думай о ней плохо только потому, что она исходит от не того человека и не в то время. Никогда не принижай подношения чужого сердца. Если он любит тебя, прими эту любовь и одари его еще большей. Если ты забудешь себя в любви, ты не пожалеешь.

Любовь не является чем-то, что можно проанализировать и понять. Если ты хватаешься за нее, она пропадает. Если ты держишься за нее слишком сильно, она развеивается и умирает. Иногда любовь существует только в умах глупых молодых женщин, которые решают для себя, что это так. Можно получить любовь мужчины и попусту растратить ее. Но тогда ты окажешься в дураках. Когда ты отдаешь любовь, она растет и расцветает в тебе, будто нежный розовый бутон. Любовь — это радость.

Джеймс любил меня, и он научился быть счастливым этим. То, что я никогда не любила его, было моей виной и в конце концов моей потерей.

Конец

Глоссарий ирландских слов

A chadh Mor (Ахад Мор — английское прочтение): Охамор — большое поле.

A ul — старый.

Boithrin — произносится как «борин» — аллея.

Craic — веселье.

Cupla focal — произносится как «купла факель» — пара слов, разговор.

Fal Iochtar — английское название: falleighter, произносится как «фолихтар» — низкий забор.

Ludarman — произносится как «лудерамон» — идиот.

Muinteoir — произносится как «мунхор» — учитель.

Poitin — произносится как «патчин» или «потин» — крепкий алкогольный напиток из картофеля.

Pioneer — член ассоциации полного отказа от алкоголя «Святое Сердце». Группа, проявлявшая свою преданность церкви полным отказом от употребления алкоголя, такова была их жертва, так они следовали Писанию. Их девизом было: «Promoting Sobriety for а Better Society» — «Исповедовать трезвость для улучшения жизни общества».

Spraoi — произносится как «спри» — вид развлечения или спортивной игры. В Охаморе это слово употребляли для обозначения вечеринки, проводимой в чьем-либо доме. Это слово также употребляли для обозначения вечеринок, устраиваемых местными женщинами для знакомства молодых людей друг с другом. Часто такие знакомства заканчивались романами, но редко — свадьбами.

Автор выражает благодарность

Спасибо обществу женщин, чья практическая и эмоциональная поддержка сподвигла меня написать «рецепты»: Терезе Гилмартин, Дирдре МакГриви, Рене Керрнган, Сабине Лэйси, Хелен Фальконер, Дии Ханна и Шейле Смит.

Мне очень повезло встретить такую щедрость и цельность в людях, с которыми я непосредственно работаю. Я говорю о моих агентах Марианне Ганн О'Коннор и Вики Сэтлоу, об издателях Петернелль, Имоджен и Алисон и о моей доверенной читательнице Уне Куинн.

Спасибо людом, которые помогли мне в моих исследованиях: моей тете, Морин Мюррей и замечательным кузинам Кэти и Мишель, спасибо вам за ваше непревзойденное гостеприимство и дружбу.

Спасибо Морин Нолан, Джону Килкенни и Джо Бирну за то, что они делились со мной своими историями и идеями, и Дирдре Фаррелл — моему консультанту в юридических вопросах!

Особая благодарность моей маме, Мойре, чья щедрость и любовь являются постоянным источником ободрения и вдохновения. Я не смогла бы написать эту книгу без нее.

И наконец я хочу сказать спасибо моему мужу Найэллу за все те тихие хорошие вещи, что ты делаешь для меня, даже несмотря на то, что думаешь, будто я этого не замечаю, — спасибо тебе.

Рецепты

Рецепты в этой книге были переданы мне родственниками, либо были разработаны на основе тех, которые рассказали мне разные ирландские женщины.

Рецепт — это настоящий подарок, и я хотела бы рассказать о щедрости своих родственников и друзей, которые раскрыли мне свои кулинарные секреты.

Крыжовенный джем и ревеневый пирог были записаны по памяти по рецептам моей бабушки по материнской линии, Анны Нолан. Бабуле нравилась еда с кислинкой, поэтому она любила кислый вкус как крыжовенного джема, так и ревеневого пирога. Ей, правда, не нравился сахар, и если джем без сахара не приготовить, то ее пироги, по ее собственным словам, были «настолько кислыми, что сам черт не выдержал бы».

