Александр Ноевич Тавровский

Герр Вольф

© А. Н. Тавровский, 2014

© Издательство «Прометей», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

«Герр Вольф» – партийный псевдоним Адольфа Гитлера

Вступление

В начале работы роман назывался «Гранит».

Гигантская гранитная плита под «Вервольфом», излучающая смертоносные лучи, которые по мнению целого ряда исследователей и превратили вполне дееспособного фюрера в жалкого старца, удивительным образом отражала мистическое мировоззрение «вождя всех немцев», и сама по себе представлялась мне превосходным поводом для создания столь амбивалентного во всех отношениях произведения.

В финале романа мне виделся фюрер, одиноко сидящий в своем гробоподобном бетонном бункере, уходящем на девять этажей в глубь земли (есть и такая версия!), придавленный тяжестью поражения в битве, которую он давно объявил выигранной.

Это казалось неким предсказанием бесславного конца в точно таком же фюрербункере под рейхсканцелярией в мае сорок пятого.

Но очень скоро я понял, что роман стремительно выходит далеко за пределы бункера Гитлера, «Вервольфа» и даже полумистической гранитной плиты. И по сравнению с самой личностью фюрера и, тем более, операцией «Блау» – битвой за Сталинград и Кавказ – гранитный монолит под «Вервольфом» – лишь тень от гигантского черного облака.

Меня всегда интересовало поведение человека в замкнутом пространстве в прямом и переносном смысле. Работая над романом, я заметил, что Гитлер в «Вервольфе» был ограничен вовсе не смертоносными стенами своего бункера, а собственными фобиями, идеями, болезнями, фатальной ненавистью к инакомыслию, врагам, евреям, безмерной ограниченностью мышления и ничем и никем не ограниченной властью, давшей ему возможность единолично принимать самые волюнтаристские, порой, просто фантастические решения, смертельно опасные не только для его врагов, но, прежде всего, для него самого, ближайшего окружения и народа, который вольно и невольно наделил его этой властью.

Обладая, быть может, самой мощной в истории человечества армией, фюрер неудержимо вел ее и всю страну от поражения к поражению по пути саморазрушения и самоликвидации. Нисколько не умаляя подвиг Красной армии, я пришел к выводу, что Гитлер задолго до Сталинграда умудрился сделать все, что было в его силах, чтобы обречь вермахт на тотальное поражение, а Германию на позор и погибель.

До сих пор в Германии раздаются голоса, что несмотря ни на что, Гитлер все же «строил автобаны, при нем была самая выгодная в мире страховка, самые масштабные Олимпийские игры, всеобщая занятость и порядок и, в конце концов, он был признан Человеком Года». Между тем, Гитлер никогда не испытывал никакой любви к немецкому народу, считал его лишь инструментом для исполнения своей исторической миссии, а история древних германцев казалась ему примитивной и жалкой по сравнению с историей римлян, греков и, конечно, арийцев.

Меня поразило с каким равнодушием и цинизмом он принял известие о гибели 6-й армии Паулюса. Единственное, что занимало его в момент, когда сотни тысяч оборванных, изувеченных солдат совсем недавно элитных частей вермахта сдавались в плен – как могло случиться, что Паулюс, которому он накануне поражения подарил звание фельдмаршала, не покончил собой?!

– А ведь это – самое неприятное, – сказал он генералу Йодлю, – во всей этой «сталинградской истории».

Роман «Герр Вольф» – не величественное надгробие на могиле Гитлера. Это, скорее всего, предупреждение целым народам и каждому из нас: второго «герра Вольфа» наша с вами Земля может и не пережить.

Александр Тавровский

Часть первая

Глава 1

16 июля 1942 года

– Мой фюрер, под нами Украина! – голос командира «Кондора-200», личного самолета вождя Германии Адольфа Гитлера, звучал торжественно.

Гитлер прильнул к иллюминатору Долго неотрывно смотрел вниз и наконец, резко повернувшись к сидящим в салоне офицерам свиты, восторженно изрек:

– Украина просто прекрасна! С борта самолета кажется, что под тобой земля обетованная! Не правда ли, господа?!

16 июля 1942 года ровно в 8 часов 15 минут четырехмоторный самолет «Кондор-200» взлетел с аэродрома Вильгельмсдорфа при главной ставке Верховного главнокомандующего «Вольфсшанце» и на крейсерской скорости 340 километров в час устремился к новой полевой ставке фюрера «Вервольф» близ Винницы.

Как всегда, «Кондор» сопровождали десять истребителей, пилотируемых лучшими асами люфтваффе. Но и сам по себе он был почти неуязвим. Защищенный со всех сторон бронированными плитами двенадцатимиллиметровой толщины, мощными пуленепробиваемыми стеклами и двумя автоматическими пушками, «Кондор» был поистине настоящей летающей крепостью.

В сидение Гитлера был вмонтирован парашют. Стоило фюреру потянуть за красный рычаг, как гидравлический механизм легко раздвигал специальные панели и через персональный люк в днище самолета можно было без проблем вместе с сидением покинуть терпящий бедствие самолет.

И, как всегда, сразу же вслед за взлетевшим «Кондором» с абсолютно секретной железнодорожной станции тронулся специальный поезд из двенадцати вагонов, а из других не менее таинственных мест – личный состав Геринга и бронепоезд Гиммлера.

С двух бронеплощадок поезда Гитлера смотрели в небо скорострельные зенитные установки. Охрану несли отборнейшие эсэсовцы из лейб-гвардии.

С поездом к новому месту службы перевозился и бронированный с пуленепробиваемыми стеклами «мерседес-бенц» или вездеход «штейер». Фары этих монстров были столь мощны, что, как шаровая молния, ослепляли встречный транспорт.

По давней традиции немецких полководцев Гитлер, в отличие от Сталина, постоянно переносил свою ставку вслед за стремительно уходящей на Восток армией. Поэтому и в июле сорок второго, чтобы непосредственно руководить операцией «Блау» – наступлением немецких войск на Кавказ и Сталинград, Гитлер принял решение передислоцироваться со всем высшим армейским командованием рейха в недавно построенный винницкий филиал своей главной ставки.

Итак, «Кондор» в окружении немецких асов неуклонно приближался к «Вервольфу». И, как всегда, Гитлер внимательно всматривался в спидометр и часы, расположенные прямо над сиденьем. Его неизменно интересовали высота полета и время прибытия.

Высоты он не переносил, поэтому самолет никогда не летел выше четырех километров, а даже малейшее опоздание приводило его в состояние сильнейшего беспокойства. Но на этот раз никаких отклонений от намеченного графика полета не наблюдалось и фюрер удовлетворенно покачивал головой.

Настроение в салоне было радужное: феерический разгром русских под Харьковом и блистательное начало операции «Блау» – все говорило о том, что «московский синдром» наконец-то преодолен, немецкая армия вновь непобедима, а Германия во главе с Гитлером вопреки всему по-прежнему превыше всего!

Не обращаясь ни к кому конкретно, Гитлер сказал:

– Просто замечательно, что годы моей жизни приходятся на начальную стадию развития авиации. Ибо, когда возможности ее развития окажутся исчерпанными, в небе будут сплошь одни самолеты.

И вдруг в каком-то яростном экстазе воскликнул:

– Тот, кому придется постоянно слышать гул моторов и видеть в небе все это мельтешение, даже вообразить себе не сможет, как прекрасен был мир в те времена, когда воздухоплавание еще только начиналось!

В ответ никто не издал ни звука. Все замерли в немом ожидании неизбежного в таких случаях продолжения. Божественное откровение фюрера всех немцев не могло быть прервано и не нуждалось в комментариях. Но Гитлер только еще раз уже равнодушно мельком глянул в иллюминатор и устало прикрыл глаза рукой.

– Земля обетованная, – еле слышно прошептал он. – Совсем как у древних иудеев. Шайсе!

Глава 2

16 июля 1942 года. «Вервольф». Полдень

У трапа Гитлера встречали Борман, Геринг, Гиммлер, Кейтель и комендант «Вервольфа» подполковник Штреве. Едва ступив на трап, фюрер был поражен ослепительным винницким солнцем. Воздух перед глазами то плавился и переливался всеми цветами радуги, как бензин на воде, то накатывал обжигающей удушливой волной. Он, как раскаленный песок пустыни, плотно забивал даже на мгновенье открытый рот, проникал за воротник гимнастерки и рукава кителя.

Гитлеру показалось, что он начинает превращаться в сваренное вкрутую яйцо.

– Что это, Шмундт?! – панически крикнул он стоящему рядом главному адъютанту – Это преисподняя?!

– Это Украина, мой фюрер! – мгновенно вытянулся тот. – Так сказать, земля обетованная! Хотя, как я слышал, Палестина – тоже выжженная земля. Настоящий ад!

– Но… – Гитлер, как запаленный конь, с трудом перевел дыхание, – мои астрологи из Берлинского института оккультных наук заверяли меня, что это место под Винницей идеально для ставки, что оно находится в зоне негативных энергий и «Верфольф» станет их накопителем, благодаря чему я смогу подавлять волю людей на огромных расстояниях! Чушь! Все маги шарлатаны! Я прикажу привезти этих шайскерлов сюда! Всех до единого! Пусть предскажут свое будущее в этом крематории! Сколько сейчас по Цельсию, Рудольф? Все сорок?!

– Сорок пять, мой фюрер! – уточнил адъютант. – Но, говорят, здесь бывает и жарче. Однако, – Шмундт отмахнулся от целого роя налетевших со всех сторон мух и комаров и совсем по-армейски пошутил, – говорят, только летом!

Гитлер подозрительно уставился на него. Шутка показалась ему неуместной.

– Вы полагаете, шайсе, что я собираюсь торчать тут до зимы?! Все решено: через пару месяцев Кавказ и Сталинград наши! Следующая моя ставка будет за Волгой!

Собравшись с силами, он довольно бодро преодолел расстояние от вершины трапа до земли. Не оборачиваясь, на ходу бросил адъютанту:

– Рудольф, прикажите соорудить мне фуражку с длинным козырьком!

И, шагнув навстречу нацистским бонзам:

– Настоящее солнце Аустерлица, господа! Солнце Винницы – солнце нашей победы!

И, смахнув обильный пот со лба, довольно кисло пробурчал:

– Черт бы его побрал!

– Мой фюрер! – первым подошел к нему с приветствием рейхсляйтер и личный секретарь Мартин Борман. – Здесь совсем не так уж и плохо! Винница просто шик! Маленький Берлин! Вы не поверите, но в варварском городе есть театр и великолепный старинный парк! А по берегам Буга такие роскошные леса!

– По берегам Буга леса? – на миг оживился Гитлер. – Это будет напоминать мне родной Везер! Превосходно! Но откуда здесь такая пропасть насекомых?!

Борман, который в последнее время все отчетливее стал оттеснять от фюрера старых партайгеноссе и потому мог себе уже кое-что позволить, фамильярно развел руками:

– Дикая земля! Но всю эту нечисть мы легко победим! Это не проблема! Зато какое здесь… продуктивное население! Я специально проехался по селам. При виде здешних детей даже трудно себе представить, что со временем у них будут плоские славянские лица! Как и у большинства людей восточнобалтийского типа, у них светлые волосы и голубые глаза, щеки пухлые, формы закругленные. По сравнению с ними наши дети, а они почти все принадлежат к нордической расе, похожи на… жеребят. Такие же неуклюжие, ноги чересчур длинные, слишком вытянутые тела и угловатые головы. А тут, – Борман слегка вошел в раж, – я не видел ни одного мальчика в очках, у большинства великолепные зубы, они отлично упитаны и в таком виде могут дожить до глубокой старости! Любой из нас, выпив стакан сырой воды, тут же заболеет. А эти… так сказать, люди, то есть русские и так называемые украинцы, живут в грязи, среди нечистот, пьют какую-то жуткую воду из своих колодцев и рек – и при этом отменно здоровы!

Борман восторженно вскинул руку вверх, но, заметив, что фюрер явно не разделяет его восторга, тут же саркастически закончил:

– Но, мой фюрер, их дома и они сами просто кишат вшами!

– Нам нужна здоровая рабочая сила! – ожесточенно бросил Гитлер. От жары у него спеклось в горле и начало ломить в висках. – Рабочая сила – это молодежь! Нам не нужны рабы, дожившие в полном здравии до глубокой старости! Нам вообще не нужно лишнее население! Если какой-нибудь идиот вздумает запретить распространение среди этих скотов противозачаточных средств, я лично расстреляю его!

– Мой фюрер! – Геринг бесцеремонно, по-хозяйски вмешался в разговор. – «Вервольф» ждет вас! Он неприступен, как… – бравый толстяк Герман с утра был на подъеме, порция кокаина и жара действовали на него брутально, – как девственница в первую брачную ночь! Вокруг ставки двенадцать батарей первоклассных зениток, расположенных в радиусе пяти километров. Но зачем нам зенитки?! В случае налета я лично буду сбивать русские самолеты… светом прожекторов! Иваны просто ослепнут… от зависти! Вон три мощных дзота, а там противотанковые орудия… И, конечно, всегда под парами бронепоезд «Генрих» – ставка нашего дорогого рейхсфюрера. Надеюсь, Генрих, – Геринг с хохотом повернулся всем своим необъятным корпусом к верховному шефу эсэсовцев, – вы не бросите нас на съедение кровожадным русским медведям?! Прикроете, так сказать, грудью, как тогда в тридцать… черт знает в каком!

Гиммлер лишь мрачно хмыкнул. Геринг, как всегда, вел себя недопустимо, но Гитлер даже в такую жару был к нему благосклонен.

– Ладно, – мучительно сморщился он, – покажите мне мой кабинет и спальню. Мне нужно немного отдохнуть. Но вечером, господа, жду всех к ужину! Выпьем за завтрашний день! За «Блау» и…

Он посмотрел вокруг больным взглядом и кивнул Шмундту:

– Пойдемте! Мне кажется, что у меня под ногами вот-вот расплавится земля и я провалюсь в самое пекло!

– Никак нет! – решительно успокоил его Шмундт. – Это невозможно! Под вами сплошной гранит!

– Что вы имеете в виду? – голос Гитлера заметно дрогнул.

– Под всей Винницкой областью, – вместо Шмундта ответил Гиммлер, – огромная гранитная плита многометровой толщины. Монолит.

– Ах, да! Что-то такое мне уже говорили мои астрологи! Монолит! – с удовольствием произнес Гитлер. – Вот видите, господа, я всегда стою на твердой земле! Гранит – знак судьбы!

Его глаза мистически блеснули.

Глава 3

16 июля 1942 года. «Вервольф». Вечер

По случаю прибытия Гитлера в ставку вечернюю трапезу было решено провести в большой офицерской столовой при казино. Казино, как и все остальные учреждения ставки, располагалось в приличных размеров финском домике, построенном из сырой сосны. Сырое дерево Гитлер считал полезным для здоровья.

Помимо хозяев ставки в трапезе участвовали Геринг, Гиммлер, Шпеер и многие другие нацистские бонзы, специально приглашенные на торжество.

Гитлер из-за проблем с желудком слыл заядлым вегетарианцем-деспотом. И в обычные дни меню было абсолютно бескровным и не отличалось разнообразием. Зачастую гости после нескольких часов непрерывного застолья расходились не солоно хлебавши. Но раз в неделю и по особо торжественным дням фюрер великодушно баловал приглашенных мясными или рыбными блюдами, при этом не отказывая себе в удовольствии порассуждать о трупоедах, которые запивают падаль трупным же чаем, то есть мясным бульоном.

Вот и в день своего приезда в ставку Гитлер решил пойти навстречу своим «трупоедам»: к ужину подали маринованных угрей и вареных раков. Дождавшись, когда гости поднесли ко рту первый лакомый кусочек, он с сатанинской улыбкой на губах сообщил:

– А знаете, господа, на что ловят эту… мерзость? На дохлых кошек!

Присутствующие деликатно переглянулись, натянуто улыбнулись в ответ, незаметно положили свой кусочек угря на тарелку и переключились на разделку раков. Но фюрер, не дав им опомниться, как бы между прочим рассказал о мертвой бабушке, которую внуки бросили в ручей в качестве приманки раков.

– Раки облепили бедную бабульку со всех сторон, – весело смаковал новость Гитлер, – так что внукам осталось только вытащить ее из воды – и ужин готов!

Многие слышали эти кунштюки уже не в первый раз. Но и у них аппетит пропадал сам собой, от чего Гитлер приходил в неописуемый восторг.

Однако и это не все! Фюрер всех немцев был не просто вегетарианцем, а вегетарианцем-трезвенником. Но 28 июня пять отменно вооруженных и вышколенных армий группы армий «Юг» развернули широкое наступление по плану операции «Блау», а завтра 6-я армия генерал-полковника Паулюса, одного из создателей легендарного плана «Барбаросса», всей своей мощью двинется непосредственно в направлении Сталинграда, прикрывая северный фланг группировки, наступающей на Кавказ. И неслучайно, что именно Паулюсу Гитлер поручил после победы на Кавказе поставить жирную точку в русской кампании – выйти к берегам Волги и лишить Сталина последних иллюзий спасения.

За Кавказ – цель главного удара летней компании вермахта – надо было выпить даже такому безнадежному трезвеннику, как фюрер! И, поступившись принципами, Гитлер с бокалом вина в руке провозгласил первый и, как оказалось, последний на этом ужине тост:

– В коммунистической России есть два равновеликих географических полюса – Ленинград и Сталинград. Ленинград в кольце наших войск, и его дни сочтены. А Сталинград будет обречен уже завтра. За Волгой для русских земли нет, там мертвая земля: полгода день, полгода ночь. Паулюс поклялся мне отбросить русских за Волгу и загнать в сибирскую тайгу! Он не посмеет разочаровать своего фюрера! Пусть дикари поживут в медвежьих берлогах! А там посмотрим! Итак, за операцию «Блау»! За наш Сталинград! Прост!

Генералы недоуменно переглянулись. Сталинград во главе операции «Блау»? Это что-то новое! Фюрер оговорился!

Но остальные гости, среди которых были безымянные машинистки, личные стенографистки и присяжные стенографы рейхстага, личный биограф Генри Пикер, сменивший на этом посту министерского советника Генриха Гейма, и даже водители, поспешно осушили бокалы в надежде на следующий тост за окончательную победу немецкого оружия.

Однако фюрер страдал не только вегетарианством и трезвенничеством, но и врожденным речевым эгоизмом. Так называемый ужин и на этот раз оказался лишь поводом для очередного судьбоносного монолога. При этом фюрер не щадил ни себя, ни слушателей. И говорил до полного и всеобщего истощения сил. Таким образом, обеды растягивались на час-полтора, а ужины – до утра.

Говорилось обо всем подряд: об экономике, истории, войнах, климате и климаксе, о религии и способах обращения овчарки Блонди в вегетарианство, о предках германцев – греках, которых, в зависимости от темы и настроения, сменяли викинги, нибелунги, арийцы и даже атланты; походя доставалось женщинам за их верность, неверность, фригидность или распущенность; не обходил фюрер стороной качество бумаги и одеколона, любовь итальянцев к дуче и проявление вражды между партией и вермахтом.

Так, сразу же по приезде Гитлер увидел следы этого фатального противостояния в том, что служащие административной службы намеренно не провели канализацию в спальню рейхсляйтера Бормана, а вместо нее поставили под кровать коричневый ночной горшок – с явным намеком на цвет форменных рубашек членов НСДАП.

– Борман и Шмундт, крайне раздраженные этим вопиющим самоуправством, попросили меня разобраться, – голос Гитлера приобрел твердость меча нибелунгов, – и будьте уверены, я разберусь!

С начала войны фюрера захватили судьбы покоренных и еще не покоренных народов. Но две темы давили на его мозг, как тяжелый похмельный синдром, всегда и повсюду: коварные происки мирового еврейства, спасти мир от которого он и был ниспослан свыше, и, конечно, ни с чем не сравнимый, чудовищный интерес к самому себе.

Очень скоро гости поняли, что коричневый горшок Бормана – только прелюдия, второй тост фюрер подымет разве что на их поминках, и скрепя сердце приготовились к неизбежному, короче, к бессонной ночи.

А Гитлер, по-своему оценивший утренний восторг Бормана по поводу феноменальных достоинств местного населения, неутомимо перемещаясь по столовой, начал вдалбливать в головы своих покорных слушателей главное.

– Необычайно важно внимательно следить, чтобы каким-либо образом не пробудить в аборигенах чувство собственного достоинства. Поэтому никакого высшего образования! Максимум, чему следует их учить, – различать дорожные знаки! Но я целиком и полностью согласен с генералом Йодлем по поводу плаката на украинском языке о запрете ходить по железнодорожным путям. Вздор! Если один или несколько туземцев пожелают попасть под поезд – туда им и дорога! На уроках географии: Берлин – столица рейха, и заветная мечта каждого жителя Земли – хоть раз в жизни побывать там. Вполне достаточно научить туземцев немного читать и писать по-немецки. Чтобы никто не мог сказать, что он не понял приказа. Арифметика – непозволительная роскошь!

Вдруг Гитлер в упор посмотрел на гостей, как на потенциальных предателей.

– Не забывайте, – ожесточенно крикнул он, – что Вторая мировая война – это борьба не на жизнь, а на смерть! На Всемирном сионистском конгрессе мировое еврейство и его лидер Хаим Вейцман объявили нам войну и стали ярыми врагами национал-социализма! Евреи пытаются проворачивать в Европе свои гешефты, но уже священное чувство эгоизма должно побудить европейцев отвергнуть все это, поскольку евреи как раса способны вынести гораздо более суровые испытания, чем они. После войны, – Гитлер глубоко втянул в себя воздух, и лицо его потемнело от рокового прозрения, – после войны ничто не сможет заставить нас отказаться от намерения разрушать город за городом до тех пор, пока все евреи не покинут их и не отправятся на… Мадагаскар! Я был бесконечно рад, когда мне доложили, что мой родной Линц навсегда очищен от евреев. На очереди Вена и Мюнхен! Вполне возможно, – глаза фюрера подернулись поволокой мечтательности, – что английский солдат в этом придет нам на помощь. Да-да, господа, верьте слову, у англо-американцев антисемитизм развит гораздо сильнее, чем у немцев. Мы настолько сентиментальны, что до сих пор не можем не повторять: он хоть и еврей, но порядочный человек! В конце концов, мы должны признать, что именно немец создал «Натана Мудрого», а англичанин – «Шейлока»! Это национальный позор! Даже Сталин в беседе с Риббентропом не скрывал, что лишь ждет момента, когда в СССР будет достаточно своей интеллигенции, чтобы полностью покончить с засильем евреев в руководстве страны.

Гитлер говорил уже около трех часов. У многих слипались глаза, и они незаметно терли их пальцами, чтобы не уснуть прямо за столом. Все чувствовали себя голодными, смертельно уставшими и брошенными на растерзание злому гению.

Только три человека в офицерской столовой не ощущали дискомфорта. Биограф Гитлера Пикер, преклонявшийся перед мудростью шефа и собиравший материал для своей книге о нем, рейхсляйтер Борман, неустанно плетущий сеть интриг против высшего руководства рейха, желавший быть alter ego фюрера, знать, и всегда и везде пропагандировать его заветные мысли, и, конечно, сам Гитлер.

А не замечавший ничего оратор с упоением продолжал развивать свою любимейшую «еврейскую тему».

– Вспомните Ганзу, господа! Порядочность там стала несущим каркасом не только торговли, но и ремесла. Плута пекаря, завышавшего качество своей муки, неоднократно окунали в чан с водой, да так, что еще немного – и он захлебнулся бы. Но евреи, которых неосмотрительно стали выпускать из гетто, подорвали устои хозяйственной жизни, основанной на честности! Ибо еврейство, – от возбуждения Гитлер даже привстал на носки и выбросил вперед крепко сжатые кулаки, – это омерзительное свинячье отродье, которое давно пора истребить, добилось того, что цена назначалась в зависимости от спроса и предложения, то есть мерилом ее стали служить элементы, не зависящие от качества товара! Какое вопиющее кощунство!

Покачнувшись, Гитлер в изнеможении опустился на стул. Гости облегченно вздохнули, заерзали и, в ожидании долгожданного конца мучений, привстали с мест. Но словно для того, чтобы, как и Сталина под Сталинградом, лишить их всех иллюзий спасения, Гитлер стремительно вскочил со стула и снова заговорил без малейших пауз, истерично, как в трансе.

– Немногие знают, что в молодости у меня была партийная кличка «герр Вольф». И эта ставка названа мною «Вервольф» неслучайно! Я призван создать на территории рейха новую, еще невиданную на Земле расу людей. Эти люди будут сильны, как волки, жестоки и умны, как волки, и покорны моей воле, как волки в стае покорны своему вожаку! В свою особую миссию я окончательно уверовал, когда стоял перед копьем Судьбы, которым римский центурион Гай Кассий из милосердия пронзил тело Христа. Я уже принял меры, чтобы найти и легендарную чашу Судьбы, чашу Грааля, в которую Мария Магдалина собрала кровь Спасителя! Когда я объединю в своих руках эти святыни, я смогу повелевать миром! Сегодня я удостоверился, что мой «Вервольф» действительно стоит на колоссальной гранитной плите. Гранит – это твердыня! Интуиция не подвела меня, когда я отверг предложение построить «Вервольф» в районе Дубны. Винница, только Винница! Я слышал, что гранит излучает таинственные невидимые лучи, смертельно опасные для человека. Но только я знаю то, чего не знает никто: эти лучи смертельно опасны для наших врагов, а пройдя сквозь мое тело, они сделают меня непобедимым! Да здравствует «Вервольф»!

При этих словах, произнесенных Гитлером каким-то зловещим свистящим шепотом, оглушенным и ослепленным гостям показалось, что пол под ними на миг ушел из-под ног, как будто где-то глубоко под землей циклопическая гранитная плита на миллиметр сдвинулась с места.

Глава 4

17 июля 1942 года. «Вервольф». Ночь

Работать и отдыхать Гитлер мог только в абсолютной тишине. Глубоководной, кладбищенской, почти космической. Даже жужжание мух и шелест крыльев бабочек доводили его до истерики. Поэтому в домике номер 11, в самом центре ставки, задолго до его приезда все окна были затянуты проволочной сеткой, и каждое утро ординарцы с мухобойками гонялись порой за одной-единственной мухой или осой, случайно залетевшей в комнату и не желавшей покинуть ее добровольно.

На всех столах стояли стаканы с чистейшим украинским медом, а с потолков свисали мухоловки. В коридоре и над крыльцом синели специальные лампы с током высокого напряжения, на которых живьем сгорали сотни особо зловредных насекомых.

Вот и в эту ночь над ставкой повисла мертвая тишина. В первый же день приезда фюрера на двадцать восемь постов заступили пятьдесят шесть патрулей. Охранная группа «Ост» регулярно очищала окрестности от неблагонадежных и подозрительных элементов: евреев и всех тех, кто противостоит или способен противостоять «новому порядку». «Вервольф» был со всех сторон наглухо оцеплен солдатами элитной части СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и зенитным дивизионом.

В радиусе пяти километров от центральной зоны развернулась зона безопасности, где жил обслуживающий персонал и где охрана могла открывать огонь на поражение по любому неопознанному объекту без предупреждения, будь то человек или животное.

Доступ к домику номер 11 согласно особому распоряжению начальника личной охраны фюрера Раттенхубера был открыт только персонам самого узкого, особо приближенного к Гитлеру круга.

Сразу же по прибытии «Кондор-200» был подготовлен к очередному вылету – в любое время, при любых обстоятельствах. Без членов экипажа ни один механик не имел права проникнуть в самолет. Все работы велись только в присутствии бортинженера. Если же он вынужден был отлучиться, все операции внутри «Кондора» мгновенно прекращались и объявлялся перекур.

Перед каждым вылетом Гитлера совершался испытательный полет продолжительностью не менее десяти минут. Специалисты считали, что такого времени вполне достаточно, чтобы подложенный в самолет взрывной механизм сработал.

На аэродроме в Калиновке два полка истребителей были готовы в любой момент надежно прикрыть ставку с воздуха. Но по странному стечению обстоятельств – русская авиация вела себя крайне пассивно и за все время существования «Вервольфа» не предприняла ни одной серьезной попытки прорваться к нему. Так что фюрер мог спать совершенно спокойно.

Итак, к двум часам ночи, распрощавшись с участниками «новоселья», Гитлер перебрался в свои апартаменты, состоящие из финского домика и бункера, и вместе с любимой овчаркой Блонди уютно расположился в гостиной напротив камина.

Многочасовое застолье перевозбудило его до крайности, и сейчас в гробовой тишине, изредка прерываемой сопением и ворчанием Блонди, Гитлер отчетливо слышал, как в перенапряженном мозгу детонируют не разорвавшиеся вовремя мысли, а душа – то неистово рвется наружу, то болезненно сжимается до физической точки.

Мало кто знал, что вождь Третьего рейха, окруживший себя ариеподобными эсэсовцами, с презрением относившийся к расово ущербным недочеловекам, сам был внешне и внутренне весьма ущербен. Специально пошитые галифе скрывали диспропорцию плеч и бедер, пренеприятная на вид щеточка усов – утиный нос, а знаменитая челка – узкий дегенеративный лоб.

Жестоко протравленные еще в Первую мировую во Фландрии легкие Гитлера, на рентгеновских снимках напоминали «ветки с ободранной корой». Его организм разрушался со скоростью разложения свежего трупа в сорокаградусный влажный зной.

Постоянные боли в желудке порой доводили его до неконтролируемых приступов ярости. Его мучила астма, у него отекали ноги, гнили зубы, катастрофически ухудшалось зрение.

Пациент «А» (так Гитлер проходил в медицинских картотеках) принимал до восьмидесяти двух лекарственных препаратов, по 100–150 таблеток в неделю! В моменты обострения болезней инъекции приходилось делать так часто, что личный лечащий врач Морелль буквально не отходил от него. Для поддержания морального духа он регулярно вводил ему первитин, хорошо известное в элитных частях СС средство, которое потомки назовут «наркотиком фюрера». В общем, спасал, как мог.

Вот и сейчас Гитлер с ужасом предчувствовал надвигающийся приступ головной боли. Он не был патологическим трусом, после Первой мировой два Железных креста первого и второго класса украшали его грудь, и, в отличие от Сталина, Гитлер все же старался быть поближе к фронту и не раз попадал в скверные ситуации.

Но боли фюрер боялся панически. Особенно не переносил зубную. Лейб-дантисту Блашке пришлось немало повозиться со своим не в меру чувствительным сановным пациентом во время лечения корней и растянуть процедуру аж на восемь сеансов, чтобы сделать ее менее мучительной. Но и при этом Гитлер все время хватал врача за руку и дергал головой. Правда, соратник Адольфа Герман Геринг, находясь в стоматологическом кресле, вообще начинал дико орать еще до всякой боли.

Чтобы предупредить подступающий кошмар, Гитлер начал лихорадочно растирать ладонями затылок, а затем положил руку на голову Блонди и завороженно уставился на огонь в камине. Несмотря на жару, камин пылал круглосуточно. У фюрера, особенно по ночам, мучительно мерзли ноги.

Его все больше тревожила судьба наступления группы армий «Юг», судьба операции «Блау». Совсем неожиданно припомнился его собственный тост во время вечерней трапезы. Почему он, подымая бокал за успешное начало операции «Блау», говорил только о Сталинграде? Ведь операция «Блау» – прежде всего прорыв на Кавказ! Новый блицкриг, когда русские, потеряв бакинскую и грозненскую нефть, окажутся в той самой дрековой ситуации, в которой сейчас находятся немцы.

Нет нефти – нет войны! У русских нефть есть, у Германии – нет. Значит, надо сделать так, чтобы было наоборот!

Поэтому задача 1-й танковой армии Клейста – выход через кавказские перевалы к нефтепромыслам Баку и Грозного, а задача армии Паулюса – продвигаясь в направлении Сталинграда, надежно прикрывать ее фланг и только после завоевания Кавказа развернуть решающее сражение за город на Волге.

Недаром 1 июня на совещании в Полтаве фюрер недвусмысленно сказал:

– Если мы не получим нефть Кавказа, то вынуждены будем покончить с этой войной. Основной нашей задачей теперь становится реализация плана «Блау».

Сталинград тогда почти не упоминался. Для всех он был лишь очередной точкой на карте, которую всевластному и самовлюбленному азиатскому деспоту вздумалось назвать своим именем.

Гитлеру докладывали, что точно так же именем вождя названы десятки городов и сел СССР. А Сталинград на Волге – отнюдь не Ленинград на Неве! Глухая провинция, которую русским после потери нефтепромыслов просто нечем будет защищать.

Так почему, черт возьми, буквально час назад на своеобразной «тайной вечере» он недвусмысленно дал понять своим генералам, что «Блау» – Сталинград, а о Кавказе, как в апреле о Сталинграде, даже не упомянул?

Гитлер фанатично верил в свою божественную интуицию, искренне полагал, что каждое его слово – вещее, а каждая мысль – судьбоносная.

Встав с кресла, он прошелся по гостиной. Походка была шаркающей, слегка заваливающейся на бок. На людях он старался ходить ровно, и пока ему это удавалось.

Пришло время с помощью камердинера Линге переодеваться ко сну. Но последняя мысль заворожила его. Внутренний голос упорно твердил, что тост, произнесенный накануне, был неслучаен.

– Сталинград, Сталинград, Сталинград! – раздраженно самому себе повторял Гитлер. – Какого черта?! Операция «Блау» завтра. Нет, уже сегодня! Пять моих лучших армий нацелены на Кавказ! Война не шахматная доска, за пять минут не переставишь все фигуры! Но мои глупые генералы думают именно так! Они все время путаются у меня под ногами, подкидывают разные вздорные идеи, и никогда не знаешь, что это – очередной генеральский кунштюк или подлое предательство! Подумать только, эти олухи в погонах даже не способны хранить военную тайну! Возят с собой секретнейшие документы, как письма своих грязных шлюх, умудряются попадать с ними живыми и мертвыми в плен к русским, как этот самый… майор Рейхель из штаба 23-й танковой дивизии! Осел летчик «нечаянно» залетел на сторону врага, а осел майор не додумался сперва сжечь документы и только потом с чистой совестью умереть! Какое свинство! Если бы он попал в русский плен живым, я лично написал бы письмо Сталину с требованием повесить мерзавца! Тысячу раз прав Сталин, когда говорит, что все пленные – предатели родины!

Гитлер гневно стукнул кулаком по столу, в дверном проеме на миг показалась голова верного Линге, но фюрер раздраженно отмахнулся, и тот исчез. Гитлер плюхнулся в кресло и, прижмурив глаза, попытался припомнить тот позорный, с непредсказуемыми последствиями, инцидент.

Глава 5

17 июля 1942 года. «Вервольф». Ночь

То, что он прочитал в этот день в срочном донесении генерала Йодля, повергло его в шок и неописуемую ярость. Он читал, перечитывал, чувствуя, что медленно сходит с ума.

«19 июня 1942 года на даче бывшего секретаря советского обкома партии, на окраине Харькова, командир 40-го танкового корпуса генерал Штумме устроил корпоративный ужин. В числе приглашенных были командиры всех трех дивизий корпуса, начальник штаба корпуса Франк, командир артиллерии и многие другие. Отлично поужинав и выпив, гости потеряли контроль над собой и, даже забыв, что находятся в присутствии командира корпуса, решили пригласить дам. Штумме пресек эту недопустимую вольность младших офицеров.

Через минуту штабной писарь доложил начальнику оперативного отдела корпуса полковнику Гессу, что его срочно вызывают к телефону. В коридоре писарь сообщил:

– У них что-то случилось в 23-й танковой дивизии.

На проводе был начальник штаба дивизии Гайсгебер. Переговорив с ним, Гесс тут же доложил генералу Штумме и командиру 23-й танковой дивизии генералу фон Байденбургу, что в 9 часов утра начальник оперативного отдела 23-й дивизии майор Рейхель и пилот лейтенант Дохант на самолете “Физелер Шторх” вылетели с аэродрома “Харьков Северный” в штаб 17-го армейского корпуса для уточнения плана совместных действий и осмотра района дислокации дивизии.

– Сейчас уже 22 часа, а они туда не прибыли, – мрачно доложил Штумме Гесс. – Обзвонили всех, никто их не видел.

– Что у них было при себе? – спросил Штумме.

– Планшеты с картами и документы по “Блау”.

– Мобилизовать всех на поиски! Если они попали к русским, нас всех ждет суд!

Вскоре из штаба 336-й пехотной дивизии сообщили, что видели немецкий самолет в районе передовых позиций русских. Разведрота тут же вышла на поиски пропавших. Оказалось, что самолет с лейтенантом Дохантом и майором Рейхелем на борту из-за тумана и ошибки летчика очутился над нейтральной полосой и был сбит русскими зенитчиками. Майор погиб, а портфель с секретнейшими документами, относящимися к операции “Блау”, попал в руки противника. Тогда Гитлер был беспощаден. Из-за какой-то мелкой штабной сволочи ставилась под угрозу судьба величайшей операции Второй мировой, а возможно, и самого рейха!

– Они все хотят украсть у меня победу! – фюрер от возмущения ломал руки и топал ногами, давление тут же подскочило до крайнего предела, пришлось вызвать врача.

С тех пор эта горькая фраза будет повторяться Гитлером не раз, благо, что поводов для нее будет все больше и больше. Командир корпуса Штумме, начальник штаба корпуса Франк и командир 23-й танковой дивизии были сняты с постов и отданы под суд. Их дело рассматривал имперский военный суд под председательством самого Геринга. За них попытались вступиться Кейтель и Паулюс, но фюрер был неумолим. Штумме дали пять лет, а Франку – три года.

Однако вскоре, как это случалось не раз, Гитлер передумал. Оба были не только помилованы, но и пошли на повышение.

Так, Штумме сменил на посту командующего армии «Африка» заболевшего Роммеля, а Франк стал начальником его штаба. Через четыре дня после вступления в должность и в первый же день наступления англичан под Эль-Аламейном, Штумме внезапно умер от сердечного приступа. Фюрер расценил это как вопиющую неблагодарность.

Чтобы хоть как-то дезориентировать противника, волею случая перехватившего ценную информацию, и спасти план «Блау», немецкое командование в кратчайшие сроки разработало и осуществило операцию по дезинформации русских под кодовым названием «Кремль».

Если бы Гитлер знал, что, когда командующий Юго-Западным фронтом маршал Тимошенко сразу же после захвата документов позвонил по прямому проводу Сталину, и для отражения уже неизбежного удара немцев попросил «хотя бы одну дивизию» из резерва Ставки – то Сталин полушутя, полувсерьез ответил:

– Если бы дивизии продавались на рынке, я бы купил для вас не одну, а пять-шесть дивизий, но их, к сожалению, не продают. Все. Всего хорошего. Желаю успеха!

Если бы Гитлер это знал!

Сам Гитлер в подобных случаях поступал точно так же.

Глава 6

17 июля 1942 года. «Вервольф». Ночь

Из-за несусветной жары весь день домик Гитлера поливали водой. Но к ночи стало промозгло и холодно. Несмотря на включенное паровое отопление и вовсю пылающий камин, ноги Гитлера мерзли и немели нестерпимо. Временами он чувствовал сильное головокружение. Предметы предательски перемещались по комнате, иногда надвигались на него, грозя опрокинуть навзничь и раздавить.

– Никому нельзя доверять, Блонди! – жаловался собаке Гитлер. – Немцы ничуть не лучше русских! Такие же неуклюжие, с вытянутыми телами и угловатыми головами! Они даже умереть не могут достойно и своевременно, до конца выполнив свой долг перед рейхом и мою волю! Подумать только, прохвост Рейхель подох, не уничтожив секретнейший документ! Я несчастнее Наполеона, Блонди! Мне приходится возглавлять армию, сплошь состоящую из калек и предателей!

Блонди задумчиво морщила узкий лоб, зевала и пыталась лизнуть руку хозяина.

И вдруг в голове Гитлера отчетливо посветлело. Возникла какая-то предсмертная ясность. Он ощутил, как неудержимо наливаются кровью онемевшие ноги. Гитлер напрягся, пытаясь понять происходящее.

– Ты ничего не заметила, Блонди? – горячечным шепотом спросил он собаку. – А я, кажется… все понял! Русские знают направление нашего главного удара. Они наверняка решат, что мне уже не успеть изменить план «Блау». А разве я сам решил бы иначе?! Но я успею! И на этот раз мне нет нужды советоваться ни с Бисмарком, ни с Клаузевицем, чтобы понять… что главных ударов должно быть два! Сталинград и Кавказ! Одновременно, с одной и той же сокрушительной силой! Правда, – Гитлер с некоторой досадой хрустнул больными пальцами рук, – придется ополовинить армию Клейста… Но зато как удивятся русские, когда мы ударим по ним одновременно с двух сторон! Не правда ли, партайгеноссе Сталин?!

Глава 7

17 июля 1942 года. «Вервольф». Утро

– Доброе утро, мой фюрер! Уже пора!

Утреннее приветствие – единственное, в чем камердинер Гитлера штурмбаннфюрер СС Хайнц Линге позволял себе проявить инициативу. Дальше, на протяжении всего дня, он предпочитал только отвечать на вопросы хозяина. Но утреннее приветствие – это святое! И Хайнц Линце гордился тем, что он единственный человек в рейхе – да что там в рейхе – в мире! – которому позволено вот так запросто поутру негромко, но отчетливо постучать в дверь спальни, потом спокойно, без всякого напряжения голоса, без заискивания, однако не без едва заметного боготворения поприветствовать фюрера. Снова постучать и только после этого, не дожидаясь ответа, вкатить в комнату сервировочный столик с завтраком.

Все четко, ничего лишнего: ни жеста, ни звука. На столике тоже ничего необычного, никаких излишеств. Никакой отсебятины.

Так и сегодня – все, как всегда. Ровно в десять хозяин забрал со стула около двери спальни утреннюю корреспонденцию. Фюрер любил просматривать ее, лежа в постели.

В одиннадцать специальным звонком он дал знать, что переоделся, умылся, побрился и готов к завтраку.

Вот и настал его, Хайнца Линге, звездный час! Мягкий стук в дверь.

– Доброе утро, мой фюрер! Уже пора!

Снова контрольный стук в дверь – это ритуал. И вот он, штурмбаннфюрер СС, камердинер и все такое, вкатил сервировочный столик с завтраком в покои бога немецкого народа Адольфа Гитлера!

Как всегда, завтрак предельно прост, но изыскан. Файнкост! Ромашковый чай и сладкий сдобный хлебец с маслом и мармеладом.

– Хайнц, – фюрер улыбается Линге, как «своему», – что там на улице? Опять жара?

– Не совсем так, мой фюрер, – осторожно возражает Линге. – Жара придет к двенадцати, когда солнце будет в зените. Как всегда, желаете начать день с неторопливой прогулки?

– Само собой разумеется, дружище!

С людьми своего окружения Гитлер отменно вежлив и доброжелателен. Если человек начинал его раздражать, как бывший камердинер Краузе, то проще всего отлучить его от своей персоны, послав на фронт, да черт знает куда! Но с остальными, преданными не за страх, а за совесть, следует обходиться дружелюбно, по-родственному.

– Само собой разумеется, – с улыбкой повторил Гитлер. – Нельзя нарушать порядок вещей! Неторопливая прогулка при любой погоде для меня дело принципа! Неуклонное следование принципам, дорогой Линге, закаляет характер. Но, может быть, ты другого мнения?

– Никак нет, мой фюрер! Вы абсолютно правы! Порядок превыше всего! Но если вы желаете прогуляться до наступления жары, следует поторопиться!

– Ну и куда же ты мне посоветуешь пойти?

– Могу порекомендовать вам прогулку на катере по Бугу, мой фюрер! Я слышал, тут чудесный ландшафт!

– Нет, Хайнц. Ровно в двенадцать у меня встреча с моими генералами. Очень важная встреча! И потом, прогулка – моцион для ног. А катер – это совсем другое. К тому же это надолго. Катер придется отложить… до вечера. Ну, чем ты меня сегодня побалуешь?

Гитлер подсел к столику. Как всегда, завтракал он стремительно, буквально за пять минут. Неуклюже опершись левой рукой о подлокотник кресла, правый локоть установив на край стола, он одним движением кисти быстро подносил смазанный маслом и мармеладом кусок хлебца ко рту и, почти не разжевывая, по-волчьи, глотал. Как всегда, и в этот раз он съел и выпил все – до последней крошки хлебца и до последней капли ромашкового чая.

Того же Гитлер неизменно требовал и от гостей. Слугам категорически запрещалось уносить тарелки с остатками пищи. Начисто вылизанная тарелка считалась признаком хорошего воспитания и патриотизма: во время войны продукты питания в Германии на вес золота.

Покончив с едой, Гитлер довольно раздраженно посмотрел на Линге:

– Ну, давай свои чертовы таблетки, мучитель! Я знаю, за моей спиной доктора Морелля зовут шарлатаном! Когда у Краузе был катар, я посоветовал ему пойти к Мореллю, чтобы тот сделал ему укол. И что мне заявил этот шайскерл?

“Я не позволю доктору Мореллю делать мне уколы, иначе я погиб навеки”

Тогда я сказал, что это не совет, а приказ. Но Краузе отказался выполнить и мой приказ. Выходит, он лучше меня знает, что ему нужно! Пусть теперь покормит вшей на фронте! Вот и доктор Геббельс о том же: “Этот преступник никогда не переступит порог моего дома”. Так, может быть, все они правы? Ведь такого количества лекарств, которыми Морелль меня пичкает нет в природе! Тебе не кажется, что у некоторых из них привкус горького миндаля? Ты когда-нибудь пробовал на вкус цианистый калий, дружище Линге? Попробуй! Тогда поймешь, о чем я говорю!

– Но… мой фюрер! – Линге возмущенно всплеснул руками. – Все это не совсем так! Доктор Морелль просто чудотворец! Я сам…

– Что сам? – удивленно вскинул голову Гитлер. – Ну что ты там мнешься, говори! Я приказываю! Или у тебя от меня есть тайны?

– Мой фюрер, – решительно выдохнул Линге, – от вас у меня нет никаких тайн! Доктор Морелль лечил меня от дурной болезни. Вы же в курсе, что такое солдатский бордель, венгерские певички и все такое! Так он меня натурально спас, и притом совершенно бесплатно!

– Да, – согласно поджал губы Гитлер, – что есть, то есть. Морелль был классным венерологом! К счастью, это не по моей части!

Даже старине Линге фюрер не собирался сообщать, что накануне войны как-то обращался к довольно известному берлинскому венерологу доктору Мореллю за консультацией по подозрению аналогичной болезни. Правда, подозрение это фюрер себе придумал сам, и Мореллю не составило труда развеять его опасения.

Визит к венерологу был государственной тайной. Но после него Морелль стал лейб-врачом Гитлера, единственным и незаменимым, и пару раз своего пациента действительно спас, что не мешало тому время от времени – наедине со своим верным Линге ставить под вопрос квалификацию своего доктора.

– Так ты полагаешь, Хайнц, венеролог может лечить все болезни?

– Конечно, мой фюрер! – убежденно воскликнул Линге. – Почему нет?! – и позволил себе пошутить не к месту – Все болезни от… этого самого! К тому же доктор Морелль – член нацистской партии с тридцать третьего года! Разве может врач-нацист причинить вред своему фюреру?!

– Хм, – Гитлер в раздумье откинулся в кресле, – хотелось бы верить!

И вдруг истерично ударил кулаком по сервировочному столику:

– Мне и евреям хотелось бы верить! Говорят, что когда-то они были лучшими врачами Европы! Все короли и даже папы лечились только у них! Но я раскусил их подлую сущность! И теперь они наши злейшие враги! Это евреи заразили весь мир ненавистью к нам! Это из-за них мы теперь одни… во всей Вселенной! Евреи – это цианистый калий, бомба замедленного действия, чума двадцатого века!

И так же неожиданно, словно придя в себя, почти весело проворчал:

– Между прочим, большевистский вождь Ленин ни за что не хотел лечиться у врачей-коммунистов! Он говорил, что они всю жизнь заняты революцией и ни черта не смыслят в медицине. И приказал для себя выписать врачей из Германии! Вот так-то, дружище Линге! А ты говоришь: врач-нацист! Но доктор Морелль вне подозрений! Так говорит мне мое шестое чувство, мой внутренний голос! Я никому не позволю усомниться в докторе Морелле! Но боже… какую гадость он мне все время подсовывает!

Глава 8

17 июля 1942 года. «Вервольф». Полдень

Ровно в 11 часов 20 минут Гитлер покинул свой блокгауз. И тотчас же за его спиной с трех сторон замаячили черные мундиры эсэсовцев личной охраны фюрера, возглавляемой группенфюрером СС Раттенхубером.

Гитлер быстро пошел по узкой дорожке, для маскировки присыпанной сверху свежими листьями и хвоей. Благодаря этому с воздуха все дорожки ставки были абсолютно невидимы. Для той же цели по всей территории «Вервольфа» были посажены сотни деревьев и тысячи кустов.

Внезапно фюрер, резко оглянувшись, направился прямо навстречу к ближайшему эсэсовцу. Тот не успел среагировать, и через несколько секунд оказался перед Гитлером на расстоянии десятка шагов.

– Если вы так боитесь остаться один, то идите и охраняйте себя сами! – гневно крикнул ему Гитлер. – Я не нанимался вас охранять!

Круто, по-военному развернулся и еще быстрее продолжил «неторопливую прогулку».

Охрана исчезла из виду, и только длинные черные тени на земле то тут, то там, теперь выдавали ее присутствие.

На пути к резиденции штаба оперативного руководства вермахта Гитлер заметил в небе набирающий высоту немецкий самолет. Вот он достиг заданной отметки, слегка накренился на одно крыло и устремился на запад.

Фюрер глянул на часы: все точно! Как раз в это время с аэродрома около ставки специальным рейсом будет теперь ежедневно вылетать самолет на Берлин. Через четыре часа он приземлится на военном аэродроме столицы рейха.

Точно так же со вчерашнего дня между Берлином и ставкой действует постоянная транспортная челночная связь. Раз в сутки с берлинского вокзала Шарлоттенбург ровно в 19 часов 51 минуту будет отправляться литерный поезд, чтобы в 6 часов 45 минут, миновав без остановок Варшаву, Брест, Ковель, Ровно и Бердичев, прибыть в Винницу. А поздно вечером из Винницы выйдет другой литерный, который будут ждать на Силезском вокзале Берлина.

– Маятник Фуко! – загадочно прошептал фюрер, глядя на самолет.

Гитлер никак не мог вспомнить: то ли он видел этот странный прибор в оккупированном Париже, то ли о нем ему рассказал всезнающий Шпеер.

На мгновенье ему показалось, что маятник Фуко не имеет никакого отношения к регулярным челночным рейсам между Винницей и Берлином. Но уже в следующую секунду все сомнения были отброшены прочь! «В эту голову – фюрер самодовольно постучал средним пальцем правой руки по собственному черепу – ничто не приходит просто так!»

Как всякий, абсолютно непоследовательный и необязательный человек, Гитлер благоговел перед точностью и неотвратимостью исторических поступков и событий. «А маятник – пусть даже и Фуко! – разве это не эталон бессмертной неизбежности, начала и конца, жизни и смерти, победы и поражения?»

Шальная мысль о неизбежном поражении после стольких побед, Гитлеру категорически не понравилась. Он чуть было не сосредоточился на ней, но налетевший невесть откуда рой мух и комаров отвлек его от этого пренеприятного и отнюдь небезопасного занятия.

Глава 9

17 июля 1942 года. «Вервольф». Полдень

В штабе оперативного командования вермахта, Гитлера уже ждали начальник штаба Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии (ОКВ) генерал-фельдмаршал Кейтель, начальник штаба Верховного командования сухопутных войск генерал-полковник Гальдер, начальник оперативного отдела Генерального штаба сухопутных сил Германии (ОКХ) генерал-майор Хойзингер, генерал-квартирмейстер ОКХ генерал-лейтенант Вагнер, а также специально вызванные с фронта командующие армиями, наступающими на Кавказ и Сталинград, и главный адъютант Гитлера Шмундт.

Во всю длину огромного стола были аккуратно разложены испещренные сотнями цветных пометок и стрелок подробнейшие карты юга России.

Войдя в помещение, Гитлер сперва небрежным жестом отсалютовал всем собравшимся, а затем поочередно поздоровался с каждым по отдельности. При каждом рукопожатии он с располагающей улыбкой говорил нечто неопределенно приятное, но глаза его при этом смотрели в упор в глаза визави, напряженно и… неуверенно.

Перед ним была элита вермахта, кадровое офицерство, «неприкосновенная» германская каста. Многие представители этой касты носили фамилии с амбициозной приставкой «фон». Почти все – из старой доброй Германской имперской армии, в которой Гитлер дослужился лишь до ефрейтора и носил это солдатское звание с гордостью.

И даже сейчас, когда все эти генералы и фельдмаршалы стояли перед ним по стойке смирно, и с кажущимся неподдельным чувством глубокого удовлетворения, жали протянутую им руку, он, Адольф Гитлер, никак не мог избавиться от этого мерзкого привкуса собственной неполноценности, который он ощутил, стоя перед престарелым рейхспрезидентом фельдмаршалом фон Гинденбургом в день назначения его рейхсканцлером.

О, он на всю жизнь запомнил тот, в сущности, роковой день, когда его после долгих, даже под давлением своего сына Отто, колебаний принял в президентском дворце легенда Первой мировой, суровый фельдмаршал Гинденбург.

Во дворце ремонт, и Гитлер в черном рединготе и цилиндре, в сопровождении Фрика и Гутенберга из «Стального шлема» вынужден пройти к кабинету рейхспрезидента через дом 77 на Вильгельмштрассе.

У дома их уже ждал Франц фон Папен в мягкой фетровой шляпе и длинном пальто. Все они – члены будущего правительства Германии. Если, конечно, старый вояка Гинденбург в последний момент не выкинет какой-нибудь фортель!

А Гинденбург может себе позволить все! Ему не очень-то по душе невысокий человек в черном рединготе и цилиндре, «богемский ефрейтор», как презрительно только что назвал он Гитлера.

Да-да! Именно так:

– Богемский ефрейтор уже дает о себе знать! – гневно бросил он государственному секретарю Мейснеру, когда до него донеслись вопли Гитлера и Гутенберга, внезапно перессорившихся у самой двери в его кабинет.

Гитлер до сих пор слышит сухой протокольный голос Мейснера, выглянувшего на шум из двери кабинета рейхспрезидента:

– Президент с минуты на минуту может уйти к себе.

Он даже не считает нужным обратиться к ним: «господа». Они для него лишь жалкие, презренные шарлатаны, которых президент под угрозой государственного переворота, якобы затеянного генералом фон Шлейхером, вынужден принять в столь поздний час.

Гитлер отлично помнит, как дрожали его колени и пересохло во рту, когда он входил в облицованный дубовыми панелями кабинет Гинденбурга. Как он побледнел, как будто только что наглотался иприта, когда фельдмаршал встал из-за стола, чтобы принять у него требуемую законом торжественную присягу.

– Я клянусь, – сжевывая слова, промямлил Гитлер, – с божьей помощью… служить Германии и вашему превосходительству…

И вдруг, как в старые добрые времена во Фландрии, вытянувшись во фрунт и поедая глазами старшего по званию, бодро отчеканил:

– Как я служил вам, когда был солдатом!

Затем почти подобострастно попросил разрешения удалиться, предварительно склонившись перед фельдмаршалом в глубочайшем поклоне.

Глава 10

Оперативную обстановку докладывал Франц Гальдер. Он не был «фоном», но в последнее время раздражал фюрера сильнее всех. Может быть, потому Гитлер вслушивался в каждое слово этого поистине «баловня судьбы».

В глазах «богемского ефрейтора» – Гальдер был более чем аристократом, к которым Гитлер, как к ряженым уличным актерам, относился с легким презрением потомственного плебея. Но Гальдер был из старинного баварского рода потомственных военных, из тех счастливчиков, кому военная карьера перешла по наследству и кому Гитлер всегда неистово завидовал, и перед кем благоговел.

В то время, как дитя инцеста, нищий австриец без определенных занятий и места жительства тщетно пытался поступить в Венскую художественную академию, избегая службы в австрийской армии под предлогом, что он не желает воевать за «габсбургское государство» вместе с евреями и чехами, Гальдер сразу же после кадетского корпуса был зачислен в Баварский артиллерийский полк, без проблем и с отличием окончил Баварскую военную академию и получил место в штабе дивизии.

Вот и сейчас, глядя, как начальник Генерального штаба Главного командования сухопутных сил с математической скрупулезностью раскладывает перед ним пасьянс начатой 28 июня судьбоносной операции «Блау» (после глупейшего дела майора Рейхеля «Брауншвейг»), Гитлер не мог не доверять его выдающимся способностям генштабиста, но самому Гальдеру не то что не доверял, а попросту не верил.

Они с Гальдером – две параллельные прямые, которые даже в космосе никогда не пересекутся!

Для Гальдера – прежде всего важны цифры, факты и точный аналитический расчет. Для Гитлера – божественная интуиция, которая, по его твердому убеждению, в минуты аффекта и прозрения позволяет ему видеть то, что скрыто временем.

Гальдер – весь в деталях и подробностях. Гитлер – одержим глобальностью происходящего, ему дано слышать «музыку сфер».

Пока Гальдер вместе с немецкими армиями через пень-колоду тянется к Дону, фюрер – уже на краю Вселенной!

– Вчера противник эвакуировал Ворошиловград, – с бесстрастностью немецкого педанта констатирует Гальдер. – 1-я танковая армия встретила у Каменска сопротивление, однако смогла создать плацдарм и расширить его.

Голос Гальдера звучит монотонно. Для Гитлера слишком монотонно, почти беззвучно. Он не возбуждает его всегда рвущейся наружу души. Наоборот, пылью мелких подробностей забивает ее пламя.

– Завтра можно атаковать Шахты, – продолжал наводить скуку Гальдер. – 4-я танковая армия силами дивизии «Великая Германия» вышла к Дону. Продвижение 6-й армии вниз по течению Дона осуществляется успешно. Противник не оказывает серьезного сопротивления.

– Гальдер, – нетерпеливым жестом руки фюрер прервал доклад, – почему 6-я армия топчется на месте? Разве не очевидно, что русские уже сломлены и опоздали с переброской резервных армий с Московского направления? Йодль доложил мне, что мы уже сейчас можем форсировать наступление на Сталинград, не дожидаясь победы на Кавказе, которая, по сути, предрешена. Чего вы ждете?! Путь на Сталинград открыт! Мы уже к сентябрю можем привести войну с Россией к решающему исходу!

– Но, мой фюрер! – Гальдер был заметно озадачен. – По плану «Блау» 6-я армия, достигнув Дона, не должна форсировать наступление на Сталинград. Ее задача – прикрывать фланг армий, наступающих на Кавказ. К тому же 13 июля для усиления кавказской группировки вы лично распорядились перебросить туда со Сталинградского направления танковую армию Гота! Если помните, я был категорически против таких… спонтанных корректировок в плане «Блау». Без Гота Паулюс не в состоянии…

– План «Блау», план «Блау»! – в глазах Гитлера заметалось северное сияние. – Да вы догматик, Гальдер! Как, впрочем, и все ваши подчиненные! После инцидента с майором Рейхелем неукоснительное следование плану «Блау» не только бессмысленно, но и опасно! Вы, конечно, думаете, что Сталин – полный идиот и не нашел ни одного переводчика с немецкого на русский! Уверен, вы будете скоро оч-чень разочарованы! Когда же вы наконец научитесь действовать по обстоятельствам?!

– Мой фюрер, – сдержанно возразил Гальдер, – но своей директивой 41 вы сами определили направлением главного удара – Кавказ. Вы сами справедливо указали, что после Москвы вермахт пока не в состоянии наступать с равной силой на двух направлениях.

