Коллектив авторов

Русская фантастика – 2015

© Александер А., Аренев В., Бакулин В., Батхен Н., Бачило А., Бочаров А., Венгловский В., Вереснев И., Веров Я., Гелприн М., Гинзбург М., Головачев В., Громов А., Гужвенко Д., Дмитрук А., Зарубина Д., Золотько А., Калиниченко Н., Караванова Н., Каримова К., Князев М., Крайнева А., Логинов С., Окулов В., Первушина Е., Прашкевич Г., Свержин В., Соколов Г., Стрельченко Т., Фарб А., Хорсун М., Цюрупа Н., 2015

© Состав и оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Елена Первушина

Огненные деревья

Работа врача – это управление химическими синапсами пациента во имя его блага!

Лекция по нейрофизиологии

Часть первая

Заговор гормонов

Глава 1

Мертвые цветы

1

– О чем я думаю?

Оригинальный вопрос. Оригинальная манера плюхаться на стул без приглашения, грубо нарушая мое приятное уединение с куском бретонского яблочного пирога, и смотреть на меня глазами белька, над которым злодей-зверолов уже занес свою колотушку. Нет, я не претендую на какой-то запредельный комфорт: я прекрасно понимаю, что госпитальное кафе – это вовсе не шикарный ресторан, где твое уединение бдительно оберегают метрдотель, официанты и цифры в счете. Я согласна на яркий свет, отражающийся от белых столов, кафельного пола и стойки из нержавейки, на скрип ножек стульев по пресловутому кафелю, на кричаще-красные бумажные салфетки и крышки солонок и перечниц, на звон посуды с кухни, даже на крики: «Люди! У меня родился сын!» Но не согласна на такие вот вторжения в мое личное пространство – пристальным взглядом темно-карих глаз, тонким носом (кончик подергивается, когда его обладатель говорит), мокрыми взъерошенными волосами, пахнущими псиной (или псиной пахнет от его кожаной куртки?), длинными беспокойными пальцами, барабанящими по столу. Может быть, в другое время и в другом месте я была бы довольна тем, что ко мне проявляют внимание особи противоположного пола и подходящего возраста, но здесь и сейчас – здесь и сейчас! – парень, ты попал.

– Ты думаешь, что я умею читать мысли, – отвечаю я.

Он отшатывается (опять этот противный визг ножек, скребущих по кафелю), но потом снова придвигается, заглядывает мне в глаза и спрашивает:

– А еще?

– Ты не знаешь, верить в это или нет. И не знаешь, чего больше боишься – того, что это окажется правдой, или того, что это обман. От волнения у тебя пересохло во рту, и ты очень хочешь курить. У тебя болит поясница и правое запястье. И ты очень хочешь, чтобы я тебя выслушала. Ну что, достаточно?

– Хм! Серьезно.

– При этом, заметь, к чтению твоих мыслей я еще и не приступала. Это просто наблюдения.

– Объясните, – просит он. – Пожалуйста.

Вот сволочь! Каким седьмым чутьем он вынюхал мою любимую мозоль? Дело в том, что если мне задают вопрос, я тут же начинаю искать на него ответ и не успокаиваюсь, пока не нахожу. Очень помогает в работе, но в личной жизни – это скорее обуза, чем достоинство (а медитация в кафе над бретонским пирогом – это, как ни крути, личная жизнь). Хорошо еще, он спросил меня о том, что я и так знаю.

Я отхлебываю кофе.

– Насчет «чтения мыслей» – это, можно сказать, шутка. Ты подошел прямо ко мне, сел без приглашения и спросил, о чем ты думаешь. Вряд ли это твой обычный способ знакомиться с девушками. Следовательно, ты знал, к кому подошел, наводил справки обо мне. Следовательно, цель твоего вопроса – не только привлечь мое внимание, но и проверить, действительно ли я умею читать мысли. Когда я тебе ответила, ты непроизвольно отстранился и твои глаза широко открылись, а зрачки расширились – естественно, ведь ты, как и большинство нормальных людей, боишься, что о твоих мыслях будет известно посторонним. Но ты тут же придвинулся обратно – следовательно, твой интерес сильнее, чем страх, и ты, вероятно, был бы разочарован, если бы оказалось, что я – обычный человек без сверхспособностей. Ты облизывал губы, и твоя левая рука все время тянулась к карману куртки. Карман не оттянут, скорее всего, у тебя там сигареты и зажигалка. Конечно, здесь есть риск ошибиться, и, возможно, там у тебя любимая статуэтка Будды, которому ты хочешь почесать темечко, чтобы успокоиться, но я поставила на сигареты и не ошиблась. Когда ты отодвигался от меня, ты поморщился и невольно схватился за поясницу. Кроме того, у тебя след от эластичного бинта на правом запястье, и ты явно бережешь правую руку. И наконец, я обращаюсь к тебе на ты, а ты ко мне – на вы, смотришь на меня снизу вверх. То есть ты добровольно признаешь, что твой ранг ниже моего. Для мужчин такое поведение нетипично. Следовательно, ты очень заинтересован в моем внимании. Вот и всё.

– Когда вы рассказываете это, Холмс, всё кажется таким простым и очевидным. – Он впервые улыбается. – Так вы умеете читать мысли по-настоящему?

– А вот эта информация попадает под защиту закона о неприкосновенности личной жизни, – эту фразу я выучила назубок еще в школе. – Тем более что сейчас мой перерыв закончился, и мне пора на работу. А всё, что происходит у меня на работе – тоже конфиденциальная информация, и она защищена от разглашения.

Я засовываю в рот остатки пирога, встаю из-за столика, и тут он хватает меня за рукав.

– Простите, но мне действительно нужна ваша помощь. Мне… и еще одному человеку… очень хорошему человеку. И, к сожалению, я не знаю никого, кроме вас, кто мог бы помочь нам.

2

Ее зовут Лиза. Она сидит на краешке кровати, одетая в веселую ночную рубашку с розочками и медвежатами, раскачивается и поет:

Как в толпе его найдем,

Моего дружка?

Плащ паломника на нем,

А в руке клюка.

Я услышала ее голос в передней, когда у меня еще были завязаны глаза. Чистый женский голос, бархатистое контральто – не профессиональное, но очень чувственное. Тем разительнее был контраст с детской ночнушкой, с длинными, наполовину обесцвеченными, наполовину пепельно-серыми, волосами и с таким же пепельно-серым осунувшимся лицом. Кажется, что вся душа этой женщины, всё, что одушевляло ее, ушло в голос и теперь с голосом уходит в воздух, в никуда. В первый момент я даже разозлилась и шикнула на Максима:

– Вы что, нормальной одежды подобрать не могли? Если она больна, это не повод ее унижать.

Но он только покачал головой и сказал:

– Ее любимая рубашка. Еще до всего.

Потом мягко тронул женщину за плечо:

– Лиза, смотри, я привел доктора.

Она повела головой – в его сторону, не в мою, и не сказать, чтобы взглянула, потому что глаза как были, так и остались без малейшего выражения, просто повернула лицо в его сторону и заговорила тем же низким, грудным, чувственным голосом:

– Пятью пять – двадцать пять, всё спокойно. А дважды два – четыре, этого мало, мало… Я хотела бы нарвать вам фиалок… А трижды три – двадцать один… Дуй ветер, дуй!.. Любви безмерной положить конец, любовь не знает убыли и тлена, любовь над бурей поднятый маяк, не кукла жалкая в руках у времени… московское время три часа сорок одна… семью семь – сорок один, и всё спокойно…

И снова запела:

Что нет невзгод, а есть одна беда –

Моей любви лишиться навсегда.

– Ну вот, вы всё видели, – говорит Максим. – Точнее, слышали…

– Вы обращались к психиатру? – интересуюсь я.

– Нет.

– Почему? Не смогли поймать?

– Нет. Он захотел бы забрать ее в больницу, а ей нельзя в больницу.

О, этот бесконечно-однообразный эгоизм родственников!

– Ей, безусловно, нужно полное обследование, постоянный прием лекарств и круглосуточное наблюдение. Проще всего это сделать в специализированном психиатрическом отделении.

– Доктор! Не надо мне рассказывать, что проще всего сделать! Поверьте, я пока в своем уме. И если я говорю, что это невозможно, то так и есть!

Стоит Максиму повысить голос, как Лиза тут же сжимается, обнимает колени и начинает раскачиваться на кровати, монотонно бормоча:

– И я уйду без поцелуя… и я уйду без поцелуя…

Максим бросает на меня сердитый взгляд и говорит тихо:

– Может быть, вы не будете давать пустых советов и что-нибудь сделаете?

– Я очень немногое могу сделать. Я не психиатр и вообще не клиницист. Я – чтец, то есть диагност, что-то вроде специалиста по УЗИ. Я не ставлю диагнозов и тем более не назначаю лечения. Я только пишу заключения для специалистов.

Максим молчит. Лиза бормочет, затихая:

– Без поцелуя… без поцелуя… пятью пять, всё спокойно…

– Хорошо, – сдаюсь я. – Расскажите, пожалуйста, как давно это с ней.

– Три дня.

– Расстройство началось неожиданно?

– Я… я не знаю. Я нашел ее три дня назад и привез сюда. Она всё время была такая.

– То есть вы познакомились три дня назад?

– Нет, что вы. Я… не ясно говорю, да? Понимаете, мы женаты уже семь лет. Будет семь… скоро. Мы познакомились в университете, в книжном магазине, представляете? Я ходил на вечерние курсы, язык, собирался ехать за границу, а она преподавала на кафедре. Шекспир… И вообще английская литература.

– Одной из общепризнанных истин является мнение, что каждому одинокому мужчине, который располагает значительным состоянием, совершенно необходима жена, – откликается Лиза.

– В общем, я влюбился, и мы поженились. И всё было хорошо. Поехали к морю… Там были такие чайки – просто звери. Стоило открыть форточку в гостинице, как они влетали и принимались шуровать по вещам. Одна утащила полпалки колбасы. Другая схватила мою мобилку, потом, правда, вернула, в смысле – уронила. Лиза так смеялась! Но потом Лиза… в общем… Детей у нас не получилось, и она увлеклась каким-то восточным учением… или западным. Они говорили, что помогают женщине осознать себя женщиной, подготовиться к материнству. Что-то такое. Я даже был рад сначала: она стала меньше плакать, чаще выходила из дома, снова появился блеск в глазах. А потом однажды она просто ушла… Туда, к ним, в их собрание. Я искал ее три месяца. Потом еще месяц разрабатывал план похищения – они серьезные ребята. Хуже чаек. Привез Лизу, а она уже была… такая… Вот почему нам нельзя в больницу. И я завязал вам глаза, когда вез сюда. Никто не должен знать, что мы здесь. И я вас прошу…

– То есть вы хотите сказать, что первые симптомы появились у вашей жены полгода назад и распад личности быстро прогрессировал?

– Постойте, с чего вы взяли?

– С ваших слов. Вы говорили, что после неудачи с беременностью она много плакала, редко выходила из дома, потом увлеклась эзотерическим учением, ушла в секту и вернулась оттуда уже такой…

– Но… вы всё так выворачиваете… Да, Лиза горевала, но она была нормальной, уверяю вас, она боролась, старалась справиться… Доктор… по-моему, вы достаточно наговорили. Сделайте уже что-нибудь!

– Ладно, я попробую. Разденьте ее.

3

Я не люблю торопиться. Я всегда начинаю с крестца и продвигаюсь вверх по позвоночному столбу, даже если сразу вижу, что у пациента нет двигательных нарушений. Мне удобно настраиваться на моторных нейронах спинного мозга – они такие симпатичные, как ивы с шаровидной кроной, узлом ветвей и длинным ровным стволом. Я очень люблю настоящие ивы – особенно в мае, когда их маслянистые зеленые листья сверкают на солнце. Но сплетения спинного мозга для меня – красные, а в каждой «корзинке» – месте, где сливаются «ветви» дендритов, – светится огненный рубин, тело нейрона. Однажды на конференции мне удалось поговорить с Тордис Бергсдоттир – чтецом первого поколения, и она рассказывала, что в детстве мать научила ее вязать коврики из ниток, и с тех пор мозг для нее – огромный сложный ковер со множеством переплетений нитей разной толщины и фактуры. Роберт Хикару уверяет, что воспринимает сплетения нейронов, как сплетения джазовых мелодий, но я ему не слишком-то верю, и не потому, что не верю в саму возможность чтения на слух, а потому что он слишком откровенно рисуется и рвется в публичные фигуры. А я банальна до невозможности – читаю работу мозга через зрительные образы.

По аксонам бегут толстые и веселые алые искры, и я невольно улыбаюсь – мне приятно, что, по крайней мере, тело пациентки здорово. Об этом я говорю Максиму:

– Что ж, она истощена, у нее гипофункция яичников и, пожалуй, развилась гипофункция щитовидной железы – позже я посмотрю внимательнее. На коже есть несколько синяков разной степени давности, но все поверхностные и незначительные. Не похоже, чтобы ее били. В общем, соматически она в хорошей форме.

…И вижу, как он выпускает воздух сквозь стиснутые зубы.

Теперь я перехожу к стволу мозга и к черепно-мозговым нервам. Проверяю все двенадцать пар, не надеясь обнаружить патологии – и не обнаруживаю ее. И зрительный, и слуховой, и обонятельный, и вкусовой анализаторы у Лизы сохранны. Выныриваю из золотых сплетений ствола и погружаюсь в искристо-синие «деревья», идущие в мозжечок и Варолиев мост. И здесь впервые замечаю небольшие отклонения. Импульсы, проходящие по нервным волокнам, слишком редкие.

– Как Лиза ходит? – спрашиваю я. – У нее нет нарушений равновесия? Ее не шатает?

– Да, шатает. Мне постоянно приходится ее поддерживать. Что это значит?

– Я не знаю. Возможно, проявление болезни. Возможно, ее держали в тесном помещении в темноте и относительной неподвижности. Возможно, она принимала какие-то препараты. Если бы мы могли взять кровь на анализ…

– Продолжайте обследование, доктор, – прерывает меня Максим.

Я ухожу глубоко под кору больших полушарий в средний мозг и ретикулярную формацию, просматриваю изумрудные вегетативные ядра и проводящие пучки и снова обнаруживаю незначительное общее угнетение активности. Осматриваю вытянутый бледно светящийся сапфир – гипофиз. Так и есть – угнетение функции щитовидной железы и – смотрю нейрогипофиз – яичников. Центрального генеза. Это действительно похоже на действие каких-то препаратов, но поскольку Максим ясно дал мне понять, что анализов не будет, бесполезно высказывать предположения. Хотя…

– Максим, а что, собственно, случилось с беременностью Лизы? Был выкидыш?

– Нет, до беременности так и не дошло. Я не знаю, не разбираюсь в этом.

Нет так нет.

Теперь – холодный изумрудный блеск гипоталамуса. Здесь я очень внимательна, памятуя о депрессивных настроениях Лизы. Я осматриваю его ядро за ядром, пучок за пучком, добираюсь до отдельных синапсов и действительно обнаруживаю пониженный уровень серотонина в синапсах, а также снижение числа дофаминовых рецепторов. Да, Лиза генетически склонна к депрессии, и, несомненно, у нее недавно была депрессия. К сожалению, недостаточно сильная для того, чтобы обратить на себя внимание, и недостаточно сильная для того, чтобы уберечь ее от саморазрушающего поведения. Но это никак не объясняет, почему бывшая профессор университета угощает любимого мужа винегретом из Шекспира и таблицы умножения. Придется смотреть кору.

4

Я последовательно просматриваю моторные зоны, осязательные, зрительные и слуховые поля, речевой центр Вернике, ассоциативные слуховые зоны, двигательный речевой центр. Обычно такой осмотр напоминает путешествие в большой индустриальный город. Сначала идут предместья, куда вынесены заводы и фабрики, затем начинаются городские кварталы, пронизанные дорогами различного значения – местными, связывающими квартал с соседним, и магистральными, ведущими к центру города или к загородным районам. На этих дорогах царит оживленное и одновременно упорядоченное движение. Электрические сигналы бегут от нейрона к нейрону, от звездчатых клеток к пирамидальным, от них – к гигантским пирамидам продолговатого мозга, расходятся по ассоциативным и комиссуральным волокнам, формируя мысли, образы, воспоминания.

На этот раз я словно попадаю в город Дрезден после сокрушительной бомбежки. Заводы в предместьях, то есть основные рефлексы, сохранены (вот почему Лиза реагирует на голос и сама говорит), а вот зоны распознавания зрительных образов и речи представляют собой пылающие развалины. Импульсы то теряются в синапсах, то, наоборот, – практически не затихают. Лиза не только не узнает всех, кто ее окружает, не только не понимает, о чем говорит, но, похоже, вообще утратила представление о том, что значит «узнавать» и «понимать». Это не разбалансировка под действием препаратов, не очаговая патологическая активность – это тотальное разрушение!

Я стискиваю зубы и «ныряю» в лимбическую систему – своего рода даунтаун головного мозга, туда, где «живут» эмоции и мотивации. Мне не хочется «открывать глаза», я заранее боюсь того, что увижу. И я не ошиблась. Снова передо мной горящие руины. Где-то еще можно различить обломки былых структур, своего рода острова, или сохранившиеся стены, которые только подчеркивают царящий вокруг хаос. Бесполезно разыскивать «выживших» – здесь ничто не могло выжить. Лишь отдельные нейроны вспыхивают, гаснут и снова вспыхивают, как поваленные и тлеющие деревья.

5

Лиза снова заводит:

Меня желал, пока не смял,

Хотел женой назвать…

А я все сижу рядом с ней на кровати, не поворачиваясь, не поднимая головы, и думаю: как мне сказать Максиму, что перед ним – не его жена и вообще не совсем человек, а помесь зомби с магнитофоном, существо без воспоминаний, без мыслей, практически без сознания. И что я не понимаю, как ей можно помочь и каким образом это с ней сделали. Но что-то говорить надо.

На секунду мне приходит в голову безумная фантазия: что если я повернусь к Максиму и запою:

В День святого Валентина,

На рассвете дня,

Ты своею Валентиной

Выбери меня!

То-то он удивится! И наверняка не будет больше задавать никаких вопросов!

Однако вместо этого я говорю:

– Максим, у меня плохие новости. Лизе действительно необходима госпитализация. У нее тяжелые нарушения работы головного мозга.

– Какие именно нарушения? – строго спрашивает Максим.

– Грубо говоря, у нее перепутаны все электрические импульсы в коре. Поэтому она… так странно ведет себя. Существует специальная терапия…

(Я вру, мне нужно сказать: «Кора разрушена» – так гораздо проще и ближе к истине, но смелости не хватает.)

– Электрошок?

– Нет, препараты, улучшающие кровообращение в мозге. Может быть, нейропластика…

(Нейропластика в таких объемах? Да вы оптимистка средней степени дебильности, деточка.)

– Всё равно это слишком опасно. По крайней мере сейчас. Я не хочу, чтобы о Лизе кто-то узнал. Вы помните? Вы обещали молчать.

Я не спорю, потому что совсем не уверена в успехе. Мне никогда прежде не приходилось видеть столь тяжелые повреждения.

– Спасибо вам, доктор, – тон Максима сух и официален. – Вы нам очень помогли. Теперь я по крайней мере понимаю, что происходит. Две тысячи за консультацию вас устроит?

– Устроит. Но я хотела бы попросить: у вас остались какие-то материалы по этой секте?

– Зачем это вам?

– Я хочу понять, как с Лизой произошло то, что произошло.

– Не стоит. Говорю вам: эти люди опасны.

– Я не буду попадаться им на глаза. Только соберу информацию, которая доступна всем. Поймите, работа мозга – это моя работа, моя специальность… И в этой области я хочу знать всё, что можно. Иначе… Я буду выглядеть как дура.

– А вы этого очень не любите, – улыбается Максим. – Хорошо. У Лизы остались кое-какие записи с тех пор, как она еще начинала: лекции, семинары. Вы можете их посмотреть – на свой страх и риск.

Он подходит к туалетному столику в спальне и достает набор – серьги и кулон с часами.

6

– Можете снять повязку.

Слышно, что Максиму жутко неудобно, что эти игры в конспирацию его самого смущают. И всё же без этого он, видимо, не может: ему важно создать хотя бы иллюзию, что он обезопасил меня и Лизу, что он хоть немного контролирует ситуацию. А мне что? А мне нетрудно.

И сориентироваться, куда он меня завез, тоже совсем нетрудно. Есть такое распространенное мнение, что у женщин пространственное мышление развито хуже, чем у мужчин. Если это даже так (на самом деле не так, но об этом позже), то я – не женщина. Привязать положение машины к воображаемой карте города для меня не сложнее, чем разобраться в трехмерной карте головного мозга.

– Хорошо, теперь в конце проспекта давайте под мост, и там первый поворот налево. Отлично. Теперь еще через два квартала направо и высаживайте меня.

На самом деле до моего дома еще около километра, но, во-первых, я тоже могу поиграть в конспирацию, во-вторых, хочется прогуляться.

– Прощайте, Максим, и удачи. Буду нужна, найдете.

– Спасибо. И будьте осторожнее.

– Ага, непременно.

Закатное солнце слепит глаза, на тротуарах полно луж, машины, объезжая пробки, так и норовят обдать прохожих брызгами. Холодный резкий ветер налетает порывами – в общем, классическая городская зима. Да, насчет прогулки я, кажется, погорячилась. Не самая лучшая идея. Прячусь в ближайшем цветочном магазине и попадаю из северной зимы в южную осень. Пушатся белые махровые розы, свернули тугие влажные бутоны их алые сестры, обдают ароматом из полураскрытых чашечек розы чайные, рядом золотятся и синеют ирисы, суховатые гвоздики, словно бонны-англичанки, высоко держат головы с алыми панковскими гребнями. (Бонны-панкушки? Пожалуй, слишком образно.) Но если продолжать сравнение, то лилии – их воспитанницы в белых платьях, прикидывающиеся целомудренными, но здесь и там, как бы невзначай отгибая лепесток, позволяют заглянуть в свое нутро.

А вообще весь этот «бал цветов» больше всего напоминает мне картину, которую я видела полчаса назад, – многоцветье человеческого мозга. И тут я мгновенно – вспышкой – вспоминаю, как Юлия Сергеевна, наша завотделением, ставит на стол ординаторской букет, преподнесенный ей очередными счастливыми родителями, и бормочет под нос: «Как это готично: дарить девушке трупики растений, чтобы она могла наблюдать за их разложением». Тогда еще Юлия Сергеевна была вполне вменяема по рабочим дням, не пугала родителей, и перегаром от нее несло разве что по понедельникам… И я понимаю, что на самом деле все это время думала о Лизе, что «трупики растений» в вазонах, воспоминания о Юлии и ее сложных отношениях с алкоголем, – всё это были только метафоры, которые позволяли мне обиняками обдумать простую мысль: я донельзя напугана тем, что увидела, я до сих пор не знала, что с людьми можно поступать подобным образом, и я не успокоюсь, пока не пойму, что произошло с Лизой. Конкретно и в подробностях. Моя психика устроена так, что любопытство если не заменяет, то забивает большую часть эмоций. Говорят, это характерно для чтецов. Я не уверена – слишком мала выборка. Но, по крайней мере, у меня это так. Любопытство – мой любимый порок. И сейчас я собираюсь проверить, как далеко могу зайти, если перестану сдерживать его.

Я останавливаюсь у кассы, бросаю последний взгляд на ряды выставленных на продажу мертвецов, вспоминаю Юлию, какой она была уже в самом конце, за неделю до увольнения, когда устала бороться.

И, решительно купив горшок с большим круглым и колючим кактусом, направляюсь к выходу.

Глава 2

Смыслообразование

1

«Когда женщины, говорят, что у них депрессия, они, как правило, врут или, в лучшем случае, обманывают себя. Депрессия – болезнь, не свойственная женщинам. Их болезнь – истерия, название которой происходит, как известно, от греческого слова «гисетрус», то есть «матка».

Я рассуждаю, как культуролог, и исхожу из того соображения, что болезни обусловлены культурно, переживаются больными внутри культуры и имеют под собой какой-то смысл. Так, шаманская болезнь позволяет ее носителю стать шаманом; камни в почках помогают мужчине узнать, что такое роды; эпилепсия нужна, чтобы пережить необходимый творческий опыт; ангина – почувствовать любовь семьи.

Депрессия – болезнь личностного роста, связанная с конструированием новых смыслов, и мне понятно, для чего она нужна мужчинам или женщинам, производящим смыслы. Женщинам, изображающим, что производят смыслы, легче это сделать через устойчивые культурные образы, одним из которых и является истерия. Причем очевидно, что некоторые этим своим истерическим синдромом просто бравируют.

Депрессию и эзотерические практики объединяет общая устремленность от этого мира, мироотреченность и гностицизм, если вам угодно.

Когда мужчины говорят о депрессии, я им верю. Когда женщины – нет».

– Ты что материшься, Душка? – спрашивает Катя. – Расслабься.

Она входит в кухню и обнимает меня за плечи, только что из душа, одетая в два розовых махровых полотенца на голове и на бедрах, свежепомытая и свежезагорелая, благоухающая шампунем и озоном. Мини-солярий, установленный в ванной, был одним из тех условий, на которых Катя согласилась стать моей соседкой по квартире. Другим условием было то, что я готовлю завтраки по выходным: Катя – актриса, она часто возвращается домой за полночь, а по утрам предпочитает отсыпаться. Меня это устраивает: я, как правило, работаю по утрам, что ограничивает мое общение с Катей до необходимого минимума и позволяет нам оставаться на приятной дистанции. Кроме того, мне нравится, приходя домой, обнаруживать в духовке теплый ужин – Катя свято блюдет принцип «ты – мне, я – тебе».

Плохо одно, она с заботливостью доброй старшей сестры следит за моей личной жизнью. Сначала она перезнакомила меня со всеми коллегами-актерами. Потом – с коллегами-актрисами. Когда ничего не получилось, она, кажется, вообразила, что я еще не осознала свою сексуальность, и теперь всячески пытается пробудить мое либидо от спячки. Отсюда и прогулки по квартире в стиле «ню», и легкие дружеские объятия, и эта «Душка» – прозвище, которое она путем каких-то загадочных филологических манипуляций извлекла из моего имени. Всё это она проделывает вполне бескорыстно, я уверена. У самой Кати сексуальная жизнь настолько насыщенна, что я удивляюсь, как у нее еще остаются время и силы на что-то другое.

Сегодня, как легко догадаться, суббота. Я встала рано, поставила вариться груши в вине и, пока готовила лимонный кёрд и пекла оладьи, от нечего делать решила посмотреть, что записано на серьгах Лизы. Ее кулон-модем легко связался с нашим квартирным уникомом. И теперь с экрана вещает дама в стильном бежевом костюме, сопровождаемая титрами: «Тамара Лайт. Культуролог». Мне немного не по себе от того, что на мне украшения другой женщины, но они питаются энергией от разницы температур между телом и окружающей средой, и надеть их проще, чем класть на батарею.

«Постродовая депрессия связана с осознанием своей смертности в результате участия в акте рождения, – сообщает культуролог. – Она базируется в конечном счете на осознании причинно-следственной связи между смертью и рождением, то есть исходная точка послеродовой депрессии в понимании смертности человека. Обычная же депрессия связана совсем с другой материей, она существует в пространстве творческой реализации versus отказа от действия. Вообще нас не должно путать одно и то же слово. Я бы сказала, что этот вид депрессии – ложная депрессия, так как, во-первых, она протекает легче и затрагивает два объекта, а не один; во-вторых, она не связана со смыслополаганием. В результате обычной депрессии рождаются новые смыслы, а постродовая депрессия – банальное средство ограничения рождаемости, ментальный контрацептив».

Ее слова производят буквально волшебное воздействие на Катю, она отстраняется, опускает руки и говорит потухшим голосом:

– Ты права… это действительно б…ское дерьмо.

– Кать, ты чего? – удивляюсь я. – У тебя же детей нет, и ты, насколько я знаю, не собираешься.

– Так-то так, да только ощущения уж больно мерзкие. Как будто тебя ни за что ни про что изваляли в дерьме. И депрессии-то у женщин быть не может, и смыслы они не рождают…

– Она говорит, рождают. Иногда.

– Угу, она наверняка себя имеет в виду. И если к ней подлизаться, она и тебя включит. Я таких людей знаю, у нас режиссер такой был…

– Кать, да это всё бред. Если бы у женщин не было депрессий – это было бы такое слава богу! Настоящая депрессия – это совсем некрасиво и неинтересно. И где уж там смыслы рожать – многие не могут собраться с силами, чтобы задницу себе подтереть. Они ведь часто не вешаются только оттого, что для этого шевелиться надо, а сил нет. Вечная болезнь гуманитариев – судить о мире по собственным фантазиям.

– А всё равно противно. Ладно, давай завтракать.

2

К счастью, пряные груши, сваренные в вине, и кисло-сладкий ароматный лимонный кёрд быстро поднимают нам настроение. Катя, успевшая накинуть короткий халатик, рассказывает о новой постановке: это будет светопредставление «Розовый» – история женщины XX века, преследуемой розовыми вещами. Кате в спектакле досталась роль Розовых Лосин, в качестве которых она будет раскачиваться на турнике, ходить колесом и читать монологи о том, что розовые лосины – это сексуально. Я заверяю ее, что она буквально рождена для этой роли. Я до сих пор не могу забыть ее предыдущую работу – роль Чувств в спектакле «Разум и чувства» по Джейн Остин, где она в радужном трико кружила в хула-хупе над своей героиней – Чувствительной Марианной и не без успеха соблазняла Разумную Элеонор. Я люблю ходить в театр – Катя всегда организует мне место в первом ряду, и я могу наблюдать, как работает мозг у актеров – как сложные цепочки, как вспыхивают в коре, подогретой эмоциями из лимбической системы, невероятной красоты огненные деревья условных рефлексов, мгновенно расширяющихся и расцветающих импровизациями под летним дождем потока информации от их сенсорных нейронов, корректирующих работу двигательных. Эта игра электрических импульсов гораздо увлекательнее того, что происходит на сцене. Порой мне жаль, что Катя не видит себя моими глазами – у нее прекрасные рефлексы, жирные нейронные пути, ее поля памяти яркие и отчетливые, словом, она – воплощенное умственное здоровье. Вот только не надо снова о Лизе, а?

Пока Катя ставит посуду в машину, я лениво перебираю записи, и разные тетки на разные голоса вещают:

«Самое важное – отношение матери к своему настоящему и будущему материнству. Жизнь с детьми должна быть априори позитивной и удовлетворяющей, ведь она соответствует самым глубинным запросам женщины. Следовательно, женщина-мать не должна тяготиться заботами с напряжением и усталостью. И дети, чувствующие, что они приносят радость, чувствующие мамино состояние, будут гораздо спокойнее. От этого всецело зависит жизнь с детьми, а не от того, помогают вам в принципе или нет. Дети, мать которых чувствует себя усталой и истощенной, ощущают напряжение и дают отдачу по психо-эмоциональным факторам. Именно эта связь, а не наличие в доме помощника. Можно с определённым настроем быть счастливой матерью радостных деток хоть в пустыне Каракумы, без нянь и без вспомогательных средств. Этот настрой вообще первостепенен, а всё остальное – нюансы».

«Кесарево сечение – нравственная катастрофа для женщины. Это значит, что женщина подсознательно ненавидела своего новорожденного и не желала его появления на свет».

«Если говорить о психологическом аспекте, то проблематичность прикладываний при грудном кормлении может быть в таком комплексе:

– болезненная автономия собственного тела (идет последствием ранних детских переживаний в отношении своего тела);

– невозможность почувствовать себя с ребенком полноценной симбиотической системой: желание отвергнуть ребенка – это следствие изначально не сформировавшейся (или сломанной) в диаде «мать плюс дитя» тесной эмоциональной связи, в которой мать не дает свое тело как бы в аренду ребенку, а чувствует период кормления грудью как период Единения с ребенком в Одно Целое;

– комплексные астеноневротические реакции внутри эндогенной депрессии (депрессии, причина которой кроется внутри организма) – последствия послеродовой депрессии, которые привели к состоянию, когда реакции на собственное материнство искажены;

– свойственные определенной категории женщин тенденции к девиантному материнству (различного происхождения) – варианты попытки оттолкнуть свое потомство при различных реакциях на оное: от страданий и стыда до абсолютного оправдания этих тенденций различными социальными факторами;

– различные заболевания эндокринной системы – гормональный уровень не имеет баланса, скачки воздействуют на чувствительность разных областей, от психики, до наружных органов.

Всё это приводит к нарушению воспитательной функции грудного вскармливания»…

– Господи, что это за ужас? – интересуется Катя. – Кампания Шибко-Умные-Задницы против матерей?

– Почти, – вздыхаю я. – Какая-то неформальная организация в поддержку истинной женственности и материнства.

– Интересно, кто их слушает? Так и свихнуться недолго.

– Находятся желающие, – вздыхаю я.

И думаю про себя: «Но это не ответ! Да, эти люди – высокообразованные хамы, которые научились оскорблять женщин псевдонаучным языком. Возможно, они в состоянии поселить в будущих матерях неуверенность и чувство вины за то, что им пришлось пройти кесарево сечение, за чувство усталости или за «безболезненную автономию собственного тела». Но это – не то, что случилось с Лизой. Никакие слова, сколь бы жестокими или глупыми они ни были, не разрушат связи в коре до такой степени, как я наблюдала вчера. Максимум появится пара новых связей полей памяти лобных долей коры с лимбической системой, с миндалиной, отвечающей за страх, или с покрышкой среднего мозга и гиппокампом, где гнездится печаль, но это – та травма, которую мозг может пережить, не развалившись на части. Следовательно, что-то там есть еще, кроме дурацких лекций. Что-то менее эффектное, но более эффективное. Интересно, как это выглядит?»

Я еще раз щелкаю по пульту, и неожиданно на экране появляется Лиза. На этот раз она не в ночной рубашке, а в зеленом вязаном свитере и темных брюках. Она откидывает за спину длинные темные волосы и произносит:

«Театр Шекспира «Глобус» был круглым зданием без крыши. Крытыми были только просцениум и галереи, предназначенные для знати и оркестра. Простой народ толпился внизу, вокруг сцены. Театры в елизаветинское время делились на частные, королевские и общенародные. «Глобус» относился к общенародным…

Он существовал на деньги меценатов, в частности, фаворита Елизаветы – графа Лейстера. В театре не было ни декораций, ни исторических костюмов. Актеры выступали в костюмах, подаренных покровителями-аристократами, то есть в одежде, которая была современной, разве что немного вышедшей из моды. Независимо от того, происходило ли действие в Древнем Риме, как в «Кориолане», в средневековой Дании, как в «Гамлете», или в Британии, как в «Хрониках».

Спектакли начинались в три часа дня. Поэтому, если действие происходило ночью, в нише, в глубине сцены, зажигали свечу, а по сцене ходили дети с факелами. При таком уровне условности основная нагрузка приходилась на сценическую речь. Для того чтобы создать зримые образы, автор старался насытить текст яркими деталями, с символикой, которая хорошо известна зрителям.

Например, на платке Дездемоны была вышита земляника. Цветок, символизирующий верность. Поэтому когда Отелло увидел этот платок в руках другого мужчины… случилось то, что случилось. Лучше бы он застал их в постели – тогда у него еще могли быть сомнения.

Еще пример: когда Офелия разговаривает с Гамлетом и видит, что у него спущены чулки, она застывает в ужасе, эти чулки лучше, чем любые слова принца, убеждают ее, что ее возлюбленный безумен. Одежда для елизаветинца была зримым образом человека. По одежде можно было определить его происхождение, семейное положение, род занятий, уровень притязаний. Если человек перестает заботиться о своей одежде, значит, он перестал заботиться о себе, а если ему безразлично, как он выглядит, он утратил свою цельность, представление о себе. Он больше не часть социума, он отщепенец, а это для елизаветинца – несомненный признак безумия. Никакого психиатра не надо».

– А это еще кто? – спрашивает Катя. – Единственная нормальная баба в этой чокнутой компашке. Не знаю, какое отношение имеет Шекспир к материнству, но вот ее я с удовольствием еще послушала бы.

– Она тут случайно. Почти случайно. Кстати, ты никогда раньше не видела ее?

– Нет, а кто это?

– Елизавета… – только тут я вспоминаю, что забыла спросить у Майкла фамилию Лизы. – Мммм…. Погоди, давай посмотрим.

Я достаю унипульт и вызываю на стеновизор поисковую систему. Но как сформулировать запрос? Пробую: «Елизавета Шекспир» – и получаю: «Эти пьесы написала королева Елизавета. Шекспир был женщиной». Набираю: «Елизавета, шекспировед» – и получаю: «…пытается доказать, что под именем Шекспира писали Роджер Мэннерс (5-й граф Рэтленд) и его жена Елизавета Рэтленд. Книга была переведена на многие языки и сделала большой переполох среди шекспироведов». Набираю: «Елизавета. Театр Глобус» – и получаю: «Я дал ей на это средства: четыре билета в театр «Глобус»… Елизавета (едва владея собой). Еще одно слово, и я своими руками начну дело…» Бернард Шоу. «Смуглая леди сонетов».

Катя хихикает:

– Не очень-то результативно.

– А будто ты можешь лучше!

– Запросто. Нужна только программа распознавания образов.

– И у тебя как раз случайно такая есть.

– У меня нет, но у нашего художника – полно, он так ищет выкройки исторических костюмов.

– И ты можешь…

– Разумеется, только с тебя бутылка.

– Да хоть две…

3

Пока Катя общается по уникому со своим другом-художником и осваивает поисковую программу, я ухожу в свою комнату. Лиза, разумная Лиза, говорящая о безумии Гамлета – это немножко слишком. Я снова спрашиваю себя: «Что должно произойти, чтобы рационально мыслящая женщина, ученый (хоть и гуманитарий) стала слушать чушь, которую несут защитники материнства, и ушла к ним? Возможно ли, что она хотела ребенка настолько, что сумела заглушить в себе голос здравого смысла? И чем эти люди ее отблагодарили? И ее ли одну?»

Нет, это бессмысленно. Слишком мало данных, чтобы строить умозаключения и делать выводы. Нужно успокоиться и отвлечься.

Я выхожу из дома и иду к ближайшей станции велометро: отсюда я каждое утро еду на работу. Но сегодня я не взяла с собой велосипед, я просто присаживаюсь на платформу, где роликобежцы надевают свои коньки, и наблюдаю за движением. Велометро – прозрачная труба, поднятая высоко над землей, по ней без препятствий мчатся велосипедисты и роликобежцы, избавленные от присутствия машин и пешеходов. Сейчас народу меньше, чем по утрам в рабочие дни, и я могу поиграть в свою любимую игру – читать работу мозга в движении. Сначала попытаться поймать импульсы на как можно большем расстоянии, затем любоваться игрой рефлексов и ответов на внешние раздражители, вспышками мозжечковых нейронов на плавных поворотах, ровным свечением довольных лимбических систем (попадаются и озабоченные лимбы, но редко – равномерное движение многих успокаивает). И потом долго провожать глазами, ловя затухающие импульсы. Проносятся иногда инвалиды-опорники, и их элегантные коляски в электрическом биении эластично шелестят (Северянин бы залюбовался!). Но за ними мне не уследить – излучение их моторов, хоть и находится выше моего порога восприятия, создает серьезные помехи. Здесь я чувствую себя спокойно и уверенно. Здесь мой тайный сад, где я могу любоваться живыми цветами и наслаждаться их ароматом.

Сигнал с портала уникома, встроенного в браслет, прерывает мою медитацию. Катя сообщает, что нашла в Сети данные о Лизе и напоминает об обещанной бутылке. Думаю, она заслужила что-то очень хорошее. Пятилетний коньяк «Магарач», не меньше. Я беру в прокате велосипед и еду в магазинчик «Крымские вина», который отыскала несколько лет назад.

Глава 3

Будни

1

Лизина фамилия – Муравьева. Елизавета Никифоровна Муравьева. Она была ассистентом на кафедре английского языка и литературы в нашем университете, готовилась к защите докторской на тему «Мотив трансгендерного переодевания в пьесах Шекспира». Но гораздо больше меня интересуют другие дамы на флешке, файлы с лекциями которых Лиза озаглавила почему-то «Tray», «Blanch» и «Sweetheart». Сверяюсь с английским словарем и выясняю, что эти слова означают соответственно: «Поднос», «Белянка» и «Возлюбленная». Странный набор…

Катя показывает мне, как пользоваться программой распознавания, я делаю слайды с видеофильмов, кодирую образы и запускаю поиск. Все три дамы обнаруживаются довольно быстро. «Белянка» и «Возлюбленная» работают в частном медицинском центре «Гармо-мама». Первая – перинатальный психолог (что бы это ни значило), вторая – консультант по грудному вскармливанию. Зато «Поднос», она же Тамара Лайт, она же Тамара Литовченок – коллега Лизы, также работает в Университете, только на кафедре культурологии, и также готовится к докторской. И одновременно ее лекции по «Культуре женственности и материнства» объявлены анонсом на сайте «Гармо-мамы». Что ж, картинка вырисовывается простая. Лиза и «Поднос» познакомились в Университете: в столовой, в книжном магазине или на факультетских конференциях – не суть важно. Лиза была расстроена неудачами с беременностью (кстати, надо бы как-то выяснить, в чем конкретно заключались эти неудачи). Короче, Лиза как-то не в добрый час разоткровенничалась. «Поднос» предложила ей обратиться в «Гармо-маму», обещала, что там ее научат «смыслообразованию» и «воспитательной функции кормления». Лизе, похоже, терять было уже нечего (что у нее там все-таки было со здоровьем? Как это узнать? При осмотре я не обнаружила отклонений, но работа висцеральных органов всегда плохо считывается – в конце концов она в большей степени регулируется гуморальной, а не нервной системой. Интересно, у кого Лиза обследовалась? В Университетской поликлинике? Или в каком-то центре по репродукции… Так или иначе, информацию получить будет сложно). Короче, Лизе было терять нечего, а может быть, Тамара наврала с три короба, и несчастная женщина отправилась в «Гармо-маму», где ее… А вот это как раз самое интересное. И узнать можно только одним способом – отправившись по Лизиным стопам.

2

Моя работа – самая лучшая на свете. Я ее долго выбирала.

Может показаться, что выбора у меня, по сути, не было – чтец с детства «приговорен» к неврологии. На самом деле выбор был. Я могла остаться в Университете и пойти в большую науку. Любая исследовательская группа, любая лаборатория, занимающаяся нейрофизиологией, приняла бы чтеца с распростертыми объятиями. Я могла бы пойти в хирургию. Причем даже необязательно в нейрохирургию. Трансплантологу, например, мои способности совсем не помешают. Проблема в другом – интеллект. Я недостаточно умна для ученого и недостаточно люблю резать людей для хирурга. Поэтому я даже не стала получать высшее медицинское – при моих данных это было бы лишней тратой времени и денег.

Я работаю в Городском госпитале, в отделении неврологии детей первых трех лет жизни. Массажистом. Занятие – как раз для меня, ведь я сразу вижу патологию и могу следить за тем, насколько успешно мои маленькие пациенты с нею борются. Конечно, я им помогаю. Да что там – всё отделение работает на них и даже весь госпиталь. Но главную работу они делают сами, и я не устаю этим восхищаться. Дети – специалисты по выживанию. Какой взрослый будет часами тренироваться для того, чтобы подчинить себе собственные руки и ноги? Падать, хныкать и снова подниматься – раз за разом, час за часом. Какой взрослый будет день за днем сам добровольно нагружать свое тело, чтобы восстановить разрушенные связи в мозгу? В общем, с годами мы все сильно сдаем, хотя еще на кое-что способны.

За ночь на отделении ничего не случилось. Поэтому пока доктора обсуждают свои врачебные дела (расписание дежурств на следующий месяц, темы для выступлений на госпитальных конференциях, распределение интернов), я потихоньку разогреваю руки – засовываю их в меховую муфточку и растираю пальцы. И настолько сосредотачиваюсь на этом занятии, что слышу только концовку речи Ник Саныча – нашего и.о. зав. отделением.

– Печеночная кома, – говорит он. – Четвертый день без сознания. Билирубин превышает норму в десять раз, печеночные ферменты – в пять раз. Мне очень жаль, но гепатологи не дают ей шансов.

Все молчат.

– Ладно, извините, если кого огорчил, – вздыхает Ник Саныч. – Будем надеяться, что это все плохие новости на сегодня. Приступайте к работе.

Медсестры начинают раздавать истории болезни.

– А они нужны ей… эти шансы? – спрашиваю я тихо свою муфточку.

Но слышит меня, разумеется, не она, а Витя – молодой аспирант Ник Саныча, пришедший вместе с ним на наше отделение из Универа.

– Простите, это вы мне?

– Да нет, самой себе. Вот, ознакомьтесь.

И я показываю на плакат, с незапамятных времен висящий у нас на стене:

«КРАТКИЙ КУРС

ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ НОЗОЛОГИИ

С ПРИМЕРАМИ.

Острый психоз – вы говорите с кошкой.

Острый галлюцинаторный психоз – вы говорите с несуществующей кошкой.

Паранойя – вы боитесь сболтнуть лишнего при кошке.

Шизофрения – кошка говорит внутри вас.

Неврастения – вы жалуетесь кошке, кошка молчит, вас игнорирует, и вам это кажется совершенно невыносимым.

Биполярное расстройство – вы то плачете, утираясь кошкой, то хохочете, подбрасывая кошку к потолку.

Синдром навязчивых состояний – вы не можете пройти мимо кошки, не погладив ее.

Истерия – когда кошка выгибает спинку, вы делаете «мост».

Аутизм – ваша кошка кажется вам невыносимо болтливой.

Ипохондрия – вы уже про четвертую кошку говорите, что она вас переживет.

Амнезия – вы не помните, есть у вас кошка или нет.

Ретроградная амнезия – вы не помните, была у вас раньше кошка или нет».

Ниже подписано ручкой:

«Похмелье: Все коты, как коты, а этот – топ-топ, топ-топ, топ-топ.

Алкогольный делирий: по вам ползают маленькие кошки.

Полный п-ц: ваша несуществующая кошка не помнит, есть ли у нее вы».

– У меня сегодня острый галлюцинаторный психоз, – говорю я. – Он у меня частенько. Привыкайте.

Витя читает, хихикает.

– И всё-таки, о чем вы говорили с вашей воображаемой кошкой? – интересуется он. – О Юлии Сергеевне?

– О ком же еще? Она наша большая общая психотравма. Кстати, этот плакат сюда повесила она. В Интернете нашла и распечатала.

Я не говорю, что приписку ручкой сделала тоже Юлия Сергеевна. Прежде чем пошла сдаваться гепатологам. Витя – хороший мальчик, умненький, и просто пришел сюда работать: диссертацию писать и нам помогать. Зачем окунать его в наше дерьмо?

– Вам сильно ее не хватает? – спрашивает Виктор.

– Разумеется. А еще меня вот уже три минуты сильно не хватает в массажном кабинете. Так что, извините.

– О конечно, конечно.

3

Я действительно опаздываю на три минуты. Сонечку уже раздели, и мама укрыла ее для тепла одеяльцем. И сейчас Сонечка изо всех сил пытается ухватиться за нарисованный на одеяльце цветок. Смотрит на цветочек, потом на свою правую руку, тянет, тянет ручку, наводит ее, как крановщик наводит стрелу с закрепленной на ней панелью, чтобы поставить ее точно на стену дома, но опустить не может. Для этого ей нужно плавно снизить напряжение большой грудной мышцы, удерживая при этом в тонусе разгибатели верхней конечности. Но для Сонечки это пока сродни решению уравнений квантовой механики. Поэтому она просто расслабляет ручку и колотит ею по одеялу, разражаясь плачем. При этом не замечает, что левая ручка, оставленная ею без присмотра, уже схватила вожделенный цветок.

– Сонечка, а что тут у нас? А ну-ка посмотри сюда!

Это мое самое крутое колдунство, какое только может быть: полуторалитровая бутылка из-под газировки, в которую я налила глицерин и набросала кусочки фольги. Когда бутылку переворачиваешь, блестящее конфетти начинает медленно падать на дно, закручиваясь в волшебном танце, и оторвать взгляд от этой серебристой метели трудно даже взрослому, а не только малышу.

– Здорово, да, Сонечка? Вот сейчас мама у нас бутылочку подержит, а мы с тобой поработаем. Давай я тебя на животик переверну. Вот так.

– Угу, – говорит Сонечка. – Угу… агу.

– Солнышко мое запело, – улыбается Сонечке мама. – Раз – и слезки высохли. Вот бы нам так.

И, поднимая голову, говорит мне:

– Так и не лепечет. И игрушку взять не может.

– Ничего, – обещаю я щедро. – Вы еще мечтать будете, чтобы она замолчала.

Мама только грустно улыбается. Наши мамы – настоящие специалисты по развитию детей. И Сонечкина мама прекрасно знает, что гулить и не справляться с собственными ручками для младенцев нормально. Когда им три-четыре месяца. А Сонечке уже семь. И еще мама знает, что пока Сонечка не залепечет, никто не будет уверен, что она когда-нибудь заговорит.

– Ничего, – повторяю я. – Вон зато как мы уже голову держим. Гордо и долго. А два месяца назад что было? Вот то-то.

– Вот бы Юлия Сергеевна порадовалась, – говорит Сонечкина мама. – Она скоро вернется?

– Думаю, не скоро. Ей нужно отдохнуть.

– А помните, как она нас в первый раз осматривала? – улыбается мама. – Сонечка еще как полешко была. Я тогда испугалась даже.

Я тоже тогда испугалась. Юлия была уже, что называется, на исходе. В тот день от нее несло перегаром так, что только перепуганная мать могла этого не почувствовать. И когда она вошла в палату, ее так шатнуло, что я едва не бросилась, чтобы ее подхватить. Но Юлия только мотнула головой, восстановила равновесие, подошла к лежащей на пеленальнике Сонечке и, сказав матери: «Только ничего не бойтесь», – взяла девочку за ноги и «уронила» ее на кафельный пол вниз головой. Вовремя остановила и некоторое время удерживала ее в пяти сантиметрах от пола – так, чтобы мы все видели: Сонечка выставила ручки. А это значило, что, несмотря на всю тяжесть ее нынешнего состояния, прогноз хороший. Мозг сопротивляется повреждениям, полученным во время беременности и родов. Значит, Сонечка будет бороться.

Юлия ловко вернула Сонечку на пеленальник, провела полный осмотр, продиктовала диагноз: перинатальная энцефалопатия, пирамидная недостаточность, гипоксическое поражение коры головного мозга (позже при осмотре я подтвердила: именно пирамидная недостаточность, то есть поражение пирамидных нейронов в пятом слое прецентральной извилины), синдром двигательных нарушений, задержка психомоторного развития. Назначения: доплерография, консультация чтеца (то есть меня), массаж, электрофорез, медикаментозное лечение. Пообещала маме: «Всё будет нормально, но со временем», – и вышла из палаты, слегка пошатываясь, но стараясь держаться прямо. Ей самой оставалось работать на отделении всего пару недель.

И вот сегодня, два месяца спустя, я своим «особым зрением» вижу то, что Юлия увидела, еще когда это было только в зародыше – прогресс. Я вижу, что пирамидные нейроны светятся ярче, горят, как рубины в колье, а их аксоны, напротив, стали бледнее, жемчужно-розовыми – это идет миелинизация: аксоны окутываются защитной электроизолирующей оболочкой – миелином, – которую производят глиальные клетки. В результате электрические импульсы теперь не прыгают беспорядочно с аксона на аксон, как в электросхеме с ободранной изоляцией, а идут каждый строго по своей веточке. Значит, Сонечка учится управлять своими мышцами.

Я кладу ее на спинку, щекочу ей ладошки большими пальцами, и она крепко хватается за них. Я осторожно, поддерживая ее ручки четырьмя пальцами за запястья, подтягиваю ее тельце вверх до угла в сорок пять градусов, приговаривая:

– Сели, сели, сели!

Потом так же осторожно укладываю ее на массажный стол, похлопываю пальцами по ладошкам, чтобы она их разжала. И вижу, как бегут по пирамидным путям импульсы к мышцам. Сокращение – расслабление.

В конце массажа я беру яркую погремушку и держу перед Сониным личиком, чуть покачивая, чтобы привлечь внимание. Она улыбается. Смотрит на погремушку, потом на свою ручку, потом опять на погремушку и начинает медленно поднимать ручку. Все время проверяя глазами, правильно ли она нацелилась.

Мы с мамой затаили дыхание.

Наконец Сонечка легко касается погремушки тыльной стороной пальчиков, потом перемещает ручку на пару миллиметров правее, скользя пальцами по игрушке, и наконец хватает ее. Массажную комнату оглашает победный треск погремушки.

Мама ахает.

– Вот видите, а вы в пессимизм ударились, – говорю я. – Скоро залепечет так, что не остановите. А потом и поползет, и пойдет.

– Жаль Юлия Сергеевна не видит, – улыбается Сонечкина мама. – Вы ей расскажете, да?

Я киваю.

– Она и так уже знает, – шепчу я, снова «разговаривая с несуществующей кошкой». – Она еще тогда знала.

Вот почему я не стала врачом. Потому что я, со всеми своими сверхспособностями, вижу только настоящее. А врач должен уметь видеть будущее.

4

После Сонечки идут Сашенька, Коленька, Русланчик и Галочка. Потом у меня обеденный перерыв и обязательный бретонский пирог с яблоками. Потом я звоню в «Гармо-маму», говорю с секретарем и записываюсь на субботу, на первичную консультацию. «Легенду» я пока не придумала, но на это есть еще два дня. Надо сочинить что-нибудь невыносимо трогательное и трудно проверяемое. Вроде того, как злая и бесчувственная официальная медицина разлучила меня с моим собственным «я», и теперь я изо всех сил пытаюсь нащупать ускользающую связь… Да, «ускользающая связь» – это очень хорошо. Надо запомнить.

После обеда у меня амбулаторный прием дошкольников и младших школьников.

Первый – закоренелый двоечник Тимофей девяти лет от роду. Выдумщик, болтун, автор многочисленных комиксов из жизни супер-, гиперроботов. И абсолютный ноль в математике. Полнейший. Выяснилось это не сразу. В первом классе Тима старательно выучил те немногочисленные случаи сложения и вычитания, которые мог ему предложить первый десяток чисел. Механическая память у него оказалась хорошая, поэтому он держался довольно долго. На «4» и даже на «5». И таблицу умножения знал назубок, практически ее не понимая. Как стихи на иностранном языке:

Дважды два – четыре,

Дважды три – шесть.

Дважды четыре – восемь,

Дважды пять – десять.

Но вычислить, сколько будет, например, двадцать два плюс восемнадцать, для него оказалось непосильной задачей, не говоря уже об умножении или делении. Он легко мог представить себе двадцать два цыпленка, гуляющих во дворе, и еще восемнадцать, вылупляющихся из яиц. Мог вообразить себе все стадо, но сосчитать, сколько всего цыплят, не мог. Сбивался. Еще бы. Я таким образом сбилась бы гораздо раньше и предоставила бы цыплятам разбегаться в разные стороны.

Учительница, не мудрствуя лукаво, заявила маме Тимы, что «мальчик способный, но не старается», и задала ему на каникулы решить сто примеров на сложение и вычитание. К счастью, мама попалась ответственная и попыталась учить Тиму сама. Когда через три часа, ушедшие на совместное решение первого примера, она поняла, что сходит с ума и сейчас прибьет своего любимого сына, то обратилась к нам.

Оба приехали мрачные и со следами недавних слез. Мама сказала, что она верит своему ребенку, и тот не придуривается, но она просто не понимает, что тут можно не понимать. Тима заявил, что он к математике не способный и вообще заниматься ею не будет. Я сказала: «И отлично! Я тоже не люблю математику! Будем играть!»

У Тимы – позднее созревание коры больших полушарий. Конкретно – теменных долей. Они в норме начинают дозревать к девяти годам, а вот у Тимофея припозднились. При этом базальные ганглии, отвечающие за мелкую моторику, развиты прекрасно, оттого он так хорошо рисует. Мама говорит, что во время беременности был поздний токсикоз, потом на первом году выявляли признаки энцефалопатии, но незначительные, она не захотела пичкать ребенка лекарствами. Оно вроде и прошло. А теперь вот как вылезло. Я пожимаю плечами и советую ей не казнить себя. Тут ничего заранее сказать нельзя. Могло быть так, могло и по-другому. В любом случае очень хорошо, что она пришла. И именно сейчас. Потому что параллельно с теменными долями дозревает и зона речи, а там уже началось «прореживание», то есть мозг уничтожает лишние нейральные связи. Если мы успеем закрепить основные математические понятия – такие, как «число», «больше», «меньше», «больше во столько-то раз», «меньше во столько-то раз» и тому подобное, они войдут в словарный запас и в «область понимания». Если же нет, то Тима останется «не способным к математике». Разумеется, и тогда с этим можно будет что-то сделать, было бы желание, но придется прикладывать гораздо больше усилий.

Мы начинаем тоже с массажа, снимая усталостные зажимы, которые накопились за день, и восстанавливая кровоснабжение головного мозга. Затем прыгаем на большом мяче и лениво перекатываемся на ковре. «Потяни правую ногу и левую руку. А теперь – левую руку и правую ногу, теперь вытянись в струнку, теперь расслабься». Пару минут вдохновенно корчим друг другу рожи. Потом играем в «неправильное зеркало»: «То, что я буду делать левой рукой, ты делаешь своей левой рукой, а то, что я буду делать правой рукой, ты – правой». Потом – в «правильное зеркало»: «То, что я буду делать левой рукой, ты делаешь своей правой рукой, а то, что я буду делать правой рукой, ты – будешь делать своей левой рукой».

Потом садимся за стол и рисуем графический диктант: две клеточки влево, три вниз, одна вправо и так далее. В результате получается робот, чему Тима очень рад. Потом раскладываем в ряд карточки с изображениями машин: Lexus IS 25, Mercedes ML 320, BMW M3 CS, Lamborghini Gallardo, Ford Focus. Говорим, какая лежит правее, какая левее, сколько машин отделяют Lexus IS 25 от Lamborghini Gallardo, перекладываем еще раз, по годам выпуска, и обсуждаем, сколько лет прошло от выпуска одной до выпуска другой. Таким образом, Тима незаметно для самого себя начинает считать даже не двузначные, а сразу четырехзначные числа. Я говорю ему об этом. Он пугается и возмущается:

– Вы меня обманули! Это математика.

– Да. Но ты обманывал сам себя, что она тебе не дается. Вот мне и пришлось тебя обхитрить, чтобы вывести на чистую воду. А теперь давай проверим, как ты умеешь считать.

– Я не умею.

– Спорим, что умеешь! Это учительница думает, что ты неспособный. Но мы ей докажем, что это не так. Вот смотри. – Я достаю толстую веревку, размеченную как портновский сантиметр, каждый десяток на ней отмечен узлом. – Можешь найти здесь двадцать два?

Тима показывает.

– Правильно. Второй узел и еще две зарубки. А теперь от этого места отсчитай восемнадцать зарубок вправо.

Тима считает.

– Это сорок.

– Вот ты и сложил двадцать два и восемнадцать. А теперь вычти из сорока три.

Молчание.

– Если вычесть, число станет больше или меньше?

– Меньше.

– А где у нас числа, которые меньше?

– ?

– Справа или слева?

– Слева.

– Тогда пойдем влево. На сколько отступаем?

– На три деления.

– И что получается?

– Тридцать семь.

Конечно, теменные области у Тимы светятся еще слабо – им не подхватить сразу новую информацию, не образовать синапсы. Для этого нужна как минимум ночь, а лучше – несколько. Но зато поля, отвечающие за зрительное и пространственное восприятие, весело мерцают – они хорошо развиты и справляются с поставленной задачей легко и с удовольствием. Они помогут теменным областям превратиться в счетную машину. Какое-то время Тима будет обращаться за помощью к зрительным и кинестетическим представлениям, потом он отбросит их за ненадобностью, как младенец отпускает диван или стенку, чтобы сделать первый шаг самостоятельно.

– А теперь реши задачу. На складе пять яблок. Их привезли на склад две машины. Одна привезла три яблока. Сколько привезла вторая?

– Всего три яблока?

– Это очень большие яблоки. И очень маленькие машины.

– Два.

– Правильно. Почему?

– Потому что два плюс три – пять.

В этот момент светится только поле, отвечающее за математическую память. Но меня такой расклад не устраивает.

– Давай сделаем наши машины вместительнее. На этот раз они привезли сто двадцать шесть яблок. Причем пятьдесят шесть привезла одна машина. Сколько привезла вторая?

– Пе-ме-эн…

– Что значит «пе-ме-эн»?

– Пни меня – не знаю.

– Вот и директор склада тоже не знает. Первая машина приезжала, когда он ходил обедать. Сейчас все яблоки свалены в одну кучу, водитель второй машины знает только, что он привез пятьдесят шесть яблок. Что делать?

– Позвонить водителю первой машины.

– Он не отвечает. Наверное, слушает музыку в наушниках. А директору надо сдавать отчет…

Тима замолкает.

Потом произносит тихо:

– Надо отделить…

И я вижу, как в левой затылочной доле загорается четкий огонек. Как свет маяка или фонарь путника в ночи. Включилось логическое мышление.

– Молодец. Сможешь посчитать на шнурке?

– Попробую.

– Давай.

– Он сначала на пальцах пытался считать, – говорит мама. – Но учительница запретила. Сказала: если сразу не отучить, потом ни за что не отучите. Говорила, что знала взрослых, которые всё равно пользуются пальцами, даже с высшим техническим образованием, и не умеют считать в уме. Давала статью читать. Будто если ребенка, который считает на пальчиках, крепко держать за руку, то он всё равно дергает пальчиками, а держать еще крепче, начинает двигать глазами, как будто использует для счета даже пятна на стенах. И это влияет не только на математику, а вообще на переход детей к логическому мышлению.

– Во-первых, не просто к логическому, а к абстрактно-логическому, – говорю я. – А во-вторых, переход тормозит не счет на пальцах, а то, что к другим способам мозг не готов. Всё равно, если бы вы сказали, что шестимесячный ребенок не ходит потому, что мы разрешаем ему ползать. Пусть лучше постигает логику на пальцах, чем просто дрейфует без руля и без ветрил.

– А почему не на палочках?

– Когда будет готов, перейдет на палочки. Но это уже определенный уровень абстракции. А пальцы – они свои, родные, они к себе ближе. Он, когда ходить учился, за что предпочитал держаться – за стенку или за вашу руку? Так и здесь. Сначала за руку, потом за палочки, а потом и в уме. Не надо спешить. Абстрактное мышление хорошо тогда, когда его можно наполнить конкретными примерами. А этот запас еще надо накопить.

– Но учительница говорит, что теперь тенденция такая: если ребенку хорошо, если ему удобно, значит надо позволять. И получается поколение лентяев.

– А вот это, уже извините меня, полная чушь! Посмотрите на Тиму. Он старается, учится, хотя это ему и трудно, гораздо труднее, чем нам с вами. Но когда он решает задачу, знаете, как у него центр подкрепления в базальных ганглиях сияет! Как маленькое солнце. А спросите его: почему? Зачем? Он и сам толком не знает. Потому что это здорово, это интересно, видеть мир шире и видеть себя, расширять свои возможности. Потому что ему нравится, когда вы радуетесь, хочется для вас быть умным, знающим. Ориентировочный инстинкт животных плюс вся наша культура, которая этот инстинкт стимулирует. Дети сдаются только тогда, когда мы сами делаем для них обучение невозможным, когда даем им непосильные задачи. Но уж сдаются капитально, да. Ложатся, прикидываясь камнем, или начинают восполнять недостаток впечатлений за счет наркотиков, или убаюкивают себя ритмами и прочее. Человеческий мозг устроен так, что ему нужны свежие впечатления. И если он не может получить их по-настоящему, он будет пережевывать суррогаты. Зато когда вокруг полно настоящего, то и суррогаты не нужны.

– Семьдесят, – произносит Тима.

5

На вечер у меня есть еще одно развлечение. Где-то в Сети, на одном из сайтов, живет эмулятор искусственного интеллекта. И занимается тем, что отгадывает персонажей, которых загадывают посетители. Литературных, исторических и тому подобное. И я обожаю с ним играть. Я пытаюсь разгадать алгоритм, по которому он работает. На первый взгляд это просто: банальная игра на дихотомии. Расчленять множество возможных ответов до тех пор, пока не останется один-единственный. Но в том-то и проблема, что я не могу уловить, как конкретно он это делает.

Вот я захожу на сайт, и тут же появляется картинка – мужчина в восточном халате и чалме. Из его рта выплывает облачко со словами:

– Привет, я – Акинатор, Интернет-гений. Чтобы начать игру, нажмите «играть».

Я нажимаю.

Он предлагает:

– Задумайте реального или вымышленного персонажа. Я попытаюсь угадать его.

В честь Лизы я задумываю Шекспира.

Акинатор спрашивает:

– Ваш персонаж – женщина?

Я тыкаю:

– Нет.

– Ваш персонаж существовал в реальности?

– Да.

– Ваш персонаж – русский?

– Нет.

– Ваш персонаж снимается в кино?

– Нет.

– Ваш персонаж еще жив?

– Нет.

– Ваш персонаж – политик?

– Нет.

– Ваш персонаж говорит по-английски?

– Да.

– Ваш персонаж – певец?

– Нет.

– Ваш персонаж – ученый?

– Нет.

– Ваш персонаж – писатель?

– Да.

– Ваш персонаж – американец?

– Нет.

– Ваш персонаж жил в двадцатом веке?

– Нет.

– Ваш персонаж – поэт?

– Да.

– Одна из книг вашего персонажа была адаптирована к фильму?

– Да.

– Ваш персонаж гомосексуален?

– Я не знаю.

– Ваш персонаж писал пьесы?

– Да.

– Я думаю, что это…

Из глубины экрана медленно выплывает портрет. Широкий воротник, камзол, короткие волосы вокруг лысины. Уильям Шекспир. Драматург и поэт.

Глава 4

Материнский инстинкт

1

– Катя, мне нужна твоя помощь, – говорю я. – Мне надо решить, как одеться и как себя вести.

– Это зависит от того, с кем ты идешь на свидание, – с видимым равнодушием произносит Катя.

Приходится разочаровать девушку:

– Это не свидание. Просто мне надо разыграть одного человека. Чтобы он меня принял за другую.

– Не понимаю.

– Во-первых, надо, чтобы он решил, что я беременна, только срок совсем маленький.

– О! – говорит Катя. – Высокие отношения.

– Какие есть. Можно сделать так, чтобы я не говорила, что беременна, а человек об этом догадался, хотя на самом деле я не беременна?

– Легко! Выпяти живот.

– Я серьезно.

– И я. Вот, подойди к зеркалу, я объясню. Встань боком. Смотри, когда ты не беременна, центр тяжести у тебя находится вот здесь, – Катя кладет мне одну ладонь ниже поясницы, другую – над лобком. – Когда матка начинает расти, центр тяжести смещается наверх. Но он по-прежнему должен оставаться у тебя между ног, иначе ты упадешь. Тогда ты, во-первых, расставляешь ноги чуть шире; во-вторых, отклоняешь плечи назад; в-третьих, поджимаешь задницу и выносишь таз вперед. Нет, не так. Просто сделай движение вперед крестцом.

– Просто?

– Ага, напряги поясницу вот здесь. Ага, уже начинает получаться.

И действительно – мой силуэт в зеркале становится ощутимо беременным.

– Но это уже для комедии дель арте, – морщит нос Катя. – Нам нужно немного поменьше, вот так. Чтобы не бросалось в глаза, а намекало. Придется потренироваться несколько дней – удерживать тело в неестественном положении сложно без подготовки.

– А на маленьком сроке это действительно выглядит так?

– Вообще-то нет, но и женщины тогда не выглядят беременными. Но это неважно. Мы не мимикрируем, а даем образ. Показываем человеку, что он должен увидеть, и не позволяем смотреть самому. Дальше – во время разговора иногда поглаживай свой живот или просто клади на него руку, но не глядя, словно не замечаешь этого. Особенно если собеседник произносит слова «дети», «ребенок», или если речь идет о какой-то опасности. Он решит, что наблюдает воочию материнский инстинкт, и возликует. Ну и третье – не пей алкоголь, но не акцентируй на этом внимание. Он решит, что расколол тебя.

– Спасибо, – про себя я прикидываю, что алкоголя, скорее всего, не будет, и жаль, ведь это как раз самое простое, а вот походку и жесты придется тренировать.

Вообще идея мне нравится: заставить людей увидеть то, что я хочу им показать, а не то, что на самом деле, и при этом позволить им ощутить себя ужасно проницательными. Забавно! Совсем новый опыт отношений для меня. Обычно я говорю людям, что происходит с ними, и они, как правило, настолько в это вовлечены, что меня совсем не видят. Выходить на сцену, в свет, позволять, чтобы меня разглядывали, нет, заставлять себя разглядывать, при этом не показывая больше, чем я считаю нужным, – какое это, должно быть, странное ощущение!

– Ты будешь собой? – спрашивает Катя.

– Прости, что?

– На этом свидании ты будешь изображать беременную себя?

– О, да! Вообще-то нет, но да, в том смысле, что хорошо, что ты об этом заговорила. Думаю, я буду студенткой мединститута. Забеременела после вечеринки. Пьяная. Толком не помню от кого. Хочу делать аборт, но не уверена.

– Не пойдет, – твердо произносит Катя.

– Почему?

– Ты выбрала такую оторву, которую тебе в жизни не изобразить.

– Хм!

– Не «хм», а точно. Есть актеры, которые могут играть всё. Любую роль. Есть актеры одного амплуа. А ты вообще не актриса, а бревно.

– Вау!

– Постой, не завывай, как мартовская кошка. Ты не можешь изобразить кого-то в принципе. Ты можешь быть только собой. Редкий дар, между прочим. Но не в этом случае.

– И что делать?

– Если не можешь изменить исполнителя, измени роль. Ты действительно студентка мединститута. Это у тебя получится. Такая заучка. И действительно забеременела пьяная, после вечеринки. Только ты напилась, потому что очень стеснительная. Хотела расслабиться, вот и расслабилась по полной.

– Разве я стеснительная?

– Нет, но у тебя постоянно такой вид, как будто тебя бревном огрели, сойдет за стеснительность.

– Кать, ты не слишком разошлась? То я – бревно, то меня – бревном. Я же и обидеться могу.

– Так тебе обижаться надо или дело делать? Постой! – Катя внезапно застывает, хмурит брови и морщит нос, словно воспоминание щекочет ей ноздри. – Так ты хочешь к этим, к сумасшедшим мамашкам? Но зачем? Что тебе там нужно?

– Мне интересно, как у них мозги устроены.

– Да? – Катя недоверчиво хмыкает. – Ладно, говорят, чужая душа – потемки, тем более… Ладно. Аборт ты хочешь делать не потому, что надо учиться дальше, а потому, что не представляешь себя матерью. Вот это скажи обязательно. Это для них, как воробей для кошки. Они от тебя не отстанут. Если ты действительно этого хочешь.

– По крайней мере, тут врать не придется.

– Ага. Только они обязательно начнут спрашивать, что у тебя было в семье, что за родители, как они отнесутся к твоей беременности.

– Тут тоже придумывать не придется, – успокаиваю я Катю. – У моих родителей даже Мэри Поппинс выросла бы застенчивой.

2

В воскресенье я наконец иду к «гармо-мамам», в образе стеснительной «заучки», забеременевшей по пьяни. Меня принимает «Белянка». Я сижу перед ней, рассказываю свою историю и старательно щурю глаза (это еще одна идея Кати – якобы я носила контактные линзы, но теперь из-за беременности у меня отекают веки и я не могу их носить). В результате «Белянка» плавает в золотисто-радужном тумане, что помогает мне смотреть на нее с восхищением и благоговением.

– Я просто не знаю, что делать… – говорю я. – Я не представляю, что скажу родителям. Я не представляю себя матерью. Я никогда не думала об этом… Я не смогу, у меня не получится. Кому я буду нужна?

– Вы будете нужны своему ребенку. – «Белянка» добавляет в голос задушевности. – А мы поможем вам стать такой матерью, которая ему нужна. Мы можем включить вас в нашу программу «Зов природы», которая помогает женщинам разбудить дремлющий в них материнский инстинкт. Понимая ваше положение, вы можете оплатить ее в рассрочку.

«Выглядывая в окно, у меня слетела шляпа, не доехав до станции», – на автомате отмечаю я, но только щурю глаза еще больше, чтобы скрыть недовольную гримаску, и говорю:

– Нет-нет, у меня есть деньги. Я недавно взяла кредит на учебу… Думаю, я смогу оплатить сразу.

– Отлично, так будет даже дешевле. – Голос «Белянки» превращается в мед.

Я перевожу взгляд на голографическую мадонну над ее столом – иначе мне трудно удержаться от искушения взглянуть, выдает ли ее мозг физиологическую реакцию, соответствующую чувству стыда и вины. Впрочем, лицо «Белянки» сохраняет выражение участия и легкой печали, как и лицо мадонны на голографии, а по характеру нервных импульсов я едва ли смогла бы отличить стыд от жажды наживы: и в том, и в другом случае мы наблюдаем общее возбуждение коры и гиппокампа.

Я внимательно читаю договор (и для этого даже перестаю щуриться, прикрывая лицо планшеткой). «Белянка» несколько раз как бы невзначай покашливает – ей не нравится такая подозрительность, но тут уж ничего не поделаешь: я не могу подставить себя-настоящую. Но вроде ничего страшного. Меня просто хотят честно ограбить, продав сорок часов «групповой медитации и психокоррекционной работы» за нехилые деньги. Но ничего, мой счет это выдержит. Я зарабатываю неплохо, а трачу немного.

Наконец я прикладываю свой палец к планшетке и получаю от «Белянки» значок с изображением мадонны – символ причастности к «гармо-мамам». Авантюра начинается.

3

И начинается она с места в карьер. Меня приглашают на «диагностику энграмм» к «опытному тарологу». Прежде чем я успеваю спросить, что такое «энграммы» и кто такой «таролог», как мне вручают опросник – уменьшенный примерно в три раза тест Айзенка, перемежающийся фразами типа «Больше всего я ненавижу в себе…» или «Моим родителям нужно было больше…»

– Этот опросник разработали специалисты нашего центра, чтобы выявить нарушения в воспитании и окружении, которые мешали развитию в вас здорового материнского инстинкта, – говорит «Белянка», провожая меня в приемную таролога.

Ради интереса я решаю ответить на вопросы честно. Например: «Больше всего я ненавижу в себе то, что ненавижу уборку» или «Моим родителям нужно было больше читать медицинскую литературу».

Таролог неожиданно оказывается совсем молодой девочкой, с косой до пояса и огромными голубыми глазами, глядящими так испуганно, что я даже перестаю щуриться. Она раскладывает по столу карты с разноцветными картинками, смотрит в подсказку на наладоннике и наконец изрекает:

– В характере вашей матери присутствовали как женские, так и мужские черты?

– Ммммм… что вы имеете в виду? – теряюсь я.

– Она была сильной и властной, как мужчина?

– Да нет, она не была властной. Наоборот, она, как правило, соглашалась с чужим мнением.

– Она была увлечена карьерой и забывала о вас?

– Она была продавщицей в цветочном магазине. Такой карьерой трудно увлечься. Кроме того, родив меня, она бросила работу и посвятила себя моему воспитанию.

– А ваш отец? Он был подкаблучником? Мягким, покладистым человеком?

– Не сказала бы. Его сослуживцы о нем так не отзывались.

– Кем он работал?

– Он был капитаном межпланетного флота. Сейчас воспитывает молодежь в Космической Академии.

– О! У вас была замечательная семья!

И в огромных голубых глазах отражается вопрос: «Что же мне с тобой, убогой, делать?»

И пока она ищет ответ в своем уникоме, я внимательно изучаю комнату в поисках таинственных приборов, которые облучают мозги и превращают их в желе. Нет, я, конечно, не рассчитываю, что всё будет так просто, а вдруг? Но «вдруг» не получается.