Медовый пирог придумала я сама, воспользовавшись советом и ободрением моей кузины Мэри Нолан, чей муж Майкл занимается пчеловодством.

Фантазийные пирожки являются рецептом матери Уны, Мари Моррис. У Мари целая орава внуков, и все они (включая моего собственного сына) шатаются по ее дому туда-сюда, и все они знают, где лежит контейнер с ее знаменитыми свежими пирожками. Я тоже знаю!

Рецепт ржаного хлеба мне поведала Анна МакГриви из Килкелли. Она рассказала о выпекании хлеба и о индивидуальной, хаотичной природе того, как каждая женщина вырабатывает собственный рецепт. Вдохновленная нашими разговорами, я теперь каждый день пеку собственный хлеб и все еще ищу свой способ.

Пирог Портера — рождественский пирог Маргарет Гальвин стал легендой, и я так благодарна ей за то, что она разрешила мне воспользоваться этим фантастическим рецептом. Я настолько благодарна, что какая-то часть меня страдает оттого, что этот рецепт будет опубликован, настолько он особенный. Если в этой книге и есть какое-нибудь блюдо, которое стоит попробовать приготовить, так это пирог Портера. Наслаждайтесь и вспоминайте о Маргарет — она совершенно особенная женщина.

Боксти — этот традиционный рецепт напоминает мне о кухне моей бабушке по отцовской линии, Кэтлин в Пронти (Мораг, пожалуйста, уточни у Анги, не лучше ли будет сказать «Кэти»). Бабушка, будучи социальным центром Лонгфорда, казалось, никогда не отходила от плиты и постоянно кормила семью и соседей, которые заскакивали, чтобы обсудить местные «новости». Кэтлин до замужества была домоправительницей у священника, она была хорошей традиционной поварихой, а ее дочери Анги и Морин продолжают традицию в Киллоэ и Нью-Йорке соответственно. Я хотела бы включить так много их рецептов: пирог с вареными фруктами, буженину, но в память о ней — оладьи боксти.

Рецепт ветчины, запеченной с медом и гвоздикой, я позаимствовала у своей свекрови, Рене Керриган. Каждое Рождество она поражает меня своей ветчиной, и теперь, когда я знаю, сколько она вкладывает в это сил, я этому рада!

Мякиши — суп из молока и хлеба. Название «мякиши» встречается только в западной Ирландии, хотя само блюдо, похоже, ели на обед и в южной части страны.

Рецепт ирландского жаркого мне действительно рассказала настоящая кулинарная писательница. Моя сестра Кристин — кулинарная писательница и издатель, и она придумала этот рецепт специально для моей книги. Он уникальный и отменный, как и его создательница.

Примечания

1

Даниэль Сваровски (Swarovski) создал в 1895 году семейную компанию по огранке синтетических кристаллов. Мировой лидер в производстве граненых синтетических кристаллов, Сваровски хранит как военную тайну способ их обработки, превращающий искусственные стразы в сверкающие микродиаманты с двенадцатью гранями. — Примеч. ред.

2

Каван — графство в Ирландии. — Примеч. ред.

3

Трилби — мужская мягкая шляпа с вмятиной на тулье. Названа по имени героини одноименного романа Дж. Дю Морье (1834–1896). — Примеч. ред.

4

«Старбакс» — сеть популярных кофеин, рассчитанных на обеспеченных посетителей. — Примеч. ред.

5

Хианнис-Порт — летняя резиденция президента Кеннеди (штат Массачусетс). — Примеч. ред.

6

Конфирмация — у католиков и протестантов (в разных формах) обряд приема в церковную общину подростков, достигших определенного возраста. В католической церкви этот обряд обычно совершается епископом. — Примеч. ред.

Content

Мораг Прунти
Рецепты идеального брака

Пролог

1. Химия

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

2. Компромисс

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

3. Жертва

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

4. Разделенная радость

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

5. Терпение

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

6. Уважение

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

7. Приятие

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

8. Верность

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

9. Доверие

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

10. Согласие

Глава сорок первая

11. Мудрость

Глава сорок вторая

Глоссарий ирландских слов

Автор выражает благодарность

Рецепты

Примечания