– Когда это было, Гальдер?! Ах, в апреле! А потом еще в июне, в Полтаве! А сейчас 17 июля, господа! Вы все тут живете прошлым! Все меняется, господа! Кроме вас, разумеется!

– Да, сегодня 17 июля! – теперь уже нервно дернулся Гальдер. – Вот именно! Мне стыдно говорить, но мы вынуждены покорять Кавказ на остатках горючего!

– Что вы хотите этим сказать, Гальдер?! Что я не понимаю значение Кавказа для нашей победы?! Да будет вам известно, что еще до прихода к власти в тридцать втором я тайно, в одном из мюнхенских отелей встречался с представителями «ИГ Фарбениндустри». Причем по их инициативе! Тогда я обещал им не более получаса. Я был по горло занят выборами. «О чем у нас пойдет речь, господа?» – нетерпеливо спросил я их. – «О гидрогенизации угля», – ответили они. – «Признаться, я сперва был ошарашен. Ведь я тогда еще не был канцлером».

«При чем тут я?!» – сказал я им. – «Но чем дольше я слушал их, тем реже смотрел на часы, а затем и вообще забыл про них! Так я узнал о создании синтетического моторного топлива, без которого не обойтись в предстоящей «войне моторов». Они заверили меня, что готовы немедленно приступить к реализации этого проекта, как только я приду к власти и окажу им содействие! И я не обманул их доверия! Став канцлером, я лично курировал этот проект. Ведь своей нефти у нас, как известно, нет. Эти господа, Гальдер, поверили мне, когда я был еще ничем! А вы не верите мне теперь, когда я ваш Верховный главнокомандующий! Так вот», – Гитлер с грохотом опустил кулак на край столешницы, – «Я вам всем ответственно заявляю: Германия сегодня сильна, как никогда! Русские бегут по всему фронту! Мы можем и будем брать одновременно Кавказ и Сталинград! Отныне у нас два направления главного удара! Поэтому я приказываю немедленно вернуть танковую армию Гота на Сталинградский фронт!

Истеричные вопли Гитлера шокировали генералов, и в особенности Гальдера.

«И этого безумца я обречен поддерживать до конца! – в отчаяньи подумал он. – Но ему, шайсе, всегда так везло! Как всякому безумцу!»

А Гитлер смотрел на Гальдера со все нарастающим подозрением. Совсем недавно, буквально несколько дней назад, генерал Модель в споре с ним по поводу передислокации корпуса его армии, позволил себе вопиющую наглость:

– Кто из нас командует 9-й армией, мой фюрер? Я или вы?

Тогда свита Гитлера замерла в ужасе от случившегося. Но фюрер тоже позволил себе крайность, и на удивление спокойно, без ожесточения ответил:

– Хм, думаю, пока вы, Модель. Хорошо. Делайте, как считаете нужным, но за все будете отвечать головой!

А 13 июля пришлось сместить с должности самого главнокомандующего группой армий «Юг» фон Бока. Тот тоже был в корне с ним несогласен, надерзил и вообще, как оказалось, не совсем разделял его божественные замыслы: что-то плел насчет преступлений против гражданского населения СССР, которые, якобы, несовместимы с «правами человека»!

– Я не позволю вам, Бок, устроить мне вторую Москву! – крикнул Гитлер Боку вдогон. – Даже во имя мифических «прав человека»!

И как только его угораздило после позорного поражения под Москвой поставить этого «альтруиста» во главе операции «Блау»!

И вот теперь извольте радоваться, Гальдер тоже беспардонно спорит с ним, как с простым смертным! Поучает, как фельдфебель новобранца!

У фюрера мучительно сжалось сердце: а что, если это заговор генералов?! Что, если они уже не видят в нем мессию, не верят в его трансцендентные способности?! Что, если утрачен фактор устрашения, страх божий?!

Гитлер уже хотел дать знак адъютантам и со зловещим видом покинуть это сборище вопиющих мерзавцев и предателей, но в последний момент неожиданно для себя спросил:

– Гальдер, как вы устроились в «Вервольфе»? Есть жалобы?

Несколько сбитый с толку генерал-полковник отчетливо отщелкнул каблуками и привычно вытянулся во фрунт:

– Никак нет, мой фюрер! Жалоб нет. Помещения подготовлены очень хорошо. Достаточно места для всех отделов. Отличные квартиры. Правда… большая удаленность помещений друг от друга может затруднить охрану. Но это уже не в моей компетенции.

– Ну вот и прекрасно! – удовлетворенно кивнул головой Гитлер. – Вы абсолютно правы, каждый должен судить в пределах своей компетенции. Каждому свое! Поэтому я сегодня же распоряжусь о подготовке директивы по кардинальным изменениям в плане операции «Блау». Директиву 41 прошу считать недействительной. Группа армий «Юг» будет разделена на две самостоятельные группы – «А» и «Б» – для одновременного наступления по всему фронту. А вы, Гальдер, позаботьтесь о незамедлительной передислокации 4-й танковой армии Гота на Сталинградское направление.

Теперь Гитлер смотрел поверх голов, его голос ликующе завибрировал:

– Вы не о том думаете, господа! Война в России практически завершена! Россия сегодня – просто заблокированное жизненное пространство! Еще рывок – и Роммель выйдет к Суэцу! Гальдер, вы уже сейчас должны начать подготовку к наступлению через Иран к Персидскому заливу. Там наши войска соединятся с прорвавшимся к Ираку Роммелем и японцами в Индийском океане! Перед нами грандиозное будущее! Оно так же незыблемо, – тут лицо фюрера вспыхнуло, как солнечный протуберанец, – как гранит под «Верфольфом»! А Баку и Сталинград, Гальдер, – мы возьмем в один и тот же день! Верьте слову!

Ожидавшие государева гнева генералы заметно расслабились. Кажется, пронесло! Расслабился и Гитлер. Он подошел к главному адъютанту Шмундту и что-то вполне добродушно ему сказал. Возможно, отдал какие-то распоряжения насчет обеда.

Никто не обратил внимания на то, что Гальдер все еще стоит в напряженной позе по стойке смирно.

Неожиданно на весь зал прозвучал его твердый, лишенный всяких оттенков голос:

– Мой фюрер! Как начальник штаба Главного командования сухопутных сил вермахта, я обязан заявить протест. Речь идет не о моих, и даже не о ваших амбициях. На кону – судьба Германии! Ваше решение наступать одновременно на Сталинград и Кавказ, я считаю стратегической, более того, исторической ошибкой. В нынешних условиях это авантюра. Разрешите продолжать?

И, не дожидаясь согласия фюрера, который все еще стоял рядом с Шмундтом с рассеянной полуулыбкой на лице, Гальдер совершенно бесстрастно продолжил:

– Я считаю, что всегда наблюдавшаяся недооценка возможностей противника принимает все более гротескные формы и становится крайне опасной. Ваши выводы относительно состояния русских войск, целиком основанные на данных разведки от 9 июля, я считаю слишком произвольными. В отличие от июля сорок первого, русские не бегут, а отступают, последовательно избегая окружения. Об этом говорит мизерное, по сравнению даже с Харьковом, число пленных. Скорее всего, это хорошо просчитанный маневр, связанный с кардинальным изменением доктрины ведения войны. С одной стороны, это вызвано внезапностью нашего наступления и просчетами их руководства в определении направления нашего главного удара, теперь им надо срочно подтянуть резервы, сосредоточенные в районе Москвы. Но, с другой стороны, заманивая нас вглубь необъятных степей, они явно стремятся растянуть наши коммуникации, истощить физически и морально, сбить наступательный порыв. Русские всегда умело компенсировали слабость своей армии и экономики за счет гигантских просторов и сурового климата. Это ощутил на себе еще Наполеон. Сталин отлично осведомлен, что мы рвемся на Кавказ не только для того, чтобы лишить его страну нефти, но и потому, что сами испытываем ее острейший дефицит. Уступая нам огромные, практически никем не охраняемые пространства, он заставляет нас тратить такое количество бензина, техники и человеческих ресурсов, которого вполне хватило бы на двадцать побед на Западе. Еще вчера танковая армия Гота могла без труда взять Сталинград и выйти к Волге, перерезав русские коммуникации для поставки горючего в центральные районы России. Но внезапно вы отдали приказ передать ее на Кавказ. Сегодня вы приказываете вернуть ее обратно. Но зачем? Чтобы израсходовать последние тонны драгоценного горючего? Я абсолютно убежден, что, когда Гот вернется к Сталинграду, его там уже будут ждать переброшенные от Москвы и вновь отмобилизованные армии русских. А Кавказский фронт без танков Гота будет существенно ослаблен. В результате в один и тот же день мы не возьмем ни то ни другое! И нас ждет вторая после Наполеона – ужасная «зимняя кампания»! Мой фюрер! Позвольте мне быть предельно откровенным: так воевать нельзя! Заставляя военное руководство вермахта в течение одной недели принимать два взаимоисключаемых решения, вы дискредитируете его перед фронтовиками.

Гитлер был потрясен. Его лицо потемнело и окаменело.

– Вы лжете, Гальдер! – тяжело выдавил он первое, что пришло на ум. – От военного руководства я требую такой же твердости, как и от всего фронта!

Словно собираясь с духом, Гальдер на секунду закрыл глаза.

– У меня есть твердость, мой фюрер! – наконец гордо бросил он. – У меня есть вы, мой фюрер! Но на фронте тысячами гибнут мужественные солдаты рейха, а руководство вермахта при этом не имеет права самостоятельно принять ни одно решение. У него попросту связаны руки.

– Генерал-полковник Гальдер! – Гитлер стремительно наливался всесокрушающим бешенством. – Что вы себе, относительно меня, позволяете?! Да еще и таким тоном! Вы хотите рассказать мне о жизни на фронте? А что вы вообще знаете о фронте? Где вы были во время Первой мировой войны? И вы упрекаете меня, что я – участник сражений во Фландрии – ничего не знаю о фронте!

Словно на трибуне во время выступления перед многотысячной толпой своих сторонников, Гитлер выбросил вперед крепко сжатые кулаки. Но там, на трибуне, это был хорошо отрепетированный театральный жест, а здесь – апогей неистовства смертельно оскорбленной души.

– Я вам запрещаю! – каким-то покореженным голосом орал он. – Замолчите!

Глава 11

После окончания совещания Гитлер, как уже с ним не раз бывало, внешне успокоился мгновенно. Только прилипшая к вспотевшему лбу знаменитая челка и слегка подрагивающая рука выдавали тем, кто его хорошо знал, высочайшее внутреннее напряжение.

Едва выйдя на воздух, он знаком подозвал к себе начальника своей личной охраны Раттенхубера и попросил устроить прогулку на моторном катере по Бугу.

– Мой фюрер, – напомнил ему педантичный Шмундт, – время обедать!

– Нет-нет, – торопливо ответил Гитлер, – сперва прогулка по Бугу! Вы полагаете, Шмундт, после всего этого свинства кусок полезет мне в горло?! Обед подождет!

Раттенхубер тут же отдал необходимые распоряжения, и вмиг ставка пришла в движение: все заперемещалось, сдвинулось с места. Приведены были в состояние боевой готовности закамуфлированные под впряженные в возы лошадей или сельхозмашины зенитные батареи, взяты под строжайший контроль все дорожки, ведущие к Бугу, сотни солдат из специального батальона личной охраны фюрера рассредоточились по огромной территории «Вервольфа», и на пути следования катера, заняв и без того наглухо перекрытые подступы к ставке. Батальон располагал всеми видами самого современного оружия и транспорта, вплоть до разведывательных бронемашин, легких зенитных орудий и даже танков, и был всегда готов к бою: в любых условиях и не на жизнь, а на смерть.

На Калиновском аэродроме летчики заняли свои места в кабинах истребителей, чтобы по первому сигналу прикрыть ставку с воздуха.

На Буге у пристани, спешно, к приходу фюрера снаряжался моторный катер.

Очень скоро, лихо проносящиеся по обеим сторонам поросшие густым лесом берега, холодные брызги и свежий ветер вывели Гитлера из тяжелого ступора. Он разговорился. Раттенхубер, Шмундт и Пикер, сопровождавшие его на борту катера, старались во всем угодить шефу. Именно они всегда были самыми благодарными слушателями и собеседниками. Не то что эти кичливые и страшно утомительные генералы!

Фюрер стал настолько благосклонен к своим спутникам, что даже позволил им от всей души поговорить с собой.

– Мой фюрер! – восторженно откровенничал Пикер. – Мне сперва показалось, что в средней полосе России кругом один песок! Но зато Украина просто прекрасна!

И, вспомнив недавнее сакральное изречение шефа, воскликнул:

– С борта самолета кажется, что под тобою земля обетованная! И климат на Украине гораздо мягче, чем в Мюнхене. И почва необычайно плодородна! Но люди, в частности мужчины, ленивы просто до невозможности!

Гитлер с видимым интересом слушал своего нового историографа. Как хорошо, что он выбрался на природу! В конце концов, она вечна, а его враги и этот шайскерл Гальдер смертны! И все, что этот мерзавец сдуру наговорил ему, завтра умрет вместе с ним! Все зависит от провидения, а оно, несомненно, на его, Гитлера, стороне!

– Представляете, мой фюрер, – как сквозь сон донесся до него счастливый голос Пикера, – вчера я тоже катался на моторной лодке по Бугу! Вы были абсолютно правы: вся природа вокруг очень напоминает Везер! Но, к сожалению, здесь все заросло сорняками и сильно заболочено. И земля почти совсем не возделана. А на лугах не пасется скот. Местные жители без особой нужды даже пальцем не шевельнут! Разве что, когда будут умирать с голоду! Да и зачем: на этой плодородной земле они и так все имеют! Ну буквально повсюду спящие люди!

Гитлер с наслаждением смотрел на этих немногих поистине верных ему сотрудников. Кто только ни пытается дискредитировать их в его глазах! Ему постоянно нашептывают, что шеф его адъютантов Шауб, имперский руководитель партии Борман, его личный фотограф Гофман и все его адъютанты и ближайшие помощники переходят все границы в употреблении алкоголя и половом разврате. В его имении в Оберзальцберге на глазах служащих и рабочих эти высокопоставленные господа якобы позволяли себе такое, что Гиммлер был вынужден докладывать ему об их похождениях и о том вреде, который наносят они его имиджу. И даже намекнул, что не отважится сказать ему всю правду!

Да, он, Адольф Гитлер, многое прощал своим приближенным. Он всегда ценил людей не за их происхождение и заслуги, а прежде всего за их преданность лично ему. А личный адъютант Шауб после Пивного путча сидел с ним в тюрьме Ландсберга! И что такое какие-то «пьяные оргии с балеринами всех сортов» против их тюремного братства!

Знатных и заслуженных много, преданные не за страх, а за совесть – всегда в исчезающе малом количестве! А он с рождения находился в окружении врагов и предателей!

О, он прекрасно отдает себе отчет, что не все имеющие арийскую внешность и нордический характер обладают его высокими моральными качествами, умением довольствоваться малым в борьбе за вечные идеалы! Невозможно заставить этих молодых здоровых саблезубых волков в черных эсэсовских мундирах питаться исключительно шпинатом и иметь одну самку! Но это все исключительно преданные ему волки, он и они – одна стая, а те, во главе с Гальдером и Боком, – чужая! Даже Сталин ближе и роднее ему по духу и факту рождения!

Ничего не поделаешь, его саблезубые кровожадные и такие неуемные во всем черные волки не обладают его вкусом и мерой, не разбираются, как он, во фламандской живописи и готической архитектуре. Но зачем им это?! У них есть он, Адольф Гитлер, великий фюрер и верховный жрец в одном лице! Он, как Христос, ответит за все их грехи перед богом, провидением и черт знает чем еще, что таится в мрачной бездне универсума!

Их дело – исполнять его волю и хранить его как зеницу ока. В этом и заключается смысл их жизни. А он готов сквозь пальцы смотреть на их маленькие арийские шалости. И тогда все вместе они непобедимы!

Фюрер поощрительно кивнул все еще задорно болтающему Пикеру. Даже в глубокой задумчивости он никогда не выпускал из виду окружающих его людей и не терял нить разговора.

– А между тем, – перебил он Пикера, – у украинцев был период культурного расцвета, кажется, в Х-ХII веках, но теперь их церкви с дешевыми позолоченными образами – такое же убедительное доказательство их духовного упадка, как и музеи, в которых выставлено собрание старомодного хлама.

Тем временем катер причалил к пристани.

– Мой фюрер, – обратился к Гитлеру Шмундт, – надеюсь, теперь вы наконец-то позволите проводить вас на обед?

– Разумеется, Рудольф, разумеется. Но я до сих пор не осмотрел свой бункер. Это безобразие! Безопасность превыше всего!

– Но, мой фюрер, – трагически развел руками Шмундт, – доктор Морелль рекомендовал вам принимать пищу в одно и то же время!

– Шмундт, Шмундт! Я бы не советовал вам превращаться в зануду и догматика Гальдера! Вы в курсе, почему девяносто процентов исторических покушений были успешными? А я в курсе! Единственный метод, который следует применять, – это не придерживаться в своей жизни регулярности. Все лучше делать в разное время и внезапно.

Гитлер первым решительно шагнул к трапу.

Глава 12

Бункер фюрера находился рядом с его домиком, и попасть в него можно было как с улицы, так и из наземных апартаментов.

Гитлер перевидал на своем веку множество бункеров. И все же Шмундт и Раттенхубер не могли не заметить, что у входа в личное бомбоубежище «Вервольфа» шеф заметно заволновался. Нахмурясь, он довольно долго стоял перед открытой массивной, из броневой стали, дверью, словно не решаясь войти.

– Шмундт, – наконец горячечно прошептал Гитлер так тихо, что адъютант был вынужден приблизиться к нему почти вплотную, – так вы утверждаете, что дно этого бункера касается гранитной плиты?

– Так говорят, мой фюрер, – пожал плечами Шмундт. – Если прикажете, я сегодня же проконсультируюсь у Шпеера!

Фюрер отрицательно мотнул головой.

– Не стоит, Рудольф. Я поговорю с ним сам. Насколько мне известно, Шпеер в ставке. Пригласите его ко мне… после ужина.

– Яволь! – вытянулся Шмундт.

По бетонным ступенькам они спустились вниз. По обе стороны коридора располагались комнаты размером не более чем три на пять метров. В кабинетах ничего лишнего: паркет, санузел, вмонтированные в стены шкафы и сейфы, простая, без затей, мебель. Только в спальне пол украшал персидский ковер.

Но зато все помещения бункера имели многоступенчатую вентиляцию, центральное отопление, были радио– и электрифицированы.

– А здесь вполне уютно, господа, – неожиданно повеселел Гитлер, ступив на персидский ковер. – И главное, какая тишина! Только здесь можно быть наедине с вечностью! Выключите свет, Шмундт!

Свет погас. В помещении без окон воцарился абсолютный мрак.

– Если здание и может быть символом ситуации, то именно такое убежище, напоминающее древнеегипетскую гробницу! – голос Гитлера словно увязал в густой темноте и казался пророческим.

Шмундт, все еще держащий палец на выключателе, и Раттенхубер, застывший у невидимого входа, отчетливо напряглись.

На какое-то мгновенье Гитлер замолк, и лишь едва слышное монотонное шипение вентиляции и хриплое дыхание погруженных в темноту людей оживляло замкнутое черное пространство.

– Какая здесь смертельная аура! – Гитлер перешел на захлебывающийся шепот. – Какая огромная непроницаемая бетонная глыба без окон, чьи стены занимают во много раз больше места, чем вся полезная площадь! Мои астрологи клянутся, что где-то здесь глубоко-глубоко под землей проходит тектонический разлом, через который внутренняя энергия Земли устремляется вверх, наружу! Включите свет, Шмундт!

В ярких лучах света Шмундт и Раттенхубер увидели фюрера, стоящего посредине похожей на железнодорожный вагон комнаты в состоянии, подобном трансу: зрачки закатились за верхние веки, руки мучительно прижаты к груди.

Точно таким они видели своего божественного повелителя в музее Хофбурга перед копьем Судьбы.

– На этом самом месте находилась ставка скифского царя Арианта, – судорожно вещал фюрер. – Ему принадлежал священный котел, предназначенный будущему Властителю Вселенной. Так писал Геродот! Так говорят мои астрологи и маги! Огромный котел, – Гитлер уже кричал каким-то потусторонним голосом, – отлитый из наконечников стрел – по одному от каждого скифского воина! При помощи этого котла царь Ариант объединял дикие скифские племена в сокрушительный кулак! Когда я найду этот котел, я выплавлю в нем новое поколение людей! Больше не будет ни немцев, ни англичан, ни русских! Будет один-единственный народ, непобедимый уже потому, что его некому будет побеждать! С ним я обрету свое бессмертие!

Гитлер посмотрел на Раттенхубера и Шмундта безумными глазами:

– Но сперва я сварю в этом священном котле всех предателей Третьего рейха! Всех этих Боков, Гальдеров и Моделей! Всех мерзавцев и пораженцев, дерзнувших идти против моей воли! Это они пожирают мое сердце и мозг быстрее вонючих славян, крадут мою жизненную энергию, мою великую победу!

Выпалив все это на одном дыхании, Гитлер дернулся, тяжело вздохнул и, как будто ничего не было, как будто он только что сюда вошел, спросил своих спутников:

– Вы уверены, что свод этого бункера несокрушим?

– Даже при прямом попадании, мой фюрер! – заверил его Раттенхубер. – Ваш бункер практически непробиваем! Он надежен, как броня немецкого танка! Можете положиться на него целиком и полностью!

– Если бы точно так же я мог положиться и на своих друзей, Раттенхубер! – Гитлер любовно провел ладонью по бетонной, четырехметровой толщины, стене. – Увы, они не так надежны, как этот бункер! Я не имел в виду вас, господа. Хотя…

Не договорив, фюрер тут же покинул подземелье.

Глава 13

Обиженный Гальдером фюрер обедал в узком кругу своих адъютантов и секретарей. Борман был в отъезде. Пообедали на скорую руку, без речей и тостов. Гитлер пребывал в неопределенном состоянии духа, был молчалив и задумчив.

Без особого аппетита фюрер справился с горячим гороховым супом. Он не выносил остывших блюд и долгого их ожидания.

Так как у окружения фюрера сегодня был бифштекс, следуя установившейся традиции, для него самого повар приготовил мнимый бифштекс из овощей.

В последнее время Гитлер пристрастился к яйцам с черной икрой. Вот и в этот раз вазочка с русским деликатесом стояла прямо перед ним. Гитлер зачерпнул икру десертной ложечкой и уж было поднес ее ко рту, но в последний момент передумал и спросил у дежурного адъютанта:

– Интересно, и почем же сегодня эта… нерожденная рыба?

Ответ адъютанта его потряс. Он решительно отодвинул от себя вазочку с черной икрой и приказал:

– Больше мне это дорогущее шайсе не подавать! Я что, еврей Ротшильд? Я не намерен проедать за обедом недельный бюджет немецкой семьи!

И, окинув взглядом тесный круг своих приближенных, ворчливо добавил:

– Остальных это, разумеется, не касается! Без проблем! Можете есть! Если, конечно, позволяет совесть!

Разумеется, к икре больше никто не притронулся.

Но ужинал фюрер, как и в день приезда в ставку, в офицерской столовой при казино. Пришли все свободные от дел и вахт. Вопреки ожиданиям, фюрер был в прекрасном настроении, всех задирал, старался, как обычно, «посадить в лужу» и даже Гальдеру дружелюбно помахал рукой.

С удовольствием пересказал несколько острот своего придворного фотографа Гофмана.

– Представляете, – слегка куражился Гитлер, – студента спрашивают на экзамене: почему у лебедя такая длинная шея? А для того, отвечает болван, чтобы лебедь не утонул! Супер! Это вам не простуженный англосаксонский юмор! И не французский с лягушачьим прононсом! Все-таки немцы не лишены чувства сурового первобытного юмора!

Генерал Йодль, который, по мнению многих, обладал необычайно гибким характером и «светлой головой» и пользовался особым расположением фюрера, решил поиронизировать по поводу гитлерюгендской униформы защитного цвета на историографе Гитлера Пикере:

– До какого, собственно говоря, возраста можно оставаться в гитлерюгенде? – ехидно спросил он.

– Не питаете ли вы, генерал, честолюбивых намерений, – смеясь, парировал Пикер, – и не желаете ли, чтобы я оказал вам протекцию в гитлерюгенде?

Все от души расхохотались.

Потом Гитлер рассказал о русском военнопленном, который в течение года водил грузовик с боеприпасами у самой линии фронта, а затем заявил, что он генерал и потребовал, чтобы его повысили в должности.

– Когда мне доложили об этом, – под всеобщий хохот закончил Гитлер, – я распорядился так: поручить генералу возглавить целую колонну грузовиков!

Казалось, инцидент с Гальдером исчерпан. В конце концов, Йодль уже доложил фюреру, что директива 45 о двух направлениях главного удара на юге России почти готова и, скорее всего, завтра-послезавтра поступит к нему на подпись. Гальдер проиграл. Но вопрос о его отставке Гитлер, судя по всему, подымать не собирался.

В это время сидящий за адъютантским столом Пикер в пылу беседы опрокинул графин с вишневым соком. Сок пролился на белую скатерть, и она стала темно-красной.

Все тревожно посмотрели на Гитлера, но фюрер, похоже, проигнорировал этот конфуз. Внешне он пребывал в какой-то эйфории безмятежности. Сегодня за ужином он был готов скорее миловать, чем карать. В самый разгар застолья он встал с места, и тогда все, кто с искренним интересом, а кто и с искренней досадой, приготовились его слушать.

– Второе такое ханжеское государство, как Россия, трудно себе вообразить! – Гитлер начал свою застольную речь таким тоном, как будто все беседы в этот вечер касались исключительно этой темы. – Там все построено на церковных обрядах. И тем не менее русские получили крепкую взбучку! Чего стоили молитвы ста сорока миллионов русских во время войны с японцами? Они принесли гораздо меньше пользы, чем молитвы меньшей по численности японской нации. Точно так же во время мировой войны наши молитвы оказались весомее, чем их. Но даже внутри страны православные попы не смогли обеспечить прочную опору самодержавию. Появился большевизм. Разумеется, этому способствовали также реакционные круги: они устранили Распутина, то есть единственную силу, способную привить славянскому элементу здоровое миропонимание.

С этим все присутствующие согласились сразу и бесповоротно: Германия корнями уходила в могучую и славную Римскую империю, а славяне – в хилое и бесплодное византийство.

Гитлер уже вошел во вкус поднятой темы.

– О лицемерии русских говорит и такой факт. Мне доложили, что они просто толпами приходят в городской комиссариат, чтобы получить разрешение на выезд в Крым. Уже многие бывшие жители Ленинграда окончательно вместе с семьями перебрались туда. При этом пропаганда Кремля вовсю трубит про ужасы ленинградской блокады, в то время как для многих ленинградцев эти временные трудности – прекрасный повод покинуть гиблое заболоченное место, по манию Петра Великого названное новой столицей России, и перебраться в цветущий Крым! Но это чистейшей воды безумие! Я твердо намерен очистить Крым от местных жителей и населить его представителями высшей расы, а в наших комендатурах преспокойно выдают разрешения на въезд туда чуть ли не всем жителям занятых нами восточных земель!

Лицо фюрера посуровело.

– Кто-нибудь вообще задумывался о том, почему русские так любят странствия? Разумеется, их прежде всего тянет на юг! Заветная мечта любого русского медведя – жить и размножаться в Крыму, а не в северных районах России, куда их загнали беспощадные русские самодержцы. Гардероб русских крайне скуден, а зимы очень суровы. И разве они не лишены той привязанности к земле, которая свойственна немецким бауэрам? Откуда ей у них взяться?! Еще при царе миллионы бродяжничали, прежде всего спасаясь от налогов! Да в большинстве своем восточные славяне – просто кочевники, не способные долго жить на одном месте, как скот, который, ощипав и выбив копытами всю траву на лугах, отправляется на поиски новых пастбищ. Только так можно понять, почему русские бросают посреди дороги такую нужную им вещь, как телега, если она мешает им двигаться дальше. Но мы же не позволяем скоту по собственному желанию перемещаться с места на место! А чем русские отличаются от скота?! Укажите мне десять отличий – и я завтра же позволю им всем скопом перекочевать в их разлюбезный цветущий Крым!

Лицо Гитлера перекосило от вдохновения, он не обращал внимания на слушателей. Только несколько сотрудников Генштаба и охраны незаметно покинули свои места за столом. Это разрешалось – дело превыше всего! Остальные напряженно вслушивались во все набирающую мощь застольную речь фюрера. Одни – в поисках смысла жизни, другие – в надежде разглядеть постоянно ускользающий ее финал.

– Трудно себе представить, что случилось бы с Россией, если бы сброд, населяющий ее необъятные просторы, не возглавил гениальный Сталин! И трудно представить, что было бы с Европой, если бы я не нанес ему сокрушительный удар! Ведь Сталин отлично понимал, что при осуществлении его планов мировой революции ему очень на руку, что в конце девятнадцатого – начале двадцатого века так и не удалось сделать философской основой христианства материализм вместо метафизики. Только я с самого начала видел, что за спиной Сталина, как всегда, стоят евреи! И еврейский лозунг диктатуры пролетариата есть не что иное, как призыв к свержению руками пролетариата существующего строя и замене его господством кучки людей, состоящих из евреев и их пособников. Поскольку сам пролетариат не способен руководить государством. И если бы Сталин, – Гитлер в экстазе запрокинул голову, – одержал победу, то мы имели бы во всех странах Центральной и Западной Европы коммунизм самого худшего образца! И когда нынешняя война закончится, Европа сможет облегченно вздохнуть! Поскольку я вышибу из Европы всех без исключения евреев, с исходящей с Востока угрозой будет покончено раз и навсегда!

– И вот тогда, – при этих словах глаза Гитлера приобрели тот странный, неестественный цвет, который обычно исчезал только после закапывания специальных глазных капель на опиуме, прописанных в числе восьмидесяти других лекарств доктором Мореллем, и когда было не понять, шутит он или серьезен как никогда, – и вот тогда, я в этом убежден, правильнее всего было бы после победы над Россией доверить, разумеется под германским верховенством, управление Россией Сталину, так как он лучше кого бы то ни было знает, как надо обращаться с русскими варварами. Да-да, господа! Не бездарному спившему демагогу Черчиллю, не сифилитическому паралитику и, следовательно, невменяемому, к тому же еще полужиду, Рузвельту я бы доверил роль наместника в побежденной гигантской стране, а обладающему ледяной, поистине нордической способностью повелевать варварами – гениальному Сталину!

К полуночи ни на минуту не смолкавший и не присевший фюрер вдруг очутился за спинами своих сидевших плечом к плечу генералов. И, чеканя каждое слово так, что оно звоном отдавалось под сводами столовой, заговорил о главном:

– До сих пор неизвестно, действительно ли разногласия между Сталиным и Тухачевским зашли так далеко, что Сталину пришлось всерьез опасаться за свою власть и жизнь, угроза которым исходила от так называемого заговора красных маршалов. Или он нанес по ним превентивный удар, уничтожив большую часть своего генералитета. Как бы то ни было, я нахожу, что Сталин был абсолютно прав. Перед лицом страшных событий, будучи в ответе за судьбу всей страны, вождь не может позволить себе стать заложником истинных или мнимых врагов, особенно если эти враги в генеральских мундирах. Как говорится, нет человека – нет проблемы! А господь, по мнению наших великих предков, сам отделит праведников от грешников! Не правда ли, господа?!

Мгновенно расслабившись, Гитлер устало махнул рукой:

– Извините, господа, но мне пора. Важная встреча! Продолжайте веселиться!

Глава 14

18 июля 1942 года. «Вервольф». Ночь

Гитлер встретился с министром вооружений Альбертом Шпеером в гостиной своего блокгауза. Они уселись в кресла друг напротив друга у горящего камина. Камердинер Линге прикатил наскоро сервированный столик на колесах и подал Гитлеру шерстяной плед. Климат здешних мест сыграл со сверхчувствительным фюрером злую шутку: днем – испепеляющий зной, а ночью – полярная стужа.

После ужина Гитлер совсем расхворался. И если бы не встреча со Шпеером, скорее всего, залег бы до утра.

После смерти Дитриха Эккарта в 1923 году в жизни Гитлера осталось всего четыре человека, с которыми он по старой дружбе был на «ты»: Юлиус Штрайхер, Эрнст Рем, Кристиан Вебер и Герман Эссер.

С Эссером после тридцать третьего он исхитрился снова перейти на «вы». Вебера избегал. К Штрайберу обращался безлично. С Ремом покончил раз и навсегда самым радикальным способом.

Даже с Евой Браун не церемонился, пренебрежительно называя ее «Чапперль», как баварские крестьяне уменьшительно-пренебрежительно называли молоденьких особ женского пола.

С Геббельсом, которого он очень ценил – виделся редко, к Гиммлеру был исключительно привязан вплоть до его измены в самом конце войны, Геринга терпел…

Всем им, под различными предлогами он мог отказать во встрече в тот момент, когда у него, как сейчас, особенно неприятно ныл желудок и натурально отваливалась голова. Он мог пренебречь почти любым из своих подданных, но только не Шпеером – человеком самого ближнего круга, реальным воплощением его несбывшейся мечты.

Именно поэтому встреча, назначенная Гитлером еще днем, состоялась далеко за полночь. Фюрер никогда не позволил бы себе ее отменить, а Шпеер – от нее отказаться, как это порой довольно легко позволяли себе другие.

Вот поэтому они и сидели в креслах друг напротив друга, в гостиной более чем скромных апартаментов фюрера, в ставке «Вервольф». При Шпеере, с которым Гитлер никогда не переходил на «ты», он, однако, не стеснялся кутаться в плед и даже временами морщиться от все нарастающей боли в желудке.

Альберт Шпеер – сын преуспевающего архитектора из Манхейма, сам талантливый архитектор и аристократ духа, отлично сложенный, с волевым ухоженным лицом немецкого интеллектуала – всегда смотрел на фюрера с искренним уважением и сочувствием. Именно с этим человеком – одновременно непостижимым и гротескным, – чья речь перед студентами Берлинского университета и Высшего технического училища в убогой пивной под названием «Хазенхайде» навсегда покорила начинающего архитектора, у Шпеера были связаны и его феерический взлет, и самые амбивалентные воспоминания.

Он без доклада входил в кабинет фюрера в новой рейхсканцелярии, был вхож в его доме в Оберзальцберге и, в известном смысле, в его душу На самом деле в свою душу Гитлер не впускал никого. Настоящих друзей у него никогда не было. Но, если бы они были, Шпеер имел все шансы стать одним из них.

В тридцать седьмом именно Шпеера Гитлер назначил главным инспектором Третьего рейха по архитектуре и именно ему доверил свою идею-фикс: превратить Берлин в столицу мировой цивилизации.

В отличие от своего царственного патрона, обожавшего отвлеченные истины и темы и не любившего входить в подробности, Шпеер был профессионалом экстра-класса. За что бы он ни брался – за новую рейхсканцелярию, олимпийский стадион или целые супергорода, – все выходило с размахом и было готово точно в срок.

Провалившийся на экзаменах в Венскую академию художеств, но отнюдь не бездарный Адольф был буквально заворожен творчеством своего придворного архитектора и порой, забросив наиважнейшие государственные дела, мог часами любоваться его набросками и макетами.

В тридцать восьмом он лично пришпилил к его груди золотой партийный значок и дал карт-бланш на увековечение национал-социалистской идеи в металле, бронзе, граните и мраморе на всей территории Германии, Европы и дальше – до самого края Земли, куда непременно дойдут железные легионы вермахта.

Альберт Шпеер удобно расположился в кресле, закинув ногу на ногу, Гитлер кутался в плед.

Блонди, как к старому знакомому, подошла к гостю, доверительно ткнулась носом в колено и милостиво позволила потрепать свою густую шевелюру. После этого, вероятно, выполнив долг гостеприимства, вновь отошла к хозяину и улеглась у его ног.

– Вы в курсе, Шпеер, какой кунштюк выкинул Гальдер на последнем совещании? В то время, когда русские бегут по всему фронту, он требует, как в Талмуд, упереться носом в какой-то дурацкий план «Блау», состряпанный им полгода назад, и не отступать от него ни на йоту! И что самое мерзкое, его поддержали Бок, Модель и даже Йодль! Какая первобытная узость мышления! Разве Александр Македонский, начав поход против Дария во главе крошечной армии, предполагал, что дойдет аж до Индии?! Полководец, который на каждом шагу взвешивает свои возможности, никогда не станет великим! Его место в торговых рядах среди евреев! Воевать нужно одержимо, безоглядно, с верой в успех в самых безнадежных ситуациях! Только тогда провидение дарует победу! Что вы думаете по этому поводу, Альберт?

– Но, мой фюрер, – Шпеер, прищурившись, разглядывал огонь в камине, – я министр вооружений, а не начальник Генерального штаба. Удобно ли мне…

– Бросьте кокетничать! – недовольно поморщился Гитлер. – Удобно – не удобно! В моем окружении вы единственный интеллектуал и технократ! И по-настоящему близкий мне человек! Гиммлер общается исключительно с чинами СС, Геринг – с когортой своих некритичных почитателей, Геббельс… Вы знаете, как я респектирую Гиммлера, но временами его так заносит! Представляете, он на полном серьезе хочет обоготворить СС! Какая чушь! Мы наконец-то вошли в век, оставивший позади всякий мистицизм, а он предлагает начать все сначала! Зачем же мы тогда отринули церковь?! Она хотя бы имела традиции. Подумать только, я когда-нибудь превращусь в эсэсовского святого! Вы можете себе это вообразить?! Да я бы в гробу перевернулся! А недавно мне сообщили, что он начал разводить в концлагерях каких-то гигантских кроликов! Как вы думаете, для чего? Чтобы обеспечить шерстью солдат вермахта! Шпеер, он что, сошел с ума?! Германия не прокормит этих монстров! И потом… у всех наших какой-то «московский синдром». Какой-то фатальный ужас перед русскими морозами. Но лучший способ успешно пережить зиму – это не готовиться к ней, а вообще закончить все дела до ее прихода! Поэтому я хочу завершить операцию «Блау» задолго до наступления первых холодов. Так что, Шпеер, давайте без глупых экивоков, излагайте свою точку зрения! Вам я поверю!

Гитлер поймал взгляд Шпеера и долго, словно гипнотизируя, смотрел ему прямо в глаза. Шпеер внутренне напрягся, но взгляд не отвел и в целом выглядел спокойным и уверенным в себе.

– Хорошо, – улыбнувшись, сказал он, – я готов. Но позвольте тогда оценить обстановку на фронте прежде всего с позиции министра вооружений.

Гитлер согласно кивнул в ответ.

– Мой фюрер, вы абсолютно правы: войну мы должны закончить к концу октября, в любом случае до начала русской зимы. Иначе Германия рискует ее проиграть. Я предчувствую, что этот год станет переломным в нашей истории. Следовательно, мы можем победить лишь тем оружием, которым располагаем сейчас, а не тем, что собираемся произвести в будущем. К сожалению, наша промышленность сегодня способна дать фронту лишь четверть того, что давала в Первую мировую войну. Блицкриг не удался, а на затяжную войну с Россией наша оборонная промышленность, увы, не рассчитана.

Гитлер защелкал пальцами – верный признак того, что он начинал перевозбуждаться. Но Шпеер, прекрасно знавший своего шефа, как вольно называли Гитлера за глаза его приближенные, был уверен, что грубым фюрер позволял себе быть только с постоянными обитателями ставки, а с гостями умел подавлять свои необузданные инстинкты.

– Но наступление развивается успешно, – капризно возразил Гитлер. – Шпеер, вы явно преувеличиваете наши проблемы!

– Мой фюрер! К сожалению, наше наступление теряет темп. Мы еще способны значительно продвинуться вперед и даже нанести ряд поражений противнику, но… левый фланг восточнее Киева все больше растягивается. По мере приближения к Кавказу и Сталинграду коммуникации увеличились настолько, что мы уже не в состоянии обеспечить ни нормальную связь с войсками, ни нормальное управление, ни нормальное снабжение всем необходимым. Лишь огромными усилиями удалось восстановить железнодорожное движение на захваченных территориях. В рейхе попросту отсутствует достаточное количество подвижного состава. Интендантские службы не поспевают за наступающими частями, стремительно иссякают запасы запчастей для танков и боеприпасы, горючее на исходе. Как я уже сказал, ежемесячный выпуск вооружений не соответствует столь широкомасштабному наступлению. По моим расчетам, при благоприятных обстоятельствах только к сорок четвертому году промышленность сможет в несколько раз увеличить выпуск артиллерийских орудий и танков. Но уже сегодня износ боевой техники на таких огромных расстояниях превышает все мыслимые пределы. По нормам испытательного полигона в Кумерсдорфе гусеницы и двигатели тяжелых танков нуждаются в капремонте через каждые 650–800 километров. Но русское бездорожье несравнимо ни с каким полигоном!

– Эти трудности можно преодолеть, как и любые другие! – Гитлер попытался вскочить с кресла, но запутался в пледе. – Как только откроется путь на равнины южнее Кавказа, мы легко развернем наши армии и создадим базы снабжения. А через год или два начнем наступление в подбрюшье Британской империи. Минимальными усилиями мы сможем освободить Персию и Ирак! Население Индии восторженно встретит наши дивизии!

Шпеер с любопытством наблюдал за метаморфозами обожаемого им фюрера. Но при всем к нему респекте, как технократ и прагматик до мозга костей, он не мог не заметить, что часто Гитлера заносит ничуть не меньше Гиммлера.

Ему вспомнилось, как в начале лета фюрер лично приказал бросить в бой первые еще не прошедшие обкатку шесть «тигров». Гитлер пребывал в упоении от фантастических возможностей новых танков, способных, по его мнению, в одночасье изменить ход войны. Горя от нетерпения поскорее увидеть их в деле, он рисовал захватывающую картину боя, в котором советские противотанковые пушки, легко пробивающие лобовую броню танка Pz.IV, будут тщетно стрелять по «тиграм», пока те не сомнут их своими гусеницами.

Штабисты робко возражали: выбранная Гитлером местность не позволит осуществить тактическое развертывание танков, так как по обеим сторонам дороги болота. Гитлер смотрел на них как на канцелярских крыс, лишенных полета фантазии и рыцарского самопожертвования.

По приказу фюрера «тигры» пошли в атаку. Русские хладнокровно пропустили их через позиции противотанковых батарей и прямой наводкой выбили первую и последнюю машины. Оставшиеся «тигры», зажатые между горящими танками и болотами, были обречены.

Сообщение о бесславной гибели «тигров» и их экипажей не вызвало у Гитлера никакой реакции. Он попросту проигнорировал этот факт.

К действительности Шпеера вернули последние слова Гитлера. Тот наконец освободился от пледа и теперь гордо с простертой вдаль рукой возвышался над сидящим в кресле министром вооружений.

– Эта война не закончится уничтожением арийских народов Европы, как полагают евреи, Шпеер! Результатом этой войны будет истребление евреев! Повсеместно, до последнего человека! Кстати, Альберт, когда уже вы позволите мне очистить Берлин от последних евреев? Гиммлер и Геббельс пугают меня перспективой бунта миллионов военнопленных во главе с этими исчадьями ада. И это не шутка!

Еврейский вопрос для Шпеера был не нов. С тех пор как он заменил на посту министра вооружений разбившегося в авиакатастрофе Тодта, ему не раз приходилось убеждать Гитлера чисто из прагматических соображений не трогать евреев, работающих на берлинских оборонных предприятиях. «Еврейский потенциал» был незаменим. Никакие миллионы рабов с Востока не могли и близко компенсировать даже несколько тысяч первоклассных и трудолюбивых еврейских специалистов.

– Мой фюрер! Я не скажу ничего нового. Пусть Гиммлер и Геббельс занимаются своими делами. В конце концов, каждому свое. А рабочую силу, кем бы она ни была, предоставят мне. Буду с вами откровенен: мне не по душе… радикализм нашей партии в отношении евреев. Он неконструктивен и опасен. Но поверьте, защищая берлинских евреев от депортации, я руководствуюсь исключительно интересами дела.

Глаза Гитлера потухли. Последний взрыв эмоций окончательно истощил его.

– Ну ладно, – он безнадежно махнул рукой. – Гиммлер и Геббельс подождут. Мне очень жаль, Шпеер, что именно вы не хотите видеть источник истинной угрозы арийской цивилизации. Все эти дегенеративные восточные племена со временем исчезли бы и без нашего участия, как полчища гуннов. Но евреи как пыль под ногами! Они пережили всех: древних римлян, египтян и вандалов! И я очень боюсь, что из-за таких альтруистов и прагматиков, как вы, переживут и нас с вами! Не спорьте! Евреи, как гранитная плита под «Вервольфом», излучают какую-то дьявольскую энергию! Победа или поражение в этой войне – ничто по сравнению с исторической битвой, которую я веду с самым страшным и коварным врагом рода человеческого – христопродавцами-евреями! Прощайте, Шпеер! Рад был вас видеть! Вы действительно один из немногих, к кому я испытываю дружеские чувства и кому доверяю. Мне что-то нездоровится… Эта сумасшедшая жара! Она добьет меня раньше русской бомбы! Жара… и эти мои бездарные генералы! Я вас о чем-то хотел спросить, Шпеер! Что-то насчет гранита и моего бункера… Что-то такое… Но не сейчас. Нет, не сейчас! Позовите ко мне Линге! Что-то мне совсем не по себе, шайсе!

Глава 15

Ночью температура у Гитлера поднялась до сорока градусов. Жутко болела голова, скакало кровяное давление, начались судороги. Его тошнило, он жаловался, что кровать раскачивается под ним, как палуба парохода, и норовит сбросить его за борт.

Срочно вызванный личный врач Морелль применил все известные ему в подобных случаях средства, но температуру сбить не удалось. Был созван консилиум. Врачи диагностировали, правда, не очень уверенно, грипп и нетипичную пневмонию. У Гитлера все и всегда было нетипично и не поддавалось простому объяснению. В конце концов, после долгих споров его состояние было признано критическим.

Тем не менее утром Гитлер попытался встать с постели. С помощью горячо протестующего Линге он сделал несколько шагов к двери и…

– Линге, – с ужасом сообщил он камердинеру, – я не чувствую собственного тела! У меня такое ощущение, будто я все время заваливаюсь на правую сторону!

До смерти перепуганный фюрер позволил снова уложить себя в постель. Велел экстренно вызвать Геринга.

Геринг явился через час. Бравый пилот Первой мировой был не на шутку встревожен, а увидев лежащего в постели беспомощного, словно постаревшего на пятнадцать лет Гитлера, вообще пришел в крайнее смятение духа, похожее на смятение в кресле стоматолога.

Разговор был короткий. Заерзав в постели, фюрер потрескавшимися губами произнес нечто вроде политического завещания. Геринг слушал, стоя, хотя обычно на совещаниях ему единственному из военных, то ли из уважения к положению наследника фюрера, то ли из сострадания к его тучности, приносили складной стул.

Он мысленно благодарил судьбу, что с утра уже успел принять известную дозу кокаина, потому что слушать такое на трезвую голову не позволяли его комплекция и темперамент.

Собственно говоря, мнительный и самовлюбленный Гитлер уже не раз наставлял второго человека в рейхе по части его миссии на случай своей скоропостижной смерти. Но тогда Геринг воспринимал это как легкое кокетство великого человека и желание проверить реакцию окружающих на вероятность столь пикантной ситуации. Что греха таить, и сам Геринг не прочь был полюбоваться зрелищем собственных похорон и поведением на них некоторых своих заядлых друзей по партии.

Но сейчас перед ним лежал практически полутруп, которому явно было не до розыгрышей и желания посмотреть на себя со стороны.

– Герман, – давясь от боли в горле, жалобно прошептал Гитлер, – в случае моей смерти я предоставляю вам неограниченную свободу действий. Я сделал все, что мог: до окончательной победы над русскими всего один шаг! Уже завтра Кавказ и Сталинград упадут к вашим ногам. Но… я категорически запрещаю вам любые переговоры со Сталиным о мире! Вы слышите, Геринг, любые! Русские уже подсылали ко мне Молотова! Я не поверил ни одному его слову! Поэтому нет, нет и нет! Сталин – хитрый кавказец! Для него большевизм – только средство, личина, предназначенная обмануть германские и романские народы! А вы, Геринг, доверчивы, как все немцы! Этот дьявольский парень после моей смерти обведет вас вокруг пальца и украдет мою победу!

От напряжения Гитлер задохнулся и какое-то время лежал, как в беспамятстве.

– Единственно, о чем я жалею, что провидение не дало мне дожить до пятидесятого года! Шпеер обещал мне к этому времени закончить реконструкцию Берлина! До сих пор Шпеер никогда не подводил меня. Вы даже не представляете, Геринг, какой это будет Берлин! Дайте мне слово, что вы никогда не замените Шпеера никем другим, не будете вмешиваться в его планы и все оставите на его усмотрение! Не жалейте для него ни сил, ни средств! Он того стоит!

При последних словах Гитлер высунул из-под одеяла горячую и влажную руку и протянул ее Герингу.

В полном замешательстве Геринг наскоро пообещал фюреру выполнить его последнюю волю, осторожно пожал дрожащую руку основателя Третьего рейха и поспешно удалился.

В спальню без разрешения неслышно вошел Линге. Гитлер лежал неподвижно с закрытыми глазами и тяжело дышал. Линге прикоснулся ко лбу. Никаких перемен… Не открывая глаз, фюрер лихорадочно зашептал:

– Геринг, у вас нет собственного лица! Если бы я решил увить свои стены розами, вы тут же бы сделали то же самое!

Линге машинально оглянулся. Рейхсмаршала в спальне не наблюдалось.

– Мой фюрер, – не будучи уверен, слышит ли его Гитлер, сказал он, – господин Геринг полчаса назад отбыл из ставки. Прикажете вернуть?

Гитлер не ответил. Линге уже собирался покинуть спальню. Но вдруг фюрер широко открыл глаза и недрогнувшим голосом приказал:

– Линге! Пошлите за Евой! Я буду ее ждать.

Теперь уже Линге смотрел на шефа с нескрываемым ужасом: Ева Браун была представлена лишь самому узкому кругу партийных товарищей. Даже во время визита четы Герингов Еве предписывалось оставаться в своей комнате. А тут Гитлер требует вызвать ее… в ставку! Но это же…

– Господи, – с трудом проглотив комок горькой слюны, воскликнул Линге, – неужели все действительно так плохо?!

Глава 16

18 июля 1942 года. «Вервольф». Утро

А в это время на стол начальника личной охраны фюрера СС-группенфюрера Раттенхубера легло донесение шефа гестапо Мюллера.

«Совершенно секретно. Стало известно, что большевики и их союзники планируют покушение на фюрера. В этом они видят единственную возможность переломить ход войны в свою пользу, так как, по их мнению, без фюрера Германия придет в упадок. До сих пор покушение не удалось благодаря хорошей организации охраны фюрера и его штаб-квартиры. Покушение должен осуществить немецкий офицер в чине майора, который находится на службе советской разведки».

Новость Раттенхубера не сразила, скорее, позабавила. Да и было ли это новостью?! До июля сорок второго попыток лишить фюрера жизни было больше, чем побед на Восточном фронте. Кто только ни дерзал его убить!

А в донесении Мюллера ничего конкретного. Извольте ловить какого-то немецкого майора на службе советской разведки! А если этот майор в момент, когда Мюллер добросовестно кропал это донесение, уже произведен в подполковники? За особые заслуги перед рейхом, разумеется! Не перед русской же разведкой! Хотя… не исключено, что и там тоже!

Ну что ж, придется прошерстить поголовно всех майоров, как работающих в ставке, так и прибывающих сюда в командировку. А это не одна чертова дюжина! Вчера, например, по долгу службы пришлось познакомиться с майором организационного отдела Штауффенбергом. Граф Клаус Шенк фон Штауффенберг, потомственный аристократ, голубая кровь и белая кость! Вылитый агент советской разведки!

Раттенхубер повертел в руках донесение Мюллера и даже перечитал его вслух. Но ничего более существенного, чем мнение русских и их союзников о фатальной роли фюрера в судьбе Германии, не обнаружил.

Впрочем, с этим мнением он был целиком согласен. Германия действительно придет в упадок без Гитлера, Италия – без Муссолини, а служба безопасности рейха – без него, Раттенхубера!

А интересно, придет ли в упадок гестапо, если, упаси бог, что-то случится с Мюллером?! Сегодня, например, у него на этот счет возникли большие сомнения!

И уж тем более трудно не согласиться, что все предыдущие покушения не удались исключительно благодаря хорошей организации охраны фюрера и его штаб-квартиры! Это уж просто себя не любить! А любопытно: не приписывает ли себе Мюллер и этой заслуги? Гиммлер-то – точно!

Рожденный в семье крестьянина и содержателя сельского гаштета, с восьмиклассным образованием, Раттенхубер всегда мыслил строго определенно и предметно. И был, насколько это возможно, откровенен с самим собой. Так, наедине с собой он все же не мог не признать, что, несмотря на все его усилия и созданную им супердорогую и суперсложную систему охраны, вплоть до переезда в «Вервольф», Гитлер оставался цел и невредим лишь благодаря провидению.

Охранять фюрера было невыносимо сложно! Он всегда норовил идти в первом ряду демонстраций и шествий, часами выступал перед разноплеменной и разношерстной массой, на всех парадах в полный рост стоял в открытом кабриолете и правительственной ложе олимпийского стадиона, обожал пожимать сотни рук, тянущихся к нему из толпы, совершал незапланированные поездки на фронт и при этом не терпел навязчивого сопровождения.

Делал ли он все это от избытка безумной храбрости, как после его прихода к власти поговаривали те, кто во Фландрии ходили с ним в атаку, от врожденной беспечности или самозабвенной веры в свою божественную неприкосновенность? Раттенхубер никогда не истязал себя такими сложными вопросами.

Впрочем, в жизни фюрер был крайне осторожен. Часто внезапно, без всяких предварительных уведомлений менял маршруты, переносил часы выступлений, упорно избегал всяких стереотипов, чтобы, как он сам говорил, спутывать карты врага.

Но в том, что, вопреки всем изощреннейшим мерам предосторожности и врожденного, звериного предощущения опасности, особенно до тридцать четвертого года, когда были ликвидированы все конкуренты за власть типа Рема, подстрелить, отравить, разбомбить и придушить его было порой намного проще, чем снискать его расположение, – сомнений у Раттенхубера не было.

Как бы то ни было, Раттенхубер был убежден, что Германия не может жить без фюрера, а фюрер – без идейных и наемных убийц. Даже если фюрера полюбят все, то всегда среди всех найдется хотя бы один ублюдок, который возненавидит его именно за то, что его любят все. За то, что все любят фюрера, а не его, и так далее.

И тут какой-нибудь безликий и непредсказуемый псих опаснее целой банды заговорщиков. Как этот… пароноидальный швейцарец Морис Баво, возомнивший себя борцом с нацизмом! Ну что ж, у каждого своя миссия. Гитлер пришел, чтобы спасти этот мир от евреев и большевиков, а Баво – от Гитлера!

Ему, видите ли, вздумалось застрелить фюрера из пистолета во время празднования Пивного путча. Еще один гребаный Герострат двадцатого века выискался! Но все просчитал до мелочей! Высмотрел, что фюрер всегда идет во главе колонны, раздобыл пистолет, набил руку, стреляя по деревьям, и в час X, как заправский наемный убийца, занял свое место во втором ряду, сразу же за оцеплением эсэсовцев.

Но провидение и на этот раз хранило шефа лучше любых телохранителей. Когда Гитлер поравнялся с Баво, стоящие в оцеплении эсэсовцы и другие сторонники фюрера вскинули руки в торжественном приветствии и полностью закрыли обзор стрелку. Вскоре мерзавца арестовали и гильотинировали.

Кстати, римское приветствие не раз спасало Гитлера от смерти, как будто благодарные немцы своими руками прикрывали его от врагов.

То, что Гитлера хранит провидение, а вовсе не его охрана, Раттенхубер убедился 8 ноября тридцать девятого года, когда какой-то, прости господи, мюнхенский столяр Иоганн Георг Эльзер заложил бомбу с часовым механизмом в одну из колонн перед самой трибуной вождя в пивной «Бюргербройкеллер», где фюрер традиционно встречался со старыми партайгеноссе, участниками Пивного путча. Но Гитлер вместо обычной трехчасовой речи ограничился часовым приветствием и, сославшись на важную встречу в Берлине, покинул пивную за семь минут до взрыва.

Что заставило словоохотливого Гитлера скомкать давно отрепетированную речь и покинуть столь горячо любимое им общество – неизвестно. Ходили смутные слухи, что он сам спланировал этот инцидент, чтобы одним махом избавиться от ставших чересчур назойливыми партийных камарадов. Так или иначе, но он остался цел, в отличие от многих камарадов, хотя бомба предназначалась именно ему, а вовсе не им.

За долгие годы охраны полубога Раттенхубер стал мастером своего дела. В «Вервольфе», как и во всех остальных ставках фюрера, был разработан особый режим пропуска к шефу, определен круг лиц, которым разрешалось находиться на территории ставки. Все – от почты, адресованной лично фюреру, до продуктов питания и медикаментов – проходило тщательный контроль. С помощью рентгена проверялись письма, посылки и бандероли. Не исключалась и вероятность использования врагами рейха «почтовых бомб».

Продукты питания поставлялись строго определенными фирмами. Заказ их по телефону был категорически запрещен. Даже минералка доставлялась в ставку спецкурьером и разливалась в бутылки только в присутствии спецагентов. Зелень, составлявшая большую часть рациона фюрера-вегетарианца, выращивалась в секретном огородном хозяйстве под Винницей, и начальник столовой лично отбирал ее к столу. Все медикаменты, предписанные профессором Мореллем, изготавливались под надзором проверенного гестапо специалиста-фармаколога и тоже доставлялись в ставку спецкурьером.

И все же СС-группенфюрер отлично знал, что самое слабое звено в этой цепи – человек. В отличие от продуктов и лекарств, до конца проверить его невозможно. К тому же он, шайсе, способен меняться, и, как правило, не в лучшую сторону. И в этом плане пример следует брать со Сталина, у которого человек находился под подозрением с момента рождения!

Раттенхубер в последний раз прочитал донесение Мюллера.

– Насчет майора, дружище Мюллер, нельзя ли… поопределеннее! – не без удовольствия сказал он вполголоса.

А еще ему в голову залетела шальная и, в общем-то, недостойная офицера СС мысль: а смог ли бы он, Иоганн Раттенхубер, в критический момент заслонить фюрера от пули своим телом?

Раттенхубер досадливо отмахнулся от нее, как от роя комаров и мух. Чушь! Он знает точно, что будет с фюрером до самого конца. Даже если придется оборонять от русских последний оплот рейха – фюрербункер под новой рейхсканцелярией, – он покинет его последним.

И в этом не должно быть никаких сомнений, как нет у него сомнений в том, что он, Иоганн Раттенхубер, сын Ганса Раттенхубера и Анны Раттенхубер, урожденной Коглер! Но ведь этого никогда не будет! Не может быть! Смешно даже думать об обороне рейхсканцелярии летом сорок второго, когда вермахт вот-вот прорвется к Кавказу и Сталинграду!

Раттенхубер решительно встал со стула и направился к выходу И у самого выхода его настигла совсем уже крамольная мысль, что легче всего охранять шефа, когда он болен и лежит в постели.

Глава 17

– Ади, Ади!

Гитлер с трудом открыл слипшиеся от конъюнктивита глаза и, как параличный, немного жутковато улыбнулся. У края кровати на коленях стояла та, которую одни называли очаровашкой, другие – скорее симпатичной, чем красивой, а он сам, не без легкого пренебрежения, «привлекательной штучкой».