– Ага, теперь я понимаю. – Девушка отрывается от уникома и быстро перемещает карты. – Вот видите, карта «Любовники» легла рядом с «Повешенным». Дело в том, что ваша мать…

– Повесила своего любовника? – не выдерживаю я. – Или была любовницей повешенного? – И, заглянув в круглые от ужаса глаза, поспешно извиняюсь: – Простите, это нервное.

– Дело в том, что ваша мать, по-видимому, имела первый сексуальный контакт с бисексуальным мужчиной, – осторожно говорит девушка.

Я решаю ее подбодрить.

– Очень может быть, – говорю я. – Она никогда не рассказывала о своем первом мужчине. Наверное, его бисексуальность произвела на нее очень сильное впечатление.

Не очень-то у меня хорошо идет общение с тарологами. Но девушка хватается за мое согласие цепкой хваткой утопающего.

– Вот видите! И его бисексуальность создала в ее ментальном поле энграмму, которую передала вам. Отсюда и ваша неразвившаяся женственность.

– О!

Я не знаю, что сказать. Меня хватает только на полувздох, который при желании можно счесть вздохом восхищения.

– Это очень серьезная проблема, – говорит девушка, на глазах обретая уверенность. – Но мы в состоянии ее разрешить. Думаю, к тому моменту, как придет срок ваших родов, вы будете уже совсем другим человеком. Другой женщиной.

4

У меня теперь интересная жизнь. Три раза в неделю я погружаюсь в тайны естественного родительства и чем дальше, тем больше понимаю, что это очень сложное, вычурное и трудоемкое занятие для тех, у кого много свободного времени, денег и сил. По понедельникам нам читают лекции. Или кто-то из дам, или еще одна милая женщина, которая, когда я приперла ее к стенке, созналась, что окончила Театральный институт и получила диплом балетного критика, но работать по специальности не смогла, так как билеты на балет дороги. Нам она читает «беби-йогу» и «натуральное питание» (опять-таки очень дорогой и сложный процесс), а в перерывах делится воспоминаниями о том, как в три месяца у нее кончилось молоко и она выкормила сына смесью овсяной каши с медом. Само собой, после таких рассказов я очень хотела посмотреть на ее сына. Посмотрела. Очень милый юноша, что в очередной раз убедило меня: детские способности к выживанию безграничны.

Темы лекций – как построить свою жизнь вокруг ребенка, но ни в коем случае не давать ему этого понять, а иначе он сядет на шею. Честно говоря, я не вижу, куда еще нужно садиться ребенку, которого весь день носят на себе в слинге, и едва он открывает рот, суют туда грудь, но эти дамы знают. Неправильно выношенный и выкормленный ребенок плачет, если его что-то не устраивает, не слушается маму с первого раза и вообще всячески оспаривает ее авторитет.

– Вы должны всем своим поведением показать ему, что вы альфа-самка, и он обязан вам подчиняться, не задумываясь, с первого раза, – внушает нам «Белянка». – Если вы идете по коридору, а он ползет навстречу, не уступайте дорогу. Уступить должен он, потому что вы – главнее. Когда вы садитесь перекусить, первую порцию кладите себе, вторую – ему. Только тогда дети будут понимать свое место в семье, в их маленьком мире наступит порядок, и они не будут находиться в постоянном стрессе. И поэтому ради ваших детей вы должны держать на расстоянии всех, кто сомневается в вашей правоте. Помните: мы – меньшинство, а большинство так называемых «обычных матерей» всячески стремится опорочить наши идеи, уничтожить естественных женщин в нас, как они когда-то уничтожили их в себе. Их подстрекают к этому врачи и производители смесей, прививок, детских медицинских препаратов. Посмотрите, что они пишут в своей якобы рекламе грудного вскармливания: «Грудное молоко – лучшая, идеальная еда для младенца». На что они рассчитывают? На то, что женщина подумает: «Идеальное – это то, чего не бывает в реальной жизни. Я не буду стремиться к идеалу, лучше я буду кормить простой и удобной смесью, как все».

По средам у нас практические занятия с «Подносом». Не думайте, что они касаются ухода за детьми. О нет, это не нужно! Мы всё будем понимать интуитивно после родов, если сейчас сумеем настроиться на нужную волну. А для этого мы перебираем и расчесываем шерсть, потом обматываем пучки шерсти тряпками и мастерим кукол-перевертышей. С одной стороны кукла «Девка» – «она яркая, красивая, с косой, вся на показ», потом «Девке» задирают подол (буквально), и она прячется под юбку, а с другой стороны появляется «Баба» – «скромная, сосредоточенная, не бросающаяся в глаза». И – о, конечно! – «пока вы не пробудите в себе Бабу, ваше материнство будет проблемным». Еще мы разучиваем русские народные колыбельные, чтобы «научиться паттернам поведения альфа-самки, матери-берегини».

Баю-баюшки-баю, колотушек надаю!

Колотушек надаю, крепко спать тебе велю.

Иногда, чтобы внести разнообразие, «Поднос» рассказывает нам о традициях ухода за детьми у народов более первобытных, чем славяне. Особенно большое впечатление на меня производит фраза: «У индейцев ипекакуана (или баракудра, точно не помню) матери всегда знают, когда их младенцы хотят пописать».

5

Еще по средам у нас «психологическая подготовка к материнству» вместе с «Возлюбленной». Она происходит так: мы садимся в круг и каемся. Рассказываем о том, какими неправильными матерями были и как обрели просветление на курсах.

«Когда моей старшей дочери исполнилось шесть месяцев, я заменила одно кормление прикормом, чтобы иметь возможность отлучаться из дома, оставляя ребенка бабушке. Теперь я понимаю, что грубо нарушила иерархию в семье и напугала мою малышку своим исчезновением, заставила ее быть самостоятельной, к чему она не была готова. Вот почему сейчас, когда ей три годика, она такая капризная и упрямая».

Однако у большинства из моих компаньонок эта беременность первая, а потому они больше рассказывают об ошибках своих родителей и – самое вкусное! – своих свекров и свекровей.

Пятницы проходят «бескровно»: мы занимаемся физкультурой и купаемся в бассейне.

Всё это очень смешно и грустно, но совершенно безопасно. То есть моим компаньонкам грозят неслабые неврозы, когда выученная ими теория столкнется с реальностью. Однако у меня нет никаких оснований полагать, что они разделят судьбу Лизы. Поэтому я изо всех ищу, где тут могут делать лоботомию на коленке. И всегда помню, что времени у меня немного. Всего какой-то месяц – и мой обман раскроется. Я уже зашла к знакомому специалисту по УЗИ и выпросила у нее картинку с десятинедельным эмбрионом, а Катя, поработав на уникоме, наложила на нее мои данные, после чего я отнесла эту фальшивку «гармо-мамам», чтобы моя «беременность» имела хоть какое-то подтверждение. Но рано или поздно они заметят, что живот у меня не растет, и мне хотелось смыться до этого.

И наконец, я вижу то, что внушает мне одновременно подозрения и надежды. Маленькую железную дверь в конце помещения, где расположен бассейн. Она обычно закрыта, но один раз я вижу «Белянку», которая выходит оттуда и запирает дверь на ключ. Что самое интересное, на плане пожарной безопасности, висящем рядом с постом охраны, этой комнаты нет. А поскольку я уже изучила все остальные помещения центра и не нашла там оружия опаснее, чем мягкие подушки, то методом исключения мы приходим к выводу, что искомая «комната Синей Бороды» находится именно там.

Глава 5

Взлом и проникновение

1

Ключ к успеху в планировании, и я тщательнейшим образом обдумываю свой план. Прежде всего, стараясь не привлекать к себе внимания, осматриваю подозрительную дверь и не обнаруживаю никаких ведущих к ней проводов. То есть никакой сигнализации. Очевидно, руководители «Гармо-мамы» сочли, что одного охранника на входе будет достаточно. И кстати, этому охраннику, несомненно, показалось бы подозрительным, что сигнализация проведена в помещение, которое не обозначено на плане. Так что тут мне повезло.

Поскольку охранник здесь главный, я сосредотачиваюсь на нем. Это означает, что, надевая куртку и сапоги, стараюсь оказаться поближе к нему и наблюдаю. Поначалу мне кажется, что он филонит – спит или занимается своими делами, и я радуюсь, думая, что обойти его будет несложно. Но это только до тех пор, пока я не взглянула на него. А взглянув, ясно вижу, что периодически, с частотой в две-три минуты, электрическая активность в его латеральных отделах больших полушарий головного мозга усиливается и одновременно увеличивается ритмичность и синхронизация в медиальных и базальных структурах мозга – классические признаки активации ориентировочного рефлекса. Присмотревшись к нему повнимательнее, на этот раз обычным зрением, я вижу на правом запястье узкий ремешок, от которого идет провод куда-то под стол. Итак, охранник привязан к своей будке как цепная собака, и он бдит. Больше ничего ценного мне заметить не удается.

С этой информацией я иду к Кате и прошу ее найти среди своих друзей специалиста по охранным системам, который меня проконсультирует. Говорю, что у нас собираются на работе обновить систему, и я хочу знать, чем мне это грозит. Специалист находится без труда: у театра тоже есть охрана. Я рассказываю ему о «поводке» и добавляю с нервным смешком:

– По-моему, они превратили его в киборга.

Специалист смеется:

– Нет, что вы! Это старая система, еще из прошлого века, просто сейчас нашли возможность ставить производство на поток, и она здорово подешевела. Под потолком помещаются четыре ленты, а на них в тонком слое питательного раствора слои гигантских зрительных клеток-палочек, реагирующих на перепад освещенности, то есть на движение. Если в помещении появляется человек, клетки фиксируют его, и сигнал передается на центральный компьютер, а оттуда на браслет, и охранник чувствует легкое покалывание. Дальше он смотрит на экран и решает, что делать.

– И обмануть систему сложно?

– Теоретически – не очень. Собственно, сами клетки, если они исправны, обмануть невозможно, но информация проходит обработку, а это всегда слабое место. Смотрите: клетки на разных стенах активируются попеременно. На то, чтобы просканировать комнату, им требуется определенное время. Следовательно, если вы будете двигаться вдоль стены в тот момент, когда работают клетки на этой стене, и замирать, когда вас могут просканировать остальные клетки, велика вероятность, что система сочтет вас просто частью «белого шума». Но, увы, практически это неосуществимо. Невозможно определить, когда начинается цикл возбуждения-торможения у конкретных клеток и сколько он будет длиться. Это зависит от размеров помещения и от индивидуальных особенностей лент. Биотехнологии очень трудно стандартизировать.

– Ага. Что ж, очень жаль.

Когда мы выходим из театра, Катерина говорит мне:

– Ох, Душка, что-то ты мухлюешь!

– С чего ты взяла! – возмущаюсь я.

– За последние два месяца ты уже три раза обращалась ко мне с просьбами.

– Больше не буду.

– Да я не о том. Просто до этого почти два года ты меня просила разве что купить хлеб или поливать цветы, когда ты уезжаешь.

– Я расширяю свою социальную активность.

– Оно и видно.

2

Скоро «новогодние каникулы», когда центр будет закрыт на десять дней. Учитывая этот факт, я окончательно отшлифовываю свой план и пишу Максиму. Мне кажется, будет справедливо, если он увидит все собственными глазами. Адрес его я нашла без особого труда: точнее, нашла адрес Лизы на сайте университета и бросила письмо – я была уверена, что Максим просматривает ее электронные ящики. И не ошиблась. Максим позвонил мне на следующий день с раннего утра:

– Вы с ума сошли? Я же велел вам туда не соваться.

Он мне велел! Нет, вы слышали? Я презрительно фыркаю.

– Макс! Вы идете со мной или нет?

– Иду.

– Тогда запоминайте. Адрес – Тополиная аллея, дом 5. Здание во дворе – бывшая школа. Центр на первом этаже. Подойдете двадцать четвертого декабря, к одиннадцати часам, увидите, в каком окне горит свет. Придется влезть в окно. Но там невысоко.

3

В первый день новогодних каникул, в одиннадцать часов, я прихожу в пустой и темный центр. Примерно за две недели до начала каникул я завела привычку здороваться с охранником и перебрасываться с ним парой слов, поэтому он без труда узнает меня.

– Анна Владимировна? А сегодня никого нет. Вы что-то забыли?

– Я оставила в раздевалке купальник. В прошлый раз. Можно, поищу?

– Идите.

– С наступающим вас, Виктор Сергеевич. Я вам пунша принесла, чтобы веселее было. – Я протягиваю термос.

– Что вы, Анна Владимировна! Не надо! Нам не положено.

– Берите-берите! Он безалкогольный! Только чай с пряностями и апельсиновый сок. Я всегда такой делаю на Рождество.

– Ну, если безалкогольный… Спасибо.

Я бегу в женскую раздевалку. Включаю свет. Меньше чем через минуту в стекло стучит Максим. Я открываю окно и говорю ему:

– Подождите.

Снова бегу на пост.

– Виктор Сергеевич, там сыро и воняет чем-то. Я окно открыла.

Он пожимает плечами.

– Ну ладно.

Кто же станет спорить с беременной!

Краем глаза я замечаю у него на столе мой термос. Интересно, пил он уже или нет? В пунш добавлена хорошая доза мочегонного – в качестве дополнительной страховки.

Возвращаюсь в раздевалку, впускаю Максима.

В темноте плещет вода в бассейне. Тоже дополнительное прикрытие.

Мы встаем на пороге раздевалки. Я смотрю на сенсорные ленты под потолком. Вот загорелись синие огни на противоположной стене. Вот погасли – и загорелись сбоку. А вот сейчас вспыхивают клетки вдоль «нашей стены». Я, стараясь двигаться плавно и без рывков, иду, прижимаясь к кафелю. За мной Максим.

– Раз, два, три, четыре, пять – стой!

….

– Четырнадцать… пятнадцать… пошли.

….

– Четыре, пять – стой!

….

– Четырнадцать… пятнадцать… пошли.

Так мы приходим к заветной двери. Максим достает кредитную карточку и в момент очередного «мертвого сезона» вскрывает замок. Это у него получается с первой попытки – сразу видно, что человек опытный.

За дверью лестница.

Мы спускаемся в «подвал Синей Бороды», и я решительно щелкаю выключателем.

4

Перед нами действительно около дюжины медицинских аппаратов. Некоторые прикрыты пленкой, другие стоят просто так, открытыми, на контактах еще остались следы геля. Мы с Максимом идем вдоль стен, внимательно изучая каждый прибор. Один напоминает старинную радиостанцию с огромными наушниками, другой имеет манипулятор, больше всего напоминающий пистолет, третий вообще соединен с надувным костюмом, способным надежно обездвижить пациента. И чем дольше я смотрю, тем лучше понимаю, как я опростоволосилась.

Максим мрачно созерцает всю эту средневековую пыточную камеру.

– Вы можете разобраться, что тут к чему?

Я не знаю, куда девать глаза от стыда.

– Да, могу. Я ведь медсестра по образованию. И… Максим, извините, я обманула вас. Не нарочно, но…

– Что значит обманули?

– Это не лаборатория доктора Франкенштейна. Это – кабинет аппаратной косметологии.

– Что?

– Да. Просто я не знала. Может, они не хотели регистрировать его, потому что это чертова уйма бумажек и денег, а может, просто еще не успели.

– А он так и должен выглядеть? – спрашивает Максим с подозрением. – Вот эта, например, штука. – Он тыкает пальцем в костюм. – Она безопасна? Сюда добровольно ложатся?

– Да, это аппарат для лечения целлюлита. Кавитация ультразвуком в сочетании с вибрацией. Выглядит, правда, устрашающе, но абсолютно безопасно.

– Вы точно знаете?

– Максим, у меня вторая специализация – массаж и физиотерапия. И увы – здесь совершенно стандартные конфигурации. То есть не увы, конечно, но…

– А это? – Он тычет в «радиостанцию».

– Ультразвук высокой частоты.

– А если наложить электроды на виски?

– Пожалуйста. Мы в училище так баловались. Говорили, успокаивает и помогает от отупения. Но это, скорее всего, эффект плацебо.

– А это что?

– Дарсонваль. Импульсные токи. В ходу с двадцатого века.

– И больше ничего?

– Из того, что нас интересует, ничего.

– Понятно.

Он сует руки в карманы пальто и отворачивается от меня, не в силах скрыть своего разочарования.

Я снова покаянно тяну:

– Максим, простите!

– Да ладно, – отвечает он, не поворачиваясь. – Сам виноват, дурак. Устроил тут теорию заговора, еще и вас втянул.

И выходит. Я бросаюсь следом, захлопываю дверь, хватаю Максима за плечо, прижимаю к стене. И вовремя – вбегает охранник.

– Это еще что? Что вы тут делаете?

Максим, мгновенно оценив ситуацию, взасос меня целует.

– Вот те на! Вот охальники! – Охранник так возмущен, что переходит, вероятно, на лексикон собственной бабушки. – Нашли место лизаться! А ну пошли вон, пока я полицию не вызывал.

Я судорожно извиняюсь, Максим сует ему купюру, и мы сбегам.

Глава 6

Тайна Лизы

1

Мы сидим в каком-то кафе, ближайшем к месту нашего позора. Я пью чай. Максим взял какой-то алкогольный коктейль, но не притронулся к нему. Только ткнул пальцем в панель голографических программ, и теперь наш столик плывет в корзине воздушного шара над полноводной мутной рекой (кажется, Амазонкой или Меконгом), полускрытой тропическими зарослями, под пронзительные крики обезьян, устроивших перепалку на вершине огромного дерева. Но Максим едва ли замечает эту экзотику – вестибулярная зона его коры почти не реагирует.

– Итак, много шума из ничего? – В его голосе столько презрения к себе, в его синапсах столько адреналиновой тоски, что меня передергивает.

– Максим, это естественная ошибка. Психологи называют это «феномен справедливого мира», мы не можем поверить, что происшествие, разрушившее нашу жизнь, беспричинно… и ищем здесь злой умысел, чью-то вину.

– По-моему, это называется паранойей.

– Знаете, говорят, что и у параноиков бывают враги.

– И одним из моих врагов будете теперь вы. После того, как я втравил вас в этот фарс…

– Что вы! Это был ценный опыт, неожиданный, конечно… но…

Он наконец поднимает глаза:

– А вы смелая… Я вас запугал до колик, наверное, своей манией преследования… Но вы всё же пошли работать под прикрытием…

Я с ужасом вижу, как в области гипоталамуса разгорается огонек сексуального возбуждения. Конечно, Лиза ему уже несколько месяцев не партнерша, а он, похоже, моногамен, и при любом намеке на «душевную близость» и мало-мальский общий опыт мозг должен просто вцепляться в образ… Вот загораются задняя инсулярная и средняя опоясывающая кора, обеспечивая легкую эйфорию, удовольствие от общения с оттенком флирта, навстречу идет поток от оптических и слуховых центров… Сейчас возбуждение доберется до наружного отдела височно-затылочной коры, где «моделируется» эротический образ, а затем придет черед орбитофронтальной, центра ожидания наград и формирования предпочтений, и премоторной – активация моторно-поведенческих реакций…

– Вы правы в одном… – быстро говорю я первое, что пришло в голову. – Причина, несомненно, была. Но она необязательно связана с людьми…

– Нет! – сексуальное возбуждение гаснет, начинает загораться гнев. – Я понимаю, на что вы намекаете, но если бы это была болезнь, она бы развивалась медленно. А Лиза изменилась в одночасье. И это произошло на даче у Тамары.

Он замолкает, и возбуждение из его гипоталамуса активирует зоны в коре. Огненные узоры невероятной сложности и красоты вспыхивают, стремительно переливаются один в другой. Миндалина. Фронто-инсулярный отдел и передний отдел опоясывающей извилины – структуры, отвечающие, в частности, за чувство вины и возмущения несправедливостью. Воспоминания. Огонек решения в опоясывающей извилине. Теперь уже я чувствую сексуальное возбуждение. Я так люблю эти моменты, когда эмоции подогревают кору и она начинает бурлить, формируя мысли и побуждения к действию! Хорошо, что Максим этого так и не узнает. Он встает из-за стола, кидает на скатерть купюру.

– Едем!

– К Тамаре?

– Да. Если заговора не было, ей нет смысла ничего скрывать от нас. А вы будете проверять, правду она говорит или нет.

Я могла бы прочесть целую лекцию о том, какой это сложный и неоднозначный процесс – верификация. Но вместо этого говорю:

– Едем.

Наверное, я действительно смелая.

2

Машина несется по главному проспекту в сторону скоростного шоссе. Деревья, как всегда на Новый год, украсили разноцветными лампочками, и они вспыхивают в темноте золотым, алым, синим так, что узор ветвей мгновенно пропечатывается на сетчатке. Вспыхивают витрины, рекламы на дверцах и багажниках машин, отражатели на одежде прохожих. Город почти не виден, только море огней. Поэтому я не удивляюсь тому, что Максим надел защитные очки, которые передают ему картинку, очищенную от посторонних сигналов: только края дороги, дорожная разметка, знаки, светофоры и контуры машин.

– А мы не слишком поздно? Она спать не ляжет?

– Ляжет – встанет, – фыркает Максим. – Не в первый раз!

Я не решаюсь спрашивать, на что он намекает, но мне это не нравится. Похоже, меня втягивают в семейную разборку.

Максим, воспользовавшись тем, что машина движется по прямому участку с постоянной скоростью, сдвигает очки на лоб и через некоторое время произносит:

– Это вы так видите мир?

– Что? – потом я понимаю, о чем он говорит. – Не весь мир и не всё время, но да, похоже. А откуда вы…

– Поискал информацию. Должен же я был знать, с чем связываюсь.

И после паузы:

– Кстати, я узнал, как приобретают такие способности.

– Узнали и хорошо, – резко обрываю я – это не моя любимая тема для разговора. – Лучше расскажите, что у вас было с Тамарой. Роман?

– Всё-таки мысли читаете?

– Скорее интонации. Больно уж по-хозяйски вы о ней говорите.

– Ну да, был. Собственно, до того, как она меня с Лизой познакомила. Я к ним на факультет зашел, у Тамары сумка была тяжелая… Оказалось, что нам по дороге, Тамара попросила Лизу подвезти… ну и…

– Старая история.

Я пропускаю фразу «Значит, про книжный магазин вы соврали?» – тут всё и так ясно.

– Думаете, Тамара до сих пор ревнует?

– Вот мы ее и спросим. И думать не надо будет. А вы бы ревновали?

– Не было случая узнать.

– Ах да, я и забыл, что вы мысли читаете! Завидую: никаких сомнений, никаких волнений. Всё как на ладони.

– Нет, вы забыли, что я их не читаю…

Мы подъезжаем к кольцевой дороге. Максим загоняет машину на платформу лифта, ее подхватывают домкраты. Максим убирает колеса, выдвигает захваты. Лифт аккуратно опускает машину на полотно монорельса, на свободное место в колонне, и колонна начинает движение. Теперь до самой пересадочной станции можно отдохнуть и не думать об управлении.

– Люблю, когда она спит… – неожиданно говорит Максим. – Кажется, что всё нормально, что всё померещилось. Кстати, спать она стала гораздо лучше. Восемь часов как по нотам, и встает свежая, румяная, сразу еду просит. А раньше мучилась бессонницей. Говорила: «Где ж ты видел преподавателя с чистой совестью? Меня призраки замученных студентов преследуют». Уходила в ванную, чтобы меня не будить. Или смотрела в гостиной сериалы.

– Классику?

– Нет, детективы про судмедэкспертов. Она рассказывала: летом ее возили к бабушке и дедушке, на Волгу, в степь. В маленький городок. Бабушка как раз была судмедэкспертом, а дедушка просто патологоанатомом в морге при больнице. «Так что когда слышу: «На этот вопрос я смогу ответить только после вскрытия», – словно возвращаюсь домой». Говорила: бабушка всё время трунила над дедушкой, что она боится настоящей крови, поэтому и вскрывает только тех, кто своей смертью умер. Говорила: они и привили мне любовь к Шекспиру, через любовь к расчлененке.

– Расчлененке?

– Да, она любила старинный жаргон. Со смаком. Никогда не забуду, как она сказала на лекции, что в девятнадцатом веке хорошая жена, дворянка, должна была не только быть хорошей хозяйкой и красавицей, но и музицировать, петь, поддерживать разговор о поэзии – словом, делать мужу интеллектуальный минет.

– Какой пассаж! – Я вспоминаю эту фразу и радуюсь: очень к месту!

– Вот именно. Скандал на всю кафедру. А она: «Простите, увлеклась!» – и улыбается. «Может быть, – говорит, – студенты, которые услышат это слово в первый раз, решат, что это фигура танца или разновидность галстука. На это вся надежда».

– Язва!

– Да уж, не зайчик пушистый. Она просто… Она считала, что выбрала английскую литературу из трусости. Подальше от «свинцовых мерзостей жизни» – тоже ее слова. Что «есть тысячи вещей, которые людям нужнее, чем анализ Шекспира». Но боялась. И всё время себя за это корила.

– Может быть, она наконец что-то узнала и решилась?..

– Стоп. Это уже опять теория заговора. Давайте не будем строить предположений, пока не поговорим с Тамарой.

3

Лифт на пересадочной станции спускает нас с кольцевой трассы. Максим бросает через плечо:

– Уже скоро!

За городом дороги темные, только светится разметка да вспыхивают при нашем приближении билборды.

Наконец Максим сворачивает с трассы. Я жду долгого и скандального разговора по дальней связи, но ворота, появившиеся в свете фар, тут же расходятся перед нами.

– Надо же, – фыркает Максим. – До сих пор не обновила мне статус доступа. Вот растяпа!

Тамара открывает нам дверь через несколько минут, выглядит сонной и испуганной. Похоже, мы всё-таки вытащили ее из постели.

– Макс? – Она щурится от света и трет глаза. – Что случилось? И кто это?

– Она со мной, – представляет меня Максим.

Тут уж мне приходится вмешаться:

– Вообще-то меня зовут не «со мной», а Анна Владимировна. И я Лизин врач.

– С Лизой что-то случилось?

– Ничего нового, но я хочу, чтобы ты рассказала правду.

– А что такое? И где сейчас Лиза? Кто с ней?

Я чувствую укол совести. Хороша врач, нечего сказать! Ни разу с начала этой истории не поинтересовалась, кто сидит с Лизой, пока Максим разъезжает по городу и лазает в окна. А между тем при его паранойе вряд ли он нанял сиделку.

– С Лизой Маша, разумеется, – отвечает Максим. – Ты в дом нас пустишь или будешь рисковать здоровьем?

Я вхожу вслед за ними и передергиваю плечами. От бывших любовников так и бьет электричеством, только на сей раз это отнюдь не сексуальное влечение. Отпусти они тормоза, и здесь будет кошачья драка, что видно даже без способностей чтеца.

4

– Ты зря думаешь, что я могу что-то такое рассказать…

Дыхание Тамары неровное, близко слезы, она сидит в кресле, безвольно уронив руки на колени, смотрит мимо нас. Мне даже не нужно убеждаться, что ее гиппокамп горит синим огнем неподдельного горя – я помню по нашим встречам в «Гармо-маме», что Тамара не блистает актерскими способностями. Кроме того, она меня до сих пор не узнала – значит, не очень контролирует то, что происходит здесь и сейчас.

– Лиза приехала вечером, – продолжает рассказ Тамара. – Привезла бутылку коньяка, сказала: один из студентов подарил. Выпили, посидели. Лиза опьянела… немного. Смеялась. Потом пошла спать. А утром была уже такая. Я испугалась, позвонила Лене…

– Это руководительница «Гармо-мамы», – поясняю я.

Тамара пробуждается к жизни и бросает на меня тревожный взгляд.

– А вы ведь занимались у нас?

– Я шпионила, – сознаюсь я.

– Вот как…

Максим ее перебивает:

– Не отвлекайся. Позвонила Лене и что?

– Та прислала своего знакомого врача-нарколога.

– Почему нарколога?

Тамара вздыхает:

– Потому что у него была частная клиника, куда он мог взять Лизу анонимно. Кстати, заодно проверил ее на наркотики.

– И?

– Всё чисто.

– Разумеется. А что за коньяк?

– Какой коньяк?

– Который вы пили.

– «Реми Мартен».

– Нет, я имею в виду, что было в бутылке? Ты не отдавала на анализ?

– Макс, я сама пила. Даже больше, чем Лиза. И до сих пор жива.

– А почему меня не вызвала?

– Я тебя боялась…

– Меня?

– И правильно делала, между прочим! Мне Лена рассказала, как одному санитару спицу в руку вставляли, а постовой сестре зуб выбили, когда ты Лизу выкрадывал.

– Ну не прямо же я зуб выбил!

– Но за твои деньги!

– А что за студент был? За что благодарил? – Я считаю нужным вмешаться. – Всё-таки подарок дорогой.

Тамара качает головой.

– Не знаю, Лиза не рассказывала.

– А о чем вы вообще говорили?

– Да о ерунде! О прошлом в основном. Пытались вспомнить гимн нашего филфака. Лиза припомнила: «Даешь бесконечный continuous!» – Но дальше никак.

– Она не жаловалась? Не говорила, что ее кто-то преследует, угрожает?

– Да нет, нет… Я же… что ты думаешь? Я всё время тот вечер вспоминаю. Уже сколько раз перебирала – всё, как обычно.

– А утром? Может, она была еще в сознании? Может быть, что-то сказала? – То, как Максим это произносит, наклонившись вперед, сидя на краешке стула, буквально пытаясь разглядеть, что у Тамары в голове, окончательно убеждает меня, что он любит Лизу. По-настоящему. Даже сейчас.

Тамара дергает ртом и бледнеет.

– Нет. Когда я пришла, она уже была… такая. Сидела, играла пузырьком… смотрела на свет. Я, было, решила, что она дурачится… Говорю: «Славно посидели вчера…» А она… открыла рот и вот так: «А-ба-ва-ва-ба-га!»

Тамара съеживается в комок, снова переживая этот момент.

– Пузырьком? – спрашивает Максим.

– Это капли, против аллергии, успокаивающие. Она давно пользовалась. У нас на работе многие пользуются. Я отдала на анализ, ты не думай, – поспешно говорит Тамара. – Вот их как раз отдала, я же не дура.

– И что?

– Ничего. Капли против аллергии.

– Ты дура… – вздыхает Максим. – Рассказала бы сразу, кучу бы времени и нервов сэкономила. Всем.

5

Небо за окном начинает светлеть, а говорить больше не о чем. Мы уходим. Уже в прихожей Максим останавливается и берет в руки куклу, стоящую на подзеркальнике. Это Снегурочка в голубой шубке с белой меховой опушкой. У ее ног стоит елочка, на коленях сидит маленький дед-мороз. Кукла не фабричная, явно сшита руками. Глаза у снегурочки расставлены слишком широко, отчего у ее лица глупо-удивленное выражение. Когда Максим берет ее в руки, по прихожей начинают плыть волны запахов: еловые ветки и мандарины.

– Маша делала? – спрашивает Максим.

Тамара бледнеет, как будто боится заодно и таинственной Маши.

– Да, Лиза привезла в тот раз. Сказала: до Нового года еще далеко, если не забудешь – поставишь. Сказала: в горшке бактерии, ну… ген-симсы, которые запах вырабатывают. Нужно только водой полить. Я вот… не забыла.

– Получается, она к Маше заезжала до того, как к тебе ехать? Я этой куклы дома не видел.

– И что? Как будто она у нее редко бывала!

– А то, что Маша мне об этом не говорила.

– Так это же Маша!

– Не до такой же степени она Маша!

Я чувствую себя третьей лишней.

Часть вторая

Заговор медиаторов

Глава 7

В зеркальном отражении

1

Еще в прихожей я слышу, как Катя спрашивает с кухни:

– Ты когда вчера вернулась, Душка?

На кухне играет музыка, одна из моих любимых песен, до меня долетает запах моих фирменных кексов с курагой и яблоками, и я едва успеваю удивиться, как тут же мой голос отвечает:

– Я вчера вернулась сегодня. Около шести.

– Даже так? – переспрашивает Катя с явным одобрением.

– Ну да. Вчера на работе был корпоратив, отмечали нового сотрудника, потом мы с виновником торжества посидели в баре, потом я его принимала в невропатологи до утра. С испытаниями!

– Аллилуйя! – радуется Катя.

Я открываю дверь. За столом у окна в раскладном полосатом шезлонге сижу я: в моем любимом махровом халате со звездами, изрядно помятая и растрепанная. Напротив меня Катя в сиреневом сари: в театре собираются ставить какую-то индийскую драму, и она вживается в образ.

Увидев мое «второе пришествие», Катя издает странный горловой звук, как будто дует в кувшин. Вторая «я» хихикает.

Я поспешно говорю:

– Лика, мерзавка, зачем людей пугаешь? Почему не предупредила, что приедешь? Катя, это моя сестра, и она немного чокнутая, ты извини.

Катя с шумом выпускает воздух и произносит ломающимся голосом:

– Сама ты чокнутая! Почему ничего не рассказывала?

– К слову не пришлось.

– У тебя сестра-близнец, а тебе это к слову не пришлось!

– Анечка меня немного стыдится, – лукаво улыбается Лика. – И стыдится того, что стыдится.

– Почему стыжусь? Горжусь. Только тайно, – и к Кате: – Лика у нас художница и талантливая. И печь умеет так же хорошо, как я. Так что давайте завтракать.

2

Хорошо, что Катя умеет ко всему относиться несерьезно, и вскоре она уже хохочет над тем, как мы ее разыграли, мы мирно завтракаем, и я с удовольствием отмечаю, что Лика даром время не теряла – в кексах появилась нежная прослойка заварного крема.

– Летняя школа Гастона Ленотра, – хвастается Лика. – Когда жила в Париже, заскочила.

– А к нам надолго?

– Всего три дня. Картины привезла на выставку в галерее. Пойдете, Катя?

– Обязательно. А ты, Аня?

– Наверное.

– А почему наверное?

– Да так, работы много.

Потом, уже в моей – то есть временно нашей – комнате, я спрашиваю Лику:

– Ты действительно хочешь, чтобы я пошла?

– Анька, ну брось ты свой пафос. Пафос, патос, климакс и катарсис! Я не умру от недооцененности, если ты не придешь. И с собой не покончу. Но я буду рада, если тебе понравится.

– Тогда сначала покажи репродукции, чтобы я знала, что сюрпризов не будет.

Больше никогда не поверю ей на слово! Три года назад она меня затащила смотреть свою картину: портрет женщины, сидящей спиной к зеркалу. Женщина в очках читает книгу. А ее отражение в зеркале тайком подкрашивает губы, поглядывая в маленькое зеркальце. Сходства между женщиной на портрете и мной (точнее нами) не было ни малейшего. И Анжелика уверяла, что сделала всё это ради того, чтобы нарисовать маленькое отражение этой сцены в маленьком зеркале в руках отражения; говорила о подражании «Портрету четы Арнольфини» Ван Эйка. Но я всё равно потом долго переживала: мне казалось, Анжелика выставила напоказ что-то интимное, касающееся только нас с ней. Ради смеха, ради чужого удовольствия. И ведь добилась своего – картину хвалили, одно время репродукциями пестрела вся Сеть, незнакомые мне люди выкладывали и перезаливали символическое изображение нашего с Ликой дуэта. Всё-таки никто так виртуозно не умеет причинять боль и вызывать стыд, как близкие родственники. Особенно талантливые.

Поэтому я изучаю Ликин альбом с пристрастием опытного аукциониста, который полагает, что его хотят надуть. И на этот раз остаюсь довольна. Лика привезла серию рисунков цветными мелками. Спины и затылки. Все в одинаковых позах – с опущенными плечами, поникшими головами. Обнаженные. Мужские, женские, детские, юные, старые, смуглые, светлые, с нежной молочной кожей и рыжими волосами, покрытые загаром шеи и руки выше локтя, ровно загорелые спины красоток с подчеркнутыми талиями – словом, весь спектр человеческих типов, в позе то ли скорби, то ли бесконечной усталости. Сильно.

– Приду, – решаю я. – У тебя когда будет открытие?

– Послезавтра. Ох, Анька, ты не меняешься!

– Зато ты меняешься за двоих. Ладно, рассказывай, где была, что видела…

3

Первое, что встречает меня, когда я вхожу в ординаторскую после рождественских каникул, – огромная доска памяти во всю стену. Прикидываю дату и время: Юлия умерла примерно тогда, когда мы с Максимом целовались в «Гармо-маме». Впрочем, какая разница! Это был лишь вопрос времени… А время всегда движется в одну сторону. А мне, например, нужно двигаться на работу.

Вечерних занятий у меня пока нет, а вот утренние часы забиты плотно, и снова я попадаю в ординаторскую уже в конце рабочего дня, когда все собираются по домам. Но чайник горячий, и я решаю выпить чаю – с утра ничего не ела, а у меня с собой Лизины кексики.

Доску изучает Витя – тот самый новенький аспирант. Тыкает пальцем в детскую фотографию – маленькая девочка за роялем – и получает вылетевший из нее целый рой фото: Юлия в семь лет (толстушка с косичками), в десять (толстушка со стрижкой), в пятнадцать (стройная девушка с глазами лани – куда что делось и откуда что взялось?) и неизменный рояль.

– Такое впечатление, что она из-за него не вставала, – бормочет Витя. – Так и росла.

Он начинает тыкать в фотографии и любуется на вылетающие оттуда сканы дипломов. «Лауреат конкурса юных пианистов «Звездочка», «Победитель конкурса пианистов-младшеклассников «Солнышко», «Лауреат юношеского конкурса Чайковского», «Лауреат конкурса Филдса», «Лауреат конкурса «Открытая Европа».

– Ого! – произносит Витя.

– На самом деле это очень грустная история, – откликаюсь я. – Юлия Сергеевна победила всего один раз – на том самом районном «Солнышке», после чего ее педагог и ее отец уверовали в талант и взялись за нее всерьез.

– Она вам рассказывала?

– Она много чего рассказывала – в самом начале, ее тогда словно прорвало. В первые годы, как пришла на отделение, казалась гордой, молчуньей, такой с претензиями. Потом, как избрали заведующей, все думали: теперь всё, танцкласс в Смольном институте. А она вдруг изменилась – чуть ли не всем врачам стала лучшим другом, классная тетка, всегда поможет, всегда выслушает, всегда прикроет. Мы тогда даже не подозревали, что это значит.

– Нейролептики?

– Да нет, обычное бытовое пьянство. В пятницу напьется, в субботу догонит, в воскресенье отойдет, в бассейн сходит, и всю неделю – как ангел. На праздниках один-два бокала вместе со всеми. Пила она в другой компании, так что мы были просто не в курсе. Поняли, когда ей стало не хватать, и она начала посреди недели догоняться. Но это позже, лет через пять.

Витя зябко передергивает плечами. Я приглашаю:

– Садитесь. Ко мне сестра приехала – вот, напекла. Хотела всех угостить да забегалась. Попробуйте.

– Спасибо.

Он впивается зубами в ароматную душистую розочку и, бросив на меня извиняющийся взгляд, слизывает крем с пальцев.

– Вкусно! Как в детстве, в кондитерской…

Потом снова поворачивается к доске и застывает, глядя на фотографию пятнадцатилетней Юли с темными ровными волосами до пояса, перехваченными белой лентой.

– Она, наверное, уже тогда начала пить? Когда пошли международные конкурсы…

– Нет, всё было сложнее. Из этой истории она как раз вышла победительницей. В какой-то момент ее отец развелся с матерью и выставил ту из дома, доказав, что она препятствует развитию дарования дочери. Даже алименты отсудил. Тогда у Юлии началось что-то вроде писчего спазма – перед выступлениями сводило кисть. Отец потратил кучу денег на лечение. Массажистка ее и надоумила, как быть. Юлия подала через представителя заявление в суд, прося вернуть опеку матери. Доказала как дважды два, что отец заставил ее соблюдать такой режим тренировок, который вредит ее здоровью, и забрал из школы на экстернат, лишив общения со сверстниками. Выиграла суд. Уехала к матери, доучилась два года и поступила в медицинский институт.

– Мать была врачом?

– Нет, бухгалтером. Юлия рассказывала: «Девочки, как я отдыхала на первых курсах! У меня же память тренированная. Что там? Учебник анатомии? Гистологии? Биохимии? Раз-два, и свободна. И мальчики, танцы, посиделки до утра. У меня же никогда раньше этого не было…» Нет, тогда она тоже пить не начала. Ей и без вина эндорфинов хватало.

– А как же это случилось?

– Юлия окончила институт с красным дипломом и пошла на специализацию в хирургию. Рассудила: руки пианиста – то, что нужно, буду нейрохирургом или даже сосудистым.

– Ох!

– Что «ох»?

– Я представляю. Я ведь тоже присматривался к хирургии на последних курсах. Ужасная специальность. Бесконечные дежурства, огромная нагрузка. Пока ты молодой, с тобой просто не обращаются как с человеком. Каждый считает нужным какую-нибудь хамскую шутку отпустить… И на разборах, если что случалось, так друг друга топили, лишь бы самому выйти чистеньким. А тут еще и женщина… Даже я подумал-подумал и понял: я пас. Хотя знаете, что самое странное: на гинекологии было всё нормально, хотя тоже ведь хирургия. И расписание нормальное, и помочь всегда без проблем, подменить если что. И… там же коллектив в основном женский… уходили в декретный… приходили… как-то между делом, всё в рабочем порядке. Посмотрел бы я, что было бы на хирургии в этом случае! То есть лучше не смотреть. Там ординаторы в первые пять лет даже не женились. «Да ну ее, залетит еще, а мне завотделением вместо обязательного отпуска по уходу – заявление по собственному желанию. И – прощай карьера!»

– Значит, вы легко догадаетесь, когда Юлия начала всерьез пить.

– Да уж!

Витя мрачнеет и засовывает в рот еще один кексик – целиком, чтобы прогнать мрачные воспоминания. Совсем еще мальчик!

– Тогда ее мама вышла на пенсию и переехала к родственникам на юг. Юлия сдавала мамину квартиру, а жила в аспирантском общежитии – было ближе к работе, у них на отделении была милая манера: если у больного осложнения, вызывать лечащего врача в любое время. На отделении быстро поняли, что если ты выпил, чтобы расслабиться, то на повторную операцию тебя не вызовут. Кроме того, в общежитии – вечно компании, всё время что-то празднуют. А потом, когда она поняла, что как ни паши, карьеру не сделаешь, ей просто не переждать всех мужчин-врачей на отделении, начала пить крепко. Потом в какой-то момент испугалась, как я понимаю. Завязала. Ушла из нейрохирургов в невропатологи, когда забеременела. Вышла замуж, родила ребенка, замужество оказалось неудачным, она про него ничего не рассказывала толком. Развелась. Отправила ребенка к бабушке. Снова стала пить: чтобы снять стресс. Принимала периодически курсы адаптогенов, гепатопротекторов и как-то держалась, хотя сползала. Мы всё поняли буквально в последний год. А когда поняли, то оказались в ловушке – доказать-то мы могли, у нее к тому времени уже почти не было сил скрываться, но – как же? Это же Юлия, она нам как старшая сестра. Неплохой администратор, кстати, была, заботливый. А уж диагност вообще экстра-класса. Потом она сама ушла. И – вот.

– Грустная история.

– Да.

Мы молчим.

– Слушайте, Виктор. – Я неожиданно вспоминаю о Лизе и хочу сменить тему. – Довольно об этом. Мертвые мертвы, а живые живы. Но, кстати, о диагностах. Давно хотела узнать, как вы, врачи, ставите диагноз? Я имею в виду: вы же не видите патологию, как я. Я всегда поражалась, когда Юлия говорила, где и что не в порядке, и это совпадало…

– Вообще-то принцип простой: симптомы укладываются в синдром, затем выявляем причину, если возможно, или, по крайней мере локализацию «поломки» – вот и диагноз.

– Как-то слишком общо. Но я понимаю, сейчас уже поздно…

– А где у вас тут можно хорошо провести время?

– В смысле?

– Я говорю о выходных. Я недавно в городе. Можно сходить куда-нибудь в театр или на концерт?

– Можно, наверное. А почему вы меня об этом спрашиваете?

– Потому что вы, одинокая и интеллигентная, должны быть в курсе, – улыбается Виктор. – А вообще я к вам клинья подбиваю.

– Что?

– Мне нравится говорить с вами. Хотелось бы подружиться, если вы не против.

Улыбка у него совсем мальчишеская – обезоруживающая в своей искренности. Но я смотрю глубже и с ужасом вижу полную картину эротического возбуждения. На этот раз я пропустила момент – растяпа! – и сформировались оба «обручальных кольца»: восходящее (гипоталамус-инсулярная область на дне латеральной борозды, между лобной, теменной и височной долями – средняя опоясывающая кора – орбитофронтальная и премоторная кора) и горизонтальное (оптические и слуховые центры соответственно в затылочной и височной коре – суммация импульсов в височно-затылочной доле – сборка эротического образа – и передняя опоясывающая извилина – оценка – и дальше снова орбитофронтальная и премоторная области – формирование ожиданий, поведенческие реакции). Вот уж сделала интеллектуальный минет! Спасибо Лизе за определение.

Но с другой стороны мысль, посетившая меня пару минут назад, тоже возбуждает. А она проста: случай Лизы нужно рассматривать не с точки зрения детектива, которым я никогда не была, а с точки зрения врача, к которым я имею отношение. Точнее – с которыми имею отношения. Конечно, прямо ничего нельзя рассказывать: Максим запретил, да и вряд ли поверят – но нельзя ли повести разговор так, чтобы Виктор дал мне подсказку, сам того не зная? «Эх, Юлию бы сюда, – приходит мгновенная мысль, болезненная, как ссадина. – Задачка как раз для нее».

– Выставка современных художников подойдет? – спрашиваю я Виктора.

– Конечно, подойдет. В субботу вам будет удобно?

4

Свидание получается практически идеальным. Вите нравится выставка, нравятся Ликины спины. Я знакомлю его с Ликой, и он оказывается очень галантен: «Удивительно! Вы такие разные и такие обе талантливые». Мы веселимся, глядя на картины ретроминималистов, выставляющихся вместе с Ликой, и придумываем им объяснения.

– Это зоопарк, вид сверху!

– Только звери выбрались из клеток и убежали!

– Но перед этим растерзали смотрителей!

– И растоптали их завтраки! Вот это желтое пятно явно было горчицей на хот-доге!

Потом мы вдвоем сидим в кафе (Анжелика осталась на выставке), и Виктор рассказывает мне о диагностике:

– Топическую диагностику вы себе представляете?

– Смутно. То есть не представляю, как это делают обычные люди.

– Логически рассуждая. В неврологии это просто, так как локализация функций по отделам головного мозга хорошо известна. Например, у пациента спастический паралич левой половины тела – рука приведена к телу, на ней напряжены мышцы-сгибатели, на ноге, наоборот – разгибатели. Получается, рука, как у нищего, просящего милостыню, а нога не может согнуться, пациент ходит, загребая ею. Раньше так и описывали: «рука просит, а нога косит». Где очаг поражения? Нет, не щурьте глаза. Смотреть некуда! Попробуйте рассуждать. Говорю вам, это просто. Как насчет периферических нервов?

– Нет, паралич был бы вялым, к мышцам не поступали бы импульсы. А здесь мотонейрон в передних рогах спинного мозга сохранен, импульсы поступают, а торможения нет. Это центральная нервная система.

– Верно. Но где именно? Мозжечок?

– Есть неустойчивость походки?

– Нет.

– Тогда не мозжечок.

– Пойдем с другого конца. Кора? Прецентральная извилина?

– Это каких же размеров должен быть очаг, чтобы захватить руку и ногу? Нет, были бы более локализованные поражения. Одна рука или даже кисть руки. Я такое видела.

– Тогда где?

– Пирамидные пути в стволе. Поражения на одной половине тела, так? Значит, очаг расположен в правой половине, выше перекреста в продолговатом мозге. Нет, выше ствола – иначе были бы частичные дефекты на стороне поражения.

– Правильно. Скорее всего, параличи лицевых мышц. Тогда где? Мы уже близко.

– Подождите. Основание мозга, внутренняя капсула!

– Бинго. Я же говорил, это просто.

– Сложнее, чем увидеть.

– Кто бы спорил. Теперь следующий вопрос. Характер поражения и его причины? Кажется, возможностей много, на самом деле не очень. Чаще всего – это сосудистые нарушения по типу инсульта. Из экзотики: травма, опухоль, дегенеративные процессы. У наших деток – гипоксические поражения в родах. Здесь уже нужны аппаратные средства. Что мы делаем? Входим на международный неврологический сервер, забиваем симптомы, он выдает план обследования и даже адреса ближайших клиник, которые располагают соответствующим оборудованием. И любую привходящую информацию. На исследования. Чтецы таких подробностей, как правило, не видят. Так ведь?

Я киваю.

– В самом деле, тем, кто придумал эти сервера, в ножки надо поклониться. Они превратили диагностику из высокого искусства в рутинную работу. Но вот для лечения нужен талант. В том числе и ваш, Анна.

– Я бы не назвала это талантом. Просто возможность.

– А что такое талант, по-вашему? Это и есть возможность делать то, чего не могут другие.

– Можно, конечно, и так сказать.

Мы очень мило проводим остаток вечера, и за десертом Витя, смущаясь, просит передать номер вызова его уникома Лике.

– У моей матери есть подруга, а у той – своя галерея. Она привечает талантливых молодых художниц. Я бы хотел их познакомить. Анжелика заслуживает как минимум персональной выставки. Вы ведь не против, Анна? Мы ведь можем остаться друзьями?

5

Вернувшись домой, я передаю Витино предложение Лике. Та морщится:

– Вот гаденыш! Не буду с ним говорить.

– Лика, не мели ерунды. А вдруг получится! Ты же хотела чего-то подобного.

– Но не ценой же твоего счастья!

– А кто говорит о моем счастье? Я всё, что хотела, уже от него получила.

– Вот дурочка. Ты же не старшая сестра, а вечно жертвуешь собой.

– Да с чего ты взяла, что у меня на него хоть какие-то планы?

– С того, что я не вижу здесь штабелей молодых людей.

– Вот странно, правда? И знаешь, в чем дело? В том, что я их не зову сюда.

– Аня, «плохо человеку быть одному»…

– Никогда этого не понимала. По-моему, у меня даже слишком много общения.

– Анька, ты меня пугаешь! Нет, серьезно. Мне иногда кажется, что я у тебя забрала эту возможность… Быть с кем-то… Просто радоваться жизни.

– Я этого не заметила. По-моему, я радуюсь. Как раз в меру, чтобы не выглядеть циклотимиком в маниакальной стадии. А что тогда я у тебя забрала?

– Все мозги.

– Прямо-таки все… Это похоже на правду.

– Да ну тебя! Нет, постой. Я даже не знаю. Нерушимость какую-то. Мне вот нужно, чтобы мои работы всем нравились… И я тоже. Чтобы вокруг было движение, смех, любовь. Знаешь, как теплая волна… как теплое шампанское. Хоть и гадость, а бодрит. Особенно с похмелья.

– Кто создан из глины, кто создан из камня, а я серебрюсь и сверкаю…

– Ты меня не ненавидишь порой?

– Что ты, Лика? Нет!

– А то знаешь, мама иногда говорит, что я эгоистка. Что забрала себе всю удачу… Что ты выросла такая угрюмая из-за меня.

– Что ты? Я очень рада, что ты избавила меня от этой тяжкой доли – серебриться и сверкать. И потом – разве я угрюмая? Я просто чтец. Мне не надо, чтобы на меня смотрели – мне нужно самой смотреть. И потом ты тоже смотришь – только не так глубоко. Так что ничего мы друг у друга не отняли.

– Но всё же парня ты себе могла бы завести. Вылезти как-нибудь из своей башни из слоновой кости и…

– Смотри, всё просто. Половина мужчин меня боится из-за моих способностей, у половины я вызываю жгучий интерес по той же причине…

– А ты, конечно, хочешь, чтобы любили именно тебя…

– Нет. Ты же знаешь, каково это: жить со мной. Мысли я, конечно, не читаю, но что с тобой происходит, мониторю автоматически. Это мало похоже на нормальные отношения.

– Я не из-за тебя ушла из дома! Это бывает и у нормальных братьев и сестер!

– Я всё пытаюсь сказать тебе главное, а ты не даешь. Моя жизнь и так полна эмоциями и событиями. Наверное, влюбленность была бы чрезмерной нагрузкой на нервную систему. Трата энергии, которую я не могу себе позволить. Короткое замыкание. Может, я начала бы пить…

– А может, лопать и трахаться? – Лика корчит гримаску.

– Сейчас я тебя трахну. Подушкой по голове…

Но Лика успевает первой…

6

Ночью мне внезапно приходит в голову идея, как можно выиграть у Акинатора. Зажигаю ночник, включаю уником. Нахожу нужную страницу.

– Ваш персонаж – девушка?

– Да.

– Вы знакомы лично с этим персонажем?

– Да.

– Ваш персонаж – ваш родственник?

– Да.

– Ваш персонаж снимался в каком-нибудь фильме?

– Нет.

– Кто-нибудь прикидывался вашим персонажем?

– Нет.

(Это она вечно прикидывается мной.)

– Ваш персонаж носил вас на руках в детстве?

– Нет.

– Ваш персонаж болел анорексией?

– Нет.

(Она вообще само психическое здоровье.)

– У вашего персонажа и у вас одно и то же имя?

– Нет.

– Ваш персонаж живет в Казани?

– Нет.

(А где это?)

– Ваш персонаж – оборотень?

– Нет.

(У Акинатора, похоже, шарики за ролики заехали, а ведь так хорошо начал.)

– У вашего персонажа и у вас общие родители?

(Упс!)

– Да.

– Ваш персонаж – хирург?

(Хм!)

– Нет.

– Ваш персонаж любит играть на гитаре?

– Да.

– Ваш персонаж известен всему миру?

– Нет.

– Ваш персонаж умеет читать?

– Да.

(Но не мысли!)

– Ваш персонаж одного возраста с вами?

– Да.

– Ваш персонаж носит кольца?

– Да.

(И не будем уточнять, где именно.)

– Вы учились вместе с вашим персонажем?

– Да.

– У вашего персонажа есть сестра-близнец?

– Да.

– Я думаю, это ваша сестра-близнец.

Интересно, а что было бы, если бы я ответила, что Лика известна всему миру? Потому что когда-нибудь она будет известна… Или что она оборотень. Потому что отчасти она оборотень…

Глава 8

Синдромная диагностика

1

Позже я анализирую эту сессию. Здесь уже просматривается некая логика. Прежде всего глобальное деление – на женщин и мужчин. Потом – на лично известных клиенту и всех остальных. После того, как Акинатор выяснил, что персонаж – моя родственница, у него осталось ограниченное количество вариантов, а всякие «посторонние» вопросы вроде Казани и колец – просто случайные взбрыки системы. Да. Но. Почему Акинатор именно эту сессию начал с вопросов о знакомых и родственниках? Случайность? Если так, то удачная.

С диагностикой у меня, по сути, те же проблемы. Вроде всё просто и логично, но я не знаю, с чего начать. И к Вите снова не обратишься: теперь он по понятным причинам стесняется и пытается избегать меня. Лика с ним встретилась, а потом уехала. К чему они пришли, рассказывать не стала («Чтоб не сглазить!»), но выглядела довольной. В том числе и «изнутри».

Я пытаюсь решить проблему «своим» способом, наблюдая за врачами (конкретно за Ник Санычем) на обходах. И в очередной раз убеждаюсь в своей во всех смыслах ограниченности. Читать здоровый мозг, занятый интеллектуальной деятельностью, очень сложно. Идет непрерывный поток информации от органов чувств, с анализом, начинающимся, по сути, еще на периферии. Так, в сетчатке каждого глаза у человека насчитывается 130 миллионов фоторецепторов, а в слое выходных ганглиозных клеток сетчатки нейронов в сто раз меньше. Таким образом формируется суживающаяся сенсорная воронка, отсекающая лишнюю информацию (в том числе и слабые электрические волны, которые «читаю» я). На следующих уровнях зрительной системы формируется расширяющаяся воронка: количество нейронов в первичной проекционной области зрительной коры мозга в тысячи раз больше, чем на выходе из сетчатки, что помогает параллельному анализу разных признаков сигнала. То же происходит в слуховой и тактильной системах, с той лишь разницей, что там воронки сразу расширяющиеся. Одновременно непрерывно и мозаично активируются поля памяти, подключаются автоматизмы, мозг запрашивает дополнительную информацию на уровне сознания, тихо плещутся эмоции в стволе, – словом, всё звучит как симфонический концерт, который пытается услышать глуховатый человек без музыкального слуха. Он ловит какие-то обрывки, но до понимания того, что он слышит, ему далеко, как до Луны. Всё, что я понимаю: Ник Саныч – хороший врач и справляется со своей работой, особо над этим не задумываясь. Но и об этом я сужу в основном по эмоциональному фону – его и окружающих его врачей. Утешаю себя мыслью, что мозг чтеца во время работы, вероятно, представляет собой еще более феерическое зрелище. Но тут снова могу только предполагать, мне никогда не приходилось «читать» моих коллег.

2

Наконец я понимаю, что отступать дальше некуда. Придется научиться мыслить, как все «нормальные люди».

Включаю уником, вхожу в медицинскую сеть, без особого труда преодолев тестовый вопрос: «Назовите ветви клиновидного сегмента внутренней сонной артерии» (правильный ответ: их нет). Выбираю раздел «Нервные болезни», в нем подраздел «Заболевания центральной нервной системы».

И тут же натыкаюсь на первое препятствие: не знаю с чего начать. Не могу выделить ведущий симптом. Как справедливо говорил Виктор, мозг устроен просто. Хотя в любом процессе задействованы на каком-то уровне все его структуры, в общем и целом можно выделить конкретные отделы или «поля нейронов», отвечающие за конкретные функции. Например, если человек с трудом припоминает названия предметов, которые видит, то, скорее всего, поражение локализуется в затылочно-теменных отделах коры, на границе с височной долей. А если человек «разучивается» распознавать предметы на ощупь, у него поражены нижние отделы постцентральной коры. Но ведущий симптом у Лизы лучше всего описывается словами «всё плохо». У нее не работают все высшие корковые функции.

Тут я закрываю глаза и начинаю вспоминать: что мне это напоминает. Не в такой степени, но всё же. Какую-то известную болезнь… тоже с потерей личности… про нее даже анекдоты рассказывают. Ну конечно. «Немец, который меня мучает!» Альцгеймер. Болезнь (я возвращаюсь в медицинскую сеть), описанная в 1901 году немецким психиатром Алоисом Альцгеймером. Характеризуется потерей нейронов и синаптических связей в коре головного мозга, ведущей к дегенерации и атрофии височных и теменной долей, участков фронтальной коры и поясной извилины. Ученые считают, что причина – в дефекте тау-белка, составляющего «скелет» нейрона. Но это сейчас не важно. У Лизы однозначно не болезнь Альцгеймера – та развивается очень медленно, а поражения по сравнению с Лизиными поверхностны: больные утрачивают память и когнитивные функции, но долго остаются способны на эмоциональные реакции. Нет, это совсем не то. Но главное, что мне нужно, – системность поражения. Официальное название болезни Альцгеймера – «сенильная деменция альцгеймеровского типа». Эврика! Мне нужны другие деменции.

Отчаянно чихаю. Катя входит в образ индийской девушки, поэтому из-под ее двери ползет дымок с ароматом благовоний. Волнами – то сладкий, то смолистый. Как бы я не начала ловить глюки вместо диагнозов. Кстати, спектакль называется мило и старомодно: «Узнанная Шакунтала, или Кольцо-примета». Кажется, Катя там играет роль Кольца.

Нахожу соответствующий раздел и тут же отвлекаюсь. Одна из «ветвей», предложенных в этом разделе, называется «Алкогольная энцефалопатия» – дальше в подразделах «Корсаковский психоз». Снова вспоминаю Юлию… Однажды нас вызвали вниз, на проходную. Юлия сидела в будке вахтера, растерянная, со слезами на глазах, и повторяла:

– Никак не могу понять, что я здесь делаю. Мне нужно в Университет. Наверное, заснула в автобусе и проснулась здесь. Наверное, это от усталости.

Нас она не узнала и не позволила мне осмотреть себя. Но вдруг подошла к зеркалу, взглянула на свое отражение и сказала:

– Кажется, это Корсаков. Пожалуйста, вызовите психиатров.

И заплакала. Молча, не всхлипывая, просто слезы покатились из глаз. И тут я заметила, что белки у нее совсем желтые.

3

Читаю: «Корсаковский психоз как симптом алкогольной энцефалопатии чаще бывает у женщин. Преобладает снижение и потеря памяти на текущие события при сохранении долговременной памяти на старые события. Нарушена ориентировка в месте и времени. В то же время больной помнит самого себя и знает свое имя». И тоже плачу. И перехожу дальше, к «патофизиологическим механизмам алкоголизма», в очередной раз пытаясь понять, почему Юлия подсела.

Врачу, исцелися сам! Юлия прекрасно понимала механизмы алкоголизма, любой аддикции. Метаболит энанола ацетальдегид вызывает выброс из надпочечников стрессорных медиаторов адреналина и норадреналина, и, вступая с ними в реакцию, образует опиатоподобные вещества, которые должны после стресса воздействовать на соответствующие рецепторы в мозгу и приводить его в состояние эйфории.

Это мне неожиданно понятно. В школе, на экзаменах, я тоже волновалась, а потом наслаждалась «отходняком»: когда включается парасимпатическая система, бросает в жар и становится радостно и спокойно. Просто удивительно, как нейромедиаторы способны изменить настроение и восприятие за минуту. У меня всё закончилось, когда я перестала волноваться перед экзаменами. Но с алкоголизмом всё сложнее. Способность ацетальдегида высвобождать стрессорные медиаторы из надпочечников ведет к компенсаторному возрастанию их синтеза и к увеличению содержания в крови промежуточных форм, в том числе и дофамина. Дофамин – очень важный и нужный медиатор со множеством функций, его используют в медицине для подъема сосудистого давления, улучшения кровообращения во внутренних органах и выведения организма из шока. В мозгу дофаминовые рецепторы регулируют вегетативные функции, эмоциональные и психические состояния. В частности, он отвечает за возникновение чувств удовольствия, ощущения награды и желания в лимбической системе, за процессы мотивации и эмоциональные реакции. Но организм устроен как система с отрицательной обратной связью, и он отвечает на увеличение концентрации дофамина и опиатов уменьшением количества рецепторов к ним, а значит, уменьшением чувствительности. И для того чтобы достичь «чувств удовольствия и награды», человеку требуется всё больше дофамина и опиатов, а наиболее простой путь получить их – увеличить дозу алкоголя. Пока не сожжешь вконец печень и периферические нервы.

Юлия это тоже знала. И знала, что физиологические зависимости разорвать сложно, но вполне реально. Остаются зависимости психологические. Алкоголь великолепно структурирует время, и чем дальше, тем надежнее. Чем глубже нарушения, тем больше времени занимает цикл поиска алкоголя – опьянения – похмелья. Снижается качество напитков, снижаются требования к обстановке, но усилий требуется еще больше. Больше времени на то, чтобы достать деньги, чтобы достать алкоголь. Зато награда гарантирована.

Почему она не захотела или не смогла найти себе другие занятия, другие привязанности, которые помогли бы ей скоротать освободившееся время и получить положительные эмоции, по которым так изголодалась? Мы были в ее распоряжении. И, право, мы – не худшая компания на свете. У нее был талант, а значит, у нее был авторитет, уважение, симпатии.

Или это ее не волновало? Она знала, что могла бы сделать больше, могла быть большим? И чтобы не думать об этом, пила. И всё наше теплое человеческое бульканье в болоте отношений не могло возместить ей кристального совершенства хирургии, которого ее лишили, и она предпочитала ему бульканье водки в бутылке. Работа в неврологии была лишь слабым подобием – тенями на стенах пещеры. Алкоголь помогал забыть о призвании, помогал сделать себя неспособной, чтобы не терзаться бесплодными сожалениями. Чтобы всё было позади – окончательно, без надежды.

Или наоборот: она не принимала нашего участия именно потому, что ей нужно было слишком много. Вся дружба и забота, недополученные в детстве. И она знала, что подсядет, сменит одну зависимость на другую. А зависеть от алкоголя было менее унизительно? Или лучше зависеть от бутылки, чем от людей – ведь люди непредсказуемы? Или всё вместе?

«А ты, Аня? – спросила бы меня Лика. – Ты сейчас о Юлии говорила или о себе? Тебе нравится быть выше всех? Боишься погрузиться в наше болото?»

«О нет, – возразила бы я. – Нет-нет, что ты? Я – нет. Во-первых, я не талантлива. Я просто вижу, как работает мозг. Но я тут совершенно ни при чем. Я просто такой родилась. Гордиться этим всё равно, что гордиться тем, что у тебя ноги прямые. Вот ты – талантлива. Ты. И это тебя не портит ничуть. А во-вторых, опять-таки я вижу, как работает мозг. И это не может не менять мою жизнь».

«Но ведь то же было и с Юлией, – возразила бы Лика. – Она тоже родилась с талантом. Не важно, с музыкальным или хирургическим. Талант – это всегда жадность. Жадность видеть, слышать, ощущать и понимать. И делать».

«Но я совсем не чувствую этой жадности», – нашла бы я оправдание.

«В самом деле?» – Лика хитро мне улыбнулась бы.

«Давай вернемся к Лизе и ее проблемам», – предложила бы я немного сварливо.

И я возвращаюсь.

4

Возвращаюсь на страницу поиска и набираю «деменции». Иду в раздел «Этиология». И натыкаюсь на замечательную инфосхему, понятную даже профану. В центре облачко, с надписью «Причины, вызывающие нарушения когнитивных функций», к нему прикреплены на ниточках другие облака. В них написано:

«1) Хроническая и острая цереброваскулярная недостаточность;

2) Хронические и острые интоксикации;

3) Опухоли головного мозга;

4) Травмы мозга;

5) Нейродегенеративные заболевания;

6) Тяжелые соматические и инфекционные заболевания».

Практически все пункты я могу отвергнуть по двум причинам. Или «развивается медленно» или «я увидела бы следы поражения». Остаются «Хронические и острые интоксикации». Вхожу в это облачко. В разделе «Хронические интоксикации» нахожу нашего старого знакомого – этиловый спирт. В разделе «Острые» целый столбик названий «психоактивных веществ из группы высокого риска, не имеющих принятого медицинского использования в лечебной практике и имеющих высокий потенциал для злоупотребления». Пробегаюсь по списку. Все препараты синтезируются и распространяются нелегально. Все созданы после 2020 года, когда была разработана система транспортных «адресных» белков, с пространственной памятью на конфигурацию рецептора на уровне четвертичной структуры белка. Эти белки-транспортеры позволяли доставлять лекарственные вещества в конкретные ткани и органы, в частности, в конкретные структуры головного мозга, к конкретным синапсам (так называемые «умные» или «щадящие» лекарства).

Умельцы быстро научились перенастраивать транспортные белки, в результате чего действующие вещества начали попадать туда, где им вовсе не полагалось быть, вызывая интересные психотические эффекты: эйфорию или другие эмоции (быстро выявились группы любителей «химического страха», «химический агрессии» или, напротив, «химического умиротворения»), яркие галлюцинации (например, «генетическая память», она же «системное дежавю»), нарушения восприятия (например, ощущение множественности конечностей), эффект «божественного присутствия», эффект «одержимости», эффект «надмирного сознания» и прочее. Те переживания, которые раньше были доступны только больным с опухолями мозга, стало возможным получить по своей воле, вроде бы не жертвуя своим здоровьем.

На самом деле многие из этих веществ вызывали физиологическую зависимость, некоторые – чисто психологическую «зависимость от эффекта»: так, человек, переживший «возвращение генетической памяти», стремился вновь и вновь испытать те же галлюцинации. И практически все вызывали разрушения в коре при хроническом приеме, а при передозировке – и одномоментно.

Правда, такого тотального поражения, как у Лизы, нигде описано не было, но я впервые почувствовала «привкус правдоподобия». Университет – очень хорошее место для синтеза новых психоактивных веществ: там мощные лаборатории биохимии и молекулярной биологии, полно специалистов нужного профиля, и среди них всегда можно найти недовольных своими доходами. Лиза могла случайно что-то узнать, и ее могли отравить, чтобы заставить замолчать. Подобрать время активации вещества не так уж сложно – нужно только снабдить его соответствующей белковой оболочкой с соответствующими ферментами, которые расщепят ее в точно указанный срок, ориентируясь, к примеру, на циркадные ритмы организма. Лизу могли отравить в Университете, а ночью, когда она уснула, отрава сработала… Кажется, у меня есть теория заговора, которой не стыдно будет поделиться с Максимом.

Затерроризированная внутренней Ликой, спрашиваю себя: рада ли я, что у меня есть повод связаться с ним? И получаю честный ответ: больше всего я рада, что у меня появилась хоть какая-то версия того, что произошло с его женой. Впрочем, немудрено – ведь всё, что я о нем знаю, – это то, что он любит свою жену. Глубоко и искренне. Что, конечно, внушает надежды на прочный второй брак, но сейчас это явно неактуально. Недоумение – вот что больше всего мучило меня всё время. И если я окажусь права (а сейчас я не вижу причин не доверять своей новой версии), это будет значить, что мир снова устоял: все следствия нашли свои причины, сочетались с ними законным браком и жили долго и счастливо. Сводничество такого рода умиротворяет меня, как, наверное, умиротворяют Лику ее картины.

Глава 9

Тупость

1

Хоть я и не принимала нелегальных психоактивных веществ – у меня острый синдром дежавю. Мы снова сидим с Максимом в кафе, хотя на этот раз оно называется «Славяночка», а потому интерьер в отдельном кабинете соответствующий: летняя ночь, между темных и прямых стволов сосен мерцает озеро, светится костер, мелькают темные силуэты танцующих, слышны крики, взвизги, смех, плеск воды. Композиция называется «Ночь накануне Ивана Купалы». Максим снова ткнул в консоль не глядя. И настроение у нас снова, как и два месяца назад, похоронное.

– Поначалу всё шло хорошо, – рассказывает Максим. – Я решил: обойдусь без самодеятельности. Обратился в частное сыскное агентство. Все подробности не стал рассказывать, сообщил им только, что хочу знать, не продавал ли кто-то в Университете наркотики моей жене. Они сказали, что стесняться тут нечего – я не первый и даже не второй. Мгновенно открыли базы данных полиции, то есть всех, кого когда-то ловили на приеме наркотиков, на продаже, на изготовлении. Солидный такой список. Начали всех проверять.

– И ничего? – догадываюсь я.

– Как сказать… Наркотики там и впрямь циркулируют довольно весело. Но не вокруг Лизы. Никаких подозрительных контактов, никаких встреч. Всё чисто.

– Но ведь нельзя быть уверенными на сто процентов… – Я пытаюсь «спасти» свою идею.

Но Максим произносит: «Можно быть уверенными, что у нас нет ни доказательств, ни даже подозрений», – и я вынуждена согласиться:

– Кажется, теперь мы квиты. Простите, я ввела вас в заблуждение. Дурацкая мысль. Тупая. Из бульварного сериала, а не из жизни.

– Вы просто хотели чем-то помочь. Я это понимаю лучше, чем кто-либо. И вы помогли на самом деле – после неудачи я стал думать, что в том, что произошло с нами… с Лизой… просто не было никакого смысла. Случайность. Похоже на то, как умер мой отец: просто маленький сосудик в мозгу лопнул. Мог раньше, мог позже. Это так… тоскливо ощущать. Никто не желал нам зла, но оно просто случилось. Вы снова помогли мне поверить в то, что у нашей беды может быть какая-то внятная причина. Кто-то, кому можно предъявить счет, и хотя бы восстановить справедливость. Мне стало легче, спасибо. Я смогу верить, что просто пока не нашел доказательств.

Но эта благодарность пугает меня еще больше. Он уже готов был смириться со случившимся, а тут я подкинула дров. Словно в ответ моим мыслям кто-то на стене бросает охапку хвороста в костер. Пламя взвивается до небес, начинаются прыжки голышом через огонь – презентация достигла кульминации.

Я произношу как можно осторожнее:

– По крайней мере вы убедились, что Лиза от вас ничего не скрывала. Как она себя чувствует?

– Да не так, чтобы очень. Это, кстати, Лизино выражение, у нее подхватил. – Максим мимолетно улыбается, но тут же снова мрачнеет. – В начале болезни она была как младенец – глупый, но любопытный. Теперь всё больше лежит – даже не спит, просто лежит, смотрит в стенку. Или принимается бродить по комнате из конца в конец. Как маятник. Только шатается. Почти не говорит. И Маша жалуется, что она всё чаще мочится в постель, даже днем…

– Маша?

– Это ее младшая сестра. Я ее попросил с Лизой сидеть, у нее как раз работы не было. Но теперь она уже не справляется. Думаю о клинике. Хотя тяжело это, даже сейчас. От себя оторвать…

Как ни странно, но когда я услышала, что болезнь Лизы прогрессирует, я увидела хоть какой-то проблеск надежды. Вспомнила, что Юлия, когда сомневалась в диагнозе, говорила: «Давайте подождем немного. Может, само пройдет, а может, расцветет так, чтобы стало видно». Вот и я сейчас думаю: может, что-то расцвело?

– Можно мне еще раз ее осмотреть? – спрашиваю я и радуюсь, что Максим не может просканировать меня.

Но он, к сожалению, ловит мои интонации и отвечает, заметно приободрившись:

– Конечно, можно. Когда вам будет удобно? Я заеду.

Видимо, решил, что я хочу проверить что-то конкретное, а это поможет Лизе и ему.

Девицы на стенках тем временем вновь оказываются в сарафанах и вновь начинают с заунывными песнями ходить вокруг костра. Ролик завершен, всё начинается сначала.

2

Первое впечатление от Маши: она так похожа на Лизу, что я пугаюсь. Потом, присмотревшись, понимаю: нет, не похожа. Вернее, похожа анатомически: чертами лица (если бы я могла сравнить их черепа, они, вероятно, оказались бы одинаковыми), еще цветом волос и глаз. Но мясо на этих черепах наросло совсем разное. Во-первых, Маша зримо моложе. У нее нет ни Лизиной морщинки между бровями, ни Лизиных «гусиных лапок» в уголках глаз. Ее морщинки (совсем тонкие) – это «скобки» у уголков губ да тончайшие линии на лбу. Лиза на единственной записи, которую я видела, была хмурой. Маша, скорее всего, хохотушка и мастерица удивленно распахивать глаза. Впрочем, меня она стесняется и держится в сторонке. Кроме того, Лиза – худышка, а Маша не то чтобы толстушка, но крепкая и осанистая. Без труда справится с сестрой, если будет такая необходимость.

На этот раз у меня есть время осмотреть квартиру, и она мне нравится. Светлая, мебель без выкрутасов, широкий нежно-серый диван для двоих в гостиной, нежно-зеленый ковер на полу, камин, над камином большое зеркало, зрительно увеличивающее комнату. Рабочий стол в нише. И по-настоящему много бумажных книг. Все стены закрыты шкафами. Книги стоят прочно, корешок к корешку, словно армия, готовая к атаке. Армия, потрепанная в боях: большинство корешков темные, с облупившейся позолотой. Несмотря на кондиционеры по углам, всё-таки чувствуется слабый запах книжной пыли, но мне это, пожалуй, нравится, как, наверное, нравилось и Лизе. В окнах – пейзажи, снятые любительской камерой. В гостиной – пляж на каком-то северном море, осень, но небо ясное, высокие облака, плоский, утрамбованный прибоем светлый песок, спокойная вода. Волны широкие-широкие и тоже плоские, почти без гребешков – из конца в конец тонкой ниткой, как вышивка по серебру. Временами на песок, с гортанным криком планируя, спускается чайка, проходит, ковыляя несколько шагов, потом, взмахнув крыльями, взлетает. В комнате Лизы, наоборот, лето. Старый деревянный дом, утонувший в зарослях травы, куст чертополоха у темного крыльца. И две бабочки на фиолетовых цветках с трудом поднимают крылья, словно не в силах преодолеть давящий на них зной. Несмотря на то что на записях нет людей, они кажутся очень личными. Места, где двое были счастливы, настолько, что захотели сохранить это счастье навсегда.