Дольфом, Ади или Альфом Еве было позволено называть его только в самой интимной обстановке, «между четырех глаз». На людях она звала его, как все – мой фюрер.

– А!.. – натужно закашлялся Гитлер. – Это ты, моя прекрасная нимфа у Хофманна! Мое маленькое сокровище! Ты со мной или мне это только кажется? Который час? Уже утро? Почему меня не будят?! Где этот чертов Линге?!

– Сейчас ночь, дорогой! Лежи! Я только что прилетела спецрейсом. Как ты меня напугал!

– Ночь? Как странно! Ты только посмотри, Чапперль, что они со мной сотворили! – Гитлер вплотную придвинулся к самому краю кровати. – Пять минут назад приходил Геринг. Он буквально домогался, чтобы я сделал политическое завещание! Какая наглость! Ты не поверишь, как они тут все жаждут моей смерти! Все, кроме тебя и Шпеера! Но я их всех обломил! Самоубийцы! Без меня Сталин в считанные месяцы превратит Германию в компост и будет удобрять им бесплодную Сибирь! Чапперль, не верь никому! Только грудные дети невинны и искренни!

Ева самозабвенно прижалась щекой к его потной руке. Нет-нет! Она никогда не посмеет задать своему Ади, своему любимому Волку – именно так велел называть себя Гитлер в самом начале их знакомства, – дурацкий вопрос: а может ли она в таком случае верить ему?

Давным-давно гадалка нагадала ей: «Я не могу обещать тебе счастливую любовь, но о твоей великой любви будет говорить весь мир!»

И когда вчерашняя выпускница монастырского лицея, а с некоторых пор бухгалтер в фотоателье Хофманна, встретила там «господина Вольфа» – интимного друга «драгоценного Хофманна» и фюрера одиозного и быстро набирающего силу национал-социалистического движения, – главный вопрос ее жизни был решен кардинально и бесповоротно.

И если до встречи с Гитлером Ева с легкой руки старшей сестры из довольно набожной ученицы монастырского лицея стремительно превратилась в модерную девицу в стильном коричневом костюме, такого же цвета берете, туфлях и с сумочкой через плечо, с изящной пудрой на пухленьких щечках, алым штрихом помады на губах и распущенными волосами до плеч, то сразу же после нее она в угоду своему кумиру круто изменилась.

Фюрер всеми фибрами своей души ненавидел загорелую кожу как признак негроидной расы, и Ева без малейших колебаний раз и навсегда избавилась от привычки часами валяться под солнцем. По той же причине она отказалась от массажа, обожаемых танцев и даже от любимейших духов «Шанель № 5».

Страдавший аллергией фюрер не выносил посторонних запахов, чужого мнения и неподчинения его воле. И вот теперь стоящая на коленях у его кровати прекрасная блондинка ничем не раздражала вождя всех немцев: никаких посторонних запахов, кроме аромата собственного молодого тела, никакого собственного мнения и, в меру, рабская очаровательная покорность своему «господину Вольфу».

Больше всего на свете Гитлер любил даже не грудных детей, а свою овчарку Блонди. Ева ненавидела Блонди, которой в «час чая» – время приема важных гостей – позволялось лежать у ног хозяина, тогда как его любовнице предписывалось до утра коротать ночь наедине с собой. Но даже с Блонди Ева старалась не ссориться.

Она обожала свою старшую сестру, но когда та с презрением отозвалась о фюрере и его политике, Ева гневно оборвала ее:

– Перестань! А то скажу ему! А ты знаешь, что он делает с такими, как ты!

После первого знакомства с «герром Вольфом» Ева ненароком полюбопытствовала у отца, не в курсе ли он, кто такой «этот Адольф Гитлер».

– Гитлер? – брезгливо скривился Франц Браун. – Да просто ничтожество…

Потом она благодарила судьбу, что тогда не поверила своему отцу, и больше о Гитлере с ним не говорила.

Да, Ади не очень-то церемонился со своей Чапперль. Прямо в ее присутствии, так, словно она всего лишь забавная расписная кукла, он мог запросто философствовать о незавидном месте женщины в жизни мужчины:

– Высокоинтеллектуальный мужчина должен жениться на примитивной и глупой женщине. Я привлекаю к себе множество женщин, потому что не женат. Это было особенно полезно в дни борьбы за власть. Женатый политик, словно актер, перестает быть идолом в глазах обожающих его женщин, а именно они – более половины его избирателей. Мужчина должен иметь возможность поставить свою печать на каждую женщину. А женщина и не хочет ничего другого.

И при этом Ева смотрела на него с каким-то неестественным восторгом, не смея, да и не желая вставить ни слова.

Правда, Еву страшно раздражало, когда Гитлер в ботинках и какой-то старомодной пижаме перед тем, как завалить ее прямо на пол, пытался дрожащими пальцами стащить с нее одежду. Но раздражение и восхищение предметом своей любви были неразделимы.

– Он даже туфли не снимает, – тайком жаловалась она Шпееру. – Иногда мы и до постели не добираемся. Мы растягиваемся прямо на полу. На полу он выглядит очень эротично!

Ради «своего фюрера» Браун была готова на все. Решив, что Ади нравится высокая грудь, она – обладательница грациозного и тренированного тела – набивала бюстгальтер носовыми платками. Часами слушала скучнейшие монологи на любые темы – начиная с чудовища Лох-Несса, планов о создании ракеты для полета человека на Луну и кончая аршинными цитатами из Шиллера и Гете.

Чтобы напоминать Гитлеру трагически ушедшую из жизни племянницу и любовницу Гели Раубаль, переняла – и весьма успешно! – все ее жесты, привычки и даже манеру одеваться. Пошла на сложную и болезненную операцию по расширению влагалища. И наконец, чтобы окончательно доказать Гитлеру свою любовь и преданность попыталась покончить с собой. Пуля застряла между сонной артерией и костью, и хирург без труда спас Еву.

Тогда Гитлер прислал ей множество цветов, и ее комната стала похожа на цветочный магазин, а запах был, как в зале благословений похоронного бюро.

Зато после этого Адольф обратил на нее внимание и, кажется, всерьез привязался к ней. Сумасшедшая разница в возрасте не смущала обоих. Тем более что именно двадцать три года различали возраст матери и отца Гитлера. А прозрачно-фарфоровой голубизны глаза Евы напоминали ему точно такого же цвета глаза фрау Гитлер.

Но об одном Гитлер запретил ей даже мечтать: о браке.

– Шеф НСДАП, – не раз сурово повторял он, – должен иметь только одну жену – Германию!

Несмотря на вывернутый наизнанку характер Гитлера, его сексуальные кунштюки и свое постоянное одиночество, Ева давно смирилась как с великим предназначением царственного любовника, так и с абсолютной бесперспективностью их отношений.

«Погода была чудесная, – смиренно писала она в дневнике, – а я, любовница самого великого человека в Германии и на Земле, сижу и могу смотреть на солнце через окно…»

Экстренный вызов в восточную ставку фюрера «Вервольф» шокировал ее не меньше, чем камердинера Линге. Это было просто невообразимо, против всяких установленных правил и обычаев! Это было так многообещающе! Это было просто чудо! Правда, ей сказали, что состояние фюрера критическое. Но… но, кажется, сбывалась самая заветная ее мечта – быть рядом с Гитлером в богатстве и бедности, в горе и радости, словом, до конца их дней! Как в настоящем браке!

– Ничего не бойся, мой милый! – захлебываясь, лепетала она. – Я с тобой! Я спасу тебя! Только разреши мне быть всегда рядом! Как Блонди! Если хочешь, я даже не буду выходить на улицу, чтобы меня никто не видел! Хочешь, хочешь?!

– Я хочу посидеть у камина, – капризно, как ребенок, надулся Гитлер. – Я должен побыть у огня! Огонь возвратит мне здоровье и энергию! Помоги мне добраться до гостиной!

И зло крикнул в ответ на протестующий жест Евы:

– Не смей спорить со мной! Может, и ты хочешь, чтобы эта постель стала моей могилой?! Давай-давай! Иначе я позову на помощь Линге или… Блонди! А тебя отошлю обратно в Оберзальцберг! Навсегда!

Глава 18

Минут через пятнадцать Гитлер уже сидел в кресле напротив растревоженного камина, по горло укутанный в свой любимый плед. Справа, как всегда, по-хозяйски вальяжно разлеглась Блонди.

Ева поила с ложечки дорогого Ади ромашковым чаем, который он заедал огромным куском бисквита. Гитлер обожал сладкие пирожные и, когда был здоров и в настроении, мог есть их без счета, иногда по восемь-десять подряд.

Просьбу Ади принести ему что-нибудь «вкусненькое» Ева сочла знаком выздоровления. По словам Линге, фюрер за весь день не пожелал съесть ни крошки и лишь с трудом глотал жидкий куриный бульон. А тут сразу потребовал чаю с бисквитом!

Но в глубине души Ева все же робко связала поздний аппетит фюрера со своим приездом. Сам Гитлер вряд ли в этом признался бы. Обычно он не любил баловать своих женщин, «женщин Волка», как с гордостью называли они себя, излишним вниманием. Довольно дорогие подарки, цветы да поцелуи ручек – вот и весь джентльменский набор его ухаживаний. Все остальное – на полу, в ботинках, в самых эксцентрических позах.

– Я нужна ему только для определенных целей, другое невозможно (какой идиотизм!), – часто наедине с собой, опустошив с горя полбутылки шампанского, грустно вздыхала Ева. – Когда он говорит, что любит меня, то подразумевается только это мгновенье.

А чтобы из-за какого-то там ее приезда больной Гитлер менял свои богом данные привычки и за полночь поедал ядреный кусок бисквита! Ну уж нет! Об этом можно только мечтать где-то в самой глубине души! Но она все же не такая наивная дурочка, какой он себе ее наверняка представляет!

Горячий чай с бисквитом и ненавязчивые ласки горячо любящей женщины согрели фюрера настолько, что он решительно высвободил руки из-под пледа и даже пожелал пошутить.

В следующий момент он извлек из кармана пижамы вчетверо сложенный лист бумаги с крупно отпечатанным на нем текстом и тщательно разгладил его на колене. Потом нацепил на нос специальные, с многократным увеличением, очки.

– Чапперль, сокровище мое! – ехидно хихикнул он. – Смотри, какую шайсу вчера подсунул мне Борман. Он считает это крушением основ государства! А я хохотал до слез! Слушай! Ректор народной школы в Саксонии задал своим ученикам классное сочинение на тему: «Кого и что ругают». Ты обмочишься, когда узнаешь, что понаписали наши доблестные гитлерюгендцы! Угадай, кого они больше всего поносят и над кем смеются? Над нашим славным пивным бочонком!

«В Германии уже вообще больше ничего нет. Даже мыла и мыльного порошка! Хотела бы я знать, чем Геринг стирает свой белый мундир!» Дорогая, а ты не в курсе? «Может быть, он получает дополнительный паек? Он же должен хоть раз в неделю стирать мундир!» Чапперль, ты можешь представить себе Геринга раз в неделю лично стирающего свой белый мундир?! А вот еще! «Я уже три дня курю липовый цвет. Такая вонь! Но Геринга в кино только с толстой сигарой во рту показывают. Все ясно: большая шишка!»

Глядя на веселящегося фюрера, Ева была счастлива и от души хохотала при каждом упоминании имени всемогущего рейхсмаршала, при появлении которого в Оберзальцберге в панике исчезала в своей комнате.

А Гитлер, которому явно полегчало, натурально, решил уморить ее хохотом.

«Все они, – без передышки продолжал смаковать он цитаты из школьных сочинений, – сами понимаете, министры, и Геринг в первую очередь! Уж их-то не обойдут! Но русские-то уже почти совсем еды не получают, бедняги. Траву жрут от голода!»

– А вот и то, что совсем не смешно, шатц, – мгновенно перестал смеяться Гитлер. – Устами младенцев глаголет истина! И обрати внимание, о чем это она тут глаголет! «У больших шишек всегда еды вдоволь. Герман Геринг давно бы укокошил фюрера, будь на то его воля!»

– Я же говорил тебе, – глаза Гитлера посинели от мгновенно вспыхнувшего неистовства, – я же говорил: они все мечтают со мной покончить! И Геринг в первую очередь! Даже немецким детям теперь это ясно как божий день! И они таким образом предупреждают меня!

Гитлер попытался вскочить с кресла, но у него закружилась голова, и он передумал. Ева, как могла, успокаивала его, пробовала снова напоить чаем, но он выбил чашку у нее из рук, плевался и вопил, что ничего и никому не позволит!

А тут еще Ева по неосторожности сообщила ему то, о чем втайне нашептали ей некие доброжелатели: якобы Гиммлер – и об этом знает уже вся Германия! – всерьез ищет в ее родословной еврейские корни и что-то затевает против ее сестры.

Выпалив все это, она страшно испугалась, полагая, что нарушила все принятые в их отношениях табу: фюрер категорически запретил ей вмешиваться в государственные дела и критиковать его окружение. Ева ожидала взрыва, но, как ни странно, Гитлер мгновенно успокоился и только наставительно изрек:

– Не забивай себе голову глупостями, шатц! Генрих прекрасно знает, что возлюбленная фюрера не может быть еврейкой. Даже на одну четверть! Даже если она еврейка! И она, как жена Цезаря, вне подозрений! Гиммлер по-настоящему предан мне и занят решением наиважнейших для рейха вопросов! Но… – вдруг Гитлер оборвал сам себя, – он настоящий осел! Какого черта он затеял все эти археологические раскопки?! Зачем нам привлекать внимание всего мира к тому, что мы якобы не имеем прошлого? Мало того, что римляне воздвигали грандиозные здания, когда наши праотцы жили в глиняных хижинах, так Гиммлер затеял раскопки этих глиняных поселений и восторгается каждым найденным черепком и каменным топором. А ведь это лишь доказывает, что мы имели каменные топоры и сидели, сгорбившись, вокруг костров, когда Греция и Рим уже достигли высочайшей стадии развития культуры. Нам следовало бы помалкивать о своей истории, а Гиммлер вопит о ней во весь голос! Могу представить себе, как насмехаются над этими разоблачениями современные римляне! А твои еврейские корни он не раскопает никогда, потому что их нет в природе!

– И все же, – не сдавалась Ева, – если Гиммлер это делает, то у него просто нет совести!

– Совесть выдумали евреи! – мгновенно отрезал Гитлер. – Я освободил немцев от первобытных инстинктов жалости, доброты и совести! Это качества рабов! Евреи нарочно придумали совесть, чтобы мы боялись и ненавидели самих себя! Запомни это!

Он довольно грубо схватил Еву за руку и притянул к себе.

– Как хорошо, шатц, что ты приехала ко мне! Я уже вижу, как злятся по этому поводу все мои генералишки! Ведь им кажется, что ты крадешь меня у них! Но пусть, пусть! Если Черчилль шакал, то Сталин тигр! А если Сталин тигр, то я лев! Царь зверей и бог на земле! А богу все позволено! Фаст ист! Именно такой мандат выдавал Рим своим выдающимся полководцам! Фаст ист – и точка! Я единственный в Германии потомок великих древних цивилизаций! Ну так пусть все трепещут предо мной! Но… завтра, шатц, завтра утром ты должна уехать отсюда. Все же женщина в ставке, как женщина на корабле, приносит несчастье. Ты меня понимаешь? Но уже сегодня утром мы с тобой спустимся в мой бункер. Мне говорят, что дном он касается гигантской гранитной плиты. Под всем «Вервольфом» сплошной гранит, излучающий таинственные лучи. Мы спустимся с тобой в бункер и напитаемся энергией, идущей из самого центра Земли! И очень может быть, – тут Гитлер лукаво ухмыльнулся, – прямо там позволим себе кое-что! Прямо на бетонном полу, под которым живой гранит! Мы будем первыми людьми на Земле, позволившими себе совокупиться на такой глубине! Я уже вижу себя, лежащим лицом к центру Земли, и между ним и мной только твое нежное тело и несокрушимая гранитная масса!

Пораженный собственной идеей, Гитлер застыл с закрытыми глазами, а Ева, как зачарованная, все теснее прижималась к нему.

Внезапно он открыл глаза и загадочно спросил:

– А знаешь, Чапперль, когда кончится война?

– Когда? – Ева затаила дыхание в ожидании божественного откровения.

– Когда Геринг сможет надеть брюки Геббельса!

Губы Гитлера разъехались в разные стороны, он истерично захохотал и изо всех сил стукнул кулаком по подлокотнику кресла.

– Это тоже из сочинений наших детишек!

И тут же снова безжизненным взглядом уставился на полыхающее в камине пламя. Еве стало жутко: окаменевший фюрер, тупо смотрящий на огонь в камине, выглядел как олицетворение неизбежного конца. На секунду ей показалось, что и огонь в камине тоже окаменел.

Глава 19

18 июля 1942 года. «Вервольф». Утро

То ли приезд «привлекательной штучки» действительно до глубины души потряс фюрера, то ли само провидение на этот раз смилостивилось над ним, но, расставшись с Евой под утро, к десяти часам он встал с постели без температуры и злой памяти.

И когда в спальню без обычного приветствия робко заглянул Линге, Гитлер был уже одет, обут, гладко выбрит и готов на любые жертвы и подлости во имя Германии.

Буквально проглотив завтрак и приняв усиленную доктором Мореллем дозу лекарственной отравы, он сразу же потребовал к себе начальника оперативного управления ОКБ генерал-лейтенанта Йодля с докладом о состоянии директивы 45 – кардинального поворота в плане «Блау».

Встреча состоялась в рабочем кабинете фюрера. Как и почти во всех помещениях ставки, стены и потолок в нем были обшиты сырым деревом. Кроме длинного стола для совещаний и пары-тройки простых деревянных стульев, в кабинете у самой печи стоял круглый журнальный столик с четырьмя весьма непритязательными креслами.

Несмотря на все еще заметную слабость, Гитлер встретил одного из самых верных своих генералов стоя. По его знаку Йодль начал читать продиктованный Гитлером сразу же после скандала с Гальдером и уже отработанный текст судьбоносной директивы 45.

В преамбуле, отражавшей исключительно несокрушимое желание Гитлера всегда быть над событиями и, как Зевс, порой вопреки обстоятельствам и здравому смыслу, повелевать громами и молниями, черным по белому было отчеканено, что «опыт боев трех прошедших недель неоспоримо показал, что лишь незначительным по численности частям армии Тимошенко удалось избежать окружения и выйти на южный берег Дона».

Вразрез с директивой 41, определившей направлением главного удара Кавказ, в новой директиве ставились две равновеликие задачи: группе армий «А» предстояло окружить и уничтожить вражеские войска, спасающиеся бегством через реку Дон в районе к югу и юго-востоку от города Ростова-на-Дону.

После их уничтожения южнее Дона главной задачей группы армий «А» становилось овладение всем восточным побережьем Черного моря с целью захвата черноморских портов противника и разгрома Черноморского флота.

Одновременно другая группа, которую еще предстояло создать за счет объединения всех оставшихся горных и стрелковых дивизий, должна была форсировать Кубань и захватить майкопские и армавирские высоты.

Дальше планировалось овладение районом вокруг Грозного, оседлание Осетинской и Грузинской военных дорог, при особой удаче – и на перевалах. И вперед: вдоль Каспия на Баку!

Наступление на Кавказ отныне называлось «операция «Эдельвейс».

Группе армий «Б» предписывалось форсированно наступать на Сталинград, чтобы, разгромив скопления противника в этом районе, занять сам город, блокировав участки суши между Доном и Волгой. Операция группы армий «Б» получила кодовое название «Цапля».

Слушая Йодля, Гитлер удовлетворенно барабанил костяшками пальцев по столу.

– Я рад, – сказал он Йодлю, – что вы, в отличие от Гальдера, разделяете мои представления относительно целей этой войны и методов ее ведения. Только слепой может не видеть, что русская армия на грани коллапса! А наши генералы в своем словоблудии стараются перещеголять афоризмы Ларошфуко и басни Лафонтена! Вы еще не слышали, что изрек на досуге генерал-полковник Гот? «Мы переоцениваем силы русских на фронте, но неизменно недооцениваем их резервы». Как вам этот кунштюк, Йодль?! Не кажется ли вам, что во главе наших армий стоят краснобаи?! Что за винегрет у них в головах! О каких резервах русских кричит Гот? Что он, шайсе, имеет в виду! Несколько краснознаменных дивизий в последний момент в отчаяньи переброшенных Сталиным с Дальнего Востока? Не спорю, они… в некотором роде спасли Советы под Москвой. Но почти все полегли потом под Харьковом! Мне докладывали, что под Москвой русские бросали в бой даже курсантов военных академий! Верьте мне, Йодль, Сталин никогда не снимет то немногое, что у него осталось для прикрытия Москвы, которую мы можем атаковать в любой момент! А других резервов у него нет и быть не может! Да и чего стоит армия, миллионами сдающаяся в плен! У Сталина больше нет боеспособных кадровых войск. Дальний Восток мертв. Или вы считаете, что с одной овцы можно содрать шкуру дважды?! Добровольцы и какие-то там дикие азиатские дивизии не в счет! Времена татаро-монголов давно прошли! Йодль, я еще раз советую всем вам зарубить себе на носу то, что я уже однажды предрек: мы возьмем Сталинград и Баку в один день! И вы первый сообщите мне об этом!

Генерал-лейтенант Йодль старался не смотреть на разбушевавшегося фюрера. По всему, у того снова разыгрался приступ жесточайшей эйфории. Смотреть на это было невыносимо, и даже «вернейший генерал» в сердцах подумал: «Да-а… жаль, но болезнь не пошла ему на пользу!»

Сейчас, стоя перед Гитлером в его рабочем кабинете, он покусывал пересохшие губы и тупо молчал. Говорить было бесполезно, а после стычки фюрера с Гальдером и чревато! Даже для него!

Да и как объяснить бывшему ефрейтору Первой мировой и при том при всем вождю всех немцев, уже одним мановением руки покорившему почти всю Европу и огромный кусок европейской части России, что сейчас на фронте творится нечто невероятное?!

Какой-то зловещий саспенс, когда волна, несущая твой корабль в ужасный шторм к спасительному берегу, на самом деле несет его на смертельные рифы. И самое страшное, что, кажется, все уже предрешено. После Миллерово ни одного серьезного окружения русских войск!

Русские продолжают отступать, не неся значительных потерь. Немцы захватывают пустые пространства, фактически без соприкосновения с противником. Пара перевернутых подвод, да конские трупы, да взорванные колодцы – вот и все, что встречается им на пути!

Чем ближе Кавказ, тем все эфемернее становится связь между отдельными полками и дивизиями. Иногда только клубы пыли на горизонте обозначают смежные колонны войск на флангах.

Теперь уже даже слепому – да всем, кроме фюрера! – было очевидно, что русский Генштаб сумел убедить Сталина отказаться от доктрины «ни шагу назад!» и в будущем гигантские котлы сорок первого с миллионами пленных исключены. А значит, постоянно ускользающий враг всегда будет впереди, и сколько бы немцы ни отхватывали этой выжженной кровавым солнцем степи, он будет так же неуловим, боеспособен и ужасен, как волк-оборотень – «Вервольф».

Йодлю до чертиков хотелось сказать обо всем этом фюреру, да просто выпалить ему все это прямо в лицо! Но он знал, что похожее и в весьма бесцеремонной форме уже высказал ему Гальдер.

– Вы лжете, Гальдер! – истерично крикнул тогда начальнику Генштаба фюрер.

– Вы лжете, Йодль! – точно так же крикнет он ему сейчас.

И Йодль только покорно кивнул головой.

Вдохновленный молчаливым согласием Йодля, Гитлер по-наполеоновски прикрыл ладонью глаза, на секунду задумался, словно прозревая туманное будущее, и вдруг, оторвав руку от лица, резко выбросил ее вперед.

– Йодль! Я уже не раз говорил, что всю ответственность за эту войну перед богом и немецким народом я беру на себя! У вас не должно быть никаких комплексов! Никаких сомнений! Вы все тут ни при чем! На ваши плечи ляжет только легкое бремя победы! А на мои…

Брови Гитлера тяжело сомкнулись, серое одутловатое лицо на миг показалось Йодлю стальным.

– У меня есть две возможности: либо успешно осуществить мои планы, либо проиграть. Если я выиграю, я стану одним из величайших людей в истории. Если проиграю…

Гитлер величественно вскинул голову, оставив незаконченной, быть может, самую сакраментальную для него мысль. В первую секунду Йодль был потрясен такой чудовищной откровенностью вождя. Но уже во вторую вдруг вспомнил, что нечто подобное Гитлер уже говорил, кажется, Шпееру в Оберзальцберге после рандеву с кардиналом Раульхабером. Кажется, Шпеер даже рассказал об этом при встрече с ним и Кейтелем. А может, это разнес по свету кто-то из друзей Шпеера.

Едва ли и сам фюрер, сказав столь исторические слова, не был заинтересован, чтобы они стали достоянием широкой общественности и были увековечены! Как бы то ни было, но теперь Йодль отчетливо, как перед смертью, вспомнил недосказанные слова фюрера.

– Если я проиграю… – он долго тянул тогда паузу, как будто боялся произнести неизбежное, – то буду проклят, презираем и осужден.

И от того, что фюрер почти слово в слово, но уже с нескрываемым театральным пафосом буквально «отлил в бронзе» то, что когда-то сокровенно поведал наедине Шпееру, показалось Йодлю несколько гротескным и даже смешным. В душе он даже позволил себе легкую полуулыбку, так как вспомнил, что «у меня есть две возможности» – было любимым выражением Гитлера. Тот повторял его настолько часто, что одна из служительниц Оберзальцберга как-то исподволь поддразнила его:

– Я знаю, что есть две возможности: либо пойдет дождь, либо не пойдет!

– Йодль! – свалился на генерал-лейтенанта словно налитый тяжелой водой голос Гитлера. – Это еще не все! Ночью я принял ряд важных решений, касающихся перестановок на Южном фронте, которые убедят всех, что моя воля по-прежнему превыше всего. Эти решения могут показаться вам странными, но они продиктованы моей интуицией, а моя интуиция пока, как супернадежнейший пистолет «вальтер», редко давала осечку! Я убежден, что никакое крючкотворство старых генералов никогда не заменит суровой нордической интуиции, потому что война всегда порождение скорее духа, чем ума! Бисмарка прозвали «железным канцлером», потому что он железной рукой претворял в жизнь тайные порывы своей души! Итак, я приказываю экстренно перебросить под Ленинград главные силы 11-й армии Манштейна. Еще до зимы Ленинград, эта цитадель большевизма, должен пасть к нашим ногам!

Гитлер с трудом перевел дыхание, болезнь все же давала о себе знать. Воспользовавшись паузой, Йодль успел вставить в бесконечный монолог фюрера свое слово:

– Но… мой фюрер! Армия Манштейна ждет приказа ударить на Кавказ со стороны Крыма! Вам не кажется, что…

– Мне никогда ничего не кажется, Йодль! – сразу же помрачнел Гитлер, любое возражение мгновенно растравляло его душу до крови. – Кавказ возьмут без Манштейна! Армия Манштейна нужна под Ленинградом! Кроме того, мотопехотную дивизию СС «Лейбштандарт» приказываю отправить во Францию на отдых и переформирование в танковую дивизию. Точно так же, моторизованную дивизию «Великая Германия», как только наши части выйдут к Манычской плотине, перебросить во Францию в распоряжение Верховного командования. По моим сведениям, вскоре ожидается вторжение союзников в Западную Европу. А здесь «Великая Германия» только зря ест горючее! Мы должны учиться у русских воевать до последнего солдата, а не плодить дармоедов!

Йодль машинально конспектировал приказы Гитлера. Он хотел сказать, что незапланированная переброска с атакующего Южного фронта семи самых боеспособных дивизий лишит его последнего резерва, что если у армии не осталось никаких резервов, то борьба до последнего солдата не имеет никакого смысла. Уже ни на что не надеясь, он все же рискнул перебить сгорающего в адском огне эйфории фюрера:

– Мой фюрер! Разрешите тогда перебросить на Кавказское направление итальянский Альпийский корпус! В армии Листа всего три горные дивизии, а Альпийский корпус под Сталинградом абсолютно бесполезен.

Но Гитлер, в момент высочайшего подъема духа нагло перебитый Йодлем, менее всего был склонен к компромиссу:

– Чушь! Всему свое время! Время сеять и время жать, время собирать… и так далее! Продвигая Альпийский корпус вслед за 6-й армией Паулюса, мы вводим противника в заблуждение относительно наших планов… на Кавказе!

Ошеломленный непостижимой логикой и фантазией фюрера, а главное, его неудержимым натиском, Йодль и на этот раз промолчал. Кто бы мог подумать, что еще ночью умиравший Гитлер утром будет полон такой всесокрушающей дурной энергией!

А Гитлер вдруг вспомнил, что в ставке находится Ева Браун, его славная Чапперль! И что уже завтра утром, повинуясь его же приказу, она уедет прочь, и что он совсем забыл о данном ей ночью обещании: в личном бункере, на бетонном полу, в кромешной тьме!..

Он тут же потерял всякий интерес к Йодлю. Предвкушение мгновений, проведенных на прекрасном теле своей возлюбленной, насквозь пронизанном живыми и мертвыми лучами, идущими из самых недр Земли, воистину стоили и Кавказа, и Сталинграда, а возможно, и всей жизни!

– Вы все поняли, Йодль?! – уже небрежно бросил он окончательно впавшему в ступор генералу – Тогда действуйте! И попрошу без этих ваших… – Гитлер долго рылся в памяти в поисках подходящего слова, а когда нашел, оттаял душой, – без этих ваших генеральских афоризмов! Вы, слава богу, не Ларошфуко! И даже не генерал Гот!

Глава 20

18 июля 1942 года. «Вервольф». Полдень

В бункер Гитлер и Ева спустились без сопровождения. Раттенхуберу было строжайше приказано никого к ним не допускать и своего присутствия не обнаруживать. Раттенхубер, как всегда, все понял правильно. У входа в бункер охрану не выставил, но все подходы к нему были жестко заблокированы.

После испепеляющей жары на поверхности, подземелье поразило первозданной свежестью. Мощные вентиляторы беспощадно убивали малейшую сырость и затхлость, приглушенный свет располагал ко сну и размышлениям. Но скучная геометрия узких комнат, нищенская скудость обстановки и какая-то потусторонняя тишина произвели на Еву удручающее впечатление. Она вся съежилась и ни за что не хотела отпустить руку своего кавалера.

Рыцарским жестом фюрер распахивал двери комнат и, хотя везде бросались в глаза одни и те же столы, стулья и вмонтированные в стены сейфы, с гордостью комментировал назначение каждого закутка.

Ева вымученно улыбалась в ответ, всем своим видом пытаясь убедить Гитлера, что все виденное и слышанное ей безумно нравится.

Наконец Гитлер широким жестом распахнул перед ней дверь спальни с походной кроватью и настоящим персидским ковром. Глаза Евы заметно оживились: некое подобие домашнего уюта в суровой солдатской обители искренне тронуло ее, в общем-то, одинокую душу.

– Входи, входи! – Гитлер перешел на таинственный шепот. – Видишь, тут ничего лишнего! Лишние предметы поглощают энергию недр и космоса и гасят ее. Садись прямо на кровать, Чапперль! Ни одна женщина никогда не входила в этот бункер и никогда не войдет! Но ты заслужила эту великую честь! Ты связана со мной незримой ариадниной нитью. Возможно, когда-нибудь в поисках вечного успокоения мой мятежный дух переселится в твое тело. Поэтому от тебя у меня нет и не может быть тайн!

Он вплотную приблизился к сидящей на кровати белокурой женщине, осторожно двумя руками, как чашу Священного Грааля, обхватил ее голову и, повернув к себе лицом, пристально посмотрел в глаза.

– Я открою тебе государственную тайну, Чапперль! Место для «Вервольфа» выбрано неслучайно. Я много часов беседовал с моими астрологами и магами из института «Наследие предков» доктора Вирта и с ним самим. Они поклялись, что вся Винницкая область покоится на колоссальной тектонической плите. Ей многие миллионы лет! Ее не смог затопить плейстоценовый океан, а ледники в ледниковый период остановились севернее.

Теперь голос Гитлера потерял последние живые оттенки и из гортанного превратился в подобие какого-то зловещего уханья, похожего на уханье при забивании свай. Казалось, что не фюрер, а некое странное существо, живущее на самом дне его души, решило поделиться с Евой информацией, которую смертным знать не положено и узнав которую они тут же превратятся в соляной столб.

– Изначально, – как всегда, без малейших пауз продолжал вещать фюрер, – гранитная плита представляла собой идеальное по космоэнергетической проводимости Место Силы. Поэтому Высший Разум решил воспользоваться им в качестве Миграционного Монадического Портала Мироздания. Это было очень давно, когда Земля еще представляла собой идеальное Божественное Творение и была Совершенным Планетарным Логосом.

Ева смотрела на фюрера глазами, полными ужаса и удивления. Она не понимала ни слова, но свято верила в историческую миссию своего возлюбленного. Едва ли и сам Гитлер до конца понимал классическую абракадабру космогонии, вызубренную им с прилежностью средневекового школяра со слов ученых-астрологов. Выражение его лица в этот миг напоминало то безжизненную гранитную плиту, то маску самоубийцы, уже выпившего яд и только тут постигшего всю фатальную неотвратимость содеянного.

– К сороковым годам двадцатого века, – уже глядя сквозь Еву, шаманствовал Гитлер, – высшая космическая структура Миграционного Монадического Портала Земли находилась в состоянии упадка и запустения, потому сам Портал был законсервирован сразу же после Грехопадения Земли и Человечества. Но его тонкоматериальная и каузальная структура продолжала существовать. Именно эта структура должна быть преобразована для реализации моих грандиозных замыслов! Мои оккультисты, маги и эзотерики, монахи Черномонашеского ордена с Тибета, здесь, в «Вервольфе», воссоздали уникальную по силе тонкоматериальную инфраструктуру, которая позволяет притягивать и аккумулировать колоссальные космоэнергии!

Выпалив все это, Гитлер болезненно сморщился, вздрогнул всем телом и, все еще сжимая в ладонях голову Евы, вдруг абсолютно буднично спросил ее:

– Шатц! Ты что-то хотела мне сказать?

Пораженная столь неожиданным перевоплощением этого страннообразного, но горячо любимого ею человека, Ева сперва смешалась, а затем припомнила жутко смешную историю из жизни в Оберзальцберге.

Как-то после того, как Гитлер ушел к себе отдыхать, Шпеер, Геббельс, Шлеминг и сестра Евы Ильзе, сидя за карточным столом, вопреки категорическому запрету фюрера закурили. Неожиданно Гитлер, как злой дух, снова возник в гостиной. Сигареты мгновенно исчезли, а Ильзе впопыхах села на пепельницу, куда секундой раньше положила недокуренную сигарету.

Эта пикантная деталь не ускользнула от сверхпроницательного Гитлера. Он встал возле Ильзе и попросил объяснить ему правила игры. Поджариваясь на медленном огне, Ильзе детально раскрыла фюреру все тонкости покера. Ехидно улыбнувшись, Гитлер ушел.

– И знаешь, милый, – уже самозабвенно тараторила Ева, – о чем я спросила Ильзе на следующий день? Не прошли ли у нее пузыри от ожогов на попе!

И, весело хихикнув, совершенно не к месту добавила:

– Ади, ты всегда относился к женщинам так трогательно и прощал им их маленькие слабости!

Польщенный Гитлер неловко прижал ее голову к своей груди.

– Ты права, Чапперль! Женщины – моя слабость! Недавно я был ужасно возмущен, узнав о мягком приговоре, вынесенном судом убийце женщины. Я всегда считал убийство женщин и детей особенно подлым делом! Если наши суды и дальше будут выносить такие приговоры, я намерен создать соответствующий имперский закон и послать министерство юстиции ко всем чертям!

Он выпустил из объятий Еву и сделал шаг назад. Глаза его, только что безмятежные и доброжелательные, стали наливаться неестественным светом.

– На Западе меня называют чудовищем! Мне ставят в вину депортацию евреев, какие-то мифические концлагеря, массовые расстрелы военнопленных и прочую чертовщину! Когда-нибудь они под диктовку евреев напишут, что и мой «Верфольф» построен на костях попавших в плен варваров! Ты не должна верить ни единому слову, Чапперль! «Вервольф» стоит на граните! А на костях… – его голос уже оглушающе громыхал в замкнутом пространстве бункера, – на костях… слушай меня внимательно, Чапперль! Ты даже не представляешь, с какими кровавыми первобытными минотаврами мы столкнулись на Востоке! По моему приказу в окрестностях Винницы были раскопаны массовые захоронения жертв сталинских репрессий. Этакие циклопические могильники для скота! Мы выставили их на всеобщее обозрение и суд истории! Чапперль, ты сейчас почернеешь от ужаса! Каждый десятый житель Винницы был уничтожен без суда и следствия задолго до прихода сюда вермахта! Десять тысяч разложившихся трупов! Ну почему я не отдал приказ начать крестовый поход против СССР еще в тридцать седьмом?! Мы спасли бы миллионы советских людей! Хотя большинство из них, шатц, хуже скотов! Чекисты рыли братские могилы прямо в парке культуры и отдыха имени Горького! Это такое место в СССР, где быдлу разрешено по выходным плясать и случаться! Ты себе можешь представить нечто подобное в берлинском Люстгартене?! Так вот, в тюрьме всех расстреливали, а недострелянным дробили черепа прикладами винтовок и свозили трупы в этот самый парк культуры! Можешь мне поверить, после войны эти твари, если мы им, конечно, это позволим, будут снова плясать на костях своих соплеменников под звуки «Интернационала»! И после всего этого мировая общественность отказывает мне в праве считать себя Человеком Будущего, вермахт окрестила «смертоносным катком», а моих славных рыцарей Черного ордена – кровавыми мясниками! Какое сатанинское лицемерие!

Фюрер в ярости носился по крошечной комнате, бил кулаками в бетонные стены, нечленораздельно орал и топал ногами.

Через несколько минут пыл его иссяк. Он приблизился к Еве и как ни в чем не бывало крепко схватил ее за руку.

– Что ты там говорила, шатц, про пузыри от ожогов на попке твоей глупой Ильзе? – задыхаясь от внезапно нахлынувшей на него страсти, прохрипел он.

В следующий миг он привычно повалил Еву на персидский ковер, какое-то время безуспешно пытался сорвать с нее одежду и в зверином угаре, кажется, овладел ею.

Но, еще лежа на горячем, послушном его желанию теле своей несчастной любовницы, он, тяжело дыша и стоная, шептал ей на ухо:

– Ты чувствуешь, как у тебя внутри все горит?! Это гранит согревает твое тело своими волшебными лучами! Идиоты строители специально добавляли в бетон черноморскую гальку, чтобы погасить подземное излучение! Но оно все равно сохранилось! Возможно, ты от него завтра умрешь, возможно, умру я! Наплевать! А может, мы оба с его помощью очистимся от земной скверны и пойдем навстречу самой великой победе в истории человечества!

Вдруг Гитлер вскочил на ноги, отряхнулся и повелительно крикнул Еве:

– Все, шатц! Все! Ты меня воскресила! Теперь я снова совершенно здоров! Возвращайся в Оберзальцберг. Прямо сейчас, не дожидаясь завтрашнего утра! Как только мы возьмем Кавказ и Сталинград, я приеду к тебе и мы, может быть, поженимся! Иди же! Не смей задерживаться ни на секунду! Это приказ!

Часть вторая

Глава 21

10 августа 1942 года. «Вервольф». Вечер

На ужин в офицерскую столовую фюрер вошел с гордо поднятой головой. Он был глубоко экзальтирован и не собирался это скрывать.

– Господа! – вибрирующим от перевозбуждения голосом с порога торжествующе крикнул он. – Я счастлив быть вестником великой победы немецкого оружия! Вопреки всем сомнениям и подлому карканью моих недоброжелателей и маловеров, я, как всегда, оказался категорически прав! Только что мне доложили: взят первый бастион русских нефтяных промыслов – Майкоп! Уже завтра на Баку и Сталинград танки вермахта будут наступать на русском горючем! Зиг хайль, господа!

Под громовые раскаты «Зиг хайль!» вскочивших с мест офицеров и генералов фюрер чеканным шагом прошел к своему месту у окна в самом центре стола. Прямо напротив, как было принято, сел Кейтель. Почетные места справа и слева от фюрера заняли постоянно меняющиеся гости ставки.

По случаю захвата Майкопа по особому указанию фюрера к ужину было подано отлично прожаренное мясо со свежими овощами, зеленью и запеченной молодой картошкой. С некоторых пор Гитлер обожал испеченную в печи картошку с салом, которую он щедро сдабривал постным маслом. Ужин был скромен, но вкусен.

Как всегда, мгновенно уничтожив свою порцию, фюрер алчно окинул взглядом сидящих перед ним офицеров. А те поспешно дожевывали и допивали, прекрасно понимая, что сегодня Гитлеру есть что сказать! И говорить он будет, скорее всего, до глубокой ночи. А может, и до полного их истощения и даже смерти!

– Господа! – соколом взлетел с места фюрер. – Вы не поверите, но 13-я танковая дивизия подошла к Майкопу почти без боев, хотя танкистам генерал-майора Герра пришлом преодолеть три водные преграды. Сбылось мое предвидение: русские армии сломлены окончательно и не способны всерьез противостоять нашим частям! По моим данным, советские войска, оборонявшие Краснодар, имели всего 93 орудия и 203 миномета, а снарядов осталось 0,2 боекомплекта, а в отдельных частях – ноль! Особо отличился 800-й полк особого назначения «Бранденбург».

Вошедший в раж фюрер без колебаний раскрывал номера и названия секретных частей вермахта, хотя за столом, кроме офицеров, как правило, сидело немало сугубо цивильных лиц из обслуги. Да и не все офицеры имели допуски к информации той или иной степени важности.

– Мне рассказали, как был взят Майкоп. Это феерическая история господа! Даже Гофман не придумал бы ничего более фантасмагоричного! Представьте себе, подразделение «Бранденбурга» из шестидесяти двух человек под командованием лейтенанта Фелькерзама получило приказ проникнуть в Майкоп с целью дезорганизовать защитников города. Переодевшись в форму сотрудников НКВД на трофейных ЗИСах солдаты «Бранденбурга» просочились в Майкоп. Фелькерзам, знающий русский лучше любого командира НКВД, добрался до самого центра обороны и, – тут Гитлер безудержно захохотал, – на вполне законных основаниях получил всю необходимую информацию об узлах обороны и ситуации в городе!

При упоминании о «законных основаниях» по-солдатски дружно и оглушительно захохотала вся столовая.

– Получив все нужные сведения из первых рук, – отхохотавшись, продолжил фюрер, – Фелькерзам приказал взять узел связи, тем самым лишив гарнизон «глаз и ушей»! Затем наши герои стали перемещаться по городу и каждому встречному строго конфиденциально сообщать, что Майкоп вот-вот будет обойден, гарнизон взят в плен и самое лучшее – поскорее бежать куда глаза глядят! Ну как не поверить «строго конфиденциальной информации» сотрудников НКВД! Вот так это было, господа! Между прочим, – вдохновленный всеобщим вниманием, окончательно воспламенился Гитлер, – начальник Генерального штаба итальянской армии маршал Кавальеро мне как-то сказал, что на восстановление нефтяных скважин Майкопа, когда он будет взят, потребуется от четырех до пяти месяцев. Но, как славный потомок древних римлян, он понятия не имеет, на что способны немцы во главе со своим фюрером! Я торжественно обещаю вам, что уже через месяц мы начнем качать майкопское «черное золото»! Конечно, отступая, русские варвары кое-что там попортили! Но, к счастью, русские портят так же «хорошо», как и строят! Бессмысленно и всегда как-нибудь! Так что промыслы достались нам во вполне приличном состоянии!

На этот раз присутствующие действительно слушали Гитлера с неподдельным интересом. Тема была суперактуальной! А после сытного ужина из жареного мяса с молодой картошечкой сообщение фюрера о сногсшибательном успехе в Майкопе было как бокал настоящего французского «Клико». Да и сам фюрер, несмотря на постигшее его в последнее время телесное недомогание, выглядел, как нефтяные скважины Майкопа, то есть вполне прилично.

Кроме того, все, что он говорил, радикально отличалось от шокирующей информации, поступающей со всех концов неохватного Южного фронта.

Оказывается, там жарко, как в Африке, а вокруг сплошные клубы какой-то ядовитой пыли! Температура порой достигает пятидесяти трех градусов по Цельсию, что для с трудом привыкших к сорокапятиградусной жаре обитателей «Вервольфа» казалось уже чересчур! Разразившиеся ливни мгновенно превратили все дороги в сплошные топи, но пресной воды тем не менее хронически не хватало.

Красная Армия, отступая, вопреки всем законам войны, с маниакальной последовательностью отравляла колодцы, разрушала дома своих же сограждан, заливала зерно дефицитным бензином. Словом, вела себя просто по-скотски! Советские бомбардировщики, не способные противостоять наступающим немецким армадам, поджигали степь фосфорными бомбами. Вокруг кухонь, госпиталей и скотобоен клубились мириады ужасных мух и прочей нечисти.

Повсюду русские оказывали столь же бестолковое, сколь и ожесточенное сопротивление. Порой их явно пьяные, а то и сумасшедшие командиры и комиссары бросали в бой тысячи абсолютно безоружных солдат только затем, чтобы добыть трофейное оружие для других таких же безоружных и необученных орд.

Нервы по-европейски упорядоченных и интеллигентных немцев были на пределе!

А Гитлер в этот вечер был поистине неисчерпаемым источником оптимизма.

– Вы знаете, господа, какое значение я всегда придавал нефти! Нефть – великая составляющая прогресса! Гарантия движения в войне моторов! Я прочитал все, что когда-нибудь писалось о «черном золоте»! Я досконально изучил историю арабских и американских нефтяных месторождений. Я могу не выносить кого-то из вас, но если вы знаете толк в нефти, мой респект вам обеспечен! Я отдал приказ взять Крым исключительно потому, что расположенные там советские бомбардировщики угрожали нефтяным полям Плоешти! Поэтому я могу вам сегодня с полной уверенностью сказать: не Москва и Ленинград, а Майкоп, Грозный и Баку – истинные столицы СССР, подлинные источники его могущества! И, конечно, Сталин защищал бы их с тем же остервенением, как защищал Москву, если бы у него для этого хватало сил и средств! Майкоп уже наш! Когда мы возьмем на юге Грозный и Баку, а на востоке Сталинград, Россия будет обескровлена. Она станет похожа на живой труп! Может кто-то из здесь присутствующих имеет другое мнение на этот счет? Прошу, господа, прошу, не стесняйтесь! А может быть, вы, Гальдер, сообщите нам свое особое мнение? Вам же не привыкать спорить со своим фюрером! Смелее, господа, смелее!

Так как никто возражать Гитлеру не собирался, а Гальдер вообще отсутствовал по причине болезни, о чем было известно еще до ужина, фюрер, осушив бокал минералки и проворчав что-то по поводу того, что не одному же ему болеть, судя по всему, готов был витийствовать дальше.

Трудно сказать, был ли Гитлер в курсе, но по поводу сакраментальной роли нефти в судьбе армии и страны с ним был целиком и полностью согласен не кто иной, как боготворимый им Иосиф Виссарионович Сталин.

Еще в июле он вызвал в Кремль молодого наркома нефтяной промышленности Байбакова и недвусмысленно предостерег:

– Товарищ Байбаков, Гитлер рвется на Кавказ. Фашистский фюрер сам решил руководить операцией, прибыв в Полтаву. Он уже заявил, что, если не завладеет кавказской нефтью, то проиграет войну. Нужно сделать все, чтобы ни одна капля нефти не досталась немцам. Вы должны срочно вылететь на Северный Кавказ. Имейте в виду, товарищ Байбаков, если вы хоть одну тонну оставите немцам, мы вас расстреляем. Но, если вы уничтожите промыслы, а противник не сумеет захватить эту территорию и мы останемся без нефти, мы вас тоже расстреляем.

– Товарищ Сталин, – осмелев от чудовищной безысходности, рискнул подать голос Байбаков, – а какова же альтернатива? Вы не оставляете мне выбора.

На что Сталин, показав двумя пальцами на висок, сказал:

– Выбор здесь, молодой человек, в вашей голове. Летите и действуйте, как она вам подскажет.

Глава 22

Очевидно, посчитав, что о взятии Майкопа и роли нефти в судьбе Германии сказано достаточно, Гитлер круто свернул на терзающую его душу, как когти орла печень Прометея, еврейскую тему.

– Феномен античности – гибель античного мира, – безо всякой связи с предыдущим гневно выкрикнул он, – объясняется мобилизацией черни под знамена христианства! Иудеохристианство не поняло античности: та стремилась к простоте и ясности, была свобода научных исследований. Представления о богах основывались на обычаях предков, но не носили строго догматического характера. Мы даже не знаем, существовали ли тогда четкие представления о жизни после смерти. Скорее, речь шла о том, что материя не исчезает бесследно: живые существа олицетворяют собой вечную жизнь. Такие же мысли можно встретить у японцев и китайцев в те времена, когда у них появилась свастика.

К нам же пришел еврей. Он принес эту скотскую идею о том, что жизнь продолжается в потустороннем мире: можно губить человеческие жизни, все равно на том свете их ждет лучшая участь, хотя на самом деле человек прекращает свое существование, как только теряет свое тело. Под видом религии еврей внес нетерпимость туда, где именно терпимость считалась подлинной религией: чудо человеческого разума, уверенное, независимое поведение, с одной стороны, смиренное осознание ограниченности всех человеческих возможностей и знаний – с другой. Это он построил алтари неведомому богу. Тот же самый еврей, который некогда тайком протащил христианство в античный мир и погубил это чудо, он же вновь нашел слабое место: больную совесть современного мира!

Так как даже в отличную погоду окна в столовой в присутствии Гитлера были наглухо закрыты и шторы никогда не раздвигались, воздух в помещении был тяжелый. Вентиляция включалась только после ужина, поскольку фюрер полагал, что она создает «избыточное давление». Люди в зале томились, как осенние снулые мухи. Но у самого Гитлера избыток углекислоты открывал второе дыхание.

– Еврей сменил имя: тогда из Савла стал Павлом, теперь из Мордухая – Марксом, – без зазрения совести кощунствовал фюрер. – Еврейство разрушило естественный миропорядок. Подлость, низость и глупость помогли ему одержать победу. 1400 лет потребовалось христианству, чтобы дойти до предела падения. Поэтому мы не имеем права говорить, что большевизм уже побежден. Чем решительнее будет расправа с евреями, тем быстрее будет устранена эта опасность. Еврей – это катализатор, воспламеняющий горючие вещества. Народ, среди которого нет евреев, непременно вернется к естественному миропорядку.

Насколько мы, немцы, чувствительны, видно хотя бы из того, что пределом жестокости для нас было освобождение нашей страны от 600 тысяч евреев. Такая сверхчувствительность смертельно опасна, так как делает нас беззащитными перед лицом беспощадного в своем коварстве и мерзости мирового еврейства.

Однако Гитлер не был бы Гитлером, если бы даже в разгар самого острого приступа антисемитизма не попытался быть политкорректным.

– Перед нами встал вопрос, справедливо ли попрекать женщину в том, что у нее после взятия нами власти не хватило решимости развестись со своим мужем-евреем. Некоторые заявляют, что уже тот факт, что она вообще вышла замуж за еврея, говорит об отсутствии расового инстинкта. Не говорите так! Десять лет назад народ, весь наш интеллектуальный мир даже не представлял себе, что же такое еврей. Сами евреи не осознают деструктивный характер своего бытия! Но тот, кто разрушает жизнь, обрекает себя на смерть! Мы не знаем, почему так заведено, что еврей губит народы. Может быть, природа создала его для того, чтобы он оказывал губительное воздействие на народы, стимулируя их активность. В таком случае из всех евреев наиболее достойны уважения Павел и Троцкий. Они действовали подобно бацилле, проникая в тело и раздражая его. Господа! Дитрих Эккарт как-то сказал мне, что знал только одного порядочного еврея, который, осознав, что евреи живут за счет разложения других наций, покончил с собой!

Но, когда натура вопиет, разум, как правило, молчит:

– Время, в котором мы живем, являет нам крах христианской веры. Но это может продлиться еще 100–200 лет. Мне очень жаль, что я увижу это из недосягаемой дали, как Моисей страну обетованную. Но это время придет! Мы должны лишь предотвратить появление новой, еще большей лжи: еврейско-большевистского мира. Его я должен уничтожить!

Сидящий среди гостей ставки по правую руку от фюрера главный архитектор Третьего рейха и министр вооружений Альберт Шпеер тихо скучал, невольно сравнивая роскошные трапезы в новой рейхсканцелярии с этой, в бедной армейской столовой, больше похожей на привокзальный ресторанчик провинциального городка, стены которой были обшиты сосновыми досками, окна – как в обычных солдатских казармах, и ничего, кроме длинного стола и самых заурядных стульев.

Шпеер немножко сердился на Гитлера, перешедшего под конец с высокого пафоса на какое-то занудное брюзжание, смысл которого ввиду позднего времени до него так и не дошел.

В этот миг Шпеера как архитектора гораздо больше занимали воспоминания о недавнем посещении оккупированного Киева, о его Дворце Советов, который вполне мог быть спроектирован прилежным студентом Академии изящных искусств. Ему даже пришла в голову мысль разыскать этого студента и воспользоваться его услугами в Германии.

Совсем позабыв о Гитлере, Шпеер иронично улыбнулся, припомнив фигуры атлетов, украшавших киевский стадион. Похожие на античные скульптуры, они были с трогательной застенчивостью одеты в строгие купальные костюмы.

Во время путешествия по Украине его внимание как министра вооружений привлек индустриальный Днепропетровск с недостроенным университетским комплексом, превосходящим все, что имелось в Германии, а также взорванная русскими запорожская гидроэлектростанция.

Словом, первый архитектор рейха и министр вооружений, впрочем, как и все остальные невольные слушатели фюрера, томился от черной скуки и спасался от нее, как мог.

Неудивительно, что Шпеер – неутомимейший и, быть может, самый продуктивный двигатель экономики Третьего рейха, без отчаянных усилий которого война запросто могла закончиться еще в конце сорок второго, человек, присутствовавший почти на всех самых судьбоносных совещаниях с участием фюрера, официальных приемах и домашних интимных вечеринках и даже по негласному желанию фюрера по-мужски под занавес утешивший Еву Браун, – позднее вполне искренне напишет, что при нем о евреях Гитлер говорил крайне редко и отнюдь не агрессивно.

– Мы должны лишь предотвратить появление новой, еще большей лжи: еврейско-большевистского мира! – как кровь в висках, в это время бился под сводами офицерской столовой клокочущий от ненависти хриплый голос Гитлера. – Его я должен уничтожить!

…Уничтожить!.. Уничтожить!..

– Господи, ну о чем это он?! – почти засыпая, вместе со Шпеером подумали многие сидящие в зале. – Два часа ночи! Это какой-то… тихий ужас!

Глава 23

22 августа 1942 года. «Вервольф». Полдень

Утром дежурный камердинер Юнге, как обычно, принес Гитлеру его заранее вычищенные и отутюженные черные брюки. Фюрер так же привычно натянул их на себя, но только на выходе из апартаментов впервые обнаружил, что брюки, пошитые на заказ у лучшего портного рейха, вдруг оказались слишком коротки.

Он безжалостно разругал шедшего по пятам камердинера, и песочил бы его всю дорогу до зала совещаний, но, столкнувшись у входа с поджидавшими его офицерами, мгновенно забыл про злосчастного Юнге и стал отменно любезен.

Буквально перед его приходом офицеры живо обсуждали слух о том, что совсем недалеко от ставки, где-то в районе Винницы, эсэсовцы в упор расстреляли то ли большую партию военнопленных, то ли каких-то местных аборигенов. Кажется, это видел возвращавшийся из экспедиционной поездки адъютант Гитлера фон Белов. Но самого Белова рядом не было, и все были немножко шокированы и, кажется, даже в некотором роде возмущены.

Поговаривали, что сам доктор Геббельс как-то высказался весьма критически по поводу «чересчур жесткого обращения с населением оккупированных территорий». И все согласились, что убивать скопом безоружных – не совсем конструктивно, как-то противоречит офицерской чести и даже где-то чревато.

Но гораздо больший интерес вызвало сообщение о посещении рейхсмаршала Геринга винницкого театра. Побаловав себя провинциальным балетом, Геринг остался крайне недоволен «непозволительной худобой балерин».

– Всего год оккупации, – негодовал не в меру упитанный ас Первой мировой, – и украинские пампушечки превратились в… атлантических селедок! Что подумает о нас, немцах, мировая богема!

После спектакля он лично посетил балерин и тут же велел выписать им дополнительный паек: жиры, масло, изюм, шоколад…

Офицеры даже поспорили: не собирается ли заядлый балетоман Геринг зачислить балерин в штат люфтваффе, а если нет, то за чей, собственно, счет он позволил себе так расщедриться? Но очень быстро пришли к общему мнению, что, безо всякого сомнения, за счет несчастного люфтваффе!

– А не посетить ли нам прямо сейчас винницкий театр?! – на полном серьезе предложил кто-то. – Пока они там еще не все съели!

Но как раз в этот момент из бункера показался раздраженный камердинером Юнге Гитлер, и посещение театра само собой было отложено.

И, как обычно, в этот день состоялось очередное судьбоносное совещание с генералитетом, продлившееся около трех часов. И, как всегда, Гитлер восседал в кресле с плетеным сидением, а так как Геринг отсутствовал, был унесен и персональный табурет, на котором тот по специальному разрешению фюрера восседал рядом с ним.

Адъютанты, офицеры штаба ОКВ и Генштаба сухопутных войск, связи военно-воздушных сил, флота и войск СС – все толпились вокруг стола с картами. Как самые простые смертные, наравне с ними часами выстаивали Кейтель, Йодль и Гальдер. Карты освещались настольными лампами на гибких кронштейнах.

На длинном столе перед Гитлером, как огромную простыню, расстилали склеенные между собой стратегические карты. На картах – события предыдущего дня, все перемещения воинских частей, вплоть до патрулей. Начальник Генерального штаба во всех подробностях растолковывал ситуацию супернетерпеливому Верховному главнокомандующему. Карты своевременно перемещались по столу так, чтобы фюрер мог видеть комментируемый фрагмент.

Как обычно, Гитлер по ходу доклада перемещал по карте взад-вперед дивизии, вникал порой в несущественные детали, причем так бесцеремонно, что даже привыкший ко всему докладчик только успевал вносить коррективы в свой доклад, потел, растерянно пожимал плечами и жалобно поглядывал в сторону таких же, как и он, беспомощных генералов.

Точно так же в самом конце войны Гитлер будет упрямо двигать по карте номера уже несуществующих дивизий, и никто не посмеет вернуть его к реальности.

Фюрер одержимо верил в свой «окопный опыт», полученный во Фландрии в Первую мировую войну. Именно окопный опыт бывший ефрейтор ставил несравненно выше академического образования своих кадровых генералов. Но умение виртуозно наматывать на ноги портянки, передергивать затвор винтовки и по команде бросаться в смертельную атаку мало помогало самоназначенному Верховному главнокомандующему в руководстве армиями и флотом.

По этому случаю один из ведущих организаторов «Валькирии» как-то совсем неполиткорректно и, разумеется, строго конфиденциально заметил, что «на посту Верховного главнокомандующего на худой конец более приемлем отпетый цивилист, чем вчерашний капрал».

О ситуации на Западном фронте докладывал генерал Йодль. Собственно говоря, весь Западный фронт в августе сорок второго пролегал в основном в Северной Африке, где 20 июня танковая армия «Африка» под командованием Эрвина Роммеля взяла самую неприступную крепость англичан на этом континенте – Тобрук. 22 июня Гитлер в порыве эйфории присвоил Роммелю звание генерал-фельдмаршала. Он открыто покровительствовал Роммелю, но донесения последнего с арены боев его сильно раздражали.

«Лис пустыни», как англичане прозвали неистового Эрвина, начальство не жаловал, предпочитал все делать по-своему и порой по нескольку дней не слал в Генштаб ни одной весточки, норовя сразу доложить о тотальном успехе.

Но сильнее всего фюрера бесило то, что «жирная свинья Черчилль», выступая в британском парламенте, назвал Роммеля «великим полководцем», а его, Гитлера, «обыкновенным бандитом». А недавно ему показали и вообще возмутительный по своей беспрецедентности приказ британского главнокомандующего вооруженными силами Среднего Востока генерала Окинлека, изданный тем еще летом сорок первого:

«Существует реальная опасность, что наш друг Роммель станет для наших солдат колдуном или пугалом. О нем и так уже говорят слишком много. Он ни в коем случае не сверхчеловек. Даже если бы он был сверхчеловеком, было бы крайне нежелательно, чтобы наши солдаты уверовали в его сверхъестественную мощь.

Я хочу, чтобы вы всеми возможными способами развеяли представление, что Роммель является чем-то большим, чем обычный германский генерал. Для этого представляется важным не называть имя Роммеля, когда мы говорим о противнике в Ливии. Мы должны упоминать “немцев”, или “страны Оси”, или “противника”, но ни в коем случае не заострять внимание на Роммеле. Пожалуйста, примите меры к немедленному исполнению данного приказа и доведите до сведения всех командиров, что с психологической точки зрения это дело высочайшей важности».

Гитлер, всю жизнь мечтавший стать чем-то вроде античного бога и героя, не мог без содрогания души и мучительнейших желудочных колик смотреть на то, как на полях Второй мировой войны – его войны! – рождался грандиозный миф об одном из его генералов, а вовсе не о нем самом!

– Как вам это нравится, Шпеер? – в сердцах кричал он. – Наш друг Роммель! Великий полководец, наш друг и… даже где-то там… сверхчеловек! Вам это, случайно, ни о чем не говорит? А мне говорит! Друг моего врага – мой враг!

– Но, мой фюрер, – удивленно возражал Шпеер, – Роммель – преданный вам генерал! И классный полководец!

Словно опомнившись, Гитлер тут же поспешно махал рукой:

– Ну, враг – не враг… это я, конечно, фигурально! Вы правы, Шпеер, Роммель действительно энергичен и не лишен способностей. Но… великий полководец – это уже, согласитесь, слишком!

Гитлер не без труда дослушал доклад Йодля. Строго говоря, Йодль как начальник штаба оперативного руководства вермахта должен был координировать боевые действия на всех театрах войны.

Но с некоторых пор Гитлер занимался, а точнее, не занимался, этим исключительно самостоятельно. Йодль стал, как министр без портфеля, существом экстерриториальным и декоративным. И чтобы хоть чем-то заняться, его штаб принял на себя руководство некоторыми фронтами.

Так в вермахте возник этакий чисто немецкий феномен: два конкурирующих между собой генеральных штаба, из которых ни один не обладал всей полнотой власти, потому что оба были всего-навсего информационными центрами при боге войны Адольфе Гитлере. По мнению последнего, он один ковал победу, а все остальные только и думали, как ее у него украсть.

Обожавший интриги фюрер не мешал своим генералам грызться друг с другом за влияние на него, при этом не позволяя объединяться против его гениальных планов.

После довольно утомительного обсуждения «оперативной обстановки» фюреру докладывали «о ситуации в воздухе и на море». Как сугубо сухопутный человек, в эту область Гитлер почти не вмешивался, и поэтому доклады делали не главнокомандующие родов войск, а их заместители, а то и адъютанты.

Фюрер не без интереса выслушал короткие сообщения о налетах на Англию и подвигах подводного флота. И уж совсем бегло и безо всякого интереса – о бомбардировках немецких городов.

К концу совещания, как было заведено, Кейтель подал Гитлеру на подпись объемистую пачку документов. Большую их часть составляли «директивы прикрытия». Так офицеры ставки в насмешку окрестили приказы, избавлявшие самого Кейтеля или кого-либо другого от будущих возможных претензий Гитлера.

Закрывая совещание, фюрер пригласил всех его участников на вечерний просмотр журнала кинохроники с Южного фронта.

– Мне намекнули, что там покажут такое, чем мы сможем гордиться всю жизнь!

Гитлер был явно в настроении и после скучного рутинного совещания не прочь был размяться в неформальной обстановке.

– Кстати, господа, – уже на пути к выходу бросил он, – а с чем будут ассоциироваться у вас Винница и «Вервольф» лет эдак… через десять? Неужели только с балеринами нашего славного рейхсмаршала?

– С лапшой, мой фюрер! – в тон Гитлеру игриво откликнулся его личный пилот Ганс Бауэр. – Она прекрасно получается из украинской пшеницы! К тому же украинские куры несут так много отличных яиц! А лапша с яйцами – настоящий украинский айнтопф!

Гитлер дружески засмеялся, помахал рукой и скрылся за дверью. А стоящий напротив Бауэра адъютант Геринга не преминул съязвить:

– Бросьте Ганс! Винницкие балеринки – это что-то! Лично мне лапша уже осточертела! А до срока, назначенного фюрером, еще нужно дожить!

Глава 24

22 августа 1942 года. «Вервольф». Вечер

В этот вечер кинозал ставки заполнился до отказа. Слова фюрера о каком-то загадочном кунштюке, которым можно будет гордиться всю жизнь, заинтриговали комсостав. И самое странное, что, судя по всему, фюрер еще сам не в курсе этого кунштюка! Подобная неосведомленность самого осведомленного человека в Третьем рейхе казалась невероятной и тоже интриговала.

Но и не верить фюреру было абсолютно невозможно. Все, что он делал с момента воцарения на престоле Германии, было за пределами здравого смысла. Ну кто мог поверить, что позорный для немцев Версальский договор, перед которым склоняли головы все рейхсканцлеры Веймарской республики и даже легендарный сверхамбициозный президент Гинденбург, как злой призрак, буквально рассыплется в прах, как только над Германией взойдет красно-черно-коричневое солнце национал-социализма.

И уж совсем фантастической оказалась сдача гордой Европой Чехословакии – без единого выстрела и капли немецкой крови. Миллионная армия чехов, прекрасно оснащенная и обученная, с первоклассными подземными заводами «Шкода» за спиной, повинуясь более чем странному Мюнхенскому договору, безропотно пропустила отнюдь не всесильные тогда части новорожденного вермахта сперва в Судетскую область, а затем и в Прагу.

– Гитлер взял Чехословакию – вот так! – с восторгом сообщал всем присутствовавший на сделке Гитлера с Чемберленом и Даладье в Мюнхене Геринг.

При этом он куражисто прищелкивал пальцами.

Когда Гитлер объявил своим генералам о походе на Польшу, те, натурально, облились холодным потом. Это выглядело беспрецедентной авантюрой, какой-то самоубийственной русской рулеткой, да просто добровольным самосожжением!

У Польши – железные гарантии Англии и Франции, а после незаконного захвата Чехословакии можно не сомневаться, что союзники объявят Германии войну. В отличие от чехословацких Судет в Польше не живут два миллиона немцев, а значит, нет даже такого спорного повода оправдать агрессию. И вот она – смертельная для Германии война на два фронта, о которой как о гарантированном рукотворном апокалипсисе предупреждали немцев Клаузевиц и Бисмарк! И война Германии действительно была объявлена. Но фюрер сказал: войны не будет, время Франции и Англии еще не пришло.

Все подумали, что он блефует. Ведь война уже объявлена! Но Гитлер снова оказался прав, вопреки всякой очевидности. Объявив войну Германии, союзники не приблизились к ней ни на шаг. И Гитлер преспокойно поделил со Сталиным обреченную Польшу со всеми ее «железными гарантиями».

А затем пришло время Франции. И лучшая в мире армия, которую немцы так и не смогли одолеть за долгие годы Первой мировой и которой в конце концов, хотя и по очкам, проиграли, тупо топталась на рубеже Мажино по аналогии с Первой мировой.

А после того, как танки Гудериана пронеслись через Нидерланды и Бельгию в обход Мажино, а затем лучшие в мире французские солдаты разбежались, как стая рождественских гусей, а английскому экспедиционному корпусу Гитлер милостиво позволил, бросив тяжелую технику и честь в Дюнкерке, переплыть Ла-Манш и раствориться на своих хваленых островах, и потом, когда через пролом в стене музея вывезли тот самый вагон победителя немцев маршала Фроша, в котором в 1918 году было подписано унизительное для Германской империи перемирие, и когда вагон был доставлен в тот самый Компьенский лес и Гитлер демонстративно покинул церемонию подписания второго, теперь уже унизительного для Франции, соглашения сразу же после оглашения преамбулы текста, предоставив окончательное унижение французов начальнику штаба Верховного главнокомандования Вильгельму Кейтелю – все, а не только верные ему национал-социалисты, поняли, что перед ними живой бог и завоевание власти над миром для него лишь вопрос времени.

Правда, в России все пошло как-то наперекосяк, не по вековым правилам войны. Но ведь это же Россия! Здесь всегда все было через голову, через пень-колоду, на авось – все не как у людей!

Но добрались же танки вермахта в сорок первом до Москвы, а сейчас, в сорок втором, разве не приближаются они к Кавказу и Сталинграду, захватив по пути территорию, равную нескольким Франциям?! И будь Москва чуть-чуть поближе, зима помягче, Грозный – не за горами, а непобедимый немецкий бог хотя бы изредка прислушивался к мнению простых смертных…

Итак, кинозал был полон свободными от службы офицерами ставки. Все напряженно ждали начала киносеанса. Того самого обещанного фюрером сюрприза, увидев который они выйдут отсюда окрыленными навек. А вдруг этот сюрприз – досрочное взятие Грозного или Сталинграда! По всем приметам до этого еще далеко. Но ведь фюрер и пришел в этот мир свершить невозможное. И оно вершится, даже если он узнает об этом последним!

Гитлер сидел в центре первого ряда. Справа от него удобно расположился всего час назад заскочивший в «Вервольф» Шпеер, слева – Геринг, специально приехавший из своей расположенной невдалеке ставки «Штайнбрук».

Свет погас. Экран ожил. И только ровное жужжание кинопроектора нарушало столь любимую фюрером гробовую тишину.

«На Кавказе разворачивается историческая операция “Эдельвейс”, – голос диктора дрожал от неподдельного пафоса. – Элитное подразделение альпийских стрелков, эмблемой которых стал высокогорный цветок эдельвейс, штурмует так называемую крышу мира. Задача, поставленная фюрером, ясна – овладеть перевалами и выйти к нефтяным промыслам Грозного и Баку.

Горные стрелки прошли специальную альпийскую подготовку. Более того, некоторые побывали на Кавказе и в Приэльбрусье в качестве туристов и спортсменов буквально накануне войны».

Фюрер демонстративно повернул голову в сторону Геринга, и зрители услышали его немного хрипловатый голос:

– Я в курсе, что в двадцатые годы существовало некое мистическое общество «Эдельвейс» и вы, Герман, были его активным членом. Не правда ли?

– Яволь, мой фюрер! – на весь зал откликнулся бравый толстяк. – Это было отличное времечко! А сколько было выпито на его заседаниях первоклассного «Кромбахера»! Мистика!

Гитлер согласно кивнул головой и приложил палец к губам. Он навсегда запомнил предсказание тибетских монахов, что в этой войне победит тот, кто сбросит вражеское знамя с Эльбруса. Немецкого знамени там, слава богу, никогда не было, а значит, и сбросить его будет невозможно.

«Интересно, – машинально подумал фюрер, – а есть ли на Эльбрусе русский флаг?»

Но мысль скользнула, как по отполированному паркету, и закатилась куда-то под кресла.

«Командир одной из дивизий “Эдельвейса”, – диктору нисколько не мешали реплики из зала, – прежде занимался здесь альпинизмом и еще тогда выучил русский язык и даже некоторые местные диалекты. У него сохранились кунаки-побратимы среди местного населения, поэтому немецкие части располагали подробнейшими картами Приэльбрусья.

Вот что рассказал нашему корреспонденту командир одного из подразделений, штурмующих Кавказ, капитан Грот».

На экране возник широко улыбающийся крепыш с твердым мужским подбородком и голубыми глазами.

«Вечером 17 августа наша группа подошла по долине Кубани к перевалу Хотютау у западного подножья Эльбруса. Мы не встретили никакого сопротивления русских, но пришлось преодолевать взорванные мосты, крутые скалы и непроходимые осыпи.

На высоте почти 3000 метров под диким юго-западным склоном Эльбрусского массива у края ледника Уллу-Кам, – как заправский гид, слегка щеголял эрудицией кадровый офицер, – расположилась лагерем головная группа из двадцати человек. Еще до полуночи я послал разведку выяснить обстановку и вместимость приютов в районе Эльбруса. Не дождавшись ее возвращения, я со связником пошел ей навстречу. На восходе солнца мы находились на высоте перевала Хотютау. Перед нами открылся чудесный вид на царственные вершины Центрального Кавказа. На семнадцать километров с запада на восток протянулись языки ледников.

Я не поверил своим глазам, когда посреди выветренной, пересеченной многочисленными разломами ледяной пустыни на семьсот метров выше нас показался покрытый металлом, сверкающий на солнце отель».

Офицеры ставки, каждый из которых приложил немало усилий для осуществления операции «Эдельвейс», слушали и смотрели на капитана Грота, затаив дыхание. И чувствовали, наверное, то, что чувствовал ученый, впервые сквозь просвет в стене заглянувший в погребальную камеру в пирамиде Тутанхамона.

«К утру, – продолжал Грот, – мы добрались до этого своеобразного, напоминающего дирижабль здания и обнаружили, что оно занято противником. Я достал из рюкзака белый платок и, размахивая им, с видом полного отчаянья, едва живой от усталости, тяжело затопал по снегу к ближайшей русской пулеметной точке. Там я без сопротивления сдался в плен. Красноармейцы, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками, повели меня к отелю, где стояла группа офицеров.

С помощью своеобразного ломаного языка Восточного фронта мне удалось объяснить русскому командиру, что он окружен со всех сторон и я предлагаю хозяевам отеля свободное отступление во избежание кровопролития. После долгого совещания русское подразделение и ученые метеорологической станции начали спуск в долину Баксана».

Слово вновь взял диктор.

«На следующий день альпинисты 1-й и 4-й дивизий отдыхали перед восхождением на вершину».

Никто в темноте не обратил внимание, что при последних словах диктора фюрер, впавший было в некую задумчивость, вдруг резко выпрямился в кресле, подался всем корпусом вперед и стал прислушиваться к каждому слову.

«Вечером 20 августа по радио последовал категорический приказ командира 1-й горнострелковой дивизии: через день покорить Эльбрус. Ночью вокруг дома завывал сильный ветер, а в три часа утра команда начала восхождение. Разразился снегопад. Свечение неба в серых предрассветных сумерках ничего хорошего не предвещало. Вскоре завьюжило. Но штурмовая группа шла все дальше и дальше: шесть связок по три человека. Лидером группы был капитан Грот.

В одиннадцать часов обер-фельдфебель Крюммель установил флагшток с немецким военным флагом на ледяной вершине. Рядом был установлен штандарт с эдельвейсом 1-й горнострелковой дивизии и с горечавкой – 4-й горнострелковой. Покорители вершины торжественно, как на параде, пожали друг другу руки. Во время спуска с вершины альпинисты заметили, что военный флаг разорван ветром. Но и в таком виде он представлял величественное зрелище победы немецкого духа! Уже на следующий день специальный выпуск министерства пропаганды доктора Геббельса оповестил радиослушателей Германии и всего мира о высокогорной победе, которая может быть расценена как предтеча окончательной победы над СССР! Горными героями восхищались, их чествовали и награждали! На Кавказе Эльбрус зовется “горой счастья”. Существует поверье, что тот, кто несмотря на все опасности овладеет вершиной “горы счастья”, исполнится чудесной силы!»

В зале разразились оглушительные аплодисменты, многие вскакивали с мест с криками «Зиг хайль!».

Экран погас, но свет включили не сразу. И в кромешной тьме, перекрывая восторженный гул, над головами одуревших от счастья офицеров, все набирая силу, как божий глас, загремел клокочущий яростью голос Гитлера.

Глава 25

– Геринг! Это вы, дьявол бы вас побрал, отдали приказ залезть на эту идиотскую вершину?!

– Но, мой фюрер! – Геринг тяжело заворочался в кресле. – Вы же сами слышали… диктор сказал, что приказ пришел от командира 1-й горнострелковой дивизии. Мой фюрер! Я авиатор! Стрелковые дивизии мне не подчиняются! Скорее всего…

Тут в зале наконец вспыхнул свет, и все увидели Гитлера с искаженным от гнева лицом, стоящего над все еще пытающимся выбраться из узкого кресла рейхсмаршалом.

– Скорее всего… – по щекам Геринга, как слезы, катились крупные капли пота, – скорее всего, это затея Листа! Он, как собака, любит метить все завоеванные им территории! Мой фюрер! Будьте уверены: это его кунштюк!

Но Гитлер не слушал Геринга. В Гитлере, как всегда, метался смертельно уязвленный дух и, не находя выхода, разрывал его тело на части.

Даже Шпеер, в силу особой близости к фюреру не раз наблюдавший гнуснейшие его истерики, готов был поклясться, что в этот вечер в Гитлера вселились все души ведьм, оборотней и усопших Вальпургиевой ночи.

– Мерзавцы, параноики, чокнутые скалолазы! – Гитлер бросился к экрану, как будто хотел разодрать его на куски. – Мне даже не посчитали нужным доложить о готовящемся экстратрюке! И как я узнаю об этой гнуснейшей истории? Из какого-то дрекового киножурнала! Может, я уже не фюрер Германии?! Я приказал сосредоточить все усилия на Сухуми! Где Сухуми и где Эльбрус?! В самый разгар войны эти придурки играют в свои идиотские игры! Карабкаются на какую-то сумасшедшую «гору счастья», чтобы напитаться чудесной силы! И их за это еще и награждают как героев!

Руки Гитлера стремительно взлетели вверх, сжатые кулаки побелели от напряжения, глаза стали неопределенного цвета.

– А что если я прикажу всех этих горе-альпинистов и тех, кто их награждал, отдать под военный трибунал?! Там приговор окончательный и обжалованью не подлежит! И всем будет счастье! Немецкие войска пришли на Кавказ сражаться и умирать за бессмертные идеалы национал-социализма, а не упражняться в альпинизме! Гальдер! Где Гальдер?! Теперь вы видите, как благодаря вам и вам подобным исполняются мои приказы! Почему никто не остановил этих придурков? Я спрашиваю вас – почему?! Почему?! Почему?!

Три часа кряду фюрер бился в жесточайшей экзистенциальной истерике на глазах очумевших от ужаса и потрясения офицеров «Вервольфа». Три часа зал безмолвствовал в ответ. Его лицо меняло цвет, как труп до погребения. Его неистощимое неистовство завораживало, перебивало сон и аппетит, внушало кому суеверный страх, а кому благоговение и слепую веру в Гитлера как в сверхчеловека.

Наконец, окончательно выбившись из сил, Гитлер обвел зал потерявшими живой блеск глазами.

– Шпеер, – глухим голосом обратился он к своему любимцу, – что там говорил этот шайскерл про разорванный флаг?

– Он сказал, мой фюрер, что… ветром разорвало имперский военный флаг, установленный на вершине Эльбруса. Кажется… так.

– Это дурной знак, Шпеер! Это очень дурной знак!

Гитлер повернулся спиной к залу, и даже стоявшие рядом Шпеер и Геринг с трудом разобрали, что прошептали его посиневшие губы:

– Победит тот, кто сбросит вражеское знамя с Эльбруса… Все пропало!

Глава 26

22 августа 1942 года. «Вервольф». Ночь

При виде взбешенного фюрера, замершего на пороге своих апартаментов, даже громовержца Зевса хватил бы удар. Но штурмбаннфюрер Хайнц Линге, камердинер фюрера, не мог позволить себе такой роскоши.

Как Золушка прежде, чем пойти на королевский бал, должна была наколоть дров, затопить печь, перебрать пшено, переделать еще тысячу абсолютно ненужных лично ей дел и под конец познать самое себя, так и Линге перед тем, как сойти с ума или умереть, должен был сперва встретить и успокоить своего господина, скормить ему вечернюю циклопическую дозу мореллевских снадобий, переодеть и уложить в постель и только после всего этого делать с собой все что угодно, но, конечно, таким образом, чтобы не позднее десяти утра, как всегда, положить на стул возле спальни Гитлера свежую корреспонденцию и очки, а ровно в одиннадцать после еле слышного, но вполне отчетливого стука в дверь по-джентльменски поприветствовать его раз и навсегда заученными словами:

– Доброе утро, мой фюрер! Уже пора!

Нельзя сказать, что возникшее в дверном проеме обезображенное гневом лицо бога не вызвало в Линге никакого содрогания души. И, конечно, первое, что подумал верный оберлакей по поводу неадекватного состояния своего хозяина, – не связано ли оно с утренним конфликтом с камердинером Юнге из-за длины черных форменных брюк. Но, так как был уже поздний вечер, гнев фюрера беспрецедентен, а шайскерл Юнге, кажется, все еще жив, Линге отмел эту версию как несостоятельную.

Значит, опять виной всему эти паршивые генералы, и в первую очередь этот старый строптивец Гальдер, который своими мелочными придирками укорачивает жизнь божества почище яда замедленного действия!

С тех пор как в тридцать пятом он, солдат «Лейбштандарта Адольф Гитлер», после окончания курса в школе гостиничного бизнеса был назначен ординарцем, а вскоре и личным слугой фюрера, Линге ни разу не позволил себе критически взглянуть на него.

Первое слово, которому Робинзон научил Пятницу, было «хозяин». Наверное, Линге родился с этим словом на языке, и Гитлеру не пришлось тратить время на его воспитание.

Хозяин, он же бог, был многолик и велик во всех лицах. И когда, как разъяренная гиена, рычал и плевался при виде мореллевских лекарств, и когда для своей порнографической коллекции фотографировал обнаженные ягодицы Евы, и когда нагую заставлял ее делать шпагат и читать ему всю ночь напролет роман Боккаччо с пикантными подробностями из жизни монахинь, и когда заставлял женщин унижать и бить его для «обретения неограниченной власти и воскрешения в себе сверхчеловека», и тогда, когда после безумного объявления фатальной для Германии войны США фюрер беззаботно упивался приключенческим романом, делал странные сюрреалистические архитектурные наброски и вместе с главным адъютантом Шаубом с детской улыбкой на лице рассматривал цветные диапозитивы голых танцовщиц, а потом до одури выгуливал подаренного Борманом шотландского терьера Барли.

Бог оставался богом и в блестящей военной униформе, и в мятой-перемятой с бурыми пятнами кофе старомодной пижаме, и с тщательно подогнанной под образ «фюрера всех немцев» гофманской челкой на лбу, в соплях и слюнях от сорокаградусной температуры, в минуты крайнего сосредоточения и в момент безудержной истерики, когда его лицо становилось похоже на мазню бездарного уличного абстракциониста.

Линге знал, что Гитлер легко выступал в зале, переполненном коммунистами и агентами полиции, но панически боялся снега и льда.

Но больше всего, и над этим Линге старался никогда не задумываться, Гитлер боялся презираемых и ненавидимых им евреев. Потому, что именно евреи, как шептал он Линге в минуты полнейшего душевного расстройства и связанной с ним же патологической откровенности, так вот, именно евреи и есть порождение льда и снега, дьявола и всех темных сил Валгаллы и сами способны в обличии того или иного народа насмерть перессорить их между собой, смешать живое с мертвым, друзей и врагов и что даже он, Линге, очень может быть, уже давно является тайным вместилищем какого-нибудь еврея и в нужный для него момент вопреки своей воле подсыплет ему, Гитлеру, в кофе яд или ночью, как Калигула Тиберия, удавит подушкой.

Напрасно Линге указывал фюреру на свою истинно арийскую внешность. Тот был неумолим: сама жизнь убедила его, что чем больше немец похож на арийца, тем больше у него шансов оказаться скрытым евреем. И только он, Гитлер, знает, как покончить с этой сатанинской расой, – скопом, не вдаваясь в подробности, раз и навсегда! И скоро, очень скоро пробьет час решительных действий!

И если Линге докажет ему, что и в него самого вселился мерзкий иудейский дух, он, Гитлер, без колебаний станет первым в очередь в Аушвиц, чтобы пройти великое очищение огнем и мечом!

Пытаясь постичь сложнейшие силлогизмы своего хозяина, Линге морщил красивый белый лоб, испытывая сладчайшую истому во всем теле от общения с богом. И в этот миг был без ума от Гитлера и готов по первому его приказу превратиться во что угодно, да хоть в сервировочный столик у ног хозяина!

Оттолкнув слугу, взбешенный фюрер ворвался в гостиную и в исступлении начал, молча, кружить по ней. Наконец он подбежал к камину и тупо уставился в огонь.

– Горбигер был прав, Горбигер был прав! – неизвестно кому крикнул он. – Я Предтеча Огня! Но…

Потом, как будто впервые заметив замершего у двери Линге, брызжа слюной, набросился на него:

– Болван! Почему ты еще здесь! Подслушиваешь?! Разве я не приказал тебе вызвать в ставку Гиммлера! Идиот! Я сказал: срочно! Все немцы такие же, как и ты, дикари! Они не ведают, что творят! Даже эти… чокнутые скалолазы Гиммлера! Пусть теперь скажет, шайсе: порванный военный флаг над Эльбрусом – знак великой победы или великого поражения?!

Глава 27

Приказано – сделано! И уже через сорок минут от ставки Гиммлера «Хегевальд» в соседней с Винницкой Житомирской области почти бесшумно отошел личный бронепоезд рейхсфюрера СС «Генрих».

Вокруг «Хегевальда» воистину не было ни одной посторонней души, так как еще перед строительством все население близлежащих деревень было выселено, а резиденцию самого мрачного и полумистического персонажа Третьего рейха оградили от внешнего мира тремя тысячами метров колючей проволоки и надежно прикрыли от угрозы с воздуха множеством деревьев, ореховых кустов и целыми пластами дерна. Все было сделано по-немецки добросовестно и изобретательно, вплоть до прямой связи с Берлином и кортов для тенниса.

Для любителей поиграть в русскую рулетку хозяева ставки могли предложить конную прогулку. Но Гиммлер лично предупреждал каждого гостя, что конный променад вполне может закончиться пулей партизанского снайпера или крестьянина, вооруженного допотопным ружьем местного производства с труднопроизносимым названием «берданка».

Как пример приводил судьбу своего личного пилота, который, неосмотрительно выехав на лошади за околицу ставки, живым домой не вернулся. Его бездыханное тело было найдено около одной из сохранившихся украинских деревень без оружия и, конечно, без лошади.

Крестьян злосчастной деревни Гиммлер в назидание их соплеменникам приказал сжечь живьем. Но это все, конечно, мелочи. Подумаешь, одна деревня, населенная сплошь бессловесным скотом!

После окончания строительства «Вервольфа» и «Хегевальда» всех строителей пустили в расход. Всех, без исключения, а не только военнопленных и евреев. Вплоть до инженеров и техников организации Тодта, странным образом разбившихся во время обратного полета в Берлин. А уж они-то все, между прочим, были немцы, истинные арийцы и так далее.

Зато теперь никто не может сказать, что «свои» для Гиммлера неприкосновенны. Безопасность вождей Третьего рейха – самая великая военная тайна! А лучше всего хранят тайну, как известно, мертвые. Какие тут могут быть исключения из правил!

Чтобы добраться до «Вервольфа», Гиммлер с бронепоезда пересел в свой шикарный «хорх» с эксклюзивным номером СС-1.

Всю дорогу рейхсфюрер напряженно думал. А когда он думал, настроение у него прыгало, как давление у гипертоника. Срочный ночной вызов в ставку фюрера всегда был непредсказуем. Впрочем, как и вся эта дрековая война на Востоке. Как и сам Гитлер.

Непредсказуемость и непоследовательность Гиммлер переносил с трудом. Точно так же, как и необходимость рукопожатия, особо в местах большого скопления незнакомых и уже потому абсолютно, по его мнению, нечистоплотных людей. Например, на фронте. И, конечно, в концлагерях.

Со спокойной душой чистоплотный до брезгливости Гиммлер пожимал руки только в своем бронепоезде, где перед аудиенцией с ним все офицеры подвергались обязательной процедуре оттирания рук пемзой.

Себя «железный Генрих» считал человеком твердых принципов, образцом чистоплотности и последовательности во всем. Хотя вся его жизнь как раз была ярким примером обратного.

Генрихом Гиммлер был назван в честь покровителя семьи, принца династии Виттельсбахов, школьным учителем которого был Гиммлер-старший. Принц Генрих стал крестным отцом и опекуном будущего рейхсфюрера. Немудрено, что с таким опекуном Гиммлер с детства мечтал стать полководцем великой армии.

Однако, не успев начать службу в 11-м пехотном полку «Фон дер Танн» в конце семнадцатого года, он уже через два месяца был демобилизован, из-за чего в будущем Гиммлеру довелось немало потрудиться, сочиняя свои «фронтовые подвиги».

Великим полководцем он не стал из-за банальной близорукости. Пришлось стать агрономом. В детстве Генрих собирал гербарии, в юности влюбился в фитотерапию. Прирожденный агроном!

Но дальше все снова пошло от противного. Не успев начать обучение в крупном агротехническом хозяйстве под Ингольштадтом, Гиммлер заболел тифом.

Взял напрокат фрак и цилиндр, чтобы проводить в последний путь короля Людвига Третьего, но на выборах проголосовал за общегерманскую правогосударственную коалицию.

Не без удовлетворения воспринял убийство министра иностранных дел Германии еврея Ратенау, но при всяком удобном случае говорил, что покойник был «весьма толковым человеком».

Вольфганга Хальгартена, своего бывшего одноклассника и идеологического противника, Гиммлер в шутку называл «вшивым еврейчиком», а еврейку-танцовщицу Ингу Варко, якобы изгнанную из семьи за связь с немцем, считал «девушкой, достойной всяческого уважения».

Он, не задумываясь, вступал во множество добровольных организаций, в том числе и в такие, о деятельности которых при вступлении не имел ни малейшего представления. Кроме близких ему по духу и профессии «Немецкого общества разведения домашних животных» и «Немецкого сельскохозяйственного общества», его занесло в «Объединение друзей гуманитарной гимназии», «Старобаварский стрелковый союз» и даже в «Мюнхенскую секцию Альпийского общества», хотя при одной мысли об отвесных скалах Гиммлера охватывала жуткая оторопь и начиналось сильное головокружение.

В двадцатом Гиммлер снова попытался осуществить свою детскую мечту о «великом полководце», для чего записался в айнвонервер – местное ополчение. На складе 21-й стрелковой бригады ему выдали винтовку, 50 патронов, каску, 2 патронташа и мешок для сухарей старого образца и… тут же присвоили звание прапорщика запаса.

Чтобы хоть как-то проявить себя на вечно ускользающем от него военном поприще, Гиммлер принял участие в подготовке бегства из тюрьмы убийцы Курта Эйснера, графа Антона фон Арко ауф Валлей. Но в последний момент «бегство» было отменено в связи с заменой графу смертной казни пожизненным заключением.

После этого Гиммлер записал в своем дневнике сакраментальную фразу: «Что ж, как-нибудь в другой раз». Эта фраза могла стать девизом всей его жизни, если бы в январе двадцать второго он не встретился с Эрнстом Ремом, а вскоре и с Гитлером.

Итак, «хорх» номер СС-1 приближался к «Вервольфу». На встречу с фюрером Гиммлер всегда шел, как закоренелый грешник на исповедь к своему духовнику. Ему казалось, что при всех своих странностях и чудовищной некомпетентности буквально во всем, Гитлер видит людей насквозь и каждый немец с рождения безбожно грешен перед ним.

И если Гиммлер, став рейхсфюрером, часами с лупой в руке изучал фотографии первых кандидатов в СС с целью убедиться в их расовой чистоте, то Гитлер, чтобы под личиной друга разглядеть врага, не нуждался ни в какой лупе и вообще, как акула кровь, чувствовал его за сотни миль.

Сегодняшний внеурочный ночной вызов в ставку мог быть совсем не случаен. И Гиммлер хорошо знал, почему. А что если фюрер вместо приветствия, приблизившись к нему вплотную, буквально лицо в лицо, как бы между прочим спросит:

– Значит, вы, господа, полагаете, что именно Гиммлер должен заменить Гитлера на посту фюрера нации, и чем скорее, тем лучше?

О, он, Генрих Луйтпольд Гиммлер, рейхсфюрер СС и рейхсминистр внутренних дел Германии, с личным номером в СС 168, в тот миг, конечно, почувствует то, что чувствовали те жалкие евреи минского гетто, стоящие у края могилы в сорок первом в Минске, где Гиммлер впервые пожелал лично присутствовать при массовом расстреле.

– Хорошо, что я смогу хоть раз увидеть все сам, – браво сказал он офицерам айнзацгруппы, занятой в экзекуции.

– Но… мой фюрер, – скорее всего, жалобно проскулит он, – я так не полагаю! Так считает… подлец Шелленберг. А я…

– Вот именно, Гиммлер, что думаете вы по этому поводу? Только не врите, что вы против!

При мысли об этом у Гиммлера, как тогда, во время расстрела, потемнело в глазах. Ведь всего несколько дней тому назад к нему в «Хегевальд» заехал шеф политической разведки Германии Вальтер Шелленберг. Обсуждался ни много ни мало план устранения Гитлера от власти и заключение сепаратного мира со странами Запада для продолжения теперь уже совместной войны с большевистской Россией.

– Кто же по-вашему, Шелленберг, должен и в состоянии заменить фюрера? – без обиняков задал вопрос Гиммлер. – Имейте в виду, Вальтер, что по закону преемник Гитлера – Геринг.

– Геринг – политический труп: он лично отдавал приказы о бомбежке Лондона. Англичане не простят ему разрушение своей столицы. К тому же преемником его назначил Гитлер, а у нас на этот счет другое мнение.

– И какое же? – Гиммлер изо всех сил делал вид, что целиком увлечен фарфоровой чашкой с кофе.

– Безо всякого сомнения, вы, господин рейхсфюрер! – твердо, как о давно решенном, сказал Шелленберг. – За вашей спиной войска СС и… абсолютная поддержка народа!

– Ну хорошо, – довольно сухо отреагировал Гиммлер, едва сдержав торжествующую улыбку, – можем ли мы рассчитывать на армию?

– Безусловно! По нашим данным, уже в тридцать восьмом Гальдер тайно встретился с Шахтом и предложил ему сформировать новое правительство без Гитлера. Он также наладил контакт с генерал-лейтенантом Вицлебеном. Именно Вицлебен отвечал за военную сторону переворота. И это должно было произойти сразу после официального объявления Англией войны Германии. Все было готово для ареста верхушки НСДАП во главе с Гитлером, но переговоры в Мюнхене сорвали заговор. Гитлер, конечно, везунчик, но вечно везти не может даже ему.

– И вы все это, Вальтер, скрывали от меня столько лет!

Шелленберг виновато улыбнулся.

– Увы, господин рейхсфюрер, но думаю, тогда я был бы вами неправильно понят. Все должно быть вовремя и к месту. Теперь другая ситуация, другой фюрер и… другие мы!

– Ну что ж, – сказал Гиммлер, – что было, то было. Забудем! Гитлер действительно сегодня проблема гораздо в большей степени, чем вчера. Он стал неадекватен, переругался со всеми генералами «Вервольфа», а Гальдера просто затравил. Сейчас у того есть все основания примкнуть к нам…

– Да, – словно пресекая все сомнения на этот счет, перебил шефа Шелленберг, – вера фюрера в свое мессианство возросла настолько, что все больше напоминает форму шизофрении. Мне удалось ознакомиться с выводами личных врачей Гитлера доктора Морелля и доктора Браунта, я в курсе мнения доктора Штумпфеггера и лично беседовал с профессором Кринсом. К великому сожалению, состояние нервной системы фюрера критическое. И что самое тревожное, в последнее время у него активно прогрессирует болезнь Паркинсона. В таком… виде фюрер больше не может оставаться главой государства и армии. Короче говоря, Гитлер должен уйти!

– Само собой разумеется! – Гиммлер снял пенсне и близоруко уставился на Шелленберга. – Но что нам делать… с самим Гитлером?

– Хм! – шеф политической разведки рейха на секунду задумался. – Ну-у… все зависит от его поведения. Между прочим, он сам не раз говорил, что мечтает на старости лет поселиться с Евой в Оберцзальберге. Я думаю, если он поведет себя благоразумно, мы поможем ему осуществить эту мечту. Насчет англосаксов, правда, не ручаюсь!

– И когда же, по-вашему, все это должно произойти?

– Чем скорее, тем лучше! Для меня, для вас, для всех нас, для немецкого народа, черт возьми!

В ставке Гиммлера встретили главный адъютант Гитлера Шмундт и глава его личной охраны Раттенхубер.

К ночи стало по-настоящему холодно, северный ветер нагнал низких туч. Из лесу несло могильной сыростью и тревогой.

– Господин рейхсфюрер! – по позднему времени не слишком отчетливо приветствовал Гиммлера Шмундт. – Фюрер ждет вас. Он в гостиной.

Гиммлер сквозь бликующее пенсне подозрительно окинул взглядом Шмундта: спросить, что ли, о цели вызова? Но ни о чем спрашивать не стал, согласно кивнул головой и вошел в дверь апартаментов Гитлера.

Глава 28

Было уже далеко за полночь, когда Гиммлер оказался в гостиной фюрера. Тот сидел в кресле у камина и забавлялся с Блонди. Она пыталась лизнуть его в лицо, а он двумя руками хватал ее за уши и, как горный козел, бодал в лоб. Блонди вертела головой, норовя освободить уши. Когда хозяину удавалось соприкоснуться с нею лоб в лоб, он от души хохотал, а Блонди благодушно скалилась.

При виде Гиммлера Гитлер тяжело оторвался от кресла и демонстративно сделал шаг навстречу.

– Не стойте в дверях, Генрих, – проворчал он. – Борман говорит, что у русских и так называемых украинцев здороваться и прощаться через порог считается дурной приметой. Проходите к огню. Сейчас Линге принесет нам горячий кофе. Здесь по ночам чудовищная сырость. Мне трижды за ночь меняют постельное белье! И все равно к утру оно влажное. Вы даже не представляете, Гиммлер, как я устал! Когда в Ландсберге я писал «Майн кампф», мне и в голову не приходило, как это порой мерзко и утомительно.

Гитлер подслеповато сощурил глаза, и Гиммлер был поражен его потрепанным внешним видом.

«Да он постарел на пятнадцать лет! – ударило ему в голову. – Кто бы мог подумать…»

Линге принес кофе и любимые Гитлером пирожные. Фюрер, словно нехотя, отпил крошечный глоток и поморщился: у него снова побаливало горло.

– Из всех живых существ на Земле меня до конца понимает только моя дорогая Блонди!

Лишь сейчас Гиммлер заметил, что Гитлер неотрывно следит за каждым его движением. Рейхсфюрер нервно вдавил пенсне в переносицу. То, что фюрер не спешил сообщить ему о предмете предстоящего разговора, а продолжал болтать о явно второстепенных вещах, как бы рассредоточивая внимание гостя, выворачивало Гиммлеру внутренности.

– Гиммлер, – по-прежнему не отрывая от него взгляд, кружил вокруг да около фюрер, – Раттенхубер только сегодня изволил доложить мне, что Мюллер достает его доносами о каком-то чудовищном заговоре в «Вервольфе». Кто-то готовит на меня покушение. Интересно, кто бы это мог быть? Уж не Борман ли? Хотя, нет! Мюллер пишет о каком-то майоре. Вы, случайно, не в курсе?

«Какого черта! – чуть не вскрикнул возмущенный Гиммлер. – Кто дал право этому болвану Мюллеру за моей спиной выходить прямо на Раттенхубера! Надо разобраться! Но Гитлер что-то темнит…»

Вслух же уверено сказал:

– Мой фюрер! Естественно, я в курсе всего! Все под контролем! Мюллер немножко нервничает. Но его можно понять: речь идет о безопасности вождя рейха!

– Значит, вы лично пока не знакомы с этим таинственным майором, Генрих? – с лукавой полуулыбкой на губах заметил Гитлер. – Жаль-жаль! Когда познакомитесь, дайте знать! Забавно посмотреть на своего потенциального убийцу. Это все равно, что заглянуть в лицо самой смерти, не так ли?

И вновь, пригубив кофе, исподлобья уставился на Гиммлера.

– А скажите, Генрих, вы лично смотрели в лицо смерти? Например, видели, как убивают людей? Нет, не на фронте, а просто безоружных? Впрочем, насколько мне известно, на фронте вы не были.

Гиммлер поперхнулся слюной. Откуда фюреру известно, что он не был на фронте! Ведь по приказу Гиммлера сделано все, чтобы никто и никогда не узнал об этом!

– Да, мой фюрер, вы абсолютно правы! Я видел, как убивают безоружных людей! Мой долг истреблять врагов рейха! С самого начала войны мои люди занимаются санацией оккупированных территорий. Это тяжелый и неблагодарный труд. Иногда я должен быть рядом с ними, чтобы их подбодрить.

– И когда же вы впервые видели это? – зрачки Гитлера потеряли блеск и стали матовыми, а голос – тягучим, как застывающая смола.

– В Минске, мой фюрер, в августе сорок первого. Я был в гостях у командира айнзацгруппы «Б» Артура Небе. Его задачей было зачистить Минск от комиссаров, коммунистов, комсомольцев, военнопленных и, конечно, от евреев. Все это происходило, как выполнение вашего приказа об усилении борьбы с партизанами. К моему приезду парни Небе уже неплохо поработали! 37 810 врагов Германии, – точность цифры, похоже, завораживала Гиммлера, – навсегда отправились к своим варварским праотцам!

Рейхсфюрер, прекрасно зная нелюбовь фюрера к длинным речам других людей, сделал паузу, в ожидании его реакции. Но тот только поощрительно постучал костяшками пальцев по подлокотнику кресла.

Ночные посиделки с Гитлером для Гиммлера были привычны. Конечно, в гости к богу он приглашался не так часто, как Шпеер, но, если бы не недавняя весьма сомнительная во всех отношениях встреча с Шелленбергом, Гиммлер мог бы сейчас чувствовать себя весьма комфортно, а каверзные вопросы Гитлера счесть за знак высочайшего доверия.

Однако, держа камень за пазухой, он все еще ждал какого-нибудь подвоха, по опыту зная, что, если такой подвох фюрером задуман, тот, как всегда откроет его не скоро, причем в самый неподходящий момент.

Гиммлеру ничего не оставалось, как продолжить свой страшный рассказ.

– Небе встретил меня и обергруппенфюрера Вольфа в аэропорту и сразу же отвез на свою штаб-квартиру, где нас уже ждали офицеры айнзацгруппы. В минском гетто была намечена массовая ликвидация, и я захотел лично поприсутствовать при этом, устроить парням своеобразный экзамен. «Начнем с сотни!» – приказал я.

Дальше, мой фюрер, случилось нечто прелюбопытное. Можно сказать, невероятное. Когда отделение солдат подняло винтовки, я заметил в шеренге евреев одного светловолосого молодого мужчину с голубыми глазами. Он показался мне типичным арийцем. Чтобы не допустить ошибки и не пролить благородную кровь, я спросил у него, не еврей ли он. – «Да, еврей», – ответил он, к моему величайшему удивлению. Это меня озадачило. Но я продолжал сомневаться. «И родители евреи?» – спросил я. – «Да», – ответил этот чудак или сумасшедший. – «Но, может быть, кто-нибудь из предков не был евреем?» – мне уже стало казаться, что я цепляюсь за его жизнь больше него самого! – «Нет, – услышал я в ответ, – все мои предки тоже были евреями». Не скрою, я был шокирован! Даже, помнится, топнул ногой. «В таком случае ничем не могу помочь! – сказал ему я. – Горбатого могила исправит!»

– Вы поступили абсолютно верно, Генрих! – оживился Гитлер. – Мы должны научиться отличать евреев от арийцев. Иначе… мы перебьем друг друга! Но с евреями следует быть беспощадными! Надеюсь, вы проявили присущую вам твердость духа!

– О да, мой фюрер, все произошло строго по сценарию. Конечно, вид расстреливаемых был ужасен и омерзителен. Они падали, принимали отвратительные позы, истекали кровью и продолжали шевелиться, даже звали на помощь. Но я оставался бесстрастен. После экзекуции я приказал собрать вокруг меня исполнителей и коротко оценил произошедшее:

– Ваша работа отвратительна, – сказал я, – однако никто не должен испытывать угрызение совести: солдаты обязаны беспрекословно выполнять приказ! Перед богом и фюрером я один, Гиммлер, несу ответственность!

Глядя на вскочившего в волнении фюрера, Гиммлер заговорил воодушевленно. Он напрочь забыл, как в ужасе от струящихся по земле потоков крови, криков и стонов казнимых, мгновенно растерял свою вошедшую в поговорку бесстрастность, трясясь в истерике, обвинил эсэсовцев в плохой стрельбе и, если бы не Вольф, ловко подхвативший его на руки, свалился бы в обмороке на землю.

– Мой фюрер, вернувшись в Берлин, я приказал, чтобы солдаты зондеркоманды, занятые в экзекуциях и, как правило, люди женатые, впредь не брали на мушку женщин и детей, так как это ведет к расстройству их психики и вызывает приступы малодушия. Вообще, расстрелы спецконтингентов в требуемых масштабах – это не то… совсем не то, что нам надо! Просто кустарщина! Вскоре мы поставим этот процесс на производственную основу. Не будет ни кровопролития, ни лишних мучений. У коменданта Аушвица Гесса уже есть кое-какие соображения на этот счет! Но… мой фюрер, почему этот еврей отказался от спасения? Ведь ему ничего не стоило мне соврать. В той ситуации я готов был ему поверить. Это уму непостижимо! Он что, самоубийца? Или…

Глава 29

Не успел Гиммлер произнести последнее слово, как до того уже перевозбужденный Гитлер, резко крутанув головой, стремительно сорвался с места.

– Гиммлер! – гортанно, как во время своих эпохальных выступлений перед многотысячной толпой, заорал он. – Вы спрашиваете меня, почему ваш еврей отказался от вашего предложения спасти ему жизнь?! Вы действительно желаете это знать? Так слушайте меня внимательно!

Почему, почему, почему! А почему без боя сдался Христос?! Кто неволил его всю ночь до последней минуты торчать в Гефсиманском саду, прекрасно зная, что утром за ним придут стражники Синедриона?! Зачем он, сын божий, позволил римлянам, как подлейшего вора, вздернуть себя на кресте?! Конечно, древние римляне – не нынешние итальяшки! И, осерчав, могли ненароком распять и самого Иегову! Хотя, нет! Иегова как раз не из тех, с кем проходят такие кунштюки! Да стоило Христу пошевелить пальцем – и на крестах повисли бы все его мучители! И не было бы ни Священного копья, ни чаши Святого Грааля!

Господи! Как я устал твердить немцам, что евреи – это не люди! Это вурдалаки, принявшие образ людей! Они способны поселиться в каждом из нас, выгрызть внутренности и душу и заполнить пустую оболочку сырой трупной массой! Их сионские мудрецы легко могут принести в жертву половину своего народа, чтобы другая половина получила священное право вечно мстить за убийство соплеменников!

Они принесли в жертву еврея Христа, который всю ночь перед арестом обливался от страха холодным потом, но после покорно пошел на мучительную казнь! Это евреи обрекли Германию на поражение в Первой мировой войне и подписали в Версале позорный для немцев договор! На пятнадцать лет Германия была брошена на поток и разграбление! Они натравили на нас англичан и американцев, хотя слепому было ясно, что у нас с ними лишь один общий враг – еврейско-большевистская Россия!

Ваш чертов сукин сын дрожал от ужаса перед смертью, но так и не смог выдавить из себя, что он не еврей. Эта ложь спасла бы его. Но она застряла у него в глотке потому, что он, как Христос, уже был обречен евреями на заклание, за которое когда-нибудь эти исчадья ада получат право истребить всех, кто участвовал в этой законной операции, включая и вас, мой дорогой Гиммлер!

Поэтому слушайте, Генрих, то, что я вам сейчас скажу! Слушайте и запоминайте! Время выдворения евреев за пределы Германии прошло. На повестке дня тотальное уничтожение еврейского народа всеми доступными нам способами. Пусть каждый член нашей партии, каждый эсэсовец отныне начинает свой день не молитвой о спасении своей души, а словами: еврейский народ будет уничтожен! Представьте себе, что творилось бы сейчас в Германии, если бы во время страшных бомбежек, трудностей и лишений войны в каждом городе жили бы евреи, разлагающие наше общество, возбуждающие толпы привезенных с Востока рабов, клевещущие на нас перед всем миром! Не повторилось бы тогда то, что мы пережили в шестнадцатом-семнадцатом годах, когда эти мерзкие бациллы, не встречая никакого сопротивления, еще обитали на теле немецкой нации?!

Но… я говорю: еврейский народ будет уничтожен – а шестьдесят миллионов сердобольных немцев толпятся у меня в приемной, и за спиной у каждого – свой «порядочный еврей», которого поэтому никак нельзя убить! Все остальные евреи, разумеется, свиньи, но вот этот привилегированный еврей – невинный агнец!

Гиммлер, вы что, совсем утратили расовое чутье?! Кто вам позволил спрашивать у еврея, еврей ли он? Кто вам позволил давать ему право самому решать то, что от природы позволено только нам, представителям высшей расы?! Поклянитесь, что вы в первый и последний раз интересовались подобными опаснейшими глупостями! Иначе я могу подумать, что вы тоже заражены смертельным ядом иудейства! Со всеми вытекающими из этого последствиями, разумеется! Мы должны уничтожать евреев, невзирая на цвет их волос и глаз, – и плевать, кого они нам напоминают! Может быть, вам напомнить девиз крестоносцев? «Уничтожайте врагов Христа без разбора! Господь сам отделит святых от грешников!»

Хотя… какие там к дьяволу крестоносцы! У меня не было ни малейших причин восхищаться всеми этими ничтожными рыцарями, обесчестившими свою арийскую кровь, следуя суевериям еврея Иисуса!

Но, скорее всего, Иисус сам был вовсе не евреем, а сыном… римского легионера! И гнусный еврей Павел просто-напросто заморочил нам всем головы на тысячи лет! А что если и Священный Грааль вовсе не христианская, а арийская святыня? Возможно, что это никакая не чаша с чьей-то кровью, а… камень с руническими надписями, в которых запечатлены главные события истинной, а не придуманной евреями истории человечества и постулаты арийской религии!

Вы, конечно, Гиммлер, никогда не задумывались, а что, собственно, общего у рыцарей Круглого стола, хранивших эту святыню в силу своего происхождения, а вовсе не в силу христианской веры… что общего между ними и еврейским плотником из Назарета! С этим рабби, воспитание которого основано на подчинении и любви к ближнему и имеет целью лишь забвение воли к выживанию! А я, представьте, задумывался! Абсолютно ни-че-го!

Все это фюрер выпалил с таким неистовством и стремительностью, словно то, что он говорил, было его последним в жизни словом. Все робкие попытки Гиммлера хоть что-то возразить в свое оправдание подавлялись в зародыше карающим взмахом руки.

Под конец этого сногсшибательного словоизвержения Гиммлер, окончательно утративший всякое представление о сути гитлеровской речи и о том, что думал он за минуту до нее, сам до мозга костей мистик и поклонник всяческих первобытных суеверий, впал в какой-то сомнамбулический транс и только все глубже вжимался в кресло, время от времени бессмысленно поглядывая на огонь в камине.

Вдруг Гитлер, мечущийся по комнате, остановился прямо напротив сидящего в прострации рейхсфюрера и голосом хозяина загробного мира зловеще спросил:

– Гиммлер, почему вы не сообщили мне, что ваши парни готовятся водрузить наши военные флаги над Эльбрусом? Почему не дали мне знать, что флаги уже водружены? Почему, наконец, ваши дрековые гитлерюгендцы не вернулись назад, когда увидели, что водруженный над Эльбрусом флаг порван ветром? Гиммлер, разве вам, руководителю Черного ордена и главе Аненербе, неизвестно, что в этой войне проиграет тот, чье знамя будет сброшено с Эльбруса?! И разве, шайсе, порванный и сброшенный флаги – не одно и тоже?! Выходит, вы, Гиммлер, и ваши чокнутые скалолазы обрекли Германию на позорное поражение! Вы… вы… дерьмовый шайскерл… вырвали из моих рук уже почти одержанную победу над миром! Будьте вы прокляты! Что вы на это скажете, Гиммлер?!

Глава 30

– Но… мой фюрер!

От страха Гиммлер молниеносно вскочил с места и вытянулся перед Гитлером по стойке смирно. Обвинение, брошенное ему в лицо фюрером, с учетом всех известных обстоятельств было похуже обвинения в нерасторопности в деле о якобы планируемом покушении на «священную особу» неким абстрактным майором и даже похуже обвинения в государственной измене в связи с его недавней беседой с Шелленбергом.

То, о чем с ледяной яростью спросил его фюрер, касалось святая святых Третьего рейха, мировоззрения самого Гитлера, сакральной сущности национал-социализма, жизни и смерти Германии. Одно неосторожное слово – и Гиммлер запросто мог оказаться в застенках гестапо, в руках того самого Мюллера, чью кандидатуру он когда-то лично предложил Гитлеру.

– Мой фюрер, – помертвевшим голосом с трудом выдохнул он, – я отнюдь не снимаю с себя вины, что лично не успел поставить вас в известность о величайшем событии в истории немецкого народа. Это непростительный грех, и я готов понести любое назначенное вами наказание. Но… верьте слову, мы просто хотели преподнести вам сюрприз! И немного увлеклись! Но я гарантирую: все сделано в строгом соответствии с законами Черного ордена и института Аненербе! Ни о каком ущербе для вас лично и для будущего Германии не может быть и речи! 23 августа отборнейшая группа стрелков элитной дивизии «Эдельвейс» водрузила на вершине Эльбруса военное знамя СС, освященное по спецритуалу Черного ордена. Таким образом завершилась последняя битва между Льдом и Огнем. Начался перелом эпох – силы Льда отступили, и на тысячелетие мир вошел в эпоху Огня!

– А порванный ветром флаг? – уже без гнева, скорее капризно, скривился Гитлер. – Разве это не знак, что потревоженные вами стихии против нас?

Теперь Гитлер смотрел на Гиммлера почти с надеждой, и тому показалось, что он знает, чего ждет от него фюрер.

– Мой фюрер, – убежденно воскликнул Гиммлер, – вы абсолютно правы, стихия порвала наш флаг! Но не сбросила его с вершины! В двадцать третьем мне выпала великая честь нести огромное знамя со свастикой. Оно было буквально изрешечено пулями, но ни одним краем не коснулось земли! И разве вы не назвали его потом «знаменем крови»?!

На этот раз Гитлер патетически положил руку на плечо Гиммлера. Хроническая раздражительность и озлобленность стремительно переходила в хроническую безудержную эйфорию. Он всегда обожал слышать то, что хотел услышать, и когда его обманывали люди, которым он безгранично доверял, был рад обманываться, как безнадежный больной, которому вместо бесполезного лекарства давали подкисленную с горчинкой воду.

– О да, мой дорогой Генрих! Я, кажется, погорячился! Вы всегда были верны мне и делу нашей партии. Я отлично помню, как впервые увидел вас в знаменитой пивной «Хофбройкеллер» на одном из партийных собраний. По-моему, вас привел туда Гесс, – имя «Гесс» Гитлер произнес не без известного сарказма. – Вы, помнится, как фокусник, выдернули из рукава красное полотнище с белым кругом, внутри которого была черная свастика. Рему тогда чертовски понравилось ваше знамя, и он протянул к нему руку. Но вы объявили, что это полотнище предназначено лейбштандарту Адольфа Гитлера! А вот это – и вы протянули ему другое, треугольное с костями и черепом, – для товарища Рема и его боевых дружин! Надеюсь, вы еще не забыли, Генрих, что сделал с вами «товарищ Рем»? Да он просто схватил вас за шиворот и вышвырнул за дверь! Вы даже не представляете, какой скотиной был этот «товарищ Рем»! После его казни Брюкнер показал мне меню банкетов, которые устраивали для него приближенные! Там были такие деликатесы, как лягушачьи лапки, птичьи языки, акульи плавники, яйца чаек и самые лучшие сорта шампанского! И все это пожиралось его боевиками в момент самого страшного в истории Германии кризиса! «Так вот какие у нас революционеры! – сказал я тогда Брюкнеру. – Наша революция казалась им слишком пресной!» Хорошо, что вы дождались конца собрания. Выходя из пивной, я дружески похлопал вас по плечу. Между прочим, Гесс тогда сказал мне: «Клянусь моей верностью, Адольф, у тебя будет преторианская гвардия!» И очень скоро, – Гитлер уже сиял от возбуждения, – она была создана! И возглавили ее вы – человек, придумавший мой личный лейбштандарт! А ведь меня тогда еще даже не называли фюрером! Да и насчет верности Гесса еще не было никаких сомнений!

– Мой фюрер! – Гиммлер был явно польщен дорогой для него памятью фюрера. – Насчет моей верности вам вы можете не сомневаться никогда! Живой или мертвый, я..

Гиммлер захлебнулся слюной. В этот миг он почти пожалел о своих «черных намерениях», которые мешали сейчас ему быть с Гитлером до конца откровенным, и даже мысленно поклялся самому себе больше никогда не поддаваться на происки и соблазны врагов творца Третьего рейха, но уже через пару минут фюрер заставил его пожалеть о задуманном.

– Гиммлер, – снова подозрительно уставился на него Гитлер, – с вами, как ни с кем другим я могу быть до конца откровенным насчет моих не только земных, но и космических замыслов и… тревог! Вы так же, как и я, придерживаетесь доктрины Горбигера о Вечном Льде: все в мире развивается в связи с прохождением двух циклов – Огня и Льда. Когда наступает эпоха Льда, на Земле потопы и катастрофы! Человек теряет связь с Космосом. Именно тогда и появились евреи и цыгане! Горбигер предсказал, что я являюсь Предтечей Огня! Поэтому, готовясь к русскому походу, я приказал выдать своим солдатам из зимней одежды только перчатки и шарфы. А когда в Берлин из-под замерзающей Москвы прилетел Гудериан и молил об отступлении, я ему запретил даже думать об этом! «Мороз – это мое дело! – сказал я. – Атакуйте бронированное войско противника! Победа в конце пути!» Вы в курсе, я сперва планировал ударить по русским зимой. Но Карл Крафт посоветовал начать кампанию летом. Нас победил не Жуков, нас победил генерал Мороз! Горбигер предсказал такой поворот событий!