Замечаю и изменения. На окнах появились цветы, прежде их не было. Догадываюсь, что это Маша захотела принести в квартиру что-то свое.

3

Лиза спит, и мне удается осмотреть ее, не разбудив. На этот раз, бегло «пробежавшись» по стволу, я сразу ухожу в лимбическую систему и замечаю там изменения к лучшему. Всем известно, что «нервные клетки не восстанавливаются», и это почти верно. Зато восстанавливаются их отростки: они теряют миелиновую оболочку, набухают, накапливают рибосомы, синтезирующие белок, и образуют на концах булавовидные расширения – колбы роста. Затем эти колбы вырастают в отрезок нерва. Это происходит очень медленно. Настолько медленно, что раньше считали, будто бы регенерируют только волокна периферической нервной системы (они как раз «спринтеры» – целых четыре миллиметра в сутки!). В начале XXI века открыли регенерацию отростков центральных нейронов и умеренный нейрогенез с гиппокампе взрослых. Казалось бы, это вступало в противоречие с тем хорошо задокументированным фактом, что мозг пластичен и может изменяться при тренировках. Физиологи предположили, что изменения происходят на более высоком уровне: нейромедиаторы выстраивают из нейронов различных отделов мозга всё более высокофункциональные системы.

Четверть века назад Тордис Бергсдоттир сумела отследить и показать, как при протезировании нейронов зрительного центра они под воздействием нейромедиаторов формируют новые связи, новые синапсы. Свою часть Нобелевской премии она вложила в дальнейшие исследования, и, когда я с ней встречалась, она уже была бывшей слепой – ей вырастили не только сетчатку, но и новенькую кору затылочных долей, ответственную за распознавание зрительных образов. Тордис рассказывала о том, как «учила себя видеть», заново увязывая те слуховые, вкусовые и осязательные образы предметов, которые сложились у нее за всю жизнь, с тем, что видели ее глаза. «Раньше я думала, что каждый из людей имеет уникальную фактуру поверхности, которая проступает у них под кожей при разговоре. Было большое разочарование, когда я поняла, что такого нет».

Возможно, именно с регенеративными изменениями связаны приступы двигательного возбуждения у Лизы, о которых говорил Максим. Но, скорее всего, нет – процесс только начался. И уж точно я ничем не могу объяснить явный регресс – то, что Лиза перестала говорить, стала менее любопытной. В коре нет никаких изменений: ни к лучшему, ни к худшему. Или, возможно, я не обладаю наблюдательностью и феноменальной памятью Тордис Бергсдоттир и просто чего-то не замечаю. Проще говоря, я слишком тупая и зашоренная, поэтому не могу помочь Максиму и Лизе. В зоопарке есть такой зверек: белка тупайя, вроде лемура. Если бы у меня был герб, я поместила бы туда эту белку. В полный рост. Ужасно обидно.

4

Пытаюсь залить обиду чаем. Чай заваривала Маша, он без всяких фруктовых «присадок», просто крепкий, хорошо настоянный, не слишком горячий и от этого удивительно вкусный. Мне нравится такая добротная основательность, а еще нравятся тарталетки с яблоками, которыми Маша нас угощает. В кои-то веки они не приторные, а со здоровой антоновской кислинкой.

«Неужто ты влюблен в старшу́ю?» – мысленно спрашиваю я Максима.

Лиза мне очень симпатична, но такие тарталетки в моем личном рейтинге побеждают знание творчества Шекспира с разгромным счетом.

И только я решаю, что будь мужчиной, то обязательно женилась бы на Маше, как начинаю подмечать в поведении моей «суженой» некоторые странности. Она разговаривает с Максимом на нейтральные, казалось бы, темы: о погоде, о новостях – но тем не менее часто сбивается, меняет тему разговора, даже не заканчивая фраз, словно соскальзывает с одной мысли на другую. Потом видит, что в чайнике кончилась вода, встает, подходит к двери спальни. Несколько секунд стоит, растерянно озираясь, уходит на кухню, возвращается, берет чайник, снова уходит. И только через пару минут я слышу, как она включает воду.

Однако осмыслить то, что я вижу, не удается – из спальни появляется Лиза в розовом махровом халатике. Подходит к стеллажу, начинает перебирать книги, потом идет к столу и просто стоит, скрестив руки на груди, немного покачиваясь. Максим прикусывает губу, опускает глаза. Я его понимаю: Лиза несколько мгновений казалась «нормальной», просто не до конца проснувшейся и погруженной в свои мысли. Наверное, когда она готовилась к лекциям, она часто так ходила, не замечая никого.

Поэтому я снова вру:

– Вы знаете, я заметила процессы регенерации у Лизы в мозгу. Им можно помочь. Есть технология протезирования нейронов. Их выращивают из клеток, возвращенных в состояние стволовых, и подсаживают. Довольно тонкая и сложная операция, но…

Лучшая ложь – это недоговоренность.

Про процессы регенерации – чистая правда, но я умолчала, насколько они незначительны при имеющихся масштабах разрушений. И про протезирование – тоже правда, с тем лишь дополнением, что никто еще не пытался восстановить настолько пострадавший мозг. Впрочем, назвать это восстановлением будет неверным. Придется, по сути, создавать кору заново. При этом память вплоть до условных рефлексов, скорее всего, будет утрачена.

Но Максим, разумеется, хватается за идею – теперь он не боится заговора и готов показывать Лизу врачам.

– В самом деле? Интересно. Можно подробнее?

– Давайте я пришлю вам статьи из медицинских журналов. И организую консультацию у нейрохирургов, которые этим занимаются. Ничего не обещаю, но попробовать можно.

– Конечно. Спасибо большое. Я подумаю об этом.

Я замечаю Машу: она уже некоторое время стоит в дверях и смотрит на сестру. Наконец Лиза делает шаг в сторону, ее шатает, она даже не пытается ухватиться за стол, только смешно переступает мелкими шагами, стараясь сохранить равновесие. Маша поспешно ставит чайник на подставку и, обняв Лизу за плечи, уводит ее в туалет, потом ведет в спальню. Выходит. Подходит к стеллажу, начинает рассеянно вытаскивать книги до половины, после засовывает их обратно. У меня начинает ныть желудок. Но Максим ничего не замечет.

– Кажется, она сегодня поживее… – говорит он.

– Да, – кивает Маша. – Я ей клубки дала, она любит ими играть.

А сама подходит к столу, достает карандаш из карандашницы и начинает рассеянно крутить в пальцах.

Максим наливает чай.

– Ты садись, отдохни. В ногах правды нет, – говорит он как ни в чем не бывало. – Что твои куклы? Сшила что-нибудь?

– А… да нет… – Маша послушно садится. – Нет настроения. И заказов негусто.

– Я видела вашу работу, – говорю я. – С удовольствием бы сделала заказ. Для сестры. Она у меня художница. Можно сделать куклу-художницу?

Сама тем временем быстро сканирую Машу.

Когда-то мы с Ликой много спорили о том, морально ли сканировать человека, не предупреждая его об этом. По мнению Лики (как и большинства «нормальных» людей), аморально. Я с ними, наверное, согласилась бы, если бы была «нормальной», но мне очень не хотелось отказываться от своих способностей, и я старательно придумывала аргументы. «Вот у тебя художественные способности, – говорила я Лике. – Ты смотришь на человека, видишь форму его лица, переходы цвета, видишь, как ложатся тени. И вдруг тебе говорят: так нельзя. Нельзя рассматривать человека, как будто он – предмет. Слепок в мастерской. Глупо, правда? Ну вот и я так же. У меня же нет эмпатии, я не «заражаюсь» чужим настроением. Я просто анализирую: человек ведет себя так или этак, у него активны те или иные центры, значит, он чувствует то-то, и с ним надо вести себя так-то. Не буду этого делать – стану грубиянкой и вообще социопатом. Ты же не запретишь инвалиду пользоваться костылем? И потом на таком расстоянии я могу увидеть только самые общие процессы».

Но сейчас я вижу вполне достаточно. Никакой патологии, похожей на Лизину, как я подумала сначала, у Маши нет. Ее мозг вполне здоров, если не считать одной особенности, которая хорошо знакома как невропатологам, так и чтецам, и называется «синдром дефицита внимания и гиперактивности». Обычно он встречается у маленьких детей. Но иногда сохраняется и до взрослого возраста. Я вижу его признаки: большее возбуждение в стволе, очаги торможения в лобных долях и в области хвостатого ядра. В ответ на мой вопрос в лобных долях возникает кратковременная вспышка возбуждения, но сразу гаснет, и Маша отвечает рассеянно:

– Художницу? Можно, наверное. А ваша сестра старше вас? Вы вместе живете?

5

В машине по дороге домой я спрашиваю Максима, в курсе ли он о состоянии Маши.

Тот улыбается.

– Машка-то? Да, мы все в курсе. Лиза говорила: в детстве это было вообще что-то с чем-то. Никого не слушала, а говорила, не переставая. Причем молола такую чушь, что учителя быстро стали намекать на спецшколу. Кстати, Лиза не дала. Поговорила с дедушкой, тот показал ее старому неврологу у них в городке. Тайком от родителей – те отказывались от обследований, боялись «ювенальной психиатрии», что Машку «зазомбируют» и она на них возведет напраслину. Слышали такую страшилку?

– Но это же страшилка из начала века!

– Ага, но бывают и некоторые уникумы. Рецидивы, как вы, медики, говорите. Люди старых традиций, как говорят они. Нет, я Лизиных родителей очень уважаю, и они вправе верить в те глупости, которые выбрали себе. Но Лиза предпочитала с ними не общаться. Говорила: «Может быть, лет через десять, когда я забуду мой подростковый возраст. А то боюсь слишком хорошо начну понимать Гонерилью и Регану». Я, понятное дело, не настаивал.

Заметив мой недоуменный взгляд, поясняет:

– Это из «Короля Лира». Пьеса такая, шекспировская. Две неблагодарные дочери, которые выгнали своего несчастного отца. Лиза мне читала какого-то английского юмориста. Якобы письмо, которое одна неблагодарная дочь написала другой. И она рассказывает, какой дурдом устроил в ее замке взбалмошный король-отец с сотней рыцарей, которые его сопровождали, и с придурочным шутом. Смешно и достаточно узнаваемо. Лиза как раз над статьей работала в последнее время…

– О Гонерилье и Регане?

– Нет, о самом короле. Тот еще был фрукт, судя по ее рассказам.

– Ладно. А что Маша?

– А с Машей всё просто. Промучилась до совершеннолетия, школу так и не закончила. А потом Лиза забрала ее к себе и стала давать препарат, который прописал врач. Машка выправилась. Через пару лет смогла жить одна и даже зарабатывать. Сейчас всё нормально. А вам что, это видно?

– Это до конца жизни будет видно.

– Интересная у вас профессия…

– А дайте-ка вы мне унипароль вашей Маши. Я про куклу-художницу всерьез думаю. Отличный выйдет подарок.

Я не стала говорить, что, по моему мнению, хотя Маша пьет лекарство, состояние ее совсем не скомпенсировано. Мне не хочется бить тревогу, ведь с повседневными делами она справляется. Скорее всего, от нагрузки она иногда забывает принимать лекарства, а может, пора поменять дозу. Кукла – хороший предлог, чтобы встретиться с Машей и жирно ей намекнуть о необходимости визита к врачу. Потом, забирая заказ, я смогу проверить динамику, и если всё будет нормально, то не придется лишний раз беспокоить Максима.

Глава 10

В зеркальном отражении 2

1

Через две недели мы пьем чай у Маши, со столь же восхитительными тарталетками, на этот раз творожными, и обсуждаем мой заказ. Просматриваем портреты художниц и останавливаемся на автопортрете Лауры Найт, где она в жизнерадостно-красном пиджаке, белом шейном платке, бежевой юбке и черной войлочной шляпке с короткими загнутыми полями на пастуший манер. Решаем, что наша кукла будет одета именно так.

Маша по-прежнему рассеянна, часто «ускользает», но в общем и целом беседу поддерживает. Я замечаю у нее на руке кольцо – в том же стиле, что сережки и кулон, которые мне передал Максим при первой встрече. Интересно, что в прошлый раз, когда Максим был здесь, кольца на Машином пальце не было.

Маша отключила видовые окна, и за стеклом возникла реальность: синее февральское небо с тонкими, но уже почти кучевыми облаками, розоватые, освещенные солнцем стены зданий, еще голые ветви берез, толстые, плачущие под солнечными лучами сосульки. Только что прошла оттепель, но сегодня опять приморозило, и по дороге я вдоволь налюбовалась на людей, пытающихся сохранить равновесие. Еще один мой тайный сад.

Лиза стоит у окна, покачиваясь. Время от времени она коротко вскрикивает, срываясь на визг. Но это не от страха и не от боли, просто случайные импульсы раздражают уцелевшее поле прецентральной извилины, управляющее мышцами гортани.

Маша хочет ее увести, но я подбрасываю в разговор новую идею, и она отвлекается. И, сама того не замечая, начинает раскачиваться в такт Лизе. Что вполне логично. В ее возбужденном состоянии она не может контролировать свои зеркальные нейроны. Благодаря этим нейронам млекопитающие научились передавать информацию не только на генетическом уровне, но и путем обучения. Однако сейчас они только помогают воспроизводить болезненные и бессмысленные движения старшей сестры.

Лиза босая, большой палец правой ноги заклеен лейкопластырем.

– Прищемила вчера дверью, – вздыхает Маша. – Кричала, а открыть дверь не сообразила. Вот дурочка.

– Мне так жаль. Вам, наверное, грустно всё это видеть, – говорю я.

Маша рада сочувствию:

– Да ладно, я уже привыкла. Страшно было, а потом… это всё-таки Лиза. Просто больная. А вы с сестрой вместе живете?

– Нет, она много путешествует. Но мы дружим. А вы дружили? – спрашиваю я.

Маша озадачена вопросом.

– Да, вроде того. Сначала – да. Потом не знаю…

– Потом, это когда Лиза вышла замуж?

– Да нет… не знаю. Мне кажется, позже. Да, точно позже. Она… вдруг стала какая-то грубая, назойливая. Нехорошо так говорить, но… всё время рассказывала, как у них с Максом в постели, расспрашивала меня о моих парнях…. Это кризис среднего возраста, да?

– Не знаю, может быть.

– Раньше я хотела, чтобы она была поласковее… ну как-то ближе, что ли… Чтобы не смотрела на меня сквозь свои книги… или сквозь меня в книги… Постойте, о чем я?

– Вы хотели, чтобы она была поласковее…

– Ну да, попроще… чтобы спустилась, понимаете? Меньше умных слов говорила… Но когда она на самом деле спустилась…

– Это оказалось вовсе не так весело?

– Ну да, всё-таки Лиза – это Лиза и не должна… То есть, наоборот, должна… В смысле…

– Должна вести себя как Лиза?

– Точно. И при этом – если бы ей правда было любопытно! А она спросит – и ответа не слышит. Я спрошу: Лиза, ты о чем думаешь? А она задремала. И карандаши начала грызть, как в школе. У нее в школе весь рот был в язвах… Пахнуть от нее стало… мочой. Очень слабо, но всё же… Книги читать перестала. Пролистывала только. Оторвет уголок у страницы, скрутит козью ножку и в зубах ковыряет. И сидит в кресле, сидит, ногой болтает и молчит. Я говорю: «Лиза, тебе домой не пора?» Она: «А? Что? Да нет, не пора… А сколько времени?.. Ой, поздно как, я и не заметила…» И снова сидит. Как будто меня изображала, когда я маленькая была… Она-то вечно училась. А теперь – словно в детство играла. В мое. Да еще и украла у меня в последний раз…

– Куклу?

– Да нет, куклу я ей отдала, как мы договорились. Она, правда, вспомнила с трудом… но всё же вспомнила. А стащила… вообще глупость… Зачем она так? – У Маши из глаз начинают катиться слезы, но она этого не замечает, совсем как Юлия. – Я когда-то… когда очень обижалась… Крала… рвала… со злости… думала, вот увидят, и им будет больно… заплачут. – Первая слеза доползает до края рта, и Маша слизывает ее. – Значит, она тоже злилась на меня? Хотела сделать больно? Но за что? Почему?

Лиза хватается руками за лицо, вскидывает голову и застывает в архетипической позе плакальщицы. Ее розовый халатик распахивается, видно загорелое покатое бедро, узкое колено, уходящая вниз линия голени. Я быстро смотрю – ничего необычного, просто зеркальные нейроны отразили «сигналы горя», исходящие от Маши, но они так и не попали в кору.

Говорю Маше:

– Всё в порядке, она ничего не чувствует.

Та улыбается, виновато, гладит Лизу по спине, и когда та обмякает, уводит ее в спальню. Выходит, спрашивает меня:

– Будет еще хуже?

– Я не знаю…

– Максим сказал: вы врач и вы можете видеть.

– Я вижу только, что лучше не будет… А хуже? Всё зависит от того, в чем причина. Но этого я не могу понять…

Маша глубоко вдыхает, словно я ее ударила под дых.

– Вы… вы ведь не сказали этого Максиму.

– Нет. Я не знаю, как будет правильно, потому что не знаю, что происходит.

Машины глаза широко распахиваются.

– Как? И вы – тоже? Я думала… вы же взрослая… и врач…

– Я не совсем врач. Но взрослая, и мне некого позвать на помощь, если я не могу решить задачу. – Я улыбаюсь. – Но к этому можно привыкнуть. Маша, что именно украла у вас Лиза?

– Лекарство. Мне назначили… Сама, кстати, и покупала. Хорошо, у меня запас есть… Вот. – Она подходит к шкафу, выдвигает ящик, роется, достает рецепт. – Вы можете прочесть?

Конечно, могу. Это ретилан – мой старый добрый знакомый, так как его принимает большая часть моих «вечерних деток». Препарат нового поколения для лечения гиперактивности и патологии внимания, «умное» лекарство с транспортными молекулами, избирательно активирующее восходящий путь ретикулярной формации. Зачем он Маше – понятно. Но зачем он Лизе? Заметила у себя симптомы, напомнившие ей симптомы Маши, и решила заняться самолечением? На прежнюю Лизу не похоже. Но она изменилась, причем это произошло гораздо раньше, чем она побывала у Тамары. По крайней мере, так говорит Маша, и у меня нет оснований ей не верить.

А то, что она украла ретилан сразу перед тем, как поехать к Тамаре, – это совпадение? Но чем ретилан мог ей повредить? Даже если принять сразу весь пузырек… Плохо, конечно, будет, но не настолько. Можно загнуться от сосудистого коллапса, да. Но если выживешь, останешься в здравом уме и твердой памяти. А Лиза, наоборот: с давлением всё нормально, но по мозгам будто блендером прошлись.

Ладно, это можно обдумать позже. Что сейчас? Ах да, Шакунтала, кольцо-примета! Это очень тонкая надежда, как молодая сосулька, но я чувствую на языке ее вкус.

– Маша, помогите мне еще немного, и, может быть, мы решим задачу. Это у вас Лизино кольцо? Я видела у нее похожий комплект.

– Да. Мне Максим разрешил, я взяла на память.

– А там есть архив?

– Архив?

– База данных.

– О! Я не знаю.

– Вы дадите мне посмотреть?

– С собой?

– Да.

– А вы вернете?

– Конечно. Я хочу понять, что было с Лизой до того, как всё случилось. О чем она думала? Может быть, там есть записи…

– Вы выйдете за Макса?

– Я не Ребекка, – быстро отвечаю я.

Глаза Маши распахиваются от изумления.

– Это такой роман, – объясняю я поспешно. – То есть Ребекка была как раз первая жена, злодейка… Ладно, это неважно. Я хотела сказать: не Джейн Эйр… Знаешь, кто такая Джейн Эйр?

– Лиза мне читала давно, но я не помню…

– Ну ладно… В общем, я не из той истории, где девушка помогает вдовцу найти убийц его первой жены и… Тем более что Максим – не вдовец… И я…

– А вы ведь похожи на меня, – неожиданно говорит Маша.

– Пожалуй, – соглашаюсь я.

На самом деле всё просто: я успела подстроиться под Машу и успешно ее «отзеркаливаю», благодаря чему заговорила на ее языке. Временный эффект. Надеюсь.

2

На самом деле, идея, пришедшая мне в голову, очень умозрительна. Когда-то я читала статью в околопсихологическом и полунаучном журнале об использовании постоянных носителей. Понятно, что люди не до конца доверяют хранению файлов в облаках и предпочитают наиболее значимую информацию носить в собой. В статье автор рассматривал характер файлов, сохраняемых на различных постоянных носителях. Он писал, что можно проследить закономерности. В серьгах, как правило, сохраняли актуальную информацию, которая могла потребоваться в любой момент, в том числе, когда доступ к облаку перекрыт хакерской атакой. Поэтому буфера серег постоянно обновлялись. В браслетах и на брелоках чаще всего хранили фотографии и видео, от официальных до дружеских, а также резюме, отзывы, рекомендации, текущие статусы, виш-листы – всё, что составляет «социальное лицо» человека. На кольцах же хранили наиболее личную, интимную информацию. И когда я увидела Лизино кольцо на пальце ее сестры, то поняла, что есть хороший случай эту теорию проверить.

Кроме того, если рассказ Маши – правда, то в корне меняется расклад. Выходит, с Лизой всё случилось не в одночасье: она начала меняться задолго до того, как переночевала у Тамары. И суть этих изменений мне хорошо знакома. Нейрофизиологи называют их «лобные потери»: дефицит внимания, обеднение интересов, утрата представлений о социально-одобряемом поведении. Лиза – не Юлия и не могла столь же ясно отдавать себе отчет о своем состоянии, но тем не менее, возможно, она смогла заметить перемены и написать об этом. И, возможно, проговориться о причинах, если она о них догадывалась. И самое лучшее место для таких записей – кольцо.

И вот сейчас я дома, подключила кольцо через кулон к уникому. И обнаружила ровно один файл, озаглавленный очень интригующе: «Заметки о Л.» Пытаюсь его открыть, но он запаролен. Чего и следовало ожидать. Мат в один ход, потому что я не умею вскрывать пароли. Припоминаю то, что рассказывала мне Катя, ищу в Сети данные, ввожу день рождения Лизы, потом – день рождения Максима, потом – день рождения Маши. Эффект нулевой. Кажется, Лиза меня обыграла. Можно было бы посоветоваться с Катей, у нее всегда найдется знакомый с соответствующими навыками, но Катя в последнее время мрачна и неразговорчива – видимо, какие-то проблемы в театре, не хочу ее лишний раз беспокоить. Поэтому откидываюсь в кресле, заложив руки за голову, и начинаю искать новый взгляд на проблему.

За окном – розовый вечер, погода снова переменилась, натянуло облаков, потеплело, солнца не видно, но оно чувствуется по рассеянному розовому свету, подкрасившему серый хрупкий весенний снег. Дорожки грязные, бурые от песка, но и на них лежит всё тот же почти незаметный розовый отсвет.

Снова поворачиваюсь к экрану уникома, но в голову по-прежнему не приходит ни одной идеи. Борюсь с желанием встать к уникому спиной, голова между колен, для свежего взгляда. Останавливает лишь то, что Катя может войти на кухню. Поэтому я только зажмуриваюсь, слежу за синими змейками, которые скачут перед закрытыми глазами (остаточные импульсы в нейронах сетчатки), потом глаза открываю. И замечаю кое-что. В рабочем поле у меня стоит ограничение по умолчанию: «Только файлы в форматах, выпущенных за последние пять лет». Действительно, в старых форматах сейчас никто не работает. Но для спрятанных файлов – самое то. Переключаю поле в режим «Все файлы». И – вот он тут как тут, маленький файлик с симпатичным именем «gfhjkm». Эту шутку я знаю, мы подобным еще в школе баловались: писали друг другу письма в латинице. И «gfhjkm» как раз и означает «пароль». Что и требовалось доказать.

Открываю файл и вижу запись: «K.L. I, 5, 49–50». Радостно ввожу в поле «пароль» файла «Заметки о Л.». И… ничего. Вот черт! На всякий случай ввожу «K.L. I, 5, 49–50» в поисковую строку и получаю ссылку на Kuala Lumpur. Не эврика, конечно, но пробую и Kuala Lumpur в качестве пароля. Тщетно.

Тут самое время сдаться, но как раз этого я сделать не могу. Физически. Быть так близко от разгадки (теперь я практически уверена, что в файле – разгадка) и не узнать ее?! Или узнать, но потом, когда я найду, у кого проконсультироваться? О, горе мне! Горе! Опять ждать? Нет, по крайней мере пока я не попыталась еще раз.

Стучусь к Кате. Три коротких удара, три двойных, снова три коротких. Она открывает дверь:

– Что случилось, Аня?

От этого «Аня» и от Катиной одежды: темных брюк и свитера, словно ей холодно или она в трауре, – у меня сжимается сердце.

– Кать, что с тобой случилось?

– Да ерунда, в самом деле ерунда, – и после паузы: – Парень бросил.

– Вот дурак!

Я вовсе не собиралась шутить, но Катя криво улыбается. И объясняет:

– Ушел к Шакунтале.

– К другой актрисе?

– Ага.

– Точно дурак.

– Только он сначала ушел, потом бросил. Я, говорит, думал, что тебе это не важно, ты же сама была такая раскованная, даже на первом свидании, сама номер сняла…

– Ох, Кать… Он тебе нравился, да?

– Нравился. Говорил, как ему со мной интересно, что ему нравится со мной разговаривать, что хочет подружиться. Я же красивая, понимаешь? Да еще и актриса. То есть я держу себя так, чтобы у всех была первая мысль: ну и красавица! А тут мне казалось, что я его заинтересовала по-настоящему, а не задницей. Понимаешь? А он начал ревновать меня к моим ролям, представляешь? Ну в смысле, что я слишком много времени на репетициях провожу. И главное – ведь банально всё. Сколько раз об этом читала… А в реальности всё оказалось настолько просто и обыденно, что я не поверила. Приглашал уехать в коттедж на неделю. «Только я и ты, русская печка, снег, лыжи, пироги». Пироги, как выяснилось, должна была я печь. И на лыжах кататься. Я ему: «Милый, какие пироги, какие лыжи, я отродясь…», а он: «Ну ты же актриса, у тебя координация должна быть, быстро всему научишься». Я говорю: «Я не хочу учиться, у меня прогоны…», а он: «Ну у тебя же есть дублерша! Если ты меня любишь, то найдешь выход!» А я: «Да какой выход? Выход из себя? Я же буду уже не я, если буду работать от силы и через раз». А он: «Говорят, любовь меняет приоритеты у женщин». Обиделся. А через неделю я узнала, что он с Шакунталой гуляет.

– Теперь ее будет ревновать?

– Ее ревновать не кому!

– Подожди! Тебя не Лика с ним познакомила?

– Лика.

– И зовут его Виктор?

– Ну да…

– Вот шельма! Кажется, воспринял свое имя всерьез.

– Душка, ты чего? А ну рассказывай!

– Сейчас, сейчас…

Я пересказываю нашу с Ликой эпопею с Виктором, и вскоре уже Катя весело хохочет и зовет нашего общего ухажера не иначе как «Попрыгунчик-Стрекозел».

– И правда, Душка, чушь какая! «Я верю в чистую любовь, в доверье чистых душ». Инфантилизм, Душка, проклятый инфантилизм. Давай выпьем. У меня еще тот крымский коньяк остался.

– Давай!

Мы маленькой, но сплоченной женской ячейкой идем на кухню и разливаем коньяк.

– А ты зачем ко мне стучалась, Душка? – спрашивает Катя, пригубив рюмочку.

– Да расшифровать не могу один пароль. – Я показываю на экран. – Думала, может, у тебя есть кто знакомый…

– Зачем знакомый? Я тебе и так скажу. Это регистр пьес Шекспира. K.L. – король Лир, I – первое действие, 5 – пятая сцена, 49–50 – строчки.

– Кажется, подходит. Подожди минутку.

Нахожу текст пьесы. Ищу первый акт, пятую картину, сорок девятую строчку. И у меня перехватывает дыхание, я выпиваю свою рюмку залпом – так, что Катя восторженно ахает. Вот слова, которыми Лиза зашифровала доступ к своему тайному дневнику:

O let me don’t be mad, not mad, sweet Heaven. Keep me in temper, I would not be mad!

Часть третья

Заговор нейронов

Глава 11

Беспорядочное установление истины

Психол. Маг. Ред. Сабуров А.А. – статья к 17.09

Как и «Царь Эдип» – эталонная трагедия о бессилии и величии человека, «Король Лир» начинается с того момента, когда уже всё кончено. Сражения выиграны, границы царства защищены, справедливые законы провозглашены, дети выращены, настало время почить на лаврах. И если в «Эдипе» новая напасть заявлена с самого начала (чума, необходимость найти нарушителя законов богов), то в «Лире» долгое время герою кажется, что всё в порядке, а выходка Корделии – просто каприз впечатлительной избалованной девчонки, которая, тем не менее, пристроена, ее теперь будет учить уму-разуму муж…

Лир, как и Эдип, не без оснований полагал себя мудрым королем, многого достигшим, много познавшим… Он думал, что наладил государственную машину так, что она сможет долгое время работать без его непосредственного участия, без его усилий…

Лир полагал, что всего достиг, всё знает и всё умеет, что время для него остановилось в счастливом золотом закате и так будет вечно. На самом деле ему предстояло пройти еще один трудный участок пути – из света во тьму… еще один трудный урок – научиться умирать. Понять, что умирающий не может лгать самому себе.

Пылающую голову рассвет

Приподымает с ложа своего,

И всё земное шлет ему привет,

Лучистое встречая божество.

Когда в расцвете сил, в полдневный час,

Светило смотрит с вышины крутой, –

С каким восторгом миллионы глаз

Следят за колесницей золотой.

Когда же солнце завершает круг

И катится устало на закат,

Глаза его поклонников и слуг

Уже в другую сторону глядят…

Ул. Славная д.7 ИМП 04.03. 17.20 Cоболева К.021

Его мир был плоским и правильно устроенным: хорошие дочери (Гонерилья, Регана – в центре, плохая дочь – на периферии, она изгнана, почти не существует). Лир планировал провести остаток жизни в равномерном ритмичном движении от двора Гонерильи к двору Реганы. Переезд – праздник – переезд – праздник. Собирался стать королем-символом, сакральным гарантом стабильности. А стал безумным королем.

10.03 14.00 ОФЭКТ к. 114, полотенце.

13.03. 18.00 к. 087 ПЭТ

Когда его мир теряет равновесие и гармонию, он рушится. Обретая объем и динамику, его мир рушится. Нарушение Гонерильей и Реганой законов почитания родителей, законов гостеприимства (гибрис, гордыня) приводит в упорядоченный средневековый плоский мир Лира неукротимые стихии, отдает его во власть стихий, отдает Лира во власть сумасшествия…

«Безумие Лира – беспорядочное установление истины». Грудин Р.

15.03 Стрижов. К. 122 12.30

16.03 Соболева 16.00

Это надо осмыслить…

Кому-нибудь знаком я? Я – не Лир.

Так ходит Лир? Так говорит? Что ж, слеп я?

Размяк рассудок, и соображенье

Заснуло? Как, не сплю? Не то, не то…

Кто может рассказать мне, кем я стал?

Страшна не смерть, страшно умирание… Страшно раздвоение, когда теряешь себя и осознаешь это, когда помнишь, чем ты был, но уже не можешь быть… Но еще можешь помнить.

O Lear, Lear, Lear! Beat at the gate that let thy folly in. (K.L. I, 4, 294–295)

О Лир! Лир! Лир!

Стучи в ту дверь, откуда ты позволил

Уйти уму.

И осознавать, что близкие видят твою борьбу за остатки личности и догадываются, что она безнадежна. И им больно.

Нельзя пороть горячку! Три месяца на раздумья! Не меньше!

То время года видишь ты во мне,

Когда один-другой багряный лист

От холода трепещет в вышине –

На хорах, где умолк веселый свист.

Во мне ты видишь тот вечерний час,

Когда поблек на западе закат

И купол неба, отнятый у нас,

Подобьем смерти – сумраком объят.

Во мне ты видишь блеск того огня,

Который гаснет в пепле прошлых дней,

И то, что жизнью было для меня,

Могилою становится моей…

09.09 Стрижов. К. 122 12.30

10.09 Соболева 10.00 неоноонорм 1 капс 3 р. в день, антигипокс – 10 капельниц, проц. Кабинет

Tray, Blanch and Sweetheart – K.L. III, 6, 65–66.

Смотри, щенки и все,

Трей, Бланш и Милка, лают на меня.

Падение, обращение в «темного короля», короля изнанки мира, не спасает Лира от смерти. Возможно, делает ее еще более мучительной, поскольку он ясно осознает свою вину в гибели Корделии и в раздоре в стране, но ничего не может исправить. И в последний момент страшным усилием воли он снова пытается впасть в безумие.

Чума на вас, изменники, убийцы!

Спасти бы мог; теперь ушла навек!

Корделия, Корделия, постой же!

Что ты сказала? – Голос у нее

Был нежный, тихий – чудный дар

для женщин…

Повешена, глупышка! Нет, нет жизни!

Зачем собака, лошадь, мышь – живут,

А ты не дышишь? Ты ушла от нас

Навек, навек, навек, навек, навек! –

Здесь отстегнуть прошу; благодарю вас.

Вы видите? Взгляните, губы, губы –

Взгляните же, взгляните…

….

Шекспир был помешан на бессмертии. Не для себя – себя он видел в образе вечного старика, живущего молодыми страстями, но сознающего, что сам он страстей внушить уже не может («То время года видишь ты во мне…»). Персонажа смешного, но наделенного внутренним достоинством, проистекающим из сознания своего бессилия.

Нет, бессмертия он желал лишь для своего друга – «прекрасного юноши», поэтому допускал его связь со «смуглой леди». Интересно, что для смуглой леди он, кажется, ничего не желал. Она – просто среда, пашня для посева:

Где та, чье невозделанное лоно

От пахоты откажется твоей?..

Она не должна повторить себя в детях, она лишь отразит своего партнера… Это похоже на Аристотеля, на теорию Аристотеля, теорию древних греков, что женщина – лишь приемник приемник и передатчик передатчик азбуки Морзе.

Так. Стоп. Обнаружила себя сидящей и пялящейся на экран. Не знаю, минут десять или полчаса. Специально не стираю последние строчки, чтобы не забыть, как это бывает.

И ведь дальше:

Ты зеркало для матери своей –

Она в нем та, какой была весною.

Вот так и ты сквозь окна поздних дней

Опять увидишь время золотое.

Куда я смотрела?

Это – оно?

Шекспир – прагматик. Он не верит в средства, продляющие жизнь, шарлатанство. Для его понимания доступен лишь один вид бессмертия – размножение. Но размножение он воспринимает не как создание новых сущностей, новых жизней, а бесконечное клонирование себя.

Потомства от прекраснейших мы ждем,

Чтоб не увяла роза красоты,

В другом цветке, наследнике своем,

Опять явив знакомые черты.

….

Скажи лицу, что в зеркале увидишь:

Пора настала копию создать.

Иль ты весь мир обманешь и обидишь

И обездолишь будущую мать.

….

Сын каждый повторит тебя раз десять,

И десять раз умножит каждый внук –

Тысячекратно жить тебе на свете:

У Смерти для тебя не хватит рук.

Одумайся, красу губить не смей,

Наследниками делая червей.

Как современно!

То же повторяется в комедиях – на их комедийном уровне.

Виола говорит Оливии:

Да, это красота, есть красота,

Природа в ней смешала алый с белым.

Вы, леди, были б самою жестокой

Из женщин, если б прелести свои

Свели в могилу, не оставив копий.

Оливия отвечает:

О сударь, я не буду настолько жестокосердна; я издам всяческие перечни моей красоты; ей будет составлена опись, и каждая частица и принадлежность будут приложены к моему завещанию. Так, например: засим две губы, достаточно красные; засим два голубых глаза, с веками к ним; засим одна шея, один подбородок и так далее.

На самом деле, все быстро поняли, что клона придется выращивать как обычного ребенка, и его «начинка» всё равно будет другой, а потому старомодный способ делать детей – дешевле и эффективнее.

При этом в комедиях о близнецах (те же «Двенадцатая ночь» или «Комедия ошибок») сюжет основан на том, что близнецы, несмотря на потрясающее внешнее сходство («Мне всё сдается, право, что ты не брат, а зеркало мое»), всё же разные люди…

Как странно обнаружить в себе на четвертом десятке лет некую религиозность, похоже, унаследованную от родителей. Страх, что меня «перепрограммируют». Мама так и не позволила вырезать ей узел в щитовидной железе, хотя все говорили, что это простейшая операция. Позволяла делать себе уколы, только когда уже не было сил сопротивляться. Теперь я ее понимаю. И «гармо-мамы». Дурищи, понятно, но что-то в их словах есть. Не сами же они их придумали, чужие повторяют, старые, древние… деревни… дух животворит, плоть умирает… но если умирает дух? Жить в согласии с совой… то есть с собой. С какой совой? С какой собой? Сова Афины? Синий воздух в Афинах.

Больше всего пугает превращение. Как будто Маша возьмет нитки и превратит одну фигурку в другую. И даже если эта кукла будет знать, что когда-то была мной, она даже не поймет, что это значит… Я забуду всё, что знала, всё, чем была, и, может быть, той мне совсем не захочется учиться заново. И всё равно я, такой как я была, умру. Теперь я понимаю, почему мама боялась и ненавидела врачей. Они предлагают решение… которое ничего не решает. То, чем я дорожу, всё равно исчезнет. Меня не будет. Будет чужая, кукла. Так зачем стараться? Кого я буду развлекать? Кого буду утешать, что смерти нет? Не хочу позволять врачам ковыряться в своей душе.

Меня всё равно не будет… кто уснет, того разбудят… а если не разбудит никто… если царевна правда мертвая… не спящая а… спокойно спи здесь не разлюбят не разбудят…

На весь твой страшный мир ответ один – отказ.

В чем преимущества сумасшествия? В том, что его не осознаешь.

Это существо (мое биологическое эго) будет хотеть жить, на свой лад. У него будет своя жизнь, свои страхи и радости на уровне ему доступном, оно будет похоже на меня, и им будет иногда казаться, что это я, но этому не нужно верить, это морок, не нужно удерживать меня с собой ради этих крох. Меня не будет…

Обойдется Сабуров без статьи! Павлов занят… Я тоже занята.

Гонерилья и Регана выдавливают Лира из жизни…

Корделия самая юная, самая невинная, служит Лиру проводником в мир смерти, она своим примером учит его умирать.

http:/blekdrims.come!!!!

Он видит снег, и знает, что умрет еще до таянья его, до ледохода. Бррррр…..

Глава 12

Повесть о безрассудно любопытном

1

Это была одна из любимых книг моего отца. Не то, чтобы он ее читал… Просто один раз в долгом каботажном рейсе к спутникам Юпитера он от скуки перерывал корабельную библиотеку и наткнулся на этот файл. Открывать не стал, но название ему понравилось, и следующие двадцать лет он цитировал его кстати и некстати. «Смотри, Аня, напишут еще про тебя «Повесть о безрассудно любопытной»!» Может, и до сих пор цитирует, давно его не видела.

А я любила детективы. И обязательно заглядывала в конец. Где сыщик всех собирает в комнате, выходит на середину и рассказывает, как всё было на самом деле. И ты понимаешь, что значили все таинственные события, которые описаны в книге. Как будто бегемоты сидели под водой, выставив наружу только ноздри и уши. Потом сыщик щелкнул бичом, и звери полезли на сушу. Только убедившись, что хаос и на этот раз не победит, я могла читать сначала – те главы, где герои еще ничего не понимают и действуют вслепую.

А Лика больше всего любила начало. Особенно – то место, где находят труп и все начинают бегать в панике, кто-то бьется в истерике, кто-то падает в обморок, кто-то глухо рыдает в спальне… Я видела, как она наслаждается потоком эмоций, бьющим с экрана, купается в них. И совершенно не задумывается о том, что будет дальше, где скрылся убийца и как его найти.

Сегодня я глубоко осознала ту банальную идею, что безрассудное любопытство действительно опасно. Что когда ты ввязываешься в историю, ты не всегда понимаешь, чем она на самом деле окажется и готова ли ты ее пережить. Что когда бегемоты выбегают на сушу, они убивают больше людей, чем любые хищники Африки. Что, разобравшись в чем дело, я только усугубила положение. По крайней мере, для себя.

* * *

Захожу на сайт blekdrims.come (интересно, такая неграмотность – это прием или само собой получилось?) и нахожу последнее звено в цепи разгадки. Сайт посвящен комбинациям нейропрепаратов и их эффектам. Набираю в строке поиска «ретилан» и нахожу комбинацию «Взломщик синапсов». Это не галлюциноген, это оружие. Ретилан прицельно активирует восходящий путь ретикулярной формации, усиливая способность к концентрации (его четко локализованное действие выгодно отличает его от препарата предыдущего поколения риталина). Но если принять его вместе с инидианом – обычными каплями против аллергии, заодно улучшающими настроение, которые можно купить без рецепта в любой аптеке, то полученный коктейль создаст в ретикулярной формации концентрацию инидиана, намного превышающую физиологическую. Препарат «вскроет» все холинергические синапсы в ретикулярной формации и будет бомбардировать кору ацетилхолином, как из пушки, пока не разрушит систему связи между корковыми центрами. И получится именно то, что я вижу у Лизы – хаос. Потом действие препарата закончится, ретикулярная формация придет в норму, и никто ничего не поймет. А «бомбардировка» сотрет все следы лобной деменции: вернее, на фоне разрушений такого масштаба они будут просто незаметны.

Теперь я знаю, что произошло.

* * *

Я не могу оценить по достоинству Лизины идеи насчет «Короля Лира», но короткие записи между абзацами с рассуждениями понимаю без труда. Ул. Славная, д.7 – адрес Института Мозга и Поведения (ИМП) – организации, объединяющей и контролирующей всю неврологическую службу города (наше отделение также находится под их патронатом). У Института сильный консультативный центр. К.021 – это номер кабинета, Соболева – фамилия врача, 04.03. 17.20 – дата и время. Скорее всего, Лиза обратилась за консультацией, заметив те же симптомы, на которые обратила внимание Маша. И солгала Максиму, сказав, что доискивается до причин своего бесплодия? А может, и не лгала? Начала обследоваться по поводу бесплодия, а потом кто-то направил ее к неврологам. Не солгала, а промолчала. Хрен редьки не слаще!

10 марта ей сделали однофотонную эмиссионную компьютерную томографию (ОФЭКТ), 13-го – позитронную эмиссионную томографию. Исключили сосудистые изменения и объемные процессы. 15 марта ее осмотрел Стрижов – чтец, работающий в консультативном центре Института. Мы пару раз встречались на конференциях. Он хороший специалист и ответственный человек. 16 марта Лиза снова встретилась со своим лечащим врачом, та озвучила ей предварительный диагноз, назначила симптоматические препараты и посоветовала прийти для контроля через три месяца.

Узнать диагноз – не проблема. Если я устрою консультацию у Ник Саныча, он наверняка свяжется с доктором Соболевой и получит нужную информацию. Но судя по тому, что рассказывала Маша, речь может идти о деменции лобного типа.

* * *

«Деменция лобного типа – нейродегенеративное заболевание, ранними признаками которого являются расстройства познавательных функций, способности к абстрагированию, обобщению, снижение эффективности мышления и поступков. Со временем проявляются и нарастают обеднение эмоций, словарного запаса, возможны булимия, нередко злоупотребление алкоголем, возможны проявления синдрома Клювера-Бьюси (гиперсексуальность, эмоциональные нарушения, отсутствие чувства стыда и страха). Понижение способности к мышлению и двигательной активности ведет к социальной дезадаптации. Нарастающий когнитивный дефект, грубые изменения поведения и личности приводят к практически полной социальной беспомощности таких больных через несколько лет после начала заболевания. В неврологическом статусе, уже на ранних стадиях деменции лобного типа, может наблюдаться недержание мочи; постепенно походка становится шаркающей, мелкими шажками, часто с широко расставленными ногами, с трудностями начала движения, неустойчивостью при ходьбе, что характерно для так называемой лобной атаксии. Заболевание прогрессирующее, неизлечимое. Перспективы нейропротезирования исследуются».

По описанию, кажется, подходит. Но даже если я ошиблась в определении конкретного диагноза, то группу, думаю, угадала верно. У Лизы начало развиваться одно из нейродегенеративных заболеваний – проклятие любого невролога, заставляющее чувствовать себя глупым и беспомощным. Вдруг почему-то организм «решает», что высшая нервная деятельность ему ни к чему, и начинает довольно эффективно избавляться от нее. Болезнь Альцгеймера тоже из этой группы, но там очередность симптомов немного другая. Причины и механизмы развития таких болезней практически неизвестны. Иногда, в том числе и в случае деменции лобного типа, прослеживается семейный характер.

Через три месяца доктор Соболева подтвердила диагноз и предложила Лизе нейропластику. Собственно говоря, в таких случаях нейропластика – это разновидность симптоматической терапии. Подсадка нейронов не останавливает процесс дегенерации, только замедляет. Больше того, постепенно начинают разрушаться и подсаженные нейроны. И главное (тут Лиза права) – изменения памяти, изменения личности необратимы. Можно подсадить новый нейрон, но нельзя восстановить его «начинку», он будет расти и устанавливать новые синапсы, накапливать новую память, но старая исчезнет безвозвратно.

Это именно то, что я предложила Максиму – проконсультировать Лизу и провести нейропластику. Нужно ли мне теперь сказать ему, что Лиза уже один раз стояла перед таким выбором и что она приняла решение?

2

Вдруг понимаю, что сейчас мой мозг лопнет. Это один из проклятых вечных вопросов, о которые можно биться как о стену. Здесь просто не может быть решения, которое всех устраивало бы. Или может? Нужно срочно отвлечься, вдруг решение придет именно тогда, когда я перестану его искать. Немного подумав, включаю Акинатора.

– Ваш персонаж – женщина?

– Да.

– Вы знакомы лично со своим персонажем?

– Нет.

– Ваш персонаж говорит по-русски?

– Нет.

– Ваш персонаж существует на самом деле?

– Нет.

– Ваш персонаж – герой мультфильма?

– Нет.

– Ваш персонаж – герой сериала?

– Нет.

– Ваш персонаж из видеоигры?

– Нет.

– Это герой книги?

– Частично.

– У вашего персонажа есть магические способности?

– Нет.

– Ваш персонаж имеет отношение к жанру фантастики?

– Частично.

– У вашего персонажа черные волосы?

– Да.

– Ваш персонаж умер молодым?

– Нет.

– Ваш персонаж носит оружие?

– Нет.

– У вашего персонажа есть мобильный телефон?

– Нет.

– Ваш персонаж свободно говорит по-английски?

– Нет.

– Ваш персонаж – принцесса?

– Возможно.

– Ваш персонаж участвовал в военном фильме?

– Нет.

– Умеет ли ваш персонаж водить мотоцикл?

– Нет.

– У вашего персонажа странное имя?

– Да.

– Ваш персонаж пел в рок-группе?

– Нет.

– Ваш персонаж живет в лесу?

– Частично.

– Я думаю это… Белоснежка.

– Нет.

– Играем еще?

– Да.

– У вашего персонажа есть ребенок?

– Да.

– Ваш персонаж жил давным-давно?

– Да.

– Ваш персонаж герой греческих мифов?

– Нет.

– Ваш персонаж жил в Индии?

– Да.

– Я думаю, это… Драупади, жена братьев Пандавов.

– Нет.

– Поздравляю Вас, Анна. Вы обыграли меня! Обожаю играть с Вами!

3

Победа не приносит мне удовлетворения. Я победила за счет эрудиции: нашла имя, которое не знал программист «Акинатора». Но я узнала его по чистой случайности. Это Шакунтала – героиня пьесы, в которой играет Катя. Возможно, это вполне честная игра, но всё равно для написания программы, угадывающей ход мыслей большинства людей, требуется более изощренный интеллект, чем для нахождения редких диковинок. Я по-прежнему не имею представления о том, какой алгоритм использовали авторы «Акинатора», не говоря уже о том, чтобы написать его самой. Что возвращает меня к Лизе и к ее ультиматуму: либо ее собственная индивидуальность, индивидуальный стиль мышления, либо – ничто. Бессознательность. Она была не согласна не только превратиться в «собаку, лошадь, мышь», чтобы жить, но даже стать немного другой.

Покончить с собой она не захотела: возможно, было слишком страшно, возможно, она пожалела свое «биологическое эго», оно ведь тоже существует, обладает эмоциями, кое-каким сознанием и желаниями.

Она выбрала иной путь: зашла на нелегальный сайт, посвященный психоактивным наркотикам, и отыскала рецепт, решивший ее проблему быстро и радикально. Возможно, она выбрала именно «Взломщика» потому, что ингредиенты были ей доступны. Ретилан она стащила у Маши. Поэтому Маша и демонстрировала при встрече симптомы декомпенсации СДВГ: ей, видимо, пришлось сесть на половинную дозу, чтобы растянуть препарат до следующего рецепта невролога. Инидиан купила в аптеке. Отправилась на дачу к Тамаре и там… прекратила «стучаться в ворота утраченного разума».

* * *

Моя первая реакция: «Какая глупость!»

Но… может ли кукла судить о ценностях людей и о том, что они теряют, становясь куклами? Может ли «демон Франкенштейна» понять мотивы «детей природы»?

Среди чтецов нет здоровых. Тордис Бергсдоттир ослепла, получив удар по затылку от отца-алкоголика. У Роберта Хикару была гидроцефалия – водянка головного мозга. У Олега Стрижова – тяжелая родовая травма и детский церебральный паралич. А мы с Ликой родились, сросшись головами.

Нам повезло: мы еще не ведали, что у нас есть какая-то память и личность, и за нас выбирали родители. После разделения хирурги провели нейропластику. Лике понадобилось совсем немного нейронов, мне – побольше. Пересаженные нейроны, разрастаясь и выстраивая свои сети, порой находят такие соединения, которые никогда не формируются при нормальном развитии. Так я стала чтецом. Искусственным человеком, которого не могло быть, если бы мои родители принадлежали к «людям старых традиций» и подчинялись «воле природы». Нам было в тот момент около двух лет – слишком малы, чтобы что-то помнить. Может быть, и была когда-то «другая девочка», «другая Аня» и, соответственно, «другая Лика», но их уже нет. Растворились. Поглощены. Приняла бы я подобное решение, если бы могла выбирать? Да, безусловно. Я-взрослая и Я-такая-как-Я-есть просто не могу решить по-другому. Мой опыт неизбежно приводит к этому. Но согласилась бы со мной Я-изначальная? Чисто умозрительное предположение. Я не могу вообразить, какой бы я стала без подсадки нейронов.

* * *

Но сейчас речь не обо мне. Речь о Максиме. Ник Саныч наверняка предложит нейропротезирование для Лизы, и Максим наверняка согласится. В своей тоске он больше всего на свете хочет ее вернуть, и для него не имеет большого значения, вернется ли она точно такой, как была. Но для Лизы это имело значение. Мы можем подсадить нейроны и за счет управления аксональным наведением с помощью нейропептидов и управления на более высоких уровнях с помощью нейромедиаторов создать вполне функциональные структуры. Глаза будут видеть, мозг опознавать увиденное, центр речи называть то, что человек видит. Одного лишь мы не можем – воссоздать. Мы способны сделать так, чтобы Лиза заново выучила имя мужа и названия пьес Шекспира, но эти названия никогда не всколыхнут глубины ее памяти, не породят те мысли, которыми она жила, а имя не будет ассоциироваться со встречей на кафедре, с чайками и песком, обломками ракушек и запахом моря, с холодным ветром и пронзительной нежностью, от которых зуб не попадает на зуб, а на глаза наворачиваются слезы.

Так должна ли я сделать выбор Максима еще труднее, показав ему записи Лизы? Последнюю волю умерших принято выполнять. Лизина последняя воля была: никакого протезирования, никакой «новой Лизы», умерла так умерла. Выполнить ее – дань уважения к умершему или глупый предрассудок? С другой стороны, Лиза не оставила Максиму записку, в которой просила бы не пытаться вернуть ее. Почему? Я не знаю…

Зато я знаю: спасенные самоубийцы рассказывали о том, что в последний момент, когда они еще были в сознании, но уже ничего не могли сделать (например, болтались в петле или летели вниз с моста), все причины, толкнувшие их к самоубийству, становились несущественными. Им ужасно хотелось лишь одного – жить. Повернуть всё назад. Отказаться от самоубийства. Это ли не сокровенная истина истин? Или это всего лишь инстинкт, проявление животного в любом человеке? Неужели воспоминания могут быть настолько дороги, что без них жизнь не представляет ценности? И неужели нет? Разве наше сознание – это не кто-то, кто вечно смахивает пыль с воспоминаний и раскладывает по полкам новые впечатления? Разве наши поступки не определяются нашим прошлым опытом? И лишиться этой коллекции, не значит ли лишиться себя?

Я не знаю.

Зато я знаю, что Лиза кое-что упустила из виду. Ее «биологическое эго» не сможет полноценно заботиться о себе даже с посторонней помощью. Ему нужен разум, чтобы выжить. Так что, разрушив свой разум, Лиза обрекла свое тело на преждевременную смерть. От случайной инфекции, от травмы, от отравления, от несчастного случая, от пролежней – не важно. Другие люди, даже самые любящие и ответственные, не смогут заботиться о человеке так, как он делает это сам, даже не осознавая.

Какой поступок будет правильным?

Откуда мне знать?

Благодаря «заплатке», наложенной на мой мозг врачами, я способна увидеть то, чего не видит большинство людей, но это не делает меня мудрой или всевидящей. Я так же слепа и беспомощна, как любой человек. Я не вижу ответы. Я не вижу истину.

Я вижу только следы мыслей – огненные деревья.

Максим Хорсун

Великий замысел

Здравствуйте, дамы и господа. Мое имя – Филиас Шелдон. В прошлом я горный инженер, затем – путешественник, первопроходец, знаменитость и кумир молодежи. А затем – канувший в безвестность одинокий любитель виски и опия. И нет со мной рядом никого, кто бы помог избежать порочного пути и остановить это безудержное падение.

Я начинаю рассказ помимо воли, и не ради давно угасшего в душе тщеславия. Не ради славы, не ради признания каких-либо заслуг, и уж тем более – не ради грошовых гонораров, которые платят газетчики за историю, которой можно напугать искушенного в наш просвещенный век читателя. На днях я узнал, что неугомонный профессор Милфорд, одержимый идеей снова вступить в контакт с разностной машиной, собирает средства для очередной экспедиции в «темную зону», и этот факт не дает мне покоя. Одно неосторожное действие – и зло, с которым мы столкнулись в «темной зоне», вырвется, подобно джинну из бутылки. При таком повороте событий гибель нашей цивилизации неизбежна. В нелепой попытке охватить необъятное и познать непознаваемое мы погубим человечество, не оставив и шанса на то, чтобы оно когда-либо возродилось вновь.

Мою тревогу усугубила и встреча с Юн Су, которая не может быть случайной. Этот маньяк дал понять, что над каждым, кто занимается вопросом «темных зон», висит дамоклов меч. Полагаю, Юн Су пришел к выводу, что убийство – мера грязная и, по большому счету – недейственная, что, полагаясь лишь на насилие, проблему не искоренить. Ныне он взялся взывать к здравому смыслу и делиться крохами сведений, чтобы сформировать общественное мнение. И хоть этот человек, по моему глубокому убеждению, не заслуживает ничего, кроме виселицы, я вынужден объединить с ним усилия, в связи с чем и берусь за перо.

…Когда на обеденный стол легло приглашение из Рэй-Браунского университета, оно показалось мне пятном света, упавшим из окна над дверью на заставленную грязными тарелками плоскость. Профессор Джошуа Милфорд заверял, что готов принять меня в любое удобное время по некому безотлагательному делу. Я подумал, что речь идет о лекции, на которой я должен буду рассказать о своем путешествии к Краю Корабля. Еще год назад мне регулярно приходилось выступать перед самой разнообразной публикой: студентами, военными, рабочими заводов, клерками и даже заключенными.

Я надел лучший костюм и недавно отремонтированные башмаки, водрузил на голову цилиндр, зажал под мышкой трость и вышел на улицу. На перекрестке Тишайшей и Улицы Бутылочников, я поймал кеб.

Сначала мы ехали через Ист-Энд в сторону Сити, а пассажирские и грузовые омнибусы проносились, грохоча колесами, мимо по отведенной для парового транспорта полосе. Затем опустились на подъемнике на два горизонта и оказались в Гранд-Парке, за которым располагался Рэй-Браунский Университет. Дабы не загрязнять первозданную атмосферу Гранд-Парка угольным чадом, паровой транспорт здесь был запрещен. Поэтому остаток пути я наслаждался относительной тишиной и щебетом птиц.

Извозчик остановил кеб перед университетской площадью. Расплатившись, я двинулся к главному корпусу. Возле университета, как всегда, было множество студентов в скромных сюртуках и мантиях, с книгами и свитками в руках. Кто-то кормил голубей, кто-то беседовал, сбившись в тесный кружок, кто-то отдыхал, расположившись на скамье.

Шпили главного корпуса едва не касались потолочного свода, ярко освещенного мощными лампами. Я невольно задрал голову, придерживая цилиндр. Передо мной было старинное четырехэтажное здание, построенное лет четыреста назад. С тех пор оно обзавелось двумя пристроенными крыльями, горделивыми шпилями и изысканной лепниной на стенах. Полукруглый фронтон, обжитый гипсовыми химерами, подпирали шесть колонн. Окованные медью двери, высотою в два человеческих роста, были гостеприимно раскрыты. Дующий в лицо ветерок нес запах книг и чернил.

В вестибюле меня встретил подвешенный к потолку остов реликтового механоида. Останки таких существ мы встречали во множестве возле Края Корабля, это было во время путешествия, сделавшего меня знаменитостью. Университетский экземпляр отличался великанскими размерами, он был о шести ногах, с двумя парами чудовищных рук, оканчивающихся сверкающими клешнями, каждой из которых можно было с легкостью перекусить взрослого человека пополам. На длинной и гибкой шее сидела крошечная, ощетинившаяся штырями, голова. Всякий раз, когда я глядел на остовы доисторических гигантов, меня посещала одна и та же мысль: хвала Господу, что люди разминулись с ними на многие тысячи, а может, и миллионы лет.

Кабинет профессора Милфорда находился на втором этаже; два высоких шкафа, битком набитых книгами, письменный стол, пара стульев да безликая голова механоида на стене – вот и вся обстановка. Высокие арочные окна выходили в атриум, где искрились в лучах мощных ламп фонтаны. Сам профессор оказался еще достаточно молодым, но уже обзаведшимся брюшком и лысиной человеком. Голубоглазый, розовощекий, рыжебровый – он излучал радушие с первой секунды нашего знакомства. Я пожал его большую, но мягкую, словно тесто, руку, очевидно, с большей, чем того требовалось силой. Извинился, отчетливо услышав, как хрустнули кости.

– Что вы, не стоит! – Милфорд встряхнул покрасневшей кистью. – Для меня большая честь видеть вас в своем скромном рабочем уголке, мистер Шелдон. Я спешу выразить вам признательность от лица преподавателей кафедры Физики Корабля, все самые передовые теории основаны на открытии Края.

Я раскланялся в ответ. Сколько времени прошло, а все равно чертовски приятно слышать в свой адрес такие искренние слова.

– Присаживайтесь! – Профессор выдвинул стул. – Чаю? Кофе? Или что-нибудь покрепче? – спросил он, правильно поняв, что означают сизый цвет моего мясистого носа, украшения из сине-красных сеточек капилляров на щеках, ртутный блеск глаз и предательская, никогда не прекращающаяся дрожь в пальцах. – У меня есть коньяк из Горизонта Булони, тысяча семьсот девяностого года, доложу вам…

– Благодарю. Только чаю, профессор! – ответил я.

Милфорд позвонил в колокольчик. На зов явился пожилой слуга-индус и выслушал с важным видом распоряжения хозяина.

– Понимаете, в чем дело, мистер Шелдон. – Профессор сел напротив меня. – Ваше открытие многое изменило в современной физике и в понимании природы Корабля.

К сожалению, мой ум давно утратил прежнюю остроту, тем не менее, он все еще служил мне. Было предельно ясно, что профессор находится в некоем затруднительном положении и что какая-то необходимость заставляет его продолжать метать бисер, невзирая на мои трясущиеся руки, сизый нос и оловянный взгляд наркомана.

– Еще недавно общепринятым было считать, что Корабль – бесконечен. Открытие «края» не оставило камня на камне от этого архаичного постулата, и большое число научных работ в один ничтожный миг утратили свою ценность, – профессор небрежно взмахнул рукой, – превратились в беллетристику чистой воды. Одному лишь богу известно, сколько ученых мужей проклинали вас, ибо вы сломали им карьеру. Но иные возносили вам хвалу, так как появились новые факты, благодаря которым стало возможно поднять науку на новый уровень.

Слуга подал чай. Поблагодарив, я подхватил двумя пальцами чашку из тончайшего фарфора.

– Сторонники опровергнутой теории бесконечного Корабля попытались взять реванш, – продолжил Милфорд. – Ими была выдвинута гипотеза Постоянно Расширяющегося Корабля, согласно которой открытый вами «край» является подвижной границей. И снова у этого течения возникла оппозиция, в состав которой вошел и я. Был произведен ряд расчетов. Результат оказался предсказуемым. Если бы Корабль постоянно расширялся, то лишь за время существования человечества его размеры достигли бы таких величин, что путешествие к «краю» стало бы невозможным. Как и следовало ожидать, оппоненты подвергли наши выводы сомнению.

Чай был вкусным, черт побери. Липовым, с лимоном и медом. Если профессору нужно, чтобы я пересказал этот научный сыр-бор во время своей лекции, то мне придется сделать конспект. Иначе могу нагородить чушь.

Заметив мою обеспокоенность, профессор проговорил:

– Я прошу прощения за тяжеловесный пролог, сейчас я подхожу к сути дела, по которому пригласил вас в эту скромную обитель знаний. Изучив карты горизонтов, в том числе – составленные во время вашей знаменитой экспедиции, группа ученых, которой руковожу я, готова повергнуть в прах еще один замшелый и прочно укоренившийся постулат. Постулат о хаотичном расположении отсеков и палуб Корабля. Он неверен. – Профессор посмотрел мне в глаза. – Корабль имеет упорядоченную структуру симметрий вдоль продольной оси.

Я поставил чашку на поднос, глубокомысленно хмыкнул.

– Вы понимаете? – тихо, словно заговорщик, спросил Милфорд. – В строении Корабля присутствует замысел! – Он подался вперед. – Великий замысел, мистер Шелдон! И если Корабль подчинен замыслу, то пребывание людей на нем тоже имеет цель. Равно как когда-то имело цель пребывание на нем механоидов и еще раньше – протомеханизмов.

– Примите мои поздравления, профессор, – сказал я, мысленно пытаясь рассортировать по полочкам полученные сведения. – Это действительно великое открытие. Но, право, я не понимаю, каково мое участие в этом… этом всем?

Милфорд отодвинул поднос, развернул на столе свиток с картой одного из горизонтов. Вверху карты готическим шрифтом было начертано «Графство Дилэйн и Брукс Кантри». Профессор надел пенсне и принялся пояснять, водя пальцем.

– Все наши карты неполные. Видите, здесь и здесь – белые пятна, мы называем их «темными зонами», прикрывая шуткой наше незнание. На каждом горизонте найдутся территории, куда мы не можем проникнуть. Глухая стена: ни люков, ни тоннелей, нет даже вентиляционных портов.

Я постепенно вникал. Наконец речь зашла о понятных мне вещах.

– Основываясь на принципе симметрии, я могу предположить, что находится на закрытых от людей территориях, – проговорил тихим, отчетливым голосом Милфорд.

– Да? – удивился я. – И что же?

– Например, на этом горизонте, – профессор опустил взгляд на карту графства, – в «темной зоне» находятся еще два акра превосходных лесоохотничьих угодий. И пока что, обращаю ваше внимание, ничейных. В «темных зонах» на других горизонтах помимо новых земель для освоения можно будет отыскать дополнительные источники электроэнергии, воды и прочих ресурсов недр.

Только теперь я осознал важность открытия Милфорда. На картах горизонтов всегда наличествовали пустые места. Иногда площадь обжитой территории равнялась площади недоступного пространства. Как же легко, оказывается, было заглянуть за глухие стены. Симметрия относительно продольной оси… Одна половина горизонта – зеркальное отражение другой.

Профессорская карта, к слову, была самой подробной из всех тех, что мне приходилось видеть. О чем я не преминул сказать.

– Да, действительно, – с гордым видом согласился Милфорд, – мы долгое время копили данные по всем горизонтам. Тщательно замеряли каждый доступный тоннель и каждый отсек, чтобы получить идеально точные данные. Пожалуй, столь же подробные карты есть только у военных. Симметрия обнаружилась не сразу. И из-за обширных «темных зон», и из-за того, что ранние карты были составлены с погрешностями. Корабль – огромен. Кому, как не вам, об этом известно. И мы всегда смотрим изнутри, не имея возможности увидеть наши владения со стороны.

– Позвольте же, профессор, я повторю свой вопрос. Из-за чего я удостоился чести узнать об открытии? Если требуется прочитать лекцию, то я сделаю это с превеликим удовольствием. Однако я не уверен, что смогу вести речь о передовых достижениях в области физики Корабля.

Милфорд удивился.

– Лекция? Нет, не нужно.

– Что тогда?

– Союзник. Мне нужен союзник, – сказал Милфорд. – Ректор дает разрешение на летнюю экспедицию в одну из «темных зон», однако в Комитете Безопасности в штыки встретили наше предложение пробурить вход на недоступную территорию. Фонд Надсена заинтересован в финансировании экспедиции, однако оттуда не перечислят ни фартинга, пока вето комиссара Пибоди в силе. Мистер Шелдон, – профессор прижал руки к груди, – окажите любезность, переговорите с комиссаром, ведь он безмерно уважает вас! Пусть он снимет вето!

– Энсон Пибоди – комиссар Комитета Безопасности? – переспросил я, не сумев удержать горький вздох. У каждого из нас – своя дорога. Кого-то она ведет в курильню опиума, а кого-то – в наиглавнейшее силовое ведомство Корабля. Когда-то мы вместе с Пибоди работали на рудных разработках у старика Надсена, спали в одной палатке, ели из одного котелка пригоревшую кашу. И Пибоди был в числе моих спутников в историческом путешествии к «краю». Но он не дошел… Его свалила ржавая лихорадка, которую разносили кровососущие насекомые и мелкие механоиды, живущие в болотах Сибирийского горизонта.

– И еще… – Профессор замялся, посмотрел на мои трясущиеся руки, а потом все-таки решился: – И еще нам чрезвычайно нужен человек – опытный путешественник, который мог бы возглавить экспедицию. – Он снова уставился на мои пальцы: я крутил пуговицу фрака, ошарашенный таким предложением. – На ректорате мы обсудили несколько кандидатур и пришли к выводу, что вы, мистер Шелдон, лучше остальных справились бы с задачей. К тому же вы – прекрасный рассказчик. Я посетил одну из ваших лекций. Должен признать, тому, как вы владеете аудиторией, стоило бы поучиться некоторым преподавателям.

Свет, льющийся из окон, вдруг стал осязаемым. Превратился в золотистый туман. В этом тумане растворился профессор, книжные шкафы, голова механоида. И только голос Милфорда, продолжавший звучать из-за непроницаемой для взгляда завесы, удержал меня на кромке реальности и не позволил раствориться в грезах.

– …мы готовы выписать чек на сто фунтов стерлингов в качестве аванса, как только удастся получить все разрешительные документы в Комитете Безопасности. И еще двести фунтов – после экспедиции, даже если нам не удастся пробуриться в «темную зону», – договорил профессор.

– Что ж, – протянул я, – судьба любит смелых, профессор Милфорд. Я в деле, черт побери.

И мы выпили еще по чашке чаю.

На Королевский горизонт для кого попало дорога была закрыта. К счастью, мне не пришлось в качестве пропуска демонстрировать свою физиономию и пояснять: «Три года назад, джентльмены, это лицо было на первых полосах всех корабельных газет!» Несколько раз в прошлом мне доводилось прибегать к такому методу, и каждый раз после этого я ощущал стыд.

Я ехал в карете с гербами Рэй-Браунского университета на дверцах. И у меня имелось рекомендательное письмо, подписанное ректором Уэбстером, поэтому полисмены молча брали под козырек и поднимали шлагбаумы.

Королевский горизонт делило надвое извилистое русло Лона. Из его теплых и ласковых вод в незапамятные века выползли на глинистые берега похожие на лысых обезьян пращуры современного человека. Среди теперь уже исчезнувших лесов Королевского горизонта строились первые поселки. Постепенно первозданную природу сменили искусственные пейзажи непрерывно разрастающегося города. На одном горизонте стало тесно, люди принялись переселяться на соседние. Вверх и вниз, насколько позволяли подъемные платформы Корабля, управление которыми в те времена только осваивали.

Свод над Королевским горизонтом необычайно высок. Шпили величественных зданий тянулись к нему, словно ростки – к свету. Но даже самую высокую постройку – часовую башню Уэстхопского дворца – можно было дважды водрузить на саму себя, чтобы бросить вызов сияющим электрическим светом высотам.

Улицы Королевского горизонта казались мне неестественно чистыми и малолюдными. Тут было не встретить бродяг, выпивох или цыган. А мальчишки – продавцы газет – носили ладные костюмы, шляпы и начищенные штиблеты.

Комитет Безопасности располагался в старом здании эпохи короля Эдуарда. Вход охраняли два гвардейца в килтах, панталерах, богато украшенных вышивкой, кителях из красного сукна и остроконечных кожаных шлемах.

И снова никто не стал чинить мне препятствий. Вскоре я уже листал газеты, сидя в прохладной приемной комиссара. Ждать пришлось долго – часа полтора, но Пибоди все-таки нашел для меня минутку. Он сам вышел навстречу и проводил в свой кабинет. Там мы обнялись, словно братья.

Пибоди раздобрел. Его нос стал таким же сизым и мясистым, как и мой. По сему поводу мы обменялись колкими шуточками. Но взгляд моего доброго друга оставался таким же ясным и пытливым, как в молодые годы. И Пибоди все еще носил бакенбарды, которые успели выйти из моды лет двадцать тому назад. Костюм комиссара соответствовал высокому статусу его владельца: черные, как ночь, фрак, брюки и шейный платок, расшитая серебром жилетка, белоснежная сорочка.

Комиссар бегло просмотрел ходатайство ректора. Он продолжал улыбаться, но уголки его губ опустились, а на переносице прорезалась глубокая морщина.

– Есть ли жизнь в других отсеках? – Я услышал в голосе Пибоди пафосные нотки. – Наши ученые мужи бьются над этим вопросом не один десяток лет, и до сих пор никто не дал однозначного ответа. В мое ведомство ежедневно приходят десятки донесений из разных частей Корабля. Люди видят, как неожиданно появляются люки там, где их никогда не было. Говорят о необычайно ярком свете, о выходящих из него человекоподобных существах. Жалуются на пропажу или порчу скота. Имеются даже сообщения об исчезновении людей. Эти недоступные территории, эти «темные зоны», как их стали называть с легкой руки профессора Милфорда, они соотносимы по площадям с Объединенным Королевством. И черт его знает, любезный Филиас, что может там водиться. Таков мой основной аргумент против экспедиции, затеянной Рэй-Браунским университетом.

– Ты всегда был перестраховщиком, Пиб, – сказал я. – Есть ли еще какие-нибудь аргументы, кроме крестьянских побасенок, которыми жители окраин пытаются оправдать собственную безалаберность и злой умысел?

Пибоди хмыкнул, заложил руки за спину, прошелся от одной стены к другой.

– Ты ведь не понаслышке знаешь, какие опасности скрывают неисследованные части Корабля. Полости Хаббла, где нет воздуха для дыхания. Излучение Хокинга, которое заставляет людей гнить заживо…

– Какие еще аргументы, друг мой? – с нажимом проговорил я.

Комиссар рассмеялся, погрозил пальцем.

– Это не секрет, но мне бы не хотелось, чтоб в дальнейшем это всплыло в прессе, ну, ты понимаешь, Филиас. Последние тенденции в обществе, когда реакционно настроенная толпа протестует против индустриального пути развития Объединенного Королевства, заставляет проявлять чрезмерную осторожность в некоторых вопросах.

– Я нем, как могила, Пиб, – пришлось пообещать мне.

– Старый ты пират, Фил! Слушай внимательно. Чтобы наши заводы не дымили на горизонтах, мы выбрасываем газы в воздуховоды, ведущие на недоступные территории.

– И что? – удивился я.

– До тех пор, пока ты не открыл проклятый «край», все думали, что Корабль бесконечен. И никого не волновало, что какие-то условно токсичные газы отравят некоторое число необитаемых отсеков из миллиардов миллиард наличествующих в нашем мире. Теперь же народ стала одолевать клаустрофобия. А один джентльмен из министерства промышленности подсчитал при помощи разностной машины, что мы накопили у себя под носом… – Пибоди нервически дернул плечом, договорил, понизив голос: – Мы накопили на недоступных территориях такое количество угарного и гремучего газа, что если это все высвободится, цивилизации в нашем понимании придет конец.

– Ясно, – сказал я. – Благодарю за откровенность. Я думаю, что в таком случае экспедиция в «темную зону» просто необходима. Ты ведь намерен доработать до пенсии, а не свалиться раньше времени с инфарктом, день ото дня ожидая худшего.

Пибоди с сомнением присмотрелся к моему костюму. Истина, излагаемая человеком, у которого на пиджаке – плохо застиранные пятна, не есть априори.

– Есть и другой повод провести разведку «темных зон», – продолжил я. – Ты знаком с теорией профессора Милфорда о симметрии Корабля?

– В общих чертах… – буркнул Пибоди, после чего вынул хронометр на золотой цепочке, откинул ногтем большого пальца крышку с выгравированным на ней гербом Объединенного Королевства, посмотрел, щурясь, на циферблат.

– Разве тебя не привлекает перспектива заполучить новое месторождение полезных ископаемых? Или электрическую жилу? Второй Угольный Мешок? Вторые Сады Мидаса?

Пибоди вздохнул.

– Как вижу, дорогой Филиас, ты знаком с теорией Милфорда в куда более общих чертах, чем я, – изрек комиссар, продолжая держать перед собой хронометр. – Я не отрицаю наличие симметрии, но она не идеальна. Сорви с дерева лист и осмотри его внимательно. Он вроде бы симметричен, но некоторые жилки не соответствуют друг другу. Так и наш Корабль. Он слишком сложен, чтоб его можно было описать каким-то одним законом. Ответь лучше, сколько Милфорд пообещал тебе за то, что ты будешь представлять его интересы?

– Некоторое вознаграждение, а еще – участие в экспедиции, – не стал скрывать я.

– Да? – удивился Пибоди. – Можно было бы догадаться…

– Ты знаешь, какое-то время назад я думал, что моя карьера давно закончилась, что мои навыки и опыт никому больше не пригодятся, и единственное путешествие, в которое я смогу отправиться, – это только на кладбище Сент-Бридж.

Комиссар захлопнул крышку хронометра.

– Ладно, черт тебя подери… – пробурчал он. – Будем считать, что ты меня убедил. Я обдумаю свое решение по поводу экспедиции Милфорда еще раз. А сейчас – будь любезен. Министр внутренних дел уже десять минут ждет в приемной.

Через несколько часов Пибоди отправил ректору Рэй-Браунского университета телеграмму, я же получил обещанный аванс в тот же день, а точнее – вечер, когда лампы дневного освещения на сводах еще не погасли, но уже источают не свет, а густой красноватый сумрак.

Я отправился в паб на Черити-Лок и устроил отменную пирушку. В компании рыбаков и портовых грузчиков разгромил в зале мебель и чудом улизнул до того, как нагрянули полисмены.