Еще весной Гальдер призывал меня снова ударить наступлением на Москву. Убеждал, что удар на юге России на огромном фронте не под силу немцам. Мол, чтобы штурмовать Кавказ, нужно организовать мощную оборону под Сталинградом, чтобы обезопасить наши фланги. Что, мол, русским после поражения под Харьковом нечем прикрыть Московское направление. Но кто такой Гальдер? Земляной червь! Он в отличие от вас, Генрих, не способен постичь, что настоящая битва идет не на земле, а на небе! И пока мы не одержим победы над Льдом, путь на Москву для нас закрыт. А победу над Льдом мы можем одержать, не разбив ни одной русской дивизии, – пусть себе разбегаются по своим необъятным просторам! Кавказ – вот ось мира, а Эльбрус – его сакральный центр, средоточие решающей битвы Льда и Огня! Мы с помощью провидения взяли Эльбрус! Вы правы, порванный флаг – не сброшенный флаг! Теперь только вперед, ни шагу назад! Даже если завтра мне сообщат, что ваши «эдельвейсы» примерзли к перевалам, а 6-я армия Паулюса окружена под Сталинградом, я не отдам приказ об отступлении, потому что все уже решено и наша окончательная победа – лишь вопрос времени!

Генрих, вы один постигли сокровенный смысл моей великой борьбы с мировым еврейством! Только вы, Верховный Магистр Черного ордена, способны понять, что эта борьба ведется мной не за обладание еврейскими капиталами, а за спасение немецкой души! Да! Мы конфисковали все их богатства. Но все их имущество передано рейху Для себя мы не взяли ничего! Да, у нас есть моральное право во имя нашего народа уничтожить другой народ, который стремится к нашему уничтожению, но у нас нет права обогатить себя ни одной шубой, ни одной парой часов, ни одной маркой, ни одной сигаретой! Запомните и передайте другим: мы уничтожаем бациллы, чтобы от них не заразиться и не умереть. Но я никогда не смирюсь с возникновением хотя бы маленькой гнильцы! Если только она появится, клянусь, мы изведем ее. Издайте приказ по всем войскам СС: «Присвоивший хотя бы одну марку, умрет!».

Я реалист, Гиммлер! И я отдаю себе отчет, что у многих наших товарищей по партии с точки зрения арийской теории есть изъяны. У кого-то дедушка еврей, у кого-то прадед славянин. Но если они до глубины души преданы нашему делу и проникнуты нашими идеалами, я готов закрыть глаза на… некоторую их ущербность! В конце концов, быть истинным арийцем – вопрос не только этнологии, это призвание! Вот вы, Генрих, считаете себя реинкарнацией средневекового германского короля Генриха Птицелова. Одному богу известно, так ли это! Но если вы готовы умереть за наши идеалы, я готов безоговорочно поверить, что ваше весьма сомнительное происхождение от… этого самого шайскерла… не что иное, как святая истина! Но если вы за моей спиной, – тут Гитлер начал ожесточенно ломать пальцы, – вздумаете строить свой персональный Третий рейх… – пенсне Гиммлера запотело и чуть было не свалилось на пол, – или самостийно водружать рваные эрзац-знамена над Эльбрусом, я прикажу расстрелять вас, тень Генриха Птицелова, как говенного сионского мудреца! И в отличие от вас, мне не придет в голову за минуту перед расстрелом интересоваться, еврей вы или нет!

Гиммлер зачарованно смотрел на хаотическое перемещение фюрера в пространстве и во времени. Он не знал, смеяться ему или плакать, воспарять духом или проваливаться в преисподнюю, трястись от страха или излучать мужество.

В сущности, он всегда был довольно невыразительным маленьким человеком с волосами весьма подозрительного цвета и лицом, напоминающим современникам крысиную мордочку. И даже облаченный в иссиня-черную форму СС Гиммлер был так же мало похож на роскошную белокурую бестию, как и вождь всех немцев. И сейчас, пребывая в крайнем душевном смятении, он едва успевал вертеться на месте, чтобы, упаси бог, не оказаться спиной к молниеносно мелькавшему перед ним Гитлеру.

– Гиммлер, – как новый Чингисхан грохотал фюрер, – слушайте мой приказ! Слушайте и повинуйтесь! Впредь никакой инициативы, никакой отсебятины! Сегодня же отправить на Эльбрус тибетских лам! Пусть услышат зов судьбы! Пусть совершат там свои священные обряды! Пусть предскажут нам победу! Охранять их, как свою… любовницу! И чтобы ни одна живая душа не узнала о том, что творится на Эльбрусе! Иначе будете до конца своих дней, как Прометей, кормить там орла своей печенью!

И вдруг, повернувшись к Гиммлеру спиной, почти дружелюбно, по-домашнему проворчал:

– Ладно, Генрих. Кажется, нам всем пора на покой. Допустим, я вам верю. Полагаю, вы не хуже меня знаете, что делать на Эльбрусе. Итак, пошлите туда тибетских лам. Они в курсе всего! А генералов гоните оттуда взашей! Война слишком серьезное дело, чтобы доверять ее военным!

Глава 31

23 августа 1942 года. «Вервольф». Утро

С утра в «Вервольфе» стояла непереносимая жара. И тем не менее Гитлер, как обычно, наскоро позавтракав в присутствии наивернейшего Линге, прогулялся по территории ставки.

Он гулял в любую погоду, невзирая на дождь, снег или град. И, кажется, даже падение рядом со ставкой метеорита, от которого миллионы лет назад погибли динозавры, не заставило бы его отменить запланированную прогулку. Это был приказ самому себе, и Гитлер подчинялся ему беспрекословно.

Теперь его на расстоянии пятнадцати метров сопровождал только один офицер СС с двумя вымуштрованными не хуже эсэсовцев овчарками. Вся остальная охрана с некоторых пор пребывала в отдалении – и спиной к фюреру. Таким образом создавалась иллюзия относительного одиночества при абсолютной безопасности.

Сгорбившись, заложив руки за спину, Гитлер отрешенно брел по одним и тем же тщательно закамуфлированным дорожкам «Вервольфа». Его одутловатое, изможденное бессонной ночью лицо не выражало ничего, кроме апатии и равнодушия ко всему, что встречалось ему на пути.

Идеально вычищенные и отутюженные черные брюки и серый китель полувоенного фасона никак не выдавали ни его пристрастий в моде, ни состояния души. Золоченые пуговицы и золотой партийный значок на груди ослепительно сияли на солнце. Добавим к этому Железный крест первой степени и два значка за ранение в Первую мировую – и перед нами «вождь всех немцев» Адольф Гитлер образца августа сорок второго года. Предельно скромный и предельно величественный.

В череде сплошных неприятностей предстоящий день фюрер мог считать потенциально богатым на положительные эмоции. Еще ночью генерал Паулюс доложил, что передовые части его 6-й армии вышли к Волге!

Правда, потрясающее впечатление от этого события подпортило сообщение о давно ожидаемом, но, как всегда, неожиданном русском наступлении в полосе армии «Север». 11-я армия Манштейна, незадолго до того переброшенная туда из-под Севастополя, чтобы в ходе операции «Нордлихт» взять Ленинград, ценой больших потерь отразила натиск русских, но последняя надежда «красиво» сокрушить Ленинград была упущена.

Гитлер изо всех сил старался об этом не думать, тем более что, скорее всего, к вечеру ему непременно должны доложить благую весть о прибытии тибетских лам на Эльбрус и начале их священнодействия.

Многодневная испепеляющая душу истерия, кажется, подошла к концу. Приятное разнообразие, безусловно, внесет и намеченный на вторую половину дня традиционный прием немецких асов люфтваффе, сбивших более ста самолетов. Сегодня ожидалось прибытие в ставку фельдфебеля Франца Беренброка, сбившего 1 августа свой сотый самолет, и лейтенанта Какеля.

Встреча с немецкими летчиками всегда доставляла Гитлеру истинное наслаждение. Соколы Геринга, в отличие от их главнокомандующего и патрона, были всегда подтянуты, вышколены и прекрасно образованы. Всем своим видом они вселяли в мятущееся сердце фюрера уверенность в завтрашнем дне, которого могло и не быть.

Согласно военной субординации о подвиге Беренброка первым информировали командира его истребительного полка генерал-лейтенанта Галланда. Гитлер был лично знаком с любимцем Германии, одним из организаторов люфтваффе, к тому же его, Гитлера, тезкой.

Галланд лично сбил сто три самолета противника, начиная с испанской кампании. Он был первым награжденным Рыцарским крестом с дубовыми листьями и мечами за двадцать сбитых самолетов в битве за Англию и вторым среди летчиков люфтваффе, получивших Рыцарский крест с дубовыми листьями и бриллиантами.

Самым же титулованным в узком кругу асов был, разумеется, Геринг, принявший из рук Гитлера Рыцарский крест высшей, шестой степени – Великий крест, – после победы над Францией.

Его-то незамедлительно Галланд и поставил в известность о новом «сотнике» и сразу же по прибытии фельдфебеля Беренброка в Дугино передал тому личные поздравления имперского министра авиации.

С того самого момента национальный герой Беренброк и стал священным, как чаша Грааля. Галланд категорически отстранил его от боевых вылетов вплоть «до особого разрешения свыше». Не хватало еще, чтобы герой был сбит до торжественной встречи с фюрером!

Тем более что тот уже через день после легендарного воздушного боя прислал на имя Беренброка поздравительную телеграмму:

«Принимая во внимание Ваше геройское поведение в борьбе за будущее нашего народа, я представляю Вас 108-м солдатом германских воздушных сил к ордену Дубовой ветви к Рыцарскому кресту Железного креста. А. Гитлер».

Сам же фюрер за доблесть в бою, в котором он был вторично ранен и отравлен газами, в восемнадцатом году был удостоен Железного креста первой степени. И только эту особенно дорогую его сердцу награду носил на кителе во Вторую мировую войну.

После поздравительной телеграммы фюрера слава и карьера Беренброка вознеслись до небес! Уже на следующий день фельдфебель был произведен в лейтенанты и экстренно вызван в Смоленск для встречи в штабе эскадрильи со специально прибывшим туда генерал-лейтенантом Галландом, прервавшим для этого инспекторскую поездку.

В Смоленске будущему кавалеру Дубовой ветви к Рыцарскому кресту Железного креста было объявлено, что 22 августа он должен явиться в ставку фюрера.

Жизнь Беренброка стремительно пошла на взлет. В тот же день «курьерским Мессершмиттом» он отбыл в Винницу. Прямо к трапу был подан персональный автомобиль фюрера «опель-адмирал». По Житомирскому шоссе на предельной скорости он быстро домчал героя и его сопровождение до энского почти незаметного поворота вправо, где совсем новая, не обозначенная даже на армейских картах дорога уже через полкилометра уперлась в лес.

Здесь у проволочного заграждения «адмирал» был остановлен постовыми люфтваффе. После скрупулезной проверки документов и установления личности Беренброка, для чего был даже запрошен штаб Галланда, герой был помещен в один из стоящих на железнодорожных путях дежурный салон-вагон «Митроп». В других вагонах того же типа размещались резиденция Галланда, ресторан и казино-кафе-столовая.

За ужином в ресторане Беренброк познакомился с лейтенантом Какелем, прибывшим сюда из района Сталинграда с той же целью.

Первыми воздушных героев, одетых в полевую форму без шлема и сабли, в «Вервольфе» встретили эсэсовцы контрольно-пропускного пункта.

Через триста метров второй пост СС. Вся охрана – сплошь офицеры. Снова проверка паспортов. Пропуски, выданные на въезде, заменены на новые.

Наконец автомобиль оставлен за оградой. Летчики пошли пешком в сопровождении офицера СС.

Адъютант Гитлера по авиации Белов, официально, без лишних сантиментов объяснил порядок встречи с Гитлером.

Рядом с дверью в гостиную фюрера два ординарца. Один мгновенно скрылся за дверью и через минуту вышел:

– Господа! Фюрер ждет вас!

Вместе с майором Беловым летчики, сняв головные уборы, прошли за ординарцем в гостиную…

…Но до встречи с асами в восемь часов вечера, фюрера, после утренней прогулки еще ожидала уйма дел: рутинное обсуждение с генералами ставки обстановки на фронте за истекшие сутки, вторая часовая прогулка около бункера, снова в сопровождении офицера СС и двух любимых собак, с отчетливо повернутой к нему спиной охраной, обед в казино с пятью офицерами личной охраны из батальона сопровождения, снова отдых в бункере или очередное кружение по территории ставки вместе с прибывшим в ставку на церемонию награждения рейхсмаршалом Герингом, после прогулки работа до семи вечера, ужин в окружении все тех же офицеров.

Только без десяти восемь Гитлер вошел в свою гостиную, где ровно через десять минут должна была начаться церемония награждения Беренброка и Какеля.

Глава 32

23 августа 1942 года. «Вервольф». Вечер

Переступив порог гостиной, Беренброк и Какель по профессиональной привычке мгновенно оценили обстановку не только прямым, но и боковым зрением.

Слева от входа пылал камин. Напротив – стол, стулья и несколько незамысловатых кресел. Большой письменный стол уверенно занимал весь угол. Рядом книжный шкаф. Вся мебель из легких трубчатых конструкций. В центре гостиной распластался приличных размеров плетеный из соломы ковер.

И тут перед летчиками, заметно смущенными столь откровенной простотой жилища бога, предстал сам бог. Гитлер неподвижно стоял у письменного стола, слегка опираясь рукой о его край. Скорее всего, он стоял там еще до их прихода, но летчикам показалось, что фюрер возник перед ними вдруг и сразу же затмил собой все обозримое жизненное пространство.

Тускло поблескивали на груди желтый Железный крест первой степени, золотой значок члена НСДАП и значок за ранение. Те же, что на портретах, знаменитая челка на лбу и жесткий пучок усов! Фюрер!

Асы четко отрапортовали о своем прибытии. Гитлер любезно подал каждому руку и пригласил присесть.

– Господин Беренброк, – неожиданно мягко, почти задушевно начал беседу Гитлер, – я в курсе, что все сто самолетов вы сбили, летая на «Мессершмитте-109».

– Так точно, мой фюрер! – попытался встать в стойку Беренброк, но Гитлер настойчиво усадил его жестом ладони.

– Отличный самолет, не правда ли? Мне довелось видеть его демонстрационный полет в тридцать шестом году во время XI Олимпийских игр в Берлине. Потом он здорово помог нашим друзьям в Испании! Но англичане клянутся, что после появления на фронте «Спитфайра» равных ему нет. Как по-вашему, Беренброк, врут томми или не врут?

Светловолосый, с наивными по-детски глазами, двадцатидвухлетний Беренброк был не на шутку тронут столь явным интересом фюрера к обожаемой им машине. Прирожденный летчик, со своим неповторимым почерком полета и боя, он мог в будущем составить конкуренцию даже такому непревзойденному асу рейха, как Хоффман. Его столь близкая к арийской внешность и крайняя молодость привлекли к себе сугубое внимание Гитлера. Какель оказался в тени.

– Мой фюрер! – задорно крикнул Беренброк, напрочь позабыв инструктаж майора Белова. – Мне еще не приходилось встречаться в бою со «Спитфайрами». Но наши говорят, что уже видели их в небе под Сталинградом. По их мнению, это превосходные самолеты! Но пока у русских их очень мало. Русские же самолеты конструктивно недурны, но очень плохо сделаны, почти кустарно, иногда наполовину из фанеры! Их скорость и вооружение раза в два уступают моему «мессеру»! Неудивительно, что, завидев издалека нас, они тут же без оглядки удирают в сторону своих аэродромов. В бою же русские храбры до самопожертвования, да просто безумны! Все время норовят идти на таран! Да порой им ничего другого и не остается! Подготовлены они крайне условно: плохо ориентируются в пространстве, плохо стреляют, плохо маневрируют! Мой фюрер, вы не поверите, но у них до сих пор отсутствует радиосвязь между собой! Они подают друг другу знаки, махая крыльями или при помощи жестов! При этом кривляются, как обезьяны! Каменный век!

Гитлер с неподдельным интересом вслушивался в каждое слово юного героя. Даже поощрительно похлопал его по щеке и бросил сидящему рядом Белову:

– Устами этого парня говорит молодая германская кровь! Поколение новых немцев, не испорченных старомодным гальдеровским либерализмом! Это такие белокурые бестии, как Беренброк, вступая в ряды СС, дают мне клятву на верность. «Клянусь тебе, Адольф Гитлер, – с удовольствием процитировал он, фюрер всегда гордился своей памятью и при каждом удобном случае демонстрировал ее, – фюрер и канцлер Германского рейха, быть верным и мужественным. Клянусь тебе и назначенным тобой начальникам беспрекословно повиноваться вплоть до моей смерти. Да поможет мне Бог!»

Потом Гитлер перебросился парой фраз с Какелем. Особенно интересовался боями у Ржева.

Под конец беседы вновь повернулся к Беренброку.

– Беренброк, в вас удивительно воплощены черты истинного арийца: безупречная внешность и стальной нордический характер! Скажите, у вас никогда не было желания сражаться с врагами рейха в рядах СС? Если вы не против, я лично поговорю с рейхсфюрером Гиммлером. Такие парни ему очень нужны!

И тут впервые за все время встречи Беренброк отчетливо покраснел и растерянно уставился глазами в пол.

– Мой фюрер, – мучительно выдавил он, – я не достоин служить в СС…

– Дорогой Беренброк! – горячо возразил ему Гитлер. – С чего вы это взяли? Излишняя скромность не к лицу молодому викингу! Если бы наши героические предки были такими же скромными, как вы, они бы ни за что не уложили в Тевтобургском лесу три отборнейших римских легиона! Я лично готов дать вам рекомендацию! Какие у вас, немецкого аса, сбившего сто вражеских самолетов и как две капли воды похожего на арийца, могут быть основания не состоять в национал-социалистской партии?! Когда сам фюрер ручается за вашу благонадежность! Говорите прямо, что вы так засмущались, как… беременная барышня?

– Мой фюрер, – уже твердо отрапортовал Беренброк, его глаза налились ожесточением и безрассудной верой в себя, которая отличала его в бою, – я не могу быть солдатом СС или членом НСДАП, потому что моя мать русская и я сам родился в России.

На секунду Гитлер вспомнил свой недавний разговор с Гиммлером и свои слова насчет «изъянов у товарищей по партии с точки зрения арийской теории». Он тяжело вздохнул, сокрушенно покачал головой… И в это время прозвучал колокол, приглашая к совместному ужину.

– Ладно, – подчиняясь законам гостеприимства, заговорщицки усмехнулся он, – будем считать, что я этого не слышал. Тем более что мне об этом и не доложили. Очевидно, господин Белов не счел этот… хм… нюанс в биографии нашего героя относящимся к совершенному им подвигу. Надеюсь, Беренброк, ваше… э-э… так сказать, досадное двойственное происхождение не помешает вам бить русских в воздухе так же однозначно беспощадно, как сейчас! Тогда и у нас не будет повода впредь вспоминать, кто, где и благодаря кому родился.

И, потрепав по плечу вконец расстроенного Беренброка, уже совсем радушно произнес:

– А теперь, господа, прошу разделить со мной скромную вечернюю трапезу! Как говорят русские: что бог послал! За ужином и расскажете нам о тех кунштюках, которые вы проделываете в небе. Мне доложили, Беренброк, что вы изобрели какую-то специальную методу истребления русских асов! За мной, господа! Смелее!

Глава 33

23 августа 1942 года. «Вервольф». Вечер

Всей компанией прошли в столовую. У входа два солдата приняли фуражки и ремни. В столовой уже сидели человек двенадцать. Все офицеры, кроме Гитлера, в белых кителях.

На столе холодная закуска и пиво. На десерт яблоки, груши и апельсины. Во время еды разговаривали мало. Гитлер напомнил об особой методе Беренброка. Тот, на этот раз безо всякого энтузиазма, пояснил:

– Я никогда не спешу нападать на противника. Спокойно выбираю самого слабого, отбиваю его от стада, потом круто падаю вниз и выхожу ему в хвост… Если кто-то приходит к нему на помощь, точно так же расправляюсь и с ним. Все предельно просто… Кто-то сказал, что у англичан, – летчиков-асов – как вшивых собак, потому что их летчики бессовестно врут, а практика такая, что достаточно сообщить о сбитом самолете – и тебе его без проверки засчитывают…

– Ничего странного! – перебил говорящего Гитлер. – Когда во главе нации стоит такой патологический лжец, как Черчилль, асы плодятся, как гигантские кролики у Гиммлера!

Никто даже не улыбнулся. Все, кроме Гитлера, шутить и смеяться над рейхсфюрером считали неуместным.

А Гитлер время от времени поощрительно поглядывал на Беренброка. Но в окружении столь сиятельных особ летчики чувствовали себя скованно, почти ничего не пили и если и притрагивались к еде, то, скорее, из приличия.

Собравшиеся шутили, что герои вовсе не похожи на своего бравого, могучего главнокомандующего, на что Геринг, присутствовавший на ужине, безапелляционно захохотал:

– Мои орлы – не балеринки Винницкого театра, чтобы порхать, как бабочки, и всех веселить! Хотя… – Геринг богатырским глотком осушил кружку холодного пива, – по воздуху летают ничуть не хуже!

Все коротко рассмеялись и до конца ужина больше никто не проронил ни слова.

Первым из-за стола встал Гитлер и пригласил летчиков на просмотр последнего выпуска киножурнала. Кинозал находился рядом со столовой.

За секунду до того, как погас свет, Беренброк опытным глазом «засек» в кинозале двух пожилых дам.

– Машинистки-стенографистки, – разочарованно подумал он. – Могли бы для фюрера найти и помоложе!

В этот вечер киножурнал не принес никаких сюрпризов, и Гитлер остался спокоен. После просмотра он наскоро распрощался с героями дня и ушел к себе. А генерал-полковник Йодль зазвал их обратно в столовую выпить по бокалу шампанского.

В последнее время этот генштабист редко пребывал в хорошем настроении. Фюрер все дальше оттеснял его от дел, и Йодлю казалось, что еще немного – и тот обеими ногами наступит на его тень.

Несколько шокированный откровенно варварской политикой правящей партии, СС и вождя Германии, а еще больше его абсолютной некомпетентностью в военных вопросах при колоссальных амбициях, он все же сумел убедить себя, что солдат не несет ответственности за политиков, его задача – честно выполнять свой долг перед родиной и фюрером, с которыми он связан присягой. И если даже Гитлеру будет суждено похоронить себя под руинами рейха и своих надежд, пусть его за это проклянут все, но не он, Йодль.

Через полчаса Беренброк и Какель покинули гостеприимный чертог Гитлера. Ночевали они снова в поезде Галланда, а в восемь утра в новой офицерской униформе, с орденом Дубовой ветви к Рыцарскому кресту Железного креста лейтенант Франц Беренброк первым же транспортным самолетом вылетел в Берлин в заслуженный отпуск.

А Гитлер, вернувшись к себе, сказал помогавшему ему раздеться Линге:

– Знаешь, дружище, я сегодня награждал Железным крестом совсем юного чистокровного арийца!

И, тяжело задышав, добавил:

– И этот чистокровный ариец мне говорит: «Мой фюрер, у меня мать русская, а сам я родился в России». Линге, как прикажешь дальше жить?! А если бы этот белокурый шайскерл мне сказал, что мать у него еврейка?! Линге, что я в таком случае должен был делать?! Продолжать прикреплять к его груди Железный крест? Или сразу приказать его расстрелять? Или, – голова фюрера дернулась, как в эпилептическом припадке, он противно захрустел пальцами рук, – или прикрепить к его груди крест, а потом приказать содрать с него шкуру живьем?! Линге, ведь если он завтра попадет в плен к русским, ты думаешь, в нем не взыграет кровь его матери и он легко не предаст Германию? Боже, с каким нечистокровным народом провидение назначило меня строить великий Третий рейх! Неужели когда-нибудь… в самый последний момент моей жизни… на руинах моей славы я вынужден буду признать… что немцы оказались недостойны своей великой миссии! Что они оказались недостойны меня!

Глава 34

Конец августа 1942 года. Подножье Эльбруса

Двенадцатилетний Муса из рода Былым, как обычно, с утра выгнал на выпас у плато урочища Урахиктюз отару овец. Хмурое небо над Эльбрусом не предвещало хорошей погоды. Тучи тяжело громоздились друг на друге, и только над самым плато пронзительно голубел разрыв.

Овцы, словно в предчувствии ножа или затмения Солнца, надрывно тянули морды вверх и жалобно блеяли. Отец и сын также беспокойно поглядывали в сторону плато, где посреди гористых изломов северного склона Эльбруса виднелась абсолютно ровная площадка длиной до полутора километров. Не так давно на ней появились странные металлические конструкции и гигантские палатки.

Всю жизнь проведя в горах, пастухи не видели ничего подобного. А ведь до этого часа им казалось, что все чудеса света находятся вокруг них. Разве не чудо света их Эльбрус! Или огромное, на высоте более трех тысяч метров, словно подвешенное в воздухе Ледяное озеро! И в его центре как будто устремленный в небо каменный указательный палец пика Калицкого, бог знает, кем и почему так названного, и неподъемные камни-мегалиты, вокруг которых древние шаманы приносили кровавые жертвы суровым горным богам, и одна из трех вершин того же самого пика, удивительно напоминающая фигуру человека, склонившегося над каменной книгой!

И конечно, овцы! Каждая из них для пастуха как восьмое чудо света!

Словом, скучать в горах некогда. А тут еще война и эти страшные чужаки, неожиданно занесенные в горы с далекого Запада и понаставившие какие-то уродливые железные страшилища, которые уже не на шутку испугали Мусу, и его отца, и всех односельчан и того и гляди до смерти напугают овец! А это похуже войны, потому что, если овцы разбегутся, найти их потом будет нелегко, и найдешь, скорее всего, то, что останется после волков.

Да и село, в котором живут пастухи, рядом с урочищем. И хотя гость в селе всегда праздник, но эти, в шлемах и с винтовками в руках, мало похожи на гостей. Больше – на абреков! А что такое абрек, да еще чужой, горцу объяснять не нужно!

Ветер дул порывами, Эльбрус хмурился, пастухи зябли в своих драных бурках, овцы, насытившись, чувствовали себя превосходно.

Вдруг в небе возник и стал бешено нарастать вибрирующий гул. И совсем скоро в стороне от плато пастухи заметили темное пятно. Все увеличиваясь в размерах, оно превратилось в самолет с двумя хвостами, который, приблизившись к плато, начал делать над ним широкие круги, как стрекоза, выбирая место для посадки.

О самолетах горцы знали не только из кинохроники и со страниц запоздалых газет. Очень-очень редко самолеты пролетали над их селением, на большой высоте, почти неслышно. Но чтобы вот так, в упор, то есть прямо перед глазами, самолет шел на посадку! Район Эльбруса – не торговый, даже не туристический, и приземляться здесь некому и незачем! Словом, Муса и его отец были потрясены.

Мигом позабыв про отца и овец, Муса со всех ног бросился к плато. Такое с ним случилось впервые, но удивленный отец не стал его звать. Горы на шум реагируют молниеносно и смертельно. Так что, даже если совсем невмоготу – умри, но молча!

Когда Муса добежал до плато, когда подполз к самому краю кустов, окаймляющих площадку, самолет уже совершил посадку. Его со всех сторон окружали белокурые рослые, как на подбор, солдаты в черных, с черепами в петлицах, мундирах и с автоматами в руках.

Мусе уже приходилось видеть расстрелы: пришельцы были беспощадны, как боги, но расстреливали обычные полицаи с винтовками в серых от пыли и гари мундирах. А эти в черном, плотно облепившие самолет с двумя хвостами, были, как грозные духи, вышедшие на свет из недр Эльбруса.

Через несколько минут дверь самолета открылась. Солдаты в черном четко выстроились в две шеренги с обеих сторон, устроив длинный коридор.

Первым в проеме двери показался высокий узкоглазый и узколицый человек, безволосый и смуглый. Ни в селе Мусы, ни в его окрестностях такие люди отродясь не обитали. И Муса смотрел на смуглолицего и узкоглазого, в длинной до пят белой одежде, как на диковинное, сказочное существо с другой планеты.

Вслед за ним на землю спустились точно такие же – лицо в лицо, фигура в фигуру – зловещие люди. Губы их были плотно сжаты, глаза неподвижно устремлены в затылок друг другу, тела словно спеленаты в белый саван. Казалось, что ни высоченные горы вокруг, ни белокурые в черном солдаты, ни порывистый, сбивающий с ног ветер не производили на них ни малейшего впечатления.

При их появлении солдаты, стоящие в шеренгах лицом друг к другу, как по команде, резко выбросили правую руку вверх, глухо раскатилась барабанная дробь.

Потом странных людей в белых одеждах под охраной повели в сторону от «аэродрома» по неизвестной Мусе горной тропе. Паренек едва поспевал за безмолвной экспедицией, изо всех сил стараясь оставаться незамеченным.

Примерно через час все вышли на огромную поляну со свежими пнями от дубов. Очевидно, деревья срубили, чтобы они не загораживали вершину Эльбруса. Здесь тоже толпилось множество солдат в черном с блестящими черепами в петлицах. Над их головами развевались на ветру красные флаги с судорожно перекрученными черными крестами в белом круге.

Под рев надраенных до невыносимого блеска медных труб они маршировали, время от времени гортанно выкрикивая короткие лозунги и с непостижимой синхронностью выбрасывая правую руку в приветствии.

В центре поляны – массивная, отполированная до зеркального блеска гранитная плита: то ли циклопических размеров стол, то ли алтарь-жертвенник.

Муса дрожал от страха, холода и неиссякаемого любопытства. Он напрочь позабыл про отца и овец. Вдобавок воздух был смешан с каким-то горючим, вулканическим газом, вырывавшимся на поверхность из находившихся где-то поблизости скальных пещер. Муса с ужасом чувствовал, как все его тело то тяжелеет, как гранит, то вдруг превращается в невесомое облако. А одетые в черное белокурые бестии с ледяными, как склоны Эльбруса, глазами пропустили тех, раскосых и бритоголовых, к гранитной плите и встали вокруг нее в каре, мгновенно скрыв от посторонних глаз.

Очередной порыв студеного ветра сдул наваждение. Теперь Муса ощутил сильную усталость и голод. В последний раз он бросил взгляд в сторону черного каре, и ему показалось, что над головами белокурых гигантов ровным столбом аж до самых туч поднялся белый дым и устремились в небо сотни белых рук ладонями вверх, обращенные к вершине Эльбруса.

И тут он вспомнил о брошенных на отца овцах – великий грех для горца-пастуха!

– Отец накажет меня! – испуганно прошептал он.

И в тот же миг с недавно покинутого им плато взлетел тот самый двухфюзеляжный «Фокке-Вульф», доставивший сюда странных иноземцев, и, круто развернувшись на запад, через минуту исчез из виду.

Глава 35

В тот же день. «Вервольф»

О том, что тибетские ламы доставлены к подножью Эльбруса и приступили к медитациям с целью «открыть небо будущего», фюреру доложили незамедлительно. Он тут же приказал всем покинуть его резиденцию и, пристально глядя в вечный огонь камина, надолго оцепенел.

Для него наступил момент истины, решающее событие не только в битве за Кавказ и Сталинград и даже во всей Второй мировой войне, но и во всей его жизни.

Последний доклад командующего группой армий «А» («Кавказ») генерал-фельдмаршала Листа был трезв и нелицеприятен: его войска на пределе сил и средств, повсюду на широком фронте сильнейшее сопротивление русских.

На этот раз Гитлер не впал в истерику, но потребовал, чтобы Лист вопреки всему достиг поставленных перед ним целей – нанес удар на Астрахань и гнал противника до самого Каспийского моря.

Несколько утешила его информация адъютанта фон Белова, полученная в штабе 71-й пехотной дивизии, наносящей удар южнее Сталинграда. Начальником штаба был брат фон Белова, так что разговор у них был доверительный и информация особенно ценной. В целом в штабе оценивали обстановку положительно, хотя в последние дни русские стали сражаться отчаяннее, но никаких оснований для пессимизма нет. Главное, считал брат фон Белова – бесперебойное снабжение войск и ликвидация дефицита боеприпасов и горючего.

Тот же фон Белов имел беседу и с начальником штаба 6-й армии генерал-лейтенантом Шмидтом. Шмидт тоже был настроен оптимистично, но жаловался на растянутые коммуникации позади расположения армий союзников вдоль Дона. И вообще, по его мнению, румынская, итальянская и венгерская армии были ненадежны. С тревогой отмечал Шмидт и массированное сосредоточение русских дивизий севернее Дона.

В глубине души Гитлер не мог не признать, что на юге все складывалось совсем не так, как виделось ему в вещих снах, как в упоении описывал он во время полуночных застольных бесед. В конечном счете все выходило как-то по Боку и Гальдеру и, что самое неприятное, даже как-то по Шпееру.

Пальцы левой руки мелко задрожали. В последнее время такое происходило все чаще и не на шутку раздражало фюрера. Правой рукой Гитлер до боли сжал пальцы левой. Но теперь противная дрожь стала передаваться всему телу. Он в испуге отпустил левую руку и постарался сосредоточиться, как всегда в таких случаях, уставясь в огонь в камине. И вдруг губы его оживила злорадная усмешка.

Ведь теперь это уже совсем неважно! Ну, все, что наплели ему в ослеплении Гальдер и в порыве откровенности Шпеер! И совсем-совсем неважно, что сейчас творится на огромном Южном фронте! И то, что какой-то дрековый майоришка готовит на него покушение! И то, что, как у старика, у него стали дрожать руки! Все шайсе галь!

Потому, что он сделал грандиозный ход конем и сразу же, через головы своих врагов, предателей и маловеров, обратился к истинным Вершителям Судеб!

Вот сейчас, в эту самую минуту, там, на Эльбрусе, в «Месте Силы» по его тайному приказу тибетские ламы входят… или уже вошли!., в прямой контакт со стихиями Универсума, чтобы не только узнать сокровенное будущее этой войны, но и повлиять на него!

Им «откроется Небо», и они призовут Высших Неизвестных несокрушимой стеной встать на стороне Третьего рейха и утвердить торжество нацизма на всей Земле!

По зову лам Высшие Неизвестные повелят уцелевшему на Кавказе племени сверхчеловеков-ариев, белокурых и голубоглазых бестий, возглавить нордическую расу в ее беспримерной борьбе с дьявольской иудеохристианской цивилизацией за покорение мира.

И не жалкие немцы – потомки первобытных германцев, – больше похожие на макаронников и лягушатников, а порой и на мерзких иудеев, а чистокровные воины Огня победят воинов Льда, и вот тогда победа над варварскими полчищами полудиких славян под предводительством пусть гениального, но, по сути, такого же дикого горца Сталина будет предрешена!

Гитлер вскочил с кресла и лихорадочно заметался по гостиной. Его маги из института «Наследие предков» поклялись, что именно там, на Эльбрусе, а вовсе не на Тибете, находится «калитка» в легендарную Шамбалу, в непостижимый потусторонний мир, царство Вечного огня!

На привлечение на свою сторону Высших Сил нельзя жалеть ни усилий, ни средств, ни человеческих жизней. Без их покровительства все победы на фронте случайны и недолговечны. Можно легко дойти до Москвы, а потом вдруг в одночасье оказаться под Харьковом, победить под Харьковом и проиграть под…

Гитлер с ужасом посмотрел на переменчивое, как судьба, пламя камина, страшась увидеть там подтверждение своего чудовищного прозрения. Но огонь в камине ничего нового ему не открыл. И он успокоился.

Нет, не зря всего лишь десять дней назад, в самый разгар сражения на юге России, Гиммлер по его приказу послал суперсекретную экспедицию на остров Рюген в Балтийском море.

В глубочайшей тайне группа немецких ученых и лучших специалистов в области радаров покинула рейх. Под руководством доктора Хайнца Фишера, пионера в исследовании инфракрасных лучей, группа высадилась на острове Рюген.

В ее распоряжении были самые современные радары, с огромным риском снятые с самых ключевых точек обороны рейха. Ведь то, что предстояло сделать на острове Рюген, было во сто крат важнее наступления на всех фронтах вместе взятых! Важнее Берлина и Гамбурга!

Лишь доктор Фишер знал, на что он настраивает свои радары. Остальные считали, что предстоят очередные их испытания. Но долго держать всех в неведении было невозможно. Поэтому всем намекнули, что фюрер имеет все основания полагать, что Земля не выгнутая, а вогнутая. И земляне живут не снаружи, а внутри. Они напоминают мух, лазающих по внутренности мяча. И цель экспедиции: научно доказать то, что априори уже открыл фюрер.

Суть идеи эксперимента в том, что волны радара распространяются по прямой линии, поэтому возможно, так считает фюрер, получить изображение самых отдаленных точек внутри сферы. Была поставлена и более конкретная задача: получить изображение английского флота, стоящего на якоре у Скапа-Флоу.

Сама идея была, конечно, гораздо старше радара, но Гитлер заразился ею, как испанкой или конъюнктивитом, и искренне верил, что люди живут внутри шара, образовавшегося в скале, которая тянется бесконечно далеко. Они прилеплены с вогнутой стороны, а небо, находящееся в центре этого шара, – всего лишь масса синеватого газа с точками сверкающего света, которые по ошибке принимаются за звезды. На самом деле реальны только Солнце и облака, хотя они и бесконечно ничтожнее в размерах, чем себе представляют ортодоксы-астрономы.

Ради прямых контактов с потусторонним миром Гитлер готов был на многое. На очень многое. Почти на все! Чтобы умилостивить души мертвых, членов Черного ордена СС призывали совокупляться на старых кладбищах, где, по мнению Гиммлера, была возможна реинкарнация древних германских героев.

В виде величайшего исключения эсэсовцы пощадили даже некое старое еврейское кладбище, где после победы собирались открыть «иудейскую библиотеку». А чтобы, на всякий случай, привлечь на свою сторону сурового еврейского бога войны Яхве, под охрану рейха была взята старейшая в Европе синагога в Праге. Там собирались создать «музей исчезнувшей расы». Разумеется, сначала эта сатанинская раса должна была исчезнуть раз и навсегда!

Но все это – суета сует по сравнению с тем, что сейчас творится у подножья Эльбруса! И Гитлер снова и снова, не щадя глаз, вперял свой взор в слепящее пламя камина, пытаясь сквозь него, как сквозь магический кристалл, разглядеть окончание священного ритуала тибетских монахов.

Он твердо решил в эту ночь не ложиться спать и обязательно дождаться телефонного звонка Гиммлера, который должен лично и строго конфиденциально сообщить ему решение Высших Сил.

Чтобы не уснуть, Гитлер стал думать о приятном. Ему вдруг вспомнилась Ева, покорно лежащая в бункере между ним и тектонической гранитной плитой. Он попытался вспомнить подробности. Но вспомнился почему-то только запах ее косметики. Запах горького миндаля!

Гитлер брезгливо поморщился. У него дикая аллергия на запах губной помады и женских духов! Неужели тогда Ева нарушила его строжайший запрет и умастила свое прекрасное тело всякой вонючей дрянью?! Но это же хуже женской измены!

Нет! Ева никогда не стала бы ему вредить! Мир женщины – мужчина! О другом она думает лишь время от времени. Должна так думать!

Но женщины обладают способностью, которой нет у мужчин: целовать подругу и одновременно уколоть ее иглой! А что если не только подругу?!

Нет-нет, женщинам не за что ему мстить! Да, он всегда был к ним строг, порой суров. Часто пренебрежительно высказывался в их присутствии об их же достоинствах и обожаемом ими замужестве. Но разве не действует любому мужчине на нервы, когда женщина начинает думать и говорить о бытии?!

Он и Еве всегда говорил всю правду о женщинах. Например, что женщина любит глубже мужчины, но у нее это вовсе не зависит от интеллекта. Откуда у женщины интеллект? Одни инстинкты! У нее есть лишь горячее желание, чтобы все симпатичные мужчины восхищались ею.

Но разве не сама Ева недавно признала, что он всегда прощал женщинам их маленькие слабости! Он, фюрер всех немцев, каждой целовал ручку, даже своим замужним секретаршам! Да-да, он никогда не позволял себе кричать на своих «пишущих дам», даже когда они допускали существенные ошибки! И разве он не называл дам, с которыми имел дело, «моя красавица» или «прекрасное дитя»?! И всегда здоровался первым и пропускал вперед! Даже в бомбоубежище!

И наоборот, присутствии женщин он никогда не позволял себе садиться раньше, чем сядут они. А вот при встрече с Чемберленом и Даладье садился за милую душу!

И разве при дамах его обычно гортанный голос не становился задушевным и вкрадчивым? И он прощал им высказывания, которые стоили бы мужчинам свободы, а то и жизни!

О, его Чапперль знает: не каждый мужчина способен на такое!

Ева сама призналась ему, что ведомство Гиммлера интересуется ее родословной по очень пикантному поводу. А ведомство Гиммлера – очень серьезная контора, которой он должен доверять как самому себе!

Но пусть знают все: он, как царь Мидас, одним прикосновением даже еврейку способен превратить в арийку! И пусть Гиммлер тоже не забывает об этом!

Гитлер раздраженно облизнул пересохшие губы. Черт, привкус миндаля на губах и во рту! Он вынужден глотать его вместе со слюной. Гитлер крепко стиснул зубы, и ему показалось, что на зубах что-то мерзко хрустнуло. Как будто раздробилось тонкое стекло. Он мгновенно сплюнул на ладонь. Слюна была солона, немного красна и странно кололась.

Наверное, снова раскрошился зуб. Чертовы дантисты советуют ему удалить остатки зубов и вставить съемные мосты! Все зубы, мол, у него крошатся и гниют. От них, мол, одна инфекция! Скорее всего, мол, это наследственное!

Лично он полагает, что это после отравления газами.

И как эти шайскерлы себе представляют: бог со съемной челюстью!

О! Они все явно преуменьшают крепость его зубов! Он еще покажет им всем настоящий волчий оскал! Он что, старая овчарка со стертыми до десен клыками?! Он – герр Вольф!

Гитлер возмущенно посмотрел на телефон. Телефон подло молчал. Гиммлер явно не торопился сообщить ему великую новость! Очень может быть, что он желает воспользоваться ею до того, как Гитлер узнает о ней! Очень может быть, что это обернется ему во вред!

Надо приказать Раттенхуберу негласно понаблюдать за дорогим Генрихом! На таком посту никто не должен слишком долго засиживаться! Даже такой безупречный во всех отношениях соратник, как Гиммлер! Сталин хорошо это понимает: Дзержинский, Менжинский, Ягода, Ежов… А у него Гиммлер на все времена?! Да и чего можно ожидать от человека, способного доверительно беседовать с евреем за пять минут до его казни?!

Так! Пусть Шмундт лично свяжется с частью, которой поручена организация медитации тибетских лам у подножья Эльбруса! Пусть выяснит, что и как!

Почему так горят уши? Они всегда горят перед приступом черной меланхолии или дурных вестей с фронта! Чего ждать сейчас?

Гитлер не заметил, как его рука, лежащая на подлокотнике кресла, тяжело соскользнула вниз, а голова, словно прилипла к плечу. Уже засыпая, он вспомнил когда-то пересказанный ему Борманом диалог вождя Уаюкумы из индейского племени с каким-то европейским миссионером.

– У меня семь жен, – гордо сообщил миссионеру вождь. – Но это не предел! У моего деда было одиннадцать!

– Зачем так много? – удивился гость.

– Про запас! – деловито ответил вождь.

– Какой запас?

– В прежние времена во время голода, – любезно просветил европейского дикаря Уаюкума, – одну или двух жен можно было съесть, чтобы выжить!

Но, заметив ужас на лице священника, поспешил успокоить:

– Но сейчас другие времена!

– Чушь! – спросонья пробормотал фюрер. – Вождь всегда должен иметь право съесть жену ради сохранения своей священной жизни! И не только жену!

Он проснулся от гула в ушах. С трудом открыл затекшие глаза. Перед ним, полусогнувшись, замер Линге.

– Чего тебе?

– Мой фюрер! Рейхсфюрер Гиммлер просит о срочной аудиенции!

– Он что, разучился говорить по телефону?!

– Мой фюрер, я предложил ему позвонить, но он настаивал, что то, что он должен вам сообщить, не телефонный разговор! Это срочно и экстраординарно!

У Гитлер снова вспыхнули остывшие было уши и сильнее обычного задрожала рука.

Глава 36

– Гиммлер! – едва заметив входившего в гостиную рейхсфюрера, Гитлер бросился к нему навстречу, но, не добежав нескольких шагов, вдруг круто повернулся к нему спиной. – Что вы молчите?! Докладывайте! Я что, ваш ординарец, чтобы будить меня среди ночи, а разбудив, молчать, как глухонемой импотент?! Что, черт бы вас побрал, происходит?! Где мои ламы?!

– Мой фюрер, – болезненно поморщился Гиммлер и зачем-то нервно пригладил и без того идеально уложенную, коротко выстриженную на висках и затылке прическу, – ваши ламы… на месте.

– Ну и где же их место, Гиммлер? Извольте отвечать! В Гималаях, в Карпатах? Или, может быть, в Ледовитом океане на месте бывшей Гипербореи?

– Ламы у подножья Эльбруса, мой фюрер! – собравшись с духом, отрапортовал Гиммлер.

– Слава богу, Гиммлер! Неужели?! Но об этом мне доложили еще утром! Вы в курсе, который сейчас час?! И что же они там делали весь день? Играли в покер с вашими замечательными белобрысыми парнями? Или разгоняли облака над Эльбрусом?

Голос Гитлера был надрывен и ядовит. Он никак не мог заставить себя повернуться к Гиммлеру лицом. А у того, натурально, свело челюсти, словно то, что он должен был сообщить, неизбежно привело бы его к плахе.

– Мой фюрер! Я не знаю, как вам это сказать! Это уму непостижимо!

Гитлер резко, как на плацу, повернулся к рейхсфюреру. Его неестественного цвета глаза (к ночи опийные капли теряли свою силу) пронзили Гиммлера насквозь.

– Хорошо, Гиммлер! Я постараюсь вам помочь! Давайте по порядку. Утром самолет доставил лам на Эльбрус. Так?

– Яволь, мой фюрер! Ламы прибыли туда точно по расписанию! Их провели к месту свершения священного обряда и…

– И они начали обряд «открытия неба». Так?

– Так точно, мой фюрер!

– Как долго длилась… процедура? – Гитлер остался недоволен последним словом, но менять его не стал.

– Около пяти часов, мой фюрер! Они сделали все, что предусмотрено их законом, но…

– Гиммлер, вы мне надоели! – Гитлер страшно захрустел пальцами. – Сразу видно, что вас никогда не гонял фельдфебель! В какой части вы служили, шайсе? Ах, да! Вы же всегда были по части… животноводства! Кстати, как там ваши гигантские кролики? Все еще растут или давно передохли? Прикажете мне говорить за вас? Так эти чертовы тибетские святоши открыли небо или нет? Только по существу, буквально в двух словах! Да или нет?! Иначе я отдам вас на растерзание доктору Мореллю! Одному мне известно, какие пытки он применяет!

– Мой фюрер, ламы открыли небо, вступили в контакт с Высшими силами и получили от них ответ!

– Ответ?! – Гитлер медленно приблизился к Гиммлеру и остановился на расстоянии вытянутой ладони: глаза в глаза. – Какой ответ? Что это было? Они слышали Его голос? Как Моисей?

– Нет, голоса не было… – как будто припоминая, выдавил Гиммлер. – Было видение!

– Видение? Вы в этом уверены?

– Мне так доложили, мой фюрер! У меня нет оснований сомневаться в своих адъютантах! Ламы видели будущее!

Гитлер предостерегающе махнул рукой. Быстро подошел к двери и, приоткрыв ее, выглянул наружу. Снова плотно прикрыл и даже запер на ключ.

– И что же они видели, Гиммлер? – зрачки фюрера расширились и матово заблестели, как два шарика ртути. – Постойте! Я знаю! Они предрекли нам победу! Они увидели танки дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер» в Москве, на Красной площади, в конце сорок второго! Ведь так?!

– Это невероятно, мой фюрер, но монахи действительно видели танки…

– Вот видите, Гиммлер! Разве я был неправ?! Я не хуже ваших монахов могу предсказывать будущее!

– Это полный бред, мой фюрер, но эти мерзавцы клянутся, что во время медитации видели… русские танки в центре Берлина! В километре от рейхсканцелярии! В мае сорок пятого! Не верьте этому, мой фюрер! Этого просто не может быть!

Голова фюрера стал медленно клониться вниз. Он положил руку на плечо Гиммлера, и тому показалось, что сделал он это, чтобы не упасть в обморок. Потом шаркающей походкой пересек гостиную, и когда снова оказался лицом к рейхсфюреру, тот с ужасом заметил, что перед ним стоит совсем другой человек: плечи безвольно съежились, знаменитая челка залепила взмокший от пота лоб, уродливая гримаса, руки отчетливо дрожали. Но что более всего поразило Гиммлера – мертвое лицо, покрытое серой пылью.

«Боже, да он же совсем старик! – ударило в голову рейхсфюрера. – Но ведь только что…»

Гитлер, как черствой коркой, подавился комком горькой слюны, и в комнате глухо прозвучал его разбитый голос:

– Они все еще там?

– Кто? – не сразу понял шефа Гиммлер, но тут же поправился. – Да, конечно, там! Я жду вашего приказа!

– Монахов ликвидировать! – взорвался Гитлер. – Пророков всегда карали: неважно, за ложь или за дурную весть! А эти… принесли нам и то и другое! Расстрелять их там же, где они лжесвидетельствовали! Это будет наша кровавая жертва Высшим силам! Русские в могилу вурдалака вгоняют осиновый кол. Но мы не варвары! Выложите на их могиле из камней свастику! Лучшего памятника монахам Тибета и не придумаешь! И чтобы ни одна живая душа туда не залетела! После взятия Кавказа мы вернемся к этому вопросу! Вам все ясно, Гиммлер?

– Яволь, мой фюрер! Я сейчас же отдам приказ! Почему мы должны верить этому бреду в момент, когда наши войска вот-вот ворвутся в Сталинград и Баку?! В конце концов, мистика мистикой, а реальность реальностью! Разве не реальность превыше всего?! И разве не только то, что служит благу рейха, действительно реально?! Все остальное химера!

– Вы абсолютно правы, дорогой Генрих! – Гитлер истерично ударил себя кулаком в грудь. – Мы не должны впадать в уныние из-за бабьей болтовни выживших из ума отшельников! К тому же не исключено, что их просто подкупили англичане, чтобы они своими черными предсказаниями посеяли среди нас смуту! Сейчас все взяли себе за моду общаться с Космосом! Я слышал, что во время битвы под Москвой по приказу Сталина специальный самолет с мощами Железного хромца, Тамерлана, делал облет русских позиций, чтобы вселить в дикарей уверенность в победе! Гиммлер, какое отношение имеет азиат Тамерлан к русским медведям? Д-да… под Москвой имело место серьезное разочарование… Но это было последнее испытание перед подлинной духовной победой! Это говорю вам я, Адольф Гитлер! Только я один способен предсказать будущее этой войны! И вы уже слышали мое предсказание: танки дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер» пройдут по Красной площади в конце сорок второго! Все остальное, как вы точно выразились, химера!

Глаза фюрера на мгновенье вспыхнули и тут же погасли.

– Но поймите, Генрих, – плаксиво сморщился он, – сама идея, само понимание Вселенной терпит поражение! Вместе с нами духовные силы будут побеждены! Близится час Страшного суда!

Ошарашенный Гиммлер покорно кивал фюреру головой. Он уже ничего не понимал!

Глава 37

30 августа 1942 года. Подножье Эльбруса

К вечеру Муса с отцом пригнали овец в село. Короткий зимний день стремительно уходил за перевалы. Где-то в горах приглушено ухнуло, как будто рождалась лавина. В последний раз перед сном вскрикнули пролетавшие над селом птицы. К ночи, словно учуяв волков, тревожно разлаялись собаки. Потом все смолкло, словно затаилось до утра.

Мать позвала Мусу ужинать. Он уж было собрался идти к столу. Отец не любил опоздавших и запросто мог лишить ужина. Завтра рано вставать, а значит, завтракать они будут уже на пастбище сухим пайком, как по-военному шутил отец.

И вдруг со стороны урочища Джилы-су отчетливо прогремела автоматная очередь, потом другая, потом автоматные очереди загрохотали, как камнепад, – без разбора.

Война уже приучила жителей гор к перестрелкам и орудийным раскатам. Но эти автоматные очереди были не похожи на далекий бой. Буквально через несколько минут они оборвались, и почти сразу защелкали одиночные пистолетные или винтовочные выстрелы. Стреляли методично, не спеша, словно выбирая цель и тщательно прицеливаясь.

Мусе мгновенно расхотелось ужинать. Он сам не заметил, как очутился на полпути к урочищу. Возвращаться назад было поздно. И он решил хотя бы одним глазком посмотреть на то, что там творится, – и сразу же домой. Скорее всего, родители еще не успеют отужинать и на его долю тоже кое-что останется. Да и мать никогда не позволит, чтобы ее любимец лег спать голодным.

Урочище Джилы-су, или «теплая вода», куда уже через пятнадцать минут прибежал любопытный Муса, находилось у северного подножья Эльбруса. Нарзанные и серебряные источники в верховьях реки Малки миллионы лет пробивались здесь из-под земли, а сама Малка с высокими обрывистыми берегами, левый приток яростного Терека, брала начало на северных ледовых полях Эльбруса.

Рядом с источниками пенились сорокаметровый водопад «Султан» и другой, двадцатисемиметровый, – узкий и стремительный, падающий в такое же узкое ущелье.

И, конечно, нерукотворная «долина замков» – испещренная каменными пирамидами, похожими на средневековые замки, и «поляна каменных грибов», плоские шляпки которых теплы в любую погоду.

Прячась за грудой первобытных камней, Муса увидел, как в свете ярчайших зенитных прожекторов на замерзшей земле в беспорядке лежали те самые узкоглазые и бритоголовые, которые всего день назад один за другим выходили из спустившегося с небес самолета. Только теперь их белые до пят одежды были измяты и покрыты бурыми пятнами, а лица белы и холодны, как снег на вершинах Эльбруса.

Рядом с ними с пистолетами в руках стояли те самые – в черных мундирах с золотыми черепами в петлицах. Иногда они склонялись над лежащими на земле пришельцами, как будто пытались заглянуть им в глаза.

Тем временем над урочищем сгустилась беспросветная ночь. Но площадка, на которой лежали люди в белом и стояли люди в черном, была залита все тем же жесточайшим светом зенитных прожекторов, не оставлявшим места ни тени, ни надежде на спасение.

Муса видел, как тех, в белом, стали по одному сносить к вырытой невдалеке огромной яме и сбрасывать вниз. Затем туда же высыпали какой-то белый порошок, густой, как песок, – много порошка. Яму быстро зарыли и утрамбовали.

Затем зачем-то долго громоздили над ней большие черные камни, долго их перекладывали и поправляли. И наконец лучи прожекторов, скользнув в последний раз по этим камням, оторвались от земли и на мгновение ударили в небо – все вдруг! И небо над урочищем вспыхнуло ледяным огнем, как во время салюта.

Через несколько дней Мусе снова удалось прийти сюда, но уже днем. В урочище было холодно и пустынно. Муса с опаской приблизился к тому месту и увидел выложенный на земле странный каменный крест, круто загнутый по краям.

Глава 38

30 августа 1942 года. «Вервольф». Вечер

В этот же вечер Гитлеру снова нездоровилось. Ломило в затылке, были резь в глазах, сухость во рту.

Морелль осмотрел его, произнес что-то на чухонском языке эскулапов, прописал тысячапервое снадобье. Настоял, чтобы фюрер принял его при нем. Гитлер, давясь и чертыхаясь, выпил «отраву» до дна. После этого сухость и резь прошли, но глаза стали слезиться и во рту появился привкус мышьяка.

Обычно фюрер настойчиво выпытывал у Морелля диагноз. Но на этот раз причины недомогания для Гитлера были очевидны и не сулили облегчения.

В сентябре непобедимый Роммель провалил наступление под Эль-Аламейном. Оккупация Мальты, Каира и Палестины с прорывом к Ираку во мгновение ока превратилась в химеру. По поводу поражения Роммеля, любимца союзников, Гитлер испытал легкое удовлетворение.

В Финляндии потерпела фиаско попытка блокировать Мурманскую железную дорогу.

Под Ленинградом инициатива окончательно перешла к Красной Армии.

Но главное – группа армий «А», как вдруг обледеневшая лавина, надежно застряла на перевалах Кавказа!

Еще утром Гитлер отправил генерала Йодля в Сталино, к командующему группы армии «А» Листу с категорическим приказом: выяснить на месте, когда же означенная группа армий, со своим командующим разумеется, наконец-то сдвинется с места и выйдет на оперативный простор по другую сторону Кавказских гор – к нефтяным полям Грозного и Баку.

Йодль до сих пор не вернулся, и Гитлер, как всегда в таких случаях, не находил себе места.

Точно так же он метался из угла в угол в ожидании скорой кончины президента Веймарской республики фельдмаршала Гинденбурга и накануне вторжения в Польшу, когда на предложение заключить пакт о ненападении Москва по-славянски варварски медлила с ответом.

А Гитлер уже определил дату вторжения и безжалостно дергал посла графа фон Шуленбурга, требуя ускорить процесс подписания договора, невзирая на советское условие «постепенности».

А престарелый граф фон Шуленбург жаловался на Молотова – «странного человека с тяжелым характером», однако при этом сам убедительно просил фюрера «избегать любых поспешных шагов в отношениях с Советским Союзом».

Но Гитлер считал, что терпеливо ждать могут только покойники, да и то если они уже в могиле, а не в городском морге.

Одолеваемый нестерпимым зудом патологического нетерпения, ни на секунду не прекращая перемещения в пространстве и времени, фюрер уже 22 августа в Оберзальцберге внушал своим генералам, что в базовом смысле все зависит от него, от его существования в свете его же политических талантов, поскольку никогда и никому не удастся завоевать доверие немецкой нации так, как удалось ему. Потому что в Европе, кроме Муссолини и Франко, нет выдающихся личностей! И главное – не терять время, поскольку экономическая ситуация Германии такова – вот Геринг может это подтвердить! – что вряд ли удастся продержаться более нескольких лет.

А когда нет выбора, остается только одно – действовать! В Англии и Франции нет мастеров действия! А в Германии, к счастью, есть! И этот мастер, конечно, он, Адольф Гитлер!

– Но никто не знает, – трагически скрестив руки на груди, мрачно зомбировал генералов фюрер, – сколько мне отпущено лет! Сейчас мне пятьдесят, я в самом расцвете сил. И лучше начать войну сейчас, а не через пять лет, когда мы с Муссолини постареем!

И как же при всем этом по совету старого дурака Шуленбурга избегать любых поспешных шагов?!

Для Гитлера наступило время мучительного ожидания. Того самого, которое, кажется, хуже евреев! Хотя, что может быть хуже евреев, Гитлер не мог себе даже представить!

Сталин, которого он величал вторым Бисмарком, а Риббентроп писал, что в Москве его не покидало ощущение, что вокруг старые товарищи по партии! – так вот, даже Сталин подвергся его суровому суду. Гитлер долго и взыскательно рассматривал его на портрете, сделанном его личным фотографом Гофманом, пока в конце концов не пришел к утешительному для обоих выводу, что Сталин, в принципе, не еврей.

А русские все так же подло тянули с ответом в то время, когда фюрер, чтобы развязать себе руки на Западе и со спокойной душой атаковать презренную Польшу, готов был продать свою душу Сталину за бесценок, но не позднее завтрашнего дня!

Риббентроп уже давно рвался в Москву, но «странный человек с тяжелым характером» в последний момент неожиданно заговорил об отсрочке визита. После общения с ним граф фон Шуленбург, вернувшись в посольство, бухнулся на колени и молился всем известным ему германо-арийским богам, так как сообщить фюреру о новом промедлении – смерти подобно!

И чудо свершилось! В половине пятого Молотов вновь вызвал его в Кремль, а через час в Бергхофе фюрер с Риббентропом, не веря своим глазам, читали долгожданную телеграфную ленту. Прочитав, в общем-то, неулыбчивый фюрер воздел руки к небу и радостно рассмеялся. После этого спал всю ночь без снотворного!

Но в последний момент русские вновь умудрились выкинуть фортель: для подписания пакта рейхсминистр может прибыть в Москву через неделю!

Теперь Гитлер вознес руки к небу в истерике. Он не в состоянии ждать еще целую неделю! Это просто бесчеловечно!

Он впервые через голову премьера Молотова, наплевав на все протоколы и собственное самолюбие, шлет письмо лично Сталину с просьбой принять Риббентропа во вторник, 22-го, или, самое крайнее, 23 августа! Что если Сталин просто проигнорирует его письмо?! Вот так запросто – по-грузински! Под кахетинское и хачапури!

К счастью, ответ Сталина не заставил себя долго ждать. И двадцать первого в половине десятого вечера Гитлер со все нарастающим внутренним восторгом прочел только что переведенные для него строки:

«Народы наших стран нуждаются в мирных отношениях друг с другом. Советское правительство поручило мне лично информировать вас, что оно согласно с прибытием господина фон Риббентропа в Москву 23 августа».

Поскольку ответ из Кремля застал Гитлера за вечерней трапезой, он, на мгновенье застыв и вперившись в пространство, побагровел и так грохнул кулаком по столу, что стаканы, подскочив, зазвенели от ужаса.

– Они у меня в руках! Они у меня в руках! – прерывисто завопил он.

Через мгновенье фюрер взял себя в руки, горделиво окинул взглядом застолье и предложил гостям продолжить прерванную трапезу.

Теперь Гитлер ждал возвращения Йодля, как тогда письма Сталина, – одержимо, до изжоги и желудочных колик. Без сомнения, самый преданный ему генерал Йодль заставит Листа сойти с недвижимых высот, перемахнуть через горные хребты Кавказа и свалиться прямо на головы уже явно заждавшихся его русских! Как говорят евреи, лучше поздно, чем никогда! И в этом они, мерзавцы, абсолютно правы! Но только в этом!

Правда, в последнее время и Йодль стал вести себя как-то двусмысленно, а порой и просто… некорректно. Например, недавно при всех позволил себе встать на защиту Гальдера!

Сталину проще, русские генералы – рабы! Бесправные гладиаторы! А в Германии все – фон-бароны, неприкосновенная каста! Со старомодными амбициями, псевдоаристократизмом и круговой порукой! За провал наступления самое больше, что он может, – это сослать горе-полководца в его имение, за измену, конечно, можно и расстрелять! Но это еще нужно доказать! А чтобы так, как Сталин, объявить Манштейна или Лееба китайским шпионом, устроить инсценированный процесс с самобичеванием подсудимых… так это упаси бог! Так в Германии можно остаться без армии, а потом и без головы!

Они все на людях кричат «Хайль Гитлер!» и «Яволь, мой фюрер!», лихо щелкают каблуками при отдании чести, мило улыбаются, но в душе каждого сидит свой «гальдер» и фунт презрения к нему, необразованному ефрейторишке Первой мировой!

Они до сих пор считают, что его нацистский вермахт – не чета великолепной кайзеровской армии. Именно так при нем заявил в новой рейхсканцелярии теперь уже бывший командующий сухопутными войсками фон Браухич. Так думают в вермахте многие!

Ну ничего! Дайте срок! После войны он устроит всем этим сухопутным воякам свой тридцать седьмой год! Этакую Варфоломеевскую ночь длиною в год! На этот раз он не ограничится простым переименованием вермахта, как было с рейхсвером! Главным достоинством офицера Третьего рейха станет не его родословная, не образование и квалификация, не кресты за храбрость и уж тем более не выслуга лет, а исключительная и безоговорочная лояльность фюреру и Германии!

От предвкушения будущей тотальной мести Гитлер сладко прижмурился.

Только бы взять Сталинград, только бы перемахнуть через эти дурацкие перевалы! А там – несгибаемой поступью по всей Земле! Чудовищная безжалостность и неудержимый натиск! И шестьдесят миллионов немцев получат то, что они заслужили! Их существование будет обеспечено во что бы то ни стало!

Максимум жестокости! Вина за неудачи ляжет на тех командирах, которые подадутся панике и либеральному состраданию! Надо разрушить все до основания! Причем с максимальной скоростью! Преследовать русских до их полного уничтожения!

Кажется, нечто подобное он говорил своим генералам перед вторжением в Польшу в большой гостиной своей резиденции в Оберзальцберге. После этих его слов Геринг вскочил на стол и запрыгал в каком-то людоедском танце.

– Мы ударим по России, как только завершим свои дела на Западе! – именно так он сказал тогда.

И вот удар по России совершен. Удар, которого не знала история! Всего за два месяца гигантская русская армия стала пылью на ветру, торфом в безымянных болотах Белоруссии, сгнила в непроходимых лесах, щедро удобрила поля Украины, до отказа забила концлагеря!

О! Тогда в сорок первом в двадцати восьми километрах от центра Москвы он мог безоговорочно встать во весь рост и над головами народов и правительств и возвестить о приходе нового мессии.

– При всей своей скромности, я должен назвать мою собственную персону незаменимой! Ни военное, ни гражданское лицо не может заменить меня! Я убежден в силе своего интеллекта и решимости! Если мы пройдем через эту борьбу победоносно – а мы пройдем! – наше время войдет в историю нашего народа! Я выстою или паду в этой борьбе! Но я никогда не переживу поражения своего народа! Никакой капитуляции перед внешними силами, никакой революции изнутри!

Гитлер вскочил с кресла. Он никому не позволит украсть у него победу! Пусть Лист гонит своих баранов через перевалы! Пусть не морочит ему голову какими-то непроходимыми ореховыми чащами вокруг Туапсе и колоссальными людскими потерями!

Если война будет проиграна, за жизнь его солдат никто не даст ни пфеннига! Вся немецкая нация не будет стоить даже одной инфляционной дойчмарки времен Веймарской республики, погрязшей в коррупции и депрессии, из которой он, Адольф Гитлер, ценой своей действительно драгоценной жизни вырвал этот сброд!

– Победа или смерть! – оглушенный собственным голосом, орал он.

Йодль вернулся из Сталино поздно ночью. Фюрер потребовал его к себе незамедлительно. Йодль выглядел уставшим и разочарованным. И в душе считал, что его доклад вполне мог бы подождать до утра. Но перевозбужденный фюрер так не считал.

Глава 39

31 августа 1942 года. «Вервольф». Ночь

Уже на пороге резиденции главный адъютант Шмундт от имени фюрера извинился перед Йодлем и сообщил, что встреча перенесена на завтрашнее заседание в полдень. Йодль вздохнул с облегчением: есть еще правда на Земле! И пошел спать.

А с перенапряженным фюрером до утра провозился Морелль. У пациента истерило давление, он стал безудержного икать, заикаться и требовать к себе тибетских монахов.

Срочно вызванный Шмундт доложил, что все тибетские монахи ликвидированы и по этой самой причине в ставку прибыть не в состоянии.

– Кто приказал расстрелять моих монахов?! – забыв про перепады давления, взвыл Гитлер.

Отменно знавший своего неординарного шефа, Шмундт на этот раз не успел придумать ничего лучшего, как сказать правду:

– Вы, мой фюрер! Вы отдали приказ рейхсфюреру Гиммлеру! Приказ исполнен в тот же день!

Гитлер, словно трезвея, изменился в лице.

– Само собой разумеется, Шмундт! Я все помню! Эти лжепророки сами предсказали свою судьбу! Они увидели себя мертвыми на пороге фюрербункера в мае сорок пятого года! Я решил, что не стоит так долго заставлять их ждать исполнения пророчества!

Трясущимися руками он подтянул к подбородку сползший на пол плед, надолго задумался и, задыхаясь от прилива крови к голове, истошно крикнул:

– А Йодль?! Йодль тоже расстрелян?! Где Йодль?!

– Мой фюрер, генерал Йодль полчаса назад явился по вашему вызову, но…

– Что «но»… что «но», Шмундт?! По какой причине Йодль до сих пор не в состоянии войти в гостиную?! Он что, ждет моего особого приглашения?!

– Но… мой фюрер, полчаса назад вы лично приказали мне сообщить генералу Йодлю, что его доклад о поездке в Сталино перенесен на полдень. Йодль сразу же пошел… спать.

– Шмундт, как вы себе это, шайсе, представляете?! Я жду Йодля целые сутки, и когда он наконец достигает моего порога, приказываю отправить его… спать?! Шмундт, я что, похож на дементного старика?! Кто из нас двоих сошел с ума? Я или вы?!

– Прикажете вернуть генерала Йодля?

– Хм… – Гитлер исподлобья посмотрел на Шмундта. – Я не отменяю своих приказов! Если я приказал расстрелять монахов, они должны быть расстреляны, даже если вся Шамбала встанет на их защиту! Если я приказал Йодлю спать, пусть спит!

Гитлер опустошенно размяк в кресле. Зрачки закатились за верхние веки. Шмундт уже хотел попросить разрешения покинуть апартаменты, но неожиданно Гитлер повернул голову в его сторону и заплетающимся языком прошептал:

– Шмундт, вам не кажется, что мы в России сражаемся с вервольфами? Евреи зомбировали русских! Они перестали бояться смерти и чувствовать боль! Как идиоты! В сорок первом… их военнопленным специально не оказывали медицинскую помощь. Они лежали и сидели на траве в ряд. Обожженные огнеметами и побитые шрапнелью. У одного пуля срезала нижнюю челюсть. Кусок мяса из раны не закрывал трахеи. Сквозь нее пузырилась кровь… У других осколки и шрапнель вырвали куски мяса! Они не кричали и не стонали. Они даже никого не проклинали! Люди не могут терпеть такую боль! Люди не могут бросаться с гранатами под танки! Шмундт, что так отчаянно защищают эти безумцы? Нищие колхозы? Сибирские лагеря? Рабский строй? Кровавого кавказца? Почему чтобы их убить, нужно сперва застрелить, а затем размазать по земле гусеницами танка?!

Гитлер открыл глаза и тяжело посмотрел мимо своего главного адъютанта.

– Шмундт! Если так будет продолжаться, мы проиграем войну! Нельзя растоптать тени и убить мертвецов! Шмундт! Пусть Йодль выспится! Я приму его, как обещал! Мертвые подождут!

Глава 40

31 августа 1942 года. «Вервольф». Позднее утро

К докладу Йодля Гитлер явился уже несколько посвежевшим. К утру ему все же удалось вздремнуть. Кажется, он видел во сне Еву, которая удивительным образом была похожа на незабвенную Гели Раубаль.

Во сне, как наяву, он увидел, как Гоффман, буквально через полгода после странного самоубийства Гели, повел его в кинотеатр, где он «по чистой случайности» оказался рядом с Евой, которую иногда потчевал мороженым еще при жизни Гели. Видеть во сне обеих своих самых преданных любовниц в одном лице показалось Гитлеру занятным и даже трогательным.

Проснувшись, он не без удовольствия вспомнил, что тогда с Евой смотрел кино, обедал в ресторане «Остерия Бавария», посещал оперу и выезжал на природу. А ночь проводил в объятиях своей племянницы Гели Раубаль, которая прекрасно знала, что у ее дяди есть подруга.

И уж совсем ненароком, но тоже с удовольствием Гитлер вспомнил преаппетитную пышечку, дочь Гоффмана, Генриетту, которая всеми силами пыталась отбить его у двух привилегированных соперниц. Она была всего на три дня старше Евы, и фюрер позволял себе прогуливаться с ней под руку и приглашать в музеи.

Но походя «попользоваться» дочерью своего друга Гоффмана было выше его сил. Гитлер всегда жил по понятиям созданной им национал-социалистической партии. А по ее понятиям партайгеноссе не мог обидеть партайгеноссе!

Итак, на встречу с Йодлем фюрер пришел «в настроении». И никто не имел права без крайней необходимости испортить его.

Йодль и Кейтель в вермахте считались «людьми Гитлера». Им было многое позволено, но они себе немногое позволяли. Впрочем, Йодль, минуя своего непосредственного начальника Кейтеля, умудрился установить с фюрером прямую связь, ценил его за нестандартное мышление и отменную силу воли, считал, что тот обладает шестым чувством и, безусловно, добьется великих побед.

До сих пор Гитлер всегда мог рассчитывать на сугубую лояльность обоих генералов и бережное отношение к его полководческому имиджу. В отличие от Гальдера, этой аристократической военной белой косточки, хотя, по мнению Гитлера, уже порядком обглоданной временем.

Именно поэтому Гитлера не на шутку рассердило и встревожило недавнее отчетливое заступничество Йодля за Гальдера. Это было ново и крайне чревато! Кастовой солидарности в армии Гитлер всегда боялся больше всего.

Ему сразу же припомнилась операция по вторжению в Норвегию «Везерюбунг». Тогда Гитлер, вопреки установленному правилу, в обход ОКХ поручил проведение «Везерюбунга» ОКВ, то есть Кейтелю и Йодлю.

Вся операция была спланирована Йодлем и его штабом. Все прошло блестяще. Но противным томми все же удалось потопить десяток германских эсминцев, прикрывавших высадку альпийских стрелков генерал-майора Эдварда Дитля в Нарвике. Кроме того, 14 апреля они высадили большой десант к северу от Нарвика. Растерявшийся Гитлер приказал Дитлю срочно отступить на юг.

Йодль был обескуражен вопиющей недальновидностью своего кумира и постарался тактично объяснить Гитлеру, что отступление на юг не только невозможно, но и может привести к потере множества транспортных самолетов, которым для поддержки и пополнения альпийских стрелков придется садиться на замерзшее озеро.

Пораскинув мозгами, фюрер согласился отменить вздорный, по мнению Йодля, приказ. Но командование кригсмарине заявило, что если группа Дитля останется на месте, то непременно будет уничтожена. Его поддержал и Геринг, убеждая фюрера в полнейшей невозможности обеспечить прикрытие Дитля с воздуха. Собственно говоря, сделал он это исключительно из желания нагадить Кейтелю и Йодлю. Но ввергнутый в полнейшую прострацию Гитлер – он органически не переносил любую неопределенность, амбивалентность и взаимоисключающие точки зрения – впал в истерику и, бия себя кулаками в грудь, приказал Дитлю, при этом зачем-то повысив его в звании, экстренно покинуть столь сомнительный Нарвик.

Обер-лейтенант Бернхард фон Лоссберг, подчиненный Йодля, отказался передать этот «преступный приказ» Дитлю, а Йодль впервые, потеряв самообладание, стукнул кулаком по столу и заявил Гитлеру, что группа Дитля должна сражаться там, где ей указано ОКБ, до победного конца! И дергать ее в обход штаба ОКБ никому не позволено!

Пораженный яростным демаршем самого преданного своего генерала, фюрер мгновенно «определился» и во второй раз отменил свой приказ Дитлю. Норвежская кампания была выиграна. Довольный Гитлер пригласил Йодля отобедать, и с тех пор место за столом было для него зарезервировано. Но и удар кулаком по столу запомнил навсегда.

Йодль вошел в самый узкий круг Гитлера, в основном состоящий из цивилистов, главное достоинство которых в глазах Гитлера состояло в их безропотном обожании его персоны и способности с неподдельным интересом часами слушать его бесконечные застольные монологи.

Для трудоголика и отчетливого генштабиста Йодля участие в царских застольях создавало немалую проблему. Времени на работу почти не оставалось. Поэтому Йодль, рискуя потерять расположение Гитлера, навещал его трапезы лишь время от времени «на правах гостя».

По заведенной традиции Гитлер, войдя в зал заседаний, поздоровался со всеми за руку и, обратившись к Йодлю, вполне добродушно сказал:

– Ну что, Йодль, как съездили? Как там наш Лист? Он уже видит в бинокль нефтяные вышки Баку, как Паулюс центр Сталинграда?

Собственно, о положении дел на Кавказе фюрер узнал совсем недавно от самого Листа.

Тот в весьма корректной форме жаловался на разочарование его солдат результатами сверхчеловеческих усилий. Что, дескать, на ранней стадии операции «Блау», а затем «Брауншвейг» он не встречал организованного сопротивления противника. Но по мере углубления в приволжскую степь большинство его легионеров стали думать не о продолжении борьбы не на жизнь и смерть, а о возвращении домой. Что операции на фронте в сорок втором в корне отличаются от того, с чем столкнулся вермахт летом сорок первого. Что, войдя в предгорья Кавказа, немцы столкнулись с русскими, которые сражались ожесточенно потому, что защищали собственные дома. Что русским там помогает все: чудовищный климат, безразмерные горы, даже комары и мухи!

Что проблемы продвижения в горах побудили его в контакте с ОКБ направить правое крыло войск к черноморскому побережью на Туапсе. Что сама по себе идея была проста до гениальности: запереть черноморский флот СССР, обеспечить безопасность теперь уже немецкого Крыма и побудить Турцию отказаться от своего абсурдного нейтралитета.

Но… что такое гениальная идея, когда перед тобой Кавказские горы?! На черноморском берегу блицкриг тоже не задался.

Все это фюрер уже прекрасно знал. И все эти «жалобы турка» бесили его до крайности!

Сталин умен и хитер, он отъявленный интриган! Германская победа для русских невыносима. Колосс на востоке созрел и вот-вот падет. А конец господства евреев будет означать конец России как государства! Поэтому русские должны быть поставлены на колени как можно скорее!

Но эти старые фанфароны в фельдмаршальских погонах не хотят понять его, богом посланного им архитектора Третьего рейха! Они застыли, как соляные столпы, в двух шагах от победы!

Гитлер в глубине души всегда боялся и презирал самовлюбленную офицерскую касту Он считал, что в Первую мировую войну всемогущие армейские бонзы, эти высоколобые интеллектуалы, оттеснившие кайзера и дорвавшиеся до государственного управления, совершали одну ошибку за другой.

Это они затеяли губительную подводную войну, приведшую к конфликту с Соединенными Штатами, не сумели своевременно заключить сепаратный мир с Россией. Гинденбург и Людендорф своими руками доставили Ленина в Петроград.

Словом, Гитлер был абсолютно убежден, что военным нельзя доверять принятие стратегических решений ни в политике, ни на фронте, что их нужно постоянно разделять, контролировать и подгонять вперед.

Именно для этого он теперь лично возглавил все боевые действия – от вермахта в целом до порой танкового батальона в частности. И как-то пренебрежительно бросил Гальдеру, что «этой маленькой штукой – вашим оперативным командованием – может овладеть каждый».

– Мой фюрер, – начал свой доклад генерал Йодль, – смею доложить, что Лист действовал в точном соответствии с вашими приказами, но русское сопротивление было равно упорным повсюду. При этом следует учесть сложность рельефа и крайнюю враждебность к нам населения. Я полагаю, что абсолютно невозможно осуществить операцию «Эдельвейс» теми слабыми силами, которые есть у Листа.

– Стало быть, вы полагаете, Йодль, что Лист, строго следуя моим приказам, попал в безвыходное положение? – зловеще прошипел Гитлер, но Йодль не заметил перемены в его поведении. – Это подлая ложь! Именно нарушение моих приказов привело его к топтанию на месте! Я никогда не отдаю глупых и преступных приказов!

Йодль раскрыл лежащую перед ним папку с приказами.

– Вот все ваши приказы, мой фюрер! Убедитесь сами: ни один из них не нарушен Листом!

– Ложь, ложь, ложь! Впредь я прикажу стенографистам фиксировать все мои приказы и распоряжения, чтобы такие педанты, как вы, Йодль, не могли при случае воспользоваться неосведомленностью окружающих! Ну ладно! И что же вы в таком случае изволите нам предложить?

– Я предлагаю приостановить наступление на Кавказе как бесперспективное, не выдвигать вперед горнострелковый корпус, а наоборот, отвести его назад и сосредоточить все силы на Майкопском направлении.

– Какая наглость! – лицо Гитлера пошло пятнами. – Да на каком основании вы делаете эти глупейшие выводы, Йодль?! На каком основании вы предлагаете нам сдаться?! В июле и августе вермахт взял в плен 625 тысяч русских, уничтожил семь тысяч танков и более четырехсот самолетов! Вы что, ослепли?! Враг кругом разбит, а мы побеждаем!

– Мой фюрер! – Йодль резко отщелкнул каблуками и встал по стойке смирно, он всегда отличался отменной офицерской выправкой и даже гораздо позже, перед самым повешеньем, не позволял себе ни на минуту расслабиться. – Вы ошибаетесь! Наши… легкие победы весной, наше стремительное продвижение на юг на сотни километров – лишь блистательная иллюзия победы! Теперь уже очевидно, что масштабные цели операции «Блау» до конца года достигнуты не будут. Сопротивление русских нарастает с каждым днем, мы бросаем в бой лучших своих солдат, и они гибнут в бессмысленных сражениях. Разве не вы приказали бомбить нефтепромыслы в Грозном и Астрахани, захват которых был главной целью нашего наступления? Вот ваш приказ! Мы своими руками уничтожили свою же потенциальную добычу! Разве не вы приказали 6-й армии стереть с лица земли Сталинград, который по плану «Блау» был лишь одним из этапов победоносной летней кампании? Армии Паулюса и Гота застряли среди городских развалин, и, я думаю, надолго! Вместо того чтобы по древней немецкой традиции сконцентрироваться на единой цели и четко следовать плану «Блау», мы раздробили войска вермахта на два равновеликих направления, одолеть которые нам уже не под силу! Наши транспортные возможности сейчас столь ограничены, что временами продвижение вперед останавливается на несколько дней, а горючее мы вынуждены доставлять к танкам на верблюдах!..

– Прекратите! Йодль, вы позволяете себе действовать, как партизан, заброшенный в ставку группой армий Листа! Вы поддались его безумным уговорам и тупо пересказываете мне его порочную точку зрения! Я не нуждаюсь в ваших услугах для перевода на немецкий язык бредней Листа! Я послал вас в его штаб, чтобы вы передали ему мой приказ о безоговорочном наступлении на Грозный и Баку! Вы должны были всего-навсего передать мой приказ! В этом и заключалась вся ваша функция!

– Мой фюрер! – от возмущения Йодль даже привстал на носки и, как тогда при споре о Нарвике, грохнул кулаком по столу. – Смею вам напомнить, что я кадровый офицер германской армии, а не передатчик ваших приказов, выполнить которые невозможно! Я не ваш адъютант и не вестовой! Если вы обо мне такого мнения, разжалуйте меня в рядовые!

– Как вы смеете, Йодль, повышать голос на своего фюрера?! Как смеете указывать мне, что я должен с вами делать?! Не беспокойтесь, если понадобится, я быстро найду вам замену!

– Мой фюрер, я очень надеюсь, что мой преемник будет из армейских генералов! Тогда он отважится, как я, хотя бы изредка говорить вам правду! Но у вас уже никогда не будет среди военных таких искренних национал-социалистов, как я и Шефф!

– Это заговор, Йодль! Вы меня шантажируете? Я не позволю вам манипулировать мной! Вы все против меня сговорились: сперва Гальдер, Бок, Клюге, Лист, а теперь к ним присоединились вы! Вы все капитулянты и предатели! Вы хотите украсть у меня победу, которая сейчас находится на расстоянии вытянутой руки! Но даже если это не так, даже если нам суждено поражение… все равно мы должны ради наших потомков сражаться до последнего солдата! Вы слышите меня, Йодль, до последнего солдата!

– Если у армии не осталось резервов, борьба до последнего солдата бессмысленна и преступна! Вы сами, мой фюрер, лишили нас резервов на Южном фронте, бесцельно разбросав самые боеспособные части от Волги до Франции!

– Йодль, я не желаю разговаривать с вами в таком тоне! Совсем недавно Клюге в запальчивости крикнул мне: «Мой фюрер, отныне вы принимаете ответственность за все это!» Он тоже требовал отменить мой приказ о штурме Сухиничей! Так вот, господа, черт бы вас всех побрал, я беру на себя всю ответственность за исход этой войны! Я обойдусь без вас! Я один готов вступить в борьбу со всеми темными силами зла, угрожающими рейху! Германия неудержима! Подо мной гранитная плита «Вервольфа»! Монолит! Если понадобится, – Гитлер в исступлении стал бить кулаками по столу, словно забивал по шляпку гвозди, – я буду строить подводные лодки, подводные лодки, подводные лодки!..

С этими словами он почти бегом покинул зал заседаний.

Глава 41

31 августа 1942 года. «Вервольф»

Сразу же после совещания для всех, кроме личной охраны Гитлера и ее шефа Раттенхубера, Гитлер исчез из виду.

Обстановка в ставке накалилась до предела. Всем звонившим и приезжавшим в «Вервольф» адъютанты говорили одно и то же:

– Фюрер занят. Ждите.

Раттенхубер, как всевидящий пророк, сохранял ледяное спокойствие, время от времени отдавал своим подчиненным короткие приказы и выслушивал их столь же лаконичные доклады. На все вопросы нацистских бонз он отвечал загадочно-неопределенно, типа: фюрер бог, пути господни неисповедимы, одному фюреру известно, где он сейчас и когда вновь явит свой лик людям.

Верный Ланге с трудом успокаивал Блонди, собака нервничала, словно предчувствовала недоброе.

К вечеру в ставке воцарилось уныние. Все гадали, что будет, если, упаси бог, Гитлер не вернется. Срочно вызванный в «Вервольф» Геринг, в отсутствие Гитлера на правах его преемника чувствующий себя первой персоной рейха, подражая фюреру, в узком кругу философствовал о судьбе русского народа.

– Я всегда настаивал, что следует предотвратить перемещение продовольствия из черноземной зоны России в индустриальные районы, в которой вся промышленность должна быть уничтожена. Я не ортодокс и не варвар! Я готов предоставить выбор рабочим русских заводов: умереть голодной смертью или переселиться в Сибирь.

При этом Геринг звонко хлопал себя по жирным ляжкам и, от души хохоча, уточнял:

– И там умереть от того же!

Сегодня рейхсмаршал был весел как никогда.

– А что вы хотите, господа?! Любое мероприятие по спасению местного населения от голодной смерти мы можем осуществить только за счет запасов, предназначенных Германии и Европе, ответственность за судьбу которой мы целиком взяли на себя после ее оккупации. Да и с какой стати мы должны кормить своих врагов, даже покоренных?! Вы не в курсе, что я сказал министру иностранных дел Италии Чиано, излишне переживавшему по поводу голода в Греции? Не стоит чересчур волноваться за греков! Подобные несчастья поджидают многие народы! В своих лагерях русские военнопленные уже стали есть друг друга. По моим данным, в этом году в России погибнут от голода от двадцати до тридцати миллионов человек. Не думаю, что это так уж плохо, так как иначе Земле скоро грозит перенаселение. Так вот, господин Чиано, если человечество приговорено к тому, чтобы умереть от голода, последними в этом списке пусть будут наши народы! Я готов донести до каждого немецкого солдата: не говорите, а делайте! Русских вам все равно не переговорить! Говорить они, черти, умеют лучше вашего, так как от природы они прирожденные диалектики и унаследовали от своих разнокалиберных предков склонность к философствованию. Русским импонирует только действие, так как сами они обладают бабьей натурой и крайне сентиментальны. Почитайте, о чем они писали в древности нашим предкам! «Земля наша широка и обильна, да нет в ней порядка! Приходите и владейте нами!» Эта установка проходит красной нитью через всю их историю! Русские всегда хотят быть массой, которой правят сильные мира сего. Ну что ж, господа, мы пришли исполнить их заветное желание! Нищета, голод и непритязательность – удел русского человека во все века! Его желудок переварит все, а потому – никакого ложного сострадания! Мы принесли им новый немецкий порядок! Самый лучший порядок в мире! Они должны быть нам благодарны до гробовой доски! Как говорят коммунисты на своих партсобраниях, принято единогласно!

Кейтель в приватных беседах настойчиво спрашивал сослуживцев, мог бы он после всего, что было, остаться на своем посту, не потеряв при этом уважения к самому себе. Все отвечали, что это дело его совести и чести. Кейтель выглядел побитым и совсем непредставительным. Йодль с грустью признал, что, видимо, по отношению к фюреру вел себя без должного понимания.

– Никогда, – в который раз сокрушался головой он, – не следует указывать диктатору, где тот допускает ошибку, так как это подрывает его уверенность в себе – главное, на чем зиждутся его личность и поступки.

И, словно подводя итог сказанному, обреченно разводил руками:

– Следует теперь держаться подальше от всех этих инструктивных совещаний. Слишком тяжко переживать все это! Но как это сделать?

Часа через три со стороны ближайшей лесной опушки показался Гитлер. Он был в наглухо застегнутой шинели с поднятым воротником, черных брюках и форменной фуражке. Шел сгорбившись, как-то боком, глубоко засунув руки в карманы шинели.

Его никто не сопровождал, но по негласному приказу Раттенхубера многочисленная охрана незримо вела его до самого порога резиденции, а на пути не встретилась ни одна живая душа.

Ни на кого не глядя, фюрер прошел в гостиную. И когда через несколько минут Линге со всеми предосторожностями заглянул в неплотно прикрытую дверь, то увидел Гитлера, сидящего в кресле. У ног его вальяжно разлеглась Блонди. Фюрер неотрывно смотрел на патефон, поглощенный льющимися из него волшебными звуками знакомой Линге песни[1].

Вид у него был измученный, почти несчастный.

Линге печально поджал губы и плотно прикрыл дверь.

Часть третья

Глава 42

15 сентября 1942 года. «Вервольф»

Из дневника адъютанта Гитлера фон Белова:

«В эти дни мне пришлось на длительное время вылетать на Сталинградский фронт. Моей первой целью была 71-я пехотная дивизия, которая продвигалась к Волге южнее Сталинграда. Начальником дивизии был мой брат. Он принял меня очень тепло и дал исчерпывающее представление о положении на фронте.

Следующей целью был штаб 6-й армии, где я имел беседу с его начальником генерал-лейтенантом Шмидтом. Он рассказал мне о ежедневно усиливающемся сосредоточении русских дивизий севернее Дона в весьма трудно просматриваемом районе котла. Это известие я счел тревожным. После короткой встречи с генерал-полковником Паулюсом я полетел дальше и посетил генерала Хубе, который только что принял командование 24-м танковым корпусом.

По возвращении в Винницу меня ожидала совсем новая ситуация в ставке фюрера. Все окружение Гитлера производит впечатление людей совершенно удрученных. Фюрер вдруг стал жить совсем уединенно. Обсуждение обстановки происходит теперь не в штабе оперативного руководства вермахта, а в большом рабочем кабинете Гитлера. Входя в помещение, он никому теперь не подает руки, а приветствует участников обсуждения лишь коротким взмахом руки. Не появляется он больше и на совместных трапезах в офицерской столовой-казино и ест в одиночестве в своем бункере. Стул его за обеденным столом какое-то время пустовал, пока его не занял Мартин Борман.

Новшеством стало и то, что все совещания у фюрера, включая и обсуждения обстановки, стенографируются теперь специально вызванными в ставку стенографами рейхстага. Военным адъютантам поручена проверка напечатанного со стенограммы текста, а это для нас дополнительная нагрузка.

Что же произошло? Оказывается, после посещения ставки фюрера Листом генерал Йодль вылетел в группу армий “А”, чтобы на месте разобраться в ситуации. По возвращении он обо всем доложил фюреру. При этом в разговоре вспыхнул резкий спор. Фюрер будто бы обвинил Йодля в том, что послал его в Сталино вовсе не для того, чтобы тот потом сообщил ему об опасениях войск, а всего-навсего передать Листу категорический приказ о наступлении. Йодль, сильно повысив голос, возразил: к сожалению, он не передатчик невыполнимых приказов! В ответ якобы фюрер в страшном гневе покинул помещение штаба и с тех пор больше туда ни ногой! Он больше не садится с Йодлем за обеденный стол и даже не подает ему руки!

Ходят слухи, что фюрер намерен заменить Йодля на Паулюса, но лишь после падения Сталинграда.

Вся жизнь в ставке кажется полностью парализованной. Фюрер выходит из своего мрачного бункера лишь с наступлением темноты. А генерал Йодль при встрече очень доверительно и с несвойственной ему горечью сказал мне: “Война с Россией – это такая война, где знаешь, как начать, но не знаешь, чем она кончится”. Уж если и Йодль так говорит, тогда и в самом деле тут есть над чем задуматься!»

А поздно вечером за несколько дней до написания этих строк Гитлер в сопровождении главного адъютанта Шмундта спустился в бункер и там в окружении стен четырехметровой толщины в течение двух часов имел с ним строго конфиденциальный разговор. Речь шла о серьезнейших персональных перестановках в Главном управлении вермахта.

В светозвуконепроницаемом пространстве с излучающей смертоносные лучи невидимой гранитной плитой под ногами фюрер медленно приходил в себя. Словно опившись живой и мертвой воды, он больше не хотел смотреть в мир, пугающий его зияющей пустотой. Теперь он смотрел только в свою душу. Но и она казалась ему развороченными осколком снаряда внутренностями человека.

– Шмундт, – насупясь, сказал он, – подготовьте приказ об отстранении от должности командующего группой армий «А» генерала Листа. Он не оправдал моих надежд и моего доверия. Вместо того чтобы победоносно наступать на Грозный и Баку, он попытался натравить на меня офицеров ставки! Лист интриган и подлец! Мне не нужны генералы, берущие штурмом Эльбрус, а не Баку и Грозный!

Гитлер судорожно откинул голову назад и со скрипом стиснул зубы.

– Мой фюрер, кого прикажете назначить на место Листа? – по-своему Шмундту было жаль Листа, но он понимал, что вопрос о его отставке фюрером решен окончательно и обжалованью не подлежит, а любое заступничество опасно и для Листа, и для него самого.

– Шмундт, я сообщу вам об этом после взятия Баку! А пока я лично поведу группу армий «А» в бой! Отныне я буду лично вести ее боевой дневник! Я покажу всем, как нужно брать перевалы и нефтепромыслы Кавказа! Я больше не верю ни одному из своих генералов! Я хоть сейчас готов произвести любого майора в фельдмаршалы и сделать его начальником штаба армии, но где взять такого майора – истинного арийца с железной душой национал-социалиста, к тому же безгранично преданного мне лично? Я проклинаю себя за то, что начал войну с такими жалкими генералами! Эти слепые вожди когда-нибудь приведут Германию к тотальному поражению! Если бы позволяли обстоятельства… если бы я только мог себе это позволить! – я бы с удовольствием сбросил военную форму и растоптал ее! Я ненавижу все, что выкрашено в серый защитный цвет! Я ненавижу всех, кто носит эту мышиную форму! Я ненавижу себя за то, что вынужден носить ее! Но настанет день… вы слышите, Шмундт, он настанет! – когда я сброшу со всех командных постов вермахта этих старых мышей в серых заплесневелых бабьих халатах и поставлю на них белокурых и голубоглазых парней СС в черных лоснящихся мундирах с черепами и молниями в петлицах!

Гитлер уже не видел перед собой Шмундта. Он видел лишь глухие, без единого окна, стены бункера. Его душило замкнутое пространство, наполняло легкие углекислым газом, но именно углекислый газ расширял кровеносные сосуды мозга, бросая его то в безудержную эйфорию, то в беспросветное отчаянье и отупение.

И, как всегда в таких случаях, Гитлер мгновенно успокоился, потер ладонью вспотевший лоб и уже совсем другим голосом сказал:

– Рудольф! Нам нельзя расслабляться! Теперь мы не будем отступать ни на одном направлении! Сталинград – явление локального характера. Но с выходом через Купоросное к Волге армия Паулюса разъединила 62-ю и 64-ю русские армии! Это грандиозный успех! Мы накануне судьбоносных событий! Поэтому приказываю подготовить восемь танковых дивизий к войне в тропиках, чтобы они могли напасть на британцев в Иране. Кроме того, приказываю продумать, какие части мы смогли бы в ближайшее время перебросить к берегам Ла-Манша! Да-да, Шмундт, мы должны действовать нешаблонно и нападать там, где нас меньше всего ждут! Взгляд великого полководца всегда устремлен за горизонт, а не упирается в носки собственных сапог!

Шмундт едва успевал записывать повеления сгорающего в душевном оргазме фюрера, то чеканившего каждое слово, то переходящего на горячечный шепот.

– Я хочу передать под ваше начало, Шмундт, Управление личного состава сухопутных войск.

– Но, мой фюрер, – подал голос на этот раз удивленный Шмундт, – этот пост сейчас занимает брат фельдмаршала Кейтеля Бодевин! Удобно ли…

– Вот именно, занимает! На таком важном посту мне нужен мой человек, а не человек Кейтеля! Сталин сказал: кадры решают все! А Сталин умный парень, хотя и дикарь, как все русские! К тому же вы сами докладывали, что Бодевин не справляется со своими обязанностями. Пусть занимает какое-нибудь другое, не столь ответственное место! Пусть проваливает ко всем чертям! Какое вам, Шмундт, дело до этого шайскерла! Короче, я так хочу! Вам лучше всех известны мои представления о том, кто и где должен возглавлять сухопутные войска. Вы лучше всех можете донести их до офицеров вермахта.

Хмурое лицо фюрера посветлело.

– Я слышал, что Белов уже вернулся из командировки! Я готов принять его с докладом!

– Прямо сейчас, мой фюрер?

– Прямо сейчас! Не сходя с этого места! Оно вселяет веру в победу! Надеюсь, Белов не разочарует меня, как этот… как, черт, его зовут… Йодль, что ли?! И назло всем я сегодня засну со спокойной душой!

Глава 43

31 сентября 1942 года. «Вервольф»

Фюрер действительно принял Николауса фон Белова в том же бункере, на том же самом месте. Он мрачно застыл у висящей на стене огромной карты Восточного фронта. Голова его слегка подрагивала и клонилась набок, но в целом фюрер выглядел довольно решительно.

На удивление спокойно он выслушал доклад Белова о его поездке в Сталинград и даже согласился с мнением генерала Шмидта относительно опасений, связанных с Донским фронтом.

– Я уже давно приказал, – деловито заявил Гитлер, – сосредоточить за линией фронта в качестве резерва 22-ю танковую дивизию. Но у меня сложилось впечатление, что Гальдер не видит там никакой опасности и не торопится выполнить мой приказ! Это безобразие! Я еще раз поговорю с ним.

Гитлер пригласил Белова занять стул, и тот понял, что фюрер желает развить начатую им тему В таких случаях ошибиться было просто невозможно. Стосковавшийся по общению Гитлер начал вышагивать по диагонали кабинета, хрустеть пальцами и, как обычно в офицерской столовой-казино, говорить, говорить, говорить.

Казалось, его нисколько не смущало, что вместо блестящего собрания офицеров ставки перед ним сидел всего-навсего один слушатель, его собственный адъютант, уже по роду своей должности обязанный быть его, фюрера, спарринг-партнером.

– Вы даже не представляете себе, Белов, какие ретрограды наши генералы! Порой мне кажется, что они признают, что снаряд способен взорваться, только тогда, когда он разорвет их в клочья! Например, вы в курсе, что я давным-давно требовал удлинить стволы танковых орудий? Сразу же после демонстрации танка P2-IV я обругал глупых чиновников Управления вооружений Главного командования сухопутных войск, которые упорно отвергали увеличение скорости снаряда путем удлинения ствола. Эти дикие люди утверждали, что конструкция танка не рассчитана на столь длинный ствол и танк может перевернуться!

Мне рассказывал Борман, что еще перед войной русский нарком обороны СССР Ворошилов в пику Тухачевскому убеждал Сталина, что танк хуже коня, так как нуждается в горючем и выдает свое месторасположение светом фар и гулом мотора! Но по сравнению с нашими «военными интеллектуалами» даже Ворошилов – военный гений!

Неудивительно, что русские, а не немцы первыми создали танк Т-34 с длинным стволом! Я был прав тогда, но никто не пожелал мне верить! Так вот! Я и сейчас прав! Но вместо того, чтобы сделать наш новый танк более защищенным и увеличить дальность его стрельбы, наши чокнутые генералы безрезультатно пытаются сделать его более скоростным, чем Т-34! Чушь! Он что, должен с русскими гоняться наперегонки?!

Я им говорю: в морском сражении противник, обладающий большой дальностью огня, открывает огонь с большого расстояния. Пусть даже разница составляет всего полмили! А если у него и более прочная броня, то он, несомненно, выйдет победителем! А чего добиваетесь вы? Более скоростной корабль имеет всего одно преимущество: он может быстро удрать с поля сражения! Неужели вы действительно думаете, что большой скоростью можно компенсировать слабость брони и недостаток дальности артиллерийского снаряда? То же и с танками! Вашему более быстрому танку придется избегать встреч с более тяжелым. Снаряды русских крейсеров и броненосцев под Цусимой даже не долетали до японской эскадры! Впрочем, – Гитлер ехидно хихикнул, – русские были к тому же на редкость тихоходны и не способны ни воевать, ни удирать! Япошки раскатали их подчистую!

Белов покорно внимал мечущемуся по маленькой комнате фюреру. Он знал, что тот не нуждается ни в его одобрении, ни в комментариях, ни тем более в возражениях. Он был рад, что Гитлер, кажется, успокоился и оставил тему «чокнутых генералов».

Но не тут-то было! Фюрер остановился посреди комнаты, и его лицо стало наливаться каким-то потусторонним светом, и когда глаза буквально полезли на лоб, его прорвало:

– Я никогда не прощу себе, что не сразу раскусил Гальдера! Он ничего не смыслит в стратегии! У него нет никаких идей! Он просто разглядывает карту, как желторотый фендрих! Холоден, сух, к тому же у меня сложилось впечатление, что у начальника Генштаба совершенно ложное представление о происходящем! Он все время преследует меня вздорными сообщениями о каких-то новых русских дивизиях! Надо порекомендовать его Сталину! Он создаст ему из воздуха сто новых дивизий! Вот Сталин обрадуется! Он-то понятия не имеет, где их взять! Да русские дошли до того, что посылают в бой курсантов военных училищ и академий! Очень скоро русская армия останется без офицеров!

Нет, нет и нет! Основная масса генералов себя исчерпала, ее следует заменить молодыми офицерами СС! И Гальдера в первую очередь!

В ближайшие дни я назначу начальником Управления личного состава сухопутных сил Шмундта. Вместе с ним мы быстро наведем порядок в кадрах!

Теперь уже Белов с интересом слушал Гитлера. Все эти невероятные перестановки сулили серьезнейшие перемены в сухопутных войсках. Следуя давней традиции общения с Гитлером, он никак не отреагировал на его шокирующие откровения. В принципе, он лично был бы рад, если бы Гальдер наконец-то исчез из ставки. Пусть даже он и отменный генштабист, но плохой партнер фюрера.

Белов и прежде подозревал, что офицеры Генштаба во главе с Гальдером никогда не были истинными сторонниками Гитлера, его грандиозных планов спасения Германии, методов ведения войны и на многое имели абсолютно иные взгляды.

– Кейтель и Йодль, – Гитлер уже орал на весь бункер, – тоже никуда не годятся! Они совершенно выдохлись от непосильного для них труда в ставке и производят впечатления вечно невыспавшихся, психически надорванных людей! Я не могу в такой переломный момент работать с инвалидами! Йодля я заменю Паулюсом сразу же после взятия Сталинграда! Кейтеля я бы вышвырнул прямо сейчас, он легко заменим, но… – Гитлер внимательно посмотрел на свои вскинутые вверх ладони, – но… он, шайсе, верен мне, как собака!

– Белов!

Адъютант с мгновенно вскочил со стула.

– Хм! Почему все молчат, что у вас 20-го день рожденья?

– Так точно, мой фюрер! – браво отчеканил Белов, как всегда поразившись феноменальной памяти и заботливости фюрера. – Вы абсолютно правы, именно 20 сентября!

– И вам исполняется тридцать пять лет! Потрясающий возраст! Возраст свершений и надежд! Вы уже решили, как проведете свой день рожденья? Отпразднуйте его в кругу молодежи! А не с полоумными стариками типа Гальдера! Ведь Гальдер уже старик, верно? Ну что ж, поздравлять вас еще рано! Всему свое время!

И, отмахнувшись от слов благодарности Белова, с довольно мрачноватой улыбкой закончил:

– У меня для вас, кажется, есть превосходный подарок! Пальчики оближете!

Глава 44

31 сентября 1942 года. «Вервольф»

Из дневника адъютанта Гитлера Николауса фон Белова: «В этой общей беспокойной атмосфере, царившей в ставке фюрера, состоялось весьма милое празднование моего дня рождения. 20 сентября мне исполнилось тридцать пять лет. Гитлер подарил мне килограмм черной икры, недавно полученной им от маршала Антонеску. Он, мол, прослышал, что этот “продукт” я очень люблю.

Я воспринял сей щедрый подарок как повод, чтобы пригласить вечером всех адъютантов на чай. В таком кругу мы собрались в первый и последний раз. Присутствовали Шауб, Альберт Борман, Путткамер, Энгель, Брандт и Хевель. Шмундт в тот день в ставке отсутствовал. После вечернего обсуждения обстановки мы полакомились икрой – редкостное наслаждение!

За долгие годы совместной службы мы открыто делились друг с другом нашими опасениями. Я сознавал, насколько доверительно можно высказываться в этом самом узком кругу даже в критическом духе, не боясь неприятных последствий. Примечательно также и к каким оценкам приходили независимо друг от друга эти самые несхожие между собой люди».

В это же время в ставке произошло еще одно не менее примечательное событие, воспоминания о котором по какой-то странной причине раздвоились и даже растроились!

Беда случилась с адъютантом Гитлера от СС Фрицем Даргесом. Даргес был одним из ближайших и в некотором роде «интимнейших» приближенных фюрера, от Даргеса у него не было секретов. Он присутствовал на секретнейших совещаниях с участием Гитлера и порой слышал такое, на что тот из политических соображений не позволял себе даже намекать в самом узком кругу друзей, таких как Шпеер.

Даргес своими ушами слышал прямые указания фюрера, касавшиеся «окончательного решения еврейского вопроса». А ведь Гитлер не подписал ни одного документа о массовом истреблении евреев! Даже многие коменданты концлагерей искренне полагали, что инициатива Холокоста исходит исключительно от Гиммлера, а фюрер «не в курсе». Вступив в апреле тридцать третьего в ряды СС, Даргес уже через три года стал старшим адъютантом Бормана, а в сороковом – личным адъютантом Гитлера, отвечающим за его распорядок дня.

Пользуясь безграничным доверием фюрера, Даргес выполнял самые деликатные миссии. Например, во время визита Гитлера в Италию лично сопровождал Еву Браун и ее сестру Ильзе, которые не могли официально быть рядом с фюрером. Даргес занимался их обустройством, оплачивал все покупки. Дошло до того, что Ильзе не на шутку влюбилась в бравого адъютанта и даже была «очень не прочь…», но Даргес оказался не готовым стать шурином фюрера всех немцев.

Так вот, телохранитель Гитлера Рохус Миш на полном серьезе рассказал адъютантам, что вчера, жарким сентябрьским полднем, Гитлер стоял недалеко от своего бункера под деревом и, прячась от палящих солнечных лучей, просматривал утреннюю корреспонденцию. В нескольких метрах от него пребывал небезызвестный Фриц Даргес в ожидании очередных распоряжений.

Тут прилетела огромная муха и стала виться вокруг шефа, мешая ему читать. Возмущенный фюрер начал размахивать пачкой писем, пытаясь ее отогнать, но, увы, все было напрасно. И вот тут-то Даргес, стоя по стойке смирно, не удержался от улыбки. Более того, он едва сдерживал смех. Гитлер заметил вопиющую вольность:

– Если вы не в состоянии держать эту тварь от меня на расстоянии, – сухо отрезал он, – то такой ординарец мне не нужен!

Он не сказал прямо, что Даргес уволен, но тот понял его именно так и пошел собирать чемодан. Через несколько часов он был отправлен на Восточный фронт[2].

26 сентября после очередной «кровопролитной битвы» с Гальдером Гитлер наконец-то указал ему на дверь.

Непосредственной причиной отставки Гальдера с поста начальника Генштаба сухопутных сил стал его отказ подготовить приказ, запрещающий отступление 6-й армии при любых тактических обстоятельствах. Гальдер считал, что только своевременный отвод войск может спасти армию Паулюса. Гитлер в припадке неистовства тут же отстранил его от руководства Генштабом и, приняв на себя командование войсками всего южного крыла фронта, лично подписал поистине сталинский приказ «Ни шагу назад!».

Проклиная тупость генералов, которые буквально высасывают из него энергию и крадут победу, фюрер, находясь в полнейшем расстройстве чувств, бросил Гальдеру:

– Гальдер! Вы мешаете мне воспитывать личный состав Генштаба в духе фанатичной преданности идее! Вы слышите, Гальдер, фанатичной! У вас и у меня расстроены нервы! Половина моей усталости из-за вас! Так дальше продолжаться не может! Без вас я буду настойчиво проводить свои решения в сухопутные войска! Только слепой или враг Германии не видит, что СССР уже на грани полного коллапса и разгрома!

– Мой фюрер, – уже ни на что не рассчитывая, в отчаяньи крикнул Гальдер, – ваши полководческие решения не имеют ничего общего с реальностью! Военный потенциал СССР гораздо мощнее немецкого! Русские выпускают по 1200 танков в месяц! Германии такое не под силу!

– Чушь, Гальдер! Вы не верите мне? Я для вас не авторитет?! Прекрасно! А как насчет товарища Сталина? Или товарищ Сталин знает состояние России и Красной Армии хуже вас?! Вот его знаменитый приказ номер 227! Слушайте, Гальдер, что думает о себе наш враг! «После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 миллионов населения, более 800 миллионов пудов хлеба в год и более 10 миллионов тонн металла в год. У нас нет уже теперь преобладания над немцами ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше – значит, загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину». Разве это не вопль отчаянья?! Как может Россия, находясь в таком плачевном состоянии, выпускать 1200 танков в месяц?! Отвечайте!

Не обращая внимания на озверевшего фюрера, Гальдер безнадежно махнул рукой:

– Мой фюрер, выиграть войну уже не удастся, но можно по крайней мере избежать позорного поражения!

В пароксизме бешенства у Гитлера свело челюсти.

Глава 45

24 сентября 1942 года. «Вервольф»

Отставка Гальдера несколько воодушевила Гитлера. Вот и пришел конец бесконечным «гальдеровским пересмотрам решений»! То есть пересмотрам решений Адольфа Гитлера – фюрера всех времен и народов!

При отсутствии реальной оппозиции Гитлер всегда обретал временное душевное равновесие, порой абсолютно неадекватное логике происходящего. Будучи натурой крайне неопределенной, целиком находящейся во власти переменчивого настроения, хронических болезней и психоидеологических комплексов, Гитлер и сам был подвержен постоянным пересмотрам собственных решений, причем в самый неподходящий момент. И в глубине души всегда был благодарен тем, кто в последний миг укреплял в нем веру в решение, на которое он в силу врожденной нерешительности никак не мог решиться.

Окончательно разобраться с Гальдером помог фюреру не кто иной, как рейхсмаршал Геринг. Бравый партайгеноссе, никогда не страдавший раздвоенностью души и прочими интеллигентскими кунштюками, давно учуял сокровенное желание Гитлера порвать с изрядно надоевшей ему военной элитой. Буквально накануне отставки Гальдера, войдя в картографический кабинет, Геринг проникновенно сказал фюреру так, как мог сказать только Геринг:

– Мой фюрер, я ночами не сплю из-за ваших бесконечных сложностей с этим господином Гальдером. Вы должны от него избавиться. И я знаю преемника, который сделает так, что вы вообще не будете волноваться. Цейтцлер – вот кто вам нужен!

Гитлер благодарно посмотрел на Геринга, напрочь забыв, что совсем недавно самолично косвенно подкинул ему эту идею. Произошло это через несколько дней после победоносного Дьепа и очередного серьезного столкновения с Гальдером. Тогда при всех Гитлер выразил желание иметь в будущем при себе в качестве начальника Генерального штаба армии «кого-нибудь вроде того малого, Цейтцлера», – штабного офицера, который всегда настроен оптимистично и готов на все, которому не придет в голову просить помощи в трудных ситуациях и который не склонен к тем самым невыносимым «гальдеровским пересмотрам решений».

Именно эти слова фюрера срочно сообщил Герингу «свой человек» при Гитлере. «Своим человеком» был адъютант Геринга генерал Боденшатц – его офицер связи при фюрере. Прибыв в ставку на оперативное совещание, Геринг обычно заходил на несколько минут в свой павильон, обставленный гораздо шикарнее апартаментов Гитлера. Боденшатц же под благовидным предлогом покидал совещание, чтобы сообщить шефу обо всех спорных вопросах. Затем Геринг во всеоружии являлся на совещание и с энтузиазмом поддерживал Гитлера в его конфликте с генералами. Довольный фюрер уже безо всяких колебаний бросал презрительный взгляд на своих генштабистов и выносил приговор:

– Вот видите, рейхсмаршал придерживается того же мнения, что и я!

Но, отправляя в отставку Гальдера, Гитлер как воплощение «волевого фактора» на Геринга не сослался. Гальдер же молча поклонился вождю и отправился паковать чемоданы.

– Я убываю, – как о деле, давно решенном, спокойно сказал он теперь уже бывшим своим подчиненным. Вот так: немногословно и буднично, словно отправлялся в отпуск.

Затем написал короткую записку своему ученику и другу, командующему 6-й армией:

«Сегодня я оставил мой пост. Позвольте мне поблагодарить вас, мой дорогой Паулюс, за вашу лояльность и дружбу и пожелать вам дальнейших успехов как вождю, которым, как вами доказано, вы являетесь».

Покончив с Гальдером, Гитлер по совету Геринга и Шмундта тут же назначил на освободившийся пост начальника Генштаба сухопутных войск мобильного, амбициозного, а главное, беззаветно преданного ему лично сорокасемилетнего генерал-майора Цейтцлера.

24 сентября шокированный столь внезапно свалившейся на него монаршей милостью Цейтцлер был возведен в ранг полного генерала от инфантерии.

Невысокий, крепко сбитый, по меткому наблюдению сослуживцев, «состоящий из трех шаров», Цейтцлер не принадлежал, как Гальдер, к военной элите Германии, что весьма импонировало Гитлеру.

Фюрер вполне обосновано полагал, что оглушенный новым назначением не очень-то избалованный судьбой Цейтцлер будет покладист при обсуждении сакраментальной проблемы прорыва к Каспийскому морю и Волге. Однако на первом же совещании в присутствии двадцати высокопоставленных офицеров вермахта был изрядно им озадачен. Терпеливо выслушав очередной разнос фюрера, Цейтцлер безапелляционно рубанул:

– Мой фюрер, если у вас есть претензии к штабу, скажите мне об этом наедине, но не в присутствии такого числа офицеров. В противном случае вам придется искать другого начальника штаба армии.

Лихо отдал честь и вышел вон. То есть, не прощаясь, покинул зал совещаний.

Офицеры застыли в ожидании новой казни. Но фюрер, истощенный последними схватками с Гальдером и Йодлем и в немалой степени мучавшими с утра изжогой и головной болью, как-то сник, устало съежился и, виновато улыбнувшись, робко спросил офицеров:

– Он вернется, не так ли?

После этого ушел к себе в бункер и вместе с верной овчаркой Блонди просидел там до самого ужина, который и съел в одиночестве и без всякого аппетита.

А Цейтцлер в первом же своем обращении к сотрудникам Генштаба оправдал самые заветные надежды фюрера.

«От каждого штабного офицера я требую следующего: он должен верить фюреру и в его метод командования. Он должен использовать любую возможность, чтобы распространять эту уверенность на своих подчиненных. Мне не нужны в Генеральном штабе люди, которые не могут отвечать этим требованиям».

Теперь Гитлер мог хоть на каждом оперативном совещании повторять свой похожий на заклинание тибетского ламы категорический императив:

– Генералы обязаны подчиняться приказам точно так же, как любой отдельно взятый солдат. Командую я, и каждый должен повиноваться мне беспрекословно. Я несу всю ответственность! Я, и больше никто! Я буду с корнем вырывать любое другое представление!

Пора мнений, отличных от мнения фюрера, прошла безвозвратно. Накануне решающих сражений за Сталинград и Кавказ Гитлер вместо Красной Армии наголову (правда, в отличие от Сталина, не пролив ни капли крови) разгромил и подчинил своей воле непобедимый прежде вермахт Германии.

Глава 46

7 ноября 1942 года. Личный поезд фюрера

7 ноября Шпеер сопровождал Гитлера в Мюнхен на выступление перед «старыми борцами».

Как обычно, по всей трассе следования была выставлена усиленная охрана. Вдоль железной дороги устроена живая изгородь.

Чтобы исключить непредвиденное, по путям сперва прошел товарный «состав-болванка». За товарным на всех парах пронесся курьерский – точная копия поезда Гитлера, и тоже из ставки. Даже номера вагонов, в отличие от обычных пассажирских поездов, были помечены белой краской, а окна – красной каймой.

Мощный локомотив, шутя, сдвинул с места пятнадцать вагонов литерного поезда: вагон-салон, вагон-штаб, два вагона-столовых, вагон для личной охраны, два для гостей, два спальных, два багажных и специальный вагон для представителей германской прессы.

Все пассажиры спецпоезда были зарегистрированы в личной адъютантюре фюрера. Экипаж не менялся годами – все знали друг друга в лицо.

Как всегда, маршрут поездки был строжайше засекречен. В нем все было расписано до мелочей, кроме одного – на каких станциях будет входить и выходить фюрер. Об этом знали только Раттенхубер и Шмундт.

Поезд был оснащен суперсовременной радиосвязью, телетайпом и телефонным коммутатором.

Кроме Шпеера в этот раз Гитлера сопровождали генерал Йодль, адъютант фон Белов и несколько офицеров Генштаба.

Поздно вечером Гитлер пригласил Шпеера в вагон-ресторан, обшитый панелями из красного дерева. Здесь ничто не напоминало офицерскую столовую «Вервольфа». Уникальные серебряные столовые приборы и букеты цветов, хрусталь и дорогой фарфор… Гитлер, еще совсем недавно в ставке призывавший всех к военному аскетизму, в своем спецпоезде не выражал ни малейшего несогласия с окружавшей его роскошью.

Ужин был под стать обстановке – обильный и отнюдь не вегетарианский. Гитлер выглядел перевозбужденным, говорил быстро и с надрывом. Настроение его менялось, как ландшафт за окнами поезда. Он то затравленно вскакивал с места и начинал стремительно перемещаться по вагону взад-вперед, то замирал на несколько минут, вперив взгляд в нетронутый бокал с шампанским.

Как всегда во время таких совместных путешествий, Шпеер стремился посвятить фюрера в насущные, но требующие длительного обсуждения вопросы производства оружия. Но в этот вечер Гитлеру явно было не до проблем министра вооружений. На каждой станции поезд надолго останавливался для подсоединения телефонного кабеля к железнодорожной телеграфной системе.

С раннего утра мощная армада транспортных судов союзников в сопровождении военных кораблей проходила через Гибралтарский пролив в Средиземное море. И на каждой станции Гитлеру докладывали данные авиаразведки о все новых соединениях судов, миновавших Гибралтар.

Последнее донесение поспело прямо к ужину. Шпеер посмотрел на Гитлера с тревогой и любопытством. Но вместо очередной истерики фюрер неожиданно торжественно изрек:

– Это величайшая десантная операция в истории человечества!

Шпееру показалось, что фюрера обуяла гордость, что именно он явился причиной столь величественного мероприятия. Удивленный странным проявлением уважения к противнику перед лицом надвигающейся катастрофы, Шпеер, чтобы ободрить Гитлера, припомнил трагический конец Непобедимой Армады в Гравелинском сражении.

– К чему вы это рассказали, Шпеер? – мгновенно помрачнел фюрер. – На что вы изволите намекать?

– Намек ясен, мой фюрер, – не заметив перемены в настроении Гитлера, весело улыбнулся энергичный Шпеер, – бесславная гибель Непобедимой – печальная судьба всех армад!