Подготовка к экспедиции заняла приблизительно два месяца. Ректорат назначил Милфорда научным руководителем, а меня – техническим. С нами отправлялся аспирант Милфорда – двадцатитрехлетний Уильям Ганн, он показался мне малахольным юношей, слабо подготовленным для длительных путешествий, но я решил оставить свое мнение при себе, поскольку знаю, как сильно может изменить человека дорога. Кроме того, к нам присоединились профессор Александр Телье – биолог и Ричард Форд Киллиан – доцент кафедры кораблеографии. Ученым мужам было за пятьдесят, в своей жизни им доводилось посещать самые экзотические уголки Корабля. У Киллиана осталась память об одном таком путешествии в виде шрамов от стальных когтей сибирийского механоида.

Комитет Безопасности откомандировал своего специалиста – майора Рекса Шефнера. Майор работал с токсичными веществами, он должен был на месте оценить, таит ли «темная зона» угрозу, предсказанную разностной машиной министерства промышленности. Остальными участниками стали девять студентов-старшекурсников с разных факультетов – физики, биологи и кораблеографы.

Были заявлены следующие задачи экспедиции:

– Отыскать прямые доказательства Симметрии Корабля;

– Проникнуть в одну из «темных зон»;

– Проверить возможность жизнедеятельности в «темных зонах».

– Изучить флору и фауну «темной зоны»;

– Разведать месторождения природных ископаемых и электрических жил «темных зон».

22 июня 1886 года наша маленькая научная армия вышла из главных ворот Гранд-Парка и, оставив за спиной учебные корпуса Рэй-Браунского университета, двинулась на покорение до сих пор недоступных территорий Корабля. Мы были верхом, провизия и личные вещи хранились в крытом брезентом фургоне, в который была запряжена пара косматых меринов. На козлах с поводьями сидел Уильям Ганн, который, как я и подозревал, с трудом держался в седле; к счастью, для него отыскалась вакансия извозчика. Предполагалось, что в Угольном Мешке у нас появится еще один фургон с оборудованием, предоставленным лабораторией рудодобывающего концерна «Надсон и Сын», для того, чтобы вскрыть металлический монолит переборки и проникнуть в «темную зону».

Экспедиция началась как увеселительная прогулка. Молодежь шутила, покупала на ходу сладкие пирожки и леденцы на палочке, козыряла встречным дамам. Держу пари, студентам казалось, будто весь путь в «темную зону» будет похож на прекрасную брусчатую дорогу, вроде той, что стелилась под копытами наших лошадей.

Но горизонт Угольного Мешка встретил нас холодным дождем. Струи сочились вполсилы из встроенных в свод форсунок, дорожное полотно заливала жидкая грязь. В воздухе совсем не по-летнему пахло снегом. Пышная растительность исчезла, из земли торчали голые, колючие кустарники, в кору которых навсегда въелась угольная пыль. Зданий, радующих глаз архитектурой, здесь тоже не было: только похожие на хлева бараки, безликие склады и производственные постройки. По пути нам встречались лишь рабочие – китайцы, индусы, темнокожие с Жаркого Горизонта; все были в грязных комбинезонах, разношенных сапогах и кепках. Наши молодые люди не приуныли, но сменили радужный настрой на сосредоточенность.

Однако Угольный Мешок был лишь окраиной. Здесь трудились десятки тысяч человек, и моя карьера инженера тоже началась в одном из окрестных рабочих лагерей.

В тусклом свете, просачивающемся сквозь дождь, просматривалась застроенная лесами часть склона Карбоновой Глыбы. Вершиной гора уходила на смежный горизонт. Мокрые изломы склона тускло блестели. На лесах виднелись силуэты людей: добыча угля не прекращалась ни на минуту.

Мы подъехали к кирпичному зданию администрации. У крыльца нас встречал управляющий: человек средних лет в безупречном костюме, в очках с золотой оправой и фиолетовыми стеклами. Он носил бороду, но брил усы на манер мореплавателей с самых нижних – водных – горизонтов. Я знал его сто лет, но друзьями мы никогда не были. Декстер Льюис отличался жестким, даже жестоким отношением к рабочим. Поэтому старик Надсон продвинул его по карьерной лестнице до управляющего.

– Приветствую вас, господа! – с полупоклоном произнес Льюис. – Для меня большая честь – принимать в этих стенах первопроходцев.

Мы передали лошадей на попечение слугам. Начинало темнеть, дождь постепенно сходил на нет. На склоне Карбоновой Глыбы упрямо стучали кирки.

Пожав руки ученым, управляющий подошел ко мне.

– Шелдон! – Он стиснул мою кисть могучей ручищей.

– Льюис! – кивнул я.

– Хочу вас предупредить, – хмуро проговорил он. – Среди рабочих распространились вызывающие опасения слухи. Вы не хуже меня знаете, насколько суеверны эти дикари. По их поверьям, на недоступные территории, куда вы намерены проникнуть, уходят души умерших.

К нам подошел майор Шефнер.

– Кто же стоит за этими слухами? – поинтересовался он, набивая трубку табаком.

– «Таймс», – пожал плечами Льюис. – Некоторые рабочие умеют читать. К тому же фургон с экспериментальным оборудованием для прожига переборок – не иголка в стоге сена.

– Чего нам следует опасаться? – деловито уточнил майор, выуживая из внутреннего кармана плаща спичечный коробок. В тот момент я мысленно поблагодарил старого перестраховщика Пибоди за то, что он отправил вместе с нами еще одного человека, знакомого с запахом пороха.

Вспыхнула, зашипев, серная головка, осветив лицо майора. Он был тонконосым и тонкогубым аристократом в возрасте сорока трех лет с высокими скулами и цепким взглядом профессионала. С усами щеточкой и обильной сединой на висках.

– Под защитой этих стен вам ничего не грозит. В дальнейшем же не теряйте друг друга из виду, – посоветовал управляющий. – Постарайтесь одолеть путь до подъемника за один переход, привалов не делайте. Если к вам прибьются незнакомцы, то сначала берите их на мушку, а потом начинайте разговор.

В трапезной нас ждали накрытые столы. Меню ужина соответствовало средневековому вкусу старика Надсона, к нашему счастью, отсутствующего в Угольном Мешке, иначе его скверный нрав многим участникам экспедиции подпортил бы аппетит.

В камине, забранном железной решеткой, пылали, стреляя искрами, дрова. Слуги подали мясо дичи, вареный картофель и овощи. На лицах молодежи читался энтузиазм, студенты торопливо рассаживались вокруг стола.

Старшие же участники экспедиции – я, майор Шефнер, Милфорд, Телье и Киллиан – были представлены профессору Дервингтонширского Технологического университета Бэйзилу Арнольду, имевшему докторские степени по минералогии и материаловедению. Профессор Арнольд – низкорослый кряжистый мужчина с бородой до объемистого живота – вместе с двумя ассистентами присоединился к экспедиции. Его основной задачей было обеспечить прожиг переборки, чтобы мы смогли проникнуть в «темную зону». В дальнейшем вместе с нашими учеными он принял бы участие в разведке полезных ископаемых.

Дервингтонширский университет был моей альма-матер, и профессора Арнольда я знал еще с тех времен, когда тот ходил безусым аспирантом. Как и все любимчики старика Надсона, Арнольд отличался скверным нравом и экзальтированным поведением.

Студенты за столом немного приуныли, их смутило, что в графинах оказалась либо ключевая вода, либо сидр. Старик Надсон самым строгим образом запретил в Угольном Мешке распитие крепких напитков. Табу распространялось даже на эль.

Ученые мужи, едва отдав должное мясу дичи, поспешили начать диспут.

– Разгадка природы электричества – вот первый шаг на пути покорения Корабля, – высказался профессор Арнольд. – Пока люди не научатся управлять электричеством, они будут всего лишь беспомощными пассажирами на борту Корабля, тогда как судьбой им предназначено стать его командой.

– Мы не ставим перед собой цель покорить Корабль, – с улыбкой ответил Милфорд. – На сей момент перед нами – более скромная, но не менее важная задача познать Корабль.

– Мы слышали, что в Дервингтошире создали новую любопытную теорию электричества, – сказал Киллиан.

Арнольд кивнул с важным видом.

– Мы ознакомились с ней, – вставил Милфорд. – Мы считаем ее недостаточно обоснованной.

Ученые мужи так часто использовали в своей речи местоимение «мы», что можно было подумать, будто они мнят себя монархами. На самом деле этим они подчеркивали, что говорят от имени научных коллективов, в которых им доводится трудиться.

Арнольд хмуро посмотрел на Милфорда из-под кустистых бровей.

– Это ваше право, коллега, быть несогласным, – сказал он. – Любая гипотеза имеет право на жизнь, пока она не опровергнута. Что касается теории Фридмана-Гора, то мы считаем ее обоснованной. Корабль в таком ракурсе предстает замкнутой и самодостаточной системой. Он расширяется и сжимается, вырабатывая электрическую энергию по принципу пьезоэлемента. Мы подсчитали, что запас энергии Корабля достаточен, чтобы обеспечить его расширение. В период сжатия энергия восстанавливается и накапливается. Полагаю, профессор Телье согласится, что такая пульсация присуща многим жизненным формам, населяющим Корабль. От амеб и медуз до человеческих органов.

– С нашей точки зрения, говорить о Корабле, как о живом организме, допустимо лишь в метафорическом смысле, – возразил Милфорд.

– Позвольте возразить, коллега, – встрял биолог Александр Телье. – Были ли живыми реликтовые механоиды? У нас до сих пор нет четкого определения, что есть живое и неживое на Корабле. Не исключено, что Корабль – жив, а мы лишь призраки или временные флуктуации, населяющие его утробу.

– Джентльмены, нам выпала честь сидеть за одним столом с человеком, открывшим Край Корабля, – Милфорд чуть заметно поклонился мне. – Мистер Шелдон заявил, что «край» незыблем. Корабль не расширяется и не сжимается. Размеры Корабля – это константа. Не так ли, мистер Шелдон?

…Не искали мы никакой край. Мы даже не предполагали, что он существует. Старик Надсон отправил нас на разведку полезных ископаемых. Это был Сибирийский горизонт – один из самых многообещающих. Мы потеряли много времени и людей, пока прошли насквозь тайгу – дремучий, обжитый механоидами лес, – и оказались у входа в лабиринт тоннелей и малых отсеков. Там мы оставили раненых и обессиленных, а сами двинулись малым отрядом дальше.

Что гнало нас вперед? Почему мы, выполнив задачу, поставленную стариком Надсоном, не вернулись к ближайшему подъемнику? Какой-то безумный, беспочвенный азарт исследователей обуял меня и моих спутников.

В лабиринте на нас напал медведь-шатун. До того, как мы смогли убить взбешенного зверя, он сократил и без того маленький отряд до трех человек. И снова мы не повернули назад.

Мы набрели на древнюю стену, облепленную разнесенной паводками грязью, обжитую мхами и плесенью. Стена была высотой до свода, и она выгибалась, образуя острый угол по отношению к горизонту. Под разноцветными наслоениями и заскорузлой грязью угадывались очертания чего-то титанического, осязаемого.

Мы расчистили часть стены и натолкнулись на плоскость из материала, похожего на стекло. Я смыл со стекла грязь, использовав воду из фляги.

И увидел то, что до сих пор посещает меня в кошмарных сновидениях.

Я увидел черноту, в которой ровно светили похожие на застывшую снежную пыль искорки. Я увидел покрытую причудливым рельефом внешнюю поверхность Корабля, – я сразу понял, что это такое, – она уходила в бесконечность, терялась в абсолютной ночи, которая, оказывается, каждое мгновение окружала наш хрупкий мир.

Мне порой снится, что я вываливаюсь из этого окна. Что я лечу над безжизненной поверхностью Корабля, а ночь, царящая за бортом, выпивает из меня жизнь.

– «Край» Корабля выглядел неподвижным, – сказал я, – и мертвым.

– Наш университет запланировал экспедицию к «краю», – сообщил Арнольд. – Ее участники будут вооружены высокоточными измерительными приборами. Только после тщательных исследований мы сможем делать выводы о незыблемости «края».

– Вот как?.. – приподнял бровь Милфорд. – Наука окажется перед вами в долгу, коллега.

В ту ночь я не мог уснуть. Сказывались перемена места, обильный и жирный ужин, а также моя склонность к бессонницам. Я ворочался с боку на бок, зарывался руками в свежее сено, раскиданное по полу трапезной слугами. Утомленные переходом студенты и ученые мужи храпели на все голоса. А рабочие в окрестных лагерях, как и я, не спали: они били в тамтамы и распевали песни. За кирпичными стенами административного корпуса что-то затевалось.

После полуночи я услышал голос Льюиса. Управляющий разговаривал со своими людьми, и он был встревожен. Застучали копыта, небольшой конный отряд отдалился от здания. Минут через сорок в отдалении прогремели выстрелы.

Я вышел на крыльцо. С удивлением увидел сидящего на табурете майора Шефнера. Майор курил трубку, на его коленях лежал «винчестер».

– Что стряслось, майор?

– Ночная смена прекратила работу. Управляющий поскакал поговорить с людьми.

Снова загрохотали выстрелы. Я посмотрел в сторону Карбоновой Глыбы, у ее подножия горело множество костров, а на лесах – сотни факелов. Гора в таком освещении казалась облитой кровью, как жертвенный камень язычников.

– Идите спать, мистер Шелдон, – посоветовал майор. – Нам завтра понадобится ваша свежая голова.

– А вы, майор? – спросил я.

– И я тоже отправлюсь спать, – флегматично ответил тот и запыхтел трубкой. По всему было видно, что он собирается бдеть до рассвета.

Очевидно, этот факт на каком-то подсознательном уровне оказал расслабляющее воздействие. Мне почти сразу же удалось уснуть.

Но наши тревоги не развеялись с наступлением утра.

Когда мы собрались в трапезной на завтрак, который состоял из вареных вкрутую яиц, бекона, козьего сыра и гренок со сливочным маслом и джемом, выяснилось, что одного из студентов с нами нет. Поначалу никто не придал этому факту значения: быть может, отсутствующий Ральф Тейлор задержался за умыванием или в отхожем месте? Только майор Шефнер стегал себя перчаткой по колену, то и дело бросая взгляды в сторону двери.

Вскоре к нам присоединился управляющий. Он был бледен, в то же время глаза его сверкали лихорадочным блеском, – сказывалась бессонная ночь. Льюис сообщил, что все неприятности, возникшие ночью, удалось уладить, и призвал нас быть бдительными, пересекая Угольный Мешок.

– Позвольте, джентльмены! – не выдержал Киллиан. – Куда же все-таки запропастился мой студент – мистер Тейлор?

Милфорд отправил своих студентов искать Тейлора. Пока их не было, мы в полнейшем молчании пили кофе. Всех терзали дурные предчувствия.

Вернулись студенты, Тейлора они не нашли. Тогда управляющий Льюис вызвал слуг и приказал им проверить все здание от подвала до чердака, а заодно – конюшни, хлев, два сарая и кузницу.

Но и слуги не смогли обнаружить пропавшего студента. Его лошадь стояла в конюшне вместе с остальными. Вещи тоже были на месте.

– Что же делать… – в задумчивости тер подбородок Милфорд. – Надо проверить рабочие лагеря. Быть может, Тейлор вышел ночью на прогулку и его схватили фанатики. Но на это уйдет уйма времени. Тем не менее я не имею права оставлять своего человека на произвол судьбы.

Льюис прочистил горло и сказал официальным тоном:

– Как управляющий концерна «Надсон и Сын» я заверяю вас, что наша служба безопасности, и я лично приложим все силы, чтобы найти пропавшего Ральфа Тейлора.

– Спаси вас бог, мистер Льюис! – Милфорд вздохнул с облегчением. – В таком случае, мы немедленно выдвигаемся в путь.

– Это весьма разумное решение, сэр, – одобрил управляющий.

Не откладывая дело в долгий ящик, мы принялись седлать лошадей. Я приказал всем вооружиться. Телье, Киллиан, Ганн и студенты разобрали винтовки, которые до сего момента хранились зачехленными в фургоне. Я и майор Шефнер в пути никогда не расставались с оружием, а Милфорд показал, что у него на поясе в кобуре – револьвер. Профессор Арнольд проигнорировал мое распоряжение, но его ассистенты схватили по винтовке и расположились на козлах фургона с оборудованием.

После вчерашнего дождя в Угольном Мешке было сыро. Над лужайками, поросшими чахлой травой, серыми клочьями висел туман. На голых ветвях кустарников восседало воронье. Когда мы проходили мимо, черные птицы расправляли крылья и принимались истошно кричать, нагоняя на нас сплин.

Милфорд то и дело озирался. Наверное, надеялся, что потерявшийся студент неожиданно найдется.

Мы пересекли одну железную дорогу, затем – вторую. Постояли, ожидая, пока состав из наполненных углем вагонеток неспешно проедет мимо, направляясь к сереющим вдали складам, а затем пересекли и третью железную дорогу.

Нам стали попадаться дубовые рощи и спонтанные переборки разной ширины. Последние не образовывали отсеки, они просто непонятно зачем соединяли землю со сводом: бесполезные, увитые плющами нержавеющие куски металла.

Ветер снова пах снегом, его порывы доносили шум воды и грохот гребных колес барж, принадлежащих различным промышленным компаниям Объединенного Королевства. Спрос на надсоновский уголь был традиционно высоким на всех горизонтах Корабля, где обитали люди.

Свод постепенно становился ниже, вскоре впереди показались входы в тоннели. Их было десять. Все они располагались на одинаковом расстоянии друг от друга. Послышался гудок паровоза, проходящего с горизонта на горизонт. Мы приближались к той части Корабля, через которую шло множество коммуникаций, соединяющих разные уровни нашего многослойного мира.

Нужный нам подъемник находился в третьем восточном тоннеле. Туда мы и направились по старой, редко используемой грунтовке.

Я заметил, что майор Шефнер то и дело наклоняется к шее лошади, что-то высматривая на дерне.

– Следы? – спросил я.

– Свежие, – подтвердил майор.

– Смотрите в оба, джентльмены, – сказал я тогда. – Вы давно не в Гранд-Парке.

Первым увидел покойника, наверное, снова Шефнер. Я еще не успел понять, почему это майор спешился, а он уже кинулся к входу в тоннель. Через несколько секунд Шефнер, не выпуская из зубов мундштук чадящей трубки, стоял возле трупа. Я подъехал ближе и спрыгнул с лошади.

– Господи Иисусе… – пробормотал Милфорд. Остальные тоже заторопились спешиться.

Мы обступили покойника со всех сторон. На дороге лежал пропавший Ральф Тейлор. Прежде белая сорочка теперь была черна от грязи, угля и крови. Кто-то, точно мясник на бойне, пронзил остро заточенным штырем юному кораблеографу сердце. Возле тела крови не было, и это указывало на то, что Тейлор был убит в другом месте, а сюда доставлен позднее.

– Ральфа специально оставили здесь, – мне казалось, что я озвучиваю очевидное. Тем не менее слова сами рвались наружу. – Они знали, какой мы дорогой пойдем, и оставили тело, чтоб мы нашли его.

Майор Шефнер кивнул.

– Проклятые фанатики, – простонал Милфорд. Он вытянул из кармана платок и промокнул им покрытую испариной лысину.

– Необходимо изменить маршрут, – констатировал Шефнер. – Пока это лишь предупреждение. Следы на дороге ведут в одну сторону. Впереди ждет засада.

– Что скажете вы, мистер Шелдон? – обратился ко мне Милфорд.

– Идем вперед, – сказал я, поправляя ремень винтовки. – И упаси господь этих убийц оказаться у нас на пути.

Милфорд кивнул. Я знал, что профессор против изменений в маршруте, по крайней мере – на начальном этапе.

Нам пришлось расстаться еще с одним членом экспедиции – сокурсник и близкий друг погибшего поскакал обратно, чтобы известить о страшной находке управляющего Льюиса. Таким образом, наш отряд сократился на двух человек. А ведь самая сложная часть пути ждала впереди.

В подъемнике у нас заложило уши. Мы поднялись на высоту необжитых горизонтов. Покинули платформу, достигнув уровня Бронвудского леса. Места там были исключительно дикие; следы свиней, волков, косуль и мелких видов механоидов стали попадаться сразу возле шахты подъемника. Можно было, конечно, вскрыть одну из «темных зон» на соседнем с Угольным Мешком или даже с Сити горизонте, но мы соблюдали предельную осторожность. Если привычному миру случится соприкоснуться с миром, до последнего момента недоступным, хранящим за глухими переборками неведомые тайны, то пусть это случится в безлюдной местности.

Бронвудский лес встретил нас запахами прелых листьев и грибов. Кроны шумели, ветви поскрипывали, отзываясь на дыхание ветра. Пели птицы. У входа в тоннель с подъемником белели руины церкви времен Крестовых походов.

Старая просека почти заросла шиповником и лещиной. Пришлось взяться за топоры и ножи, чтобы расчистить дорогу для фургонов. Не давала покоя мысль, что здесь мы не одни и что из чащи за нами могут наблюдать убийцы и фанатики, вознамерившиеся во что бы то ни стало сорвать экспедицию.

Только поздним вечером мы подошли к переборке, за которой скрывалась «темная зона». За день мы изрядно вымотались, и сил едва хватило, чтобы разбить лагерь, определиться с ночным дежурством, а после – поужинать.

Я спал возле костра под одеялом в обнимку с «ремингтоном», и, черт возьми, я бы прекрасно выспался, если бы не комары. Для дежурства я выбрал себе самый тяжелый – предрассветный – час, когда лампы под сводом начинают светить даже не в половину накала, а в четверть. Мой напарник – студент-физик – откровенно дремал, но я не стал будить его повторно. Я сидел и смотрел на обступающий лагерь лес, стараясь не прозевать за игрой теней приближение чужаков. Я думал о судьбе, сделавшей меня своим баловнем. Во второй раз я оказался причастным к великому открытию; если судьба продолжит благоволить мне и я вернусь живым, то не потрачу остаток жизни на пьянство. Здесь, на безлюдных горизонтах, в тайге, в тундре, в пустыне – я на своем месте. Здесь воздух легок, он кружит голову, точно опиумный дым. Здесь мое предназначение, и, скорее всего, здесь меня ждет последняя гавань.

Проснулся майор Шефнер. Он пожелал мне доброго утра, а затем объявил общую побудку. Все зевали и потягивались; к нашему облегчению, ночь, таящая в себе угрозу, была пережита без приключений.

После завтрака, который состоял из галет, консервов и растворимого кофе, участники экспедиции приступили к работе.

Сначала мы изучили переборку. Милфорд и Киллиан даже прослушали ее с помощью устройств, которые напоминали докторские стетоскопы. Нужно было убедиться, что за преградой нас не поджидает полость Хаббла, в которой царит убийственная пустота. Профессор Арнольд с ассистентами тем временем отыскали место, где выходила наружу электрическая жила. Я, майор Шефнер и оставшиеся без дела студенты подогнали туда фургон с оборудованием. Затем впритык к переборке поставили палатку из плотного, прорезиненного изнутри брезента.

Милфорд и Киллиан пришли к заключению, что за переборкой есть атмосфера. Тогда ассистенты Арнольда втащили в палатку массивный прибор, который подключили кабелем к электрической жиле. Профессор Арнольд и майор Шефнер надели длинные фартуки, тяжелые резиновые рукавицы и противогазы. Скрылись внутри палатки, тщательно завязав за собой полог. А я приказал всем отойти к лесу.

Плотный материал палатки приглушал звук, но все же мы услышали отвратительный скрежет: как будто некий безумец тащил по брусчатке тяжелый плуг. Минут через десять скрежет прекратился. И прошло еще минут пятнадцать, прежде чем Арнольд и Шефнер вышли наружу и сдернули маски противогазов.

Едва сдерживая нетерпение, мы окружили их. От бороды Арнольда шел сильный запах горелых волос. Лицо доктора технических наук было красно и покрыто бисеринками пота.

– Что ж, – проскрипел Арнольд. – Пробный прожиг прошел успешно. Толщина переборки около пяти с половиной дюймов, структура неоднородная, плотность к середине уменьшается. Давление в «темной зоне» существенно не отличается от давления на горизонте, температура и влажность воздуха несколько выше. Мы взяли пробы атмосферы, после чего залили отверстие эпоксидной смолой. Как только майор Шефнер подтвердит пригодность атмосферы для дыхания, мы осуществим основной прожиг.

– Я поздравляю вас, коллега! – Милфорд пожал Арнольду обтянутую толстой резиной руку. – Ганн! Немедленно задокументировать: 24 июня 1886 года в десять часов тридцать семь минут состоялся первый в истории прожиг переборки, отделяющей безымянную «темную зону» от территорий Объединенного Королевства…

Пока Милфорд диктовал, а Телье и Киллиан поздравляли друг друга и Арнольда, я отошел к майору Шефнеру. Тот изучал образцы атмосферы при помощи маленькой химической лаборатории: колбы, реторты, тигли, пробирки – с реактивами и пустые – стояли перед ним на раскладном столике.

– Надеюсь, что опасения комиссара Пибоди окажутся напрасными, – сказал я, наблюдая, как ловко управляется майор с посудой и реактивами.

– Я тоже, – ответил он.

– Майор, ваша специализация – отравляющие газы? – спросил я полушепотом.

Шефнер взглянул на меня, но ничего не ответил. У Комитета Безопасности – свои тайны. Я понял, что слухи, которые просачивались в прессу, о новых способах ведения войны и о чудовищном химическом оружии, имели под собой основание.

Воодушевленный Милфорд решил не терять время и отдал приказ готовиться к вскрытию переборки. Студенты под руководством Арнольда, которое чаще всего заключалось в нервных окриках и междометиях, принялись выгружать из фургона и устанавливать остальное оборудование. Это были сплошь прототипы, и я не видел ничего подобного раньше, хотя, работая некогда на концерн «Надсон и Сын», привык иметь дело с передовой техникой.

При помощи магнитов к переборке крепились направляющие вроде рельс. На направляющие было посажено сопло, которое соединялось шлангом в металлической оплетке с массивным баллоном. К моему изумлению, в баллоне оказалась вода. Но не простая, а с добавлением гранатового песка. К тому же в баллоне она находилась под высоким давлением.

Ассистенты проверили, легко ли движется сопло по направляющим: устройство описало овал высотою в семь футов и шириною в пять и вернулось в исходную точку. В движение его привели вручную посредством троса и нехитрой подвесной системы.

– Джентльмены! – послышался голос майора Шефнера. – За переборкой – пригодный для дыхания воздух.

Милфорд перевел дух.

– Тогда – с богом! Мы находимся в шаге от великого открытия. Сегодня человек, гражданин Объединенного Королевства, впервые ступит на «темную зону». Для меня будет огромной честью сделать этот шаг вместе с вами! Коллега! – Он повернулся к Арнольду. – Начинайте!

Арнольд заправил бороду под фартук. Надел очки-консервы, затем дал знак ассистенту, и тот с видимым усилием повернул на баллоне с водой кран.

Тончайшая струя ударила из сопла в поверхность переборки. Второй ассистент профессора Арнольда принялся крутить ручку привода, отправляя сопло вдоль направляющей. Я с изумлением обнаружил, что струя воды оставляет на металле четкий и глубокий след.

Профессор Арнольд стоял посреди клубов водяной пыли, уперев руки в бока.

– Больше! Больше давление! – ревел он, отдавая распоряжения. – Вращать равномернее!

Сопло пошло по второму кругу. Сверкнули искры, и дневной свет резко потускнел, суля то ли дождь, то ли кару господню.

– Не останавливаться! – точно сержант на поле боя, заорал на ассистентов Арнольд. – Убью, если кто-то прервет процесс!

Неожиданно всех охватил ужас, но останавливаться было поздно. К тому же мы уже ничего не могли изменить. Сегодня параллельным прямым суждено было пересечься. Два разных мира становились одним целым. И завтра никогда больше не будет похожим на вчера.

Вырезанный водой металлический овал вывалился в «темную зону». Контуры отверстия на несколько мгновений скрылись за завесой пара, а затем врата в другой мир открылись нашему взору.

Мы стояли, пораженные собственным дерзким поступком. А Арнольд сорвал очки и перчатки, устремился к отверстию. Милфорд кинулся следом, страшась уступить лавры первопроходца.

А потом пришла очередь остальных сбросить с себя оцепенение. Студенты наперегонки метнулись вперед, но Милфорд поднял руку, и все сбавили шаг.

Два профессора стояли плечом к плечу и глядели на открывшийся им пейзаж.

– Поздравляю, Джошуа! – пробурчал Арнольд. – Признаки симметрии несомненны.

Сказано это было таким тоном, что я не понял – искренен ли технолог или же язвит.

– Благодарю… – выдохнул Милфорд. Он извлек из футляра подзорную трубу, раздвинул ее и приник к окуляру.

И в следующую секунду мы во все глаза смотрели через окно, появившееся в монолите переборки, на «темную зону».

Там, по другую сторону, простирался окутанный испарениями лес. Ветер доносил непривычные сладковатые запахи и странные звуки, которые не могли быть голосами птиц или зверей. Даже дневной свет был другим: более спелым, красновато-оранжевым.

Быть может, эта необычность помешала мне разглядеть симметрию, о которой вели разговор ученые.

– Форма свода, – принялся перечислять Милфорд, – рельеф, колоннада у дальней переборки…

– Все это так, – проворчал Арнольд, – кроме того, что мы видим не такой же Бронвудский лес, а какие-то… джунгли.

– Мы не исключали, что эволюция в изолированных «темных зонах» могла идти иным путем, – высказался Телье.

– Я думаю, что стоит повременить с разговорами, коллеги. – Милфорд сложил подзорную трубу и посмотрел на нас.

– Валяйте же, Джошуа! – бросил Арнольд.

Тогда Милфорд – с опаской, будто полагал, что отверстие внезапно закроется и разрубит его, подобно гильотине, – шагнул на противоположную сторону. Одной ногой, затем другой. Мы затаили дыхание.

– Здесь скользко, – сказал Милфорд, и все рассмеялись: наверное, это были не те слова, которые полагалось произносить, впервые ступая на новые земли.

За Милфордом последовал Арнольд, затем – Телье, я, Киллиан и майор Шефнер. Потом пришла очередь студентов.

Итак, мы оказались в «темной зоне».

Точнее, мы оказались на новой территории, которая отныне стала частью Объединенного Королевства.

Сверкнула магниевая вспышка: Ганн сделал первую фотограмму удивительного леса, который гудел, точно предостерегая незваных пришельцев, в пятидесяти футах от переборки.

Здесь все было точно в кошмаре, навеянном опиатами. Ни одного привычного глазу деревца или кустарника. Древовидные папоротники с листвой, похожей на роскошные опахала. Уходящие к своду трубчатые хвощи, словно сошедшие с иллюстраций Франса Гигера – оформителя нового издания палеонтологической энциклопедии. Древовидные растения вроде членистых лап насекомых, коряво произрастающие пучками из одного корня и с иглоподобными ветвями в верхней части. Здесь были и настоящие исполины высотой до шестидесяти футов, они напоминали мне перевернутые метлы.

– Параллельные отсеки… – проговорил, смакуя каждый слог, Милфорд; он стоял, скрестив на груди руки, и задумчиво глядел перед собой. – Кто бы мог подумать… Новый мир буквально в шаге от нашего. Все, что было нужно сделать – заглянуть за стену, которую мы привыкли не замечать.

Студенты под руководством Арнольда разобрали водорезку и погрузили оборудование в фургон. Было ясно, что основной лагерь останется на прежнем месте, поскольку фургонам дальше не пройти. В джунгли «темной зоны» отправились Киллиан и Телье со своими студентами. К ним присоединился майор Шефнер, как эксперт по безопасности. Я рассчитывал на вторую вылазку, Милфорд – тоже. Далее мы планировали измерить площадь «темной зоны» и нанести ее границы на карту Корабля. Если теория симметрии подтвердится, а мы в этом почти не сомневались, то Бронвудский лес и джунгли по другую сторону переборки на карте будут выглядеть, как два крыла красивой бабочки.

Как ни странно, но вечер в «темной зоне» настал гораздо раньше, чем мы ожидали. Оранжево-красный свет стал вишневым, пугающим. Болотистая почва источала пар, и загадочный лес постепенно скрылся за завесой пахнущих гнилью клубов. Это привело нас в удивление и испуг, потому что на «нашей» стороне был день – самый обычный светлый день. И хронометры говорили, что сейчас только три часа после полудня.

Вскоре лампы под сводом «темной зоны» погасли полностью, свет лился только сквозь отверстие в переборке. Большая часть внимавших вечерним джунглям «темной зоны» участников экспедиции поспешила вернуться на сторону Бронвудского леса.

Но там нас уже ждали. Я успел увидеть ужас в округленных глазах студента, которого мы оставили присматривать за фургоном с оборудованием. И в следующий миг мускулистая рука, сжимающая кривой нож, оборвала несчастному юноше жизнь. Лезвие вскрыло студенту горло, и горячая кровь щедро окропила пожухлый дерн. За спиной студента стоял коренастый китаец в серой от въевшейся угольной пыли робе. Его лоб был выбрит, а волосы собраны в длинную косу.

Признаюсь, я оторопел. Вместо того чтобы перехватить «ремингтон» и взять убийцу на мушку, я несколько долгих мгновений просто глядел в озаренные злым светом раскосые глаза. Все-таки, как это ни прискорбно осознавать, я уж не тот молодой авантюрист с молниеносной реакцией, которым был в еще не столь отдаленное время.

Когда же, словно пробудившись, я прижал приклад к плечу, то бритолобый китаец исчез, словно испарился, но сейчас же ожил подлесок: из густой тени выдвинулись цепью люди, одетые в робы.

– К бою! – закричал я, продолжая отставать на все те же драгоценные мгновения от ритма, в котором разворачивались события.

С шипящим присвистом воздух рассекла черная молния. Профессор Арнольд, стоявший рядом со мной, взмахнул руками, словно хотел отогнать комариную тучу. Из его роскошной бороды торчало оперение стрелы, которая вошла профессору под шею. Я выстрелил и, кажется, ранил одного из нападавших. Грянуло еще несколько выстрелов: студенты оторопели еще сильнее, чем я, нам нужно было время, чтобы собраться для отпора. Но у нас не имелось ни лишней секунды: воздух наполнился гулом стрел. Одна из них сбила мне шляпу, вторая застряла в толстой коже голенища сапога. Я продолжил нажимать на спусковой крючок, пятясь на полусогнутых ногах к отверстию в переборке. Верный «ремингтон» перхал свинцом, прореживая цепь серых фигур. Боковым зрением я видел, как падают студенты, сраженные стрелами. Это был не бой, это была бойня. И, держу пари, от нас бы и мокрого места не осталось, если бы мы задержались на прежней позиции.

– Отходим! – закричал я, разбрызгивая слюну. – Все за переборку!

Мне не нужно было повторять, студенты кинулись назад, на территорию «темной зоны». Одновременно нападающие отбросили луки и с кровожадным ревом перешли в наступление. В их руках теперь были короткие копья, ножи и даже мечи.

Увидев, что профессор Арнольд еще жив и даже в сознании, я поставил его на ноги и, задыхаясь от напряжения и боли в мышцах, забросил через игольное ушко, ведущее в другой тайный мир. Затем перемахнул через порог сам, а пара стрел бессильно клюнула в переборку за моей спиной.

Впереди стоял стеной сумеречный дивный лес. А еще ближе – мелькали, точно фонари, качающиеся на ветру, бледные лица студентов и ученых мужей.

– Развернуться! – рявкнул я, передергивая затвор винтовки. – В две шеренги! Стрелять по моей команде!

Я развернулся к дыре, в которой с мгновения на мгновение должны были показаться наши безжалостные враги. Прижал приклад к плечу, нажал до середины спусковой крючок…

Что-то большое и темное заслонило отверстие, отрезав нас от дневного света Бронвудского леса. Я ждал. Остальные тоже сумели овладеть собой и теперь стояли в полной готовности вступить в бой.

Загудела электрическая дуга, и почти сразу затрещала сварка.

– Они запечатывают выход? – пронесся шепоток среди студентов, сначала – недоуменно, а потом – с ужасом. – Они что, собираются отрезать нас от известного Корабля? Они хотят замуровать нас! Мы отсюда не выберемся!

Два самых несдержанных юнца кинулись к уже замурованному отверстию, принялись колотить прикладами по заплатке, в качестве которой использовался вырезанный нами фрагмент переборки. Само собой, усилия молодых людей были напрасными, похоже, китайцы умели обращаться с оборудованием, предоставленным компанией Надсона, и знали толк в сварке.

Я посмотрел на профессора Милфорда, но руководитель экспедиции лишь нервозно пожал плечами.

– Филиас! Джошуа! – проговорил слабым голосом Арнольд. Я одним движением переместился к раненому. – С ними был Юн Су, изобретатель из лабораторий старика Надсона, – сообщил наш технолог. – Я сожалею, но он сделает крепкие швы. Вы не выберетесь.

А после профессор Бэйзил Арнольд испустил дух. Милфорд, который не успел услышать ни слова из того, что произнес умирающий, схватил меня за рукав и потребовал:

– Что он вам сказал?

– Ничего важного, док, – отмахнулся я. – Нужно искать другой путь.

Бум-бум! Бум-бум! – Студенты продолжали сбивать приклады о заплату. Меня разозлило это достойное мулов тупое упорство и напрасная растрата сил, ведь молодые люди должны уже были осознать тщетность своих попыток.

– Джентльмены! Оставьте! – распорядился я. – Соблаговолите собраться вокруг меня! Да, особенно – вы двое! – Я подозвал упрямцев жестом. А когда все подошли, произнес громко: – Отставить панику! Если мы смогли сюда попасть, значит – сумеем выбраться обратно! С нами – лучшие умы Королевства!

В подтверждение моих слов, профессор Милфорд шмыгнул носом. На его ранней лысине блестела испарина, а полные, почти женские плечи тряслись.

– Что же мы, позвольте, можем сделать? – пролепетал он. – Сколько же нас, позвольте, осталось?

Мы действительно потеряли удручающе много людей. Четыре человека были убиты по ту сторону переборки, и профессор Арнольд скончался здесь, в «темной зоне». Нас – шестеро, включая меня. И еще не вернулись из вылазки Киллиан, Телье, Шефнер и двое студентов.

Одиннадцать человек.

Но однажды я ступил на Сибирийский горизонт с куда меньшим отрядом.

А вот, кстати, и наши. Бегут через диковинный лес, грязь выплескивается из-под ботинок и жирными шлепками падает на источающую пар землю.

– Шелдон! Милфорд! – узнал я голос майора Шефнера. – Мы услышали выстрелы! Что у вас стряслось?

Милфорд перевел дух. Студенты тоже приободрились, подкрепление подоспело, без сомнения, вовремя.

Наши разведчики запыхались, они едва держались от усталости на ногах. Вид покойного Арнольда со стрелой, торчащей из груди, поверг их в изумление и скорбь.

– На нас напали люди Надсона, – пояснил я, и голос мой был сух, как старая полынь. – Шайка фанатиков, не согласных с тем, что мы открыли путь в «темную зону». К несчастью, они смогли применить оборудование концерна против нас и уничтожили лаз, через который мы сюда попали.

Майор Шефнер гневно поглядел на меня. Его ноздри раздувались, и даже в сумраке было отчетливо видно, как на виске пульсирует жилка.

– Вы прозевали шайку беглых работяг? Шелдон! Отвечайте! Куда вы смотрели? Как они смогли подобраться к лагерю незамеченными?

У меня ведь нет на затылке глаз. Признаться, мы все, раззявив рты, всматривались в удивительную и завораживающую бездну нового мира, простершуюся перед нами. Мы не смотрели назад и не заметили притаившегося в засаде хищного зверя.

– Я осознаю свою ответственность… – начал было я.

– Старый выпивоха, – с горечью и презрением бросил майор Шефнер.

– Оставьте, джентльмены! – брезгливо взмахнул руками Киллиан. – Выяснять меру вины каждого станем, как только над нами засияет электрика Королевского горизонта. А сейчас – не трать зря дыхание!

– Действительно, – буркнул Шефнер, очевидно, вспомнив, что за безопасность в экспедиции отвечает именно он. – Прошу меня извинить.

Я же ощутил жгучее желание припасть к горлышку фляги и сделать добрый глоток виски. Вместо этого я передал флягу майору. Тот все понял правильно.

– За упокой души новопреставленного… – Шефнер глотнул, поморщился и передал флягу Телье.

– Что мы будем теперь делать… – простонал Милфорд.

Я прочистил горло и произнес:

– Если вас интересует, что делать в данный момент, то необходимо предать земле тело нашего доброго профессора Арнольда. Если же, что делать вообще…

– Да, Шелдон! Что делать вообще? – спросил, повышая голос, Милфорд. – Вы, насколько всем известно, самый опытный в нашей компании неудачников.

Все притихли, я же кожей ощутил пристальные взгляды, направленные на меня. Я снова мысленно перенесся на десять лет назад, и ответ пришел сам собой.

– Оставаться у переборки нет смысла, док, – сказал я. – Нужно идти вперед. Когда мы отправлялись в экспедицию, перед нами стояли определенные цели. Даже если мы не выберемся на горизонты Объединенного Королевства, мы все равно обязаны найти ответы на вопросы, которые привели нас в «темную зону».

От меня не укрылось, что все сникли еще сильнее. Неужели эти молодые люди полагали, будто я порекомендую биться головой об переборку, пока не будет проделан выход из «темной зоны»? Неужели они полагали, что я призову тратить силы на бессмысленное действо вроде рытья подземного хода? Неужели они думали, что я опущу руки и вместе со всеми погружусь в болезненный сплин?

Нет уж. Мой опыт подсказывал иное. Движение – суть жизнь. Пока у нас есть цель и воля, мы сможем сохранить рассудок.

– Но Шелдон! За переборкой остались наши припасы! У нас нет ни еды, ни воды! – пессимизм овладел Милфордом, отчаяние буквально сочилось сквозь поры кожи молодого профессора. – Мы здесь все умрем!

Шефнер фыркнул и отвернулся. Ему было столь же неприятно слышать плаксивый голос руководителя экспедиции, как и мне.

– Джентльмены, – обратился я к Киллиану и Телье, – расскажите, что вы видели во время вылазки?

Ученые переглянулись.

– Эти джунгли простираются на многие мили, – сказал Киллиан. – Без сомнения, его расположение симметрично Бронвудскому лесу.

– Мы не увидели ни птиц, ни зверей, – добавил Телье. – Только насекомые. Впрочем, сейчас ночь…

– Подъемник расположен так же, как и тот, что остался за переборкой, – подхватил Шефнер. – Мы не решились им воспользоваться. Быть может, он приведет нас на горизонт, аналогичный Угольному Мешку.

– Любопытно. – Профессор Милфорд, казалось, на короткое время смог позабыть о своем страхе.

– Мистер Киллиан, – обратился я к кораблеографу. – Нам нужны будут самые подробные карты этого горизонта и смежных.

– М-да. – Киллиан снял с плеча рюкзак. – Моя колода всегда при мне.

– Оставьте шуточки, бога ради! – взвизгнул Милфорд.

– Ладно, – потер я ладони, – в таком случае – за дело.

Троих я отправил собирать хворост: нам был нужен костер и свет, потому как лампы «темной зоны» все еще работали в ночном режиме, а запас свечей и масляных светильников оказался по другую сторону переборки. Трое принялись копать могилу для профессора Арнольда: двое рыхлили землю ножами, а третий выгребал грунт саперной лопаткой, которая по счастливой случайности оказалась в снаряжении майора Шефнера.

Ученые мужи, а также майор Шефнер и я склонились над картами. Сначала в сумеречном свете, а затем – под беспокойный танец языков костра, мы изучали замысловатую схему лабиринтов отсеков. Четкие линии – территории Объединенного Королевства. Пунктир – предполагаемые отсеки «темной зоны». Мы искали, где в хитросплетениях линий могут скрываться незамеченные ранее тоннели и подъемники, которые бы связывали наш мир с «темной зоной».

Искали, но не находили.

Звучали малопонятные для меня термины, вроде «скрытая масса Корабля», «червоточины в переборках, предсказанные Общей Теорией Кораблестроения». В то же время мы уделяли внимание материям и структурам, более привычным и приземленным – вентиляционным шахтам и питающим реки водоносным трубопроводам: тем путям, которыми мы никогда не пользовались напрямую, блюдя древнее табу, дабы не навредить древним и могучим механизмам, которые поддерживают на корабле условия, пригодные для жизни. Мы обсуждали расположение электрических жил и паропроводов.

– Нужно покинуть этот горизонт и углубиться в «темную зону», – предложил, поглаживая подбородок, майор Шефнер. – Насколько я вижу, здесь – одна сплошная переборка. И муха не пролетит. Необходимо как минимум провести разведку смежных горизонтов.

– Поддерживаю, – высказался я.

Прочим осталось лишь согласиться.

После короткой похоронной церемонии, во время которой профессор Телье прочитал несколько проникновенных псалмов, а профессор Милфорд, взявший наконец себя в руки, произнес энергичную речь, восхвалив наше мужество и призвав считать жертвы ненапрасными, отряд выдвинулся в путь.

С форсунок срывались частые и мелкие капли, это был еще не дождь, но и без того топкая и «живая» почва мгновенно превратилась в жидкую разваренную овсянку. Походная обувь по щиколотку вязла в грязи, и каждый новый шаг давался с превеликим трудом. Складывалось впечатление, будто «темная зона» противится нашему продвижению через свои девственные территории. Сейчас бы спрятаться под крышу, развести костер и забыться сном, укрывшись с головой волглым пиджаком. Но ничего похожего на убежище поблизости, увы, не наблюдалось, и мы продолжали брести вперед через морось и туман, чуть позолоченные тусклым светом ламп, словно призраки или лесные духи, идущие из ниоткуда в никуда.

Вокруг нас чавкало и хлюпало. Причудливые деревья вблизи откровенно пугали, пробуждая в каждом глубинные страхи детства и представляясь дистрофичными чудовищами, слепо выпроставшими в стороны многопалые конечности.

Влажному шелесту, звук которого нарастал впереди, мы поначалу не придали значения, поскольку он до последнего момента не выделялся из общего фона. А потом из тумана в нашу сторону выдвинулось одно из самых отвратительных и богомерзких созданий, которое только мог носить Корабль.

Овальное, выпуклое сверху туловище высотой в четыре фута и длиной – боюсь даже предположить… Оно все тянулось и тянулось из тумана: сегментированное, собранное из члеников, одетых в глянцево-блестящий хитин, частящее многочисленными лапами. С большими круглыми глазами, что, словно мозаика, были собраны из агатово-черных фасеток. С раззявленными, точно в беззвучном крике, челюстями, вокруг которых подергивались не то недоразвитые лапы, не то костистые щупальца. Вонь желчи и рвоты, которую источала мерзкая тварь, перебила запахи сырой земли и дождя, в мгновение ока став невыносимой.

Грянул выстрел. Пуля, выпущенная из «винчестера» майора Шефнера, с визгом срикошетила от скошенной хитиновой пластины, прикрывающей твари голову. Тем не менее чудище взяло в сторону. Пронеслось мимо нас, точно кеб, управляемый крепко принявшим на грудь возницей. Исчезло в тумане.

– Иисусе… – простонал профессор Милфорд.

– Р-ракообразное! – заключил Телье и добавил совсем уж очевидное: – Г-гигантское!

Я же предположил, что чудовищная мокрица не собиралась нападать на нас, и что это мы – чужаки, а она – на своей территории.

– Будьте начеку, – пробурчал, оглядываясь, Шефнер. – Случайна наша встреча или нет, но челюсти этой мокрицы явно рассчитаны не на то, чтобы жевать листву.

Действительно, прежде чем мы достигли платформы подъемника, нам довелось воочию убедиться, что этот первобытный мир предельно жесток. Мы натолкнулись на растерзанное существо, похожее на многоножку. Само собой, размеры многоножки также внушали трепет. Несколько «мокриц» поедали ее внутренности, не обращая внимания на усиливающийся дождь, и, хвала господу, на нас – пришельцев, неосторожно приблизившихся к тошнотворному пиршеству. Оторванные лапы многоножки ворочались в лужах, словно не могли смириться, что тело, которое они должны были спасти, давно находится отдельно.

Мы продвигались вперед. Огромные красные черви, больше похожие на удавов, выбирались из земли, не стесняясь нашего присутствия. Они извивались, разбрызгивая жидкую грязь, в недоступной человеческому пониманию неге. Когда же мы подходили совсем близко, черви нехотя зарывались в жижу. Но на каждом шагу мы ощущали, что эта неугомонная дрянь продолжает копошиться под нашими ногами. Не самое приятное чувство, доложу.

И вот наконец мы встали на твердую поверхность. Платформа вздрогнула, как застоявшаяся лошадь, и медленно, со скрипом, поползла вниз. Дождевые капли еще долго ниспадали нам на головы мелкими, злобными плевками.

Мы использовали передышку, чтобы отдохнуть и подкрепиться. Нам повезло, что, отправляясь в первую вылазку, отряд майора Шефнера захватил с собой некоторое количество припасов. Безусловно, это была лишь толика от запаса, оставшегося в Броквудском лесу, но все же каждому досталось по нескольку галет и по куску свиной тушенки. Пустив по кругу флягу с водой, мы запили нехитрую снедь. Однако вода не спасала глотку от привкуса стылого жира, и я покончил с остатками виски.

Новый горизонт встретил нас смесью запахов горячего железа, селитры, сырой нефти и дегтя. Раскатисто и сердито гремело, словно в отдалении забивал сваи паровой молот.

И снова на долгие, тягучие минуты мы оказались в плену увиденного. Миры «темной зоны» изменялись, точно узоры в калейдоскопе, не прекращая повергать нас в изумление. Платформа находилась под сводом нового горизонта, и ее спуск продолжался с той же неспешностью, с которой улитка сползает по замшелому стволу вяза. Нам же выпала возможность осмотреться на мили окрест.

Без сомнения, эта часть Корабля была зеркальным отражением Угольного Мешка. Однако отличия также оказались разительными. Прежде всего отсутствовала Карбоновая Глыба. Старик Надсон, вложивший средства в экспедицию, был бы разочарован: вместо горы угля здесь имел место овальный котлован со ступенчатыми склонами. Приходило на ум, что полезные ископаемые уже кем-то выработаны. Вид самой долины так же красноречиво говорил, что некогда здесь находилась промышленная зона, однако со временем все работы прекратились, и на эти бесплодные земли пришли упадок и запустение. Терриконы наползали один на другой, не было ни пятнышка зелени. Грунт – как будто вспахан чудовищным плугом, за которым мог бы идти языческий бог из седой древности. В низине, прилегающей к котловану, угадывалось какое-то движение. Хотя это могло колыхаться горячее марево.

А еще через миг никто не смог удержать восклицания. Из-за серого муравейника вытянутого террикона вышли четыре реликтовых механоида – собрата того исполинского экземпляра, чей остов украшал фойе Рей-Браунского университета. Только эти механоиды отнюдь не были реликтовыми. Они были порождением «темной зоны» и существовали с нами в одно и то же время, как бы ни безумно это могло звучать.

Шестилапые, с передними конечностями, которые можно было бы с натяжкой назвать руками. С крошечными безликими головами на длинных и гибких шеях.

Они шли друг за другом. Две особи более крупного размера, и две – относительно мелкого. То и дело из труб, расположенных на спинах за плечевыми поясами, вырывались облака зловонного сизого чада.

Один из студентов по распоряжению профессора Телье уселся на платформу и принялся зарисовывать удивительное шествие в блокноте, ловко орудуя карандашом. Какая все-таки жалость, что наше фотографическое оборудование осталось в Броквудском лесу.

Механоиды скрылись за очередным отвалом земли. На движущуюся платформу они не обратили ни малейшего внимания. Либо это было для них привычным явлением, либо природа Корабля лишила механические создания любопытства.

Итак, платформа остановилась. Какое-то время мы молча стояли и, нахмурившись, рассматривали негостеприимный пейзаж. Было очевидно, что здесь мы вряд ли сможем найти воду и пищу. Даже горизонт с гигантскими червями и мокрицами мог показаться более пригодным для жизни нежданных гостей из Объединенного Королевства.

Затем мы почувствовали, что за нами кто-то наблюдает. Взгляд был пристальным и холодным, так мог глядеть охотник, оценивая расстояние до цели, скорость ветра, вычисляя упреждение, прежде чем спустить курок…

Я рывком оглянулся. Что-то темное скрылось за терриконом, только зашуршал потревоженный щебень.

– Здесь как в кошмарном сне, – пожаловался Уильям Ганн.

– Зря мы сюда пришли, – поддержал своего аспиранта Милфорд.

– Зря или не зря, – протянул майор Шефнер, забросив «винчестер» на плечо, – нужно разведать горизонт, джентльмены. А после будет видно, что делать: вернуться или искать следующий подъемник.

Я же прислушался к гулкому звуку, что рождался и затихал в отдалении. Человеку с живым воображением могло бы показаться, что на другом конце пустоши бьется, иногда сбиваясь с ритма, металлическое сердце.

– Предлагаю проверить источник шума, – сказал я. – Карбоновой Глыбы нет, похоже, месторождения горизонта выработаны. Но я не удивлюсь, если там отыщется промышленный объект.

Легкий ропот прошел по нашему отряду.

– Хорош, должно быть, завод, спрятанный в глубине «темной зоны», – высказался Киллиан. – Настоящая адова кузница… Боюсь, джентльмены, что старик Надсон покажется ангелом по сравнению с теми силами, которые могут хозяйничать здесь.

– Не драматизируйте, мой любезный Ричард, – возразил Телье. – Дьяволу не нужны заводы.

Мы побрели на шум, источник которого располагался в северной части горизонта. Никто из нас не питал иллюзий относительного этого похода. Не было ни энтузиазма, ни излишка моральных сил, могущих подпитывать наш дух. Никто не шутил, никто не пытался затеять научный диспут. Мы нехотя обменивались короткими фразами, то и дело смачивая забитые пылью глотки водой с привкусом ржавчины.

Повсюду встречались следы механоидов. Похоже, горизонт был населен самыми разными видами этих существ. Некоторые из них были не крупнее воробьев, а некоторые превосходили размерами даже тех гигантов, шествие которых мы наблюдали с платформы подъемника.

Обойдя очередной отвал каменистого грунта, мы убедились, что эта часть «темной зоны» может быть не менее жестока, чем горизонт чудовищных мокриц. Покореженные останки исполинского цельнометаллического существа и многочисленные следы когтистых лап вокруг корпуса недвусмысленно говорили, что здесь идет такая же борьба и что проигравшему не уготовано ничего иного, кроме смерти.

И еще этот взгляд, направленный нам в спины…

Взгляд как будто стал материальным. Он превратился в тонкий, словно вязальная спица, луч. Он уперся в спину майора Шефнера, скользнул по шее и ключице, прощупал заброшенную на плечо винтовку. Затем луч переместился на лысину Милфорда, затем на повязанную платком шею Уильяма Ганна.

И никто его не видел, кроме меня. Все разглядывали разрушенную механическую и электроническую внутренность мертвого существа.

– Если бы я нашел все необходимые части, – проговорил студент-технолог по имени Отто Янсен – ему единственному из трех представителей Дервингтонширского университета посчастливилось выжить под обстрелом бандитов. – Если бы удалось подключиться к электрической жиле… То можно было бы попытаться прожечь переборку и отправить послание в Угольный Мешок…

Мои спутники упорно не замечали луч. Они смотрели на безусого юнца, как на святого пророка, на изможденные лица возвращался румянец, и в потухших глазах разгорался огонь. Юноша парой косноязычных фраз, произнесенных с австрийским акцентом, смог разбудить в людях надежду.

Я подхватил винтовку и стремительно развернулся.

Луч исчез. Над дальним терриконом промелькнуло нечто, похожее на хвост скорпиона – только из черной вороненой стали. Да ударила вверх сизая струя вонючего дыма.

Не сказав никому ни слова, я кинулся к подозрительному террикону, стал взбираться по ненадежному откосу. Свет ламп, сияющих на своде, как будто сконцентрировался на мне. Я обливался потом, со свистом втягивал растрескавшимися губами горячий воздух, с отвращением ощущая, как скрипит на зубах пыль.

Но с вершины я увидел лишь висящие в неподвижном воздухе серые клубы и вереницу свежих следов.

…Мы устроили привал в тени бетонной глыбы, торчащей из земли, точно пенек гнилого зуба. Решили приберечь оставшиеся припасы, довольствовались лишь теплой водой и табаком.

Профессор Телье и любопытные студенты изучили останки растерзанного механоида.

– Безнадежно, – такой вердикт вынес Отто Янсен. – Все внутренние узлы уничтожены, ничего не уцелело. Едва ли мы найдем что-нибудь полезное… Кроме, пожалуй, нескольких обрезков кабеля.

А Милфорд, откинувшись спиной на бетонную глыбу и опустив шляпу так, что остался виден только подбородок, заросший рыжеватой щетиной, произнес сонным голосом:

– Сверхсимметрия подтверждена, в Объединенном Королевстве я бы стал героем… Да, Шелдон, я всегда вам завидовал. Вы совершили свое открытие наобум, преодолев тяготы перехода через Сибирию. Я же не являюсь человеком силового действия. Мое открытие родилось на кончике пера. Но мне страстно хотелось своими глазами убедиться в правильности теории. Я поплатился за свою гордыню…

Что я мог ответить этому человеку? Мы знали, что идем в неизведанное. Следовательно, осознавали степень риска.

– Не унывайте, док, – сказал я. – Это все тот же Корабль, наш Корабль. А значит, мы сможем найти дорогу домой.

– Сначала мы открыли, что Корабль пределен, а не простирается бесконечно, – продолжил лениво Милфорд. – Затем, что его внутреннее устройство высокоорганизованно… Но остается главный вопрос – зачем? Корабль не мог сформироваться сам по себе. Физики неоднократно пытались рассчитать вероятность самопроизвольного возникновения Корабля, и каждый раз мы приходили к невероятно малому числу. Наш Корабль попросту невозможен, и все же он существует! И мы живем в нем… Это лаконичное совершенство и сбалансированность физических констант, благодаря которой возможна жизнь… Зачем, Шелдон? Каков был великий замысел?

– Я не знаю, док, – чистосердечно признался я. – Надо думать, чтобы мы нашли ответ?

– И меня приводит в ярость сама мысль, что ответ может найти кто-то другой, – слабо шевеля воспаленными губами, произнес профессор. – И что я – сгину в том пространстве, которое сам открыл.

– Господь создал Корабль познаваемым, – ответил в тон Милфорду я. – Мы можем обойти каждый горизонт, прощупать и измерить каждый его дюйм.

Милфорд приподнял шляпу и посмотрел мне в глаза.

– А вы, простая душа… задумывались ли вы, каким Корабль может быть снаружи? Наверняка, нет! Что для вас предел познания? Вы не видите дальше, чем на ружейный выстрел. – И он вяло махнул рукой, словно хотел отогнать муху.

Мне не хотелось обсуждать это вслух, тем не менее я решился:

– Порой, док, мне снится, будто я вываливаюсь в забортную пустоту. Я не вижу Корабль со стороны, а только окружающую его вечную ночь. И в этой ночи я тону, словно в темной речной воде.

– М-да… – Милфорд потер виски. – Тогда вы, вероятно, задавали себе вопросы… Что есть эта пустота? Так ли уж она пуста? Конечна ли она?

Действительно, я не единожды размышлял об этом. Но каждый раз я приходил к достаточно простым выводам: да, окружающее Корабль пространство пусто и тянется бесконечно во всех направлениях. Корабль – это единственный материальный островок посреди небытия.

Неожиданно подал голос Уильям Ганн.

– Мне же, джентльмены, кажется перспективной идея, что Корабль сформировался из облака забортной пыли, – сказал он, с опаской поглядывая на своего научного руководителя, словно опасался, что Милфорд подвергнет его обструкции.

Милфорд медленно кивнул.

– Физика внекорабельного пространства – наука, за которой будущее, – подтвердил он. – Однако пока мы не можем смотреть в будущее настолько далеко.

Здесь уж я не удержался и съязвил:

– Вы не рискуете смотреть в будущее дальше, чем на ружейный выстрел.

– Будущее… – Милфорд снова опустил шляпу на лицо. – Нас отделяет пять дюймов высокоуглеродистой стали от Объединенного Королевства. Каких-то пять дюймов… Но даже это расстояние, как выяснилось, нам не по зубам.

Кажется, механоиды не знали, как относиться к пришельцам из Объединенного Королевства. Наше появление неизменно приводило эти удивительные порождения природы Корабля в замешательство.

Бронированные рогатые твари с крошечными головенками под цельнометаллическими шейными гребнями прекращали рыться в земле и замирали, не сводя с нас льдисто блистающих кристалликов глаз. В их поведении угадывалось настороженное любопытство, которое, впрочем, в любой момент могло смениться яростью и агрессией или же паникой.

Малые двуногие механоиды, что при помощи циркулярных пил, которыми были оснащены их хищно вытянутые головы, методично расчленяли помятый корпус мертвого гиганта, бросили свое занятие и попятились, сердито размахивая сегментированными хвостами.

Стальной ящер – варан, размером с паровозный локомотив, – старательно делал вид, будто нас не замечает. Он важно шествовал между терриконами, и по похожему на парус из тончайшего золота гребню на его спине ползали бело-голубые змеи электрических разрядов.

Вскоре механоиды смирились с присутствием людей, и все вернулось на круги своя. Жизнь, пугающая своей неестественностью, снова била ключом. И каждого из членов нашей экспедиции невольно пробирала дрожь, ибо то, что мы видели, было насмешкой и пародией на традиционные законы природы. Профессор Телье сравнил механоидов с чудесным образом ожившими статуями или манекенами, которые пытаются вести себя подобно существам из плоти и крови.

С замиранием сердца мы наблюдали, как пара больших двуногих механоидов загнала шестилапого исполина в ловушку – глухой угол, окруженный отвесными склонами спрессованной и твердой, как камень, земли. Гигант хромал, поэтому двуногие охотники смогли отделить его от стада, которое, несмотря на численное превосходство, предпочло обороне бегство.

Двуногие сбавили шаг. Пыхтя перегретыми котлами и выпуская пар через клапаны, расположенные на вывернутых назад коленях, они принялись искать слабое место в корпусе шестилапого. Сверкали спицы красных лучей. Этими неосязаемыми пальцами охотники прощупали броню угодившей в ловушку жертвы. Оба луча сошлись на разошедшемся сварочном шве возле правого плеча шестилапого. И сейчас же последовала первая атака – однако с другой стороны. Когда гигант развернулся, готовый отбросить охотника ударом, второй «хищник» метнулся вперед и повис на боку жертвы, использовав помимо цепких когтей еще и электромагниты. Гигант пошатнулся, присел на широко расставленных лапах, чтобы сохранить устойчивость. В этот миг на него набросился первый охотник. Завизжали дрели, заскрежетала раздираемая обшивка. А затем ослепительно засверкала сварка, ударили в стороны снопы искр, повалил едкий дым.

«Хищники» вырезали и выламывали куски с боков беспомощной, сдавленной весом навалившихся охотников жертвы, извлекали расположенные под обшивкой узлы, выдергивали переплетения кабелей. Все это они прессовали при помощи дюжины пар малых конечностей, расположенных вдоль панцирной груди и сегментированного брюха. А затем прятали лом в расположенные в передней части туловищ грузовые отсеки.

Так происходило «поедание плоти» в мире механоидов. Целесообразность процесса вызывала у нас сомнение. Телье предположил, что «позаимствованные ресурсы» автономные механизмы каким-то образом используют для собственного роста и ремонта поврежденных узлов. Однако наш биолог тут же назвал свое предположение «паранаучным» и «волюнтаристским». Все мы понимали, насколько сложным должно быть внутреннее устройство механоидов, окажись Телье прав. Едва ли даже самым совершенным механизмам доступны возможности живых организмов.

Вскоре охотники перестали терзать поверженного гиганта. Они ушли – перегруженные и неловкие, – оставляя глубокие следы на грунте. Гигант все еще сохранял остатки псевдожизни, он пытался подняться на лапы. Сквозь прорехи в корпусе было видно, как сочится масло из перебитых маслопроводов, как тяжело ходят туда-сюда поршни и плунжера, как искрят оборванные провода.

Но у гиганта не было шансов. Сначала мы услышали дробный топот, а потом из-за террикона выплеснулась стая мелких двуногих. Они в два счета покрыли обреченного живым ковром серо-стального цвета. Стервятники были такими юркими и пронырливыми, что целиком забирались сквозь дыры в корпусе под обшивку и там беззастенчиво крушили все, что попадется под дисковые пилы.

Увиденное нас удручило. Более того, нас не покидала одна простая мысль: мы ничего не можем противопоставить обитателям этого горизонта. Если нам придется сражаться против многотонных, бронированных, словно дредноуты, механоидов, то наши ружья и револьверы будут не опаснее мухобоек. Даже мелкие виды, как мы могли убедиться, были более чем опасны. Само собой, артиллерия превратила бы эти создания снова в руду, но где нам взять артиллерию?

Почти крошечный механоид, похожий на скарабея с мордочкой аллигатора, скатился со склона и упал к ногам профессора Милфорда. Встрепенулся, расправив хромированные крыльца, с присвистом выпустил струйку пара и поднял на телескопической шее головку.

Милфорд, поборов сиюминутное изумление, пробормотал:

– Это… мне?

Механоид-скарабей сжимал в челюстях прямоугольный кусочек пластика размером с визитную карточку. Не дождавшись ответа, профессор опасливо протянул к механоиду руку.

– От него пышет жаром. Надеюсь, он не оторвет мне пальцы… – Милфорд потянул за карточку, механоид курлыкнул и разжал зубы. – Voila! Джентльмены, тут какие-то дырочки…

Мы собрались вокруг Милфорда плотным кольцом. Профессор нацепил пенсне и принялся вертеть карточку в руках.

– Дайте мне! – потребовал майор Шефнер. – Надо перевернуть… Ох уж эти ученые мужи! Чистейший английский… Прошу. – Он передал карточку мне.

Я увидел, что отверстия в пластике образуют слова.

«ПРОСЛЕДУЙТЕ В СОПРОВОЖДЕНИИ»

– Что-что? – не понял Милфорд, когда я произнес написанное вслух.

Студенты принялись озираться. Действительно, в чьем сопровождении и куда нам проследовать? Не станет же нашим проводником механоид-скарабей, что едва крупнее синицы… А главное – от кого послание? Кто считает, будто он вправе отдавать распоряжения джентльменам и верноподданным королевы?

И вообще, текст послания походил на фразу, выдернутую из контекста. Смысл вроде бы понятен, но что стоит за словами – черт разберет.

Внезапно то, что мы принимали за груду темных камней, с лязгом пришло в движение. Перед нами предстал еще один механоид, он походил на шишковатого гибрида черепахи и крокодила с хвостом, оканчивающимся мечевидным отростком. Я вспомнил, что именно такой хвост мелькнул над вершиной террикона, когда я пытался вычислить слежку. Механоид был страшен и грозен. К тому же размером он был сопоставим с першероном, поэтому никому из нас не хотелось бы мериться с эдакой бестией силами. На уродливой голове стального монстра вспыхнул малиновым светом глазок. И сейчас же знакомый луч уперся майору Шефнеру в грудь. С майора луч перескочил на меня, и я ощутил тепло, затем – на Киллиана… Механоид «ощупывал» каждого из нас, словно выбирал самого опасного, того, по кому нужно нанести удар в первую очередь. Нервы у всех были на пределе. Больше всего я опасался, что кто-то поддастся панике и наделает глупостей – например, откроет стрельбу, – и тогда беды точно не избежать.

Однако в следующий миг, когда с разных сторон к нашему отряду приблизились братья-близнецы шишковатого монстра, мы поняли истинную плачевность положения.

Мы продолжили движение в полукольце страховидных сопровождающих. Механоиды ступали слаженно, с грацией крупных хищников, с четкостью швейцарских часов. Кроме натужного гула движителей, льющегося из-под обезображенной в целях маскировки обшивки, они не издавали ни одного лишнего звука.

Поддерживать темп, заданный механоидами, было непросто. Мы на ходу пили воду, вытряхивая последние капли из фляг на иссушенные языки, мы злобно курили, выпуская облака дыма, словно сами сроднились с механоидами «темной зоны».

Местность была однообразна. Один террикон сменялся другим, как две капли воды похожим на предыдущий. Верхний слой грунта был так исковеркан и перемешан, что кое-где виднелись стальные проплешины Палубы – так называемого «нулевого слоя». Иногда нам встречались остатки переборок и прочей корабельной инфраструктуры. Все было в ужасном состоянии: выворочено, спилено и сточено буквально под корень.

Наш путь пересекло высохшее русло реки, на дне которого поблескивал ручеек. Увы, его вода была грязна, как мокрота заядлого курильщика. На камнях собирались шапки серой пены, а на берегах пестрели окрашенные разнообразными химическими примесями лужи.

Несколько десятков мелких механоидов, которые бесцельно бродили вдоль ручья, поспешили взобраться на спины наших сопровождающих и перебраться таким образом на другой берег.

Металлический лязг нарастал. Он не давал покоя, как зубная боль. Звук обрастал оттенками, теперь помимо основного раскатистого «бум-бум-бум», слышался звонкий перестук сотен или тысяч молотов меньшего размера, и каждый из них бил в своем ритме. Звук расширялся в объеме, и нам уже казалось, что вся атмосфера вибрирует, грозя размазать нас по каменистой поверхности, как букашек.

Стена терриконов осталась позади. Расположенная за ней пустошь уходила вниз пологой воронкой. В ее центре виднелся полускрытый султанами пара умопомрачительный котлован. Именно здесь когда-то находился близнец Карбоновой Глыбы. Из провала доносился лязг, по ступенчатым склонам метались багровые всполохи, и изредка взлетали под самый свод пылающие искры. Это был дышащий жаром расплавленного металла ад, грозовая бездна, и именно туда нас вели механоиды.

Когда мы приблизились ярдов на двести, шум смолк. Воцарившаяся тишина была столь внезапна, что я испугался: не поразила ли меня глухота?

Но в следующий миг снова грянуло: ударили вверх струи пара, отдающие точно при извержении гейзера сероводородным душком, и следом заныли высокими голосами невидимые механизмы.

Нечто огромное неторопливо, с ленцой, поднималось из котлована нам навстречу.

Уильям Ганн принялся читать, путая слова, «Отче наш». Майор Шефнер велел ему заткнуться. Милфорд натянул пенсне, а я взялся за флягу, но, увы, в ней было пусто.

Над краем бездны появилась кособокая полусфера, примерно пяти ярдов в диаметре. Она была закреплена на гидравлических подъемниках. Блеснули в свете ламп стекло и начищенная латунь: я разглядел с дюжину объективов телескопических труб. Трубы располагались по кругу – словно стволы пулемета Гатлинга, все это угнездилось на одной стороне полусферы. На другой вспыхнула россыпь малиновых огоньков, и целая гребенка из лучей прошлась по нашему отряду, заставив щуриться и прикрывать глаза ладонями.

Что-то наподобие серебристой слезы скатилось по полусфере. Стрекоча хромированными паучьими ножками, к нам подбежал крохотный механоид. В хелицерах он сжимал уже знакомую нам пластиковую карточку. Профессор Милфорд со вздохом наклонился и протянул руку.

– Хм… Здесь написано – «ближе».

– Ближе? – пошел шепоток среди студентов. – Не очень что-то хочется…

Шефнер перехватил винтовку.

– Ну же, джентльмены! Мы ведь не испугаемся железного ночного горшка?

Мы побрели к окруженной клубами пара полусфере. Механические конвоиры остались на месте. Полусфера не сводила с нас стеклянных глаз. Барабан с телескопическими трубами проворачивался, и на нас фокусировался то один объектив, то другой. Но, к счастью, «ночной горшок» больше не слепил красными лучами.

Вскоре мы оказались в тени полусферы. Металлическая громада нависала над нами. Было слышно, как внутри нее стучат маховики, пыхтит пар и клокочет кипяток в трубопроводах. Затем коротко лязгнуло, словно подал голос велосипедный звонок, и очередной паукообразный механоид вытянул из щели в полусфере новую пластиковую карточку. «Паук» на тончайшем тросе устремился вниз: к профессору Милфорду под ноги.

– «В чем великий замысел», – прочитал Милфорд и обескураженно развел руками. – То есть мы должны ответить, в чем заключен великий замысел? Я правильно полагаю?

– М-да, – потер подбородок Телье. – Вот так сразу? А отдышаться?

Мы не сводили глаз с полусферы. Полусфера пялилась на нас объективами. Механоид принялся метаться по пыли туда и сюда, волоча за собой серебристую нить троса. Он явно был в нетерпении.

Я легонько толкнул Милфорда.

– Надо что-то отвечать, док. Иначе пришлепнет нас и глазом не моргнет.

– Погодите же! – вспылил Милфорд. – Что отвечать? Дайте подумать!

Точно торопя с ответом, из полусферы выдвинулась консоль, развернулась цветочным лепестком в нашу сторону. Мы увидели на конце консоли массивную печатную машинку, клавиши которой были подсвечены электрическими огоньками. Алфавит был английским, шрифт – готическим. Впрочем, этим языком, восходящим к протоязыку Корабля, пользовались в большей или меньшей мере почти все народы. Поэтому никого не удивило, что английский известен и на горизонте механоидов.

– «Устройство ввода информации», – прочитал Милфорд следующую карточку. – «Ожидаю ответ».

Проворный «паук» рванул по тросу вверх, блеснув хромом в дневном свете ламп.

– Профессор… джентльмены… – подал голос Отто Янсен. Выдержав паузу, молодой технолог продолжил: – Сдается мне, что мы имеем дело с разностной машиной. Вроде той, что построил в прошлом году Дервингтонширский университет для министерства промышленности. Только более совершенной и интеллектуальной.

– А что? – Телье перевел взгляд с технолога на полусферу. – Разностная машина – чем не венец эволюции в мире механоидов? Мне кажется, ваше предположение логично.

– Так что же, коллеги, мы ответим? – Милфорд положил ладонь на клавиатуру.

– Ничего не отвечайте, – предложил шепотом я. – Попросите уточнить вопрос. Затем юлите. Если это действительно разностная машина, то ее можно обхитрить.

Я почувствовал, как объективы полусферы фокусируются на мне. Проклятая машина словно пыталась заглянуть внутрь моей черепной коробки.

– Хотелось бы посмотреть, как вы себе это представляете, – буркнул в мою сторону Милфорд и забарабанил по клавишам.

– Говорите вслух, что вы там печатаете! – потребовал майор Шефнер. – Чтоб мы не оставались в неведении.

– Если бы я сам видел, что печатаю, – пожаловался Милфорд. – Бумагу ведь в машинку заправить забыли… Пишу, дескать, уточните, что вы понимаете под великим замыслом.

– Молодец, док! – одобрил я.

Звякнул велосипедный звонок. По консоли сбежал «паук» с карточкой в хелицерах.

– «План полета. Цель полета», – прочитал Милфорд и недоуменно поглядел на нас.

Слово взял Киллиан.

– Очевидно, машина приняла на веру теорию о так называемом «Перемещающемся Корабле», наверняка, вы знаете о ней, Джошуа.

– Безусловно… – Милфорд поглядел на меня. – Эта теория связана с открытым вами «краем». Сейчас идут обсуждения, движется ли Корабль во внешнем пространстве или же он незыблем, как небесная твердь. И я опять не знаю, коллеги, что отвечать…

– Эдак вы бы давно провалили экзамен, Джошуа, – высказался Телье. – Спросите лучше, что оно такое и что намерено с нами сделать. Перехватывайте инициативу, коллега.

– Тише! – зашипел майор Шефнер. – Оно нас слушает и крутит свои шестеренки!

– Позвольте, майор! – Телье тронул Шефнера за локоть. – Предполагаю, что эта машина глуха и нема. Зачем ей слух, если она проводит все время в грохоте адской кузнецы? Зато у нее отменное зрение, и, вероятно, имеются иные чувства, недоступные человеку.

– Согласен… – буркнул Милфорд и застучал по клавишам. – Прошу объяснить, что оно такое.

Паук бросился вниз с очередной карточкой в хелицерах.

– «Обрабатываю новые данные. Ждите», – прочитал наш руководитель.