Гитлер раздраженно защелкал пальцами и приблизился вплотную к темному окну. По странной случайности в этот вечер окно не было задернуто шторой.

– А кто победил испанцев, Шпеер? – язвительно спросил он. – Кто заставил их повернуть вспять?

– Я полагаю, – все так же беззаботно отозвался личный архитектор Гитлера, – прежде всего страшный шторм над Атлантикой!

– Шторм! – голова Гитлера резко откинулась назад так, что хрустнули позвонки. – Не вздумайте меня утешать, Шпеер! Я не сопливая институтка! Шторм лишь довершил дело! А разгромили испанцев англичане! Да-да-да! Те самые, чьи корабли уже вошли в Средиземное море, шайсе!

В это мгновенье прямо напротив спецпоезда Гитлера остановился на запасном пути товарный состав. Из вагона для перевозки скота на Гитлера, Шпеера, стол, уставленный хрусталем, фарфором и заморскими яствами, в упор уставились десятки голодных глаз оборванных немецких солдат.

Гитлер заметно вздрогнул и, даже не поприветствовав фронтовиков, велел лакею задернуть шторы.

Привычка на всех остановках показываться народу из окна исчезла вместе с желанием выслушивать чужие мнения.

Глава 47

7 ноября 1942 года. Личный поезд фюрера

Ужин затянулся до глубокой ночи. Уже через час Шпеер понял, что сегодня заполучить Гитлера для решения проблем его ведомства не удастся, и целиком отдался во власть стихии.

На самом деле вошедший в раж фюрер был страшнее любого стихийного бедствия. Гораздо непредсказуемее, неудержимее и беспощаднее. В отличие от ураганного ветра, который, натолкнувшись на естественное препятствие, теряет свою первозданную силу, Гитлер, заведясь, даже не мог натолкнуться на очевидное невнимание своего слушателя, поскольку с первых же секунд вообще терял его из виду, а скорее всего, никогда не имел в виду. Во время застольных бесед, когда фюрера обуревала неуемная жажда говорения, Шпеер привычно уходил в себя, при этом ни на миг не переставая пожирать его глазами. Собственно, так в ставке, и не только, делали многие.

Но в эту ночь ситуация в Средиземном море волновала Шпеера не меньше Гитлера, и, не имея возможности, за редким исключением, вставить хотя бы слово, он тем не менее слушал божественные откровения Гитлера и чем глубже вникал в суть сказанного, тем больше удивлялся способности вождя даже в такие критические для всей страны и для него самого минуты размышлять о событиях поистине с божественным высокомерием и хладнокровием, как будто ни Германии, ни его самого это совершенно не касалось. Иногда казалось, что он, как Нерон на фоне горящего Рима, наслаждается звуками собственного голоса и стихийными порывами собственных мыслей.

Ночью Гитлер, словно после многокилометрового бега, обрел второе дыхание и выдвинул несколько различных предположений загадочного ввода Великой Армады союзников в воды Средиземного моря.

– Шпеер, попомните мои слова, это операция по широкомасштабному обеспечению всем необходимым англо-американских соединений, теснящих Африканский корпус Роммеля. Вот и ответ на вопрос, почему корабли держатся вместе! Они собираются пройти узкий пролив между Сицилией и Африкой под прикрытием темноты, защищающей их от нашей авиации.

Он самодовольно стал потирать руки, но уже через минуту выдал новую, еще более шокирующую версию.

– Сегодня вечером противник высадится в Центральной Италии, где не встретит никакого сопротивления. Немецких войск там нет, а итальянцы просто разбегутся. В результате противник отрежет Северную Италию от Южной. И что тогда станется с Роммелем?

Гитлер торжествующе глянул на Шпеера. А тот, пораженный его первобытным цинизмом, только, как эхо, повторил вопрос.

– И что же тогда станется с Роммелем, мой фюрер?

– Он будет разгромлен! У него нет резервов! А доставлять ему боеприпасы, продовольствие и горючее… – тут Гитлер патетически развел руками, – мы попросту не можем!

– Но, мой фюрер, – не удержался Шпеер, – вы говорите об этом так спокойно и, я бы сказал, даже с радостью, как будто вы, – министр вооружений на секунду запнулся перед тем, как сказать непоправимое, но по инерции все же выпалил, – как будто вы… Черчилль!

– Черчилль?! – презрительно крикнул Гитлер. – Этот вечно надутый толстяк с изжеванной сигарой во рту! Черчилль – раб своего глупого парламента! Да он попросту политический и военный импотент! На его месте я бы сейчас сразу занял Рим и сформировал итальянское правительство! Или – и это третий вариант– я бы воспользовался этим огромным флотом для десанта в Южной Франции! Но Черчилль все сделает наоборот! Он, скорее всего, погонится за Роммелем и будет сорок лет бегать за ним по пустыне, как евреи за Моисеем! Мы, Шпеер, всегда вели себя слишком благородно! И вот результат! В Южной Франции у нас нет никаких войск! Мы совершили огромную ошибку, не оставив там гарнизоны! И правительство Петена не окажет англичанам никакого сопротивления!

Шпеер плеснул себе в бокал красного вина и рискнул ненавязчиво подкинуть фюреру свою версию.

– А что если цель столь грандиозной операции вовсе не внезапный удар? Что если… – Гитлер протестующе махнул рукой, но Шпеер успел благополучно завершить свой прогноз, – что если, высадив войска на безопасных участках, англичане потом методично, без ненужного риска развернут наступление?

Фюрер отрицательно замотал головой. Подобная стратегия, даже со стороны противника, была ему абсолютно чужда.

– В вопросах стратегии и тактики, Шпеер, вы отчаянный дилетант! Однако… – он тяжело вздохнул, – не исключено, что англичане тоже отчаянные дилетанты! И мыслят так же абсурдно, как и вы! Я это вполне допускаю! Но тогда, Шпеер, это… это же второй фронт! Но сейчас это совершенно невозможно! Вся моя интуиция выступает против этого! Признать такую глупость – значит, признать, что мы… проиграли войну! Нет, нет и нет, Шпеер! Забудьте!

До утра десантный флот стоял севернее марокканского и алжирского побережья. А с первыми лучами солнца войска западных союзников неудержимым потоком устремились в Северную Африку.

А Гитлер на встрече со «старыми борцами» в Мюнхене в своей речи, посвященной памяти Пивного путча, с пафосом произнес:

– Мы уверены в нашей победе! Они полные идиоты, если думают, что смогут когда-нибудь разгромить Германию! Мы погибнем, следовательно, погибнут они!

И – ни слова правды.

Глава 48

19 ноября 1942 года. Бергхоф. Позднее утро

Чтобы хоть как-то отвлечься от зловещих событий на Востоке и в Средиземном море, Гитлер на пару дней заехал отдохнуть в свою резиденцию в Альпах Бергхоф.

Точно так же, как и в далеком довоенном году, Гитлер появился на первом этаже Бергхофа в одиннадцать утра. Наскоро проглядел обзор прессы, выслушал короткий доклад Бормана и, окинув оценочным взглядом собравшихся в прихожей гостей, следуя традиции, выбрал даму, которую и повел к обеденному столу.

Еще с тридцать восьмого года честь вести к столу Еву Браун принадлежала Мартину Борману. Придворные не без зависти злорадствовали, что Борман, истинный хозяин Оберзальцберга, создал город времен золотой лихорадки, только он не находит золото, а выбрасывает его на ветер.

Итак, Борман, следуя ритуалу, усадил Еву слева от фюрера. И неограниченный во времени обед благополучно начался.

Шпеер, сидящий за столом недалеко от Гитлера, в который раз с известной долей профессиональной иронии и скепсиса по отношению к чужому творчеству про себя оценивал интерьер столовой.

Дело в том, что Бергхоф был архитектурным творением самого Гитлера. Он не только лично набросал эскизы, но и, одолжив у Шпеера кульман и рейсшину, категорически отказавшись от всякой его помощи, собственноручно вычертил в масштабе план и поперечное сечение своего будущего дома.

Шпеер знал, что так же ревностно прежде Гитлер занимался только двумя своими проектами: новым военным знаменем рейха и личным штандартом главы государства.

Еще в чертежах лейб-архитектор фюрера обратил внимание на запланированные им «неудобства». Новая гостиная соединялась со старой большим проемом, что создавало проблемы для приема официальных гостей: свите приходилось топтаться в невзрачной прихожей, которая вела к туалетам, лестнице и большой столовой. Не производило на него впечатление и огромное венецианское окно гостиной с опускающейся рамой – предмет особой гордости Гитлера-архитектора. Из этого окна Гитлер впоследствии часто любовался видом Унтерберга, Берхтенгадена и Зальцбурга.

Особенно его волновал Унтерберг, где, по преданию, спящий франкский император Карл Великий должен когда-нибудь проснуться, чтобы возродить былую славу германской нации.

– Шпеер, – проникновенно говорил фюрер, прозрачно намекая на себя как на продолжателя дела Карла Великого, – видите Унтерберг? Неслучайно я построил свой дом напротив!

Но Шпеер в глубине души игнорировал исторические параллели фюрера. Как архитектора его гораздо более занимало, как Гитлеру пришло в голову разместить под этим историческим окном гараж, который при неблагоприятном направлении ветра отчетливо давал себя знать в гостиной.

В целом архитектурный проект Бергхофа, по мнению Шпеера, на любом конкурсе максимум тянул на «удовлетворительно». Но с учетом царственного статуса автора Шпеер даже наедине с собой допускал, что именно благодаря своей неуклюжести Бергхоф имел собственное лицо и атмосферу простого загородного дома, только сильно увеличенного.

Точно так же, как всегда, и в этот раз Шпеер пришел к выводу, что интерьер столовой представляет собой смесь художественного деревенского стиля и несельской элегантности, каковая часто встречается в загородных домах состоятельных горожан.

По желанию фюрера стены и потолки столовой были обиты панелями из светлой лиственницы, а стулья обтянуты ярко-красным сафьяном. Гитлер не любил смешение цветов. Поэтому в Бергхофе преобладала монотонная скука.

Хозяином Гитлер был никаким и с гостями вел себя бесцеремонно, но во всем, что касалось сервировки стола, был неумолим. И если хоть одна ложка лежала «не по правилам», мог быть беспощадным к прислуге. К тем самым официантам-эсэсовцам, в белых жилетах и черных брюках, которые вовсю старались не утомлять внимание фюрера и при этом всегда быть под рукой.

На столе красовалась посуда из простого белого фарфора. Ну не совсем простого: все-таки позолоченный «Розенталь-порцелян»! Но явно не самый дорогой.

Столовое серебро с монограммой «Гитлер» тоже не отличалось уникальностью. Солонки по обоим краям стола и графинчики с уксусом и оливковым маслом были из чешского хрусталя.

Сегодняшний обед состоял из супа, мясного блюда, десерта, минеральной воды, яблочного сока и вина. За украшение стола цветами отвечала Ева Браун.

Гитлер занял свое любимое место в центре длинного стола, лицом к окну, и сразу же после супа по привычке завел разговор с сидящим напротив. По прихоти фюрера собеседник каждый день менялся.

Сегодня им отнюдь не случайно оказался Мартин Борман. Он, как тень отца Гамлета, старался никогда надолго не отрываться от своего патрона. И даже выбор собеседника Гитлера за столом, будь то в «Вервольфе», рейхсканцелярии или Бергхофе, не мог быть игрой случая, но всегда результатом воли «серого кардинала». Даже если ни Гитлер, ни сам избранник не имели об этом ни малейшего понятия.

В это позднее утро компанию фюреру Борман решил не доверять никому и лично стал его визави. Для этого у него были серьезные основания. События последних недель, особенно неудачи под Сталинградом и перманентная война с руководством вермахта, переутомили фюрера. И Борман всеми силами стремился уберечь его от лишних перегрузок.

Кроме того, до него дошли смутные слухи о тайных встречах Шпеера, Геббельса и Геринга, на которых решался вопрос оттеснения его персоны от Гитлера. Это было похоже на заговор бонз!

Насторожила Бормана и ночь, проведенная Шпеером в вагоне-ресторане вместе с Гитлером. Шла ли там речь только о вторжении союзного флота в Средиземное море, до которого Борману не было никакого дела, или Шпеер вовсю агитировал Гитлера против его ближайшего и самого преданного помощника?

Неудивительно, что в Бергхофе Борман решил быть начеку, всегда рядом, так, чтобы даже собственное отражение Гитлера в зеркале напоминало ему о его верном рабе.

До этой минуты Борману удавалось быть доверенным лицом фюрера в самых интимнейших делах. И важнейшие, щекотливейшие проблемы решались порой во время ночных чаепитий в присутствии Бормана и одного-двух личных адъютантов Гитлера.

Под видом охраны здоровья и душевного комфорта фюрера Борман сделал так, чтобы отчеты и прогнозы министерства финансов как можно реже загромождали его рабочий стол, а министра экономики Функа во время аудиенции попросту постоянно прерывал на полуслове, вмешиваясь в разговор, не имея ни малейшего понятия о его сути.

В этом году Борман незаметно оборвал все контакты министерства внутренних дел с фюрером, включая переписку и телефонную связь.

Даже всесильный Геббельс был вынужден сдавать ему свои недельные обзоры, и Борман лично знакомил с ними шефа, при этом всегда небрежно комментируя их. Совсем недавно его усилия по дискредитации министра пропаганды были наконец-то вознаграждены: Гитлер согласился с мнением Бормана, что Геббельсу не стоит составлять обращение к войскам, поскольку «речь человека сугубо цивильного существенно отличается от обыденного языка солдат».

По прямому указанию фюрера Борман собирал анекдоты о нацистских бонзах и от его имени рассылал им эти своеобразные досье. Борман же смог лишить ветеранского золотого партийного значка бывшего министра экономики Шахта только за то, что тот когда-то третировал бедного Мартина.

И теперь, сидя прямо напротив своего кумира, Борман был готов до конца обеда почти бездыханно слушать его незатейливый монолог, не выказывая никакой усталости и желания вставить хотя бы слово.

А почетный гость Бергхофа, Шпеер, который по всем правилам мог бы сейчас сидеть напротив фюрера, пусть поразвлекает дам, благо длинный обеденный стол не располагал к общей беседе.

Потягивая яблочный сок, Гитлер, как всегда стремительно проглотивший все положенные ему обеденные блюда, самозабвенно «беседовал» с сидящим напротив Борманом.

– Слабее ли наша армия русской? – задал он сам себе еретический вопрос и с присущей ему степенью откровенности и цинизма, когда рядом не наблюдалось всех этих противных генералов и прочей штатской сволочи, не замедлил ответить. – В известном смысле да! Она недостаточно вынослива, недостаточно молода, недостаточно агрессивна и, – Гитлер радостно улыбнулся, словно пораженный неожиданно пришедшим на ум афоризмом, – достаточно инертна!

Борман сочувственно кивнул в ответ.

– Достаточно бросить взгляд на список наших генералов, чтобы понять, что эти люди слишком стары. В современном бою командиру роты должно быть 26 лет, командиру полка – 35, командиру дивизии – 40. А что мы видим у нас? В бой солдат ведут командиры, у которых живот нависает над ремнем, а отдышка, как у больных астмой! Неудивительно, что те не успевают за ними во время атаки, зато становятся первыми при отступлении! К тому же нас всегда подводит… транспорт. Это наше слабое место! Я уже не раз утверждал, что нас губит не зима, а транспорт! Если бы под Москвой наши грузовики заводились с пол-оборота, если бы нам вообще хватало их, мы попали бы в Кремль раньше отступавших русских армий и никакой мороз нам не был бы страшен! Что значит иметь в достаточном количестве людей, но не иметь возможности транспортировать их на фронт, иметь боеприпасы, но не знать, как их доставить до пушек и танков, иметь оружие и не мочь довезти его туда, где оно необходимо?! Я говорил это в ноябре сорок первого и говорю это в ноябре сорок второго: горе железной дороге, если в следующий раз она не будет работать!

Обед подходил к концу, и Борман чувствовал непреодолимое желание закурить. Но, будучи заядлым курильщиком, он никогда не позволял себе даже достать сигарету в присутствии фюрера. Когда совещания затягивались, он заставлял себя дотянуть до перерыва, а затем пулей летел в мужской туалет.

Вот и сейчас Борман с нетерпением ждал, когда Гитлер встанет из-за стола, но никто на свете, включая и самого фюрера, ни за что не догадался бы о том, что кроме сигареты Борман в этот миг страстно желал принять добрый глоток любимого им шнапса. Рейхсляйтер порой крепко закладывал за воротник, однако не брал в рот ни капли во время работы.

Наконец Гитлер отодвинул бокал с недопитым соком, решительно вышел из-за стола и пригласил всех на прогулку.

– Предлагаю, господа, навестить наш чайный домик, – весело сказал он. – Пойдемте по нашей тропинке. Так ближе… к природе!

– Но, мой фюрер, – уже было собравшийся улизнуть в мужской туалет, раздраженно скривился Борман, – зачем же по тропинке? К вашим услугам прекрасные заасфальтированные лесные дорожки!

Борман хотел добавить, что прогулка по неблагоустроенной лесной тропинке сомнительна со всех точек зрения, и прежде всего с точки зрения службы личной безопасности фюрера, но Гитлер на этот раз отмахнулся от него, как от надоедливой мухи в «Вервольфе».

– Пустое, Мартин! Все дороги ведут… к чайному домику! А чтобы уцелеть, я всегда хожу там, где меня меньше всего ждут!

Борман только сокрушенно вздохнул. Против воли Гитлера он был бессилен. Но совсем крошечное расхождение с Гитлером во мнении тяжело ранило его верноподданническую душу.

Глава 49

19 ноября 1942 года. Бергхоф. Полдень

Через полчаса Гитлер в сопровождении гостей по выбранной им тропинке пешком отправился в чайный домик. Тропинка была узкой, шли парами, и процессия немного напоминала отряд гитлерюгенда на марше.

Впереди два охранника, следом Гитлер с очередным собеседником, дальше «пары по интересам». Тыл тоже прикрывали охранники.

Две немецкие овчарки Гитлера все время путались под ногами идущих, нарушая установленный порядок движения. Иногда Гитлер грозно окликал их, но всегда безуспешно.

Чайный домик возвышался над долиной Берхтестгаден в излюбленном месте фюрера. Ироничный Шпеер про себя отметил, что компания в который раз в одних и тех же выражениях в меру повосхищалась живописным видом окрестностей и отменным вкусом хозяина Бергхофа, а Гитлер точно так же отозвался на похвалы.

Вдруг Шпеер поймал себя на том, что и сам непроизвольно давно участвует в привычном действе.

– Вот так личность легко превращается в личинку! – с тревогой и теперь уже легкой самоиронией подумал он. Но особого дискомфорта не ощутил.

В чайном домике, состоящем из довольно большой круглой комнаты, прореженной рядом окон с частыми переплетами и камином, было уютно. Гости заняли мягкие кресла вокруг круглого стола. Ева вместе с одной из дам – на флангах фюрера.

Гитлер радушно угощал кофе и горячим шоколадом. И, конечно же, чудесными пирожными и печеньем, до которых сам был большой охотник.

В чайном домике не принято было говорить о политике и войне. Только о женщинах, собаках, музыке и всякой всячине, не ранящей душу. На этот раз Гитлер решил побаловать своих слушателей рассуждениями об учении Горбигера о мировом льде.

– Я склонен верить учению Горбигера о мировом льде, – как старый профессор Геттингенского университета, начал он. – Возможно, когда-то за 10 тысяч лет до нашей эры произошло столкновение с Луной. Не исключено, что Земля вынудила тогда Луну вращаться по ее теперешней орбите. Возможно, наша Земля забрала у Луны ее атмосферу и это полностью изменило условия жизни людей на Земле. Я допускаю, что здесь тогда обитали существа, которые могли жить на любой высоте и глубине, ибо атмосферное давление отсутствовало.

Гитлер не смотрел на гостей. Слушали его, как всегда, рассеянно. Пристрастие фюрера к Горбигеру не было секретом. Поэтому, попивая чай или кофе, кто думал о своем, кто перешептывался с соседом, а кто и вовсе осторожно флиртовал с близсидящей дамой. Но время от времени каждый вперял заинтересованный взгляд в фюрера, вдохновенно излагающего маловразумительные аспекты космогонии.

– Допускаю также, что Земля разверзлась и хлынувшая в кратеры вода вызвала страшные извержения и потоки дождей, – одержимо философствовал Гитлер так, словно слушавшие ловили каждое его слово. – Спастись смогли только два человека, так как они укрылись высоко в пещере. Я полагаю, ответ на эти вопросы будет дан только тогда, когда человек интуитивно почувствует внутреннюю взаимосвязь и тем самым проложит путь точной науке. В противном случае Древний мир, существовавший до катастрофы, будет навсегда скрыт от наших глаз.

Некоторые слушатели порой настолько отвлекались от проповедующего фюрера, что, когда вдруг обращали на него внимание, с удивлением, а то и с испугом замечали, что пропустили целые главы и фюрер говорит уже совсем о другом. По старой школьной привычке многим казалось, что вот сейчас Гитлер, как старый школьный учитель, вызовет их к доске и заставит повторить сказанное!

– Вопреки собственной воле, – уйдя далеко вперед, ни на кого не обращая внимания, продолжал Гитлер, – я стал политиком. Политика для меня лишь средство достижения цели. Некоторые полагают, что мне будет тяжело, если я однажды прекращу заниматься своей нынешней деятельностью. Нет! Это будет прекраснейший день в моей жизни, когда я отойду от политики и избавлюсь от забот, мучений и неприятностей. Я хочу это сделать после окончания войны, сразу, как только выполню свою политическую миссию. А затем я хотел бы пять… десять лет предаваться размышлениям и делать записи. Войны начинаются и кончаются. Остаются лишь сокровища культуры. Отсюда моя любовь к искусству. Музыка, архитектура – разве это не те силы, которые указывают путь грядущим поколениям? Когда я слушаю Вагнера, то ощущаю ритмы Древнего мира.

Когда в очередной раз общество сосредоточилось на выступающем, ее взгляду предстал мирно дремлющий Гитлер.

Теперь уже, не таясь, все стали перешептываться и перемигиваться в надежде, что он проснется к ужину. За это ручался их богатый опыт пребывания в Бергхофе. Так и случилось.

Возвратившись домой, Гитлер удалился в верхние апартаменты, предоставив гостям возможность вплоть до ужина убивать время по своему усмотрению.

В отсутствие Гитлера Борман как бы по делу тут же заглянул в комнату одной из стенографисток и там как бы задержался.

– Будьте свидетелями, господа, – съехидничала Ева Браун, – налицо факт измены фюреру!

Глава 50

Бергхоф. Вечер

Сразу же после ужина избранное общество перебралось в гостиную, где в трехметровой высоты буфете вместе с коллекцией патефонных пластинок хранились бесчисленные сертификаты присуждения Гитлеру звания почетного гражданина.

Для нищего австрийского простолюдина получение немецкого гражданства было заветной мечтой, которую Гитлер сумел осуществить только в тридцать втором году. Тогда парламент земли Брауншвейг назначил его советником местной администрации по вопросам культуры и землеустройства. Сразу же после этого состоялась церемония предоставления Гитлеру немецкого гражданства, после чего он получил законное право участвовать в выборах в Германии.

Поэтому каждый раз, проходя мимо буфета с сертификатами, фюрер с нескрываемым благоговением смотрел на вещественное доказательство своей принадлежности к немецкому народу и своего законного права на немецкий трон.

В гостиной Бергхофа все соответствовало вкусам великого и вместе с тем скромного, в меру консервативного человека.

Монументальную классическую горку венчали массивные часы с бронзовым, довольно свирепого вида, орлом. Прямо перед широченным венецианским окном, как грозный редут, вытянулся шестиметровый стол, за которым Гитлер работал с документами и военными картами.

Здесь все, по мнению Гитлера, располагало к комфортному и вполне пристойному отдыху, без современных кунштюков: кресла с красной обивкой в глубине комнаты у камина и диваны с креслами у круглого стола недалеко от окна. Стол по требованию фюрера был покрыт толстым стеклом для защиты лакированной столешницы: хозяин берег мебель, купленную, по крайней мере так было известно всем, на деньги от продажи «Майн кампф».

Окошки кинопроекторской прикрывал гобелен. После начала войны Гитлер «из солидарности с солдатами, которые терпят лишения на фронте», отменил вечерние киносеансы. И развлечения ограничивались прогоном пластинок, распитием дешевого трофейного шампанского – лучшие сорта, как правило, прибирались к рукам Герингом и его маршалами, – и, конечно, непринужденной беседой.

Внимание гостей привлекал и тяжеловесный комод со встроенными в него динамиками, внушительных размеров бронзовый бюст Рихарда Вагнера работы Арно Брекера и, безусловно, большие написанные маслом картины. Из уважения к фюреру даму с обнаженной грудью приписывали ученику Тициана Бордоне, а другую, совсем уже обнаженную даму – самому учителю.

Так как в конце сорок второго в программе вечера киносеансы отсутствовали, гости сразу же расселись вокруг гигантского камина на необычайно длинной и иезуитски неудобной софе.

Сам же Гитлер, как всегда, по праву сильного занял одно из уютных кресел между Евой и отмеченной его вниманием дамой.

Заиграл патефон. Выбор пластинок из огромной коллекции целиком и полностью соответствовал вкусу хозяина Бергхофа. Вкус же у Гитлера был специфический и безальтернативный. Поэтому весь вечер гости были обречены слушать отрывки из опер Вагнера и наилегчайших оперетт. Так было и в этот раз. И, как обычно, фюрер при исполнении оперетт азартно угадывал имена исполнительниц и по-детски радовался, когда удавалось попасть в точку.

Незатейливо флиртуя сразу с двумя дамами, Гитлер припомнил давнишнюю шутку Геббельса, в которой он еще до войны безжалостно высмеял министра внутренних дел Фрика.

– Представляете, я рассказал обществу, что мой отец не гнушался рукоприкладством. При этом откровенно заметил, что наказания были для меня необходимы и полезны в плане воспитания характера. А этот Фрик, видимо, захотел ко мне подольститься. Что же он тогда сказал?.. Секунду… я сейчас вспомню… слово в слово! Вот! «Да, мой фюрер, как мы видим, это, несомненно, пошло вам на пользу!»

Гитлер, не вставая с места, подхватил под руки обеих своих дам, как бы приглашая их оценить всю трагикомичность ситуации.

– Я строго посмотрел на Фрика, и он от страха пробормотал своим блеющим голосом: «Я хотел сказать, мой фюрер, вот почему вы так многого достигли!» А я захотел послать его к черту! Но меня опередил Геббельс. «Думаю, Фрик, – так ядовито мог сказать только Геббельс, – вас в юности никто не порол! А жаль!»

Все дружно рассмеялись. Причем Гитлер – до слез.

Вдруг лицо его посерело. Он надолго уставился в немеркнущий огонь в камине, как-то обреченно кивая головой. А затем сказал, словно ища сочувствия у окружающих или с затаенным кокетством, примерно то, что уже говорил днем в чайном домике, но гораздо глуше и трагичнее, как на исповеди.

– Когда я осуществлю все свои цели, я отойду от государственных дел и поселюсь в Линце. И с политикой расстанусь навсегда. Ибо только в этом случае мой преемник сможет завоевать авторитет. Я клянусь, что не буду ни во что вмешиваться, и народ, я в этом убежден, поверит в нового вождя, увидев, что вся власть сосредоточена в его руках.

Гости прекратили перешептываться, чтобы не мешать порыву величайшего откровения. Хотя все это они уже слышали не раз – в разных местах и при разных обстоятельствах.

– А меня самого быстро забудут и покинут, – с мазохистским наслаждением произнес Гитлер. – Может, кто-нибудь из бывших соратников и посетит меня как-нибудь, но я на это не рассчитываю. Я никого не возьму с собой, кроме, – Гитлер нежно дотронулся до руки Евы, – фройляйн Браун и Блонди. Если, конечно, они захотят разделить со мной мое одиночество. Но, скорее всего, я буду совсем одинок. Ну кто захочет по доброй воле скрашивать жизнь уже никому не нужного старика?! Все бросятся за моим преемником. Ну, может, раз в год кто-нибудь… разумеется, случайно, и приедет на мой день рождения.

Гости наперебой стали заверять Гитлера в своей вечной преданности. Но тот капризно поджал губы. Кажется, он искренне поверил в то, что говорил. По крайней мере, до конца вечера.

Обстановку разрядила Ева. Иногда, очень редко, она могла себе кое-что позволить!

– Мой фюрер! – задорно крикнула она. – Как мать отечества я просто не имею права покинуть вас! Кто, кроме меня, вам тогда скажет, что ваш галстук не подходит к костюму?! Ну вот как сейчас!

– Ха, Чапперль, – с легким пренебрежением отмахнулся Гитлер, – для этого я могу нанять домработницу! Лично ты мне нужна совсем для другого! И ты прекрасно знаешь, для чего!

Все понимающе улыбнулись. Ева сделала вид, что по-девичьи смущена фривольностью своего кавалера, хотя не раз позволяла себе купаться нагишом в озере под охраной эсэсовцев. Гитлер же при этом сидел на песке и задумчиво смотрел в небо.

Шпееру, у которого уже слипались глаза, вдруг припомнилась одна из первых встреч с фюрером. Дело было в июле тридцать второго в берлинском аэропорту.

Трехмоторный самолет коснулся земли. Из него вышел Гитлер с адъютантами и сподвижниками. Машина, которая должна была отвезти фюрера к месту выступления, задерживалась.

На глазах у всех Гитлер грубо обругал одного из своих спутников, отвечавшего за организацию встречи. Он в гневе ходил взад-вперед и хлестал собачьей плеткой по голенищу сапог. Зрелище было пренеприятное.

Шпееру он тогда показался человеком сварливым и взбалмошным. Совсем не таким – спокойным и цивилизованным, – каким он впервые предстал перед ним на студенческом собрании. С тех пор даже Шпеер, один из самых образованных и самостоятельных деятелей Третьего рейха, не всегда мог отличить подлинного Гитлера от лицедействующего.

Но тогда все это быстро забылось. Фюрер сумел обаять впечатлительного молодого архитектора и сделать его «своим человеком» практически до конца войны.

Сквозь воспоминания Шпеер шестым чувством уловил последние слова Гитлера, в этот вечер обращенные к гостям:

– У меня, господа, есть две возможности…

Договорить фюреру помешал вошедший адъютант. Приблизившись, он сказал вполголоса:

– Мой фюрер, вас срочно вызывают к телефону.

– Кто? – недовольно скривился Гитлер: с некоторых пор он не любил незапланированные встречи и звонки.

– На проводе начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал Цейтцлер!

– Черт побери! Он что, не мог потерпеть до утра?! Точно так же бесцеремонно вел себя Гальдер! Выходит, я поменял шило на мыло!

– Цейтцлер говорит, что под Сталинградом возникли экстраординарные проблемы.

– Проблемы! – вдруг в бешенстве заорал Гитлер. – Какие могут быть у Цейтцлера проблемы в два часа ночи?! Он что, вздумал рожать?!

– Никак нет, мой фюрер! С генералом Цейтцлером полный порядок! Просто русские перешли под Сталинградом в наступление! Союзники бегут!

Гитлер рывком выскочил из кресла, голова его судорожно дернулась, он противно захрустел пальцами рук.

Глава 51

Бергхоф. Апартаменты фюрера

Гитлер решительно поднес трубку к уху.

– Говорите, Цейтцлер, только покороче! Пока у вас это неплохо получалось!

– Яволь, мой фюрер! Я буду предельно краток! Сегодня после ожесточенной артподготовки крупные советские соединения прорвали позиции румынских дивизий.

– Что значит, прорвали?! Они что – тряпичные куклы?!

– Но огонь был просто ураганный! В прорыв брошено огромное количество танков с посаженной на броню пехотой! Русские безостановочно продвигаются на юг, глубоко вклинившись в полосу румынской армии. Они шагают через распадающиеся румынские позиции, почти не встречая сопротивления!

– Цейтцлер! О том, что огонь был ураганный, вам, конечно, сообщили румыны! И вы им, шайсе, сразу же поверили! Я всегда считал, что румынские солдаты хороши только за кружкой пива! По сути, это те же цыгане и, как и цыгане, ни на что не способны! Хотя Антонеску божился, что… Цейтцлер! Бог наградил нас дрековыми союзниками! Ну ничего, мы справимся и без них! Без них даже лучше! Немедленно бросьте туда 48-й танковый корпус генерала Хайма из резерва! Он надежно закроет брешь! Надеюсь, этим проблема будет исчерпана.

– Но, мой фюрер, 48-й корпус практически небоеспособен! Одна его немецкая дивизия еще на стадии формирования, а танковая румынская не выдержит натиска русских!

– Вы так полагаете, Цейтцлер? И чем же это нам грозит?

– В худшем случае полным обрушением фронта и окружением 6-й армии под Сталинградом!

– Цейтцлер! Вы повторяете старые ошибки наших славных генералов! Они всегда переоценивали силы русских, чтобы оправдать свою бледную немочь. Они всегда готовы сдаться врагу еще до первого выстрела! В конце концов, под вашим руководством не скопище эрзац-союзников, а непобедимые легионы вермахта! Действуйте! Я в курсе всего, что происходит на фронте! Судя по донесениям с передовой, противник уже исчерпал человеческий ресурс. Русские ослаблены собственным наступлением, они наверняка понесли слишком большие потери. Разумеется, такие донесения никого в ставке не устраивают! Ведь проигрывать слабому противнику позорно, а сильному – почетно! Но где вы видите сильного противника?! Я знаю точно: русские офицеры плохо подготовлены! Они просто не в состоянии организовать такое наступление! Мы-то с вами прекрасно понимаем, что для этого необходимо! Все, что вы мне тут сейчас наговорили… про ураганный огонь, крупномасштабное наступление, катастрофу… плод больного воображения румын! Поставьте на их место немецкие части – и все миражи исчезнут! Русские знают лучше нас с вами, что рано или поздно их наступление просто захлебнется. Они выдохнутся. Наступление русских – блеф отчаянных! И вот когда они окончательно выдохнутся, мы бросим в бой свежие дивизии с запада и покончим с ними!

Гитлер перевел дух. Цейтцлер молчал в ожидании сообщения Верховного главнокомандующего о его экстренном возвращении в ставку. Но Гитлер не был расположен прерывать столь удачно начатый отпуск в Оберзальцберге из-за каких-то фантазий своего начальника Генштаба и восточных варваров, которые всегда все делают, не посоветовавшись с ним.

– Что касается 6-й армии, Цейтцлер… Ну что ж, она может на несколько дней оказаться в окружении, но потом контрударами нескольких резервных соединений положение удастся нормализовать. Такое у нас уже случалось до и после Москвы, но мы всегда находили верное решение! Не так ли?

Гитлер положил трубку. Чувствовалось, что сказанное Цейтцлером еще не дошло до его сознания. Душой он все еще находился в гостиной, в кругу своих обаятельных друзей.

В комнату робко постучали.

– Это я, Ади, – раздался за дверью голос Евы. – Уже поздно. Разреши мне пойти спать.

Как ни странно, но именно этот хорошо знакомый и где-то уже родной голос вернул его к действительности.

– Ураганный огонь! – теперь уже нервно повторил он недавние слова Цейтцлера.

И, не откликнувшись на мольбу Евы, теперь уже с дрожью в голосе, словно вслушиваясь в каждое слово, прошептал:

– Ураганный огонь! Шайсе!

Глава 52

Из дневника начальника штаба оперативного руководства ОКБ генерала Вальтера Варлимонта:

«В речи в мюнхенской пивной Гитлер только что поздравил себя с тем, что Сталинград у него в руках. Теперь, когда от ОКХ его отделяло около тысячи километров, а от места главных событий – примерно две тысячи, между 19 и 21 ноября его настиг третий за эти недели удар – город, за который так долго велись бои, был окружен русскими.

Это можно было предвидеть, когда противник совершил прорыв в низовьях Дона, но тогда внимание было приковано к Ростову; это можно было предотвратить, если бы мы не цеплялись за изначально поставленные цели, невзирая на постоянно растущую нехватку средств. Теперь там, как и в Северной Африке, надо было исправлять положение, когда подходящий момент уже миновал, а средств для этого осталось еще меньше.

Все, что было у нас в распоряжении для того, чтобы остановить лавину русских, – это единственная немецкая танковая дивизия в резерве сухопутных войск, к тому времени прилично поистрепавшая себя в водовороте событий, и несколько “пожарных команд”, придуманных Цейтцлером и состоявших из людей, которых наскребли в тыловых службах, – писарей, поваров и водителей.

Все это свалилось на ставку в тот момент, когда она была разбросана по разным углам, как это всегда случалось во время пребывания Гитлера в Берхтесгадене. Сам он находился в Бергхофе, из военных с ним были только помощники. Кейтеля, Йодля и других военных лиц из зоны 1 Ламмерс разместил в маленькой рейхсканцелярии на окраине города. Штаб оперативного руководства находился в специальном поезде на вокзале Зальцбурга. ОКХ, на котором лежала основная ответственность за все рекомендации и действия, оставалось в Мазурских лесах у Ангербурга. Штаб люфтваффе находился там же, хотя, видимо, без своего главнокомандующего, у которого, как всегда, все самое важное происходило где-то в другом месте. 21 ноября под давлением обстоятельств Йодль перенес штаб ближе к Берхтесгадену в пехотные казармы в Штрубе. По совести говоря, это было достаточно далеко от маленькой рейхсканцелярии, но отныне штаб всегда располагался там, когда Гитлер находился в Бергхофе.

На следующий день вся штаб-квартира снова выехала в “Вольфсшанце” в Восточную Пруссию».

Глава 53

20 ноября 1942 года. Бергхоф. Ночь

В этот вечер Ева, как всегда, ждала своего Ади. И, как всегда, находилась в полнейшем неведении по поводу его намерений относительно нее. Она никогда не знала наверняка, проведет он с нею ночь или нет.

А сегодня, после того, что случилось там, в бесконечно далекой и страшной России, надеяться на встречу с фюрером было просто безумием. Безо всяких сомнений, ее возлюбленный сразу же после телефонного разговора с Цейтцлером на всю ночь заперся со своими помощниками.

Еве нравилась их форма и офицерская выправка, но все они так скучны и после них, а особенно после этих его кошмарных генералов, Ади становится чудовищно раздражительным, порой просто бешеным.

То ли дело Альберт Шпеер! Сразу видно – интеллигент и не зануда! И Ади ее к нему совершенно не ревнует и даже позволяет им иногда пошептаться наедине! А все потому, что Шпеер с ним редко спорит и является по первому зову! Не то что некоторые!

При проектировании Бергхофа Ади позаботился, чтобы ее апартаменты были непосредственно соединены с его. В их спальнях стояли телефоны прямой связи. Спальня Ади у Евы всегда перед глазами: простая, почти походная кровать, крошечный столик, незатейливый шкаф… ну что еще? Ах, конечно! Везде разбросаны книги! Много книг! У Ади к книгам почти сексуальная страсть! Иногда Еве кажется, что он может легко променять ночь с нею на ночь с книгой, а ее саму – на какую-нибудь занимательную новинку.

Ева отчаянно ревнует Гитлера к книгам, к Блонди, к валькириям, к старым партайгеноссе и прочим посетителям Бергхофа, когда «час чая» – прием важных гостей – затягивается до утра.

Вот и сейчас, как обычно, Ева с тоски уже успела ополовинить бутылку шампанского, а ее Ади все нет и нет.

Ну что ж, фюреру Германии все позволено! Позволено категорически не хотеть детей даже от нее! Ади панически боится стать отцом девочки!

– Какая-нибудь маленькая Гитлер! – возмущенно кричит он. – Представьте меня (!) отцом маленькой девочки!

Позволено быть весьма пикантным мужчиной. Настолько пикантным, что Ева однажды рискнула написать в письме школьной подруге: «Как от мужчины я от него вообще ничего не имею».

Позволено иметь не совсем приличные вкусы. У Ади большая порнографическая библиотека, он открыто восхищается извращенно-эротической живописью Штакка. А как-то показал ей свои детские рисунки с откровенно сексуальной символикой! Юному художнику тогда было всего одиннадцать лет! Глядя на них, Еве казалось, что она проваливается в самые мрачные бездны его души.

Нет-нет, Ева всегда будет объективна к своему Дольфу! На самом деле он любит ее больше всех на свете! Даже больше, чем Гели Раубаль! Он уделяет ей максимум внимания, которое может себе позволить уделить женщине вождь и гений!

Ева читала у Бальзака, что ночь, проведенная с женщиной, стоит половины тома художественного произведения! «Но какая же женщина стоит целого тома!» – вполне справедливо уточнял Бальзак.

А Ади провел с ней уже много ночей! Значит, он высоко ценит ее как женщину! Разве он лично не фотографирует ее обнаженной для своей порнографической коллекции? И разве не ее ягодицы, снятые крупным планом, Ади считает украшением этой коллекции?!

Он обожает Евино нижнее белье из тончайшей белой ткани, маркированное клеверными листочками с четырьмя лепестками, получавшимися из причудливого переплетения двух латинских букв – Е и Б!

И разве буквально сразу же после прихода к власти он не подарил ей к совершеннолетию драгоценный турмалиновый гарнитур: браслет, серьги и кольцо?! Она никогда не расстается с ним и, если судьбе будет угодно, наденет его либо в день своей с Ади свадьбы, либо… в день собственной смерти.

Гитлер баловал свою Патшерль всем, чем мог. Ева имела коллекцию платьев от Роматского, обувь от модельера Ферагамо, дорогие меха, двухэтажную виллу в Мюнхене, личную машину. А чего только стоит его эксклюзивный подарок – леопардовый купальник! А два агатово-черных фокстерьера – Негри и Негус! И уж совсем-совсем уникат – огромный негр-охранник из СС с двумя саблезубыми эльзасскими волкодавами!

В Бергхофе Еву называли «хозяйкой дома»! Во время войны, соблюдая закон об обязательном труде, Гитлер назначил ее управительницей Бергхофа. В ее распоряжении – мажордом-интендант СС Кенниберг и его жена, с которой Ева вечно ссорилась, слуги Ханс и Лизи.

И все это благодаря ее возлюбленному!

А разве Гитлер не восторгается ее комнатой? Разве не наслаждается ее простотой и уютом? Ева с улыбкой скользнула взглядом по большому полукруглому дивану с подушками, по картине «Акт» над ним. На картине обнаженная стоящая на коленях красавица. Ее голова зовуще откинута назад. Красавица невероятно похожа на Еву! И разве не символично, что на противоположной стене висит портрет самого фюрера! О, Ади явно смотрит на «ту», что напротив, с чувством глубокого доверия и нежности!

На столе ожил телефон. У Евы екнуло сердце: неужели?! Гитлер никогда не обременял себя лишними звонками и если не собирался к Еве, даже предварительно пообещав, то и сообщать об этом не считал нужным.

Затаив дыхание, Ева прижала трубку к уху.

– Чапперль! Приходи ко мне! Да! Прямо сейчас! Я буду ждать тебя на нашем балконе!

Ева стремительно сорвалась с места. Короткий взгляд в зеркало. Салфеткой тщательно стерла с губ следы любимой французской помады, наскоро почистила зубы – упаси бог, остался запах недавно выкуренной сигареты! Ух, кажется, все в порядке!

Надо спешить! Ади не любит ждать! Сейчас она успокоит любимого, отгонит от него всех злых демонов войны! Она – его маленькая Чапперль, его ангел-хранитель, его амазонка и его валькирия!

Глава 54

Бергхоф. Апартаменты фюрера. Глубокая ночь

Как и было условлено, Ева нашла Гитлера на большом балконе его апартаментов, куда кроме него разрешалось заглядывать только ей.

Обычно фюрер любил в самую глухую полночь выходить на балкон и подолгу, как на огонь в камине, смотреть на застывшие над вершинами гор, ярчайшие в кристально чистом морозном воздухе, звезды.

Сейчас он стоял, положив кисти рук на ограждение балкона и, не мигая, словно гипнотизируя, глядел в звездное небо. Ева обняла его за плечи и прижалась щекой к его щеке. Гитлер не шелохнулся.

Ева знала, что насквозь больной фюрер до смерти боится малейшей простуды, а после поражения вермахта под Москвой – снега. Еще в детстве он перенес тяжелое заболевание легких с кровохарканьем, а потом страшное травление газом. Но сейчас, несмотря на довольно ощутимый ноябрьский холод, вышел на балкон без шинели и фуражки. Значит, он перевозбужден и душа его далеко от Бергхофа.

В такие минуты лучше всего его ни о чем не спрашивать и не просить. Просто побыть рядом, подышать с ним одним воздухом, посмотреть на одни и те же звезды.

– Чапперль, – наконец после долгого молчания глухо сказал Гитлер, – ты не поверишь, но, когда я вышел на балкон, мне почудилось, что я в Гималаях! Конечно, Альпы – не Гималаи, но когда-нибудь они станут таким же местом поклонения, потому что здесь стоял я! Этот балкон станет историческим! Все говорят, что я политический гений. Но это не так. Я просто гений! Однако эту тайну я пока могу доверить только тебе!

– Ади, – пораженная его откровенностью, взволнованно произнесла Ева, – я слышала, русские… прорвали фронт под Сталинградом. Что же теперь будет?

– Не бойся, дорогая! Я не допущу нового нашествия варваров на Европу! Русские триста лет были под игом монголов! Они сумели вырваться из рабства только потому, что у монголов не родился второй Чингисхан. Пока я жив, я не позволю им победить цивилизованный мир! Что будет после меня… не знаю. Гении рождаются раз в столетия!

– Но как же тогда им удалось прорвать фронт? После Москвы я так боюсь нового поражения!

– Ах, Чапперль! – Гитлер повернулся к ней лицом и уперся лбом в ее лоб. – Зачем тебе это знать? Воистину, умному человеку следует иметь примитивную и глупую женщину. Вообрази, во что превратилась бы наша с тобой жизнь, если бы ты вмешивалась в мои дела! Но так и быть, я тебе кое-что скажу! Великий Клаузевиц как-то сказал: «Кампания 1812 года научила нас тому, что вероятность итогового успеха не всегда уменьшается, когда проигрываются сражения, отдаются столицы и провинции. Наоборот, народ может оказаться сильнее в центре страны, если наступательная мощь врага иссякла, и тогда с огромной силой оборона переходит в наступление». Он как будто предвидел то, что происходит сейчас на диких просторах России! По Клаузевицу, русские, первоначально отступив к Москве и Волге, к самому сердцу своей страны, теперь, когда наша мощь иссякла, перешли в наступление. Так произошло с Наполеоном. Но не произойдет с Гитлером! Я докажу это всему миру уже в ближайшие дни! Кто сказал, что наша мощь иссякла, а русская усилилась?! Кто сказал, что я, Адольф Гитлер, вождь Германии, утратил свои трансцендентные способности предвидеть и побеждать?! Завтра же я прикажу Паулюсу создать на берегах Волги неприступную сталинградскую крепость! Пусть его штаб постоянно находится в городе, а его армия не уступит врагу ни одной улицы, ни одного дома, ни одного метра берега Волги! Даже если от всего этого останутся только жалкие руины, да просто безжизненный пепел!

Откуда-то с гор сдуло снежную пыль, и она заблестела перед глазами мириадами холодных звезд. Порыв ветра хлестнул по горячим лицам.

– Ади, пойдем в дом! – всполошилась Ева. – Ты же совсем окоченел!

Но Гитлер только зябко поднял воротник своего кителя. Его голова ушла в плечи. Он резко отпрянул от Евы и вскинул руки к небу.

– Молчи! Ты ничего не понимаешь! Я волк-одиночка! Герр Вольф! Мое место в лесу и диком поле! А ты хочешь заманить меня в перетопленный вонючий хлев! Никто не способен понять моих космических замыслов и дерзаний! Даже близкий мне по крови и духу Бенито Муссолини, не переставая, твердит мне, что война с Россией стала бессмысленной и сейчас нужно «каким-то образом закрыть эту главу, чтобы бросить все силы против Англии, которая по-прежнему для нас враг номер один». Да, дуче – грандиозная личность! И смерть его была бы величайшим несчастьем для Италии! Кто прохаживался с ним по залам виллы Боргезе и видел его голову на фоне бюстов римлян, тот сразу почувствовал, что он – один из римских цезарей! При всех их слабостях, итальянцы нам во многом симпатичны. Но иногда мне кажется, что римляне и современные жители Апеннин – две совершенно различные расы. Вот и дуче, как поп на проповеди, все время талдычит о какой-то мифической угрозе англосаксов в воздухе! Да итальянцы – просто духовные рабы англичан! Стоит на горизонте появиться английскому фрегату, как целая флотилия славных потомков древних римлян в панике разворачивается и спасается бегством в ближайший порт! Все, что пытается мне внушить друг моего сердца Муссолини, – на деле плод незрелого ума и патологической трусости, бессмысленные поиски квадратуры круга, бегство от жестокой действительности! Я написал ему, что я – один из тех немногих людей, которые в трудных обстоятельствах становятся только более решительными, и в моей голове сейчас лишь одна мысль – продолжать борьбу! Всеми доступными способами, до последнего солдата, до последней капли крови – моей или чужой! Чапперль! Будь моей единственной опорой до конца! Вместе мы удержим захваченное, вернем потерянное и больше никогда, нигде, ничего не сдадим! Наполеон взял Москву, но с позором удрал из России. Мне пока не удалось взять Москву. Но из России я не уйду! Ни за что и никогда! Как говорит Сталин: ни шагу назад!

Глава 55

Ночь с 22 на 23 ноября 1942 г. Главная ставка Фюрера «Вольфсшанце» в Растенбурге

22 ноября, когда «дурные новости хлынули нескончаемым потоком», Гитлер наконец-то покинул дорогой его сердцу Бергхоф и помчался в Восточную Пруссию.

Поздно ночью, сразу же по прибытии фюрера в ставку, к нему на прием буквально прорвался генерал Цейтцлер.

– Мой фюрер, – красный от волнения сорвался он на крик, – мы должны немедленно решить судьбу 6-й армии! Промедление смерти подобно! Паулюс должен покинуть Сталинград! И как можно скорее!

– Цейтцлер! – Гитлер встал в позу Фридриха Великого. – Прекратите истерику! Возьмите себя в руки! Я уже говорил вам: противник скоро исчерпает свои силы. В результате контрнаступления, проводимого по моему приказу 48-м танковым корпусом генерала Хайма, Сталинград будет освобожден! Это вопрос считанных дней!

Сам того не замечая, Цейтцлер приблизился к Гитлеру почти вплотную. Тот инстинктивно сделал шаг в сторону и предостерегающе выбросил руку вперед.

– Войска, выделенные для контрнаступления, слишком слабы. Мой фюрер, вы лично отдали приказы генералу Хайму, в корне противоречащие директивам Генерального штаба! Он в полной растерянности, но вынужден действовать согласно вашим приказам. Поймите же, сейчас наступать для него самоубийственно! Но, если 6-й армии удастся соединится с его корпусом, они смогут занять новые позиции южнее и стабилизировать фронт.

Гитлер высокомерно посмотрел на начальника Генерального штаба.

– Забудьте все, что вы мне сейчас тут накаркали! Весь этот вздор про отступление 6-й армии из Сталинграда! Никто не имеет права даже помыслить о сдаче какой-нибудь завоеванной нами территории, какой бы бесполезной или второстепенной она ни была! Тем более недопустимо вообще уйти с театров военных действий. Наоборот! Мы должны удерживать наши позиции до последнего солдата! При отступлении мы потеряем всю тяжелую технику! Кому будут нужны все эти… живые души… без танков и орудий?! Невзирая на обстоятельства, мы должны стоять там, где стоим, потому, что это единственная эффективная форма обороны! Мы должны удержать Сталинград. Должны! Это ключевая позиция. Перерезав линии снабжения русских, мы создадим им непреодолимые трудности. Как тогда они смогут доставлять зерно на север?

Последнее утверждение фюрера показалось Цейтцлеру особенно наивным, но он только неопределенно кивнул головой. А Гитлер, посчитав это за одобрение его идеи, уже твердо заключил:

– Великий Наполеон позволил себе отступить от Москвы, а потом не смог остановиться до самого Парижа! Он вывел из Москвы вполне боеспособную армию, а привел к Березине ее жалкие остатки из обмороженных и голодных калек! И это при том, что Кутузов до самой границы так и не осмелился дать ему ни одного сражения! В Сталинграде 6-я армия должна связать противника, иначе он повернет… куда-нибудь еще и разгромит весь наш Южный фронт!

– Мой фюрер, – пропустив мимо ушей исторические экскурсы Гитлера, вскричал Цейтцлер, – так что же вы конкретно предлагаете для спасения 6-й армии?!

– Я предлагаю, – абсолютно спокойно ответил Гитлер, – перебросить на помощь Паулюсу одну или две танковые дивизии с Кавказа. Вместе с корпусом генерала Хайма они там… что-нибудь придумают.

– Но этого совершенно недостаточно! К тому же мы в цейтноте, а переброска дивизий с Кавказа потребует много времени! Дайте 6-й армии приказ немедленно начать отход из Сталинграда!

И тут Гитлер оставил все свои попытки казаться разумным и церемонным. Он попросту в бешенстве выбил обеими руками барабанную дробь на столе и завопил, как разъяренный орангутанг:

– Я не покину Волги! Я не уйду с Волги! Черт бы вас всех тут побрал! Сталинград – это сакральный символ России! Для Сталина он важнее Москвы! Потому и носит его имя! Сталинград стоит всех моих генералов, Цейтцлер! Всей 6-й армии! Всего вермахта!

– Но тогда… – генерал с трудом проглотил ставшую вязкой слюну, – тогда… 6-я армия обречена! 250 тысяч солдат и офицеров бесславно полягут на руинах Сталинграда!

– Бесславно?! – Гитлер в неистовстве рубанул рукой, едва не задев Цейтцлера. – Тот, кто погиб, но не сдал ни пяди завоеванной в боях земли, покрывает себя вечной славой! Помните, что написано на могиле спартанцев, павших в Фермопилах? «Путник, придешь в Спарту, – вдохновенно процитировал он, – скажи там, что видел нас, лежащих здесь, как велел закон». По-вашему, Цейтцлер, немцы трусливее каких-то древних спартанцев?! Ах, нет! Так пусть полягут на руинах Сталинграда, как велит закон Германии! Как велит их фюрер! А славу и воинские почести я им гарантирую! В конце концов, все проходит, ничего не остается, кроме Смерти и Славы, достойной подвигов героев!

Глава 56

Из дневника адъютанта Гитлера Николауса фон Белова:

«Лично я все эти недели, с 19 ноября до конца декабря, следил за ходом событий, связанных со Сталинградом, с крайней озабоченностью. Первое мое впечатление, еще на Оберзальцберге, – это катастрофа.

В начале ноября я накоротке побывал на Донском участке фронта и получил там такие сведения о состоянии войск, которые едва ли позволяли рассчитывать на длительный успех.

Когда я осведомлялся у офицеров, к примеру, о численном составе их частей, они, в принципе, отвечали в позитивном духе, но потом добавляли такое, от чего можно было прийти в полное смятение. В частях в среднем теперь не имелось и половины штатного состава, командиры с этим уже как-то примирились.

Поскольку в течение декабря русские постоянно наращивали свои силы, я просто не мог поверить в то, что наши войска ввиду своей слабости смогли бы оказать им крепкое сопротивление. Германское войско за шесть месяцев с июня 1942 года, сражаясь без какого-либо подкрепления, исчерпало теперь свои силы. Вот почему в декабре 1942 года я никаких перспектив успешных оборонительных боев здесь не видел.

Позиции 6-й армии в Сталинграде не могли быть сданы, ибо никоим образом не приходилось рассчитывать на то, что ей еще удастся пробиться к линии фронта наших войск. В конце декабря 1942 года я видел задачу этой армии в том, чтобы как можно дольше сковывать русские силы, дабы они не подвергли дополнительной угрозе наш фронт. Но вызволить ее из Сталинграда и спасти было уже невозможно.

Я твердо убежден в том, что точно так же думал и Манштейн, несмотря на все его тщетные попытки помочь 6-й армии. Свою задачу он видел в том, чтобы закрыть огромный район прорыва, снова сомкнув линию фронта.

С 1 декабря я регулярно получал почту из котла от начальника штаба 6-й армии генерал-лейтенанта Шмидта и его первого офицера-порученца капитана Вера. Шмидт писал мне 1 декабря 1942 года: “Мы уже заняли все наши опорные пункты для круговой обороны. Оружия у нас достаточно, но боеприпасов мало, хлеба и горючего тоже, нет ни досок, ни дров, чтобы обшить землянки и топить печки. А люди – просто на удивление уверенные в победе, но силы их, к сожалению, с каждым днем слабеют”.

А 8 декабря Бер написал мне: “Состояние войск, к сожалению, крепко выражаясь, говенное, что, впрочем, вполне объяснимо при 200 граммах хлебной пайки в день и размещении под открытым небом. Потери не пустячные, а выдержка образцовая”.

Он же позднее: “Здесь, на задворках прочих событий, мы кажемся сами себе в данный момент какими-то преданными и проданными. Хотел бы сказать тебе совершенно здраво: жрать нам просто нечего. Насколько я знаю немецкого солдата, следует трезво считаться с тем, что психическая сопротивляемость становится совсем малой и при сильных холодах придет тот момент, когда каждый в отдельности скажет: а насрать мне теперь на все, – и наконец медленно замерзнет или будет захвачен русскими в плен”

И еще одно письмо: “Дело дошло до того, что немецкий солдат начинает перебегать”

Самому Беру потрясающе повезло: 13 января он вылетел из котла с военным дневником армии при себе. Мой брат, начальник оперативного отдела штаба 71-й дивизии, а потом армии, после выздоровления вернувшийся в котел, писал мне: “Прекрасным происходящее здесь не назовешь. Нет сомнения – дело идет к концу”.

Я показал фюреру полученные мною письма и прочел главные места. Он молча принял их к сведению. Только однажды сказал мне, что судьба 6-й армии накладывает на нас большую обязанность в борьбе за свободу нашего народа. В январе 1943 года у меня сложилось впечатление, что Гитлеру стало ясно: борьба против русских и американцев, то есть война на два фронта, ему уже не по силам».

Глава 57

23 ноября 1942 г. «Вольфсшанце»

На следующий день положение немецких войск под Сталинградом стало угрожающим. Цейтцлер все еще пытался выжать из фюрера невозможное. А тот впервые казался каким-то обескровленным, обесточенным, попросту растерянным. Похоже, он все глубже погружался в свою хроническую депрессию и вывести его из нее могло только прямое попадание кумулятивного или термического снаряда.

Гитлер неожиданно для всех вдруг заговорил о прорыве 6-й армии и даже потребовал информацию о необходимом количестве припасов для поддержания боеспособности на момент выхода из окружения.

Паулюс прислал в Генеральный штаб сухопутных войск отчаянный призыв позволить ему идти на прорыв, не считаясь ни с какими потерями. Цейтцлер же на свой страх и риск направил в группу армий «Б» распоряжение начать подготовку к выходу 6-й армии из окружения. Командующий группой армий «Б» предложил действовать, не дожидаясь санкции фюрера. Это было просто неслыханно! Это было нечто, похожее на бунт военной элиты.

Гитлер отреагировал мгновенно. В радиограмме на имя Паулюса он приказал ему оставаться на месте вплоть до подхода формируемой Манштейном группы прорыва «Дон». Оставалось выбить из рук Цейтцлера его последний козырь: неспособность наладить бесперебойное снабжение армии Паулюса всем необходимым для длительного пребывания в котле.

Но тут к Гитлеру, как к Золушке, явилась добрая фея в лице бравого рейхсмаршала Геринга. Он возник на совещании в прекрасном расположении духа в своем знаменитом белом парадном кителе.