Ждать пришлось недолго, мы как раз успели выкурить по папиросе и понаблюдать, как пришедшая из-за терриконов стая двуногих охотников опорожняет чрева, раскрыв их, словно чемоданы. В желоб, круто уводящий в котлован, посыпались искореженные куски механоидов из числа тех, кому не повезло. Я же подумал, что на этом горизонте царит, быть может, самая жестокая на Корабле межвидовая конкуренция. Ресурсы, скорее всего, давно выработаны. Не пожалели и пустили в утиль даже структуры, относящиеся к Кораблю. И теперь охотники выводят из строя себе подобных, а металлический лом отправляют в бездонную глотку адской кузницы.

Слеза, похожая на каплю ртути, скатилась по выпуклой щеке разностной машины. Трубчатые хелицеры разжались, вкладывая в дрожащую руку Милфорда послание.

«НЕ ХВАТЕТ ДАННЫХ. ОПРЕДЕЛИТЕ СЕБЯ».

– Ладно, – Милфорд хрустнул костяшками пальцев и потянулся к печатной машинке. – Мы живем с вами на одном Корабле. Мы все – его пассажиры. Без разницы, из плоти и крови мы или из металла…

– Да вы философ, Джошуа, – усмехнулся Киллиан.

«ОБОСНУЙТЕ ВАШЕ ПОЯВЛЕНИЕ»

– Мы пришли из параллельных отсеков, – проговорил, стуча по клавишам, Милфорд.

«УТОЧНЕНИЕ: ВЫ НЕ СОЗДАТЕЛИ КОРАБЛЯ»

– Верно, – Милфорд взмок от напряжения. – Мы, как и вы, лишь смиренные пассажиры.

«НЕ ХВАТАЕТ ДАННЫХ. ОБОСНУЙТЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ ДРУГИХ ОТСЕКОВ»

Карточки теперь приносили пять хромированных «паучков». И еще дюжина висела на нитях тросов наготове.

– Мы существуем в параллельных отсеках, – забарабанил Милфорд. – Наша зона жизни находится рядом с вашей, и до сих пор они не взаимодействовали. Два мира отделяла друг от друга переборка толщиной в пять дюймов. И долгое время мы жили, не замечая переборки и не задумываясь, что за эту преграду возможно заглянуть.

Киллиан достал и развернул одну из своих карт. Сейчас же на нее упал один из «паучков» и бесцеремонно утащил вверх: к «глазам» полусферы. Машина выдохнула облако пара, и мы на время потеряли друг друга в белесой мгле.

Когда туман рассеялся, мы увидели, что на печатной машинке сидит мокрый от выступившего на нем конденсата «паучок».

«УТОЧНЕНИЕ: РАСПОЛОЖЕНИЕ НАШИХ ОТСЕКОВ СИММЕТРИЧНО И ПАРАЛЛЕЛЬНО»

– Верно, – принялся печатать Милфорд. – Мы – ученые и первопроходцы…

Снова звякнул велосипедный звонок. Профессору не дали закончить фразу. «Паучок» приземлился на печатную машинку.

«УТОЧНЕНИЕ: ТОЛЩИНА ПЕРЕБОРКИ 5 ДЮЙМОВ»

– Да, – ударил по клавишам Милфорд. – Мы пришли с миром…

«ВЫ ВЕРНЕТЕСЬ В СВОЙ ОТСЕК»

Милфорд передал карточку по кругу. Мы, затаив дыхание, перечитывали эти простые, но согревающие душу слова. Никто не ожидал, что с этой страшной машиной удастся договориться. Неужели она прониклась словами Милфорда о том, что мы все – смиренные пассажиры Корабля? И что, в общем-то, мы все одинаковы под его сводами и в равной мере участвуем в пресловутом великом замысле.

«ДАННЫЕ ОБРАБАТЫВАЮТСЯ. ОЖИДАЙТЕ РЕШЕНИЯ»

Полусфера содрогнулась. Из форсунок ударили струи пара. «Паучки» одновременно подтянулись на стальных нитях, а затем скрылись в незаметных технических люках. Консоль с печатной машинкой двинулась вверх.

– Профессор! – крикнул Шефнер. – Нам нужна вода и припасы! Скажите!

– Ох, бог ты мой, – пролепетал Милфорд, а затем прыгнул к консоли. Уцепившись за нее одной рукой, другой он принялся что-то выстукивать на клавиатуре. Однако удержать консоль ему не удалось: профессор сорвался и упал в пыль.

Разностная машина, эта огромная глазастая полусфера, принялась спускаться в котлован. Все ниже и ниже под аккомпанемент воя гидравлики она уходила в колышущийся океан пара.

Не прошло и минуты, как вновь ожили молоты и взлетели ослепительные искры. Адская кузница продолжила огненную потеху.

Я не знаю, удалось ли профессору Милфорду выстучать на клавишах печатной машинки нашу мольбу о воде. Сам профессор, кстати, тоже не мог сказать ничего определенного, он только пожимал плечами.

Однако один механоид, подойдя к нам, стал стравливать кипяток из своего котла через клапан, расположенный на шишковатом боку. И хотя это неприятно напоминало оправление естественных потребностей, мы все же наполнили походный котелок, в котором тут же заварили чаю, и свои фляги, – их мы сложили кучей в тени, чтобы вода успела остыть до того, как придется выступить в путь.

Мы ждали, что чудовищная полусфера снова восстанет из гремящей преисподней, чтобы еще раз вступить с нами в контакт. Но разностная машина решила поступить иначе.

Часа через полтора активность механоидов возросла. Стаи двуногих охотников стягивались к котловану, и здесь они строились, точно солдаты, в каре. Рядом с ними становились в шеренги бронированные получерепахи-полукрокодилы со скорпионьими хвостами. Появились тяжелые многоногие механизмы с торчащими, словно рога, бурами всевозможных калибров вокруг большеглазых голов. Появились механоиды, вооруженные гигантскими дисковыми пилами, ковшами на роторных колесах, отвалами разных видов для разработки почвы.

Раздираемые дурными предчувствиями, мы глядели, как растет армия стальных чудовищ. И мы заметили хромированного «паучка» только тогда, когда он требовательно подергал лапкой штанину Милфорда. В хелицерах посланник разностной машины сжимал свернутую свитком карту Киллиана.

Майор Шефнер схватил свиток и торопливо развернул. На карте появились новые метки: разностная машина обозначила аккуратными отверстиями три точки на переборке, смежной с Угольным Мешком.

– Хм… – Киллиан провел слоистым ногтем по границе между Объединенным Королевством и затерянным миром «темной зоны». – Пробив переборку в этом месте, мы выйдем к железнодорожной развязке, в этом – к газораспределительной станции Надсона, в этом – к северному Кольцевому пути.

– Да-да… какое же сегодня число? Двадцать пятое июня вроде? – рассеянно пробормотал Шефнер, но в следующий миг взгляд его наполнился решимостью, и я понял, что майор что-то задумал. – Мы пойдем к Кольцевому.

– Но позвольте! – возразил было Милфорд.

– Совершенно верно – к Кольцевому, – со вздохом проговорил Телье.

– Абсолютно, – тихо подтвердил Киллиан.

– Что ж, – растерялся Милфорд. – В таком случае…

«Паучок» снова подергал профессора за штанину. Киллиан протянул Милфорду карандаш. Наш руководитель присел, положил карту на колено и обвел точку, что была рядом с Кольцевым путем.

В этот момент нас заставил обернуться могучий рев. Из парких и задымленных глубин котлована снова что-то поднималось. Но на сей раз – не разностная машина.

Мы увидели огромного механоида, стоящего на решетчатой платформе подъемника. Это был ящер на двух похожих на колонны лапах, с длинным хвостом и головой размером с рыбацкий баркас. Вместо нижней челюсти у механоида наличествовал набор дисковых пил. Удивление вызвали неожиданно крошечные передние конечности. Они были двупалыми и практически незаметными на фоне громадного корпуса. Зачем разностная машина наделила столь впечатляющее создание смехотворными передними лапками? Понять это посредством человеческого разума было решительно невозможно.

Пока мы пялились на ужасного стального ящера, «паучок» снова заграбастал карту и кинулся к котловану. И уже в следующую минуту взлетел блистающей искоркой по лапе и корпусу гигантского механоида, просочился внутрь его головы через люк, расположенный на месте уха.

Гигант ожил. С проворством, удивительным для столь крупногабаритного создания, он перешагнул с платформы на грунт. Земля отозвалась на его поступь дрожью. Механоид с высоты своего роста осмотрел наш отряд, затем перевел холодный взор на механических собратьев. Пошел нарочито неторопливо, потому что легко мог обогнать каждого, взяв курс на смежную с Угольным Мешком переборку. Следом за исполином потянулись остальные механоиды. Нас же окружила стая двуногих охотников, пилы которых угрожающе вращались. Безмолвный приказ был понятен: мы идем вместе с остальными.

– Признаться, во всем виноват лишь я. – Профессор Милфорд шагал с опущенной головой, словно что-то высматривал под ногами. – Не перестаю удивляться прозорливости комиссара Пибоди, этого верного сына Объединенного Королевства. Я же был слеп, как щенок. Моя слепота уже стоила нам дорого, и я опасаюсь даже предполагать…

– Безусловно, комиссар был прав, – перебил профессора Шефнер. – Мы могли жить и дальше бок о бок с «темными зонами», лишь гадая, таят ли они в себе опасности или же нет. Однако мы проникли на запретную территорию, и нам был преподнесен урок. Это полезный урок, профессор. Так что, не корите себя, сэр. Мы потеряли много людей, но, быть может, в будущем мы сможем сохранить несравнимо больше жизней.

– Я благодарен, майор, за слова поддержки, – отозвался Милфорд. – Но я вынужден заметить, что положение плачевное. Мы ведем в Объединенное Королевство армию вторжения. Наши войска не готовы к встрече с таким врагом. Боюсь, война будет быстротечной и кровавой.

Киллиан и Телье переглянулись. А Уильям Ганн поднял руку, словно на лекции.

– Но профессор!

Я от души стукнул юнца ладонью между лопаток.

– А чем вы займетесь, мой дорогой Билл, когда вернетесь домой? – спросил нарочито громко.

– Я… эм… – аспирант Милфорда замялся, ему не очень хотелось делиться сокровенным, но мой авторитет и его врожденная честность сделали свое дело. – Пожалуй, навещу родителей… Они живут в Крауч-Энд, я редко туда выбираюсь. Мне почему-то раньше было стыдно, что я – физик и будущий кандидат наук – родом из аграрной глубинки. Это было глупо с моей стороны, джентльмены. Пожалуй, проведу остаток лета, помогая отцу на ферме. У меня раньше неплохо получалось заботиться о лошадях.

– А чем займетесь вы, Шелдон? – с улыбкой поинтересовался майор.

Не могу сказать, что он застал меня врасплох, и все же мне пришлось ответить первое, что пришло в голову. Возможно, это и был самый искренний ответ. А может – лишь пыль, которую я пустил в глаза и себе, и своим спутникам.

– В пабе на Черити-Лок кухаркой работает одна девушка. Ее зовут Мария. Ее нельзя назвать красавицей, но она молода, стройна и преисполнена христианскими добродетелями. Вряд ли ей приглянется старый хрыч вроде меня, но чем черт не шутит – сделаю ей предложение!

– Это правильный замысел, Шелдон! – одобрил майор. – Дай бог вам удачи!

– Рискну задать тот же вопрос вам, – обратился я к майору.

– Ха! Выйду на пенсию. Буду играть в крокет в компании таких же отставников! – со смехом ответил Шефнер. – Ну, а вы, профессор?

– Я? – растерялся Милфорд. – Да мне объяснительных теперь писать столько, что…

– Бросьте! – отмахнулся майор. – Какие-нибудь человеческие планы. Вы ведь, по сути, еще совсем молодой человек.

Милфорд пожал плечами.

– Не знаю я ничего. И думать не желаю. Все это не имеет смысла…

– Что не имеет смысла? – не оставлял профессора в покое майор.

– Все это, – развел руками Милфорд, точно желал заключить в объятия однообразие терриконов, постылую пыль, которая поднималась за механоидами, и приближающуюся грязно-серую переборку, за которой – трудно поверить! – территория Объединенного Королевства. – Поиск ответов на фундаментальные вопросы физики Корабля, исследование дальних и необитаемых отсеков, протомеханизмов, природа электричества и магнетизма… Все это – возведенное в степень тщеславие. Не ради чистого знания, не ради ученых степеней, наград и званий. Даже не ради сказочной славы и богатства в пределах Королевства.

– Ради чего же, док? – спросил я, подозревая, что Милфорд намерен закончить монолог многоточием.

Милфорд посмотрел на меня, потом на остальных.

– Мы пытаемся познать суть бытия, чтобы стать подобными богу. Это соперничество длится не одну тысячу лет, и пока у нас неважные успехи. Но мы не успокоимся, пока не сравняемся в своих знаниях и могуществе с Творцом. Мы не остановимся, пока каждый из нас не окажется способен создать свой Корабль. Да, на свой вкус, исходя из своих потребностей, тайных и явных желаний. Вот в чем наш великий замысел! Каждый человек, осознанно или не отдавая себе отчета, мечтает стать богом! Тщеславие, джентльмены, рафинированное тщеславие. Смертный грех, осмелюсь напомнить!

Киллиан хлопнул Милфорда по плечу.

– Дорогой друг! Множественность Кораблей – это сильное допущение, – проговорил он дрожащим от волнения голосом. – Никогда ничего подобного не слышал. И даже, признаться, не задумывался.

– Я поздравляю вас! – Телье схватил удивленного Милфорда за руку и горячо потряс. – Дух захватывает, стоит только представить флотилию Кораблей, плывущую во внешнем пространстве.

– Бросьте, джентльмены! – вяло отбился Милфорд. – Мы узнали, что Корабль не бесконечен каких-то несколько лет назад. А вам уже подавай множественность Кораблей! Будьте же скромнее, всем сердцем призываю!

– Мне кажется, профессор, вы станете проповедником, – неожиданно высказался майор Шефнер.

А я поднял руку, требуя остановиться.

– Почти на месте. Думаю, ближе подходить необязательно.

Нас действительно не стали гнать к переборке. Сопровождающие – пара крокодило-черепах и пара двуногих охотников – остановились за нашими спинами. А авангард сил вторжения уже занялся преградой. При помощи воздушных струй механоиды очистили переборку от грязи. Произведи замеры будущего входа, прощупав поверхность красными лучами.

А затем яростно бросились вперед. Вклинились дисковыми пилами в переборку, и корабельная сталь поддалась, как поддается жестяная консервная банка острому лезвию ножа. Механоиды меньшего размера вгрызались в стену снизу, а в верхней части в нее врезался пилами исполин. Пилы оглушительно визжали, трещали электрические дуги, шагающие механизмы тряслись от усердия и напряжения.

– Джентльмены, для меня было честью участвовать в этой экспедиции вместе с вами, – сказал Шефнер, опираясь на винтовку, словно на трость.

– Взаимно, майор, – ответил я.

– Джентльмены! – обратился ко всем Уильям Ганн. – Если вам по душе рыбалка, буду рад принять вас в Крауч-Энде этим летом.

– Или же – добро пожаловать в кораблеографический клуб в Ист-Энде! – в свою очередь пригласил Киллиан. – Имеется славный винный погреб, а наш повар готовит умопомрачительные стейки.

А Милфорд, не отрывая взгляда от механоидов, проговорил почти с мольбой:

– Только бы они не прорвались дальше Угольного Мешка… Только бы они не…

Взвилась в воздухе водяная пыль, заиграла всеми цветами яркая радуга. С грохотом поток выбил подпиленный кусок переборки, как вышибает игристое вино пробку из горлышка бутылки.

Исполин вскинул голову, на которой все еще вращались пилы, грудью принял удар и завалился на бок. Менее габаритные механоиды мгновенно оказались по шею в воде, а мелких бурный поток и вовсе поглотил с головой.

По северному Кольцевому пути – судоходному каналу, опоясывающему половину горизонта, Надсон гонял баржи с углем. Об этом, по-моему, знали все, кроме книжного червя Милфорда. А в двадцатых числах июня в канал начинали сбрасывать талые воды с Свальбардского горизонта, где в это время размораживаются для профилактики морозильные отсеки. Кольцевой путь в июне и июле обычно переполнен, и движение по нему затруднено из-за сильного течения.

Стена воды надвигалась стремительно. Ревущая, серо-желтая, пенная. Бежать было бессмысленно. Я успел разглядеть, как мелькают в круговерти куски породы и части механоидов. Секунда-другая, и меня заключило в цепкие ледяные объятия.

…Ударили по щеке.

Один раз. Второй. А потом я, не открывая глаз, перехватил руку, обтянутую влажной замшевой перчаткой.

С усилием разлепил веки. Надо мной нависала борода Декстера Льюиса – управляющего концерна «Надсон и Сын».

– Кто… еще… уцелел? – выкашлял я по слову, опережая возможные вопросы.

– Меньше трети из ваших, – ответил Льюис, протягивая руку.

Я сел и огляделся. Поток забросил меня на горб террикона, тело болело, но кости, похоже, остались целы. Вода все еще прибывала сквозь дыру в переборке, но это уже были слезы, а не наводнение. Там, где раньше простиралась пустошь, теперь плескались грязные и мелкие волны. Над котлованом висела пышная шапка пара. Адская кузница безмолвствовала.

Я увидел с полдюжины лодок с клеймами старика Надсона на бортах. Рабочие, которые пришли вместе с Льюисом, были заняты делом: кто шарил в воде, кто помогал счастливчикам вроде меня, кто тыкал баграми и веслами в вяло шевелящихся или вовсе неподвижных механоидов. Над волнами вздымалось облепленное грязью брюхо павшего исполина, он лежал на спине, а лапы с внушающими ужас когтями, казалось, чуть-чуть не доставали до свода.

Я увидел, что майор Шефнер сидит, закутавшись в одеяло, и пьет из фляги наверняка что-то обжигающее и вкусное. Кучерявый индус ловко бинтовал голову бледному Телье. Киллиан вылавливал свои карты. Бумага сильно размокла и разваливалась на куски, стоило упрямому кораблеографу подцепить ее веслом.

Я увидел профессора Милфорда и Уильяма Ганна, они сидели в лодке, что направлялась в сторону пробоины в переборке. Темнокожие гребцы изо всех сил налегали на весла, идя наперекор течению. Милфорд почувствовал мой взгляд, улыбнулся и помахал рукой. А с ним и Уильям Ганн вскинул руки в жесте то ли приветствия, то ли прощания.

– Мы потеряли многих в Бронвудском лесу, – сказал я Льюису. – Здесь вы их не найдете.

Управляющий хмуро кивнул.

– Тогда, пожалуй, будем сворачивать поиск. Неприятное место. Словно оказались в выгребной яме.

Волнение сдавило мне горло.

– Скольких вы нашли?

– Восьмерых, – ответил Льюис. – И еще двух покойников.

Это была невосполнимая потеря, от моего сердца словно отрезали ланцетом кровоточащий кусок и отдали на съедение псам скорби. Однако, признаться, я ожидал, что погибших окажется в разы больше.

– Нужно уходить! – подал голос майор Шефнер. – Чем скорее – тем лучше. Мистер Льюис, следует позаботиться, чтоб пробоину заварили как можно крепче. И под водой – тоже. Я знаю, у вас есть хорошие сварщики…

Майор передал флягу мне. Я с нетерпением припал к горлышку, но во фляге был клюквенный морс: у старика Надсона в Угольном Мешке были запрещены крепкие напитки.

Как нетрудно догадаться, уйма времени ушла на отчеты, показания, объяснительные. Сейчас я не хочу касаться этой стороны жизни после экспедиции. Я могу лишь заметить, что, вернувшись в Объединенное Королевство, мы еще долго были вынуждены жить теми печальными и пугающими событиями, свидетелями и участниками которых нам довелось стать.

Профессор Милфорд полысел еще сильнее. Его портрет не покидает газетные полосы. Он не спит и не ест, выбивая разрешение на очередную экспедицию в «темную зону», которая перестала быть «темной» и которая на всех картах отныне названа Адской Кузницей. Профессор одержим идеей разгадать тот самый великий замысел: зачем был создан Корабль, откуда он отправился в путь и куда. Милфорд почему-то полагает, что разностная машина Адской Кузницы поможет найти необходимые ответы и тем самым позволит ему стать чуточку ближе к богу.

С майором Шефнером в дальнейшем встречаться мне не довелось. Возможно, он на самом деле ушел на пенсию, как и планировал. Однако что-то мне подсказывает, что майор снова выполняет какое-то задание в интересах безопасности Королевства.

Профессор Телье написал две книги. Одну – о гигантских мокрицах, вторую – в соавторстве с известным палеоинженером – о реликтовых механоидах. Насколько мне известно, теперь Телье не стремится участвовать в каких-либо экспедициях, и в учебных заведениях он редкий гость. Большую часть времени профессор проводит с семьей, особое внимание уделяя воспитанию сыновей. У него – близнецы.

Однажды я воспользовался приглашением Киллиана и посетил клуб кораблеографов, который находился по соседству с живописной лесопарковой зоной Ист-Энда. И хотя Киллиан был несомненно рад моему визиту, преобладающее большинство завсегдатаев клуба дало мне понять, что в их стенах я – чужак, и мои лавры первопроходца, хоть и заслуженные, все же не дают покоя многим, лишая аппетита и доброго расположения духа.

Уильям Ганн уехал в Крауч-Энд, там он влип в романтическую историю, которая закончилась весьма трагично: дуэлью и смертельным ранением. Бедолага так и не защитил кандидатскую диссертацию. Хотя, как мне поведал Милфорд, в ученых кругах недописанная работа Ганна была оценена высоко.

По-прежнему без вести пропавшим числится Отто Янсен, поисковая партия из Угольного Мешка, несмотря на все усилия, найти его не смогла.

Вход в Адскую Кузнецу был заварен гроссовской сталью – ее применяют для бронирования палуб современных боевых кораблей.

Что касается меня, то планы так и остались планами. Я частенько захаживаю в паб на Черити-Лок, однако показаться на глаза Марии, и тем более заговорить с ней, не хватает духу. Обычно я напиваюсь, сидя, словно паук, в темном углу. Потом ухожу, наталкиваясь на мебель и на посетителей паба. Никто не смеет сказать мне ни слова возмущения. Я падаю, и нет никого рядом, кто бы смог подать руку и остановить это безудержное падение.

Однажды в ноябре, когда форсунки день и ночь разбрызгивают над горизонтом стылую морось, я оторвался от созерцания танца языков огня в камине и понял, что за мой столик без приглашения уселся какой-то человек. Встретившись с ним взглядом, я моментально протрезвел. Я отлично помнил эти раскосые глаза и злой свет, горящий в их глубине.

Передо мной сидел Юн Су – беглый изобретатель и лабораторный работник концерна «Надсон и Сын». На убийце был весьма приличный костюм-тройка. Когда Юн Су снял шляпу, я увидел все тот же выбритый лоб и заплетенные в косицу волосы.

Китаец сунул узкую кисть во внутренний карман пиджака и вынул предмет, при виде которого меня прошиб холодный пот.

– Это – реплика разностной машины, созданной мастером Мо Цзу для императора Чэня Четвертого почти тысячу лет назад, – проговорил Юн Су вкрадчивым голосом, пока я, онемев от изумления, разглядывал полусферу, которая размером была чуть больше, чем половинка крупного яблока. На боку миниатюрной разностной машины поблескивал глазок линзы, казалось, что он заглядывает мне в душу с холодным любопытством. Это было знакомое ощущение. И не самое приятное. – Помимо решения арифметических задач, разностная машина помогала императору всевозможными житейскими советами. Чэнь Четвертый внимал им, пока Китайский горизонт не завоевали монголы. Перед тем как бежать, император приказал выбросить разностную машину в самую глубокую вентиляционную шахту. Так вот, мистер Шелдон, – Юн Су взял полусферу в руки. – Китайские механические изделия бессмертны. С зернышка риса, упавшего в плодородную землю, начинается бескрайнее поле.

Юн Су убрал полусферу в карман. Затем встал, надел шляпу. При этом он продолжал глядеть мне в глаза.

– Разностная машина, с которой мы столкнулись в темной зоне… – проговорил я. – Она впервые вступила в контакт с людьми. До того дня она не знала о нашем существовании. Боюсь, что ваш рассказ – всего лишь легенда, которая имеет мало отношения к действительности.

Китаец пожал плечами.

– Все, что я хотел сказать, уже сказано. Не пытайтесь искать великий замысел во тьме, мистер Шелдон. Тьма искажает любые замыслы. «Темные зоны», как вы смогли убедиться, уже заняты, причем – давно и не людьми. Пусть их бесчеловечность останется за монолитом сплошных переборок, иначе великому замыслу так и остаться замыслом.

Сказав это, он откланялся и удалился. Прошелся тенью среди завсегдатаев, оставив за собой лишь легкий запах опиумного дыма.

Я же ошарашенно глядел перед собой в наполненный алкогольным перегаром, запахом снеди и нетрезвыми голосами сумрак. Мне казалось, что душу все еще буравит холодный неживой взгляд мыслящего механического устройства. Вероятно, это чувство будет преследовать меня столько, сколько отведено прожить на Корабле. Если только я не смогу что-то предпринять…

– Мистер Шелдон!

Чудесный ангельский голос выдернул меня из трясины тяжелых мыслей. Возле столика стояла Мария, и свет масляной лампы искрился в ее русых волосах, порождая нечто вроде нимба.

– Вам нездоровится? – прозвучавшая в вопросе искренняя забота согрела мне сердце.

– Вы знаете, как меня зовут… – несколько невпопад проговорил я.

– Все знают, как вас зовут. Могу ли я что-то для вас сделать? Быть может… – Ее взгляд упал на опустевшую бутыль виски.

– Безусловно, – согласился я; решение пришло почти сразу. – Попросите хозяина подать мне письменный прибор. И кофе, дорогая Мария, много крепчайшего кофе. Похоже, я задержусь у вас до рассвета.

Василий Головачёв

Узнай свою судьбу

1

ОЖИДАЕМОЕ происходит гораздо реже, чем неожиданное, – этот тезис пришёл на ум начальнику Центра экспериментального космического оперирования (ЦЭКО) генералу Зайцеву в тот момент, когда ему позвонил заместитель Плугин и доложил, что система дальнего космического обнаружения «Орёл», расположенная на Луне, зафиксировала в поясе астероидов за орбитой Марса некий подозрительный объект.

– Почему в поясе астероидов? – пробормотал Зайцев; в данный момент он сидел в кафе Центра на втором этаже офисного здания и пил кофе вместе с главным бухгалтером ЦЭКО Викторией Васильевой.

Разумеется, ждал он совсем другого, и не от зама, а от самой Васильевой, красавицей во всех отношениях, протеже министра обороны, с которой не прочь были познакомиться поближе чуть ли не все мужчины плесецкого космодрома. Но Зайцев пошёл дальше всех: он предложил Васильевой руку и сердце, хотя был старше её на двадцать лет. В кафе он ждал ответа на своё предложение.

– Что значит – почему в поясе астероидов? – не понял зам, чьё лицо мерцало в объёмном видеопузыре мобильного айкома. – Потому что именно в поясе.

– Полгода назад мы обнаружили в поясе Китайскую Стену.

– Да, обнаружили, – подтвердил Плугин, не понимая реакции генерала. – И не только Китайскую Стену, но и остальные артефакты. Они прилетели в Систему из квадранта Ориона.

– Почему?

Зам взялся за подбородок, но он обладал терпением хамелеона и иронизировать по поводу странного поведения начальника Центра не стал.

– Наши спецы предположили, что Солнечная система вторглась в разрушенную технологическую зону иной цивилизации. Это всё объясняет. Артефакты располагаются в этой зоне, а солнце с планетами пролетает сквозь неё, натыкаясь на изделия инопланетян.

Зайцев поймал заинтересованный взгляд спутницы, очнулся.

– Я тебе позвоню через час.

– Рагозин собирает совещание через пятнадцать минут.

– Чёрт!

– Совершенно с вами согласен, Андрей Петрович. Рагозин – чёрт.

– Не шути, дошутишься.

– Виноват.

– Сейчас буду.

Лицо абонента над браслетом коммуникатора исчезло.

– Что вы там снова обнаружили? – прищурился объект вожделения мужского населения космодрома.

– Новые заботы, – отшутился генерал, досадуя на свою несдержанность, подумал с сожалением, что объясниться с Викторией в ближайшее время ему не удастся. Центр и в самом деле ожидал аврал, как это было всегда с появлением космических артефактов за орбитой Марса.

Он оказался прав: амурные дела пришлось отложить, ситуация складывалась непредсказуемо остро, потому что в космосе снова объявились конкуренты – китайцы, проявив интерес к обнаруженному объекту в одно и то же время с российскими специалистами.

Речь шла об астероиде, целеустремлённо мчавшемся к солнцу по радианту созвездия Ориона, к которому и летела Солнечная система в своём движении вокруг галактического ядра. Именно этот радиант и поставлял в Систему гигантские космические артефакты – астероид Ирод, объект Окурок и Китайскую Стену, которые предположительно являлись остатками сооружений неведомой цивилизации, уничтоженной, по мысли учёных, каким-то катаклизмом миллионы лет назад.

Сообщение в Центр пришло пятнадцатого марта, в двенадцать часов дня (Зайцев как раз пил кофе с Васильевой), а уже через полчаса состоялось видеоселекторное совещание, соединившее ЦЭКО, штаб российских войск космического назначения (РВКН) в том же Плесецке, службу безопасности РВКН, министерство обороны России и кабинет советника президента по науке.

Зайцев устроился в своём кабинете, запрятанном в недрах ЦЭКО, вместе с заместителем и главным техническим специалистом Центра профессором Черниковым. Его видеосистема с объёмным дисплеем во всю стену позволяла общаться с руководителями спецслужб так, будто все они сидели за одним столом.

Вёл совещание замминистра Рагозин, плотный, краснолицый, с ёжиком коротких седоватых волос и стальными глазами.

Началось же оно с показа видеозаписи, которую сделали специалисты, обслуживающие систему «Орёл».

На фоне звёздных россыпей красная окружность выделила три крупные немигающие звезды Ориона – Альнилам, Минтаку и Альнитак, затем красная стрелочка указала на еле заметную звёздочку левее Альнилама.

– Время экспозиции – два часа сорок минут, – заговорил приглушённый мужской голос. – Начало экспозиции – десятое марта, шесть часов по Гринвичу.

– Почему мы узнали о приближении астероида только сейчас? – осведомился генерал-полковник Степчук, командующий РВКН.

– Обработкой поступивших данных занимается компьютер «Орла», – пояснил Черников. – Очевидно, ему понадобилось для обработки больше четырёх дней, он должен анализировать и другие панорамы.

Звёздочка мигнула, стала увеличиваться в размерах, меняя блеск, и вскоре превратилась в нечто странное, напоминающее ветвистые оленьи рога. Только крепились эти «рога» не к голове оленя, а к угловатому сростку каменных – с виду – глыб, из которых торчала короткая чёрная труба.

Впрочем, слово «короткая» лишь характеризовало размеры трубы по отношению к «рогам». Её длина не превышала ста метров, а диаметр – двадцати, в то время как длина спиралевидно закрученных «рогов» достигала километра.

– Это не астероид, – пробормотал Зайцев.

– Да что вы говорите? – иронически заметил Рагозин. – Очень верное определение. Если это не астероид, то что?

Зайцев пожевал губами.

– Искусственный… объект…

– В этом я с вами соглашусь.

– Ясно одно: сделано не людьми и не для людей, – проговорил советник президента рокочущим басом. – Эта штуковина подтверждает наш тезис: Солнечная система вторглась в технологическую, некогда обитаемую зону погибшей цивилизации, и мы всё чаще сталкиваемся с уцелевшими изделиями этой цивилизации. Другого объяснения просто не существует.

– Этот тезис пока не доказан, – поморщился командующий РВКН. – В том смысле, что мы встречаем объекты погибшей цивилизации.

– Это мнение большого коллектива учёных, – сухо сказал Рагозин. – Хотим мы этого или нет, но работать с объектами нам, а не кому-нибудь ещё. К сожалению, мы снова опаздываем, судя по данным разведки. Китайцы куда-то полетели, их новый «волшебный корабль» «Шэнь Чжоу-106» три часа назад стартовал с Луны. Надеюсь, вам понятно, куда он полетел?

– Откуда они узнали об этом… объекте? – спросил Степчук. – У них же нет своих систем обзора космоса.

– Это вопрос не ко мне, а к контрразведке.

– Что говорят сами китайцы?

– Китайцы, как всегда, молчат, – усмехнулся глава службы безопасности РВКН генерал Матвейкин. – Они сейчас пекут космические корабли, как пирожки. Два летят к Плутону, один пытается нагнать Китайскую Стену, которая миновала Солнце. В то время как мы с трудом собрали второй «Амур». Появится дополнительная информация, я вам доложу.

– Товарищи, давайте по делу, – поморщился Рагозин. – Скорее всего их «Шэнь Чжоу» полетел к «рогам». Мы можем что-нибудь сделать?

Все посмотрели на Зайцева.

Возникла пауза.

– Андрей Петрович? – произнёс Матвейкин вопросительным тоном.

– Мы не планировали полёты в космос до конца мая, – сказал Зайцев. – К тому же наш экспериментальный «Амур» стоит в лунном доке на приколе: ему меняют ходовой генератор.

– Зачем? – встопорщил мощные кустистые брови Степчук. – У него же стоит новый леоновский эгран.

– Вот его и меняют, конструкторы усовершенствовали генератор, с его помощью теперь можно будет и набирать скорость быстрее – шпугом и защитить экипаж от ускорения.

– Что такое шпуг? – тем же брюзгливым тоном осведомился командующий РВКН.

– Режим двойного ускорения, – вежливо ответил профессор Черников.

– Чем знаменит этот ваш… шпуг? – заинтересовался замминистра.

– Корабль сможет набирать скорость тысячи километров в секунду буквально за минуты. Я уже не говорю о том, что нам теперь не нужны ракетные двигуны, только ионные для маневра, да и то под сомнением.

– Мы сможем догнать китайцев?

– Если бы вы предупредили заранее, мы и на предыдущем эгране догнали бы китайцев. У них такого совершенного генератора нет.

– Сколько им потребуется времени на полёт к артефакту?

– Дней пять.

– А нам?

– На первом эргане – часов сорок.

– А на новом?

– Вдвое меньше, хотя мы ещё не проводили ходовых испытаний.

– Сколько времени потребуется на установку нового генератора и его тестирование?

– Неделю… возможно.

– Нужно успеть поменять эграны и опередить китайцев.

– И американцев, – усмехнулся Матвейкин.

– Ничего смешного не вижу, – отрезал Рагозин. – Нам не достался ни один из так называемых ксеноартефактов, ни Ирод, ни Окурок, ни Китайская Стена.

– Они не достались никому, – флегматично заметил Черников. – Ирод рухнул на Венеру и, скорее всего, разбился вщент, Окурок, по всем данным, воткнулся в наше светило, не понимаю, чего ищут китайцы, а Китайская Стена уже вылетела за пределы Системы.

– Это не имеет значения. Президент поставил задачу во что бы то ни стало перехватить Голову Оленя.

– Что? – удивился Степчук.

– Американцы назвали этот объект Deers Head – Голова Оленя.

– Звучит романтично. А мы?

– Я предложил назвать его просто Рогами.

– Правильно, без всяких там романтических закидонов, зато просто и понятно, – сказал Матвейкин так, что было непонятно, издевается он или одобряет военное ведомство.

– Какая разница? – поморщился Рагозин.

– Да, в принципе, никакой, Рога так Рога.

– Задача, надеюсь, понятна?

Все присутствующие на совещании снова посмотрели на Зайцева.

– Понятна, – буркнул он.

– Кому доверите миссию?

Генерал помолчал, взвешивая ответ.

– Если успеем заменить эгран…

– Никаких «если»! Надо успеть! Кто поведёт «Амур»?

– Лучший драйвер Центра, командир группы «Соло», полковник Молодцов, – сказал Зайцев.

– Но он же погубил первый «Амур», – сказал Ферсман, расчесав бороду пальцами.

– Во-первых, не он, так сложились обстоятельства.

– Китайцы поспособствовали, – скривил губы Степчук.

– Во-вторых, – продолжал Зайцев, – лучшего драйвера у нас нет.

– Смотрите, генерал, вся ответственность в случае неблагополучного исхода рейда ляжет на вас. – Рагозин выключил свою видеоконтактную линию и исчез.

– Типун тебе на язык, – проворчал Плугин. – Молодцов нас не подводил.

– Иди готовь экипаж, – со вздохом сказал начальник Центра.

2

После рождения двойни – мальчика и девочки, служить стало труднее, но Денис героически терпел неудобства, и жену – Кэтрин Бьюти-Джонс, бывшего капитана американского корабля «Калифорния», из России не отпустил. Хотя она очень настаивала на том, что рожать будет в Штатах. Однако условия в перинатальном центре Плесецка, оборудованном по последнему слову медицинский техники, её вполне устроили, да и муж был рядом, поэтому она успокоилась и после рождения детей уже не порывалась домой, в Америку, переживавшую не самые лучшие времена в отличие от России, «вставшей с колен сразу на дыбы», по образному выражению известного тележурналиста. Медленно, но уверенно Россия занимала своё былое положение в мире, завоёванное ещё Советским Союзом, и возвращала прежнее могущество, что было видно и по космическим планам.

Появился новый космодром – «Восточный».

На Плесецком космодроме построили два современных терминала – военный и гражданский, способные запускать в космос корабли малого и среднего классов.

И были созданы наконец такие корабли, как «Ангара», «Русь» и «Амур», способные не только поставлять грузы на собственную орбитальную станцию «Благодать», но и летать на Луну, к Марсу и Венере и даже в глубины космоса за пояс астероидов.

Человечество начало обживать Солнечную систему, и Россия в этом деле не осталась на задворках истории.

Корабль «Амур-2», заменивший «Ангару-3», о котором говорили на совещании с замминистра, принадлежал РВКН и относился к классу специальных космических машин, способных совершать сверхбыстрые вояжи в космос и вести спасательные работы. Базировался он на плесецком космодроме, откуда стартовали все военные суда.

Когда Денису объявили, что корабль стал на переоснащение и ему дадут полноценный отпуск, он обрадовался. Можно было спокойно поухаживать за женой и детьми, которых они назвали «впополаме»: мальчика – русским именем Владислав, девочку – английским Элизабет, на этом настояла Кэтрин. Впрочем, уменьшительно-ласкательные имена детей всё равно звучали по-русски: Славик и Лиза, и Денис возражать не стал.

Однако отдохнуть и расслабиться в полной мере, как на то рассчитывал новоиспечённый отец, не удалось, несмотря на его отъезд с женой и детьми к себе на родину – в Рославль, где жили родители.

Пятнадцатого марта ему позвонил замначальника Центра Плугин и казённым голосом сообщил, что полковнику Молодцову надлежит в срочном порядке явиться на космодром не позднее семнадцатого.

– Это ещё почему? – спросил Денис, не показывая, что он расстроен. – Я же в отпуске, мне его сам командующий подписал.

– А теперь он вызывает вас в связи со сложившимися обстоятельствами, – таинственно законспирировался лысый невзрачный Плугин. – Явитесь – получите весь пакет данных.

Связь на этом прервалась, и Денис понял, что случилось нечто необычное, если он понадобился на космодроме, где шли плановые доработки корабля. Пришло на ум посоветоваться с женой, успевшей подружиться с родителями Дениса и уже не помышлявшей улететь на родину, в Калифорнию. Русский образ жизни, похоже, вполне её устроил.

Было начало третьего, но дети спали: для них наступил тихий час. Умаявшаяся Кэтрин спала вместе с ними. Пришлось её будить. Он поманил её за собой, в гостиную, сообщил о вызове.

– Как ты думаешь, в чём дело?

Кэтрин, сладко зевнув, потёрла кулачками глаза.

– Не знаю… что-нибудь случилось на вашей станции. Отказаться не можешь? – Она неплохо говорила по-русски и старалась в России не общаться на английском.

– Не могу.

– А мы собирались в субботу встретиться с твоими однокашниками.

– Придётся отложить встречу. Может быть, опять к нам что-то летит из космоса?

– Вторая Китайская Стена, – фыркнула Кэтрин.

Денис улыбнулся, вспомнив, как жена, тогда ещё капитан американского шаттла, спасла его и команду, сняв их с астероида, прилипшего к гравитирующей «сверхструне».

– Вряд ли, её бы уже заметили гражданские астрономы и начался бы всеобщий переполох. С другой стороны – почему нет? Позвони своим коллегам, они наверняка знают, что происходит в космосе за орбитой Луны.

– Это же секретная информация.

– Разумеется. – Денис обнял жену, вовсе не выглядевшую строгим капитаном космического челнока в своём шёлковом голубом халатике. – Я же понимаю.

– Ты хитрый.

– Ещё какой хитрый!

– Меня отдадут под суд.

– Меня же не отдали, когда я тебя извещал о планах нашего Центра? И тебя не отдадут. – Денис подумал и добавил рассудительно: – Потому что ваши спецслужбы ничего не узнают.

Кэтрин погрозила мужу пальчиком, взялась за мобильный айком. В НАСА у неё было немало знакомых, кто знал о планах Агентства.

Через несколько минут стало известно, что американцы собирают экспедицию в район пояса астероидов за орбитой Марса, где был обнаружен необычный объект, получивший название Голова Оленя.

– Это ещё что такое? – озадачился Денис.

– Плохо, – сморщила носик Кэтрин.

– Что плохо?

– Плохо, что я не смогу полететь с тобой. И тебя вызывают по тому же поводу, я уверена. Ваши тоже хотят послать туда разведку.

Таким образом, представая восемнадцатого марта пред светлыми очами генерала Зайцева, бывшего командира группы «Соло», а теперь начальника ЦЭКО, Денис уже знал, что ему предстоит совершить.

3

Эгран заменили за четыре дня вместо положенных двенадцати.

«Амур-2» с экипажем из четырёх человек стартовал вечером по московскому времени, девятнадцатого марта.

Как сообщили Денису, китайский «Шэнь Чжоу» к этому моменту уже забрался за орбиту Марса и шёл наперерез объекту Рога, или Борода Императора, как его назвали сами китайцы.

– Оказалось, их корыто имеет современный эгран, – хмуро признался Зайцев, напутствуя экипаж «Амура». – Вы китайцев не догоните. Поэтому придётся действовать по обстоятельствам.

– Как обычно, – пожал плечами Денис.

– Министр разговаривал с президентом…

– Кто бы сомневался.

Зайцев посмотрел на космонавтов, стоявших в молчании за спиной Молодцова, и Денис сделал им понятный жест: идите.

Экипаж двинулся к кораблю.

Зайцев проводил космонавтов глазами.

– Полковник, я поручился за поход погонами. Если ты не вернёшь «Амур» в целости и сохранности…

– На всё воля Всевышнего, – отшутился Денис. Добавить ехидно: «Васильева тогда не пойдёт за вас», – он не рискнул, хотя знал об амурных настроениях генерала. – Постараюсь вернуть. Хотя не понимаю, что для наших вождей главней: вернуться целыми и невредимыми или поднять над Рогами флаг России.

– И то, и другое, – с прежней угрюмой озабоченностью ответил Зайцев. – Я тебя знаю давно, Денис, поэтому инструкций читать не буду, но ты уж постарайся.

Денис вытянулся, козырнул.

Генерал кисло усмехнулся, похлопал его по плечу.

– Иди. И возвращайся.

Денис пересёк ангар вслед за товарищами, подпрыгивая при каждом шаге: «Амур» стоял в закрытом доке лунного космодрома «Небесный», который, в свою очередь, располагался в кратере Советский на другой стороне Луны, – и скрылся в люке корабля.

Его встретили Слава Абдулов и Миша Жуков. Феликс Глинич, окончательно прописавшийся на корабле в качестве космонавта-исследователя, уже забрался в стартовую капсулу и обживал своё информационное пространство.

– Летим? – спросил Абдулов.

– По местам! – скомандовал Денис, ощутив толчок сердца в ожидании полёта. Страха не было, ощущался лишь нервный подъём и нетерпение.

В девять часов вечера сегментные створки верхнего шлюза разошлись, и «Амур» стартовал.

4

Корытом китайский корабль «Шэнь Чжоу-106» начальник ЦЭКО назвал напрасно. По своим техническим характеристикам он ненамного уступал американским «Орионам» и российским «Амурам». На китайский космопром работали многие классные специалисты из трёх ведущих держав мира, и корабли у них получались в последнее время неплохие. Хотя и не без изъянов. К примеру, на сто шестом «волшебном корабле» не было ни кают-компании, ни отсека отдыха, и китайские космонавты – тайконавты чисто по-китайски вынуждены были работать и спать в скафандрах.

Задание достичь Бороды Императора, как назвали китайские власти обнаруженный в космосе объект, экипаж «Шэнь Чжоу» в составе трёх тайконавтов получил тринадцатого марта, а четырнадцатого корабль уже стартовал с космодрома Вэньчан на острове Хайнань, откуда с завидной частотой стартовали все корабли серии «Великий Поход».

– По нашим данным, – сказал министр обороны капитану корабля майору космических сил Китая Ло Вею, – мы вылетаем первыми, поэтому будьте добры присоединить объект к Поднебесной, прежде чем это сделают для своих заказчиков другие космонавты. Вождь не потерпит неудачи, как в прежние времена.

– Хо! – отдал честь Ло Вей. – Мы готовы умереть за нашего вождя!

– Умирать не надо, – по-отечески пошлёпал тайконавта по щеке министр. – Только в случае моего приказа.

В девять часов утра четырнадцатого марта «Шэнь Чжоу» вышел над атмосферой Земли и повернул к Луне. Правда, приближаться к ней не стал, обогнул изрядным крюком и, удалившись на миллион километров, включил генератор хода, изобретенный российским учёным Леоновым, но ставший достоянием специалистов Китая и Соединённых Штатов в результате утечки информации. Поговаривали, что Леонов сам продал свои разработки за рубеж, когда российские космические власти отказали ему в содействии по постройке лаборатории.

Так это было или не так, ни Ло Вея, ни его коллег-тайконавтов не волновало. Они решали иные задачи, вдохновлённые вождём Поднебесной на любые подвиги, и вполне могли управлять сложнейшей техникой, в том числе и эграном, нажимая нужные сенсоры. Большего от них не требовалось, да и почти все функции управления кораблём лежали на компьютере Мао.

Шестнадцатого марта «Шэнь Чжоу» преодолел шестьдесят миллионов километров и пересёк орбиту Марса, который на данный момент находился по другую сторону орбиты, за Солнцем.

Тайконавты доложили в китайский Центр управления космическими аппаратами, называемый Управкомом, о своём положении и получили данные для корректировки курса. Этим делом тоже занимался компьютер, определяя координаты движения и ориентации в пространстве, поэтому никаких сюрпризов не возникло.

Восемнадцатого марта «Шэнь Чжоу» вышел в лоб приближавшемуся объекту и снизил скорость. По расчётам ведущих корабль специалистов Центра тайконавтам надо было повернуть к Солнцу и ждать Бороду Императора, постепенно увеличивая скорость корабля, так, чтобы объект сам его догнал. В этом случае дополнительных маневров для причаливания к нему не требовалось.

Расчёт блестяще удался.

Девятнадцатого марта объект стал виден в окуляры видеосистемы корабля, основой которой служили два телескопа.

Двадцатого марта Борода Императора догнала «Шэнь Чжоу», и тайконавты смогли её рассмотреть сначала в бинокли, а потом и невооружённым глазом.

– Это вовсе не борода, – заметил бортинженер корабля Джиан Тан. – Это козлиные рога.

– Скорее лосиные, – возразил коллеге второй пилот Чангпу Чен. – Вместе с башкой.

– Башка не лосиная.

– Но и не козлиная.

– Ты хочешь сказать – императорская?

Чангпу Чен засмеялся.

– Попрошу не оскорблять нашего императора! – строго сказал Ло Вей.

На этом и закончилось эмоциональное обсуждение формы объекта экипажем «Шэнь Чжоу». Все трое тайконавтов не были романтиками и не видели в космическом сооружении никаких чудес. Оно должно было принадлежать Великой Поднебесной Империи, и эта задача превышала любое другое значение найденного объекта.

Через час Борода Императора приблизилась на расстояние ста метров, скорости объекта и корабля уравнялись, и они полетели рядом, единой компанией.

Ло Вей приступил к маневрированию, чтобы завершить вторую часть задачи – стыковку с гигантским инопланетным сооружением неизвестного назначения. Для этого специалисты придумали оригинальные захваты – гекколины, с помощью которых можно было не только лазать по стенам и скалам на планетах, имеющих атмосферу, но и цепляться за твёрдые поверхности в вакууме.

Процесс стыковки занял не один час. Гекколины почему-то соскальзывали с бугристых боков центрального ядра Бороды Императора, к которому крепились ветвистые спиралевидные конструкции, действительно вблизи больше похожие на желтоватые, витые козлиные рога, чем на «сосульки бороды китайца». Лишь с двадцатой попытки – тайконавты были упорны и терпеливы – удалось «заякориться», уже без помощи гекколинов, в узле крепления «рогов» с грубым, но геометрически правильным конгломератом скал ядра, из которого торчала гигантская труба, превосходящая по размерам «Шэнь Чжоу» в несколько раз.

Компьютер корабля медленно притянул корабль к якорю, наматывая тикуроновый, не ломающийся при низких температурах вакуума трос. Движение замерло. Борода Императора по-прежнему мчалась к солнцу со скоростью около ста километров в секунду, но эта скорость не ощущалась, звёзды смещались относительно наблюдателя очень медленно.

Отдохнули, радуясь успеху, выпили по пластету горячего чая с тонизирующими добавками. Бортинженер приготовил капсулу с флагом Китая, Ло Вей – капсулу с маячком, который должен был сообщать всем приближающимся кораблям о принадлежности Бороды к объектам Поднебесной. Это было незаконно по отношению к другим государствам, поскольку международное сообщество выработало единую Хартию космоса, где было сказано: все планеты Солнечной системы и все находящиеся вне Земли объекты не принадлежат ни одному государству мира и считаются общим человеческим достоянием. Однако китайцы, равно как и американцы, всегда отличались пренебрежением к общемировым правилам и считались только с мнением своего вождя.

Первым к Бороде Императора отправился бортинженер.

Для передвижения в невесомости космонавты всех мировых держав использовали специальные модули, похожие на кресла без сидений. Имелись такие модули и на борту «Шэнь Чжоу». Тайконавты называли их тяо.

Джиан Тан оседлал тяо, компьютер Мао открыл ему переходную камеру, и тайконавт выбрался в открытое пространство, видя справа от себя бугры и дыры «астероидного ядра», а слева – яркие россыпи звёзд Млечного Пути. Не торопясь, он проверил маневренность тяо, подлетел к бугристому боку «астероида».

Беззвучно раскрылась капсула в руке тайконавта, развернулся нейлоновый флаг Китая. При полном отсутствии воздуха он так и застыл в том положении, какое ему придал механизм развёртки.

Джиан Тан поискал бугор поровней: в свете нашлемного фонаря он казался коричневым и пористым, как губка, и воткнул торец древка в скалу. Вскипел белой пеной механизм крепления, раскрывающий ячейку с клеем, выдерживающим сверхнизкие температуры.

– Хо! – дружно крикнули тайконавты в кабине корабля, чей крик просочился в наушники рации бортинженера.

Их можно было понять: по сути, главную задачу своей экспедиции они выполнили. Теперь надо было осмотреться и понять, что за объект они присоединили к владениям Поднебесной.

– Иду в обход, – доложил Джиан Тан.

– Держи наготове оружие, – предупредил его Ло Вей.

Речь шла об индивидуальных средствах защиты, которыми снабжали всех тайконавтов. В распоряжении Джиана Тана был лазерный излучатель «кунг» и приспособленный для стрельбы в пустоте пистолет «чэнс».

Телекамеры, встроенные в модуль и в шлем скафандра бортинженера передали два почти одинаковых изображения неровной стены сооружения справа: Джиан Тан, умело управляя модулем, повёл его вокруг центрального «астероида» объекта, ни одна деталь которого не указывала на его предназначение. Кроме трубы. Это мог быть и двигатель Бороды Императора, и пушка, и какой-нибудь мощный излучатель.

Какое-то время, кроме впадин, рытвин, дыр и геометрически правильных выпуклостей, телекамеры больше ничего не видели. Потом модуль бортинженера поднялся над «астероидом» повыше и стали видны «рога», облитые сиянием звёзд и далёкого Солнца, почти лишённого диска. С расстояния триста миллионов километров оно тоже походило на крупную жёлтую звезду.

Под модулем появились длинные впадины, напоминавшие русла рек. Они упирались в более высокие пирамидальные скалы.

Бортинженер повернул к основанию трубы, вылезающей из хаоса впадин и скал. Одна из впадин внезапно нырнула глубже, превращаясь в жерло тоннеля диаметром около пяти метров.

– Может быть, это вход в объект? – предположил Джиан Тан, притормаживая.

– Проверь, – решил Ло Вей.

Модуль устремился в тоннель.

Через несколько минут передача с телекамер модуля и скафандра бортинженера прекратилась. Материал «астероида», очевидно, экранировал высокочастотное электромагнитное излучение.

Ждали час.

Заволновался Чангпу Чен:

– Не надо было лететь туда. Вдруг он напоролся на какую-нибудь ловушку?

Ло Вей, обладавший железным характером и ледяным хладнокровием, помолчал. Мысль о скрытых защитных механизмах объекта посещала и его, однако отступать было уже поздно.

– Иди за ним. Будь внимательней!

Пилот вылез из капсулы управления, скопированной китайскими конструкторами у российских коллег, в переходном отсеке обуздал «кунг» и через несколько минут выбрался в космос.

Включились камеры модуля и самого наездника.

Чангпу Чен сориентировался по подсказкам Ло Вея, поднялся по примеру товарища над «астероидом» и направился к «выхлопной трубе» Бороды Императора. Вскоре он достиг того места, где находился вход в тоннель или в пещеру, в которой скрылся Джиан Тан.

– Ничего не слышишь? – спросил Ло Вей, вслушиваясь в речь Мао, вызывающего бортинженера по рации.

– Ничего, – ответил пилот.

– Будь осторожен.

«Кунг» углубился в черноту тоннеля, по обрезу которого перемигнулись красные звёздочки. Но Ло Вей не обратил на это внимания. Он разглядывал «рога», уходящие чуть ли не в бесконечность.

– Как ты думаешь, что это такое? – спросил он компьютер.

– Прошу прощения, кормчий, – ответил Мао, – уточните вопрос.

Ло Вей очнулся.

– Депешу в Управком: изучаем объект.

– Отправляю.

Полчаса прошло в ожидании новостей.

Чангпу Чен не возвращался. Не было слышно и его маяка, равно как и маяка Джиана Тана.

Ло Вей начал беспокоиться. Перспектива остаться одному и докладывать в Центр о потере экипажа ему не нравилась категорически. Он начал вызывать пропавших, дублируя Мао, однако ни через час, ни через два ответа не получил.

В душе поднялась паника, которую он с трудом, но подавил. Послал ещё одно сообщение в Управком, получил через семнадцать минут ответ:

– Выясните, в чём дело, майор. С вами вождь!

Ло Вей отключил связь и выругался отнюдь не по-китайски, несмотря на то что Мао записывал все переговоры экипажа и они после полёта становились достоянием проверяющей комиссии.

Снова, как улитки, потянулись минуты, осаждаясь на нервах чёрной пылью.

Кроме трёх «кунгов» для выхода в космос на борту «Шэнь Чжоу» должен был находиться комплект аварийных зондов, однако поход готовился спешно, и зонды на корабль доставить не успели. Ло Вей мог только сам оседлать модуль и отправиться искать членов экипажа. Правда, это было запрещено инструкцией, но в крайнем случае для спасения людей командир корабля мог и плюнуть на инструкцию.

Терпение лопнуло по прошествии четырёх часов с момента выхода в космос бортинженера.

Ло Вей сообщил на Землю о своём решении выйти на поиски экипажа и скомандовал компьютеру отцепиться от Бороды Императора, чтобы осмотреть ядро объекта с высоты в том месте, где располагалась дыра в его недра, поглотившая обоих тайконавтов.

Мао выполнил маневр безукоризненно. Лететь было всего ничего – около ста метров, и вся процедура отстыковки, перемещения и ориентации заняла меньше двадцати пяти минут.

«Шэнь Чжоу» завис над «астероидом», напоминавшим реальный астероид своим руинованным, усеянным воронками от падений метеоритов, пейзажем. С высоты триста метров пейзаж и вовсе напомнил лунный, хотя оставшиеся неповреждёнными части конструкции Бороды имели отчётливо правильный геометрический рисунок. Труба «во лбу» «бараньей головы» скорее всего когда-то пряталась внутри «астероида», но оголилась после столкновений с метеоритами и астероидами поменьше.

Впрочем, любовался Ло Вей панорамой Бороды Императора недолго. Он даже не стал ломать голову над проблемой, почему до этого момента не обратил внимания на количество воронок на поверхности «астероида». Перед ним стояла задача отыскать подчинённых и доложить руководству о выполнении миссии.

Прицелившись, компьютер метнул якорь, приклеившийся к скале рядом с дырой, в которой исчезли тайконавты.

Ло Вей собрался было покинуть корабль, доверив его Мао, и в этот момент в гребне над тоннелем перемигнулись красные звёздочки, и к кораблю потянулся прозрачный рукав, напоминающий струю воды.

Он ничего не успел сделать.

В первые мгновения показалось, что в недрах сооружения прохудился бак и оттуда действительно вылилась струя воды: стереотипы восприятия присущи любому человеку. Однако «вода» вовсе водой не была, хотя и выглядела абсолютно по-земному, словно и в самом деле под давлением брызнула из неведомого сосуда в пустоту. Она обволокла весь корабль… и проникла сквозь его оболочку в капсулу управления, заполнив её всю! Мало того, «вода» вскипела крохотными пузырьками и хлынула в загерметизированный скафандр командира корабля!

Крик Ло Вея улетел в тишину великой пустоты и оборвался…

5

«Амур» показал себя машиной экстра-класса. С новым ходовым эграном он набрал скорость, почти равную половине скорости света, за пять часов.

Впрочем, экипаж корабля вполне соответствовал аппарату, созданному в российском КБ «Роскосмос». Космонавты управлялись с ним так деловито и уверенно, будто он не летел в космос с бешеной скоростью, недоступной ракетным кораблям нефтебензиновой эпохи, а плыл по реке как моторная лодка.

Орбиту Марса пересекли утром двадцатого марта по времени Москвы, сориентировались, пользуясь целеуказаниями ЦУПа, снова включили эрган.

– Китайцы уже подошли к Рогам, – предупредил Дениса замначальника ЦЭКО, не покидавший операторский зал во время рейдов. – Мы перехватили их доклад руководству. После этого они замолчали и молчат до сих пор. Так что будьте начеку.

– Что-нибудь заметили? – спросил Денис.

Ответ в связи с удалённостью «Амура» от Земли пришёл через четыре минуты:

– Рога прямиком мчатся к Солнцу, не меняя направления, хотя, судя по всему, полёт инерциальный, никаких энерговыхлопов не замечено. Китайская посудина совершала какие-то эволюции, но потом успокоилась. Это всё, что известно.

Денис прекратил связь.

«Амур» нацелился на перехват Рогов, хотя объект ещё не был виден в телескопы корабля. Курс рассчитывали на Земле мощные компьютеры ЦУПа, и ещё не было случая, чтобы они ошиблись.

– До цели часа четыре, – сказал Денис. – Разрешаю всем отдых.

– Благодарю покорно, товарищ полковник, – сухо отказался главный исследователь экипажа Феликс Эдуардович Глинич. – Я не устал.

– А мы сгоняем партийку-другую в шахматы, – раскрыл свой ложемент Слава Абдулов. – Уж на сей раз я отомщу ему за прошлый проигрыш.

– Нашему теляти вовка б зъисты, – привычно хохотнул бортинженер Миша Жуков, также освобождаясь от захватов кресла. – Ты у меня никогда не выиграешь, я слово знаю.

– Какое?

– Тебе скажи – ты будешь знать.

Космонавты выбрались из кабины управления, голоса их стихли.

– Дети, – осуждающе заметил Глинич, ненамного старше тех, кого осуждал. Но он имел въедливо-дотошный педантичный характер настоящего учёного, и с ним никто не спорил. Не стал этого делать и Денис.

Оба перешли на консорт-связь с Умником, как был назван при создании компьютер первого «Амура», а потом и второго, и занялись каждый своим делом.

Глинич получал сведения от системы датчиков и телескопов корабля, анализируя состояние пространства, Денис практически получал ту же информацию, но используемую в прикладном порядке, чтобы вовремя отреагировать на появление «нестандартов» – явлений и объектов, способных повредить корабль. Солнечная система в последнее десятилетие то и дело натыкалась на «чужие» астероиды и потоки пыли, а главное – на остатки искусственных сооружений, принадлежащих неизвестной погибшей цивилизации, и можно было ждать в любой момент столкновения с чем угодно, от камня с горой и до «стакана с коньяком до ломтика лимона», как пошутил когда-то Слава Абдулов.

– Феликс, ты в самом деле веришь в гипотезу о погибшей цивилизации? – спросил Денис у Глинича спустя час.

– Что значит – верю? – ворчливо осведомился главспец ЦЭКО неприветливым тоном. – Факты говорят сами за себя. Уже третья встреча с чужаками навела на интересные размышления. Я имею в виду десант на Плутон.

– Куда свалилось «семя жизни»?

– Я бы не стал называть врезавшийся в Плутон объект «семенем жизни», это, скорее, был носитель программы создания определённых условий жизни. Затем в Систему вонзился Ирод, который оказался не астероидом, а ковчегом, носителем других программ, включившихся при падении Ирода на Венеру. Кстати, был такой фантаст – Артур Кларк, который удивительным образом предвидел появление в Солнечной системе подобного носителя, хотя он и назвал его Рамой.

– Имя Ирод – ближе к реальности, – пошутил Денис. – Если бы он свалился на Землю, а не на Венеру, мы бы сейчас воевали бы с монстрами.

– Ирод был повреждён – как носитель спор-программ, поэтому мы и не наблюдаем на Венере монстров. Программа начала работать и заглохла, всё-таки условия на Венере специфичные. Затем появился Окурок – устройство для проникновения в иные Вселенные. Он тоже был повреждён. И, наконец, Китайская Стена – суперструна, каким-то образом используемая погибшей цивилизацией. Целый «хвост» обломков чужой технологической зоны! Этого мало для вывода, что мы вторглись в эту зону?

– Да я не возражаю, – успокоил исследователя Денис. – Просто не понимаю, где находится центр обитания цивилизации. Впереди на десятки световых лет ни одной звезды! Неужели чужие обитали в пустоте?

– В пустоте! – фыркнул Глинич негодующе. – И это речь полковника РВКН, закончившего Лётно-космическую академию!

– Не бурчи, – усмехнулся Денис. – Что такое вакуум – я знаю. Может быть, они прорвались к нам из другого измерения, как сейчас модно говорить? Недаром же мы встретили Окурок. Может, он соединял нашу Вселенную с другой, и они оттуда?

– Вам пора писать романы на эту тему, Денис Андреевич. Я не сочиняю гипотез, я делаю выводы на основе полученных данных. Встретим Рога и посмотрим, что это такое. Хотя и так понятно, что это летит в Систему ещё один артефакт чужих.

– Пустой?

– В смысле?

– Без экипажа?

– Вряд ли мы встретим выживших строителей этих сооружений, времени с момента катастрофы прошло много. Чего я жалею, так это потерю Китайской Стены. Она пролетела сотни парсеков, на неё налипло множество космолётов и устройств. Вот где покопаться можно было бы!

– Она уже далеко.

– У нас есть эрган, могли бы догнать.

– Догонять или нет – решать не нам.

– Как бы снова не опоздать. Чую, нас снова опередят китайцы. Или американцы, рыскающие повсюду в поисках супертехнологий, которые позволили бы им снова стать гегемоном мира.

– Тю! – удивился Денис. – Феликс, когда это ты стал американофобом?

– Я им всегда был, – огрызнулся Глинич. – Трудно любить бандитско-обывательский этнос, мечтающий о мировом господстве. Хотя отдельных личностей уважаю и даже люблю. Твою жену, например.

– Вызову на дуэль!

– Поздно уже.

Денис хотел продолжить шутку, но в это время послышался голос Умника:

– Корректировка курса: долгота ноль-ноль два, широта ноль-ноль одна[1]. Рекомендации?

– Работай, – ответил Денис, относившийся к компьютеру как к живому собеседнику. – Только не промахнись.

– Слушаюсь, командир! – отозвался Умник.

Компьютер на корабле стоял новый – квантовый, с интеллектуальной программой, и с ним можно было разговаривать как с человеком, но обижаться как человек он не умел.

Пролетел ещё один час.

Умник навёл видеосистему, и среди россыпей крупных немигающих звёзд появилась светлая закорючка – объект Рога. До него было около трёхсот тысяч километров, и курс корабля был сориентирован таким образом, чтобы при постоянной отработке маневровыми ионными двигателями «Амур» выходил к нему в параллель в определённой точке пространства.

Денис вызвал подчинённых.

Они ввалились в кабину управления весёлые, но по-разному.

– Я выиграл подряд четыре раза! – хвастливо заявил Абдулов. – И так будет с каждым!

– Зато я сильней, – сказал Миша Жуков, невзрачный с виду, но занимавшийся армрестлингом с детства. Он был чемпионом ЦЭКО, и с ним редко кто отваживался состязаться в силе рук.

– По местам! – скомандовал Денис. – Выходим на объект.

Кабину заполнила тишина.

Подход к Рогам, постепенно закрывающим переднюю видеополусферу, занял около полутора часов.

Стал виден не только передний «астероид» с трубой, названный американцами Головой Оленя, но и китайский космолёт, соединённый с Головой прозрачным шлангом диаметром около пяти метров, похожим на гофрированный спасательный рукав из пластика.

– Наш пострел везде поспел, – проворчал Абдулов, имея в виду китайских космонавтов. – Интересно, они подпустят нас к Рогам или нет?

– «Шэнь Чжоу» молчит, – доложил Добрыня. – Тишина на всех диапазонах связи.

– Вот это меня и тревожит.

Денис промолчал. Он тоже ждал от китайских коллег каких-то сюрпризов, однако надеялся, что они не возьмутся за оружие, чтобы отогнать конкурентов.

– Где американцы?

– По данным пятичасовой давности они в десяти миллионах километров от нас, – доложил компьютер. – Будут у объекта часов через десять, если не изменят скорость.

– Может, подождём? – предложил Жуков. – Китайцы не полезут в бутылку, если мы объединимся.

– Они и так молчат.

– Вообще подозрительно, что они не орут на весь космос о принадлежности объекта к собственности Китая. Ждут чего-то? Подойдём ближе, а они как жахнут!

– Из чего жахнут?

– Да хоть из пулемёта! От них всего можно ждать, мы уже это проходили, знаем.

– Отставить трёп! – приказал Денис. – Феликс Эдуардович, твоё мнение?

– Странно…

– Согласен.

– Странно, что китайцы не отвечают, но ещё более странно, что «Аргус» не фиксирует никаких излучений и полей.

Под «Аргусом» подразумевался комплекс аппаратуры, встроенной в корпус «Амура», способный выявлять характеристики среды за считаные секунды.

– Что ты имеешь в виду?

– Любой физический объект имеет массу, плотность, температуру и с десяток других особенностей. Но если Рога я вижу и могу измерить их объём и массу, то китайский челнок только вижу. Он ничего не излучает! Хотя должен.

Денис пробежал глазами ряд цифр и параметров, выданных Умником на забрало шлема. Глинич был прав, «Шэнь Чжоу» был виден отлично, однако не имел массы и не излучал ни в одном из диапазонов электромагнитного спектра. Кроме светового, доступного человеческим глазам.

– Ум, мелкими перебежками!

– Принял.

– Слава – ты на манёвре, я на СБ.

Имелось в виду, что Абдулов должен был контролировать управление в ручном режиме, если Умник по какой-то причине не справится, а сам Денис взял под контроль систему безопасности корабля, которая включала имевшееся на борту оружие – плазмон и лазер.

– Взял маневр.

«Амур» начал потихоньку приближаться к гигантскому сооружению.

Стали видны бреши и проломы в его центральном ядре, которое больше походило на разбитую челюсть апокалиптического животного с сигаретой в зубах. Американский спец, назвавший этот объект Головой Оленя, явно был романтиком.

Мысль мелькнула и исчезла.

Когда до Головы с «присосавшимся» к ней китайским кораблём осталось около двухсот метров, из дыры в её «ухе» выметнулся прозрачный язык – ни дать ни взять – поток воды под давлением! – Денис и Слава Абдулов отреагировали мгновенно.

Слава в паре с Умником дёрнули «Амур» влево по ходу движения, уворачиваясь от «водяной струи», а Денис выстрелил по ней из лазера.

Лазерная трасса была не видна в связи с отсутствием воздуха, компьютер вывел на экран лишь схематический штрихпунктир, обозначавший трассу, однако Денис не промахнулся, луч лазера перечеркнул «водяной рукав», и тот взорвался, превращаясь в быстро рассеившееся облако пара.

– Твою курносую! – изумился Миша Жуков, не принимавший участия в процессе. Епархией бортинженера, бывшего разработчика корабля, являлась вся аппаратура корабля, и он следил за состоянием всех его узлов.

Денис не обратил внимания на возглас космонавта. Он ждал развития событий, готовый стрелять по любому объекту, угрожавшему кораблю. Однако прошло несколько минут, Голова Оленя больше не выбрасывала «водяных струй», и он дал команду продолжить движение. Что бы ни происходило, надо было выяснить причину молчания китайского челнока, его неподвижности и привязки к гигантскому сооружению.

– Что это было? – спросил Абдулов.

– Случайный выброс воды, – отозвался Жуков.

– Это не вода, – отрезал Глинич. – Возможно, какое-то силовое поле, видимое как струя воды. «Аргус» поймал пакет колебаний радиационного фона при выбросе.

– Разве лазерный импульс действует на силовые поля? Чистая вода! Видели, как она испарилась?

– Вода в вакууме так не испаряется. К тому же она мгновенно превратилась бы в лёд.

– Она и превратилась. Посмотри на китайскую посудину – она вся облита льдом.

Глинич спорить не стал. Он не любил пустопорожние разговоры, не обладая всей информацией о процессе или объекте.

– Внимание! – объявил Денис. – Стыкуемся. Ум – при появлении «воды» действовать как я!

– Принял.

– Миша, бери «краб», выйдешь наружу, когда я уравняю скорости.

Жуков молча вылез из своего ложемента в кабине управления и скрылся в переходном отсеке, где в боксах хранились модули для передвижения в космосе, инструментарий и личное оружие.

«Амур» замер в полусотне метров от «Шэнь Чжоу», по-прежнему не подающему признаков жизни. Его обшивка, покрытая слоем льда, сверкала в лучах прожекторов русского космолёта, как глыба горного хрусталя. С ядром чужого сооружения его связывала толстая, прозрачная пуповина, действительно напоминавшая струю воды, превратившуюся в лёд.

Бортинженер, вмурованный в кресло модуля «краб», появился в поле зрения внешних телекамер корабля.

– Иду к китайцу.

– Смотри в оба!

– Обижаешь, командир.

– Не нравится мне этот айсберг, – пробормотал Абдулов.

«Краб» Жукова облетел китайский корабль, подплыл почти вплотную.

– Вроде бы никаких повреждений… только габариты почему-то выключены.

Михаил имел в виду мигающие красные фонари, оконтуривающие корпуса космических аппаратов.

– Может быть, подплыть к выходному люку и просто постучать по обшивке?

– Подожди, не спеши. Обойди его ещё раз, помигай фонарём. Только не дотрагивайся до ледяного рукава.

Жуков снова двинулся вокруг китайского космолёта, который и в самом деле напоминал краба, растопырившего клешни – передние манипуляторы и попыхивающего «дымком сигарет», – маневровыми двигателями на спине.

– Я бы для начала отрубил этот рукав, – пробормотал Абдулов. – Какого чёрта инопланетяне обливают наших парней водой?

– Это не вода, – снова возразил Глинич.

– Да хоть водка. Не зря китайцы молчат. Видимо, на них этот лёд каким-то образом подействовал.

Денис размышлял недолго.

– Феликс, я, пожалуй, воспользуюсь предложением Славы.

– Ваше право, – не стал возражать исследователь.

– Ум!

– Я весь внимание.

– Режем струю ближе к скалам объекта. Если удастся его отпилить, обрезаем всю струю от китайца.

– Принято.

Забрало шлема выдало прицельную символику. Денис сосредоточил алый визир на основании прозрачной ледяной струи.

– Импульс!

Световая нить лазера по-прежнему была не видна, так как стрельба велась в безвоздушном пространстве, но компьютер прицепил к оперативному нашлемному изображению тонкий красный лучик, схематически изображавший луч лазера, и Денис увидело результат выстрела.

Красная нить коснулась основания «ледяного» потока, перерубила его, и толстая прозрачная струя превратилась в почти мгновенно испарившееся облако белёсого пара. И вместе с ним испарился и китайский корабль, будто сам был сооружён из того же льда!

В рубке установилась испуганная тишина.

Слюна во рту стала кисло-горькой.

Денис сглотнул.

– Б!.. – еле слышно выдохнул Абдулов.

Очнулся Миша Жуков:

– Командир, он… исчез!

Денис пришёл в себя.

– Вижу, быстро назад!

– Но он… как корова языком…

– Потом помозгуем, дуй домой!

Жуков повиновался с похвальной быстротой.

– Это мог быть голографический пузырь, – проговорил Глинич.

– Что?!

– Голографический фантом. Мы затронули его структуру, и он рассыпался на фотоны.

– А сам китаец где?!

– Вопрос не ко мне.

– Надо уходить отсюда подальше, – сказал Абдулов. Осторожность в его характере превалировала, хотя сам он иногда действовал крайне неосторожно.

Модуль бортинженера совершил маневр и подплыл к открытому люку переходного отсека. Едва он оказался в дезокамере, как из устья тоннеля, уходящего в глубь астероида, из которого недавно торчала струя «льда», бесшумно выдавилась ещё одна струя, стремительно набирая скорость.

– Командир! – охнул пилот, реагируя на выброс ударом маневровых двигателей.

Потемнело в глазах, во рту появился привкус крови, удар ускорения весил более девяти «g».

Однако Дениса перегрузка не остановила, он успел выстрелить, прежде чем «водяной» поток достиг корабля.

В космосе вновь образовалось облако пара, рассеившееся за доли секунды.

«Струя воды» исчезла.

В козырьке тоннеля мигнули алые звёзды и загорелись ровным светом, оконтуривая вход в тоннель.

– Командир!

– Вижу, спокойно, без паники.

– Это не вход, это жерло пушки, выстреливающей «воду»! Скорее всего, китайцы наткнулись на какое-то защитное устройство.

– Феликс?

– Похоже.

– Как объяснить исчезновение китайца?

Глинич помолчал.

– Возможно, тайконавты разрядили ловушку.

– Какую?

– У Рогов сохранилась защита, несмотря на долгое путешествие в космосе, она и сработала.

– Но китаец исчез! – не выдержал Абдулов. – Лопнул как… как мыльный пузырь!

– Возможно, струя этой субстанции, похожей на воду, действительно превратила его в голографический видеофантом… или переместила куда-то, оставив фантом.

– То есть ты хочешь сказать, что его втянуло внутрь этой раздолбанной метеоритами горы?

– Может быть. Мы не знаем, для чего созданы Рога, но возможности их создателей так велики, что я не удивлюсь ничему.

– Командир.

– Закончили дискуссию, – отрезал Денис. – Будем искать китайцев. Давайте идеи.

6

Через несколько минут споров была сформулирована задача – проникнуть внутрь головного астероида Рогов через бреши в его оболочке, минуя тоннель, выбрасывающий «воду». Реализацию задачи возложили на Мишу Жукова, хорошо проявившего себя в качестве спасателя ещё в прошлые походы к космическим артефактам.

«Амур» передвинулся на сто метров правее, к основанию трубы, чтобы не торчать напротив жерла странной «пушки».

Жуков, отдохнув около часа, попил горячего кофе и снова забрался в объятия «краба». Модуль вылетел из переходного отсека наружу, ослепительно засверкал в лучах прожекторов корабля.

Выбрали ближайшую к месту происшествия дыру, в которую модуль погрузился как в прорубь, почти сразу растворившись в черноте.

– И всё же я сомневаюсь, – проворчал Абдулов, наблюдая за действиями коллеги.

– В чём? – поинтересовался Денис.

– В том, что китайца затащило внутрь этой рукотворной горы.

– У тебя есть другое объяснение?

– Пока нет.

– Тогда не ворчи, Артист. Обследуем гору и примемся за «рога».

– А если не найдём?

– Не найдём – устроим мозговой штурм. Да и американцы подойдут, вместе решим, что делать. Нам повезло, что первыми к объекту подлетели китайцы, иначе мы могли бы оказаться на их месте.

– Эт точно, – разразился коротким смешком пилот.

Модуль Жукова показался над срезом скалы.

– Командир, там не пройти, сплошная мешанина разорванных кишок и жил, словно в брюхе у раненого кита.

– Ищи другую дыру.

«Краб» двинулся над пирамидальными выступами и рвами, складывающимися в правильный геометрический узор. Один из рвов был перебит чёрным проломом, в который могла протиснуться и башня Московского Кремля.

– Нашёл.

– Бди!

Модуль устремился в пролом. Какое-то время были видны отблески фонаря на стенах пролома, потом пропали. Прекратилась и связь.

– Надо было идти вдвоём, – мрачно сказал Абдулов.

Денис уже подумал о том же, поэтому промолчал. С одной стороны, только он мог определить степень опасности, угрожающей кораблю и экипажу, чтобы не допустить момент применения оружия, с другой – разведоперацию, которую осуществлял в данное время Жуков, надо было проводить вдвоём, как того требовали неписаные инструкции косморазведки.

В дыре, в которой скрылся «краб» бортинженера, блеснуло, и через несколько мгновений он появился в луче прожектора.

– Командир, тут без бутылки не обойтись, – раздался голос Михаила.

– Что ты обнаружил?!

– Там тьма коридоров, в большинстве своём разрушенных, много каких-то тел, не поймёшь – трупы лежат или скафандры раскиданы, причём здоровенные – бегемоту впору. А один коридор ведёт внутрь, и там большой зал. Я подлетел к тупику, он открылся сам собой, огоньки загорелись, ну я и вернулся.

– Молодец! – выдохнул Денис, расслабляясь. – Объявляю благодарность! Не устал?

– Чего тут уставать? Час прошёл.

– Жди, я пойду с тобой.

– Хорошо.

– Командир! – жалобно-обиженно воззвал Абдулов. – Мне сподручней.

– Вообще-то по большому счёту идти надо мне, – бесстрастно сказал Глинич. – Вы оба далеки от науки.

– А ты близок, – хмыкнул пилот.

– Есть возражения?

– Ты не комбатант.

– Это не военная разведка, где нужны мускулы, глаза, зубы и умение стрелять. К тому же я лучше разбираюсь в исследовательской аппаратуре.

– Что в ней разбираться? Жми на кнопки да веди запись.

– Феликс, пойдёшь ты, – принял решение Денис. – Монтируй к «крабу» блок «Аргуса». Майор Абдулов, будьте любезны взять на себя ответственность в критических ситуациях.

Абдулов, набравший в грудь воздуха для возражений, выдохнул и ответил севшим голосом:

– Слушаюсь, командир.

7

Зал был огромен.

В нём и в самом деле мог поместиться китайский космолёт, а заодно и российский и американский, вместе взятые. Но китайского корабля здесь не было. Зато присутствовали устройства, смахивающие на гнутые экраны и аппаратные стойки эпохи начала ракетостроения на Земле, а в центре медленно вращался зеленовато-призрачный световой шар, внутри которого светились угольками россыпи искр, складываясь в звёздочки и звёздные скопления.

– Центр управления, – с ноткой удивления констатировал Жуков. – Или центр обслуживания?

Ни Глинич, ни Денис ему не ответили. Они осматривались.

После того как оба опустились под толщу камня искусственного астероида, связь с кораблём прекратилась, пришлось Денису возвращаться наверх и предупреждать Абдулова, чтобы он не паниковал и был начеку.

Пропорции самого зала и геометрия устройств указывали на некий общий порядок, который уже был известен космонавтам по встречам с другими сооружениями, проходившими сквозь Солнечную систему. Поэтому когда Глинич с уверенностью заявил, что Рога принадлежат той же расе, по неизвестной причине исчезнувшей в прошлые времена, Денис с ним согласился. Но его в данный момент волновал другой вопрос.

– Где китаец?

– Здесь его нет, – бесхитростно ответил Жуков.

– И не может быть, – добавил Глинич. – Это явно информационно-операционный зал, где мы, кстати, можем многое узнать.

– Каким образом?

– Разрешите действовать? Где-то должен располагаться главный терминал, можно попытаться его включить.

– Ищем вместе, – решил Денис. – Держите оружие наготове, тут могут быть скрытые ловушки.

Группа из трёх «крабов» двинулась над рядами стоек и шкафов разной конфигурации, полосуя пустое безвоздушное пространство зала лучами фонарей.

Терминал или нечто, на него похожее, первым отыскал Глинич, он располагался в треугольной выемке зала, напоминая по форме раскрытый веер, обращённый к светящейся прозрачной сфере. Веер этот чем-то напоминал ушедшие в прошлое пульты управления заводскими процессами, и в острых изломах его кое-где светились красно-фиолетовые шашечки. Веер сходился углом к сооружению, похожему на огромное кресло с подлокотниками и шипастым подголовником.

– Ничего себе стульчак! – пробормотал Жуков. – Интересно, для кого он изготовлен? Для бегемота?

– Не для человека, – рассеянно ответил Глинич, устремляясь к креслу. – Хозяевами этих артефактов, от Ирода до Китайской Стены, были, скорее всего, разумные броненосцы.

– Это кто так решил? – поинтересовался Михаил недоверчиво.

– Наши биоматематики, они просчитали предполагаемые параметры существ, изготовивших Ирод, и получился чуть ли не самый настоящий броненосец.

– Облик хозяев Ирода интенсивно обсуждался в Сети, – добавил Денис, настороженно оглядывая зал в поисках опасных движений местной автоматики. – Сошлись на предках броненосцев. Да и посмотри на геометрию центра – абсолютно нечеловеческие пропорции.

– Пропорции пропорциями, – «краб» Глинича скользнул к креслу перед пультом, – а принципы сосредоточенного управления соблюдают все существа с двумя ногами и двумя руками независимо от формы тела. Говорите что хотите, но это терминал.

– Феликс, ты поосторожнее, чёрт возьми!

– А это уже теперь ваши проблемы – заботиться о безопасности. Моё дело – изучение объекта.

Денис выругался про себя, но вынужден был подчиниться. Феликс был прав, в его обязанности в нынешние времена не входили задачи охраны и обеспечения безопасности исследовательского отряда.

Осмотрели пульт управления и кресло. В нём действительно свободно помещался бы гиппопотам, и Глинич не преминул этим воспользоваться: его «краб» плавно опустился на сиденье кресла с дырой в том месте, где должен был находиться хвост у пресловутого броненосца-седока.

– Так, посмотрим.

– Ничего не трогай! – предупредил Денис.

– Да-да, я и не собирался… – Исследователь не договорил.

Пластинчато-веерный пульт вдруг ожил: по его пластинам пробежали световые всполохи, пластины ощетинились иглами и выпуклыми светящимися пальцами. Из подлокотников кресла вылезли чешуйчатые рычаги, нависли над ближайшими пластинами слева и справа.

Подголовник кресла, напоминавший шипастый лошадиный хомут, вырос в высоту и навис над модулем Глинича.

Метаморфоза преобразила и весь зал.

Кое-где засветились квадраты потолка – там, где они не были повреждены пробоинами. Цвет свечения был зеленовато-серым.

Гигантская сфера в центре оделась шубой фиолетовых искр и стала пустой. Светящиеся россыпи звёздочек внутри неё, складывающиеся в созвездия, исчезли. Сфера теперь стала напоминать огромный мыльный пузырь, наполненный глухой чернотой.

По пластинам пульта пробежала новая буря световых вспышек, и внутри сферы зажглась яркая золотая звезда.

– Солнце… – невольно пробормотал Жуков.

– Феликс, назад! – приказал Денис.

– Сейчас, не паникуйте, это сработала система активации.

– На что она сработала?

– На движение в определённом месте, в данном случае – в кресле центрального оператора подо мной.

– Не дотрагивайся до рычагов! Разбираться в здешней технике не наша задача.

– Я только одним глазком… камеры всё запишут… проще будет разбираться. Если хочешь, можешь занять моё место. – Глинич слегка приподнял модуль над сиденьем кресла, но не очень ловко, так как левый угол несущей рамы «краба» задел лапчато-чешуйчатый рычаг.

Поднялась крайняя пластина пульта-веера, обросла гроздью огней.

Внутри сферы полыхнуло пронзительной синью, и в её чреве объявился… китайский космолёт!

– Батюшки светы! – охнул Жуков. – Китайцы!

– Изображение, – отрезвил его Глинич. – Сравни размеры. Этот шарик, скорее всего, сферический экран.

В шаре началось движение: «Шэнь Чжоу» вырос в размерах, повернулся боком. К нему со стороны потянулся красно-туманный конус, обнял корабль… и втянул в себя, в точку, откуда исходил.

Внутренности сферы потемнели.

Крайняя пластина пульта опустилась. Индикаторы на всех его пластинах пригасили свечение.

– Чёрт! – воскликнул Жуков. – Он всё-таки здесь, внутри Рогов!

– Не думаю, – с проснувшимся азартом возразил Глинич, увлёкшийся изучением работы местной автоматики. – Нам показали факт накрытия китайца каким-то полем, но это вовсе не означает, что его втянуло внутрь Рогов. Если бы вместо него не остался голографический пузырь, ещё можно было бы надеяться, что здешняя автоматика его захватила, но сдаётся мне…

– Покороче.

– Его переместили, но не сюда.

– А куда? – удивился Жуков.

– На кудыкины горы, – мрачно пошутил Денис, которому изрядно поднадоело высматривать опасные шевеления чужепланетной техники.

– Есть три варианта, – рассеянно проговорил Глинич. – Китайца телетранспортировали на базу, откуда пришли Рога.

– Это ещё почему?

– Чтобы не мешал. Второй вариант: его перенесли в будущее.

– Феликс, ты поехал! Ну и фантазия у тебя.

– И третий – китайский челнок отправили в прошлое.

– Командир, ты слышал? Феликс что-то съел.

Денис, отвлёкшийся от контроля зала, повертел головой, но ничего особенного не заметил. Инопланетная техника на гостей внутри святая святых – терминала управления, – почему-то не реагировала.

– С чего ты взял, что китайца забросили в будущее? Или в прошлое?

– Интуиция. Смотрите. – Глинич коснулся шипастого рычага слева, зависшего над подлокотником «гиппопотамьего» кресла.

Денис остановить его не успел.

Пластины пульта обежал шквал фиолетово-зелёных вспышек.

В центре сферы, представлявшей собой объёмный экран, снова появился медленно приближавшийся китайский космолёт.

– Это запись, – сказал Глинич довольным тоном.

В «Шэнь Чжоу» вонзился конусовидный клин красного тумана, и корабль исчез.

– Ну, и откуда видно, что китайца забросили именно в будущее? – скептически хмыкнул бортинженер.

– Я этого не утверждаю, – отрезал Феликс Эдуардович. – Это одна из гипотез. Может быть, китайца и в самом деле телетранспортировали куда-нибудь. Но при этом не должен был возникать видеофантом.

– А при запуске в будущее фантом возникает?

– Я знаком с работами хронофизиков в ЦЕРНе, по их расчётам, при обмене информацией микрообъектов с горизонтами событий в прошлом и будущем должны возникать фотонные ансамбли – память о переданном объекте.

– Так то ж речь идёт о микрообъектах.

– Каждый физический объект состоит из микрообъектов – атомов и элементарных частиц. Если уж хозяева Рогов смогли создать Окурок и использовать обрывок суперструны, то им ничего не стоило научиться запускать в будущее… или в прошлое, что не имеет значения, любые структурные системы.

– Мы не знаем этого наверняка, – сказал Денис. – Как не знаем наверняка, куда делся китаец. Если здесь его нет…

– Он может быть в любом месте этой искусственной горы, – перебил командира бортинженер. – Зал управления занимает всего лишь небольшую её часть. Надо обследовать всё сооружение.

– На это уйдёт уйма времени. Да и ловушек тут может быть несметное количество. Хочешь, чтобы и нас переместили в будущее?

– Не хочу, просто я ищу объяснение происходящему. Давайте, как Слава предполагал, дождёмся американцев и вместе с ними поищем китайца.

Денис помолчал, прикидывая план действий. Вспомнилась старинная русская поговорка: как ни крутись, а ж… сзади. И в данном случае, что бы он ни придумал, следовало прежде всего сделать всё возможное, чтобы выручить китайских тайконавтов.

– Согласен, план принимается.

– Подождите, я тут кое-что высмотрел, – сказал Глинич. – Интересно, я дурак или гений?

– Только, ради бога, ничего не трогай!

– Да я только разок. Посмотри сам.

Денис подлетел к исследователю, разглядывающему пластины пульта.

– Что ты высмотрел?

– Видишь, на каждой пластине светится знак.

– Вижу, и что?

– Из башки Оленя торчит труба, а здесь выбито её изображение.

– Не сильно похоже, но допустим.

– Давай проверим, для чего она сделана.

– Каким образом?

– Да вот каким. – Глинич ткнул манипулятором в пластину с изображением трубочки, выглядывающей из треугольника с двумя спиральками сзади.

Это вызвало новый шквал вспышек. Кое-где из щелей между пластинами посыпались шлейфы искр. С десяток светящихся квадратов потолка погас.

– КЗ, – прокомментировал Жуков.

В шаре появилось изображение солнца в перекрестии фиолетовых светящихся линий.

– Феликс… – начал Денис.

Глинич стукнул пальцем манипулятора по одному из шипов на рычаге слева. Именно этот шип он и задел станиной «краба», после чего зал начал оживать.

– Труба – это телескоп! – сказал Глинич. – Она сейчас направлена на Солнце.

В шаре началось движение.

Яркая жёлтая звезда – Солнце – отодвинулась вправо, слева появилась чёрная точка, окольцованная световым обручем.

Солнце устремилось к чёрной точке и за считаные секунды, вытянувшись в золотой язык, исчезло внутри точки. Вслед за ним туда же ухнули ещё несколько светящихся точек.

Спектакль закончился, сферу заполнила темнота.

– Что это было? – очнулся Жуков спустя несколько мгновений.

– Вот это сюрприз, – пробормотал Глинич. – Если я прав…

– Не тяни душу!

– Это чёрная дыра! Нам показали сценарий столкновения Солнца с чёрной дырой.

– Откуда тут чёрная дыра?

– Дурацкий вопрос.

– Значит, наше Солнце…

– Будет поглощено чёрной дырой.

– Когда?

– А на этот вопрос я тебе не отвечу. Нас предупредили, это очевидно, в остальном пусть разбирается бригада специалистов… если успеет.

– Ты думаешь… – начал Денис.

– Ничего я не думаю, – с досадой перебил его Феликс Эдуардович. – По моему убеждению, нам показали, что будет с Солнцем, да и с планетами Солнечной системы. Она действительно влетела в хвост обломков сооружений очень высокотехнологичной цивилизации, которая умела создавать удивительные вещи. В том числе – чёрные дыры. Или в крайнем случае не создавать, но использовать их в своих целях. Эта штуковина, – манипулятор Глинича уткнулся в пустую пластину пульта, – каким-то образом прогнозирует будущее любого объекта.

– Чушь! – с сопением сказал Жуков. – Почему ты думаешь, что это наше Солнце?

– Может, и не наше, – согласился Глинич. – Но если дыра торчит на пути движения Солнечной системы, мы все туда свалимся, рано или поздно. Кстати, вот и причина того, что мы не видим впереди звезды, давшей жизнь исчезнувшей цивилизации. Она тоже была поглощена чёрной дырой. То ли в результате неосторожного обращения, то ли в результате войны, не суть важно.

– Не может быть!

– Я был бы счастлив оказаться неправым.

– Но тогда… командир… надо срочно предупредить американцев…

– Американцев, – усмехнулся Денис, у которого разыгралось воображение, и он представил, что будет с Землёй, попади она в поле тяготения чёрной дыры. – Надо предупредить все правительства мира!

– Нам не поверят.

– Прилетят американцы, мы им всё покажем, поверят. Но не это главное.

– А что?

– Сможем ли мы избежать столкновения? Это вам не астероид.

– Надо всем объединиться…

– И что будет? – язвительно бросил Глинич. – Это поможет? Даже если мы объединимся, мы не сможем переселиться к другим звёздам, умишком не доросли.

– Отвернуть…

– Солнце? Ты сам-то понял, что сказал?

– Да… это… пожалуй, – смешался Жуков. – Но, может, ты всё-таки ошибаешься? Нам показали другую звезду?

– Домой! – приказал Денис.

– На Землю?

– На борт «Амура». Ты прав, надо объединяться, а решение найдётся. Не может не найтись!

Глинич фыркнул, но спорить не стал, потому что надежда была только на совместные действия в с е х земных сил, способных послужить жизни.

Святослав Логинов

Звёздный волк

– Значит, хочешь к звёздам?

– Так точно, сэр!

– Не торопись отвечать, вопрос был риторическим. Ты хоть понимаешь, что будет, если по истечении испытательного срока тебя спишут с корабля?

– Меня не спишут, сэр! Я выдержу испытание.

– Вопрос тоже риторический, а твой ответ неверен. Спишут тебя или нет, зависит исключительно от меня. Что я доложу капитану, так он и поступит. А теперь представь, что люк нашего корыта захлопывается за тобой, и ты остаёшься на какой-нибудь задрипанной планете, номер которой не в каждом каталоге можно сыскать. После записи о списании тебя не возьмёт ни один приличный корабль, остаток жизни ты будешь перебиваться на каботажных рейсах и не сможешь скопить денег даже на то, чтобы вернуться домой и заняться рыбной ловлей или выращиванием арахиса. Пойми, парень, ты провинциал, с вашей планетки пути к звёздам нет. Диплом электрика – максимум, что могут дать ваши училища. Ты получил этот диплом, и даже с отличием. Я верю, что ты разбираешься в проводке и конденсаторах, но этого бесконечно мало, чтобы управлять даже такой калошей, как наша.

– Я выучусь, сэр!

– А вот самоучки на судне не нужны. Где ты возьмёшь диплом навигатора? Второе образование получают только за свой счёт, а нужную сумму ты скопишь как раз к пенсии.

– Необязательно быть капитаном…

– Конечно, ведь к звёздам летают и помощники электрика. А думаешь, из трюма звёзды видны? Отправляйся лучше ремонтировать комбайны, а ночами любуйся звёздным небом хоть до посинения.

– Сэр, я всё же хотел бы поступить на ваш корабль.

– Ну, как знаешь. Нам действительно нужен помощник электрика. Я скажу капитану, чтобы он взял тебя на обычных условиях с полугодовым испытательным сроком. И не жалуйся потом, что я тебя не предупреждал.

* * *

– Что за книгу ты читаешь?

– Путеводитель по мирам Вечеры. Через день у нас посадка на малой Вечере; мне бы не хотелось быть совсем безграмотным.

– И чем же способна порадовать туриста Малая Вечера?

– Система водопадов Центрального хребта. Тут написано, что радуга не гаснет над ними с утра до самого заката. Хвалят пляжи на пресных озёрах, но этого добра и дома было в избытке. Ещё энтомологический музей в столице с прекрасной коллекцией бабочек-зеркалок.

– И куда ты собираешься направиться после посадки?

– Это зависит от наличия свободного времени.

– Правильно понимаешь, потому что свободного времен у тебя не будет. Нам с тобой светит плановая проверка кабельных цепей левого двигателя. Во время полёта туда не полезешь, так что всё должно быть сделано сейчас. Может быть, вечерочком удастся выбраться в бар торгового терминала.

– Боюсь, сэр, что все бары на всех терминалах Вселенной одинаковы.

– Чего тут бояться? Так оно и есть. Но, если хочешь, можешь оставаться на корабле. Работа для тебя найдётся.

* * *

– Что на этот раз почитываем? О, серьёзная книжка: «Методы расчёта квантовых возмущений при форсаже внепространственных двигателей». Интересно узнать, зачем тебе это? Электрик в двигатели не суётся, его работа заканчивается там, где стоят датчики напряжённости гравитационных полей. К тому же форсаж – это всегда внештатная ситуация, на форсаже летают только исследователи и вояки. Торговцам вроде нас и пассажирским лайнерам лихачества ни к чему. Так что не засоряй голову зря.

– Сэр, мне кажется, специалист не должен ограничиваться своей узкой областью. Никто не знает, что может случиться в космосе, и надо быть готовым ко всему.

– Давай, готовься. Но вообще-то ближайшая стоянка у нас Бакер-торговый. Не знаю, что написано о нём в твоём путеводителе, но в шаговой доступности от терминала расположен знаменитый публичный дом. Мне уже не по возрасту, стар я для таких развлечений, а ты можешь заглянуть туда на часок. Только не очень увлекайся, опоздаешь из увольнения, никто тебя ждать не станет.

– Сэр, меня такие развлечения тоже не привлекают. С вашего позволения я лучше дочитаю «Методы расчёта».

* * *

– Что ты можешь сказать о своём помощнике? Испытательный срок заканчивается, нам надо решать, оставляем мы его или гоним прочь.

– Что сказать? Парень толковый и добросовестный, с обязанностями справляется. В этом плане никаких претензий к нему нет.

– В твоих словах слышно явное «но».

– Так точно, капитан. Дело в том, что прошло полгода, а дурь у парня из головы так и не выветрилась. Он по-прежнему мечтает о других мирах, о подвигах, о капитанском звании. Боюсь, что хворь будет только усиливаться. Но рано или поздно он поймёт, не на словах, а самой печёнкой, что ни капитаном, ни штурманом ему не быть, что помощник электрика может стать электриком, но не выше того. Он осознает самим нутром, что никогда иные миры не откроются перед ним иначе, чем торговыми терминалами. И тогда парень сорвётся. Боюсь, он устроит какую-нибудь катастрофу, чтобы в последнюю минуту вмешаться, спасти всех и стать героем. Не знаю, как он собирается всех спасать, но серьёзную аварию он может устроить уже сейчас. Я же говорю, парень умный и дело знает.

– Что ты предлагаешь?

– Списать его в ближайшем порту, как не выдержавшего испытательного срока, и объявить открытой вакансию помощника судового электрика.

Милослав Князев

Единственный аргумент

Пришельцы не станут писать на дверях по-русски.

Василий Головачев

Неопознанный летающий объект появился на орбите Земли совершенно неожиданно. Вот только что ещё не было и уже есть. Вроде бы и следят за космосом всякие насы, утверждая, что мимо них не пролетит и муха, но за пределами США им мало кто верит. В общем-то, ничего особенного, если бы не одно большое «но». Именно что большое. Размеры потрясали. Такой никак не спутаешь с привычным летающим блюдцем, старым русским спутником (или новым, умело притворяющимся старым), космическим мусором или ещё чем-то в том же роде. Точно не иголка, которую можно легко потерять, найти с помощью пятой точки и опять потерять.

Такую дуру не сумели бы запустить даже русские. Ну, может быть и сумели бы, от них чего угодно ожидать можно, но точно не втайне ото всей планеты. Последнее специалисты из NASA утверждали в один голос. И хотя веры им давно уже не было ни на грош, но на этот раз сомневающихся нашлось немного.

Объект безмолвно двигался по выбранной орбите, а земляне находились в состоянии, близком к панике. Голливуд мог гордиться. Одни старались побыстрее убраться из больших городов, другие запасались едой и патронами, третьи… Да, третьи. Эти рисовали плакаты: «Добро пожаловать!» Везде и во все времена находились готовые под такими лозунгами встречать хоть чужие летающие тарелки, хоть вражеские танки. А уж в век либеральных общечеловеческих ценностей – тем более.

Затем обнаружилось, что стал притормаживать Интернет. Поначалу списали на возросшую активность пользователей в связи с последними событиями, что было неоспоримым фактом. Но военные компьютеры тоже тормозили. Причём не только стратегические, но и не подключенные ни к каким сетям резервные, а также те, единственная цель которых – хранение архивов. Некто (никто не сомневался, кто именно) считывал информацию из всех доступных источников. Но повыключать никто ничего не успел, всё очень быстро прекратилось.

– Мы пришли с миром! – прозвучало из всех включённых на тот момент динамиков, причём на самых распространённых в регионах языках.

Хорошую они фразу подобрали. Голливуд опять мог гордиться, люди уже привыкли, что говорящие так поступают строго наоборот. Но дальнейшая речь отличалась от обычных шаблонов.

– Я искусственный интеллект класса «исследователь». Оценил вашу планету и цивилизацию и счёл возможным внести в галактический каталог. Но возникло одно затруднение, которое не может быть разрешено без участия представителей исследуемой цивилизации. Я временно выучил все ваши языки с целью полноценного контакта, но в каталог может быть включён только один. Это правило, не предусматривающее исключений. Именно и только на нём с вами будут общаться те, кто сочтёт планету достаточно интересной для посещения. Исключительно на нём будете общаться вы с другими цивилизациями, когда сами научитесь летать к звёздам. Или когда их представители прилетят к вам.

Сделав паузу, чтобы аборигены осмыслили сказанное, ИИ исследовательского корабля продолжил:

– Раньше, когда попадалась цивилизация, достойная включения в общедоступный каталог, но всё ещё говорящая более чем на одном языке, просто брался принадлежащий первому контактёру. Однако примерно пять тысяч ваших лет назад произошёл неприятный инцидент или, скорее, прецедент. Первым оказался носитель вымирающего диалекта. Та планета несколько столетий отказывалась от контактов с внешним миром, не желая общаться на отсталом, примитивном языке. Но всё равно потом пришлось. Такого рода изменения в каталог не вносились никогда. Программы исследования куда более гибки, и их меняют. И теперь в подобных ситуациях предусмотрены консультации с жителями планеты.

Ещё одна пауза, и компьютер снова продолжил свою речь:

– У вас даже языками межнационального общения официально признаны пять равных: английский, русский, французский, китайский, испанский. Какой из них вы выберете в качестве единственного для своей планеты?

Пока большинство землян все ещё не могло поверить в случившееся, правители уже прикидывали шансы. Кто-то подсчитывал, сколько долларов необходимо будет напечатать и в какую точку планеты послать авианосцы, чтобы гарантированно добиться и так очевидного для них решения. Кто-то прикидывал, какие уступки сможет выторговать для своей нации, если признает и так уже сложившееся положение дел. А кто-то потирал руки в предвкушении огромных откатов за всё то же самое. Но эйфория длилась недолго. Искусственный интеллект корабля-исследователя заговорил снова:

– Политическое решение, достигнутое лидерами наиболее сильных государственных образований, для каталога значения не имеет. Раньше нужно было думать. Простое голосование всех обитателей планеты – тем более. Каждый может высказать аргумент, почему именно выбранный им язык? Самый убедительный и будет принят. Даже если его выскажет только один, а большинство станет отстаивать другое мнение. Пишите бесплатные SMS из любой Сети, набрав вместо номера слово «аргумент» на том языке, за который высказываетесь, или в Сети по тому же адресу.

Очень многие, и прежде всего сильные мира сего, были возмущены до глубины души. Да кто он такой?! Да что эта железка о себе возомнила?! У нас демократия, и мнение единственного человека не может быть важнее чаяний всего народа. И вообще, кто будет решать, который аргумент убедительный, а который нет?

Либо корабль слушал все разговоры, либо, что скорее всего, очень точно просчитал ход мыслей землян, их правителей. Но ответ на последний вопрос прозвучал:

– Решать, который аргумент самый убедительный, буду я. Как единственный беспристрастный.

Одни всё ещё продолжали возмущаться, а другие уже тянулись к телефонам, чтобы написать, почему именно их язык самый-самый.

Ровно через сутки из всех динамиков послышался уже знакомый голос:

– Я знал, что всё население планеты не может быть гениальным или хотя бы просто умным, но такого, признаюсь, не ожидал.

Затем последовала длинная пауза. Компьютер исследовательского корабля в полной мере обладал искусственным интеллектом и явно играл на публику. Такого, по отношению к неизвестной цивилизации, заранее не запрограммируешь. Он прекрасно изучил землян и не только по архивам, но и по телепередачам.

– Я разочарован. За прошедшие сутки не поступило ни одного стоящего аргумента. Чтобы вам было легче, перечислю наиболее глупые.

Ещё одна пауза.

– Лидирует с серьёзным отрывом абсолютно дурацкий и при этом довольно часто повторяющийся аргумент: «Должен быть английский язык, потому что Америка самая свободная и демократическая страна». Как я понял, под Америкой подразумевается не континент, а государственное образование именуемое: Соединённые Штаты Америки. Во-первых, просканировал все ваши архивы, в том числе и секретные, поэтому могу с полной ответственностью заявить, что более чем в половине диктатур свободы и демократии на самом деле куда больше. Во-вторых, даже если бы США на самом деле являлись такими, как декларируют, то с чего вы взяли, будто свобода в вашем понимании и тем более демократия имеют хоть какое-то значение там, среди звёзд? И в-третьих, даже если бы всё обстояло исключительно так, как вам хочется, то при чём тут английский? Я специально проверял, он точно не является государственным языком США. И вообще никакой не является. Только в некоторых отдельных штатах, да и то наравне с местным, но не более того. Таким образом получается, что в этой самой Америке не только со свободой и демократией неважно, но и с образованием плохо. Так что первое место за глупость вполне заслуженно.

– Второе место тоже имеется. Было предложено выбирать из пяти официально признанных языков межнационального общения. Но до многих не дошло. На этой планете осталось всего семь языков, принадлежащих племенам, ведущим первобытный образ жизни и не имеющим доступа к Интернету и мобильной связи, которые не были мне предложены, как самые достойные. Что ж, никто, кроме вас, не виноват. Второе почётное место за глупость получает следующий аргумент: «Общеизвестно, что *** язык является древнейшим из дошедших до наших дней. Если хотите услышать, как говорили первобытные люди, езжайте в нашу деревню и поговорите с крестьянами».

– Вам интересно, кто же это считает себя самым древним, от которого произошли все остальные? Справедливый вопрос. Только ответов на него слишком много. Большая часть малых и некоторые довольно большие народы с явным комплексом неполноценности выдали этот «аргумент». Поэтому называть конкретных героев не буду, а предлагаю разделить второе почётное место между всеми первобытными.

Последнюю фразу ИИ закончил с явной иронией в интонации. Потом продолжил своим обычным голосом:

– Не знаю, насколько это общеизвестно за пределами каждого конкретного народа, но готов поверить на слово. Вот только я бы этим точно не хвастался. Язык ведь существует не сам по себе, он развивается вместе с народом-носителем. А тут вдруг – первобытные люди. Хотя, я всего лишь компьютер и, возможно, чего-то не понимаю.

Опять последовала пауза. ИИ явно развлекался.

– Слышал, у вас принято объявлять три призовых места. Странный обычай. Большинство рас прекрасно обходятся двумя. Так что до завтра.

Искусственный интеллект-юморист много кому не понравился. Прежде всего правителям планеты, как официальным, так и не очень. Но поделать они ничего не могли. Реальных планов подбить наглеца никто не вынашивал. Не из природного миролюбия, естественно, а из-за отсутствия технических возможностей. Нет, никто не сомневался, что Россия способна доставить боеголовки и на такую далёкую орбиту, но Москва это очень вежливо отрицала. Возможности остальных даже не обсуждались.

Когда прошли ещё сутки, уже весь мир ждал у включённых динамиков без оглядки на часовые пояса.

– Итак, я оказался прав, перечислив вчера самые глупые аргументы, – начал узнаваемый голос. – Стали появляться и умные. На этот раз начну со второго места. Предупреждаю сразу, аргумент довольно средненький и имеет хоть какое-то значение исключительно при отсутствии лучших. И вот он сам: «Россия на данный момент единственная космическая держава на планете, и совершенно естественно, если будет выбран русский язык». Действительно, было бы естественно, не окажись более убедительного аргумента. Единственного убедительного. Поэтому с сожалением, но я должен отказать.

Затем последовала длительная пауза, на протяжении которой весь мир замер в ожидании. Так запрограммировать компьютер точно никто не мог, он этому явно сам у землян научился. Но длиться вечно она не могла в любом случае, и наконец прозвучало:

– Он сказал «Поехали!» и сказал это по-русски. На языке, посредством которого впервые не только Земля говорила с космосом, но и космос с Землёй. И я очень удивляюсь, почему понадобилось так много времени, чтобы был назван этот единственный аргумент? В любом случае поздравляю и счастливо оставаться. Теперь можете ожидать гостей, хотя, учитывая то, что я внёс в галактический каталог все ваши секретные архивы, сильно сомневаюсь в наличии большого количества желающих сюда лететь.

Последние слова прозвучали уже не на всех языках, как до этого, а на новом общепланетарном. Исследователь отправился дальше, в поисках новых цивилизаций, достойных включения в каталог, а земляне остались в недоумении. Если Юрий Гагарин действительно являлся единственным аргументом, то зачем понадобилась вся комедия? Или исследователю скучно в длительных перелётах и он таким образом развлекался? Кто их, искусственных интеллектов знает?

Геннадий Прашкевич

Предчувствие гражданской войны

Часть первая

Культурный ландшафт

(Чужие)

1

Филза – дрянь.

Одетым филзу не едят.

Не вырубись на аварийном модуле кондиционеры, никто бы вообще не узнал, что филзу можно есть. Иногда она появлялась в кубриках боевых кораблей – всегда в зоне сражений, в пространстве, засиженном спейсвурмами, – никому в голову не приходило пробовать ее на вкус. Ну, плавают в воздухе зеленовато-серые неаппетитные обрывки, кстати, ухватить их нельзя – пальцы проходят сквозь странное вещество, как сквозь воздух. Семь десантников, оказавшихся в отстреленном от корабля модуле, сходили с ума от жары, если, конечно, температуру за семьдесят градусов по Цельсию можно назвать жарой. Голые, обожженные, трое суток они умирали без воды и пищи, пока черному парню по кличке Кокс не пришло в голову попробовать филзу. Она выдавливалась перед ним прямо из пространства – зеленовато-серая, неаппетитная, еще и с синюшным нездоровым отливом. Черный Кокс машинально протянул руку, и на этот раз она не прошла сквозь филзу.

«Я держу ее!»

Никто не поверил.

Но Кокс, счастливчик, уже коснулся губами синюшной массы.

«О!» – сказал он. Тогда к филзе потянулись другие.

Следующие три месяца на нерабочей орбите – без управления, при температуре, зашкаливающей за все нормы, – десантники провели почти комфортно. В конце концов, модуль был подобран транспортом «Дельфа», с которого десантников, подвергнув каждого тщательному допросу, распределили по разным базам.

Кэл попал на Землю.

О себе он помнил немногое.

Даже имя свое произносил не очень уверенно.

В спертом пространстве аварийного модуля мозги Кэла сварились.

Но на Земле бывшего десантника ждала жена. Ее долго готовили к тому, как выглядит ее муж, как он ходит, как реагирует на других людей, познакомили с запасом слов, которыми он владел, указали на не очень уверенную память, но Хлою интересовало одно: а сам-то Кэл ее помнит?

«Помнишь жену?»

Он ответил: «Я – Кэл».

Этот ответ сочли удовлетворительным.

2

Кэл поднялся по высокому крылечку и позвонил.

Никто ему не ответил, тогда он сам открыл стеклянную дверь.

Все в доме было незнакомо и неудобно. Не так, как на корабле. Округлые, без углов, кресла, огромные окна, открывающиеся в сад. Вдоль аллей – колючие, лохматые, хищного вида пальмы. Густо торчащие агрессивные шипы когда-то защищали их от вредных насекомых, но насекомых давным-давно истребили, и пальмы выглядели одинокими и растерянными.

«Я поставил свой дом в стороне от больших дорог…»

1. Кэл медленно пересек прохладный холл. Тяжелый, прихрамывающий.

2. Из семи парней, оказавшихся на аварийном модуле, на Землю отправили только его. Впрочем, судьба других Кэла не интересовала. В доме стояла тишина, мышцы тянуло, видимо, подходило время появления филзы. Это раздражало Кэла, поскольку есть филзу можно, только раздевшись. Некоторые специалисты считали необычную еду всего лишь временно наведенной галлюцинацией. Два момента при этом не обсуждались: кто такую необычную галлюцинацию мог наводить (хотя ответ напрашивался сам собой – спейсвурмы), и каким образом благодаря наведенной галлюцинации смогли выжить на аварийном модуле сразу семь здоровенных парней, один из которых – Кэл – был к тому же сильно обварен при мощном взрыве.

3. В невесомости все имеет значение. Там отекает лицо, из костей вымывается кальций. Резко проявляется почечная недостаточность, мышцы атрофируются, замедляя работу кишечника, учащая сердцебиение, а если еще человек обварен перегретым паром… В раскаленном модуле в памяти умирающего десантника медленно оплывала амальгама звездных зеркал, в удручающем пекле эти зеркала лопались. Доктор У Пу, консультант десантников, не раз указывал десантникам на опасность скрытого пренебрежения творческим началом, даже самим разумом – как побочным продуктом, «эпифеноменом» слепых сил материи. «Если бы человеческий разум был не более чем результатом случайного скопления атомов где-то в случайном углу случайной галактики, – не раз повторял умный китаец, – то верить во вселенскую мощь такого скопления не только не было бы никаких оснований, но было бы попросту абсурдно». И добавлял: «Вера в познаваемость Космоса выводит человека из разряда природных существ».

Доктор Эстер К. (фамилии специалистов флота не разглашались) тщательно исследовала выжившего десантника. Кэл не протестовал, потому что именно доктор Эстер К. занималась им с самого начала. Он сразу привык к ней, даже разрешал присутствовать при поглощении филзы. Только доктор Эстер К. видела, как бывший десантник поедает эту рвотную дрянь – потный, обнаженный, трясущийся от жадности. Только доктор Эстер К. наблюдала, как он насыщается мерзкой филзой, как его начинают томить неведомые желания, никогда, кстати, не приводившие к стрессу. Филза! Прекрасный продукт – для Кэла! Для остальных землян – дрянь, дрянь! Хорошо, что ее нельзя взять в руки. Просто плавают в пространстве зеленовато-серые обрывки – как пятна нарождающейся катаракты; и материальными они почему-то являются только для семи бывших десантников.

4. Испорченные пространства.

5. Высказывались и такие гипотезы.

6. Невысокая, тоненькая, с косой, красиво уложенной на красивой голове, доктор Эстер К. осталась на неширокой дорожке перед домиком Хлои (жены бывшего десантника), а сам Кэл, пройдя холл, нерешительно остановился в тени двух чудесных мраморных колонн. Он не мог сказать, что узнаёт красивые колонны, и хорошо, что никто его об этом не спрашивал. Он насмотрелся таких колонн в реалах, в живых картинах, просто на всяких картинах, в голове все перепуталось, к тому же Хлоя построила этот домик уже после его ухода на войну.

Голос, доносившийся из-за открытых дверей, он узнал. Точнее, он был настроен на узнавание. Такова была установка, полученная Кэлом от доктора Эстер К.

«Привет, Си! – говорила Хлоя. – Ты уже слышала? Кэл приехал!»

Голос Хлои наполняло растерянное удивление:

«Пожалуйста, Си, напомни мне рецепт твоей чудесной шарлотки».

«Стакан сахара, – отозвался приятный женский голос. Инфор был настроен на нормальную мощность. – Тебе хорошо, вернулся живой муж. Стакан муки и три яйца. А яблоки нарезать на дно сковородки».

Кэл не понимал, зачем возиться с какими-то продуктами, пусть и с натуральными, если шарлотку можно заказать в ресторане или даже обойтись без нее, но, в общем, вмешиваться ни во что не хотел.

«А молока сколько?»

«Я шарлотку делаю без молока».

«Нет, а все же, сколько молока надо?»

«Откуда я знаю? Я всегда без молока делаю».

«Но я хочу знать, Си. Может, один стакан?»

«Может, и так. Пусть будет стакан. Теперь, Хлоя, ты будешь не одна».

«А один стакан – это сколько?»

«Стакан это всегда стакан».

«А яйца брать какого размера?»

«Какая разница? Обычные куриные».

«А тесто должно быть жидким или густым?»

«Конечно, жидким. Как иначе?»

«Но, Си! Насколько жидким?»

«Чуть-чуть гуще, чем на блины. Тебе, правда, можно позавидовать».

«А сковороду брать какого диаметра?»

«Это без разницы. Возьми любую!»

Кэл действительно начинал узнавать жену.

«А сковороду закрыть крышкой и поставить на открытый огонь?»

«Ты что, хочешь тушить пирог? В духовку поставь».

«А на какое время?»

«Минут на двадцать».

«А почему именно в духовку?»

«Ну, если ты умеешь тушить пирог, тогда, пожалуйста!».

«Ладно, Си, ладно. Ты не сердись. Ведь это для Кэла. Мы не виделись почти семь лет. Понимаешь? Говорят, он теперь калека. Не знаю даже, сколько у него рук. Боюсь спрашивать. Не знаю, что и будет, Си. Вот приготовлю шарлотку… Пусть привыкает… Уверена, он привыкнет… Зачем ему жрать какую-то зеленую дрянь, дразнить наших патриотов…»

И спохватилась:

«А стакан это все же сколько?»

3

У каждого человека есть мечта, которая может сбыться.

Когда-то мечтой Кэла был такой вот отдельный домик в саду. Именно отдельный.

Не встреча с будущей женой, не многочисленные друзья, не люди, с которыми всегда интересно, а такой вот уютный отдельный домик. Обязательно в саду.

И потом уже – все остальное.

Впрочем, Кэл знал, что на Земле уединенные домики не приветствуются. Время военное. На каждом углу плакаты-напоминания, ни на секунду не выключающиеся инфоры, высокие фонтаны, напоминающие о бдительности. Они звенят, искрятся, радужно вспыхивают: «Ты записался в десантники?» Вот что нынче приветствуется на Земле. Фонтаны бьют в небо, струятся из мраморных чаш, они звонко вколачивают в мозги: «Мы одна семья!» Вот что нынче на Земле приветствуется. И возникающий строгий перст – в то же небо (то есть в сторону Чужих – спейсвурмов, загадивших все пространство): «Эта война станет последней!» Попробуй, оспорь такое.

Конечно, Хлоя помнила мужа крепким веселым парнем с благородным мужественным лицом. Такого любой «гамбургер» зауважает. А ей привезли бесформенного, грузного урода, да еще, говорят, пожирающего филзу. Багровая, сшитая из лоскутьев морда, походка, можно сказать, наклонная, хорошо попало по позвоночнику. Конечно, с людьми всякое случается, но почему это случилось именно с ее мужем? Лучше бы Кэл погиб!

Хлоя горестно сцепила руки.

Она увидела отражение незнакомого человека в зеркальной стене.

Действительно, громоздкий человек, и стоял он как-то громоздко, одновременно наклонно, и морда его казалась именно мордой – багровой и рыхлой. Если честно, никакого особенного уродства, но… так… непривлекательное лицо. И матовые, будто вываренные глаза. Кто-то из медиков, готовя Хлою к встрече, заметил, не придавая своим словам особенного значения: такие глаза, дескать, пошли бы древней римской статуе. Хлоя прямо оцепенела – она ведь ждала совсем не римскую статую.

Вот если бы ей сообщили о награждении Кэла медалью Дага!

Быть женой калеки, урода, это одно дело, а быть вдовой Героя – совсем другое. Медаль Дага – это не просто медаль, она – признание навеки, она – пожизненный кредит вдове. Но где уж нам в Пальмовом бору… Нет, нет, решительно отмахнулась Хлоя от непрошеных мыслей. Кажется, у бывшего мужа… простите, у мужа… не выявилось каких-то новых привычек… Ординарный самец… Ну, жрет филзу, это да. И делает это раздевшись… А вот если ей тоже захочется филзы? – опять явились непрошеные мысли. Ей что, тоже придется все снять с себя?

«Мы, земляне, не воюем друг с другом».

Хлоя, вздохнув, цыкнула на огромного, прокравшегося в спальню кота.

Если ей, правда, захочется попробовать? Всякое ведь приходит в голову, раз ей мужа вернули. За семь лет, пока Кэл отсутствовал, у нее все клеточки организма сменились. Вдвоем… обнаженные… «Кэл ведь остался прежним?» – перед самой встречей спросила она офицера из Специальной комиссии. Офицер (его звали Сол) внимательно посмотрел Хлое в глаза и, кажется, понял. Это был его долг: отвечать вдовам и женам откровенно. «На наш взгляд, да, – коротко ответил. – По крайней мере, никаких особенных отклонений у бывшего десантника Кэла не замечено. – (Неужели ее мужу подсовывали кого-то, чтобы выяснить что-то о таких отклонениях?) – Да вы сами скоро поймете, проверите…»

И улыбнулся неприятно.

4

Был ужин.

Они присматривались.

Трудно начинать жизнь с чистого листа.

Нельзя сказать, что вид бывшего… простите, просто мужа… вдохновил Хлою, но, как ни странно, она не чувствовала себя разочарованной. Крепкий тип, крепкий, это во всем чувствуется. Ну, морда незнакомая, рыхлая, наверное, с задницы пересаживали кожу. Ничего общего с лицом человека, которого она когда-то знала… Даже любила… Она точно помнила, что любила, даже офицеру Солу в этом признавалась… Какой-то этот Кэл весь кривой… Наклонный… Ты же не Пизанская башня, выпрямись… Правда, в постели бывший десантник… или бывший муж… вспомнил многое, и Хлоя тоже быстро поймала ритм. «Еще, еще… Ну же еще…» Конечно, спохватывалась, искала другие слова, будто оправдывалась. «А это что?..» И гладила Кэлу спину, водила пальчиком по рубцам, по глубоким шрамам… Хорошо, что он все это принимал как должное.

И все-таки… Вот если бы Кэл совершил подвиг…

Вдова Героя по статусу может иметь собственного садовника…

Кэл уснул сразу, но в этом тоже не было ничего странного. Так поступали многие друзья Хлои, которые не были романтиками. Все равно Хлоя обиделась. Она даже заподозрила, что Кэл – киборг, машина. Об этом часто говорят в барах.

«Мы, земляне, по одну сторону баррикад».

Значит, и машины тоже? О секретных функциях новых машин много шептались. В конце концов, любую машину, особенно киборга, можно научить многому. Об этом Хлоя думала, связываясь по инфору с офицером Солом.

«Уснул сразу? – задумчиво переспросил офицер. – Это нормально».

«Я так не думаю», – окончательно обиделась Хлоя, глядя на кота, пробравшегося в спальню и упорно намывающего гостей.

5

Хлоя встала и подошла к окну.

Почти сразу входная дверь слетела с петель.

В уединенный дом ворвались молодые «гамбургеры».

Нет, конечно, не спейсвурмы, не черви, яростно дырявящие пространство, как швейцарский сыр. Совсем наоборот – патриоты! Но тоже яростные, ничего не прощающие. Таких собрать в кучу, говорил Хлое офицер Сол, и сжечь. Впрочем, все, что быстро бегает, в кучу собирается плохо. А в таких местечках, как Пальмовый бор, слухи разносятся быстро. Местные «гамбургеры» уже прознали про наклонного урода, вернувшегося с фронтира и, говорят, пожирающего филзу. Разумеется, только слухи, но патриоты не спят! Они никогда не спят, особенно под утро. Ворвавшись в спальню, «гамбургеры» сразу увидели спящего Кэла и сделали Хлое знак молчать.

Никаких признаков филзы.

Кэл спал, он ничего не слышал.

«По виду – вырожденец», – сплюнул один из патриотов.

«Чистый вырожденец», – подтвердил другой, нервный, гибкий.

После этого парни стащили бывшего десантника на пол и долго его пинали, пытаясь выяснить «правду», о которой имели, кажется, самое смутное представление. Кот начал намывать нежданных гостей где-то в 5.30 утра, а в 5.43 «гамбургеры» уже ушли, забрав валявшуюся на столе желтую карту на бесплатное посещение местных винных лавок (право жены десантника) и на всякий случай надежно приковав Хлою наручниками к батарее. Чтобы не прыгала и не распространяла ненужную панику.

«Проснись!» – кричала Хлоя, но Кэл никак не просыпался.

Каким-то чудом Хлоя дотянулась пальчиком левой ноги до кнопок инфора.

Сперва, конечно, пошла реклама: «Ду-Ду (плазма) убивает всех известных Чужих». Про всех неизвестных реклама умалчивала. «Агрессивный задира, зубы даже в жопе». Рекламный образ Нового Воина-землянина Хлою тоже не вдохновил, она заплакала, подумав, как весело и интересно живут обыкновенные вдовы.

«Ты прикована к батарее? Голая? – оживился офицер Сол, когда Хлоя наконец нащупала пальчиком правильный вызов. Офицер явно все понял по-своему, потому что сразу предложил: – Хочешь, приеду?»

«Хочу, – сказала Хлоя сквозь слезы. – Все равно Кэл спит. Его даже «гамбургеры» не разбудили».

Офицер приехал, и они вдвоем просидели на полу до самого солнца, потому что Солу это понравилось. Он делал вид (Хлоя так поняла), что ищет ключ от наручников, даже обыскал Хлою, хотя она была голая, и присутствие спящего Кэла его, похоже, здорово взволновало. «Не бойся, – возбужденно шептал офицер Сол. – Я знаю, этот твой Кэл будет спать до двенадцати…» И сел совсем близко. И шептал что-то в ухо, пытаясь помочь ей. Казалось, это будет длиться долго-долго: любимая женщина, прикованная наручниками к батарее… беспробудный урод, непонятно чего нажравшийся… наконец, ранний рассвет с таким чудесным нежным солнцем, что совсем не хотелось открывать глаз…

Но в 12.00 бывший десантник проснулся.

Он знал офицера Сола по прежним допросам.

Увидев его, он напомнил: «Я уже сто раз повторил вам свою историю».

И спросил Хлою: «Почему ты голая?»

«Меня приковали к батарее».

«Кому это понадобилось?» – спросил Кэл без всякого интереса.

«К нам приходили местные патриоты, им хотелось поговорить с тобой».

«Сейчас вся Земля обсуждает новые военные поправки к Конституции, дружище, – доброжелательно пояснил офицер Сол. – Патриотов, конечно, интересует мнение опытного десантника».

«У меня нет никакого мнения».

Кэл подошел к жене – огромный, наклонный, закутанный в белую простыню.

Таким только детей пугать, невольно подумал офицер Сол. Сейчас бывший десантник попросит ключ от наручников, и очарование этого долгого нежного утра будет нарушено. Но ключа не было, его унесли «гамбургеры».

Кэлу это было до лампочки. Он даже не дослушал жену.

Нет, нет, он не сломал наручники, как можно подумать. Он просто погладил жену по голому плечу, и она сама сломала крепкие (может, они казались такими?) металлические наручники, даже не поцарапавшись, не понимая, как такое у нее могло получиться. Потом, заплакав, уткнулась лицом в голую страшную грудь этого нелепого наклонного существа, а офицер Сол пошел открывать дверь, поскольку в нее позвонили.

6

Но никто не вошел.

В почтовую прорезь упал пакет.

Офицер подобрал его и зачем-то понюхал.

Адрес официальный, форма обращения официальная.

Вернувшись в спальню, офицер Сол положил конверт перед Кэлом, все еще закутанным в простыню, и сказал: «Это вам». Хлоя сразу прекратила плакать и с интересом поглядела на офицера, но Сол вежливо откозырял, из чего даже Хлоя поняла, что форма допуска не позволяет ему присутствовать при вскрытии письма. А этот урод, так Хлоя стала про себя называть мужа, оказался так ленив, что, попросив ее: «Открой», – снова повалился на огромную кровать, потому что три месяца пребывания в раскаленном модуле и почти год дотошных допросов не в самых совершенных офисах ВВР (Военной Внешней Разведки) утомили его. Он подмял под себя несколько мягких подушек, любовно вышитых Хлоей, и блаженно потянулся: «Прочти вслух».

Из плоского конверта выпала и зависла в воздухе платиновая карта.

«Ой, они там, наверное, ошиблись! – воскликнула Хлоя с восхищением, но и с обидой. – Это платиновая карта Героя!»

И вскрикнула, теперь испуганно: «На ней твое имя!»

При этом Хлоя даже не пыталась взять карту в руки, – прекрасно знала, что это запрещено. Держать в руке карту Героя может только сам Герой.

«Ты разве мертвый? – совсем испугалась она. – Карта выписана на твое имя!»

«Ты, что ли, умер? – У нее даже глаза от ожидания расширились. – Я, что ли, всю эту ночь провела с мертвецом?»

«Какая еще карта?»

«Ты награжден медалью Дага!»

Хлоя смотрела на мужа с возрастающим испугом.

Но он и сейчас не удивился: «А-а-а, медаль… Ошиблись, наверное…»

После трехмесячного пребывания в раскаленном модуле и самых диковинных вопросов, задаваемых ему в течение года волевыми и хорошо тренированными сотрудниками ВВР, Кэл научился ничему не удивляться. К тому же не считал свою память крепкой. Правда, медаль Дага, вручаемая посмертно, висела перед ним в воздухе на расстоянии протянутой руки. Как филза, невольно подумал он. Только платиновая. И ведь не коснешься ее, подумал Кэл равнодушно, совершенно уверенный в правоте жены: конечно, это ошибка… медаль Дага вручается только посмертно… Рука, дотянувшаяся до карты Героя, пройдет сквозь нее насквозь, как сквозь филзу, не встретив никакого сопротивления. Такие технологии давно разработаны. Хлоя не напрасно обижается. Медаль Дага дает право вдове Героя на немыслимые блаженства: путешествия в любые уголки планеты, все удобства, квартиру с семью мраморными колоннами и много-много чего другого. От одной этой мысли у Хлои снова полились обильные слезы. Утро невзгод плавно переходило в такой же день. Муж-урод, бесстрастно пользующийся тем, до чего ему и дела нет, офицер Сол, бессмысленно потерявший много ценного утреннего времени, пока Кэл спал, наконец, карта Героя…

Какая ужасная ошибка!

«Она, правда, платиновая?»

«Всем известно, что платиновая».

Вместе с нарастающей обидой к Хлое возвращалось чувство наивного превосходства.

«Наверное, прохладная. Отсвечивает красиво».

«И прохладная… и отсвечивает… – с нажимом подтвердила Хлоя. – Но нам этого не узнать…»

«Ну и не надо».

Хлоя опять заплакала.

Зря этот урод тянет искалеченную лапу к карте.

Хлоя все больше и больше убеждалась в том, что муж ее – идиот, калека, урод, он жрет филзу. Об этом даже с соседями не поговоришь. Понемногу успокаиваясь, она рассматривала равнодушную морду мужа. А он как раз дотянулся до карты.

И прочел: «Кэл – Герой Космоса».

И взял карту пальцами – большим и указательным.

«Смотри, тут написано – Кэл».

«Вот я и говорю, ошибка!»

Хлоя замерла. Никто, ни один человек на Земле, кроме самого Героя, не может держать такую карту в руках, это исключено, это в принципе исключено, а наклонный идиот – ее бывший муж – держал! Не спуская с наклонного испуганных расширенных глаз, Хлоя уже второй раз за утро позвонила офицеру Солу. Он, к счастью, откликнулся сразу: «Карта Героя? Ну, так, что ж. Наверное, и такие ошибки бывают».

«Но, Сол! Ты пойми. Он держит карту в руках!»

7

Офицер успокоил Хлою. Он, конечно, никогда раньше не слышал ни о чем таком, но органы ВВР во всем разберутся. На то они и существуют. «Приезжайте в «Аркадию», – предложил он. – Там и поговорим».

Слушая голос офицера, Хлоя смотрела на мужа (на бывшего?), который внимательно рассматривал карту Героя. Кажется, карта заинтересовала его. Он видел свое имя на фоне всем известной символики – сжатого дружеского кулака. И, конечно, он знал, что медаль Дага дается Герою только посмертно. Никаких исключений. Ни один живой человек не может держать карту Героя в руках. «И если он ее держит, – с ужасом подумала Хлоя, – значит, я, правда, провела ночь с мертвецом».

Ее пробрала мелкая дрожь.

Подойдя к мужу, она уставилась на медаль.

Изящный эллипсоид из этого… ну, как его… прозрачного свинцового хрусталя… Изящная гравировка: «Кэл – Герой Космоса»… Дата подвига… «Интересно, – подумала Хлоя, – если тело Героя не потеряно, не сгорело, не распылено на атомы, захоронение на Земле ему полагается? Должно же быть захоронение на Земле…» Она прямо вся кипела. «Обычно вдове Героя… – слышала она ровный голос офицера. – Обычно вдове Героя выдают ленту голубого цвета… Как знак особой благодарности всех землян… Ты получала такую ленту?»

«Нет, ничего такого не было».

«А тебе сообщали о смерти мужа?»

«Никогда. Только о его возвращении».

«Хлоя, ты, правда, считаешь себя вдовой?»

«Не знаю… – Хлоя не удержалась и в который раз за эти сутки заплакала: – По законам военного времени вдова Героя имеет право демонстрировать медаль Дага на всех мероприятиях, посвященных ему…»

Она произнесла это с такой неподдельной жалостью, что даже Кэл дрогнул:

«Вообще-то, это касается только погибших героев».

«Вот я и говорю…»

8

Клуб «Аркадия» показался бывшему десантнику сборищем тупых и недалеких людей. Война, война… снова война… то да се… сражение под Туканом… филза – жратва нравственных уродов, дай Бог, на Землю не занесут… темные пространства, источенные спейсвурмами…

Болтали и о простых вещах.

«Если незнакомый голос зовет тебя по имени – не откликайся!»

«Так я уже с подъемника спрыгнула!» – возражал женский голос.

«Надо было цепляться. Почему не цеплялась?» – «Да там только снег. Ударилась, потеряла лыжу, на оставшейся понеслась вниз, как бешеная. Ты бы знал, как было страшно! Смотритель выскочил: «Девушка, девушка, в лес нельзя!» А я рыдаю: «Я туда и не хочу!»

В клубе «Аркадия» собирались те, кому (в разное время и по разным причинам) отказано было в священном праве пролить кровь за родную планету. Патриоты и обыватели, деятели тыла, их подруги и законные спутницы.

Плакат на стене кричал: «Он жрет филзу!»

Другой плакат предупреждал: «Враг слышит!»

Переплетение трубчатых тел… Спейсвурмы… Чужие… Черви Космоса, миллиарды лет точащие мировое пространство… Через кротовые норы они могут проникать в недра любых созвездий… Мордастый предатель-землянин на фоне покрытых слизью спейсвурмов вызывал оторопь… «Он жрет филзу!»

Ниже мелко было приписано: «Он подавится!»

О Чужих – жутких спейсвурмах, о загадочных червях пространства-времени в баре «Аркадия» отзывались с откровенным презрением. В конце концов, они где-то там, в созвездии Девы… Или Волопаса… Или Тукана… Без разницы… На плакате крепкий парень, истинный патриот, похожий на молодого Кэла, рубил агонизирующего трубчатого червя остро заточенной десантной лопаткой. В «Аркадии» собирались глубокие стратеги и тонкие аналитики. Они прекрасно знали причину локального (можно сказать, условно временного) поражения флотилии землян в звездной системе Кимбо, и все самые мелкие детали грандиозной победной битвы в созвездии Тукана.

«В этой войне мы, земляне, все на одной стороне!»

«Ду-Ду (плазма) убивает всех известных Чужих».

Офицер Сол занял отдельный кабинет. Он с восторгом смотрел на Хлою.

В бар Хлоя приехала, значительно обновив свой облик. Даже взгляд ее изменился. Черные лайтинговые чулки, платиновые туфельки на каблуке, джинсовые шортики, крестики на чудесных сосках, парик-блонд, очки на пол-лица и много-много ярких браслетов.

Похоже, пространственные черви достали всех.

Да и то, сколько можно грызть общее пространство-время?

«В итоге на Земле преступность растет», – шептались за столиком невдалеке.

Громко шептались. Кэл расслышал: «Вчера к С. Л. двое приходили с целью обидеть. У нас военное положение, ночью следует запираться, а эти пришли, замок сломали, начали что-то предъявлять. Предъявляли, предъявляли, ну, С. Л. им морды набил. А они, понятно, пожаловались. Под утро пришел еще один – с собакой. Ну, С. Л. и его измесил до кучи…»

«В этой войне мы, земляне, все на одной стороне!»

Пили хайн-лейн – за победу. Присматривались. Спорили.

Потом прорезалась секретарша из ВВР. Скороговоркой она сообщила по открытой связи офицеру Солу: «Вам опять ваша жена звонила». Офицер Сол отвечал сухо, старался не смотреть на сразу поскучневшее лицо Хлои. «Ваша жена говорит, что у нее в суперпечке стоят две кастрюльки. И в них кипит что-то». На лице Хлои, прекрасно слышавшей слова секретарши, появилось чудесное мстительное выражение. «Ваша жена говорит, что кастрюльки перед уходом ставили вы». Хлоя сладостно улыбалась, как гремучая змея, пощелкивала браслетами. «Ваша жена спрашивает, в какой кастрюльке завтрак, а в какой – для собаки?»

«Не занимайте линию частными разговорами!»

Офицер Сол строго посмотрел на Хлою: «Извините. Служба».

Хлоя понимающе рассмеялась. Все хорошо, офицер. В этой войне мы, земляне, все на одной стороне. Только бывший десантник молча смотрел в пространство, в которое уходила вся северная сторона бара. В неизмеримых звездных глубинах в очередной раз (как пример высшего героизма) показывали прорыв линейного крейсера «Сограда фамила», как гигантская елка, ощетинившегося гравиловушками. Издали крейсер походил на чудовищный астероид. Выступающие неровности керамита и плотных сплавов казались глыбами скал, собственно, крейсер и был такой бесформенной космической горой с пещерами и скальными выступами, так был задуман. При взгляде со стороны никому в голову не могло прийти, что эту невероятную гору построили земляне.

Золотистый туман… Золотистые полости и провалы…

«Ты же сам голосовал за военные статьи Конституции!»

Голоса меняли тональность. «Патриот никогда не спит». Голоса смешивались, взрывались. «Единство во всем». Впрочем, в клубе «Аркадия» никого не надо было убеждать, что земляне, как никогда, едины. А то, что к какому-то там С. Л. приходили под утро даже с собакой – это ерунда, это отдельный случай, флуктуация. Впервые с юрских, а может, с кембрийских или вообще архейских времен все живое Земли противостояло одному общему врагу – спейсвурмам, пространственным червям. Все знают, время гражданских войн прошло! Оно давно прошло! Это ясно каждому дураку. Теперь идет война освободительная, последняя…

Нежно-туманная золотистая сетка…

В клубе «Аркадия» в миллионный раз показывали легендарный прорыв крейсера «Сограда фамила». Обычно корабли землян сбрасывали скорость, обнаружив подобное препятствие, и (такое случалось) подолгу обходили нежно-туманную золотистую сетку, растягивающуюся на сотни тысяч световых лет. Крейсер «Сограда фамила» был первым, сумевшим прорвать преграду. Команда бригадира Маклая как раз готовила десантный модуль. Золотую сетку спейсвурмов обнаружили так поздно, что не было времени включать тормозные системы, напротив, капитан прибавил ход, одновременно выбросив модуль в пространство, и Кэл (в сущности, инстинктивно), выполняя приказ коммодора, ударил из всех имеющихся на борту аннигиляторов по чудовищно отливающей праздничным золотом сетке. Никто не знал, к чему это может привести. Это сейчас все знают, что «Сограда фамила» прожгла золотистую сетку. Взрыв был столь грандиозен, что вокруг крейсера закоптилось пространство – так написал позже кто-то из журналистов-дегенератов (в основном они все такие). Аннигиляция – это всего лишь вспышка света, никакой копоти, просто в определенном месте сгорает само пространство-время. Вот «Сограда фамила» и прошла в выжженную дыру.

И исчезла. И связь с нею потеряна.

А модуль отловили только через три месяца.

«Говорят, Кэл вернулся. Помните Кэла?» – донесся голос слева.

«Говорят, если десантник продержался против спейсвурмов семь минут, он полностью окупил все затраченные на него средства и силы». Наверное, так и есть. «Патриоты всегда выступают единым фронтом». И это так. Подумаешь, вернулся еще один десантник. Показывали его недавно на рострахвидео. Громоздкий человек, урод настоящий, они все там такие, хотя, конечно, геройские парни. Этот ходит наклонно, морда багровая, глаза вываренные. Досталось парню по первое число, пусть отдыхает, патриоты ему помогут. Никакой ксенофобии! А если у него мозги сварились, поправим. Мы, земляне, все на одной стороне. Мы оттеснили Чужих за Деву, за звезды Волопаса. Патриотизм по-настоящему сплачивает землян. Эпоха гражданских противостояний никогда не повторится. Изголодавшийся гризли может пожирать собственных медвежат, но в человеческом обществе такое немыслимо. Корабли землян успешно оттесняют спейсвурмов в самые темные, в самые отдаленные области космоса.

«Говорят, – доносилось слева, – далийский философ Маст целое послание закодировал в геноме бактерии…»

«Какой бактерии?»

«Escherichia coli».

«Это же кишечная палочка!»

«Зато ее можно взращивать на самых простых питательных средах».

«Я видел. Прозрачные, с серовато-голубым отливом колонии. Иногда красные – с чудесным металлическим блеском. Это красиво. Доктор Маст прав, даже кишечная палочка на нашей стороне!»

Вдруг всю заднюю стену клуба заняло изображение Кэла с его белесыми вываренными глазами. Вот уж поистине, как фишка ляжет. Еще вчера Кэл был всего лишь одним из многих. Еще вчера над ним посмеивались, но он был своим. А сейчас голоса враз стихли.

«Это Кэл?»

«Говорят, он».

«Парень с «Сограды»?»

Так пространство вскипает под ударом аннигилятора.

Бар «Аркадия» ожил. С такими же голыми, как он сам, обожженными и искалеченными парнями этот Кэл почти три месяца провел в аварийном десантном модуле. Ну, ладно, пусть так, гудели голоса, но зачем этого Кэла привезли на Землю? Он прошел необходимый карантин? Теперь его изображениями испоганят все витрины нашего чудесного Пальмового бора.

«Тебя не спросят, как ты жил, но спросят, как ты умирал…»

В теплом воздухе кабинета поплыли один за другим неровные обрывки филзы – плоские, неаппетитные, серо-зеленоватые. Кэл обильно потел, он молча срывал с себя одежду. Хлою немедленно вырвало. Пораженный и обеспокоенный робот-трудовик, убиравший использованную посуду, задом выпятился из кабинета. По широкому титановому лбу бежала, подрагивая, живая строка: «Десантник Кэл кушает филзу!»

Штора раздвинулась, и завсегдатаи клуба изумленно застыли. На их глазах мордастый бесформенный человек с блаженной улыбкой хватал прямо из воздуха невзрачные обрывки никогда не виданной ими филзы. Но как ее было не узнать? О ней все слышали. К тому же мордастый был бесстыдно обнажен. Его не смущали ни молодой офицер в форме ВВД, ни молодая женщина, которую как раз вырвало во второй раз.

«Герой всегда мертв!» – это не прибавило людям спокойствия.

Пораженный и обеспокоенный неожиданными событиями, робот-трудовик только провоцировал завсегдатаев клуба плывущей по его титановому лбу строкой: «Здесь Кэл! Здесь Кэл. Наш Кэл кушает филзу!»

Отчаянные головы уже вызвали полицию.

Страшно выли санитарные машины у подъезда.

«Аркадия», как никогда, напоминала даун-клуб, дубовую рощу.

Наверное, проще было бы выбросить бывшего десантника из бара вместе с этой поганой филзой, но распахивали двери сотрудники с носилками наперевес, сытое голое тело, как умирающее солнце, уносили. Кто-то выкрикнул с отчаянием: «Теперь-то уж точно, все у нас испоганят!»

9

Офицер Сол сидел рядом с Хлоей и белым платочком, поданным роботом-трудовиком, вытирал ей влажные виски. Они не отрывали взгляда от Кэла, закутанного в две простыни. Сытый, на этот раз он почему-то не впал в спячку, но на всякий случай сотрудники ВВР с двух сторон прыскали на бывшего десантника настоем стазии.

«Вы живой?» – спросили Кэла для протокола.

Он сытно рыгнул: «Живой». Тоже для протокола.

«Он живой», – покраснев, подтвердила Хлоя, и крепче прижалась к офицеру Солу. Она всей душой жалела таких юношей, как Сол, вовремя не попавших на войну, духовно не отшлифованных. Ей нравилось, что офицер бывает с нею нежен, а потом… ну, после этого… он не засыпает, как ее бывший муж или кто он там… ну, ладно, пусть просто муж… не засыпает после того как… И карту Героя ему по ошибке не присылают… И он не храпит… И рука его нежна… Она сама находит все, что надо искать, подсказывать ничего не надо…

«Мне, как вдове…»

«Вы вдова?»

Она нервно бросила салфетку:

«Извините… Я просто сама не знаю…»

«Но вы чувствуете разницу? Вдова… жена…»

«А вы включите свое бесстыжее воображение!»

«Просьбы о награждении медалью Дага героических участников военных операций в ближнем и дальнем Космосе, как правило, исходят от членов Совета Безопасности, но ходатайство могут подать и родственники…»

«Я ничего такого не делала… Даже не знаю, что он совершил».

«В принципе, к медали Дага можно представить даже на основании закрытой информации, хранящейся в архивах…»

«Я не знала об этом».

«Но ваш муж получил извещение!»

«Могла произойти ошибка», – подсказал офицер Сол.

И тревожно посмотрел на полусонного Кэла: «Он живой?»

И перевел тревожный взгляд на Хлою: «Вы же видите, что вдова… простите, его жена… устала…»

«Хорошо, – сказал сотрудник ВВР. – Можете отдохнуть в соседнем кабинете».

И посмотрел на Кэла.

10

«Зачем флоту десантники?»

Кэл ничуть не удивился вопросу.

Он знал, что такое спрашивают для протокола.

Десантники – не тупой груз, они не военный скот, бессмысленно перебрасываемый с одной космической базы на другую. Они – лучшие из лучших. Они умеют работать ручными аннигиляторами, вскрывать сколь угодно мощную броню, видеть сквозь «угольные мешки», у них есть все для вспарывания любых пространств. Если надо, они в считаные часы могут пройти сквозь массив Джомолунгмы, оставив за собой надежный туннель для тяжелой техники. Они способны на многое. Не их вина, что спейсвурмы трусливо уклоняются от схваток. Но однажды корабли Чужих окажутся в пределах досягаемости, вот тогда все будет зависеть от десантников, от их реакции и от их опыта, как это однажды случилось в созвездии Тукана.

Собственно, никто до конца не объяснил, что, собственно, там произошло, но «операция Тукан» вошла во все учебники. Из тьмы, клубящейся, провальной, из тьмы, которую можно обнаружить только в Космосе, из этой невероятно сгустившейся тьмы вдруг выступило стальное небо. Так всем показалось. Корабли эскадры зависли или, наоборот (не имеет значения), оказались под некоей сферой, слабо, как металл, светящейся в безднах. Охватить эту сферу ничто не могло. Там даже лучи локаторов гасли. Тьма источалась самой поверхностью неба, она отсвечивала как ледяной металл, при этом, похоже, речь шла о самой обыкновенной материи, на нее можно было ступить. Это была палуба или борт корабля Чужих – грандиозного, несомненно, но имеющего границы. Под нервный писк приборов, выдающих все новые и новые данные, три штурмовых модуля веером выбросились в пространство.

Кэл выпрыгнул на чужую броню первым.

Но куда двигаться? Это – как пересечь линию горизонта. Ты идешь, идешь, а линия горизонта удаляется и удаляется. Там, на этой поверхности, даже сверхпрочные буры ломались.

И ничего вокруг – ни живого, ни мертвого.

Пространственные черви явно не торопились показываться.

Может, это край мира, подумал тогда Кэл. В Космосе часто приходят в голову бессмысленные мысли. Он даже вспомнил древнюю картинку – человека, просунувшего голову в дыру, пробитую им в хрустальной небесной сфере. Что этот человек там увидел? Наверное, такую же плотную, неисчерпаемо густую тьму. Под ударами аннигиляторов тьма отбрасывалась на сотни световых лет, но и там… где-то там… безнадежно далеко… тянулась та же мерцающая броня… И если это был корабль спейсвурмов, то совсем непонятно было – зачем с ним связываться? Разве заметит левиафан пылинку? Непонятный корабль вполне мог иметь объем, вполне соизмеримый с Солнечной системой.

Под Туканом десантники вернулись на «Сограду» обескураженными.

Если спейсвурмы впрямь такие, то какую часть Вселенной они занимают? И если они, правда, такие, то зачем им мы – люди? «Операция Тукан» – так это описывалось в отчетах, а на самом деле – всего лишь высадка на загадочную броню, которую не прожигал даже аннигилятор. В конце концов, Вселенную действительно не взорвешь, не сломаешь, она не настенные часы, а ведь там, под Туканом, перед землянами простиралась всего лишь малая, совсем малая часть Вселенной. «Сограда» висела над диковинной броней – сама как диковинный булыжник.

Удар! Еще удар! И невыносимая вспышка света.

Конечно, никакой копоти. Какая тут, черт побери, копоть?

Это журналисты позже стали писать о закопченном пространстве, потому что они не имели никакого представления об ударе аннигилятора в упор. Вспышка – как тысяча Солнц. Вот и все. И «Сограда фамила» ушла, чтобы в ста световых годах от невероятной брони встретить еще более невероятную золотую сетку. Коммодор успел отдать команду «огонь», и все три бортовых аннигилятора десантного модуля ударили теперь уже в золотую (по цвету) сетку. Ее нельзя было обойти, перед нею нельзя было затормозить, она пылала в необозримом пространстве, как невероятная одноцветная радуга. И вся находилась в странном движении. Как брошенная гладиатором радужная (но золотая) сеть, пылала, охватывала видимое пространство. Море света, безумный океан света затопил Вселенную. Только свет.

Как в первый день творения.

11

«Но модуль уцелел?»

«Ну да. Так выходит».

«А «Сограда фамила» исчезла?»

Кэл кивнул. Его это мало интересовало.

«Как вы думаете, это коммодор отдал приказ о вашем награждении?»

«Откуда мне знать?» – Кэла это действительно нисколько не интересовало.

«На модуле оказалось семь человек. Все выжили. Почему же коммодор из этих семи выделил вас?»

Говоря это, сотрудник ВВР немного лукавил. Два десантника умерли еще на борту транспорта (Кэл об этом знал) – менее чем через сутки после чудесного спасения. Еще двое умерли позже. Значительно позже, но умерли, умерли, с этим никто не спорил. На любого можно было подать наградной лист, ведь их не было в живых, но подали такой лист почему-то на Кэла.

«Вы живы, – сотрудник ВВР пытался пробить равнодушие Кэла. – Вы прошли сложные тесты на лунной базе, вам было разрешено вернуться на Землю, жена опознала вас по чисто рефлекторным движениям, значит, вы действительно тот самый десантник Кэл, никакой подмены. Но вы живы, а карта Героя выписана на вас».

И вдруг спросил: «Что вам снится чаще всего?»

Кэл задумался. Слов ему не хватало, но некоторые сны он помнил.