Присутствующий на совещании Шпеер только успел подумать, что, мол, точь-в точь опереточный тенор, исполняющий роль рейхсмаршала Германии, как фюрер дрожащим голосом обратился к Герингу:

– Геринг! Положа руку на сердце, можете ли вы гарантировать, что люфтваффе сумеет снабжать Паулюса по воздуху?

Лихо щелкнув каблуками, никогда не унывающий рейхсмаршал торжественно отчеканил:

– Разумеется! Я готов стать гарантом бесперебойного снабжения Сталинграда! Можете на меня положиться!

Генералы недоверчиво уставились на сияющую, почти эфемерную наружность Геринга, прекрасно помня его не менее торжественную клятву по поводу того, что ни один английский самолет даже не покажется в небе над Германией. И то, что в мае ковровой бомбардировкой был накрыт Кельн. И не только!

Тем более, им было известно, что в Генеральном штабе люфтваффе то, что так легко гарантировал Геринг, было признано в принципе невозможным.

– Но, мой фюрер, – отчаянно замахал руками Цейтцлер, – все наши расчеты говорят об обратном! Сегодня наша авиация не способна перевезти 6-й армии даже треть необходимых грузов! К тому же отвратительная погода…

– Насчет погоды, – роскошно улыбнулся Геринг, – вы можете не беспокоиться! С богом я уж точно договорюсь! С любым! Даже с Иеговой! Для выполнения клятвы фюреру у люфтваффе всегда найдутся сотни лишних самолетов!

Гитлер глянул на Геринга, как на волхва, принесшего благую весть. Обычно до одурения въедливый, вникавший во все до точки и запятой, педантично и неразборчиво, он вдруг поверил Герингу, как институтка самого романтического возраста первому встреченному смазливому кавалеру, то есть всей душой, зажмурив глаза и не вникая в подробности. Он даже не поинтересовался у божественного посланца, откуда возьмутся сотни лишних самолетов. Для него кромешная ночь вдруг превратилась в сияющий день.

– Вот видите, господа, сам рейхсмаршал заверил нас, что то, что вы считали невозможным, – возможно! Значит, Сталинград можно удержать! Глупо продолжать болтовню о прорыве 6-й армии. Она потеряет все тяжелое вооружение и станет небоеспособной. Решено, господа! 6-я армия остается в Сталинграде! Гарантия Геринга для меня чего-то да стоит!

На несколько дней фюрер успокоился, а «гарант снабжения по воздуху» окруженной в Сталинграде 6-й армии тем временем разослал нацистской элите рейха приглашения на оперу Вагнера «Нюрнбергские мейстерзингеры», затеянную в честь открытия восстановленного здания Берлинской государственной оперы.

Нацистские бонзы явились на спектакль в вечерних костюмах и парадных мундирах и вальяжно разместились в большой ложе фюрера. Все было ярко и аппетитно, все отвлекало от страшной трагедии, нависшей над немецкой армией на далеких берегах какой-то туземной реки с варварским названием «Волга». И Шпеер даже в душе слегка побранил себя за участие в этом не очень-то своевременном празднике жизни.

А 6-я армия, несмотря на «титанические» усилия рейхсмаршала, ежедневно получала лишь ничтожную долю обещанных грузов. Теряющий терпение и силы Гитлер время от времени вызывал на ковер Геринга, но тот, как поднаторевший двоечник, всегда находил себе какую-нибудь отмазку: туман, мороз, буран, нехватка горючего, болезни летчиков…

– Но, мой фюрер, – со всей страстностью заверял он, – как только погода улучшится, я лично подыму в воздух сотни самолетов с драгоценным грузом! И 6-я армия будет спасена!

Глава 58

Из дневника адъютанта фюрера Николауса фон Белова:

«Фюрер снова доверился рейхсмаршалу. По-моему, совершенно напрасно. У Геринга, конечно, нет ни лишних самолетов, ни желания возиться с какими-то там перевозками грузов. Он бывший боевой летчик и не выносит рутину. Геринг просто блефует, а фюрер все больше теряет контроль над ситуацией и совершает стратегические ошибки. Буквально то же самое я наблюдал в самом начале войны.

Уже в июле сорок первого у меня сложилось впечатление, что фюрер явно переоценивает оперативный успех Восточной кампании. Хотя число пленных, взятых группой армий “Центр”, и было очень велико, русские просторы таили в себе неизмеримо более крупные людские резервы.

Следовало осознавать и то, что на этих широких просторах сосредоточение наших дивизий на направлениях главного удара становилось все более трудным и, прежде всего, требовало много времени. Идеи фюрера еще с самого начала разработки оперативных планов против России заключались в том, чтобы отнять у русских все балтийские порты, включая Ленинград, а на юге лишить их всего черноморского побережья, вплоть до Ростова.

На встрече с руководством вермахта 21 июля командование сухопутных войск и группы армий “Центр” было категорически против распыления сил по трем равновеликим направлениям и считало активное продвижение к Москве единственно верным направлением главного удара.

В самый решающий момент споров фюрер на несколько дней полностью выбыл из строя из-за острого заболевания.

Для внешнего мира всячески затушевывалось, что он не участвовал в общих трапезах и не появлялся на текущих обсуждениях обстановки. Доктор Морелль намекал: речь идет о легком апоплексическом ударе. Не в порядке сердце и кровообращение, но ему все-таки удастся вскоре вернуть фюреру его прежнюю энергичность и работоспособность.

Через несколько дней фюреру и впрямь стало легче. Нам было приказано хранить насчет заболевания фюрера строжайшее молчание. Поскольку это критическое состояние здоровья вождя нации, могущее возыметь тяжелые последствия, меня сильно взволновало, я 30 июля все-таки рассказал о том моему брату. Теперь мне кажется, что так наверняка поступил не только я.

Как бы то ни было, но уже 3 августа мы вылетели к фельдмаршалу фон Боку в Борисов, где находилось командование группы армий “Центр”, и встретились там с Браухичем и Гальдером. Теперь генералы с особенной настойчивостью убеждали фюрера: группа армий “Центр” должна иметь только одну цель – захватить Москву. Они были настроены оптимистически: после нескольких дней, необходимых для пополнения вооружением и перегруппировок, данная цель может быть достигнута еще до начала плохого времени года.

Гитлер же мыслил по-иному. Он указал на свой неоднократно высказывавшийся еще до начала похода на Восток план: остановиться в центре всего огромного фронта наступления за Смоленском и силами группы армий “Север” взять Ленинград, а группы армий “Юг” – Ростов. Его намерением было начать из этих двух пунктов наступление на Москву, причем так, чтобы наступательные клинья сомкнулись восточнее ее. Несмотря на длительное обсуждение, решения принято не было.

Но очень скоро фюрер все же осуществил свой план, остановил наступление группы армий “Центр” на Москву и часть войск направил на юг и север. Когда просчет стал очевидным, фюрер вернул войска обратно, но благодаря всем этим странным перемещениям вермахт потерял месяц драгоценного теплого времени и к Москве пришел к заморозкам.

На мой взгляд, это была стратегическая ошибка, стоившая нам победы под Москвой. Потом нечто подобное произошло с операцией “Блау”, когда фюрер, исключительно назло Гальдеру, приказал наступать одновременно на Кавказ и Сталинград.

И вот теперь снова та же история! Своей волей он блокирует вполне разумное предложение командования по выводу 6-й армии из котла. Боюсь, когда он с ним согласится – если согласится! – мы снова безнадежно опоздаем с принятием решений и проиграем битву. Обыкновенное упрямство великих людей иногда оборачивается трагедией».

Глава 59

Паулюс слал фюреру радиограмму за радиограммой. «Кровавые атаки на всех фронтах. Доставка достаточного объема припасов по воздуху возможной не представляется, даже если погода улучшится. Состояние дел с боеприпасами и горючим сделает войска беззащитными в самом близком будущем».

На всякий случай в ожидании долгожданного приказа на прорыв кольца окружения Паулюс начал формировать ударный кулак. Пока больше на карте. Пехоте выдали маскхалаты, танки заправили горючим, артиллерию подцепили к грузовикам.

Русское кольцо у поселка Советского еще тонко, как мембрана. Пробить брешь элементарно. Но немецкая армия замерла в ожидании приказа Паулюса, а тот – в ожидании очередного каприза фюрера, который наконец-то развяжет ему руки.

Ближе к полночи Паулюс снова радировал в ставку: «Мой фюрер, со времени получения вашей радиограммы ситуация менялась с исключительной быстротой. Оканчиваются боеприпасы и горючее… Я вынужден в связи с этим отвести все дивизии от Сталинграда и значительные силы с Северного периметра. Прошу предоставить мне полную свободу действий».

Паулюс медлит, как Гамлет. Он не прочь стать героем и великим полководцем, но только с разрешения фюрера. Он дисциплинирован и верен фюреру, как Блонди. Впрочем, Блонди позволяет себе с Гитлером некоторые вольности, а Паулюс – никогда.

Но вот уже генерал Зейдлиц-Курцбах, командир 51-го корпуса, чтобы подтолкнуть шефа, начал никем не санкционированные мероприятия. Его 94-я пехотная дивизия получила приказ покинуть сектор в северо-восточном углу котла.

В ночь с 23 на 24 ноября русские были поражены огнем и взрывами на германской стороне фронта. Взрывы следовали один за другим, и невозможно было понять: то ли немцы внезапно перешли в контрнаступление, то ли разгневанные небеса поразили огнем и мечом незваных пришельцев.

Откуда русским было знать, что, готовясь к отходу, немцы поспешно взрывали укрытые в балках запасы продовольствия и амуниции. Важнейшие документы сгорали в печах. Туда же летели форменные брюки с красной полосой Генштаба. Ручные гранаты обрушивали подземные входы. В тысячах наспех сооруженных костров превращались в пепел шинели, мундиры, солдатские ботинки, карты, превосходные «Ундервуды»…

Генерал Зейдлиц самолично сжег все принадлежавшее ему имущество.

Но, как только части дивизии вышли в поле, тут же пришедшие в себя русские бросились на них со всех сторон. 62-я сталинградская армия, неся чудовищные потери, тем не менее смогла остановить отступающих. Но истинный пруссак Зейдлиц-Курцбах был непоколебим: спасение 6-й армии стоило гибели 94-й дивизии.

О его самоуправстве было тут же доложено фюреру. И тот, как всегда, не разобравшись, в поистине шизофреническом припадке бешенства обвинил во всем… Паулюса.

Вот тогда в «шестую» и полетел его безоговорочный приказ, равный закону рейха: превратить котел в «фестунг» – неприступную крепость – и стоять насмерть!

«Шестой армии занять круговую оборону. Нынешний фронт на Волге и Северный фронт удерживать любой ценой. Снабжение будет осуществляться по воздуху».

Гитлер был неумолим: ни шагу назад! Он напомнил своим генералам о Демянском котле, когда русские в конце января сорок второго в районе поселка Демянск, между озерами Селигер и Ильмень, окружили основные силы 2-го армейского корпуса 16-й армии группы армий «Север». В котле оказались шесть дивизий, включая элитную моторизованную дивизию СС «Тотенкопф» – всего около ста тысяч солдат и офицеров.

Тогда Гитлер категорически отказался отдать приказ о прорыве. Окруженные части снабжались по воздуху, и достаточно успешно. Десантная операция русских с целью добить окруженную группировку провалилась. Весь десант был уничтожен.

Именно тогда снаружи котла и была создана группа прорыва из трех дивизий под командованием генерал-лейтенанта Вальтера фон Зейдлиц-Курцбаха, которая совместно с окруженной группировкой и прорвала кольцо. Демянск остался за немцами. А Гитлер еще раз доказал всем свою «божественную интуицию».

Теперь же столь же неистовый, сколь и неразборчивый гнев фюрера обрушился не только на героя Демянска фон Зейдлиц-Курцбаха, но и на злополучного командира 48-го танкового корпуса генерала Хайма, которому Гитлер сразу же после начала русского наступления под Сталинградом отдал приказ опрокинуть врага и на его плечах прорваться к разбитым румынским дивизиям.

То, что корпус Хайма не в состоянии выполнить этот приказ, сообщил фюреру Цейтцлер во время своего памятного звонка в Бергхоф. Хайм же, следуя авантюрному приказу фюрера, атаковал противника, понес большие потери и с трудом, вместе с прибившимися к нему остатками румынских дивизий, пробился на юг через речку Чир.

Чудом спасший свой корпус от полного разгрома, генерал Хайм тут же был обвинен фюрером «в пренебрежении к служебным обязанностям, сказавшемся в неспособности остановить наступление советских войск, встать в первые же часы несокрушимой стеной на его пути».

Хайма отвезли в Берлин, где Военный трибунал по приказу Гитлера приговорил его к смертной казни, и только заступничество Шмундта спасло его от скорой и незаслуженной расправы.

А в это же самое время русские недоуменно пожимали плечами. Образовавшийся котел завораживал и пугал их одновременно. И более ста тысяч солдат и офицеров в нем поначалу никто не мог себе даже представить.

Начальник разведки Донского фронта полковник Виноградов докладывал, что, по его расчетам, численность окруженных войска противника равна 80–90 тысячам человек. Потом по требованию командования он уточнил: 86 тысяч. Пять пехотных дивизий, две моторизованных, три танковых и три «боевые группы».

Но и эти цифры казались неправдоподобными и вызывали некую тревогу: ведь Демянск был памятен не только немцам.

И только в начале декабря, когда начались охота за немецкими транспортными самолетами и наблюдение за численностью самолетов, курсирующих между котлом и немецкой стороной фронта, когда отдельные части истребителей противника были «приписаны» к грузовой авиации, когда на одном из посаженных на территории Красной Армии самолете люфтваффе были обнаружены мешки с армейской почтой и стали известны номера частей, попавших в окружение, – вот тогда не только у боевых генералов, но и у Ставки Верховного главнокомандования захватило дух – внутри котла, «крепости Сталинград», по самым скромным подсчетам, находилось более трехсот тысяч отборнейших солдат и офицеров вермахта! Вся элитная 6-я армия во главе с генерал-полковником Паулюсом, сто танков, две тысячи орудий и десять тысяч грузовиков!

Никому и в голову не приходило, что, обладая такой мобильной мощью, наследник самой наступательной в то время доктрины Клаузевица и Мольтке, вермахт намертво врастет в опустошенное, загроможденное битым кирпичом и железобетонной арматурой ограниченное пространство на берегу Волги под амбициозным названием «Сталинград»!

А так неожиданно попавшая в котел огромная элитная армия уже начала реально страдать не только от нехватки боеприпасов и веры в светлое будущее, но и от банального дефицита одежды и продовольствия. В продуваемом насквозь ледяными ветрами Поволжье половинный рацион истощал немцев физически и морально быстрее тогда еще отнюдь не победоносных русских армий.

Основные запасы остались на той стороне Дона, уже отвоеванной Красной Армией. Теперь продовольствия гигантской армии могло хватить всего на шесть дней.

Немцы считали и пересчитывали немногие оставшиеся в наличии головы скота, мешки с мукой, ящики с мясными консервами, коробки масла. И бельгийские кони-великаны, и малорослые русские лошадки по приказу Паулюса пошли под нож, разом сведя мобильность армии, оставшейся практически без горючего, к минимуму. К счастью, четыреста лошадей, так и не отправленных на Украину, тоже были пущены в расход. Но что такое четыре сотни заморенных голодом лошадиных туш для трехсоттысячной голодной орды?

Солдаты погружались в тяжелую депрессию, когда писали письма домой, офицеры – отправляя их родным похоронки. С невиданным размахом шло строительство блиндажей. Проектом-фикс стал блиндаж под подбитым танком. Неважно – своим или чужим.

Землянки украшались фотографиями «киндеров и фрау», рождественскими открытками и отстрелянными гильзами от снарядов. Землянки строили советские военнопленные, которых со временем вообще перестали кормить, и они умирали по двадцать человек в день.

И все же положенная иерархия царила во всем даже в этой юдоли печали. Так, генерал фон Даниэльс велел соорудить для себя целый подземный дворец. А у командира 16-й танковой дивизии в блиндаже стоял шикарный рояль, и «Первая патетическая», любимая мелодия генерала, то и дело вырывалась на волю из-под промерзшей земли сквозь грохот снарядов и свист пуль.

Генерал играл, не переставая, даже во время докладов.

И все же немецкие солдаты все больше походили на «русских варваров». В моду вошли ватники, стеганые штаны и телогрейки. Вместо дурацких в сорокаградусный мороз армейских пилоток на головах у некоторых красовались русские портянки. Пришла пора пожалеть о преждевременно сожженных генеральских штанах с лампасами!

Немцы гонялись за бездомными собаками. Собачий мех и лошадиные шкуры пользовались огромным спросом и вызывали зависть у менее расторопных товарищей по оружию.

Блохи и вши буквально терроризировали привыкших к комфорту и гигиене немцев. Двести блох в каске уже никого не смущали. Но хуже всего было другое. Русские садистски травили сентиментальную арийскую душу звуками танго. Танго звучало над котлом круглосуточно. Десятки радиоустановок покрывали все пространство котла латиноамериканскими душещипательными мелодиями.

После очередного уменьшения в котле нормы довольствия Цейтцлер, приходя в буфет Генштаба, демонстративно требовал для себя такой же «блокадный» паек. Очень скоро он стал худеть и чахнуть. Так продолжалось до тех пор, пока Гитлер жестко пресек этот «театрализованный интеллигентский эксперимент».

– Непозволительно, – в категорической форме пожурил он начальника Генштаба, – истощать себя, демонстрируя свою солидарность с войсками. Я приказываю вам, Цейтцлер, впредь питаться нормально и не заниматься дешевым альтруизмом. Мы ведем войну не на жизнь, а на смерть! И выживет в ней сильнейший! Пока вы нужны армии живым и здоровым, и я запрещаю вам умирать от голода!

Однако, насмотревшись на Цейтцлера, фюрер на несколько недель запретил продажу в буфете коньяка и шампанского. Как отъявленному трезвеннику ему это было сделать проще-простого.

Глава 60

20 декабря 1942 года. «Вольфсшанце»

В комнате оперативного совещания только что по приказу фюрера отменивший «голодовку солидарности» и уже успевший плотно пообедать Цейтцлер в последний раз умолял Кейтеля не оставлять его один на один в споре с фюрером о судьбе 6-й армии.

В приоткрытую дверь на секунду заглянул заехавший с оказией в ставку Шпеер. Он полуприветственно махнул рукой генералам, полусочувственно покачал головой и прошел в соседнюю комнату.

– Неужели вы не понимаете, – разбитым голосом внушал Кейтелю Цейтцлер, – это последний момент, когда еще можно что-то предпринять, чтобы предотвратить катастрофу!

– Но… – отводя глаза, трагически прошептал Кейтель, – с некоторых пор… я так мало здесь значу! И потом, вы же в курсе всего! Фюрер даже слушать не хочет об отступлении! Сейчас не время вступать с ним в открытую конфронтацию. Он определенно решит, что мы хотим саботировать его приказ о создании в Сталинграде неприступной крепости. Вы хоть представляете себе, что он может с нами сгоряча сделать?! Гальдеру просто повезло. Когда он позволял себе тут фрондировать, обстановка на фронте была далеко не критической! Фюрер просто отстранил его от дел, правда, без благодарности за безупречную многолетнюю службу, без перспектив на будущее. Но и… без крайностей! Просто отпустил на все четыре стороны. А мог бы и как Хайма! Давайте еще немного подождем. Я полагаю, в ближайшие дни или все рассосется само собой, или дальнейшее развитие кризиса само заставит фюрера принять ваш план отвода 6-й армии из Сталинграда как единственно верный.

Цейтцлер ожесточенно растер ладонями и без того красное от раздражения лицо. У него уже не хватало слов. Конформизм Кейтеля был невыносим.

– Да поймите же, – как перед иконой, Цейтцлер вознес руки к небу, – у нас нет никакой возможности ждать! На наших глазах трехсоттысячная боеспособная армия стремительно превращается в бесформенное стадо паршивого скота! И… самое главное… все фюреру скажу я сам! Вы только подтвердите то, что я скажу. Ну хотя бы просто согласно кивните головой. Хотя бы… не возражайте! Не тешьте его, как Геринг, иллюзиями, черт возьми!

– Но, Цейтцлер, Йодль все же где-то был прав: в такой момент нельзя подрывать веру диктатора в свои силы, в свое предназначение. Если фюрер потеряет кураж, а Германия веру в него самого… что будет с нашей страной? С нами всеми?! Мы сами когда-то добровольно отдали ему право распоряжаться немцами по своему усмотрению! Коней на переправе не меняют, не так ли?!

– О господи, Кейтель! О чем вы?! Да разве я призываю менять коней?! Но наш долг поставить фюрера перед фактом! Потеря шестой армии окажется невосполнимой! А разве не вы были против нападения на Францию и Россию, против плана «Барбаросса»?! Разве не вы совсем недавно, рискуя своей репутацией, а возможно, и головой, вступились за бедного Листа?! Чего же вы боитесь сейчас?!

Кейтель благодарно посмотрел на Цейтцлера, в последнее время армейская верхушка не баловала его своим вниманием.

– Видит бог, – поймав его интерес, продолжил Цейтцлер, – я не против фюрера. Сейчас против него тот, кто не отведет его от края пропасти. И с чего мы взяли, что фюрер… непогрешим?!

Лицо Кейтеля пошло пятнами, он попытался гордо вскинуть голову, но тут же снова принял позу дисциплинированного штабиста.

– Да, Цейтцлер, вы правы. Я был против войны с Францией и Россией. Я был против войны на два фронта! Вы, вероятно, не в курсе, но я даже дважды подавал фюреру прошение об отставке. Он тогда устроил мне совершенно непристойный, просто… дикий разнос. Как желторотому фенриху! Он кричал – вы же знаете, как он умеет это делать! – что только он имеет право решать, когда мне уходить в отставку! Ну, как по-вашему должен вести себя кадровый немецкий офицер? Только подчиниться своему вышестоящему начальнику. Разве не так? Я поставил фюрера в известность о своем несогласии с его намерениями, он приказал мне… заткнуться и не мешать ему творить историю. Что же касается моей оппозиции фюреру в плане Барбароссы… то, дорогой Цейтцлер, что можно было себе позволить до войны, не позволено теперь – в критическое для Германии время. Например, в самом начале карьеры, когда я был назначен командиром батареи, а соседней батареей командовал Клюге… словом, мы тогда не очень-то ладили друг с другом. Я считал его заносчивым выскочкой с букетом отрицательных благоприобретенных качеств, которые дают воспитание и образование в закрытом учреждении казарменного типа. А Клюге… он величал меня «абсолютным нулем». Но теперь мы… вполне искренне… респектируем друг друга, хотя, возможно, глубоко в душе… он для меня все еще «выскочка», а я для него «нуль».

– Так вы поддержите меня или нет? Нам пора идти на совещание, фюрер появится с минуту на минуту. А я никак не добьюсь от вас однозначного ответа. Ну же, ну же! В конце концов, представьте себе, что сейчас сороковой и мы обсуждаем план нападения на Францию или план «Барбаросса». Кейтель, я вас умоляю! Вас умоляет вся 6-я армия, весь вермахт, вся Германия! Решайтесь, черт возьми!

Кейтель заметно приосанился. В самом деле, он же вовсе не конченый трус и марионетка! Он участник Первой мировой и даже был тяжело ранен в плечо во Фландрии!

– Я клянусь вам, Цейтцлер, что сделаю все, что смогу. Мы действительно должны… мы просто обязаны предостеречь фюрера от фатальной ошибки!

Через пятнадцать минут на совещании, когда Гитлер снова безапелляционно заявил о недопустимости сдачи Сталинграда, Кейтель торжественно прошествовал к карте и на глазах пораженного начальника Генштаба, ткнув указкой в крохотный район города, окруженный красными кольцами, почти истерично воскликнул:

– Мой фюрер! Мы удержим Сталинград!

Глава 61

23 декабря 1942 года. Вечер. Ставка главнокомандующего группой армий «Дон» фельдмаршала Манштейна

Вечером 23 декабря Манштейн позвонил Паулюсу и уже безо всякой психотерапии проговорил:

– Ситуация на левом фланге нашей группы делает необходимым отзыв Гота. Вы можете сделать собственное умозаключение по поводу того, что это означает для вас.

– Я это предвидел, – тяжело выдохнул Паулюс и после короткой недвусмысленной паузы добавил. – Ладно! Но тогда дайте мне наконец свободу действий!

Манштейн задумался. Собственно, теперь все зависело от него. Совсем недавно он горячо порицал Паулюса за нерешительность и неспособность взять на себя всю ответственность за прорыв кольца вопреки губительной воле Гитлера.

Манштейн знал, что в жизни полководца рано или поздно наступает момент, когда он должен оказать неповиновение вышестоящему начальнику, отказаться выполнять идиотский приказ, обрекающий его армию на бесславную гибель. На это был способен Роммель, но, по мнению Манштейна, совершенно неспособен Паулюс.

И вот такой момент наступил для него самого. Став непосредственным начальником Паулюса, он мог взять на себя всю ответственность за отказ беспрекословно повиноваться фюреру, разрешить своим приказом 6-й армии использовать последний, почти безнадежный шанс пойти на прорыв кольца.

Для этого нужно решительно нарушить субординацию, так как приказ Паулюсу стоять насмерть был отдан фюрером лично, через головы всех военачальников и Генштаб вермахта.

Эрих фон Манштейн – племянник фельдмаршала Гинденбурга, самый авторитетный и выдающийся полководец Германии, сравниться с ним может разве что Роммель, но сейчас его звезда явно покатилась вниз.

У Манштейна есть право на риск иметь свое мнение, отличное от мнения фюрера. Но Манштейн беззаветно верен фюреру и никогда не изменял присяге. К тому же момент для прорыва давно упущен. Упущен по вине Гитлера и чересчур послушного его воле Паулюса.

В доли секунды, не отрывая трубки от уха, Манштейн приходит к выводу, что еще в конце ноября на месте Паулюса он без колебаний поставил бы на кон свою карьеру и даже жизнь, но сейчас, в конце декабря, это бессмысленно, а значит, преступно.

И, уже не колеблясь, он, в отличие от Понтия Пилата, на вполне законных основаниях умывает руки:

– Я не могу предоставить вам полную свободу действий. Я не могу отменить приказ фюрера.

И таким же недрогнувшим голосом он приказывает 6-й танковой дивизии армии Гота покинуть Васильевку на речке Мышкове. С этого момента 6-я армия Паулюса остается со всей Красной Армией один на один. Она попросту заживо похоронена в Сталинграде, хотя еще и не отпета.

Находясь всего в двух переходах от Сталинграда, танкисты Гота разворачивали свои машины на запад, покидая Васильевский плацдарм, чтобы никогда сюда не вернуться.

Командиры танков, стоя в башнях, отдавали последний воинский салют брошенной ими на произвол судьбы армии Паулюса.

А Манштейн вдруг вспомнил слова Гитлера, повторяемые им, как пророчество, на всех совещаниях: «Уйдя из Сталинграда, мы больше никогда даже не приблизимся к нему!»

«В чем в чем, – с досадой прошептал сам себе Манштейн, – а в этом фюрер абсолютно прав. Никогда!»

И точно так же, как многие в ставке фюрера, раз за разом задавал себе циничный по форме, но совершенно логичный по сути вопрос: «Почему русские еще не раздавили 6-ю армию, как перезревший плод?»

Глава 62

31 декабря 1942 года. «Сталинградская крепость»

По приказу Гитлера «Сталинградская крепость» жила по берлинскому времени.

С фатальной обреченностью Паулюс обратился к войскам с новогодним поздравлением, словно 6-я армия стояла накануне не великого поражения, а великой победы.

«Наша воля к победе непоколебима, а Новый год наверняка принесет нам избавление! Я пока не могу сказать, как это случится, но наш фюрер никогда не нарушал своего слова, не нарушит его и сейчас!»

И, словно послание из царства живых в царство мертвых, прозвучал приветственный голос фюрера:

«От имени всего немецкого народа я шлю вам и вашей доблестной армии самые сердечные пожелания успеха в Новом году. Я хорошо понимаю все сложности вашего положения, а героизм ваших войск вызывает у меня глубокое уважение. Вы и ваши солдаты должны вступить в Новый год с твердой уверенностью в том, что вермахт сделает все возможное, чтобы вызволить вас из беды. Ваша стойкость послужит примером для германских вооруженных сил. Адольф Гитлер».

Чуть позже он так же уверено пообещал Паулюсу танки из Франции и «вечную славу». «Каждый день вашей обороны помогает улучшить положение всего фронта».

Его слова звучали победоносно, как музыка Вагнера, но Паулюс только брезгливо скривил губы. Сейчас его уже не интересовали ни «вечная слава», ни гипотетические танки из Франции, ни разрешение на отход. Все это было уже несущественно. А о том, что его интересовало на самом деле, Гитлер запретил себе даже думать.

«Все предложения о переговорах надо отвергать, не отвечать на них, а прибытие парламентеров должно быть отклонено. В случае необходимости – с применением оружия».

И тогда Паулюс решился на последнюю попытку добиться от фюрера «свободы рук». Спецсамолетом капитан Бер был откомандирован прямо в «Вольфсшанце» на переговоры с самым фюрером. Получив от своего шефа, начальника штаба Паулюса генерала Шмидта, «пассажирский билет номер 7» для вылета с основного аэродрома в «Питомнике», капитан Бер, славившийся своим умением резать правду в глаза любому начальству, вылетел сперва в Новочеркасск, а оттуда прямым рейсом в ставку Гитлера в Восточной Пруссии.

Именно там сталинградская трагедия превратилась в фарс.

Глава 63

15 января 1943 года. «Вольфсшанце»

Сначала все выглядело абсолютно солидно. На пороге резиденции Гитлера капитана скрупулезно обыскали, отобрав личное оружие. И ровно в девять вечера его впустили конференц-зал. Через полтора года туда с бомбой в портфеле войдет одноглазый и однорукий полковник фон Штауффенберг.

Но у капитана Бера не было ни портфеля, ни бомбы, ни малейшего желания взрывать фюрера. Он был типичный фронтовой офицер, хотя и занимал должность личного порученца начальника штаба 6-й армии: нелицеприятный, с легким презрением относившийся к штабникам и тыловикам. Поэтому среди двух десятков столпившихся вокруг Гитлера штабных офицеров узнал лишь Кейтеля, Йодля, Бормана и Хойзингера. Бог знает, когда ему довелось с ними встретится. И тем не менее Беру было приятно увидеть здесь, за тысячу километров от фронта, эти полузнакомые лица.

Гитлер встретил его весьма любезно, как привык встречать всех гостей ставки, особенно прибывших с передовой. А Сталинград с некоторых пор стал для него не просто передовой, а передним краем борьбы с мировым злом, краем Вселенной и бытия.

– Герр гауптман, – с полуулыбкой древнеегипетского сфинкса приветствовал он армейского офицера, – мы рады видеть в своем кругу личного посланника героя Сталинграда генерала Паулюса! Впрочем, уверен, вы тоже герой, раз его выбор пал именно на вас! Итак, прошу быть со мной предельно откровенным! Даже не прошу, а приказываю! Представьте себе, что перед вами не фюрер Великой Германии, а ваш товарищ по оружию! Если бы вы были немного постарше, мы вполне могли бы встретиться в окопах во Фландрии, а будь я немного моложе, – Гитлер мечтательно прижмурил глаза, – будь я помоложе… я бы вчера провожал вас сюда из окоп Сталинграда!

Казалось, Гитлер не прочь был продолжить столь впечатляюще начатый монолог, но призванный им же быть предельно откровенным, а стало быть, и бесцеремонным, Вер прервал его:

– Мой фюрер, генерал Паулюс приказал мне проинформировать вас о создавшемся положении. Позвольте мне сделать соответствующее донесение.

Несколько обескураженный его неделикатностью, фюрер тем не менее поощрительно кивнул головой.

– Мой фюрер, – решительно начал Бер, – сейчас, когда я вам об этом говорю, там, на Волге, двести тысяч солдат вермахта умирают за Великую Германию, лишенные элементарной помощи. Мы доели последних лошадей. Солдаты гоняются за собаками и крысами, нам приходится взрывать орудия из-за отсутствия к ним снарядов. Русские умирают от смеха, глядя во что одета некогда элитная армия! Генерал Паулюс просил вам передать, что еще ни один гарнизон крепости за всю историю войн не переносил таких страданий и унижений, как гарнизон объявленной вами «сталинградской крепости». Мы не успеваем хоронить мертвых, а раненых нечем перевязывать. Плотность огня русских поразительна! Иногда кажется, что земля ходит ходуном! Недавно один из опорных пунктов генерала Паулюса, село Карповка, был буквально стерт с лица земли огнем реактивных орудий противника. Нам нечем ответить на огонь русских. Солдатам выдают по двадцать патронов с приказом использовать их только в случае отражения атаки. Но один патрон мы всегда оставляем для себя. Рацион хлеба на день – один ломоть! А воду мы добываем из талого снега. Мой фюрер, Сталинград превращается в массовую могилу! Солдаты чувствуют себя брошенными и преданными! Никто уже не думает о победе. Лишь о том, чтобы поскорее закончить весь этот ужас! Любой ценой, на любых условиях! Простите, мой фюрер! Но вы же сами приказали мне быть с вами откровенным! Как офицер я не могу ослушаться вашего приказа!

Как ни в чем не бывало Гитлер подошел к карте и, признав «некоторые» просчеты германского руководства, пообещал Беру через «некоторое» время прорвать русское кольцо и спасти 6-ю армию.

– А пока это не произошло, мы будем по-прежнему поддерживать вас всем необходимым по уже отлаженному воздушному мосту!

При упоминании «воздушного моста» Бер жестко отщелкнул каблуками и, вытянувшись по стойке смирно, выпалил:

– Воздушного моста нет, мой фюрер!

Глаза Гитлера сошлись на переносице. Он пытался осмыслить только что сказанное.

– Вы ошибаетесь, герр гауптман! Вот цифры вылетов и доставленных грузов! Рейхсмаршал Геринг лично поклялся мне, что в перспективе…

Капитан Бер отрицательно крутанул головой. Кейтель предостерегающе погрозил ему пальцем. Но Беру было не до этикета.

– Воздушного моста нет, мой фюрер! – угрюмо повторил он. – Рассуждать о перспективе уже поздно! Генерал Паулюс ждет ясного ответа: может или нет его армия рассчитывать на снабжение и поддержку в ближайшие сорок восемь часов? В противном случае…

Капитану было уже на все плевать. Он просто не мог вернуться в котел, не сказав фюреру всей правды.

После отставки Гальдера и ссоры с Йодлем никто не позволял себе «откровенничать» с фюрером таким образом. Все смотрели на Бера как на кандидата в покойники. Кейтель из последних сил старался устоять на ногах. Сам Гитлер шокированно кусал губы и хрустел пальцами. Но что он мог сделать с этим армейским шалопаем? Отправить его, как Гальдера, в отставку, то есть, по сути, подарить ему жизнь? Но кто же тогда будет умирать в Сталинграде за Великую Германию?!

И, похрустев пальцами, Гитлер наконец сказал то, после чего капитану Беру стало предельно ясно, что война фактически проиграна, а сталинградская трагедия превращается в фарс.

– Благодарю вас, герр гауптман! Я немедленно обсужу создавшееся положение со своими советниками!

«А ведь он… утратил всякую связь с реальностью, – с ужасом подумал Бер. – В этом фантастическом мире карт и флажков… К тому времени, как он обсудит все со своими советниками, шестая армия попросту перестанет существовать!»

Глава 64

18 января 1943 года. «Сталинградская крепость»

18 января Паулюс отправил самолетом прощальное письмо жене, награды и обручальное кольцо. Этим же самолетом по приказу фюрера из котла были вывезены последние специалисты для создания в будущем новой 6-й армии из новых двадцати дивизий. Гитлер решил создать этакий классический эрзац, посмертный памятник армии Паулюса и упущенным возможностям.

Так, из котла был вырван легендарный Хубе, тот самый одноглазый Хубе, немецкий генерал, всего несколько месяцев назад первым увидевший Волгу.

И хотя Геббельс уже намекнул своим журналистам, что «очень скоро сталинградский котел перестанет существовать», Гитлер неожиданно решил повернуть колесо истории вспять, проще говоря, гальванизировать труп.

В Таганрог в штаб группы армий «Дон» был экстренно направлен генерал авиации Мильх. Тот самый Мильх, по поводу которого Геринг как-то изрек: «Я один решаю, кто у меня в люфтваффе еврей, а кто нет!»

Именно Мильху Гитлер поручил собрать со всей Европы транспортные самолеты и в последний раз попытать безнадежное дело: организовать воздушный мост для снабжения 6-й армии.

Более ста самолетов Мильха, известного своей еврейской энергией и предприимчивостью, столь противной идеологии Третьего рейха, нацелились на последний все еще живой аэродром «Гумрак». Но именно теперь аэродром перестал подавать признаки жизни. К тому же, несмотря на все заверения Паулюса о приспособленности взлетных полос для ночных посадок, специалисты Мильха в один голос заявляли, что «Гумрак», в принципе, никакой не аэродром.

Паулюс рвал и метал: «Протесты люфтваффе, – радировал он Манштейну, – рассматриваются здесь как простые отговорки. Длина полосы увеличена. Полностью компетентна организация всех наземных установок».

Однако посланный к Паулюсу от люфтваффе майор Тиль был неприятно удивлен качеством взлетной полосы. Повсюду были разбросаны части сбитых самолетов и наземной техники. Кратеры от бомб напоминали лунный ландшафт.

Напрасно Паулюс с неприсущей ему яростью стучал кулаком по столу:

– Если ваши самолеты не смогут приземлиться, моя армия обречена. Прилет каждой машины спасает тысячу человек! Разбрасывание грузов с воздуха бессмысленно! Мы не можем собирать канистры с горючим. Люди чрезвычайно ослаблены. Они не ели четыре дня!

Он качался, как в трансе, и уста его извергали крамолу:

– Почему люфтваффе дало определенные обещания наладить снабжение? Кто говорил, что это возможно? Если бы мне было сказано, что это невозможно, я вырвался бы из котла! Тогда я был еще силен. Сейчас об этом говорить поздно. Фюрер дал мне твердые заверения в том, что он и весь немецкий народ чувствует свою ответственность перед моей армией! Мы находимся уже в двух разных мирах. Вы говорите уже мертвым людям! Отныне мы существуем только на страницах исторических книг!

Тиль смотрел на Паулюса с искренним состраданием. Ему-то хорошо было известно, кто именно от имени люфтваффе давал фюреру столь «определенные обещания». Скорее всего, знал об этом и Паулюс. Единственный в немецкой армии, кто напрочь забыл свои собственные пророчества, был сам пророк – не кто иной, как рейхсмаршал Геринг.

Кто-то попытался утешить Паулюса, напомнив о случаях чудесного поворота судьбы, но тому уже было не до черного юмора.

– Мертвецов не интересует военная история, – мрачно бросил он и отошел в сторону.

И, как весть из потустороннего мира, пришла последняя телеграмма от фюрера.

«О капитуляции не может быть и речи. Войска должны стоять до последнего. Соберите боеспособные части на меньшей территории и защищайте ее до конца».

Ни Паулюсу, ни его командирам, ни закутанным в газеты и русские портянки солдатам вермахта все это уже ни о чем не говорило.

– Скажите им, – напутствовал Тиля давно небритый с потухшими голубыми глазами Паулюс, – что шестая армия предана Верховным командованием.

Но Гитлер успел принять в «Вольфсшанце» еще одного посланца «армии мертвых», майора фон Зитцевица. Все было так же, как с капитаном Бером. Фюрер не любил новаций. Он вышел навстречу Зитцевицу. Обеими руками горячо пожал правую его руку и проникновенно воскликнул:

– Вы вырвались из достойной сожаления ситуации!

Зитцевиц посмотрел на фюрера странными глазами. В этой комнате с огромной, во всю стену, картой германо-советского фронта, с весело потрескивающим камином напротив, один лишь Гитлер показался ему действительно достойным сожаления.

Генералы Цейтцлер и Шмундт сидели позади фюрера. А он, как обычно, обретя слушателя, начал вдохновенно посвящать его в ход сражений на Верхнем Дону, успевая при этом выражать твердую надежду на счастливый исход армии Паулюса из ада.

– Возможно, господин майор желает высказаться, – наговорившись, Гитлер милостиво предоставил слово Зитцевицу. – Например, как в шестой армии воспринят мой приказ сражаться до последнего патрона?

– Войскам в Сталинграде нельзя приказывать сражаться до последнего патрона, – глухо отрезал майор, – потому что они уже физически не способны сражаться. Потому что у них уже нет последнего патрона. Даже чтобы покончить с собой.

– Но… людям свойственно быстро восстанавливать силы, – с какой-то противоестественной обидой пробормотал Гитлер.

С этим смертельно уставший и разочарованный майор фон Зитцевиц спорить не стал.

Паулюсу же фюрер поспешно даровал звание фельдмаршала. Теперь, следуя германской традиции, он не имел права сдаваться в плен. По крайней мере, живым.

Глава 65

1 февраля 1943 года. «Вольфсшанце»

Сообщение русских о том, что фельдмаршал Паулюс и ряд других генералов, включая Шмидта и фон Зейдлица, сдались в плен в южном котле Сталинграда, пришло в ставку поздно ночью. Но заснувшего под утро фюрера не стали будить. Зачем? Что произошло, то произошло. И согласия Гитлера уже не требовалось.

Когда в 11 часов утра Йодль доложил о капитуляции южного котла Сталинграда, Гитлер сперва только раздраженно крикнул:

– Этого не может быть, Йодль! Я же запретил им капитулировать! Я же приказал стоять насмерть!

Потом, словно осознав случившееся, равнодушно кивнул головой:

– Ну что ж, от судьбы не уйдешь. Не правда ли, Йодль?

И тут же, нахмурившись, как о гораздо более существенном спросил:

– Надеюсь, Паулюс, не пережил этот позор? Я лично напишу его семье.

– По сообщениям русских, Паулюс жив, мой фюрер! Он добровольно сдался в плен вместе со всем своим штабом… – Йодль заглянул в свои записи, – сдался… лейтенанту Ельченко, который и препроводил его в штаб 64-й армии генерала Шумилова.

– Это дезинформация, Йодль! Наглая ложь! Форменная пропаганда! До такого не додумался бы даже Геббельс! А он мастер на эти пропагандистские трюки! Немецкий фельдмаршал не мог сдаться в плен, да еще какому-то… прости господи!.. лейтенанту Ельченко! Распорядитесь немедленно связаться с русскими и потребовать у них тело фельдмаршала Паулюса! Пока эти дикари его там не съели! В обмен на что угодно! В конце концов, это реально по закону войны! Обратитесь к Сталину! Убежден, этот дикий горец не лишен рыцарских чувств!

– Но, мой фюрер, фельдмаршал Паулюс на самом деле сейчас находится в плену. Мы проверяли эту информацию. Говорят, на обеде у генерала Шумилова он даже провозгласил тост за победу немецкого оружия!

– И вы верите всей этой чуши, Йодль?! Если Паулюс добровольно сдался в плен, он предатель! А предатель не может пить за победу преданной им армии!

– И тем не менее это так, мой фюрер!

Стиснув зубы, Гитлер заметался по комнате. Он в который раз пытался постичь непостижимое. Внезапно он остановился прямо напротив Йодля и, мгновенно успокоившись, с какой-то идиотской улыбкой на лице, сказал:

– А ведь это, Йодль, самое неприятное во всей этой… – он на секунду запнулся, – «сталинградской истории».

И, не обращая внимания на покрасневшего от стыда генерала Йодля, покинул помещение.

Глава 66

1 февраля 1943 года. «Вольфсшанце». Дневное совещание

– Они там сдались по всем правилам и окончательно, – без тени надрыва заявил своим генералам Гитлер. – Иначе они бы сосредоточились, создали круговую оборону и вырывались бы оттуда, оставив последний патрон для себя. Господа, считается, что женщина всего-то из-за нескольких оскорбительных замечаний… – при этих словах фюрер как-то заметно напрягся, вероятно, вспомнив таинственную смерть Гели Раубаль и неудавшиеся попытки самоубийства Евы Браун, – так вот, женщина способна из гордости пойти, запереться и немедленно застрелиться. Какое же может быть уважение к солдату, который испугался сделать то же самое, а предпочел сдаться в плен?!

Вконец измотанный Цейтцлер оттер ладонью мокрый от пота лоб.

– Я тоже не могу этого понять. Я все еще задаюсь вопросом, правда ли это. Не лежал ли он там сильно раненый?

– Нет, это правда, – безапелляционно отмел все сомнения Гитлер. – Их увезли прямо в Москву и сдали в руки ГПУ, и они немедленно отдадут приказы войскам в северном котле тоже сдаться. Этот Шмидт подпишет что угодно.

– Такого сорта мужчин невозможно понять, – мгновенно согласился Цейтцлер.

– Не говорите! Я видел письмо… Низы это поняли… Могу вам показать. Один офицер из Сталинграда написал: «Паулюса, Зейдлица следует расстрелять; Шмидта следует расстрелять»… О! Теперь я отношусь к таким словам с пониманием! В мирное время в Германии примерно около двадцати тысяч человек в год выбирают самоубийство, хотя ни один из них не был в подобной ситуации, а здесь человек, который видит, как умирают сорок пять – шестьдесят тысяч его солдат, храбро защищаясь до самого конца, как он может после всего этого… сдаваться большевикам?… Одному богу…

– Что-то абсолютно непостижимое, – покорно поддержал фюрера Цейтцлер. – А ведь некоторые генералы еще до капитуляции были о нем весьма…

– Ну, у меня насчет него и до этого были сомнения. Когда я слышал, как он постоянно спрашивает, что ему делать. Как можно даже спрашивать о таких вещах? А ведь это же так легко! Револьвер все упрощает. Какое малодушие – бояться этого! Ха! Лучше быть похороненным заживо! Нет! Паулюс явно не Удет и даже не… Беккер! Тот там чего-то натворил, но потом застрелился! Это по-мужски! Разве Паулюс не понимал, что его смерть послужит примером для солдат в соседнем котле?

Цейтцлер тяжело вздохнул.

– Непростительно; если сдают нервы, надо стреляться, пока ты еще в состоянии.

– Вы не правы, Цейтцлер! Именно когда сдают нервы, ничего не остается, кроме как сказать себе: «Я не в состоянии продолжать» – и застрелиться. Как в старые времена, полководцы, когда они видели, что все потеряно, обычно бросались на свои мечи. А ведь смерть от меча гораздо более мучительная, чем от пули!

– Я все думаю, – развел руками Цейтцлер, – может, они так и поступили, а русские только говорят, что взяли их всех?

– Нет! Не стройте иллюзий, Цейтцлер! Нужно уметь смотреть правде в глаза! Лично меня больше всего убивает, что я поспешил присвоить ему звание фельдмаршала! Хотелось исполнить его заветное желание! Все! В этой войне больше не будет фельдмаршалов! Все получат повышения только после окончания войны. Нечего считать цыплят, пока они еще не вылупились!

Гитлер прикоснулся рукой к груди. Рука заметно дрожала. Но его зрачки начали наливаться свинцовым светом и тяжестью, пока не стали полностью непрозрачны и неподвижны.

– Что такое жизнь? – торжественно вопросил он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Жизнь – это нация! Отдельная личность в любом случае должна умереть. Нация переживет отдельную личность! Но как можно страшиться той секунды, которая делает человека свободным от земных страданий, если один лишь долг держит его в этой юдоли слез! Ладно! Довольно! Отныне шестой армии Паулюса больше не существует! Я приказываю объявить всех павшими смертью храбрых! Всех! И живых, и мертвых! И Паулюса в первую очередь! Я не Сталин! Тот бы объявил всех пленных предателями. Я объявляю их героями! Это все, господа, что я могу сделать для немцев, для нации, так легко предавшей своего вождя! Немцы украли у меня величайшую победу в истории человечества! Между нами, господа, я завидую Сталину! Ему чудовищно повезло с народом! Русские настолько же безропотны, необразованны, рабски исполнительны и неприхотливы, насколько и беспощадны, самоотверженны и несокрушимы. И жизнь за вождя готовы отдать, не рассуждая и не торгуясь! С таким народом я легко дошел бы до края Вселенной! А с немцами, как видите, – только до Волги! Да и то лишь затем, чтобы разочароваться в них как в народе-победителе! Пусть теперь ни у кого не будет ни малейших сомнений: нация, не способная побеждать, обречена на уничтожение! Закон природы: победа или смерть!

Глава 67

А в это самое время русский генерал Чуйков принимал капитуляцию других генералов армии Паулюса.

Генерал Корфес от радости, что плен – все же не смерть, восторженно поделился с Чуйковым сокровенным:

– Безумно жаль, что два величайших гения эпохи – Гитлер и Сталин – так и не смогли найти общий язык!

Сравнение «бесноватого фюрера» с «вождем всех народов» повергло Чуйкова в полнейшую прострацию, близкую к потере ориентации в пространстве. Он побледнел, затравленно огляделся по сторонам, но, не заметив ничего подозрительного, взял себя в руки. Чтобы заткнуть глупому немцу рот, наскоро угостил его чаем с бутербродами и без лишних слов на стареньком «форде» спровадил за Волгу.

Неизвестно, что сказал бы Сталин, услышь он такое. До войны он уже позволил себе поднять бокал за здоровье любимого вождя немецкого народа. И при этом не побледнел и не поперхнулся.

Гитлер, скорее всего, и не подумал бы возражать. Своего искреннего респекта к Сталину, своему отражению в зеркале, он никогда не скрывал, но в дружбу с ним не верил и в решающий момент пощады у него не просил.

Постскриптум

17 февраля 1943 года. «Вервольф»

– Мой фюрер, под нами Украина! – голос командира «Кондора-200» прозвучал рутинно, безо всякого выражения, как простая констатация факта.

Задремавший было фюрер вздрогнул, недовольно скривился, приходя в себя, и машинально глянул в иллюминатор. Но уже через минуту его глаза странным образом ожили.

– Господа! По-моему, лучшее время года на Украине – зима! По крайней мере, нет ни адского солнца, ни скопища ядовитых насекомых! Я предлагаю в будущем именно в феврале открывать тут курортный сезон. Как вы считаете, Шмундт, русские не очень помешают нам?

– Я полагаю, им это не удастся, мой фюрер! Манштейн стабилизировал фронт! Русские худо-бедно научились у нас выигрывать сражения, но закреплять успех не научатся никогда!

– Вы чертовски правы, Шмундт! До сих пор ни одна победа не приносила им счастья! Сплошные пирровы победы! Немцы могут проиграть сражения, но выиграть войну. У русских все наоборот! Они разбили татар на Куликовом поле, так, по крайней мере, им кажется, но после еще сто пятьдесят лет исправно платили им дань! Царь Александр отменил рабство, но даже под Сталинградом почти через сто лет Сталин бросал в бой орды гнуснейших рабов. Сейчас эти дикари пляшут на могилах шестой армии! Но уже летом мы устроим им второй Сталинград! И новая, возрожденная из пепла, шестая армия заставит их плясать на собственных могилах!

Фюрер нетерпеливо заворочался в кресле.

– Какая там температура в «Вервольфе», Шмундт?

– Минус десять, мой фюрер! – мгновенно, как будто ждавший своего часа, опередил Шмундта Борман. – Говорят, Буг начал подмерзать у берегов. Зато никаких партизан! Они, как вредные насекомые, не выносят мороза!

Гитлеру шутка понравилась, но, снова посмотрев в иллюминатор, он расхотел смеяться.

– И какой дурак придумал, что Украина – земля обетованная?! – еле слышно пробурчал он. – Кругом мерзость запустения! Что летом, что зимой!

– Это придумали евреи, мой фюрер! – Борман сгорал от желания покурить и потому был особенно остроумен. – Они всегда имели виды на эту землю! Слава богу, мы их опередили!

У трапа Гитлера встречали уже порядком осточертевшие ему лица. Настроение как-то сразу сошло на нет. Он раздраженно отмахнулся от традиционного приветствия. Зимний «Вервольф» располагал к эйфории не более, чем летний. Слепящий снег на деревьях и под ногами не внушал уверенности в себе и будил пренеприятнейшие воспоминания о Москве и Сталинграде.

Гитлер поежился от холода и поднял воротник шинели.

– «Вервольф» ждет вас, мой фюрер! – отсалютовал Гитлеру неунывающий при любой погоде Геринг. – После самолета всегда приятно ступить на твердую землю. А земля «Вервольфа» тверда, как нигде! Вы же в курсе, мой фюрер, под всей Винницкой областью – гигантская гранитная плита! И, как вы исключительно метко сказали, впервые прилетев сюда в июле прошлого года, гранит – знак судьбы!

При словах «знак судьбы» Гитлера передернуло.

– Что вы имеете в виду, Геринг? – зло прошипел он. – Как может мертвый камень быть знаком судьбы живых людей?! Это все выдумки псевдопророков из института «Наследие предков»! Гранит излучает смертоносные лучи. Все время, что я находился тут в период операции «Блау», именно они поражали мой мозг и искажали движение моих мыслей! Это они натравливали на меня моих генералов, и мы переставали понимать друг друга! Гранит – сатанинский камень, открытый еврейскими жрецами в глубокой древности. Теперь я отчетливо вижу, что место для строительства «Вервольфа» подсказано мне неслучайно! Я прикажу проверить всех, кто имел к этому хоть какое-то отношение! И я буду очень удивлен, господа, если среди них не окажется хотя бы один еврей! А «Вервольф» я прикажу когда-нибудь взорвать. И взрыв должен быть такой силы, что гранитная плита будет вырвана из земли и ее осколки покроют всю территорию так называемой Винницкой области! Вот это и будет мой ответ беспощадной судьбе!

Ссутулив плечи, Гитлер старческой, шаркающей походкой пошел к машине. Все поспешно двинулись за ним. Уже стоя у открытой эсэсовцем охраны двери, он вдруг круто повернулся к толпившейся за его спиной свите и мрачно изрек:

– Если, правда, что гранит – знак судьбы, то он, скорее всего, черная метка. Ну что ж, господа, я принимаю этот вызов! Пусть тот, кто ее послал, кто бы он ни был, не торопится хоронить меня заживо! Мы еще повоюем, господа! И если нам суждено уйти в небытие, мы постараемся так хлопнуть дверью, что обрушится свод небесный!

И, посмотрев в упор на стоящего почти вплотную Гиммлера, так, что мог слышать только он, хрипло прошептал:

– А с евреями, Гиммлер, надо кончать. Раз и навсегда! Это – приказ!

17 июля 2013 года – 11 июня 2014 года

Бад-Пюрмонт – Германия

Приложение

(В подборке использованы материалы из свободных источников).

Прибытие Гитлера в ставку «Вервольф», июль, 1942 г.

Представители оккупационных властей встречают Гитлера в г. Виннице. Июль 1942 г.

Гитлер с офицерами в ставке «Вервольф», июль, 1942 г.

Немецкий генералитет в ставке «Вервольф».

Гитлер с офицерами в ставке «Вервольф». 1942 г.

В ставке «Вервольф», июль, 1942 г.

Кейтель, Гитлер, Гальдер (слева направо), Шмундт на территории «Вервольфа», июль, 1942 г.

Интерьер комнаты жилого корпуса. «Вервольф», 1942 г.

Рабочий кабинет Гитлера. «Вервольф», июль, 1942 г.

Внешний вид одного из домов «Вервольфа», где размещалась охрана Гитлера, 1942 г.

Геринг устраивает прием одному из воздушных асов Германии. «Вервольф», конец июля, 1942 г.

Радиотелефонная станция ставки «Вервольф», 1942 г.

Гитлер и Кейтель с офицерами, осматривают строительство огневых рубежей. «Вервольф», июль, 1942 г.

Гитлер награждает Железными крестами пилотов люфтваффе в ставке «Вервольф», октябрь, 1942 г.

Встреча Гитлера с Гиммлером. «Вервольф», август 1942 г.

Во время пребывания Гитлера в «Вервольфе» рядом с ним постоянно находилась его любимая собака.

Гитлер и Борман в «Вервольфе» рассматривают фотографии, лето 1942 г.

Анализ ситуации под Ленинградом. Докладывает Гальдер. «Вервольф», осень 1942 г.

Гитлер в сопровождении шеф-адъютанта вермахта Шмундта, адъютанта флота фон Путткамера и двух охранников эскорт-команды СС. «Вервольф», август 1943 г.

Ева Браун в бальном платье.

Гитлер и Ева Браун в Бергхофе.

Овчарка Блонди.

Ева в образе идеальной немецкой фрау.

В Евой Браун, Бергхоф.

С Геббельсом, Бергхоф.

Резиденция Бергхоф.

Большой зал приёмов в «Бергхофе».

Сталинград. Первые налеты фашистcкой авиации. Август, 1942 г.

Советские пулеметчики с пулеметом «Максим» образца 1910 г. меняют позицию в бою под Сталинградом, 1942 г.

Сталинград в огне. 1942 г.

Командующий 6-ой Армии генерал Паулюс с командиром 297-й пехотной дивизии генерал-майором Морицом фон Дреббером. 20 октября, 1942 г.

Пленение генерал-фельдмаршала Паулюса. Январь, 1943 г.

Пленные немецкие командиры 6-й армии в Сталинграде. Январь, 1943 г. Первые четверо (слева направо): генерал-майор О. Корфес, командир 295-й пехотной дивизии; подполковник Г. Диссель, начальник штаба 295-й пехотной дивизии; генерал артиллерии М. Пфеффер; командир 4-го армейского корпуса генерал артиллерии Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах, командир 51-го армейского корпуса. Январь, 1943 г.

Солдатское кладбище немцев в селе под Сталинградом. 10 ноября 1942 г.

Немецкие солдаты, замерзшие под Сталинградом. 1943 г.

Пленные немцы из состава 11-го пехотного корпуса генерал-полковника К. Штрекера, сдавшиеся в плен 2 февраля 1943 г.

Колонна пленных немцев, румын и итальянцев в Сталинграде. 1943 г.

Пленные генералы 6-й армии. 1943 г.

Начальник штаба верховного главнокомандования вооруженными силами Германии генерал-фельдмаршал В. Кейтель, рейхсминистр Имперского Министерства авиации Г. Геринг, Гитлер и начальник Партийной канцелярии НСДАП, ближайший соратник Гитлера М. Борман. Возможно, это последнее прижизненное фото Гитлера.

На границе.

Примечания

1

Песню, которую слушал в тот вечер Гитлер, пел Йозеф Шмидт – оперный тенор, родился в 1904 году в семье православных евреев. Был признан и любим в Германии за исключительный тембр голоса. В 1933 году бежал из нацистской Германии. И тем не менее до 1938 года его пластинки продавались в музыкальных магазинах рейха. «Маленький человек с большим голосом» умер в Швейцарии в лагере для беженцев в 1942 году.

2

Справедливости ради нужно сказать, что у этого яркого эпизода из жизни фюрера есть соверешенно иная интерпретация. По свидетельству других очевидцев, «страсти по мухе» состоялись 19 июля 1944 г. на одном из совещаний в ставке Гитлера «Вольфсшанце». Муха пристала к фюреру, и тот приказал Даргесу прогнать ее. Даргес же решил пошутить, мол, «за неприятеля в воздухе отвечает адъютант от люфтваффе Белов». Неожиданно фюрер пришел в ярость: «А вы будете отвечать за Восточный фронт!» Финал был тот же, что и у Миша. Но в этом случае гнев фюрера спас Даргесу жизнь. На следующий день произошло покушение на Гитлера, и адъютант, заменивший Даргеса, погиб.

Content

Александр Ноевич Тавровский
Герр Вольф

Вступление

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть вторая

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Часть третья

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Постскриптум

Приложение

Примечания