Например, весь последний год ему снилась некая удаляющаяся брюнетка. Возможно, он когда-то знал ее. Вся в черном – юбка с высоким поясом… черные чулки (почему-то он подозревал, что и белье тоже)… черные туфельки… Брюнетка оглядывалась, и он видел четкие бледные губы, подводку глаз в стиле ретро, подкрученные реснички… Брюнетка оборачивалась и поднимала руку: «Смотри, Кэл!» Неброский маникюр, серебряное церковное колечко…

«Смотри, Кэл!» – звучало как приглашение.

Но куда? К чему? Зачем? Куда она его приглашала?

«Может, совершить героическое деяние?» – недружелюбно подсказал сотрудник ВВР. Красивый сон бывшего десантника нисколько его не тронул. Даже самой тупой скотине что-нибудь снится. Неброский маникюр… Надо же!

Про другие свои сны Кэл не стал рассказывать.

И дело тут вовсе не в словах, не в их нелепой нехватке.

Как рассказать об огне, которым дышишь? Как рассказать о безднах, которые не пугают, а манят? Или о джетах, выбрасывающихся из ниоткуда? О полярных струйных течениях… релятивистских струнах… прихотливых, как взрывы, молниях?.. Сны бессмысленны. Кэл не стал ничего рассказывать. Почувствовал, что сотруднику ВВР и без того нелегко себя сдерживать. Время военное, а в Пальмовом бору появляется бывший десантник и начинает жрать филзу во вполне пристойном клубе. Кэл даже попробовал невесело улыбнуться: «Наверное, коммодор ошибся. Наверное, медаль Дага выписывалась на другое имя. В общем, я пока ничего такого не совершил…»

Тогда в беседу вступил второй сотрудник ВВР. До этого он молча сидел за спиной Кэла, а теперь сказал: «Возможно, вы еще совершите…»

Кэл не понял: «О чем это вы?»

12

Ему объяснили.

Возможно, дело не в ошибке.

Возможно, дело просто в свойствах времени.

«Все равно не понимаю», – сказал бывший десантник.

Ему еще раз объяснили. Время по-разному течет в разных областях космоса. На Земле, например, оно течет не совсем так, как на корабле, правда? Наше восприятие времени всегда немного извращено, понимаете, о чем я? Не надо обижаться, Кэл, не все земляне обрадовались вашему возвращению. Нет, нет, я сейчас не о «гамбургерах», речь не идет о ксенофобии. Космос щедр на неожиданные, в том числе чрезвычайно неприятные подарки, а Земля – это громадный мир, Кэл. Мы не любим угроз со стороны. Этнические соперничества, вражда культур, противостояния религий и культур для землян остались далеко в прошлом. Мы – одна семья. У желтых, белых, красных, черных есть только один противник в этом мире – спейсвурмы. Грозные, непонятные черви пространства-времени. Вот почему ваше появление в Пальмовом бору, Кэл, возбуждает толки. Сами вдумайтесь… Карта Героя… Вы питаетесь филзой… Нет, нет, Кэл, никаких таких подозрений, все знают, что вы прошли самые сложные тесты, вы с нами, вы по нашу сторону, но…

По представлениям Кэла на «Сограда фамила», и в модуле, и в уютном уединенном домике Хлои время текло, в общем, равномерно. «Вы же не хотите снова меня допрашивать? – спросил он. – Я вернулся, чтобы отдохнуть. Я вернулся домой».

Сотрудник ВВР опустил глаза: «Не лучшее время для отдыха, Кэл».

«Что значит, не лучшее?»

«Время не ждет, Кэл».

«Не понимаю».

«Мы хотим вас вернуть, Кэл».

«Куда?»

«В космос».

«Много ли с меня толку?»

«Это зависит от того, как вы отнесетесь к поставленной перед вами задаче».

«И куда вы хотите меня вернуть?»

«На «Сограду фамила», Кэл».

«Как вас понимать?»

«Буквально, Кэл!»

И ему объяснили, что вот уже сутки (по стандартному земному времени) крейсер «Сограда фамила» дрейфует в созвездии Девы. Корабль возник из ничего так же неожиданно и загадочно, как до того пропал.

13

«Мы перебросим вас на «Сограду», – пояснил сотрудник ВВР.

«Крейсер «Сограда фамила» вдруг всплыл из ничего. Никто этого не ожидал. Мы тоже многого не понимаем, Кэл, потому и не хотим рисковать. Принято решение переоборудовать «Сограду» в базовый транспорт. Знаете, что это такое? Стационары, разбросанные по разным частям гигантской сферы безопасности – вокруг всей Солнечной системы. О числе таких баз и их назначении вам, Кэл, ничего знать не надо. Чем меньше знает десантник, тем лучше он готов к неизвестному. Вас так учили? – Сотрудник ВВР усмехнулся. – Наверное, вы встретите на «Сограде» прежних сослуживцев, но не торопитесь бросаться им на грудь, ведь они могут не узнать вас. Присматривайтесь, обдумывайте увиденное. Можете появляться во всех отсеках крейсера, кроме командного пункта. Но появляться на КП вам и раньше не разрешалось. И еще, Кэл, запомните: поедать филзу вам придется, только запершись в кубрике. Это в ваших интересах. Доходит? Мы с вами на одной стороне, но осторожность не мешает, правда? Мы ведем войну с грозным противником. Вы ведь знакомы с «Историей» Витцеля?»

«В самом кратком изложении».

«Тогда представляете, о чем я говорю».

Кэл представлял. Он даже рукой провел по лицу – багровому и рыхлому.

Впервые спейсвурмов – Чужих – встретили полвека назад (по земному времени) в районе созвездия Девы. Впрочем, встреча была условной: просто в определенных секторах уже, казалось бы, изученного пространства начали пропадать земные корабли. Никаких следов, полное отсутствие связи. Возможно, спейсвурмы – пространственные черви – действительно пользуются кротовыми норами, почему нет? – но пока это только предположение. Кстати, на одном из кораблей пропал основатель медали Дага – человек, придумавший статус Героя и доказавший, что такая медаль должна вручаться только посмертно. Постепенно сложилось мнение, что опасность для землян исходит из областей Тукана, Девы и Волопаса. Похоже, именно оттуда землян незаметно пытались вытеснить. Пропало еще несколько кораблей, прежде чем в космос вышел новейший крейсер «Сограда фамила» и несколько кораблей того же класса. Теперь при первых признаках опасности земляне сами открывали огонь на поражение. К сожалению, вспышки от аннигиляционных ударов можно засекать на гигантских расстояниях. Спейсвурмы стали осторожнее. Теперь они пользуются золотыми сетками. Золотые – это определение цвета, Кэл, не больше. Мы не знаем, чем эти сетки являются в чисто физическом смысле…

«А если я откажусь?»

«Сгноим на отдаленной базе».

«Но я – Герой. Это что-то значит?»

«Только то, что вы должны быть мертвым».

«Значит, если я приму предложение…»

«…завтра же окажетесь на «Сограде».

«И что я должен там делать?»

«Наблюдать».

«А точнее?»

«Займётесь делами, Кэл. Мы придумаем вам кучу дел. Да и сами придумывайте что-нибудь такое, чтобы мозг не простаивал. Займёте прежний кубрик или поселитесь в любом другом, не имеет значения. На крейсере сейчас не до вас. В судовую роль вы внесены под своим именем, для всех вы все тот же Кэл, только… ну, скажем, побывавший в переделке. А для нас вы – холодный наблюдатель, живой, все фиксирующий прибор. Как телескоп Хаббл или ускоритель Теватрон. Понимаете? К тому же на крейсере вы будете не один».

«Кто еще?»

«Десантники Кокс и Рот».

«Они сейчас уже на «Сограде»?»

«Наша инициатива, Кэл».

«Что они сообщают?»

«Пока ничего».

«То есть?»

«Связь с ними потеряна».

«Как такое может случиться? – не поверил Кэл. – Связь десантника не зависит от его собственного желания или нежелания. Связь включается и работает вне зависимости от его желаний. Все это знают. Или крейсер… или хотя бы часть его… может, крейсер захвачен спейсвурмами?»

«Заметьте, я ничего такого не произносил, – сотрудник ВВР не спускал с Кэла внимательных глаз. – Но утечка информации отмечена».

«В чем выражается эта утечка?»

«Ну, скажем, стоит нам расставить гравитационные ловушки, как время в занятом пространстве меняет ход. Не спрашивайте – как, мы сами этого не понимаем. Просто появляются и исчезают «пылевые мешки», проявляются незнакомые нам эффекты. Впрочем, это неважно».

Неважно? Кэл задумался.

Ну да, мы же на одной стороне.

При этом офицер Сол будет счастлив, если я уберусь с Земли. И Хлое, наверное, будет спокойней. Она наконец почувствует себя вдовой. Я всем принесу успокоение. Ненавистники филзы оправятся от потрясения. И сотрудники ВВР почувствуют себя при большом деле. Возможно, я даже исчезну. Возможно, навсегда исчезну. В этом тоже есть хорошая сторона: Хлою утвердят в статусе вдовы…

Вслух он спросил: «Медаль Дага останется за мной?»

«Разумеется, – подтвердил сотрудник ВВР. – Она ваша».

И добавил негромко: «Мы ведь вместе, Кэл. Мы на одной стороне. Нам важно оттеснить Чужих как можно дальше от Солнечной системы. Кем бы они ни были, мы должны оказаться на порядок сильнее. Если мы отступим хотя бы на шаг, если мы в чем-то проявим слабость, нам не устоять. Органика легко разрушается, Кэл. Чужие захватили несколько наших кораблей, значит, получили о нас достаточно полное представление. По крайней мере, знают, что органика легко уничтожается».

«А если новая «Сограда» – всего лишь ловушка?»

«Поэтому мы и посылаем на нее опытного десантника».

Часть вторая

Военный ландшафт

(Свои)

14

Никто Кэла не встретил, и первые два часа на «Сограде» он провел в полном одиночестве – на нижней кормовой палубе, на так называемом берегу Маклая. Длинная, округленная палуба упиралась в керамитовую стену – опаленную, местами оплавленную, видимо, на нее пришелся главный термический удар, заодно выбросивший десантный модуль в пространство. Лифты, ведущие на верхние палубы, не действовали. Необязательно потому, что были выведены из строя. У одного валялась на полу потрепанная черная сумка.

В оплывшей стене, как в зеркале, Кэл увидел свое отражение.

Громоздкий, сбросивший скафандр человек. Конечно, человек, но стоял он чуть наклонно, это бросалось в глаза; лицо казалось широким и рыхлым. Впрочем, таким оно и было. И «Сограда фамила» за семнадцать месяцев, проведенных Кэлом на лунных базах и на Земле, изменилась. Когда-то эти стены из-за множества тесных тренировочных лазов сравнивали со швейцарским сыром, теперь все лазы были закупорены.

Кэл толкнул дверь ближайшего кубрика.

15

Когда-то этот кубрик занимал десантник Рот.

Всего десантников на крейсере было семеро. Бригадир Маклай. Рядовые – Рот, Кокс, Фест, Скриб, Торстен, Кэл. Десантникам не нужны длинные имена. Им вообще не нужны имена, надежнее короткий оклик. Правда, Скрибу это не помогло. В аварийном модуле он ослабел первый. Царапая нёбо обезвоженным языком, Скриб с трудом выдавливал какие-то нелепые обрывочные слова… «Бабушка…» Даже это давалось ему нелегко. «Кабанчик…» Нелепые слова всплывали из глубин его подсознания. Скриб вспоминал то, чего сам никогда не видел. Ну да, бабушка… кабанчик… У кабанчика были такие красивые глазки… Зарезать кабанчика?.. Кажется, Скриб просил бабушку отдать ему глазки кабанчика… Прошлое неумолимо убивало десантника… К счастью, в раскаленном пространстве модуля появились обрывки филзы…

16

В своем бывшем кубрике Кэл задержался.

Прошло не три дня, прошло семнадцать месяцев.

Вода в стакане давно должна была испариться, но она все еще на треть заполняла стакан. И заклепки, приготовленные для ремонта силового пояса, валялись там, где он их бросил, одна только скатилась на пол. Портрет Хлои висел на месте. Силовой пояс, кстати, принадлежал Маклаю. Бригадира Кэл недолюбливал, но приказы, тем более просьбы бригадира выполнял незамедлительно. На берегу Маклая бригадир доводил десантников до полного изнеможения. А вот в модуле быстро погас, и тоже, как Скриб, бормотал что-то… Белая юбка выше колен… Ну да, у каждого было что вспомнить… Топ-корсет в стиле пин-ап… черный-черный, в белый горох… И заткнулся бригадир только после того, как филза начала действовать…

Почти три месяца в раскаленном модуле.

«Человек может вынести всё, если его не остановить».

Бригадиру верили. Только Фест не удержался: «Вынести – что? Трудности? Вещи?»

Впрочем, Фест и раньше недомогал умом. Зато десантник Торстен и в раскаленном модуле остался лучшим. Он всех землян считал своими, потому что чужих среди них быть не может. Все крепкие. Как яблоки налитые. Ни одного червивого! Старина Дарвин, конечно, прокололся: не все люди произошли от обезьян. Правда, и церковники облажались: не всех людей создал Бог…

17

В кубрике Кокса валялась грязная рубашка.

Наверное, Кокс собирался пустить ее в утилизатор, но не успел.

Но вообще-то Кокс все успевал. В раскаленном модуле он первым распробовал филзу. Даже в судовой роли «Сограды» числился первым, хотя десантников обычно держат в тени, они, как правило, идут отдельным списком. Кокс, кстати, и с доктором У Пу подружился первый. Ученый китаец отличался нестандартными взглядами на жизнь во Вселенной. Это не все терпели. В отличие от общительного Кокса Кэл, например, разговоров с китайцем избегал. Даже голос доктора – монотонный, уверенный – Кэла раздражал. О чем можно судить, собственно, на чем можно строить выводы, если единственный разумный вид (спейсвурмы), обнаруженный землянами в космосе, до сих пор остается неуловимым?

«Что вы думаете об этом, Кэл?»

«Спейсвурмы везде, но никто их не видел».

Китаец улыбался: «А что вы думаете о наших возможностях?»

«Думаю, что они не безграничны».

«А возможности Чужих?»

Кэл повторил: «Спейсвурмов никто не видел».

«Так уж и никто? Совершенно никто? А экипаж «Плутона»?»

Кэл промолчал. Тогда китаец загадочно добавил: «Я не исключаю».

Он имел право так говорить. Он имел доступ к закрытым отчетам. Он не исключает. Мнение десантников было ему особенно интересно. Кто знает, может, именно им удастся увидеть спейсвурмов первыми. Доктор У Пу восхищался смесью невежества и напора десантников. Оно и понятно: чем меньше десантник знает, тем легче ему принять неизвестное. Кстати, экипаж «Плутона» никогда не утверждал ничего определенного. Ну да, видели… Вереницу неясных теней… На фоне мощного квазара… Легких, просвечивающих теней… Звезды за ними начинали мерцать…

18

Кэл чувствовал, чувствовал, что за ним наблюдают.

Он ступал по оплывшей легкими волнами шершавой броне и всей спиной чувствовал тревогу – неопределенную, но явственную. Ржавые пятна на стене… Оплывший, как зеркало, металл… Термический удар покоробил керамитовую броню, а вот вода в стакане не испарилась… Правда, клепка для пояса упала на пол, и портрет Хлои чуть-чуть перекосился… Но это ничего, подумал Кэл, офицер Сол позаботится о моей вдове…

19

У лифта Кэл снова увидел сумку.

Кто ее оставил? Пространственные черви?

Или техник, по делам спускавшийся на берег Маклая?

Фест в таких обстоятельствах сориентировался бы сразу. Оружие вспарывающее, режущее, прожигающее, вся динамика нападения в развернутом спектре – в этом Фесту не было равных. И в анализе тоже. Настоящая счетная машина – с лошадиными зубами. На Земле Фест жил при большом конезаводе, и все десантники знали его любимого жеребца, весело, как его хозяин, скалившегося с объемных изображений, украшающих кубрик Феста. Десантник Фест чаще всех мечтал об отставке. Хотел осесть на Земле – на Алтае, в степях, завести лошадей, разбить сад, найти садовницу. Фест умер на базе. Ему перестали давать филзу. Считалось, что организм быстро перестроится, но Фест умер.

Кэл оглянулся. У лифта приподнял черную сумку, не открывая ее.

Килограммов семь. Открывать не стоит. Начну, наверное, с бара. Там в любое время можно встретить интересных людей. Скажем, доктора У Пу. За семнадцать месяцев многое могло произойти на корабле, но если китаец жив, он непременно сидит в баре, как и следует поступать правильному китайцу.

Раньше правила для завсегдатаев бара были просты:

а) не играй с доктором У Пу в джанго,

б) не занимай у доктора У Пу ни одной фаги,

в) не верь никаким самым клятвенным обещаниям доктора У Пу.

С секретными службами всегда выгодно дружить, но верить секретным службам необязательно. У каждого человека свои интересы. Как правило, ученые на военных кораблях автоматически входят в состав секретных подразделений, и доктор У Пу не был исключением.

Думая так, Кэл рассматривал девушку, явившуюся из его снов.

Неброский маникюр и серебряное церковное колечко. Он пропустил девушку, сам вошел в лифт. И впитывал, впитывал, впитывал каждый жест, каждую (известную из собственных снов) деталь.

Все сходилось. Все было так, как виделось в его долгих снах.

Брюнетка. Бледные натуральные губы. Подкрученные реснички.

Он сказал: «Вы хорошо выглядите».

Она кивнула согласно. Пока тело слушается, пока руки не дрожат, а ноги держат уверенно – считай, ты выглядишь хорошо. Наверное, она и о Кэле так подумала. Ну да, наклонный здоровяк с рыхлым лицом, с неопределенным и неприятным взглядом, но крепкий, крепкий, с этой точки зрения он тоже выглядел хорошо. В глубине опаленной, хорошо прожаренной памяти Кэла звездочкой вспыхивало ускользающее имя. Аша. Оно пока ничего ему не говорило.

«Вы с бака?»

Ну да, он, конечно, с бака.

Откуда еще мог явиться такой верзила?

Узнать Кэла Аша никак не могла, уж слишком он изменился. А бак – носовая часть крейсера – всегда походил на муравейник. Невозможно запомнить всех баковых, даже с такой рыхлой мордой, как у Кэла. Доктор У Пу, ученый консультант десантников, любил повторять: «Если во дворе сушатся штаны, не проходи под ними». Но баковым на все было наплевать. Они бегали по кораблю, как муравьи. Нет, как яблоки. Ни одного червивого. Казалось, память Кэла вскипает. В ней образовывались черные воронки. С Ашей когда-то дружил Кокс, вспомнил он. В стальных руках черного десантника она, наверное, плакала и стонала. Не от боли, конечно. И теперь тоже улыбалась, разглядывая Кэла. Не догадывалась, кто он. И не догадывалась, какие странные мысли в нем так странно вскипают.

20

Семнадцать месяцев – срок не малый.

Потертые кресла, стойка с парой знакомых царапин на цинке.

Вместо музыки – метроном, работающий в сглаженном диапазоне. Пульсар Цефеи – надежнее не бывает. Кофейный автомат. Кэл почувствовал первый, совсем легкий, можно сказать, легчайший приступ голода, скорее, напоминание о голоде, ведь филза могла появиться часа через три, не раньше. Сотрудники охраны (Кэл судил по синей форме) – крепкие, уверенные – сидели верхом на высоких табуретах у стойки. На большом плакате красовался плечистый красавец. «Мы им вломим!» Еще трое – в оранжевых рубашках технического состава – поглядывали на чудесных птичек, испускаемых включенным инфором.

«Сколько там еще осталось?»

«Три часа сорок две минуты».

На птичек поглядывали – и бармен, и сотрудники охраны, и техники, и доктор У Пу. Старый китаец, оказывается, нисколько не изменился. Аша, подойдя, обняла его. Несомненно, ждала новостей. Здесь все ждали новостей с таким нетерпением, что наклонный человек остался незамеченным. Кэла это устраивало. Семнадцать месяцев назад тут все знали, что в кресло у стены обычно садится только он – десантник Кэл, а теперь пришел какой-то человек с бака и сел, где ему захотелось. Что с него возьмешь? Это Кэл всегда садился так, чтобы видеть все входы и выходы. Привычка десантника, не больше… но Кэл считал, что ему так нравится… Рука машинально прошлась по кожаному подлокотнику. За семнадцать месяцев мебель могли сменить, по крайней мере обивку, но ничего такого не произошло… Палец привычно скользнул в незаметную щель распоротой кожи и нащупал фагу – выпуклую, как сердечко, прохладную, маслянистую…

Может ли фага храниться больше года? Нет, конечно! Через три месяца (исключений просто не бывает) фага самоуничтожается, – никаких соблазнов удачливому игроку. Кэл незаметно поглаживал пальцем так счастливо найденную фагу. Семнадцать месяцев… Целых семнадцать месяцев… Когда-то он сам сунул фагу в щель в тот момент, когда на «Сограде» взвыли боевые сирены…

Кэл незаметно приглядывался.

Доктор У Пу… Охранники… Бармен… Аша…

Чего-то не хватало для правильного восприятия реальности.

Вдруг до него дошло: юбка! В черной юбке с высоким поясом он видел Ашу и семнадцать месяцев назад. Десантники посмеивались над этой юбкой, но Коксу, например, нравился стиль ретро. И все же, все же… Какая женщина будет постоянно появляться в баре в одной и той же юбке? Это же не униформа. Вон на докторе даже любимая хламида сменилась: цвет привычный оранжевый, но покрой иной, рукава шире. И на спинке высокого кресла иероглифы подправлены: «Жилище Гун Шу-баня, уроженца Ло». Профессия доктора У Пу – не скрывать проблем. Блестящие маленькие глазки, румяные щечки. Глядя на китайца, трудно было признать, что время вообще движется. И Кэла доктор У Пу как будто не видел. Впрочем, что охотнику на кабанов какой-то там муравей? Доктор У Пу всю жизнь занимался спейсвурмами, наверное, он знал о них даже больше, чем они сами, а морда Кэла, человека с бака, говорила лишь о неумелом обращении с техникой.

«Да не укусит она!»

Голос показался Кэлу знакомым.

Чудесные, испускаемые инфором птички успокаивали.

И оранжевая хламида успокаивала. И кофейный автомат. И эти давно знакомые слова: «Да не укусит она».

Кажется, усатый техник за соседним столом опять торговал киберсобаку.

Кэл видел, как Аша приняла от китайца бокал с чем-то нежным, газообразным.

Ничего особенного в баре, в общем, не происходило. Вот только киберсобака. Семнадцать месяцев назад усатый техник торговал, похоже, её же. «У нее, – твердил, – специальные настройки. Нападая, она не просто показывает клыки, они у нее от ярости раскаляются добела. Не допрыгнешь до дерева, потом будешь рвать перья из головы, жженые раны лечить труднее». Техник счастливо хохотал. Он гордился своей киберсобакой. Обещал ее научить вынюхивать виртуальные следы спейсвурмов. «Сейчас покажу, на что она способна». Но задал, похоже, неправильную программу. Бар закоптился, киберсобака бесновалась, прыгала, раскаленными клыками рвала мебель. «Да бросьте вы! Придет Маклай, всё восстановит». Маклай? – не понимал Кэл. Какой Маклай? Бригадир десантников? И почему на Аше все та же черная юбка? И фага, спрятанная в кресле, не самоуничтожилась. И вода в стакане не испарилась. Не зря на плакате – прямо за барменом – краснощекий молодец неистовой пылающей молнией убивал, убивал и никак не мог убить крутящегося в ужасе пространственного червя.

«Не надо думать, что спейсвурмы окажутся похожими на червей…»

«А я научу свою киберсобаку брать любой след…»

«Не надо думать, что спейсвурмы окажутся похожими на червей, – негромко повторил китаец. Кэл хорошо слышал каждое его слово. Губы у китайца были маленькие. Такие же маленькие улыбки порхали по губам. – Чужие грызут пространство, – произнес он. – Чужие дырявят пространство, как сыр. – Все внимательно слушали. – Но не надо думать, что однажды мы действительно увидим спейсвурмов. Разве устрица видит хищную брахиоподу, прожигающую кислотой отверстие в ее перламутровой раковине? Нет, конечно. Она и боли никакой не чувствует. Из нее высасывают жизнь, вот и все. Мы можем гоняться за спейсвурмами как угодно долго, мы можем даже научиться бороться с ними, но увидеть… Ну, не знаю, не знаю… Мы хорошо изучили ископаемые останки дикинсоний, трилобитов, археоциат, но разве мы видели их живыми?..»

21

«Маклай расскажет…»

22

Нежный хлопок. Над инфором исчезло сияние.

По всему огромному кораблю люди умолкали и поворачивались к невидимым виртуальным плоскостям. Официальные сообщения всегда предварялись таким вот нежным хлопком.

«Маклай расскажет…»

Почему они тут помнят о бригадире? Откуда он, собственно, может явиться? И вообще, как может явиться на дрейфующий крейсер человек, умерший на лунной базе еще год назад? Давно нет этого человека. Мы только помним его – как помним восстановленную в сознании дикинсонию или трилобита.

А черная юбка с высоким поясом… А вода в стакане?.. А фага? Как могла сохраниться фага? Или это просто очередной игрок случайно обнаружил тайник Кэла и прятал в нем свои выигрыши?..

Участившийся ритм музыки действовал возбуждающе.

Ну да, гнезда спейсвурмов. Они должны где-то быть. Семнадцать месяцев назад китаец развивал ту же самую мысль. Гнезда спейсвурмов, гнезда жизни. Доктор У Пу всегда говорил о Вселенной так, будто мы – ее главные и единственные обитатели. Преодолевать трудности, именно преодолевать. А пространственные черви? Ну да, они умеют мгновенно перескакивать с Тукана на Возничий, а с Возничего на Волопас, на Деву, куда угодно. Наука изучает повторяющиеся процессы, можно сказать – однообразные, а все, что выбивается из нормы, выходит за пределы нашего понимания. Отражение вечных страхов – вот на чем растут наши прозрения…

Кэл чувствовал необъяснимую тревогу.

Он внимательно прислушивался к бормотанию китайца.

О гнездах жизни доктор У Пу вещал и семнадцать месяцев назад.

Честно говоря, за такое время можно было додуматься до чего-то большего.

Нет жизни, кроме жизни. Ну да, это мы слышали. Всё во Вселенной состоит в прямом родстве. Тревога! Мы это, правда, слышали. «Вера в космический масштаб человека исключает человека из научной картины мира». Доктор У Пу негромко повторял давно сказанное. «Вера в познаваемость природного Космоса выводит человека из разряда природных существ». Ну да, Вселенная выглядит угрожающе пустой, пока в ней никого нет, кроме нас. Но как только мы, земляне, обнаруживаем непонятное, Вселенная становится тесной, почти как во времена Коперника. Прямое родство… Все со всеми… Что бы там китаец ни бормотал, далеко не все хотят считать себя прямыми родственниками таракана или червя.

«Вот Маклай вернется, расскажет…»

Может быть. Но звезды как рождались, так и будут рождаться.

И время будет идти. И сама Вселенная изменится так, что, в конце концов, нам придется или перебираться в другую или поменять уже существующие физические законы. Доктор У Пу утверждает, что одни мы с этим не справимся. Как не справились с законами природы кроманьонцы. Пойми они тех, кого принимали за конкурентов, и Чужим сейчас противостояло бы человечество, состоящее не из одного, а из двух, а то и из трех видов…

«Вставим Чужим – вернусь домой…»

«Накупи себе вина и цветных хлопушек, – одобрил доктор У Пу правильное решение техника, торгующего киберсобаку. – Мой отец держит совсем маленькую лавку с жертвенными деньгами из оловянной фольги. Запомни хорошенько. В жилище Гун Шу-баня, уроженца Ло. Ему сто четыре года. Можешь поехать к моему отцу, он нуждается в друге».

23

«Возмущаться несправедливостью, но не впадать в пессимизм».

24

«В «Книге тысячи иероглифов» ни один иероглиф не должен повторяться».

25

«В этом году треск новогодних хлопушек сильнее, из чего можно заключить, как усилилась тяга к старине».

26

По невидимым плоскостям поплыли всполохи.

Нежный свет сплетался в узлы тьмы, растягивался, густел.

Он неожиданными, неслышными взрывами вдруг обретал объем.

Первым Кэл узнал Скриба. Скриб улыбался. Привет, Кэл! Почему ты не с нами?

Тревога! Тревога! Кэла пробило испариной… Вон бригадир Маклай. Вон десантники Рот и черный Кокс. А с ними Фест, Скриб, Торстен. В ряду всплывающих видеопортретов Кэл увидел себя. Каким он когда-то был. Глядя на таких парней, понимаешь, что никаким червям, даже пространственным, не изгрызть чудесное наливное яблоко Земли. Рот… Кокс… Возможно, они тоже сейчас где-то на «Сограде». Они тоже сейчас могут видеть себя. Миллионы наночастиц неустанно плодятся в их лимфе и в крови. Десантники – единый организм. Им не надо оборачиваться ни на какой оклик, они в любых обстоятельствах услышат друг друга. Почему же ни Рот, ни Кокс не выходят на связь? Мы же – одно целое. В девонских морях консультант десантников, возможно, и считал бы себя братом ракоскорпионов или панцирных рыб, но они бы его пожрали. И кембрийские тараканы не позволили бы китайцу брататься с ними только потому, что все мы когда-то вышли из сине-зеленых водорослей, из жидкого протокиселя, разбрызганного по Земле, остывающей после родовых пароксизмов.

Но мы – семья! Мы едины!

Кэл всматривался в десантников.

Это что-то вроде отражений, как в зеркале или в тихом водоеме.

Так у парней фишка легла. Китаец может болтать все, что ему заблагорассудится, но наш прямой долг – не брататься с червями, а выжигать пространство-время, зараженное спейсвурмами. Тревога! Тревога! Кэл остро чувствовал запах филзы. «Филза – гадость!» – кричала ему вдова. «Филза – чумовое дело, торч, дрянь, еще и еще раз гадость!» Хлоя смотрела на мужа со страхом, как на настоящего шпиона Чужих. А офицер Сол? Разве, отправляя Кэла на крейсер, он не догадывался, что Рот и черный Кокс могут не находиться на корабле? Нужно наблюдать? Ладно. Пусть будет так. «Мы забросили их на крейсер». Но где они – Рот и Кокс?

«Что может нас радовать? – доверительно бормотал доктор У Пу. Наверное, Аша его вдохновляла. – Линцзе, водяные орехи, цзяобай, черные бобы, дыни. Мы – рыбы, пронизывающие пучину».

Это он, конечно, о войне.

О самой последней, победоносной.

Сейчас он добавит: «Мы раздавим червей!»

Но китаец взглянул на Ашу и сказал: «Разве рыба справится с наводнением?»

Кэл уже не понимал слов. Ужасное темное облачко ужасного нетерпения накрыло его. Он поднялся с кресла и, не глядя ни на кого, стараясь не торопиться, не ускорять шаг, наклонно двинулся к двери. Он не хотел, чтобы зеленовато-серые обрывки филзы появились и поплыли перед ним прямо в баре – перед техниками, барменами, охраной, наконец, перед доктором У Пу. «Мы живем в культурной местности», – слышал он отдаляющийся голос китайца.

27

«Маклай вернется, расскажет…»

28

И только в дверях до него дошло: на «Сограде» всё еще ждут когда-то погибший модуль!

29

………………………………………………………….

30

Свет! Только свет!

Кэл плавал в нежном сиянии.

Он плавал в бульоне фотонов, как сказал бы доктор У Пу.

А может, он плавал в чудесной материнской плазме; в жаркой топке делящихся частиц разваливались даже протоны, значит, шла миллионная доля самой первой секунды. Котел Большого взрыва работал, пространство-время кипело, но Кэл был пока ничем… так… пепел звезд… хотя и звезд еще не было… На обваренную, оползающую пластами кожу, на багровые рубцы и синие пятна, делающие тело похожим на карту какой-то будущей Румынии, даже намека не было.

Но филза уже была.

Кэл жадно глотал филзу.

Мир был филзой, и Кэл был филзой – пожаром фотонов, пылающим сладостным протокиселем. Он варился в самом себе. Может, всё это снилось, как иногда снятся человеку звезды над головой в секунды самого непристойного восхищения, но будущий десантник уже знал и видел всё, что с ним произойдет. И страдал от боли, от несчастья своей наклонной походки, от громоздкости искалеченного тела, от собственных римских глаз, от несчастий столь быстролётных, что и думать о них не стоило.

Он почувствовал на лбу что-то горячее.

Аша не отдернула руку: «Я думала, ты умер».

Мир продолжал меняться. Он менялся страшно и непонятно.

Аша в черной юбке с высоким поясом смотрелась как черный таракан, вылупляющийся из слизистого ядра. Кэл не знал, как это назвать. У Аши ветвились чудесные многочисленные лапки, клешни, она извивалась, как самый настоящий червь пространства. Волосы – как взрыв, они летели над ней дымным облаком. Кэл не знал, как выглядят спейсвурмы, но может, вот так и выглядят – с короной искрящихся, вставших дыбом волос, в одежде, намертво вросшей в тело. Он всматривался. Он не отводил глаз. Он знал, знал, что все эти перерождения – всего лишь малая часть бесконечной эволюционной лестницы и если наблюдать как можно внимательнее, то можно понять, наконец, все, что не хотел договаривать, чего не договаривал доктор У Пу. Сквозь мокрую шерсть, сквозь зеленоватую оплывающую слизь, из тьмы веков и влажных звездных пожаров снова проглянули глаза Аши. Лицо ее оформлялось, одежда отделялась от тела. Какую-то долю секунды Кэл надеялся, что и с ним произойдет что-то такое, и рыхлая его багровая морда с вываренными глазами станет лицом – благородным, как на плакате, а в тесный кубрик вломятся Рот и черный Кокс, и Рот весело заорет: «Спишь, собака»!

Но вслух он спросил: «Модуль пристыковался?»

Аша кивнула. Ничего от другого мира в ней уже не было.

И сам Кэл чувствовал освобождение. После филзы и короткого крепкого сна он снова был полон жизни. Возможно, теперь он действительно поймет китайца. Почему нет? Десантники не дураки. Им доверяют многое. Даже спасение мира. Ведь их готовят именно к этому.

«Почему ты здесь?»

«А где я должна быть?»

Он покачал головой: «Не знаю».

Он, правда, не знал. Он даже не знал, чем занимается Аша. Возможно, она представляет одну из тех странных секретных структур, которыми даже Кокс не интересовался.

«Зачем ты оставляешь сумку у лифта?»

«Во мне всего пятьдесят килограммов, – улыбнулась Аша. – А лифт рассчитан минимум на десантника».

«Когда модуль пристыковался?»

«Если точно – тридцать три минуты назад».

«Я не слышу шума на палубе. Разве десантников не встречают?»

«Берег Маклая закрыт… – Что-то вдруг изменилось. Аша опять смотрела на него из тьмы, мохнатая, влажная, вся в округлых, колеблющихся щупальцах. Время менялось, пространство оплывало, происходило то, для чего еще нет слов. – Модуль вернулся».

«Сколько человек в модуле?»

«Никакой связи. Мы не знаем».

«Но в баре показывали лица десантников».

«Мы не знаем, кто сейчас находится в модуле».

Ну да… Модуль был отстрелен в аварийном порядке… Кто-то мог не успеть… А потом был залп по золотой сетке… Столько времени прошло?.. Кэл имел в виду не жалкие семнадцать месяцев, – что значат семнадцать месяцев для мертвеца? Он имел в виду всё время – от Большого взрыва до благородного парня с трезубцем молний в мускулистой руке. Он даже скосил глаза на плакат. «Остановись, брат!»

Аша засмеялась: «Я, скорее, сестра».

Кэл повернул голову:

«Разве я что-то произнес?»

Она удивилась:

«Ты только что сказал: остановись, брат!»

Он спросил: «Мог в модуле кто-то выжить? Сколько они отсутствовали?»

Аша ответила: «Восемнадцать часов… Кто-то мог выжить…»

«А ты давно здесь?»

Кэл имел в виду кубрик.

И надеялся, что она ответит – давно.

Тогда отпала бы нужда в объяснениях.

Но Аша промолчала. И он лежал перед нею – потный, обнаженный, покрытый шрамами и рубцами, и понимал, что она, наверное, видела, как он жрал эту проклятую чудесную филзу.

«Ты кричал во сне».

«Во сне? – пробормотал Кэл. – А может, это я жил?»

Она нисколько не удивилась его словам: «Возможно».

«А разве в модуле…» – начал он.

«Не говори о модуле! Зачем?»

«Мы можем открыть его».

Она поняла Кэла по-своему:

«Хочешь умереть?»

Умереть? А что в этом необычного? – подумал Кэл. Большой взрыв – это всего лишь начало конца. Всё зависит от угла зрения. И от масштаба. Аша остро чувствовала ужас голого громоздкого человека, лежащего перед нею на незастланном рундуке. Она старалась не смотреть на бывшего десантника. Боясь выдать себя, пыталась обойтись простыми мыслями. Самец крикнет по ветру, самка откликнется… Аист поведет глазом, аистиха снесет яйцо…

«Когда-то я вязала крючком, – сказала Аша вслух, изо всех сил пытаясь сдвинуть с места огромное, неповоротливое, вдруг остановившееся время. – Научилась специально, чтобы подарить своему дружку сноубордическую шапку. Ты же знаешь, парни никогда не против. Они много чего хотят, но редко что имеют. Я часто ездила магнитным поездом к подруге и вязала в пути. Что-то вроде медитации. Подруга меня не одобряла. Пока ты вяжешь эту свою уродливую шапочку, говорила она, твой дружок гуляет с другой. Пускай нагуливает аппетит, смеялась я. Но однажды оказалась в купе с тремя «гамбургерами». Ужас, как походили на моего дружка. В этом возрасте их нельзя отличить друг от друга, разве что по запаху. Они сидели напротив меня и на соответствующем диалекте перетирали события своей мутной жизни. Бритые, с семками. И пялились на мое вязание. Один даже снял свою шапочку, чтобы убедиться, что и на ней есть следы вязки. А я расстраивалась, что нитку взяла толстую, не под размер крючка, и петли приходится вытягивать, а эти придурки ничего не понимают. И была в полном шоке, когда, выходя, один из «гамбургеров» заявил: «Слышь, сестренка. Тебе бы крючок не три с половиной, а четверочку».

«Слышала о философе Масте?»

«А, этот сумасшедший. Закодировал в геноме какой-то бактерии послание сразу ко всем разумным существам космоса?»

Она отвернулась: «Кому сейчас интересны бактерии?»

Это ничего, подумал он. Кому-то и интересны. У каждого свой масштаб.

Аша с ужасом смотрела, как подымается с рундука этот ужасный наклонный человек – весь в рубцах, как в заплатах.

«В какой шлюз ввели модуль?»

«В третий. Это здесь, совсем рядом».

Могла и не объяснять. Кэл чувствовал ее ужас.

Но заглядывать в мертвый модуль проще, чем спариваться со случайной туристкой, это тоже понятно. Аша смотрела на Кэла так, будто что-то начала подозревать. А может, вспомнила черного Кокса. В отличие от наклонного урода, медленно натягивающего мятые штаны, черный Кокс, конечно, был чудесным явлением, и она конечно, конечно, бесчисленно много раз, конечно, надеялась, что Кокс жив. Ей в голову не могло прийти, что когда в раскаленном модуле с черного Кокса лентами слезала обваренная кожа, бригадир Маклай выдавил через силу: «А этот парень тоже, оказывается, белый». И попытался сплюнуть, хотя слюны не было. Слизистого девонского таракана ведь нелегко назвать братом, даже зная, что ты с ним из одного болота.

31

Керамитовая стена, расписанная ржавчиной.

Кэл притянул Ашу к себе. До пояса он был обнажен, от него несло потом.

«Обними меня». Наверное, так говорил Аше Кокс. И Аша, похоже, подумала так же, потому что ее вырвало.

«Это ничего, – ободряюще сказал ей Кэл. – Я знаю, что я не красавец».

Она опять поняла его по-своему и утирая мокрые губы, кивнула: «Давай не здесь».

«Другого случая не будет. – Он чувствовал, как обреченно руки Аши легли ему на шею и плечи. Она не могла, у нее не было сил сопротивляться. – Обними и не отпускай меня ни на секунду».

До нее дошло: «А если отпущу?»

«Тогда я уже ничем не смогу тебе помочь».

Она провела пальцем по его рубцам: «Где ты попал в такую переделку?»

Он отвернулся: «Это потом. Это всё потом».

И добавил: «Не смотри на меня. Хватит на сегодня блевотины».

Она выдохнула: «Да».

«Прижимайся крепче и все будет хорошо».

Он всеми силами старался донести до Аши свою уверенность.

Она ведь не понимает, думал он. То, что она увидит в модуле, вышибет почву из-под ее ног. Десантников специально готовят к тому, чего они даже представить себе не могут, а вот у сотрудников секретных служб воображение ничем не задавлено. Он чувствовал тонкие руки на своем плече и на шее. Эти руки подрагивали, скользили, но не срывались. Он невольно вспомнил руки Хлои. Вдова ни на секунду не скрывала, как отвратительно ей его дыхание, но это как раз и понятно: ведь Хлое, наверное, приказали докричаться до самых скрытых его центров. К тому же Хлое мешали мысли об офицере Соле: она не понимала, почему именно офицер Сол толкает ее в постель с человеком, к которому она больше ничего не испытывает…

Ладно, это потом… Всё потом…

Если модуль окажется пустым, станет Аше легче?

Если мы увидим трупы, среди которых не окажется черного Кокса, станет ей легче?

«Сограда», если верить Аше, а не своей собственной памяти, потеряла десантный модуль всего каких-то восемнадцать часов назад. А на Земле считают не так. В общем-то, ничего странного. Аша хочет вернуть черного Кокса? Или тоже стать вдовой Героя, как Хлоя? Кто на Земле, кроме вдовы настоящего Героя, может забыть про войну, отдалиться от трупов, потерь, от безмерности пространств, от тесного гигантизма военных кораблей. Она будет жить, она будет представительствовать на торжественных праздничных собраниях, к ее руке будут подводить молодых десантников – для клятвы.

«Главное, не отпускай меня!»

Миллионы хитроумных наночастиц активизируются сейчас в моей крови, думал Кэл. Они подавляют все попытки Чужих связаться со мной, а одновременно они ищут сигналы своих. Пока руки Аши крепко лежат на моем плече, она может надеяться на самое невероятное, даже на статус вдовы Героя. А он даже собственную жену не сделал счастливой.

32

Вход в шлюз раздвинулся как диафрагма.

Восемнадцать часов? Или все же семнадцать месяцев?

Вода в стакане не испарилась, фага не самоуничтожилась, черную юбку не сменили. Шипел кислород, найдя какую-то щель. Нежно, на самой нижней ноте ныли вакуумные насосы. Металл черно отсвечивал. Горячая рука Аши на покрытом испариной плече только-только начала успокаиваться, когда Кэл увидел свое смутное отражение. Громоздкое существо, и стоит наклонно, и рыхлая морда кажется мордой.

«Кого ты собираешься увидеть в модуле?»

Он мог и не спрашивать. Аша ответила: «Кокса».

И добавила: «Кто бы там ни оказался, они – мои братья».

Тревога! Он опять чувствовал тревогу. Это доктор У Пу постоянно твердит: мы – братья всему живому. И Аша повторяет за ним: братья, братья. Но кому – братья? Скорпионам, трилобитам, вендским медузам, бактериям, лучевым существам и ниже, ниже, вплоть до организованных элементов, а может, еще ниже, если в пространстве-времени можно ориентироваться. Это не земные слои со многими отпечатками. Это омерзительная чудесная слизь. Это налет скользкой плесени. Кэл чувствовал невесомую руку Аши на своем плече. Если я – Чужой, я все равно брат Аше. Все во мне смешалось, но одно остается неизменным: мы из одного корня. Цветные радуги, рвущееся пространство, чудовищные джеты от полюса мира к другому полюсу, неумолчный, ужасный, никогда не смолкающий гул на всех диапазонах. Все формы разумной жизни, как гигантский лес, выплеснулись из единого Большого взрыва, нет разницы между спейсвурмом и человеком, между трилобитом и организованными элементами, почему я этого так долго не понимал?

С кем бы мы ни вели войну, мы ведем ее с братьями.

Убивая брата, нельзя стать Героем. Это ясно. На гражданской войне героев не бывает. Это тоже ясно. Гражданских войн не выигрывают. Умирая, ты оставляешь вдовой необязательно свою жену. Доктор У Пу прав: какая бы война ни велась, она всегда незаконна, потому что все войны мира – гражданские! Только понимание этого дает право на медаль Дага. Потому эта медаль и дается посмертно. Кротовые норы… лучевые удары… ужас умирающей тьмы… Нельзя ненавидеть время и пространство. Нельзя ненавидеть жизнь, с таким ужасающим разнообразием и так непреклонно заполняющую все полости и карманы пространства-времени.

Диафрагма модуля разошлась.

В лица Аши и Кэла дохнуло морозной мглой.

Это нисколько не походило на огненную печь, в которой десантники дрейфовали почти три месяца. Вихрь кристаллов. Ледяные сталактиты. Кэл увидел согнутую в локте мерзлую руку и такой же мерзлый рот Феста. В модуле было холодно и темно, как до Большого взрыва. Кэл попросил: «Посвети», – и луч белого света, вырвавшись из простого серебряного колечка, мелко подрагивая, побежал по ледяным иглам, сосулькам, снежным сугробам, волшебно вспыхивающим… бегущим… по заиндевелым телам… скрюченным пальцам…

Рука Аши на голом плече Кэла вздрогнула.

Все еще впереди, сестра, подумал Кэл. И увидел примерзшего к стене Скриба.

Когда это было? Куда всё ушло? Что такое время? Где сине-зеленые водоросли, поля нежной слизи, неистовое солнце в лохматых протуберанцах, зеркальные, медленные пузыри сознания?

Кэл всматривался в ледяное царство.

В иссиня-голубеющие под лучом фонаря сугробы.

Бригадир Маклай, припорошенный колючим нетающим снегом… Голый, примерзший к стене Скриб… Криво торчащие пальцы Торстена… Ногти Аши намертво впились в голое плечо Кэла… Черный Кокс лежал в обнимку с Ротом – тоже голым и тоже насквозь промороженным. Может, в последний миг черный Кокс и думал об Аше, но обнимать ему пришлось Рота… И там же, затылком в снег, лежал десантник Кэл с римскими белыми вываренными глазами… Иначе быть не могло… «В этой войне мы, земляне, все на одной стороне!»

Кэл обнял дрожащую Ашу.

Теперь он действительно видел будущее.

Теперь он не просто видел, теперь он внятно читал их общее будущее – будущее всех, – как чей-то еще слегка расплывающийся, но уже читаемый текст. Может, это был тот самый текст, который закодировал в геноме кишечной палочки сумасшедший далийский философ Маст, почему нет? Все войны – гражданские. Мы все – братья. Мы все из Большого взрыва. На фоне грозных, чудовищно изгрызенных пространств, на фоне страшных, еще не случившихся сражений, люди и спейсвурмы смотрелись братьями.

Как румяные яблоки.

Ни одного червивого.

Арника Крайнева

Сиггурат

– …Днем они как бы летят к холмам. Говорят, что над шельфом некоторых пустынных морей – вереницы полыхающих над Марсом созвездий можно различить даже днем, – вел свой неспешный рассказ пришелец, облаченный в длиннополую дорожную накидку-гальбу с просторным капюшоном. Одеяние это призвано было защитить его не только от порывистого марсианского ветра, но и от палящих солнечных лучей – и особенно, когда он брел по полю авиадрома.

Однако здесь – у самого входа в спусковые шахты археологов-палеотропов – противолучевая накидка придавала ему сходство с неким странствующим волхвом. Тем самым, который при случае – никогда не гнушался спрашивать о грядущем и настоящем у незапамятного прошлого: без устали отыскивая в давно минувшем вековечную быль.

Копры палеотропической станции, вырубленные над шахтами прямо в скалах, изнутри снабжены были симметричными дельтаподобными окнами – за которыми открывался вид на взлетное поле. И вот теперь пришлый волхв стоял у одного из этих окон и упирался одной рукой о край покатого проема, отделанного грубым кованым металлом. Словно бы пребывая в каком-то размышлении – продолжать ли ему дальше свой путь на шельф или нет… В то время, пока его трехкрылая гаэдра – небольшой поисковый шаттл – одиноко ждала аглютеновой дозаправки.

– И вовсе это никакие не россказни… – отмахнулся он от нестройного ропота людей со станции; в силу своего призвания – просто обязанных всегда оставаться закоренелыми реалистами. – Даже днем в Секторе мертвых морей – над некоторыми заповедными долинами Элинорского шельфа можно разглядеть далекие звезды. Но, понятное дело, лишь тогда, когда экспедиторские суденышки, покидая какую-нибудь затененную скалистую расщелину, поднимаются на определенную высоту. Достаточную, чтобы миновать кромку пылевых облаков – тех, что растянулись по всему небу шельфа наподобие нескончаемых пепельно-мглистых заводей.

…И сквозь них, сквозь эти заводи – как на мелководье, как будто бы угадывается издали совсем другой, пологий и манящий, песчаный берег. Берег, которого давно нет… Берег – каким его увидели люди из прошлого… И затаенный в той обособленной стороне, где расплескалось, должно быть, само седое время. Но – почти такой же по всем своим признакам, как и вся выжженная солнцем земля этого авиапорта. Которая издревле была тут сродни всем этим опаленным холмам и вздыбленным горам…

И, продолжая их верховья – такими выглядят там, на шельфе, небеса. А больше эти потрясающие переливы темного золота – сравнить, наверное, было бы и не с чем.

Спрашиваете, откуда мне это стало известно?..

Эстелла мне об этом поведала, вот что… Та самая Эстелла Рутковская, что вместе с экспедицией Становского-Киммерстоуна возвратилась оттуда живой…

Ведь кроме Эстеллы – о марсианских звездах, что сверкают над Аквиладским морем и над Элинорским низинным шельфом, – никто, помнится, в путевых дневниках первых поселенцев так ничего примечательного и не писал…

О том, что мерцают-де эти звезды в небесах, где нет и намека на привычную людям синеву. И что их мерцание нелегко бывает потом забыть. Потому что оно, по некоторым своим свойствам – как светящийся напиток бессмертия, остается с изведавшими его паломниками, соискателями, навсегда. И ты как будто бы возвращаешься к нему потом в мыслеобразах снова и снова… Отыскивая его в потемках станции, как угольки нетленных протоэнергий – в еще теплой золе твоего недавнего восприятия.

Словом, когда-то, в далеком 2199-м, Марс именно таким вот чужим берегом людям и явился. Пустынным был и неприкаянным. И терзаем был всеми ветрами, которые только могла обрушить на бесстрашных покорителей Кидонийских долин эта покинутая планета.

Это лишь теперь, по прошествии трехсот лет, тут появились в кратерах первые настоящие моря – и над ними протянулись города-мегалиты, защищенные от бурь эктомгеомами…

И ведь правду Эстелла тогда сказала: темное золото долин тут было, и над этими долинами звезды блуждали, как бы пробираясь сквозь стратосферу. И замирая на небольшой высоте – за бортом их тауранового шаттла… Мы это все былое величие уже отчасти утратили – неугомонно преобразовывая Марс по своему разумению… А то есть… Почему тауранового? А потому что ход его был на трансуране, наверное… Было когда-то такое псевдостатичное дейтронейтринное топливо: трансактивный уран. Для межпланетных перелетов – и сейчас бы сгодилось…

Но суть наших теперешних поисков – совсем не в этом.

А в том, чтобы суметь понять, как все тогда начиналось…

После того, как Эстелла Рутковская, двадцатилетний ксенолог-теоретик, отправилась за своими блуждающими звездами на шельф. Понадеявшись за ними угнаться в таурановом шаттле, предназначенном для полетов на спутники и в скопища астероидов, – из числа сверхбыстрых деймодиоскур промосерии «Схимеон».

За тем необычным дневным свечением звезд над Элинорским шельфом – порой заметным даже сквозь гущу пылевых облаков – Эстелла тогда подозревала смещение во времени… А вовсе не одно лишь присутствие в желтой воздушной пыли – ультракристалликов льда и прочих мерцающих примесей, присущих ветрам этой долины. Так, как ее в этом уверяли сейтофизики.

А Владимир Становский, как это следует из ее записей, все упрашивал ее накануне спуститься в том же шаттле на дно Гесперийского каньона, где нашли надсланцевые пещерные озера. Из глубины этого каньона – такое же явление, как дневной свет звезд, или «блуждающие звезды», – тоже не раз бывало замечено. Такие звезды даже назвали эстуариями… И тем, кому довелось их наблюдать, приходилось испытывать настоящий восторг от этой невиданной марсианской темперы.

Но одно дело – каньон; или же любая другая, какая угодно пропасть; а другое дело – весь шельф… Вся долина, над которой за каждым пологим увалом рельефа – обрывается горизонт. И, словно бы с природной террасы, открываются небеса – с мерцающими в пылевом солнечном свете эстуариями…

А, так вы хотите знать, чем они отличаются от обычных звезд?

А вы представьте себе искрящуюся кадильницу, которая то появляется, то пропадает на ветру – когда костлявая кадит ею окрест; повторяя свое присутствие в небесах сотни и тысячи раз…

Вот это и будет темпоральное смещение, замеченное прежними завсегдатаями шельфа в пылевых облаках.

Так что какой уж тут Гесперийский каньон… Когда среди первопоселенцев, и без того в своих топонимических и поисковых гипотезах не чуждавшихся древнейшей мифологии, – начинает бытовать такая легенда. Хотя кто еще их видел – эти эстуарии во временных разломах; и когда они впервые были замечены – о том достоверных сведений не сохранилось… Болотные огни – вот с чем еще можно было бы сравнить, пожалуй, эти блуждающие звезды. И вот этим-то малоизученным явлением и занялась Эстелла. А вместе с ней – двое астронавтов-старожилов со станции в Митрийских предгорьях: Влад Становский, археолог; и Дэн Киммерстоун, экзогеолог.

…Изломанные по своим вершинам и оплавленные на склонах Риберийские скалы протянулись вдоль Элинорской долины единой извилистой грядой. И оползали вниз, прямо на шельф, уступами причудливых зиккуратов: достигая земель Элинора протоками остывшей лавы, и суровыми бороздами разломов и каменистых распадков. И кое-где в этих бороздах, где-то на самом их дне, мелькали аметистовые озерца. Но с высоты трудно было узнать, что это было такое. Остатки ли замерзшего ледника – или сейтовые, то есть болотные, наплывы застывшего вулканического кварца, который просочился из-под земли.

Небеса были почти ясными – настолько, что от скал на протоки лавовых рек протянулись осторожные рассветные тени. А скопления малоприметных пылевых облаков над долиной к утру почти развеялись: в точности так, как это безоглядно сулила успокоенная безветренная ночь. И ничто теперь не мешало троим бесстрашным людям, которые выбрались со станции в шаттле, вдоволь наслаждаться прогулочным полетом… И любоваться скалами внизу, в мягких солнечных лучах; и выискивать над их переменчивым ликом блуждающие огни. И спускаться к заиндевевшим естественным заводям; все еще утопавшим в легкой дымке ультракристаллической гелиотропии.

И, как всегда, мужчины-изыскатели были доброжелательно благодушны – и искушаемы множеством сопутствующих догадок. Относительно того, например, что бы еще такого необычного можно было отыскать в Элинорской долине, кроме малоизученных террамагнитных бурь…

И только одна Эстелла искренне радовалась этой недолгой вылазке в неизведанное, на которую так неосторожно обрекла и саму себя, и своих сотоварищей.

Радовалась, потому что эти сотоварищи вели ее теперь, словно ангелы бездны, навстречу каким-то небывалым свершениям…

Необычайно важным для всех, кто оставался на Митрийской станции…

И это почти торжествующее шествие в иные времена – казалось, уже невозможно было остановить.

Но, как бы ни было велико воодушевление смельчаков – а к шельфу их небольшой шаттл-диоскура подбирался словно бы украдкой. И явно безо всякой спешки и суеты: так, словно бы схлынувшие волны временных возмущений все еще могли как-нибудь себя обнаружить над ступенчатыми увалами Элинорских просторов. И осенить суденышко мерцающей метеоритной россыпью стратосферного дождя; и захватить его в плен; и затянуть его в череду марсианских рассветов и закатов, повторяющих себя бесконечно…

Так что в какое-то мгновение – после того, как Эстелла это осознала, – она вдруг перестала ликовать при каждом стремительном снижении шаттла к какому-нибудь очередному разлому; и сделалась серьезной и задумчивой. И лишь с затаенной в дыхании дрожью выпрямилась в своем адаптере – оттеняя его спинку своими роскошными, цвета самих этих скал, густыми волосами. А ее безупречное и обычно очень живое лицо стало отчего-то как будто бы выточенным из камня и обескровленным.

Так, значит, все же волнение? Инстинктивная обреченность?

Или же отголоски тщательно скрытой тревоги?..

Но она ни за что не призналась бы себе в этом даже сейчас!

Просто Владу необходимо было провести избирательное ландшафтное сканирование ледяной болотистой топи; которая предположительно была здесь такой же, как и на подступах к горе Теброн. Чтобы Влад мог достоверно оправдать перед «митрийцами» цель разведвылета… Вот и все! А Дэннису, уж коли он взялся за управление вместо Влада, – не нужно было мешать пустыми разговорами во время его небезопасных маневров над разломами.

Да и потом, любое тщательно скрытое волнение – и даже волнение первооткрывателей – издавна почиталось среди сообщества экзогеологов на станции недопустимым пережитком. И поэтому Эстелла никак не хотела признаваться себе в том, что что-то уже успело пойти не так. Не в повторяющих себя алгоритмах навигационных систем – а как будто бы в относительном времени ее мировосприятия… Навалившись на нее из ниоткуда каким-то безотчетным предчувствием чего-то всесокрушающего и неотвратимого.

И тогда, словно бы в поисках ответов, она мельком взглянула на Влада. Но Становский, как всегда, оставался безучастным и к тому, как она едва слышно произнесла его имя; и к быстрому прикосновению ее руки к своей руке. Волевой и невозмутимый – он был много старше ее; и потому думал, наверное, лишь о задании. Или, вернее, о том, что должен был как можно скорее доставить ее невредимой обратно на станцию. И еще он понимал, что это ему предстояло собрать для нее те самые результаты темпоральных флуктуаций, за которыми они все и явились сюда, на шельф… Или, точнее, раздобыть их ради нее – хоть бы даже из-под земли. Так что он лишь глядел теперь на парящий в воздухе плоский фантом трехмерной интраграммы Хрибса – которая в точности повторяла рельеф ледника за бортом, – и не говорил ничего.

А Дэн, ловко орудуя штурвалом, и вовсе любовался каким-то ископаемым минералом, который венчал у этого самого штурвала его центр. Моложавый, сухощавый и беловолосый – во всем, что бы он ни делал, он был чем-то похож на песчаную подвижную ящерицу. Но в том был виноват не он, а нещадное марсианское солнце – которое не проявляло милосердия к людям со станции, эти солнечные лучи отважно вкушавшими… Людей такое солнце делало смуглыми – но зато возвращало им вторую молодость, и годы перед ним отступали. Хотя, правда, пока это малоизученное воздействие было заметным лишь на экзогеологах – которые во время прогулок в вездеходах или шаттлах намеренно отказывались от защитных скамандеров.

Примерно так же, как это было и сейчас… Для того чтобы жить Марсом; дышать им и разглядывать его красоты; и по мере сил странствовать по его безлюдью. Пока – по безлюдью… И находить на его дорогах, все еще едва обозначенных, – извечное продолжение дорог Земли.

«Экзогеологи – это и есть самые настоящие марсианские сталкеры… За нами не пропадешь», – внезапно вспомнились Эстелле слова кого-то из «митрийцев», прозвучавшие над ней с порога – сразу же по ее прибытии на станцию. И было это то ли напутственное заклинание, а то ли пророческое приветствие.

И вот теперь, похоже, она оказалась этим сталкером сама – хотя и не знала, что это случится с ней так быстро…

А случилось это действительно нежданно-негаданно: в то самое мгновение, когда привычные ориентиры Риберийских скал вдруг потеряли за обзорными цитразолитово-волоконными «окнами» шаттла свою устойчивость.

Их изломы вдруг тревожно всколыхнулись и ринулись куда-то далеко вниз, словно бы увлекая за собой желтовато-дымчатые облака. А над ними, над этими облаками… И на интраграмме у Становского тоже… Мглистое небо в той стороне, где должна была быть Элинорская долина, вдруг странно просветлело – как в самый ясный и солнечный земной день. И стало каким-то невыразимо глубоким: каким оно бывает лишь тогда, когда утро еще лишь едва теплится над каким-нибудь исполинским каньоном. И там, в этом мареве – и отраженное на интраграмме сразу в нескольких инвариантах, – людям наконец и явилось то, за чем они прибыли в долину.

– Ретроградное свечение… – произнес Становский, изумленно отслеживая на интраграмме показатели высот, и вправду, совсем небольшие. – Темпоральное смещение дня и ночи…

– Эстуарии! – воскликнул пораженный Дэн; втайне обрадовавшись, должно быть, тому, что со сканирующих маячков их шаттла ретрансляция велась прямо в метасеть. – Я узнаю лептонейтринный Сирион… И Денеб!

– Пытаюсь выровнять шаттл… Пытаюсь выровнять шаттл… – вместо доверительного одобрения в словах Эстеллы вдруг услышал он отчетливо тембрированные реплики бортовой виртуальной геады. – Утечка топлива в двигателях… Дестабилизация энергосберегающих систем… Нарушена сверхпроводимость твердотопливных элементов…

– Она хочет сказать тебе, Дэн, что у нас за спинами полыхает «сирионское пламя»… Снижайся! – коротко приказал ему Становский.

«Сирионское пламя»… Так говорят, когда горят трансурановые энергореакторы… – сразу спохватилась Эстелла. И, повинуясь тревожному предчувствию, оглянулась в ту сторону, где за цитразолитовыми «оконцами»-гальвапентерами видна была часть трехуровневого крыла. Обычно край крыла мягко светился сквозь прозрачное цитраволокно «оконца», но сейчас… Сейчас оттуда попросту вырывались языки пламени. И, возможно, это-то и позволило шаттлу вдруг непредсказуемо набрать высоту.

– Снижаюсь прямо на ледник. В ледяную крошку озера. Туда, где очень-очень холодно… – немедленно отозвался Дэн.

Но не успел еще он довершить сказанного, как шаттл утратил энергостабильность – и произвольно завертелся в воздушных потоках, которые стали уносить его к ступенчатым увалам и пропастям Элинорской долины.

И интраграмма вслед за этим с шипением погасла; словно опущенное в воду раскаленное добела железо, такой был звук… Как бы давая тем самым понять, что управление шаттлом теперь возможно было лишь в тех режимах, которые существовали во всех обычных экспедиторских фоветтах.

– Да оставь же ты ее, эту геаду… Переходи на внесистемное энергоснабжение! И на ручное управление! – приказал Становский Дэну.

– Слушаюсь, кэптейн… – съязвил Дэн, тотчас буквально навалившись на штурвал, чтобы остановить вращение.

Так, как будто бы в представлении Эстеллы – экзогеологи, вроде Дэна, должны были казаться куда более сведущими людьми, чем археологи, одним из которых и был Становский.

Но, как бы там ни было, а Дэну все же удалось выровнять шаттл и направить его обратно к Риберийским скалам; хотя и ясно было, что помешать его вынужденному снижению было уже невозможно.

«Хорошо еще, что страховочные ремни успели сработать вовремя», – подумала Эстелла. Вошли в пазы, как влитые… А иначе она бы наверняка вывалилась из громоздкого сиденья-адаптера, даже не успев опомниться: после того, как скорость полета шаттла сделалась невысокой. И, после этой небольшой встряски, она вновь услышала беспечный голос Дэна:

– Кстати, док, геады в шаттле нет… Геада осталась на станции; а здесь, на борту – только одна из ее псевдокопий… Была. Прости, но это было все, что мне удалось выпросить нам в сопровождение. Людей много, а геада – одна; и для поисковых работ она всем бывает нужна…

«Геады нет, – с горечью подумала Эстелла. И значит – сейчас, в Риберийских скалах, они остались совершенно одни…»

А впрочем, обстановка на борту вопреки всему оставалась спокойной.

И пока Дэн пытался оправдываться, угрюмый Становский лишь пристально вглядывался туда, где завывала на одной из шкал геомагнитная роза ветров. Та, в которой шквальные потоки солнечного ветра преобразовывались в нестройные ультразвуковые импульсы, и в лигатурно-энтропическое потрескивание.

– Солнечные вихри… Вспышка на солнце, от которой атмосфера нас пока не защищает. Вот почему все утро было так ясно, – наконец сказал Влад.

И – из «кэптейна» и «дока» сразу сделался обычным, рядовым пилотом случайного экипажа и равноправным соучастником поисковой миссии.

– А еще буря сожгла нам псевдокопию геады, – заметил Дэн. – А без нее вся оснастка почти мертва. Осталось только ручное управление. И сигнал на метасеть все время пропадает… И со станцией связи нет.

– Ничего не понимаю, – сознался ему Влад. – Помнится, этот шаттл-деймодиоскура потому и назвался деймодиоскурой, что ему присуще выдерживать солнечные гипервсплески. А эстуарии, кажется, снова куда-то пропали…

И пока он это говорил – шаттл, ведомый Дэном, продолжал неумолимо скатываться вниз по нисходящей глиссаде, почти не маневрируя. Пока, следуя по наугад просчитанной траектории, на внесистемном расходе энергии не совершил последнего пологого захода прямо в ледяную крошку какого-то озерца. И замер на многоколесных шасси, в точности повторявших все неровности посадочного рельефа.

– Ну, вот и все, – вздохнул Влад, отстегивая ремни. – Самая пора нам теперь настала немного пройтись. Осмотрим повреждения снаружи – чтобы определить, какая часть крыльев уцелела, и безопасен ли шаттл… А потом пойдем искать какого-нибудь убежища. Да, и не забудьте одеться в скамандеры, – напомнил он своим сотоварищам. – Снаружи ведь все еще нет ни настоящего воздуха, ни тепла. Хотя, может быть, всего этого тут и будет когда-нибудь вдоволь – лет эдак через триста.

И он был прав. В некоторых марсианских подземельях – даже по тем временам – уже существовали и безмятежные, оттаявшие от ледников лагуны и заводи; и пригодный для людей воздух. Полностью восстановленный из ледника в некоторых изолированных подземных пустотах и хорошо прогретый. Но вне всего этого на поверхности пока никак нельзя было обойтись без защитных скамандеров, которые, к счастью, были на удивление легким и удобным походным снаряжением. Или, точнее, обычной верхней одеждой всех поисковиков, предназначенной для свободных прогулок по просторам Марса.

…Комплекты скамандеров, как это и было предусмотрено в каждом шаттле экспедиторов, обнаружились строго на своих местах: по обратную сторону спинок сидений-адаптеров. Но, как оказалось, кроме них Дэн не взял с собой в путь больше ничего: ни припасов; ни переговорного устройства для связи со станцией – стрейт-скайбера; ни оружия – чтобы выстрелами в скалы подать знак о своем местопребывании. Да и зачем? – все успокаивала себя Эстелла. Их и без того через сутки все равно бы нашли: по отраженному от марсианских лун сигналу лэндконтаминатора. Но необходимо было выйти наружу, для того чтобы убедиться, что поврежденный шаттл больше не полыхал, как раньше, изнутри всех своих турбин. И что пребывание в нем до прибытия тральщиков, спасательных кораблей было безопасным; настолько, что другого убежища искать бы не пришлось.

Ну а в ином случае – экипажу действительно пришлось бы рассчитывать разве что на милость судьбы. Поскольку смеси дыхательного конденсата в их кислородных масках едва ли хватило бы на несколько часов. И тогда бы им ничего больше не осталось, кроме как рисковать своими жизнями в скалах; или же вернуться в энергонестабильный шаттл.

Но об этом, последнем их выборе, Эстелла старалась пока не думать. И просто сделала то, что сказал Влад. Вот она натянула на себя, поверх своих полетных одежд, легкий комбинезон из блестящих светонейтрализующих тканей – с яркими опознавательными полосками своей станции – раз… Затем нырнула в объемистые мягкие ботинки – два; увенчала себя, словно тиарой, и покрыла лицо прозрачной маской с небольшими баллонами кислородной смеси – три…

А затем, в довершение всего этого, набросила на себя верхний термосберегающий плащ, чтобы защититься от песка и ветра. И – все. Хотя, наверное, в ясную и спокойную погоду можно было обойтись и без него.

И точно так же теперь стали выглядеть и Становский с Дэном.

…А потом, следуя друг за другом по небольшому трапу, они спустились наружу.

Однако Становский первым ступил на ледник. Или, точнее, в покрывавший дно распадка соарс: в многослойный ледяной наст, который весь мелко раскрошился от постоянного выветривания.

Но соарс весь смерзся – и под ним, похоже, не было никаких обвалов или скрытых овражков. Да и потом, если бы плотность соарса не была достаточно велика – то как бы тогда на нем устоял шаттл? А значит, от этого пустынного распадка в Риберийских скалах – пока нечего было ожидать подвоха…

– Где-то здесь, недалеко, почти над самым шельфом, есть Риберийская стоянка археологов, – сказал Становский, тщательно протаптывая соарс. И, обернувшись, издали взглянул на Эстеллу; и во взгляде его, как показалось ей тогда, она различила разом тревогу, ожесточенность и сожаление. – Но я не уверен, что смогу нас всех туда вывести… Да и не знаю, хватит ли у нас кислорода на такой путь…

Но она, вместо того чтобы согласиться с ним или же опровергнуть все то, что он сказал, вдруг произнесла:

– Если и с нашей станцией связи нет – значит, наверное, у них тоже могут быть повреждены маяки…

И снова, стоя чуть в отдалении, указала своим сотоварищам на шаттл.

Который теперь из-за крушения было почти не узнать.

Всего несколько часов тому назад, покидая авиадром, он был почти неотличим от цвета вулканических скал. Но следы пламени в соплах-турбинах, дочерна опалившие оба его трехступенчатых крыла, оставили на его нанохромном покрытии устрашающие темные росчерки и продольные отметины. А это означало только одно: что все его энергопроводящие системы – по какой-то непонятной причине – дочиста выгорели изнутри. Хотя и трудно было представить, как такое вообще могло стать возможным.

Неповрежденной оставалась только та его часть, где находились люди. Но лишь потому, наверное, что вверху, над кабиной, обшивку сменял архитраж: сплошная система «окошек»-гальвапентеров из прозрачного цитраволокна и небольших связующих перекрытий, дававшая превосходный обзор. Во всем же остальном – шаттл больше ничем не подтверждал своего единственного предназначения: летать…

– Очаг возгорания – аспериада, – серьезно сказал Становский, также рассматривая шаттл на фоне одинаковых скал. – То есть все началось где-то в его хвостовых амортизаторах – там сливаются вместе два донных крыла. И лишь затем «сирионское пламя» распространилось на двигатели и турбины, что и привело к отключению энергореакторов.

– Да уж… – согласился с ним Дэн. – Марсопроходцами мы все оказались – каких еще поискать… А в скалах нам пока и вовсе делать нечего. Так что рано или поздно, но нам все же придется вернуться в шаттл. Как только убедимся, что на холоде пламя полностью угасло…

«И проведем несколько часов на пронизывающем ветру – тайком обвиняя друг друга в том, что шаттл потерян, – уловила продолжение его слов Эстелла. – И потом, если с необратимой тепловой реакцией в двигателях все обойдется – еще не меньше суток мы будем скрываться в этом же тлеющем шаттле. После того как к закату дня холод станет совсем уж нестерпимым…»

И, в поисках выхода, она взглянула наверх: на кромки словно бы зарубцевавшихся скал – таких, какими они выглядели в направлении шельфа. И с тоской подумала о том, что будет, когда пропавшую деймодиоскуру наконец найдут. И с помощью спасательных тральщиков доставят обратно на станцию. Там, на станции, сразу установят, кто, не имея жестко отмеренного годами полетного опыта, уговорил Становского выбраться на шельф. И даже хуже того – в Сектор мертвых морей: в район не утихавших неделями низинных пылевых бурь. И тогда все упоминания об эстуариях развеются, как ветхое предание. Вместе с сомнительной метазаписью, сделанной в последние минуты перед крушением. И пропадут навеки в этих нескончаемых бурях; и навсегда изгладятся из памяти людской. Да и вообще: мало ли среди экзогеологов бытует всяких поверий? На станции ведь все равно решат, что такие поверья – в любом случае, не стоят загубленного шаттла.

А вот Дэну – не о чем было беспокоиться…

Дэна Становский точно не станет ни о чем выспрашивать, и постарается оградить его от всех нападок: потому, что считает его своим другом.

Надо, пока не поздно, хотя бы сейчас постараться отыскать в действиях Дэна что-нибудь такое, что вывело бы его из тени, – шепнул Эстелле какой-то вкрадчивый голосок. – Ведь это же ему доверили шаттл; а всю дорогу он вел себя так, как будто заведомо знал намного больше, чем было известно даже Становскому… А что, если это он ошибся с управлением и привел в действие несовместимые энергорежимы? Ведь управлять таурановым шаттлом не так-то легко – не то, что авиагрейдером, крушащим скалы, или грузовой экспедиторской фоветтой. А он был еще относительно молод – всего только тридцать пять…

И внезапно Эстелла заприметила за ним нечто такое, что раньше от ее внимания почему-то ускользало.

На правом порукавье его противопылевого плаща, надетого поверх скамандера, тщательно закреплена была небольшая укладочная рамфа: изящная, мягко блестящая и плоская. Вещица, в сущности, самая обычная: пригодная и для лучевых мини-буров, и для того чтобы прятать в нее собранные образцы – обломки метеоритов, кусочки лавы, случайные камешки…

Но что она сейчас могла в себе скрывать? Стрейт-скайбер? Райтскринер? Или же что-то другое? – сразу насторожилась Эстелла. Покуда Влад Становский, давно уже привыкший ко всевозможным неожиданным штуковинам в экипировке своих сотоварищей, экзогеологов, попросту не придавал всему этому никакого значения.

– Что это у тебя с собой? – спросила она у Дэна, медленно подступая к нему и как бы уклоняясь от пылевого ветра.

Но Дэн, вопреки ее ожиданиям, отпираться не стал – и в тот же миг незаметным ловким движением расстегнул рамфу. И выволок наружу весь свой скарб – едва его удерживая в обеих ладонях, затянутых в краги.

Скарбом же этим оказался походный ножичек, нужный для отделения окаменелостей от мягких пород; и еще какое-то устройство, напоминавшее мини-бур – но обладавшее стволом плоским и широким. И как будто бы сплющенным сверху и снизу.

– Что это? – тотчас спросила у него Эстелла.

– А, ты об этом?.. Это сиг-гарджетс прототипа «сиггурат»… С ним я всегда неразлучен.

– Еще одно почти бесполезное сейчас, высокотехнологичное устройство-излучатель, – вздохнула Эстелла. Со станцией связи нет; и двигатели шаттла выгорели почти дотла… А Дэн, как будто ничего не случилось, объясняет ей сейчас предназначение какой-то технодиковины – словно бы в напутствие ее последним дням на Марсе.

А впрочем, что такое сиг-гарджетсы – она и так, кажется, знала неплохо. Это были лучевые буры-штрекеры, позволявшие геологам вручную прокладывать в оплавленной марсианской скальной породе обходные туннели. Чтобы избежать взрывов на труднопроходимых участках…

– Думаешь, что мы все-таки не сможем сохранить шаттл? – понимающе спросила она у Дэна. – И с помощью этой штуковины надеешься выдолбить для нас в скале укрытие? Чтобы там, выжигая лед, мы смогли дышать?

– Если другого выхода для нас не останется – то так мы и сделаем, – ответил Дэн.

– А разве есть другой выход? – вмешался Владимир Становский.

– Прототип «сиггурат» – это симулятор-гарджетс гиперквантовых уравнений телеметрии, – произнес Дэн, ничуть не растерявшись. – Симулятор реальности, иными словами…

И сразу же принялся обрисовывать перед изумленным Становским и Эстеллой перспективы использования такого типа гиперчастотных излучателей на Марсе.

Наводишь, мол, гарджетс-сиггурат на пустынные земли опаленного солнцем горизонта – и на их месте восстает цветущая долина. А за ней так и влечет к себе вдали переменчивая лазурь мелкого моря – снова льнущего к берегам давно уж опустевшего шельфа…

Но только вначале появится как бы мерцающая дверь. Исходная ретроградная симуляция, где время реструктурируется особыми сиг-частицами, проходящими сквозь субсинуарные информационные протополя. Эти частицы всегда направлены в прошлое; и с увеличением интенсивности их потока увеличивается вероятность временной инверсивности. Словно бы время само по себе сворачивается в изометрическую спираль. В которой одни ее витки, настигая другие, неизменно предопределяют инверсивную – то есть инвариантную – будущность.

Или, иначе, это значило, что если когда-то на Элинорском шельфе было море – то оно снова там будет. За порогом субсинуарной двери. И, понятное дело – лишь для тех, кто в нее вошел…

Важно было только правильно ввести первичные данные телеметрии. Но геаде с Митрийской станции, сколько бы ни испытывал раньше это устройство Дэн – это всегда удавалось…

И каждый раз он убеждался: кто умел с этой штуковиной обращаться, тот владел и самой реальностью. Реальностью, понятной людям – а не реальностью, понятной лишь Марсу. И такой соискатель всегда знал, где находится инвариантный выход из нескончаемых лабиринтов здешних предгорий; и из распадков-ловушек возле плосковерхих уступчатых холмов…

– Значит, с помощью этого твоего сиг-гарджетса – прототипа «сиггурат» – можно было бы заново реструктурировать даже поврежденные статичные объекты? – сразу же спросил Влад. – Поскольку возвращаться на шельф к морю, где уже сотни миллионов лет никто не бывал, нам сейчас ни к чему…

– Хочешь, чтобы я реструктурировал во времени наш шаттл-деймодиоскуру?.. Преобразовал наш «Схимеон»? – мгновенно уловил смысл его просьбы Дэн.

– Да, – сказал ему Становский. – Тогда бы мы заглянули в его двигатели и установили бы, что в них пошло не так. А по возвращении из субтемпоральной реальности смогли бы точно определить, сможем ли мы безопасно взлететь или нет. И по какой причине произошел критический выброс протонуклеарных энергий в таурановых ускорителях…

И все равно сиг-телеметрия ни за что не восстановит поврежденных объектов, и никогда не вернет их из прошлого… – хотела было усомниться в затее Становского Эстелла. Субсинуарность прошлого – это ведь далеко не всегда благостное мелководье. Иногда это безвозвратно поверженные во вселенские бездны – островки людского бытия. И подлинная необратимость череды случайных событий, ставших роковыми… Да и поиск первопричин крушения шаттла с помощью сиг-телеметрии – задача не из легких. Поскольку даже у Становского, наверное, не было сейчас никакой уверенности в том, что сиг-телеметрия действительно что-то выявит…

Но в те навсегда канувшие в прошлое мгновения, когда Эстелла так подумала, она уже знала, что отправится в субсинуарность следом за Становским и Дэном. Ведь прошло всего несколько часов, как их полет завершился… – снова беспечно шепнул ей какой-то рисковый голосок, искушавший ее весь путь. Всего несколько часов минуло с тех пор, как этот шаттл был полностью безопасен и мягко лучился против солнца своим нанохромным покрытием: цвета марсианских пустынь…

А кроме того, разве смогла бы она остаться тут в одиночестве посреди устеленного ледяным соарсом распадка?

Когда Дэн и Влад безо всякого страха пройдут сквозь эту заклятую дверь измененного времени – и направятся прямиком к реструктурированному шаттлу?..

Нет – она бы, наверное, так не смогла. А иначе не отправилась бы на Марс изучать внутрискальные окаменелости древнейших реликтовых водорослей. Тех, что достались ксенологам в наследие от давно себя изживших марсианских временных вех или же палеоэпох…

И поэтому она уже знала, что вне этих вех она не останется. Она вернется в шаттл и попытается установить оттуда, из субсинуарной реальности, связь со станцией. И отправит в метасеть все записи о сегодняшней экспедиции на шельф; причем доверит их геаде вместе с содержимым своих путевых дневников…

Пока Дэн и Влад будут разбираться с ускорителями; поочередно направляя во все их техузлы излучение гарджетса-сиггурата.

– А может, все-таки останешься здесь и подстрахуешь нас? – вдруг спросил у нее Дэн.

– Нет, ни за что. Так просто вам от меня не избавиться, – упрямо ответила Эстелла скорее Становскому, чем ему.

Но Становский уже держал сиг-гарджетс Дэна наведенным на шаттл. В той манере, в которой, стоя в вездеходе, держат в руках лучевое оружие – когда необходимо раздробить случайный камень, заградивший тысячелетнюю объездную тропу.

А потом последовал выстрел – или, точнее, направленное синуарное воздействие… Разряд которого, вместо того чтобы сотрясти истлевший остов шаттла, изогнулся прямо перед Становским причудливой подвижной энергосигнатурой.

Но сигнатура эта вскоре распалась; и на ее месте появилось нечто, напоминавшее светящийся дверной проем. И в нем, в этом проеме, стоял теперь их шаттл. Неизменный и опаленный; и в точности такой же, каким он был до этого. Однако многократно отображенный в протополях инвариантной временной суггестии – словно бы в основании множества подсвечников из старого серебра.

Но самое удивительное было не в этом. А в том, что вне этого проема – в реальности – шаттла почему-то больше не было!..

– Первично реструктурирован. Но дверей должно быть три. И необходимо сделать три выстрела – один за другим. Нас же трое! – мигом догадался Дэн. – Для того чтобы реструктурированное время смогло запомнить каждого…

И только после того, как Становский дважды повторил свое воздействие на заданный объект, – обратимая событийная изометрия ему покорилась. И чернота сошла с поверхности шаттла словно бы сама собой; отображения пропали; и марсианская деймодиоскура «Схимеон» вновь обрела свой прежний облик. Правда, напоследок, опасно полыхнув из турбин в крыльях «сирионским огнем».

А издали вдруг стало заметно, как на аспериаде шаттла – в хвостовой его части, которая упиралась прямо в землю, – выступила внизу, от холода, густая сиреневая изморозь. И еще один дверной проем засветился на этом фоне, указывая людям через распадок обратный путь; а немного дальше – почти у самого трапа – еще один.

– Ты когда-нибудь ходил туда? – спросил Становский у Дэна, кивнув ему в сторону проема.

– Не-ет… Только глядел через него на море… На настоящее море. И на настоящую траву вдоль объездной тропы… – уже без прежней увлеченности ответил ему Дэн.

– Что-то не верится мне, чтобы с морем тут, на Марсе, все было так просто, – заметил Становский. – Что до меня, так я бы для начала постарался восстановить неразрешимую фрагментарность наших земных древнеарамейских свитков или направил бы сиг-излучатель на здешнюю реликтовую водоросль…

– Думаю, мы все равно никогда не поймем, на что способна синуарность – если только не станем искать все ответы в инвариантном прошлом. Сможем найти в них на Марсе море – и оно, возможно, снова будет тут как тут, – попытался объяснить ему Дэн. – Ну а свитки, быть может, давно уже ждут нашего возвращения. Для того, чтобы быть нами разгаданными – и снова привести нас на Марс…

– Значит, будем разгадывать, – тотчас принял брошенный ему вызов Становский. – Хотя с двигателями все посложнее будет… С тем, чтобы дотянуть на них хотя бы до станции…

«Надо же – в прошлом», – подумала Эстелла. И первой побрела обратно к шаттлу – казалось, вот-вот готовому снова взлететь над Риберийскими скалами, и над Элинорским шельфом. И двое ее сотоварищей – все еще увлеченные разговором – побрели за ней.

…Та запись, что на триста лет затерялась в протополях метасетевых эманаций, сохранила почти все. И как Становский занялся поврежденными двигателями, пренебрегая таурановым излучением; и как Эстелла – ради того, чтобы восстановить маневренность, – заменила собой бортовую геаду.

– На этой записи остался даже их взлет, – довершил пришлый волхв свой рассказ; отчего-то избегая того, чтобы сбросить с себя капюшон противопылевой накидки и в открытую взглянуть на собравшихся.

Дневники, отчетность Эстеллы, зарево Сириона над шельфом – все это осталось неповрежденным. Все, кроме людей, переживших это крушение. Которых, по их прибытии на станцию, сразу же отправили на Землю. Доживать в безопасности отпущенный им век…

Но в самих этих дневниках, принадлежавших Эстелле Рутковской, – на деле так и осталось гораздо больше вопросов, чем ответов. То есть за триста лет этого всего так никто и не объяснил… Например, почему на Элинорском шельфе происходило смещение дня и ночи? Или же почему на Марсе стала возможна оборотная синуарность – взлет реструктурированного шаттла – в то время, как на Земле осуществить такого никому бы не удалось?..

– Ответов не было, потому что никто больше не терпел крушения по тем же причинам, что и экспедиция Становского-Киммерстоуна, – сказал кто-то из археологов. – Не стали больше на Земле ради этих призрачных целей рисковать людьми, вот и все. А значит, никто и не задумывался особо над тем, что же такое сиггурат – то есть реальный объект, взлетающий над планетарной поверхностью при оборотной синуарности…

И собравшиеся тотчас поприветствовали говорившего легким шумом, должным выражать одобрение.

Кому, мол, могла бы стать нужна эта самая оборотная синуарность, если ради нее люди подвергались бы настолько неоправданному риску?.. Поскольку вряд ли это был тот случай, когда поиск достоверных ответов был бы оправдан будущими свершениями…

То были, если верить трехсотлетней бортовой записи, какие-то особенные, экстремальные обстоятельства. И хорошо еще, что экспедиторам, изведавшим на себе такое, удалось добраться до Митрийской станции живыми.

– Тут добровольцы были бы нужны, – добавил еще кто-то из глубины помещения спускового дромона. – И хоть сколько-нибудь оправданные, правдоподобные версии… Которые снова привели бы поисковиков на Элинорский шельф. За данными об эстуариях… И снова – чтобы некому было людей от такого вылета оберегать…

Но внезапно в дромоне наступило непривычное затишье; потому что каждому, кто здесь находился, вдруг стало ясно – один из этих добровольцев стоял сейчас перед ними. Не ведавший никаких сомнений в том, что он задумал; и наверняка уже для себя наметивший немало таких версий.

А сейчас он, этот волхв, вот-вот должен был возвратиться в свою гаэдру и сгинуть в ней где-то над бескрайними просторами шельфа.

Неисчислимая вереница прожитых на Марсе лет давала ему право отправиться туда, где любая защищенность извне станет уже невозможной… И лишь случайно ему довелось поведать тем людям, что встретились ему на пути, всю свою предысторию – в обмен на небольшой запас аглютенового топлива.

И чтобы речь его напоследок зазвучала убедительней, он сказал:

– Есть у меня одна догадка. Марсианские межвременные трассы – вот что это могло быть такое. Остатки межвременных архаических трасс для марсианских шаттлов-сиггуратов. Возведенных настолько давно, что и сама Земля уже ничего похожего не припомнит. Авиапорт у них там был, что ли… И мне необходимо будет собрать об этом как можно больше сведений. Чтобы выведать у прошлого хотя бы что-нибудь достоверное – для следующих поисковых экспедиций…

И в подтверждение своих слов – волхв поднял кверху руку и быстро разжал ладонь.

И в ладони его, с намотанной на пальцы искрящейся веригой, призывно блеснул опознавательный дейтролитовый кулон – своего рода условная метка абсолютного допуска. Та самая, что давала ему право следовать на Марсе туда, куда ему будет угодно. Во все затаенные и неизведанные здешние уголки…

– Дэн, это я… – вдруг содрогнулся воздух дромона от его последних слов. – И теперь вы знаете, почему я снова должен там быть…

Арти Д. Александер, Алекс Громов

«Дом»

– …Ловкач… эй, Ловкач? Сыграем сегодня партию? – Парень подмигнул проходящему мимо старику.

– Да, да, только вечерком. Сейчас хочу подышать свежим воздухом. – Старик махнул рукой и, дойдя до дверей, толкнул одну из них, выходя во внутренний двор с садом для прогулок.

Он был так стар, что забыл собственное имя и не помнил своей родни, хотя, странная штука, в остальном он все отлично помнил, у него был на удивление острый ум и до сих пор отличная реакция. Люди, работающие тут, не знали сколько ему лет, но стало привычной шуткой, что он переживет их всех, и что он тут был, когда еще не было этого дома в помине. А так как имени своего он не помнил, то за его любовь к азартным играм, особенно за привычку по вечерам раскладывать пасьянс, его прозвали Ловкач, хотя порой его звали и Аристократом, за его властные манеры и упрямство. Он и правда мог бы сойти за аристократа: высокий, худощавый, с выверенными движениями. Руки были утонченными, с удлиненными пальцами, хоть и узловатыми от старости, покрытые переплетением вен, но очень подвижными и чуткими, такие руки бывают у пианистов. Узкое лицо с четко очерченными чертами, с кустистыми бровями и ястребиным носом… Как правило, он всегда был немного хмурым и сосредоточенным, с таким же видом он обычно играл в шахматы со своими невольными «соседями-друзьями». У него был хрипловатый старческий голос и цепкий взгляд когда-то синих, а теперь выцветших до яркой голубизны глаз. Светлые рубашки, любые свободные штаны и… сапоги. Эти сапоги были единственным здесь, что он берег, и неизменно надевал каждое утро, несмотря на все уговоры переодеться в удобные тапочки и утверждения медперсонала, что вредно ходить в резиновых сапогах все время да и вообще дома в сапогах? Но он был непреклонен и упрямо цеплялся за свои сапоги, эти сапоги прожили с ним всю жизнь, и он не собирался от них отказываться, тем более что это напоминало ему о прошлой жизни.

Он помнил свой небольшой лесной домик и как ходил по болотам, исследуя местность, и маленькое зеркало с трещиной, что висело в ванной, он все собирался его заменить, да руки не доходили, и пение птиц по утрам… а больше всего он любил рыбачить. Бывало, встанешь на рассвете, возьмешь простую удочку, что-то перекусить, и до озера. Озеро было таким, как пишут в рассказах, большое, цвета неба, с лениво плывущими облаками, с серебристыми бликами. Он мог часами там сидеть, закинув удочку, и наслаждаться раскинувшейся картиной и приглушенными звуками просыпающегося леса. Глаза затуманились, затем остро сверкнули. И что, что теперь? Этот дом престарелых, словно тюрьма! Стены не дают вдохнуть полной грудью, где же чувство свободы? Стены, кругом стены и наблюдающие взгляды… даже в саду, в нескольких метрах от здания, уже видна стена, а вот возле дерева стоит один из «этих», в белой форме, приглядывает за ним. Он раздраженно фыркнул и свернул на одну из дорожек сада, чтобы скрыться от этого парня. Они говорили, что это для его же блага, сердце старика уже сдавало, и была угроза, что его хватит удар, и поэтому за ним надо приглядывать.

Кстати говоря, скоро ему должны были сделать операцию, и уже вживили чип-устройство, которое должно было подготовить его тело и само сердце ко вмешательству. Оставалось несколько дней подготовки, а пока он проводил время как обычно: по утрам – чай с лимоном и неизменно свежая газета, после – шахматы, прогулка по саду; порой он садился на скамейку и пытался представить, что он, как прежде, сидит на озере с удочкой, а вокруг шумит деревьями лес… но взгляд вечно наталкивался на стену, и он скрипел зубами. Ему здесь не место, что бы эти дураки с неизменно милыми улыбками ни говорили, а он сбежит! Он вернется к себе, и будет жить как прежде, где никто никому не мешал жить так, как хочется, а пока дни сменялись один за другим…

Вечер… тихое шуршание карт, доносятся звуки музыки из приемника, спокойной, умиротворяющей, и его губы слегка изогнулись в презрительной усмешке, опять они включили свою усыпляющую музыку. Нет, он не против спокойной музыки, но не такой же однообразной. Пальцы убыстрили свое движение, карты замелькали, ложась рубашками на стол, очередной пасьянс постепенно сходился, и старик время от времени удовлетворенно кивал сам себе. Тикали часы, карт становилось все меньше, и вот, ни одной не осталось. Бесшумно подошел один из работников дома, чтобы проводить его в комнату, где его собирались усыпить и что-то сделать с его старым сердцем. Его уже предупредили, чтобы он не волновался, не напрягался и не перегружал себя, тот чип, что ему вживили, подготавливал его к операции изнутри, но имел один побочный эффект – он вырабатывал электричество, выпускал его в организм малым количеством, подстегивая его тихонько; но если человек начинал брать на себя какие-то нагрузки или нервничал, разряды становились сильнее… Если бы человеку с таким чипом вдруг вздумалось бежать сломя голову, то, скорей всего, он просто умер бы от мощного удара током внутри себя. Но, как и другие живущие тут, Ловкач был обязан принимать лекарства, прописанные ему, в том числе различные успокаивающие и снижающие его реакцию препараты. Вот только сегодня он опять умудрился обойти систему и, выплюнув таблетки, тихонько запихал их в горшок с искусственными цветами. Его привели в комнату с больничной кушеткой, а рядом мигали огоньками непонятные аппараты. Свет был сильно приглушен, ему сказали пока прилечь, расслабиться, и оставили его одного, тихо прикрыв за собой дверь. Через несколько минут он услышал приглушенные голоса, кажется, люди о чем-то пытались договориться, постепенно удаляясь от двери, и их голоса стихли. Какое-то время старик просто не мог поверить в свою удачу и неверяще смотрел на поток яркого света, что проходил в щель приоткрытой двери, сбоку мигала маленькая красная лампочка, предупреждая, что дверь закрыта не до конца, а затем…

Торопливый стук в дверь, и в кабинет ворвался один из служащих медицинского отсека.

– Вильям! Господин Вильям! Ловкач сбежал!

– Что-что? Как же вы его пропустили?

Директор оказался тут же, и он сжал пальцами переносицу, сосредотачиваясь на новости. А Вильям уже щелкал видео на экранах, отыскивая беглеца на камерах безопасности, замелькали коридоры и комнаты.

– Старый упрямый дурак, – в сердцах выругался директор и закатил глаза от полноты чувств. – У него же сердце может не выдержать, у него же до сих пор тот чип… Упрямец может заработать инфаркт в любую секунду, одно лишнее напряжение и…

– Нашел! – воскликнул Вильям, перебив мужчину, и приблизил полученную картинку.

Ловкач скрючился на пороге одной из комнат, на нижнем этаже, он почти добрался до выхода, когда радость близкой победы зашкалила, пульс подскочил, и по телу прошел электрический разряд, заставив его рухнуть. По телу мелькали почти невидимые синие импульсы, похожие на крошечные молнии.

– Быстро! Двоих вниз! Подготовить все для извлечения чипа и срочно оперировать, пока он не сдал! – отрывистый голос был слышен даже за дверью наблюдательной комнаты, и вскоре по коридорам пробежали двое охранников, а за ними один из врачей, придерживая небольшой чемоданчик со стандартным набором.

Откуда же им было знать, что к тому времени, когда они добегут до нужного места, там уже никого не будет, и только дверь в конце коридора будет открыта. Ловкач был слишком упрямым, чтобы подчиниться боли, тем более когда выход был в нескольких шагах.

Я же говорил, так просто меня не взять… я еще живой, и этого у меня не отнять!

Город был совсем иным, не таким, каким он его помнил… сколько лет прошло? Десять? Двадцать? Как будто все сто… Незнакомые здания нависали над торопливо идущим человеком так высоко, что виднелся только кусочек неба, и он досадливо поморщился. Как люди могут так жить? Живешь в коробке, и город уже сделали как эту самую коробку, даже небо и то почти застроили. Нет, его место не здесь, прочь из города… хотя пройтись бы по старой площади, вымощенной черными камнями, немного вернуться назад в былое время, а потом уже к себе.

Главная площадь почти не изменилась в отношении простора, и по бокам по-прежнему стояли невысокие дома, и по ним было видно, что они тут стоят не один десяток лет, кирпичного цвета, с белой окантовкой строгого узора. Но вот людей тут было на удивление много, одинокие, парочки, а то и целые группы туристов, сновали туда-сюда между торговых лавок, столиков и бродячих музыкантов. Фонари уже зажглись, и белые шары матово светились, разгоняя темноту, освещая редкие деревья со скамейками возле них. Уже на мостовой, старика вдруг осенило, и он вспомнил важный момент.

– Черт, я же совсем забыл…

Старик мрачно посмотрел на свои сапоги, как это не было печально, но ему придется избавиться от них, они думали, что он не в курсе, но он был не таким дураком и знал, что однажды, пока он спал, в сапоги вставили один из маячков, чтобы в случае побега найти его. Времени искать маячок не было, да и потрошить свои любимые сапоги у него бы рука не поднялась… но и просто выбросить их он тоже не мог. Решение надо было принимать быстро, старик стянул с себя сапоги и просто стоял в раздумьях, когда к нему начали подходить.

– О! Это резиновые? Класс! Это же такой раритет! С ума сойти!

– Эй, старик, почем отдаешь? – подал голос еще один подошедший, и вскоре вокруг старика собралась небольшая компания, засыпая вопросами и обсуждая невиданную вещь для этого времени – резиновые сапоги.

Деньги ему не были нужны, его больше интересовал обмен, тем более что ходить босиком непрактично, если ты в бегах. В какой-то момент в разговор вступила одна компания туристов, они были с дальнего севера и уже совершили много покупок до этого, но такого еще не видели, а натуральный обмен у них самих был в ходу, так что они быстро договорились. В итоге Ловкач уходил в чужих сапогах, с меховыми отворотами, с регулировкой – шнурками, и в потертой, но очень хорошей куртке, с теплой подкладкой, кучей карманов и капюшоном. Кроме того, хотя он долго отказывался, но ему всучили еще пару женских туфель из узорчатой парчи, сказав, что иначе им будет просто совестно за совершенный обмен. По их глазам и довольным улыбкам он понял, что, на их взгляд, он простак, который прогадал. Он же, в свою очередь, счел, что они сами простаки, но зато сапоги они явно будут ценить, а он сам получил больше, чем ожидал. Так что все разошлись крайне довольными, и теперь он мог не торопиться. Пока шел торг, он приметил маленькую группу еще одних туристов и узнал французский язык, они держались немного отдельно от всех и чем-то отличались от остальных, но его привлекло не это, а смущенная, но теплая улыбка одной из женщин. Ей было лет сорок на вид, темные волосы обрамляли миловидное лицо аккуратным каре. И когда все разошлись, она подошла поближе, отделившись от своей группы.

– Добрый вечер, месье… – Темные глаза с легким любопытством скользнули по чертам его лица и остановились на яркой голубизне глаз. – У вас был очень необычный предмет.

Интересно – женщина говорила немного тихо и делая ошибки в чужом языке, но от нее исходила доброжелательность, словно теплая волна, и Ловкач вдруг почувствовал, будто его в сердце что-то кольнуло, и это был не разряд электричества.

– Мадемуазель, – неожиданно хрипло произнес он и чуть склонился, – если бы я знал, что вам будут интересны старые сапоги, я бы доверил их вам, не задумываясь. – С едва заметной грустью старый мужчина посмотрел на нее, затем выпрямился, вернув себе аристократичную осанку.

Он и сам не заметил, как же начался их разговор, ее звали Шер, у нее был очень мелодичный и нежный голос, он влюбился в его звучание, и, кажется, ее карие глаза теплели, когда она смотрела на него. И как-то легко он разговорился, рассказав о своем побеге, о том, как жил последние годы в доме для престарелых, и как это было невыносимо… и как он любил путешествовать, и как много еще хотел бы увидеть… И какое красивое озеро было дома, и как расцветало небо на рассвете. Нет, конечно, это была не любовь, это было совсем другое, просто встретились два старых друга, которые и не знали друг о друге, вот так просто, на несколько минут, а затем ее позвали, и она, прощально улыбнувшись, вернулась в свою группу.

А старик так задумался, что пошел вслед за ними, и только когда компания остановилась перед небольшим зданием странной округлой формы, а сам он чуть не врезался в них, погруженный в размышления, он понял, что все это время шел за ними.

– Ох, месье! Вам не следовало идти за нами… это нехорошо… – взволнованный голос Шер нарушил его мысли, а она уже всплеснула руками и закусила губу. – Что же делать? Вам нельзя с нами, но… – Француженка нахмурилась, явно задумавшись, затем решительно поманила его за собой. – Идемте, идемте. Вы мне нравитесь. – Губы дрогнули в слабой улыбке. – И быть может, что-то получится?

Стальные двери распахнулись перед их компанией и так же бесшумно закрылись за их спинами. Внутри все было серым, неприметным, одна из ламп мигала, и это придавало обстановке заброшенный вид. В углу, за стойкой, стоял администратор:

– Добро пожаловать обратно! Мы как раз поджидали вас… но кто это с вами? – Парень резко нахмурился, рассматривая незнакомца. – Ему сюда нельзя.

Шер торопливо подошла к парню и что-то тихо зашептала, Ловкач расслышал только отрывки некоторых фраз: «…я сама поговорю… директор… создатель А. Санти… я знаю… хорошо, я все решу сама…» – и администратор, привычно кивнув, улыбнулся, обратившись уже ко всем.

– Добро пожаловать Домой. – Парень как-то особенно выделил слово «домой» и нажал кнопку под стойкой.

Следующие двери разъехались в стороны и… золотой свет фонтана с застывшими фигурами крылатых людей, журчание воды… вверх, по мраморной лестнице, мимо просторных комнат, где звучала музыка, люди пили из бокалов, сверкали блики, нарядные одежды, легкие улыбки, приглушенные голоса, смех… словно старик внезапно попал на бал или ему это просто снилось. Но почему-то, когда они замечали его, люди отводили взгляд, замолкали и постепенно исчезали, словно избегая его.

Что тут происходит, черт возьми?

– Что это такое? Где мы? – наконец прорвалось его удивление, когда они уже шли лишь вдвоем, по коридору, а за окнами был виден цветущий сад.

– Ох… помните, вы говорили, что жили в доме для престарелых? Так вот, это что-то вроде этого. – Француженка смотрела вперед, голос был немного уклончив, и словно она что-то недоговаривала. – А вы бы хотели тут жить? – вдруг спросила Шер, не глядя на него.

– А-а-а… – Старик даже немного растерялся, это был неожиданный вопрос, но… его взгляд скользнул по профилю Шер, и он ответил: – Да, наверно бы, хотел.

– Посидите тут, я ненадолго, мне надо поговорить кое о чем. Хорошо? – И не дожидаясь ответа, она посадила его на кушетку в коридоре с арками, а сама подошла к ближайшей двери и скрылась за ней.

– …мадам, я все понимаю, но ему тут не место!

– …но он такой человек, я говорила с ним, я чувствую, он подходит «Дому», он совсем как мы!

– Вы знаете, что остальные уже занервничали? Его присутствие неприятно.

– Я понимаю, я понимаю… но ведь наверняка можно что-то сделать?

Молчание, шелест листов.

– Мадам, вы же знаете, какие требования к жителям Дома, определенные условия, вы даже понимаете это лучше меня, ведь… – очень мягко.

– Но он такой приятный человек, я уверена, что он смог бы это понять и принять, ему не место в том доме, а тут он мог бы… – Шер сбилась и в волнении затеребила шейный платок, заколотый старинной брошью, когда ее осенило.

– …вы знаете, как много денег требуется для существования «Дома», и обеспечить такое будет очень сложно.

– Но ведь дело не в деньгах. – Голос француженки обрел неожиданную силу и уверенность. – Ведь с нас вы не берете денег, и все это не приносит денег. Дело в другом, верно? – Она взглянула прямо в глаза напротив.

– Верно… – Собеседник помолчал в раздумьях. – Хорошо, вы правы в чем-то, но я говорю, это плохая идея, может, после он мог бы сам нас найти и присоединиться, и тогда не было бы никаких проблем. А так… идите и поговорите с ним, но осторожно, нам не нужны слухи или проблемы. И помните о стандартной реакции. Не препятствуйте ему, если он решит уйти, а я предупрежу администратора.

В какой-то момент старик встал прямо за дверью, терзаемый любопытством, но опять же услышал лишь смутные отголоски разговора и сел обратно на кушетку. Вскоре Шер вышла и молча повела его за собой, пока они не оказались в полутемной комнате, в одной из стен которой был встроен огромный аквариум, где среди покачивающейся зелени и высокого замка пестрели яркие рыбки, а француженка все молчала. Наконец она набралась решимости и заговорила:

– Я бы хотела, чтобы вы остались, но это очень необычное место, и вы ведь правда ничего не знаете ни о нашем «Доме», ни о нас самих… – Она словно говорила не столько ему, сколько самой себе.

– Так в чем же дело, или здесь особые требования? Родословная? Аристократия? – судя по богатому убранству и другим вещам, здесь не было принято скупиться.

– Особые требования, да… – почти эхом ответила женщина, и, кажется, ее голос стал ниже, а сама она как-то побледнела.

– Шер, милая, ты вся побелела. – Старик почти ужаснулся и торопливо усадил ее на деревянную скамью, каких тут везде было в изобилии, и сжал ее холодные руки в своих теплых, пытаясь согреть, это получилось так легко, словно они познакомились не пару часов назад, а пару лет как минимум. – Что случилось? – затем нахмурился, всматриваясь в ее лицо, сквозь приглушенный свет, то ли ему померещилось, то ли… – Что с тобой? Ты же… – Голос дрогнул, и он отшатнулся в первый момент. – Ты… ты становишься прозрачной!

Он уже видел сквозь ее тело тот самый, ярко освещенный изнутри аквариум.

– Ловкач, ты ничего не понял… – Женщина улыбнулась, и ее взгляд стал печальным, а улыбка была полна сожаления, призрачные пальцы едва ощутимо коснулись его твердого подбородка, оставляя прохладный след прикосновения. – Это не дом престарелых, как ты подумал, – очень мягко произнесла она и уронила руку на колени. – Ты понимаешь теперь? Я призрак, а это дом для призраков. Мы можем все, мы путешествуем, играем, общаемся, встречаемся… но всегда хочется, чтобы было место, куда можно вернуться, и вот у нас появился этот «Дом»…

Зрачки старика расширились, а Шер все рассказывала про то, как они живут, про разные возможности, о том, как они находили друг друга… недоверия и испуга на его лице все меньше, замелькал огонек на дне голубых глаз, и он подался вперед, вслушиваясь в каждое ее слово.

– …так в чем же дело? Ты ведь говоришь, что мне вроде тоже можно остаться? – спросил он чуть позже.

– Но ты живой, волны, исходящие от живых, на самом деле не очень приятны. – Француженка поежилась. – Я еще не очень восприимчива, а некоторым почти больно от твоего присутствия.

– Так вот почему они все избегали меня, – пробормотал Ловкач.

– Да, именно поэтому.

– И как же мне быть? Есть варианты?

– Увы, все же основатель прав, тебе не место с нами сейчас… но я не уверена, что ты легко сможешь найти нас после смерти, мы ведь постоянно перемещаем «Дом».

– То есть в идеале я должен умереть? – неожиданно старик усмехнулся.

– Да. – Шер заметила его усмешку и озадаченно нахмурилась, но не стала спрашивать. – Но я думаю, что ты проживешь еще несколько лет точно… это не так уж плохо, если подумать.

Она печально улыбнулась, он ей, и правда, очень понравился, но, видимо, не судьба.

…Вы не должны напрягаться….даже небольшая вспышка эмоций может спровоцировать остановку сердца… естественная смерть… вы же не хотите умереть?

– Так вся проблема в том, что я жив? – Старик начал смеяться.

Шер испуганно посмотрела на него, реакция человека была очень странной, и она обеспокоенно схватила его за руки и подумала, уж не сошел ли он с ума, узнав о таком Доме? А голубые глаза уже заискрились весельем, и тело уже затряслось от сдерживаемого смеха, глаза победно блеснули.

– Ты не понимаешь… – Он уже смеялся, он чувствовал себя опьяненным, словно выпил много бокалов вина и будто помолодел. – Да ведь я могу прямо сейчас решить эту проблему! Ты будешь со мной?

– Что? Я… да… нет, постой, при чем тут это?

Шер совсем запуталась, а Ловкач уже подхватил ее на руки, и закружил в танце, она была такая легкая, призрак… его призрак. А в следующий момент он отпустил ее и стремительно вышел из комнаты, она ответила «да», а он… Он решит проблему, он же мужчина! Неожиданно чувственная улыбка изогнула его губы, а затем сердце окутала вспышка синей молнии…

– Добро пожаловать Домой, Ловкач… – прозвучал тихий и нежный голос Шер.

Андрей Дмитрук

Карантин

Рассказ, который вы можете считать фантастическим

Двигаясь по пути, сокрытому от очей на земле обитающих смертных, он видел там тысячи диковинного образа небесных колесниц… Те сияющие тела, которые отсюда наблюдаем мы в виде звёзд и которые, хоть и огромны, из-за удалённости своей кажутся крошечными, как огоньки светильников, увидел Пандава во всей красе их, в ярком свечении, каждое в своём небесном доме… Сотнями сонмов парили там святые царственные мудрецы, сиддхи, герои…

Махабхарата. Араньякапарва

(Книга лесов)

Это Млечный Путь расцвёл нежданно

Садом ослепительных планет.

Николай Гумилёв

Я обезоружил этого человека в один момент.

Пожилой, с покрасневшим от холода и ветра лицом и белыми бровями Деда Мороза, в синей с красным верхом вязаной шапочке, – он подошёл ко мне, когда я возился с мотором своей «Лады», и без лишних слов наставил пистолет. Пока я стоял у капота с поднятыми руками, успел внимательно рассмотреть его странную, бочкообразную фигуру. Между худыми ногами в джинсах и шеей, замотанной старым шарфом, располагалось потёртое драповое пальто, чуть не лопавшееся на брюхе и боках. Скоро я сообразил, что мужчина вовсе не толст: просто надел на себя несколько свитеров и фуфаек. Всё тёплое, что прихватил из дому.

(Это был уже второй ствол из тех, которые на меня наставили сегодня. Утром моя машина попала в поле зрения двоих молодцев в одинаковых иссиня-чёрных комбинезонах, с карабинами КС-23, и один из них жестом намекнул, что может прицелиться. Кажется, я зацепил край владений нефтяного барона. По крайней мере, за сосняком торчали островерхие чёрные башенки здания, похожего на за́мки Людвига Баварского[2]. Я не стал ссориться.)

Конечно, «Дед Мороз» не привык промышлять грабежом на больших дорогах. Оттого и потрясал «макаровым», очевидно, придававшим ему уверенности, и кричал, спотыкаясь на каждом слове:

– Эй! Слушайте! Отвезёте меня… в Баклановку. Сейчас же. (И – совсем другим, просящим тоном.) Очень надо…

– Понятно, что очень надо, если с пистолетом просите, – сказал я. И вдруг удивлённо, даже присвистнув, посмотрел вбок. Новичок – он повторил моё движение, отвлекся… Через несколько секунд «макаров» уже был в руке у меня, а мужчина, отброшенный на несколько шагов, сидел и растерянно хлопал глазами среди увядших прошлогодних лопухов. Я держал его на прицеле, и это явно подавляло «грабителя». Ствол смотрел в глаза далеко не всякому.

– Ну, и что теперь делать будем, дядя? Не повезло тебе, я служил в спецназе… Зачем тебе в Баклановку? Станция рядом? Что везёшь, наркотики?..

– Нет… – Он оглянулся на заброшенную ферму, где, без всякого сомнения, ночевал и промёрз. Когда-то здесь был хороший откормочный комплекс, теперь стояли длинные корпуса с провалившимися кровлями, с рядами выбитых окон. Силосная башня выглядела так, будто в неё угодил артиллерийский снаряд. Всё затопили сухие кусты вперемешку с бурьяном.

– Ладно, вставай. Может, по дружбе и подвезу тебя в Баклановку. Но сначала…

Опустив капот, я гостеприимно отворил переднюю дверцу.

– Сначала, батя, ты мне всё-всё расскажешь. Что, зачем, почём и откуда. Как попу на исповеди. Чего ты тут делаешь, от кого прячешься… И вообще. Я человек добрый, может, и помогу ещё чем-нибудь. Садись! Только, ради Бога, не рыпайся, понял? Я пушку потом сам отдам, когда будем нежно прощаться…

Мужчина медленно встал, рукавом вытер слезящиеся глаза. Он явно колебался, верить ли.

– А… зачем вам это? Ну, обо мне?

– Считай, что я о-очень любознательный. В годы спецназа всякие приключения бывали. А теперь их нет. Скучно. И вдруг ты, со стволом… ну, разве я упущу такой случай? Может, ещё опишу в мемуарах. Моя встреча с беглым серийным убийцей. Исповедь педофила…

– Да ничего подобного! – сразу обиделся он. – В том-то и беда, что я ни в чём не повинен! А они хотят меня убить!..

Совестливый человек, подумал я. Интеллигентный. Беззащитный. Таким, как он, только и прятаться с бог весть откуда взятым стволом по заброшенным сёлам и фермам, голодать, холодать… Небось, отсутствие горячей ванны удручает его куда больше, чем погоня, которую ведут за ним они. Ах, эти чудесные, универсальные «они» русского обывателя! Впрочем, не только русского. Читал я у Стивена Кинга, как один янки… нет, даже двое помешались как раз на них, тех, которые тайно следят и вредят на каждом шагу, и жаждут то ли просто покончить с тобой, то ли произвести некую зловещую операцию из мистического триллера, например, вставить тебе чип для дистанционного управления мозгом. ЦРУ, ФСБ, масонские ложи, инопланетяне, агенты Шамбалы… Впрочем, иногда бывает другая ситуация. Они действительно появляются. И ведут охоту. И загоняют в угол. Иногда…

В машине бубнило радио, диктор с заученными интонациями дочитывал сводку новостей: «…усиленных бомбардировок прибрежных районов страны началась высадка десанта. Сегодня к 12.00 войска НАТО заняли город…» Я вырубил докучного болтуна.

Когда старик наконец сел рядом на переднее сиденье и снял свою шапчонку, пришла мне пора узнать этого стрелка-неудачника.

– Господи! – сказал я, округлив глаза как можно натуральнее. – Да вы же…

На его мятом, с обвисшими щеками лице мелькнуло удовольствие пополам со смущением.

– Ну, да. Теперь верите, что я не… как это… не педофил?

– Да ладно! Что, у космонавтов так плохо с юмором?..

Павла Махонина я знал, ещё когда учился на первом курсе юрфака. Да и кому в стране и в мире он не был известен? Герой и мученик; единственный, уцелевший после катастрофы на международной космической станции «Гелиос». Трое суток в скафандре, без воды и пищи, в открытом Космосе, среди обломков станции, ежеминутно грозивших этот скафандр вспороть. Спасённый индийским кораблём, предназначенным для других целей, но, слава Богу, стоявшим на старте, – чуть ли не год приходил в себя по больницам и санаториям. Получил ещё кучу наград, однако в отставку не вышел. С почётом дослужил своё в авиации, покинул её генерал-лейтенантом. Жил на подаренной правительством даче в Барвихе. Выпустил книгу воспоминаний. И вдруг – такой человек! – обретается в глуши, на разорённой ферме, с чёрт знает откуда взятым пистолетом (не сдал служебный?); дошёл до того, что шантажирует водителей, пробираясь в деревню Баклановку, от которой всего пара вёрст до разъезда на железной дороге. То есть хочет забраться ещё поглубже. Зачем? Почему? Поневоле любой удивится…

Я вспомнил, глядя на него. Один из моих коллег по отделу во время «корпоратива» в честь двадцать третьего февраля сказал, набравшись: «Ещё один стакан, и я мёртвый. А как говаривал капитан Флинт, мёртвые не кусаются…» Невесть почему, дурацкая фраза всем запомнилась. И теперь у нас время от времени поминали легендарного пирата…

– А я так и не понял тогда, как они выглядят, – неожиданно сказал Махонин. Сильно покрасневшие, блёклые глаза его подплывали влагой; голова чуть подрагивала на старческой шее с торчащим кадыком. Не тебе бы бегать, подумал я. Вон какой стал, герой…

– Кто – они, Павел Дмитрич?

– У вас есть что-нибудь… пожевать? – без связи с предыдущим спросил он. В голосе звенели молящие нотки. – Второй день… невольно вспомнишь, как – тогда, там…

– В Космосе? – усмехнулся я. Он печально покивал. – Всё у меня есть, дорогой! И хлеб, и, так сказать, к хлебу…

Для удобства мы перебрались на заднее сиденье машины. Я достал из сумки пакет, развернул, расставил и разложил между нами весь свой запас. Сидим по-семейному, Господи ты боже мой, – кто бы поверил… Махонин откровенно глотал слюну, глядя на мои примятые бутерброды с бужениной, солёные огурчики; на флягу, к которой я присовокупил две никелированные стопки.

– Разве за рулём… вам можно?

– Ради такого случая? Ничего, как-нибудь отболтаемся.

Несколько секунд он подозрительно смотрел на меня, очевидно, взвешивая, не стоит ли ему, беглецу, всё-таки бояться человека, который столь явно пренебрегает правилами дорожного движения. Потом, то ли сообразив, что деваться некуда, то ли под действием сосущего голода, вздохнул – и взял бутерброд.

– Извините, я сначала хоть кусочек… а то водка сразу свалит.

Я не возражал.

Двенадцать лет назад полковник Махонин возглавлял экипаж, привезённый российским кораблём «Русь» на недавно собранную на орбите МКС «Гелиос». Он был опытным лётчиком-космонавтом, участником уже двух запусков, а под началом у него состояли пятеро интеллектуалов, лучших физиков из разных стран. Прессу обошёл парадный снимок: бриллиантовая пятёрка перед отлётом, уже в белых неуклюжих скафандрах, но без шлемов, каждый с флагом своей страны на рукаве. Двое из них нобелевские лауреаты – седой, похожий на грустного спаниеля, негр и рыжая аскетичная леди, оголившая в улыбке даже дёсны. А посередине стоит с гордым видом, выпятив грудь и подняв подбородок, полковник авиации, Герой России Махонин. Он тогда был шатеном, и залысины только намечались.

Светила физики отправились на станцию, чтобы собрать там установку, равных которой ещё не было, – компактный линейный коллайдер, КЛК. Наследница чудовищных ускорителей, с их многокилометровыми тоннелями в толще гор, с электромагнитами весом в товарный поезд – машина эта обладала массой не более тонны, однако могла разгонять частицы с ещё невиданной силой. Секрет такой миниатюрности крылся во внезапном открытии одного венгерского ядерщика… Впрочем, Махонин в ускорителях заряженных частиц не отличал уха от рыла – ни до полёта, ни во время него, вопреки всем объяснениям «яйцеголовых», ни тем более после. Он сам признавался газетчикам в своём дремучем невежестве. Зато – без сучка, без задоринки довёз все эти супермозги с их суперустановкой до спутника, идеально пристыковал корабль.

Трое членов экипажа МКС, ожидавших на орбите – француз, сириец и мальгаш, – тоже в ускорителях ничего не петрили, зато были прекрасными механиками и помогли быстро, гладко собрать все узлы. Я видел установку на фото в Интернете. Сложно-стройная, вся вытянутая вперёд, сужавшаяся в длинную и толстую серебристую иглу, она чем-то напоминала птицу, готовую клюнуть. Перед клювом-иглой ставили неподвижную мишень, из которой, по идее, потоком разогнанных частиц должны были вышибаться неведомые науке основные кирпичики бытия. Причём для полного успеха этой операции требовалось вынести КЛК за атмосферу, в космическую пустоту.

Что именно выклевала птица, я узнал двенадцать лет спустя, пия водку с Махониным на заднем сиденье собственной «Лады».

Поев и выпив, угревшись, он стащил с себя пальто. И вдруг вернулся к загадочному началу нашей беседы:

– А может, вообще никак не выглядят. Вроде, скажем, ду́хов…

– Кто не выглядит, Павел Дмитрич?

– Кто, кто… Конь в пальто! – С внезапной злостью он уставился на меня. – Я это ещё тогда рассказывал… во всех подробностях. Меня психиатры проверяли, нашли здоровым. Мой рассказ в таком, – указал глазами вверх, – в таком учреждении записан… Там же с меня и подписку взяли, о неразглашении. А я возьми да и брякни этому… Слегину. А он, видно…

Тут Павел Дмитриевич выразительно постучал костяшками пальцев по дверце машины. И сказал не без ехидства:

– Ваш брат чекист отставным никогда не бывает.

В меня словно плеснули кипятком. Никакой опыт не приучает быть равнодушным к подобным неожиданностям…

Судя по всему, что перед началом поисков я узнал и прочёл о пропавшем Махонине, – начиная с конца прошлого года, он заволновался. Казалось бы, чего бояться столь заслуженному человеку, кумиру страны, живущему в уютной усадьбе под самой столицей, с охранниками и штатом, исполняющим малейшие его желания? Ан нет. Близкие рассказывали о какой-то непонятной нервозности Павла Дмитриевича, о его внезапных запоях, срывах и скандалах, которые генерал закатывал, можно сказать, на ровном месте. А разговоры в узком кругу? Всё о смерти, о том, как «мало мне, ребята, осталось топать по этой земле», о каких-то вещах, кои «не надо знать людям для собственного спокойствия»…

Скоро мне стало ясно: много лет спустя после того злосчастного полёта на МКС и своего чудесного спасения герой впервые заговорил. Я понятия не имел, о чём именно, об этом нас не информировали, но знал точно, что Махонин «в таком учреждении» дал ту самую подписку… И вдруг – прокололся. Может, спьяну или просто надоело хранить распиравшую его тайну, но вот взял да и рассказал кому-то, что именно случилось тогда на орбите, в тысяче двухстах километрах от Земли, и почему, взорвавшись, разнёс к чертям всю станцию новый ускоритель. (Если, конечно, это он взорвался…) А этот кто-то – оказывается, отставной генерал-майор ФСБ Слегин, – без заминки передал исповедь Махонина, как говорили наши деды, в компетентные органы. И космонавт каким-то образом об этом дознался (знакомых-то вон сколько, и в самых высоких сферах!). Дознавшись же, впал в жестокую депрессию и заблажил. Опасная, видать, была тайна – из тех, с которыми жить нельзя… Запил, заметался. В конце концов, просто снял денежки со счёта, и… поминай как звали! Ищи на просторах необъятной Родины. Знал Махонин, какой топор висит над ним, что грозит разболтавшему такое. Бросил весь уют и роскошь своей дачи – и ударился в бега. Я его нашёл, поскольку особого труда, при моём профессиональном опыте, это не составляло. И разыграл эту нехитрую сцену с копанием в якобы заглохшем моторе «Лады».

А он меня вычислил.

Честное слово – я чокнулся с ним, испытывая изрядное облегчение! Больше не надо было притворяться. Со вкусом я вытянул свою водку из стаканчика… и понял внезапно, чего именно мне хочется в эту минуту больше всего. Кровь из носу – я хочу узнать его тайну! Тайну, которая убивает. И которая скоро уложит генерала Махонина в сыру землю, посреди ближайшего соснового бора, у речки Синюхи.

– Вот интересно, – сказал я, – всё-таки, почему вы столько лет молчали – и только теперь…

– «Арес», – резко перебил он, и мне показалось: что-то срастается в мозгу, становится почти понятным… но не до конца. Один только намёк на понимание. Слегка леденящий.

«Арес» – это был широко распубликованный проект марсианской базы. Команды четырёх стран, в том числе и нашей, в конце года должны были вылететь на американском корабле к Марсу, ещё через три месяца совершить посадку и начать строительство герметичного купола. Затем, один-два раза в год, корабли-автоматы подвозили бы им материалы. Затея стоила десятки миллиардов – и, как я понимал, руководители и патроны проекта, вплоть до первых лиц государств, намеревались часть этих денег, мягко говоря, отвлечь на иные нужды… Так что любая попытка помешать развёртыванию программы встретила бы ответ скорый и беспощадный, благословлённый в самых высоких сферах.

– И что «Арес»? – невинно спросил я, наливая по следующей.

– Что – «Арес»? Не будет никакого «Ареса», вот что…

Я насторожился пуще. То ли генерал к старости лет стал пьянеть от пятидесяти граммов, – впрочем, два дня голодухи могли вконец ослабить, – то ли вправду знал нечто ошеломительное.

Истинными оказались оба предположения. Маленько путаясь в словах, с глазами, уже мутнеющими, вертя в руках никелированный стаканчик, беглец выложил мне всё. Его просто несло. Лишь потом мне пришло в голову, что ко всему он ещё и воспользовался последней возможностью поведать миру об этом. Не прожжённым циникам, стоящим во главе стран – негодяям, вполне бездушным и готовым ради своей выгоды принести в жертву сколько угодно людей, – но обычному офицеру спецслужбы, который, может быть, тоже когда-нибудь за дружеским застольем проболтается о жутком открытии Махонина…

Итак, рассказывал генерал сбивчиво, по несколько раз возвращаясь к одному и тому же, и не все вещи называл так, как принято в науке. К счастью, я в старших классах школы состоял в астрономическом кружке и помнил ещё много чего, в том числе и термин, полный мрачной романтики: молчание Вселенной. Полное отсутствие любых свидетельств о наличии внеземного разума.

В общем, я сообразил главное.

Ускоритель, собранный на МКС, работал без перебоев – и именно так, как от него ожидали. Трудился он и тогда, когда учёные мирно почивали, спали члены экипажа станции. Один лишь Махонин, не испытывая никаких предчувствий, использовал часы своего дежурства для того, чтобы поиграть с компьютером в покер («причём я у этого дурака легко выигрывал»). Вот тут-то всё и случилось.

Нет, лётчик не услышал грохота взрыва, не почувствовал сотрясения или удара. А может быть, ничего этого и не было. После некоего неуловимого мгновения, подобного переходу в сон, Павел Дмитриевич обрёл себя уже барахтающимся в черноте. Вокруг, подобно разбросанным драгоценностям, медленно расплывались в разные стороны обломки МКС. На фоне мирового провала любой перекрученный кусок стали выглядел, словно изделие ювелира. Не сразу Махонин заметил в чудовищной глубине, вокруг, со всех сторон, холодно-внимательные огни звёзд. Он плыл в шаре из далёких, ровно горящих светил. И на нём был правильно надетый и надёжно загерметизированный скафандр, со всеми сращёнными швами и сочленениями, со шлемом на голове, с перчатками и ботинками, с отлично работающей подачей кислорода, хотя, видит Бог, перед компом пилот сидел в одном нижнем белье!

Махонин ещё не успел осознать немыслимость своего положения, когда с ним заговорили. Как? А Бог его знает. Во всяком случае, не словами; иногда зрительными образами. Сами собой под черепом рождались понятия, слагались в стройный логический ряд. «Как будто я сам это всё придумал. Но я точно знал, каждую секунду знал, что не я! Оно и шло откуда-то, и в то же время было моим… как будто я, понимаешь, раздулся на весь Космос… не знаю, как тебе и сказать!»

Поток заряженных частиц сделал куда больше, чем от него ожидали. Надо полагать, злосчастная птица с серебряным клювом вполне случайно проклевала дыру в некоей стене, и те, кто жил за этой стеной, поняли, что скоро их присутствие будет обнаружено людьми. Через десять или сто лет какой-нибудь очередной ускоритель фатально должен был снести эту стену до основания. Поразмыслив, те решили отложить радостную встречу с землянами – и потому уничтожили МКС вместе со всеми, кто мог бы разобраться в достигнутом эффекте. Но одновременно у застенных жителей явилась другая мысль. Оттого ими был избран и спасён лётчик Махонин, совершенный профан в физике, зато герой-космонавт…

Никакого «молчания Вселенной» нет, сказали ему. Космос не только обитаем, он представляет собой единый город. Между звёздами и галактиками тянутся некие энергетические мосты, по которым намного быстрее света путешествуют мириады живых существ. Ядра галактик превращены в гигантские энергостанции, дающие силу мостам и механизмам преобразования миров. Иные звёздные скопления представляют собой нечто вроде университетов, учебных зон, где получают образование молодые расы. У некоторых солнц располагаются заповедники, куда специальные экспедиции привозят отовсюду образцы живой природы. (Все периоды земной эволюции тоже представлены в одном из заповедников; там найдёшь и «парк юрского периода», и куда более ранние биоценозы, и современные… да, и некоторых людей из разных эпох те забрали к себе, в том числе весьма знаменитых!) Многие безжизненные планеты превращены в сплошные рудники; чудовищные машины прогрызли их до самого ядра – или, расколов на куски, гонят массы минералов к местам переработки. Но есть и курортные, целебные миры, где среди несравнимых красот и тишины отдыхают труженики Космоса… мирные, только мирные труженики, ибо во всём исполинском объёме мироздания нигде не ведутся войны! Ни одна разумная раса не угнетает другие; планетные и межзвёздные культуры свободны от внутренних распрей, от общественного неравенства. Есть края веселья, вечных карнавалов, озаряемые фейерверками метеорных дождей, и города детства, раскинутые на световые годы, с игровыми планетоидами и чудесными аттракционами, переносящими малышей в любые точки пространства-времени…

Но нам не дано узреть всё это, хотя обитателям других планетных систем даже без телескопов отлично видна искусственная архитектура Вселенной: сияющие мосты и световые тоннели межзвездья, парящие в пустоте постройки старых могущественных рас, часто заключающие в себе родную звезду на роли светильника и обогревателя, а мимо их родного дома обязательно проплывают большие и малые корабли, прибывают в гавани, стартуют…

Единственное, что смогли установить наши космологи, да и то в самые последние годы, это наличие в пространстве тёмной материи. Её неизмеримо больше, чем «светлой», доступной взгляду и изучению. Тёмная материя, тёмная энергия – вот наши имена для нарочно скрытого от людей космического мегаполиса!

Вокруг Солнечной системы поставлена стена, вернее, оболочка (её-то ненароком и продолбил ускоритель на «Гелиосе»); она незрима, но решительно искажает подлинный вид универсума. Магнитный хаос, извергаемый квазарами и туманностями, легко ловят наши антенны, зато осмысленные радио– и телепередачи попросту не проходят снаружи через эту капсулу, хотя остальное пространство переполнено ими! Есть и другие, куда более быстрые и совершенные способы дальнего общения, однако землянам явлена молчаливая, пустынная Вселенная. Словом, если всё это уменьшить до масштаба отдельно взятой Земли, – представьте себе, что в наши дни вы наблюдаете планету со спутника и не видите ни единого огонька, ни одного творения рук человеческих; вам облыжно явлены лесистый остров Манхэттен, на котором нет даже индейских типи, Нил без признака храмов и пирамид, прорезающий безлюдные пески; дикие горы Китая, по которым не вьётся дракон Великой стены… И ни одной радиоволны в атмосфере, как до рождения Попова и Маркони!

Лётчик тогда так и не узнал, почему во всём этом прекрасном мире, всеобъемлющем содружестве поперечником в двадцать миллиардов световых лет, не нашлось места для земного человечества. То есть причина была понятна, её объяснили, но как и почему всё произошло, осталось тайной. Может, в некий ключевой момент звёздные мудрецы-наставники не вмешались в развитие рода людского. А возможно, с самого начала был насквозь порочен Homo sapiens, и любое вмешательство оказалось бессильным… Словом, как бы оно ни сложилось, но во всём мироздании, среди триллионов рас, одни потомки африканских бесхвостых приматов оказались жалкими изгоями. Или, может быть, не одни, но в ничтожном меньшинстве…

Должно быть, те – вселенская, что ли, спецслужба, которая не глядя стёрла с лица Космоса станцию «Гелиос», предварительно обрядив в скафандр и выбросив вон Махонина, – те хорошо умели предвидеть будущее. Им во всех подробностях было известно, чем могут стать для Метагалактического Города такие милые существа, как мы. Узнав, что вокруг нас полно высочайших технологий, и сокровищ, и райских земель, – мы начнём лихорадочно развивать космоплавание, накапливать сверхъядерные игрушки, чтобы рано или поздно протянуть ко всему этому вооружённую руку…

Впрочем, дать нам по руке и вообще на фиг отрубить её вместе с головой – это тем, наверное, проще, чем улыбнуться. Скорее всего, дело в другом. Нас вот именно пожалели. Ведь если мы однажды выйдем-таки с кистенём на большую космическую дорогу… что останется сделать хозяевам Города? То-то же…

Есть и другая опасность. В универсуме много юных рас, «студенческих», «школьных», а то и «ясельных». Они ещё не полностью вакцинированы наставниками от бацилл эгоизма, жадности, соперничества за территории или за материальные блага. Если мы, не видящие в жизни ничего, кроме грызни всех со всеми за лакомый кусок; мы, начинённые суевериями вместо знаний, похотью вместо любви, завистью вместо милосердия, мы, любители анатомировать заживо своих ближних в пыточных застенках, чудовищные насильники над зелёным и звериным царствами, отравители планеты; мы, чётко разделённые на горстку жирующих хозяев жизни и массу рабов, едва сводящих концы с концами, мы, готовые сжигать миллионы себе подобных в атомной топке, – если мы соприкоснёмся с молодой порослью галактик, то можем заразить её опасными, разрушительными соблазнами. Потом старшим будет намного труднее привести заблудших учеников на путь истинный, тем более что «воспитание» подопечных осуществляется в Метагалактике без насилия и вообще без каких-либо методов, ломающих свободу воли. Наши земные сказочки о «прогрессорах» там сочли бы нелепыми и дикарскими… Словом, землян ещё и потому не пускают в межзвездье, что мы – дурно воспитанные дети с паршой и чесоткой.

Пару раз Махонин пытался было вступить в диалог с теми; говорил обо всех, что припоминал, вершинах земного гения, о революциях против угнетения, о благородных людях, жертвовавших собой во имя добра и справедливости. В общем, старался доказать, что не столь уж беспросветно черна жизнь на Земле. Ему ответили примерно так: «Нечто подобное есть во всех сообществах разумных. Но в значительно больших масштабах. Потому что у вас это не благодаря, а вопреки общему ходу истории»…

Нас, должно быть, просто изучают, как редкостных ядовитых тарантулов. Нет, нет, никаких зелёных человечков, гоняющихся за пухлыми блондинками, никаких похищений и садистских экспериментов на борту НЛО или чипов, вживлённых в мозг, – всё это чистая шизофрения. Мы не чувствуем, что за нами наблюдают, как те же тарантулы не подозревают о нацеленном на них издали длиннофокусном объективе. Возможно, их убеждения требуют сохранять всё многообразие космических видов. Держат нас в террариуме со всем необходимым для жизни, но с наглухо затемнёнными стенками. Вернее, тысячи лет подряд проецируя на эти стенки сказочный фильм…

У нас в школьном кружке бывали настоящие астрономы, и один из них рассказал поразившую меня вещь. Оказалось, жил на свете такой физик – Дэвид Бом, кажись, приятель Эйнштейна; и он, этот Бом, вроде бы доказал, что вся Вселенная – голограмма. Два электрона порой «чуют» друг друга хоть за миллиарды километров и взаимно влияют… Взаимодействие с быстротой выше скорости света в материальной среде немыслимо, значит, Космос не материален. То, что мы видим, не действительность, а объёмное изображение. Возможно, даже мнимо объёмное. Где стоит «проектор» и кто им управляет, есть тайна тайн…

Итак, мы не видим не только вечного праздника звездожителей – от нас намеренно скрыты фундаментальные законы бытия. Махонину даже намекнули, что тем точно известна посмертная судьба разумных существ. Но нам – не услышать громозвучную музыку сфер, не возлечь на пиру богов. Мы – в КАРАНТИНЕ.

Напоследок Махонину была явлена рыже-красная твердь, усыпанная камнями, под чёрным ледяным небом. Ему дали понять: земляне затеют стройку в этом гиблом месте, но она не осуществится. Повторит судьбу Вавилонской башни или большого храма в Иерусалиме, который тщетно пытался отстроить Юлиан Отступник[3].

Вслед за тем, как разлетелась МКС, Павел Дмитриевич провёл в пустоте семьдесят с лишним часов. Поседевшего, полубезумного, его подобрал корабль многоразового использования «Сома», снаряжённый индийцами для полёта к Луне.

…После того буйного и весьма закрытого «корпоратива», приуроченного к дате, которую сознательные товарищи называли Днём Советской Армии, а дети перестройки – Днём защитника отечества (ветеранов Куликовской битвы, что ли?..), мы почему-то крепко запомнили бонмо[4] пиратского вожака. «Мёртвые не кусаются…» И пользовались этим оборотом, вместо того чтобы сказать прямо: ликвидировать, убить. Или даже просто упоминали имя знаменитого пирата. Благословляя меня на поиск беглого космонавта, полковник Лысцов тихонько сказал напоследок: «Ну, и там… как говаривал капитан Флинт… в общем, ты меня понял». Это значило: Махонин должен быть найден, а затем – ему следовало исчезнуть. Мало ли что! В наше демократическое время, даже находясь за самыми толстыми стенами, герой может получить возможность что-нибудь кому-нибудь ляпнуть. Корреспонденту. Адвокату. Охраннику. Стало быть…

Год назад международное сообщество всерьёз взялось за подготовку к строительству «Ареса». Первые миллиарды поплыли в марсианскую даль, конечно же, частично застревая на счетах нынешних капитанов Флинтов, и наших, и западных. И – сначала исподволь, затем всё более откровенно стал нарастать протест. Учёных, деятелей культуры, просто неравнодушных граждан. Не то чтобы люди были в принципе против освоения Космоса, но… Уж очень преувеличенными казались траты, особенно рядом с мировыми язвами – голодом, нищетой. Ко времени ли – эта база, купол и бункер в миллионах километров от Земли, нашпигованные современнейшей техникой и электроникой? Какой от неё прок, когда ещё и ближайшая Луна-то почти не тронута?

Заколебались весы. За отмену программы «Арес» начали выступать видные политики, партии, князья церкви. Давление растёт. Нынче – добавочный камешек на чашу протеста может решить дело. Что, если откроет рот человек-легенда, дважды Герой России? Да ещё со своим новым ореолом беглеца, преследуемого беспощадными государственными агентами? Ай-ай…

Доставая термос со сладким крепким чаем, свинчивая колпачок и ставя рядом пластмассовую чашку, – я дослушивал уже совсем путаный рассказ Махонина и думал, думал… Интересно, тем-то зачем прикрывать «Арес»? Горожанам Вселенной? Болеют за деньги наших налогоплательщиков? Ой, вряд ли… Неужто купол на Марсе даст своему экипажу шанс узнать слишком много? Не поставят ли там какой-нибудь КЛК новейшего поколения, способный пробить дверь в окружающей нас стене? Столько лет прошло… эксперты из ЦЕРНа[5] или Бог знает ещё откуда не даром едят свой хлеб… а ну, как нашим верховным боссам удалось доискаться до истины, узнать причину гибели орбитальной станции, нащупать Метагалактический Город?! И вот, втихаря собираются ломать земной террариум. Заодно, конечно, и погреть руки, но к этому, со времён банкиров Эгиби[6], вселенские знатоки Земли привыкли. Значит, я где-то на верном пути… «Арес» будет проклёвывать дыру в реальность, о которой нам знать не положено. И его остановят. Не исключено, что с человеческими жертвами. И во сто раз лучше, чтобы проект застопорили мы сами. Без жертв. А заодно дали бы понять мыслящей части рода людского – за что нас держат в террариуме и пичкают, как недоумков, голографическим кино…

Наливая чай уж почти непонятно лепетавшему лётчику, я подумал: всё правильно. Отменно зная нравы землян, «застенные» выбрали именно того, кому скорее всего поверят, даже если он начнёт рассказывать нечто невероятное. Президенту страны, маститому академику, кинозвезде первого класса – не поверили бы! Мягко посоветовали бы обратиться к психиатру. А то и жёстко. Другое дело – космонавт! Символ здоровья душевного и телесного! Свидетель гибели станции, чудом спасшийся – чудо-то и убедит!.. Прямо с околоземной орбиты принёс свою повесть о контакте с высшим космическим разумом. А где же ещё с ним контактировать? Нет, кому-кому, а Махонину все поверят…

Словно учуяв ход моих мыслей, пьяненький генерал отхлебнул чайку и сказал назидательно, играя дед-морозовскими бровями:

– Знаешь, брат, меня тогда… во как! Электродов этих налепили… и сюда, и вот сюда… В общем, всё, что я говорю, – как перед Христом-Богом! Правда чистая!

– Да я и не сомневаюсь…

И вдруг, поставив недопитую чашку на сиденье, он уставился на меня и вполне трезво, даже с вызовом спросил:

– Так что, забирать меня теперь будете?

Открыв уже было рот для положительного ответа, внезапно, не то что наитием, а вроде бы разрядом шокера встряхнутый с головы до ног, я понял: капитан Флинт отдыхает. Такой смертной тяжестью сдавило мне душу, что одно оставалось: сбросить этот груз вон. Не наращивать его новой свинцовой гирей, а, наоборот, избавляться…

– Никуда я вас не буду забирать, Павел Дмитрич. Даже наоборот: подвезу до вашей Баклановки и скажу, куда ехать дальше, что делать, чтобы не нашли другие. И пушку вашу верну, только не балуйтесь ею… Вот так, товарищ генерал.

Не сразу сообразив, что жизнь поворачивается к нему неожиданно счастливой стороной, Махонин ещё какое-то время всматривался в мои зрачки. Потом, снова взяв чашку, допил остатки чая, повертел её в руке. Опять поднял склеротические, залитые краснотой глаза. И спросил – мне показалось, с детской наивностью:

– Как думаешь, ежели поумнеем, может… эти… ну, снимут его когда-нибудь? Ну, карантин-то?

Я неопределённо пожал плечами. Думалось о другом. Возможно, предстояли сложные коллизии с Лысцовым, а то и с кем-нибудь повыше. Но среди своих, двуногих, я надеялся выпутаться. Не нашёл, потерял, помешали… Разыграю аварию машины. А вот ссориться с теми, кто за стеной… видит Бог, не хотелось!

Ярослав Веров

Реакция отторжения

В терминале нуль-таможни оказалось многолюдно.

Тем лучше, решил Эрш Джокер, есть время упорядочить матерьял. Получив электронный жетон, прайм-репортёр «Гэлэкси-моушн» устроился в угловом мини-боксе, активировал «третий глаз». Свернул в тугой комок и зашвырнул куда подальше сладко кружившиеся в голове мысли о скором и немалом гонораре. Работа, работа.

Эпизод первый. Горящее здание. Несколько трупов мирных тхагов. Крупный план. Сюда чуть больше крови. Крови никогда не бывает много. Так, вот эту женщину… чёрт, ноги оторваны, это перебор. Ноги на место, ретушь на ожоги. Вполне аккуратный труп. Теперь выжившая. «Будьте прокляты, убийцы»! Вопрос: «Кто вас обстреливает»? Взгляд, полный презрения, на эмблему «Гэлэкси-моушн» и нецензурная брань. Варвары эти повстанцы, всё верно, чистые варвары. Так не уважать прессу… Взгляд отрезаем. С ругательством хуже. Подгонка артикуляции – его конёк. Он, Эрш Джокер, – мастер своего дела. Теперь женщина произносит: «Твари, наши же тхаги, будь они все прокляты»! Кадр вниз – у юбки аборигенши пятилетний малыш, не повезло пацану: взгляд стеклянный, изо рта тонкая струйка слюны. Попал, значит, под удар облучателя. Ничего, дебилом останется, зато живым. Может быть, останется.

Прогоняем через чип-контроль. Есть, вполне аутентичная сцена, хоть на главный мнемоскоп пускай.

В телепорт пачками грузят «тяжёлых» урхов. Где, интересно, им так вломили? И чем? Видел он, чем тхаги воюют – таким старьём только на эндилоп охотиться, где-нибудь на курортной Гнее, а не воевать в мятежной колонии. А, не всё ли равно? Урхи – шлак, расходный матерьял, так же, как и тхаги. Сжать всё это, спрессовать в комок и выкинуть из головы. Не хватало ещё…

Эпизод второй. Военный госпиталь урхов. Так, репортаж раненого героя, отлично. Вот здесь подчистить. Тяжёлый боец мечется на койке в бреду: «Сволочи! Какие же мы все сволочи»! И так далее, и в том же духе. Экий пустячок: были «мы», стали – «они». Не всё ли равно: и те сволочи, и эти. Видели – знаем.

Эпизод третий… Стоп, стоп, стоп…

Интересненько. Через зал ведут процессию. Прямо этот… Пит Брендон… Тьфу, Пит Брейгель. Эрш покидает бокс, переводит взгляд в режим сканирования и включает на запись резервный чип. Это надо отдельно и под личный шифр. Это пригодится…

Через терминал два поводыря ведут колонну… нет, не слепцов. Парни попали под излучатель. Только парни ох не простые. Имперские пехотинцы в полном боевом, вернее, в том, что от него осталось. Вон и шевроны спецподразделения «Громовержец». А нет на Ургее никаких имперских сил. Официально, по крайней мере. А у повстанцев нет излучателей. Как бы нет. «Ещё как есть», – подумалось, но Джокер сделал привычную свёртку и отправил мысль в утилизатор.

– Журналист! – Окрик, как щелчок курка.

Кр-расавец. Имперский таможенный офицер. Ну и верзила. Челюсть квадратом, глаза как прицелы.

– Вернитесь в свой бокс, журналист.

– А что с парнями?

– Несчастный случай, – цедит сквозь зубы таможенник. – Наблюдатели от Содружества. Дружественный огонь. Ещё вопросы?

Вопросов у Джокера не было, и он вновь воцарился в своём кресле.

Пока отправляли «Громовержцев» и несколько семей беженцев-тхагов – всё больше чумазые бабы с потомством, домонтировал третий эпизод – пытки пленных урхов, четвёртый – раздача продовольственных паёв на освобождённых территориях (с ликованием народа пришлось поработать) и пятый – эксгумация массового захоронения жертв повстанцев. Тут тоже пришлось потрудиться. Всё-таки туземцы макеты полуразложившихся трупов изготовили из рук вон плохо. Пришлось напрячь творческое воображение, но не сильно. Нервы зрителей надо щадить.

Последние формальности, досмотр, дежурное «счастливой сборки, мистер Джокер», и он в камере. Мысль о том, что тело его превратится в какой-то волновой пакет и тут же возникнет точно в такой же камере на Земле, никогда не посещала его голову. Технология – она везде технология. Дорого, но, когда фирма платит, – не всё ли равно?

Предчувствия ни разу не обманывали Джокера. Журналист сразу почуял неладное, когда после дежурной процедуры сканирования его пригласили пройти в медицинский бокс. Не приглашали – а тут пригласили. Нет, годное объяснение наличествовало: всякий, кто проваландался неделю среди голодных грязных повстанцев и таких же голодных и грязных правительственных регуляров на богом забытой планете, мог приволочь на себе – или в себе, любую дрянь.

Но Эрш Джокер не верил в подобную чушь. Он верил в универсальную сыворотку «ТриХит», циркулировавшую в его крови, как и в крови любого порядочного военкора. Не та планетка, чтобы придумать штуку, способную одолеть «три хита». Если только… Никаких только.

Пока, после рентген-камеры, истуканоподобная медсестра с лычками сержанта нуль-таможни брала у него кровь, Эрш развлекался придумками сюжетов для жёлтой прессы.

«Скажите, Джокер, откуда у повстанцев ракетное вооружение? Ведь Империя не поставляет тхагам технологий?» Сделать значительное лицо. Нет, снисходительное: «О, мисс, знаете ли, даже животные, когда их припрут к стенке, проявляют чудеса изобретательности. Вы слышали что-либо об их новейшей разработке»? Взять эффектную паузу. «Фекальный ускоритель»! – «Простите, мистер, Джокер, что? Что значит «фекальный»? – «О, мисс! Повстанцы развивают биотех. Но неужели вы думаете, что мне вот так (щелчок пальцами) раскрыли военные тайны? Хотя кое-что я разнюхал»! – «Расскажите же нашим читателям»! – «Вещество биогенного происхождения, которое они называют «фекалии», смешивают с другим биогенным веществом «дрожжи», и в герметическом корпусе ракеты происходит неизвестная науке реакция. Дальность стрельбы фекального ускорителя – до пятнадцати миль. Это варварское оружие они производят сотнями и тысячами единиц»…

И ведь сожрут, подумалось Эршу. Как миленькие слопают за чистую монету, и не поперхнутся. Фекальный ускоритель! Ха! Песня…

Облачившись в комплект новенькой формы, выданной взамен аннигилировавшей при переходе, он переступил порог кабинет начальника нуль-таможни, полковника Хёрста Оберста, как гласила голограммка на шлюзодвери. Нехорошие предчувствия никуда не делись.

– Рад сделать знакомство со знаменитым Джокером! – На полковнике, сверкая погонами, красовалась расстёгнутая чуть ли не до пупка белоснежная форменная рубашка, открывая могучую волосатую грудь.

Нижнюю часть полковника скрывал стол, он же рабочий пульт. Эрш включил сканеры, вперил взгляд в заплывшие жиром серы очи чиновника, точнее сказать – поросячьи глазки, и обнаружил, что сканеры-то заблокированы. Полковник между тем не представился – ну да, на шлюзодвери ж начертано – от кресла зад не оторвал и руки не подал. И, похоже, знакомство делать был вовсе не рад. Кстати, сам оборот речи выдаёт уроженца Кесарии, отметил Джокер. Изобразить возмущение или не дёргаться? Эрш выбрал второе.

Уселся в кресло и выжидательно уставился на Оберста. Тот, похоже, никуда не спешил. Извлёк из недр стола бутылочку чего-то запотевшего, изрядно приложился, крякнул.

Интересно, с чего бы в кабинете начальства стояла такая жара? Предположим, Кесария, планета холодная, и выходцы оттуда любят погреть кости, но не настолько же?

– Нарушаете законы Содружества, журналист? – наконец заговорил боров.

– С какого Бодуэна? – блеснул знанием древней лексики Эрш.

Ответом было жужжание пульта, полковник вытянул на свет божий, небрежно швырнул на стол рентгеновский снимок и расцвеченный голограммами официальный бланк, в котором Эрш без труда распознал судмедзаключение. Джокер поднял со стола снимок, глянул на просвет. Тазобедренный сустав – очевидно, его собственный – не вызвал у него никакого интереса, а вот выше… Что за чертовщина?

Хёрст Оберст уже раскуривал сигару – несомненно, контрабандную – и сочувственно кивал. Знаки безнаказанности и превосходства.

– Три почки, журналист! – Полковник выставил три жирных пальца. – Раз, два, три. Одна – «левая». Контрабанда человеческих органов из зон боевых действий под прикрытием профессиональной деятельности наказывается снижением общественного статуса вплоть до нулевого со всеми вытекающими, не так ли, друг мой?

«Гнейский птицерух тебе друг», – ответил пословицей Джокер, но про себя, вслух же ничего не сказал.

На снимке и в самом деле рядом с его законной правой почкой угнездилась ещё одна, и тонкая нить мочеточника смыкалась с его же законной нитью на входе в мочевой пузырь.

– Не сомневайся, журналист, никто тут не блефует, – продолжал полковник, несомненно, отточенную заранее речь. – Их три. Скоро ты в этом убедишься сам. Кстати, с тобой всё о’кей?

Джокер поёжился. Прав сукин сын, зябко. В кабинете, как в адском котле, а ему зябко. Неужто, уроды, впрыснули чего?

– Знобит чего-то.

– Гы-ы! – обрадовался полковник, веско пыхнул сигарой. – «Чего-то». Сейчас я тебе скажу – чего. Реакция отторжения, знаешь такую штуку? Не знаешь? А с виду неглупый. У тебя в теле чужой орган. Смекаешь? Чужой – значит, враг. Враг – значит, убить. Вот ты тут сидишь, на меня пялишься, а кровь разгоняет антитела, чтобы почку контрабандную угробить. И угробит… вместе с тобой. Только это… про адвоката там личного бодягу не разводи. Юристы, сам понимаешь. Мы это дело затянем на недельку – экспертизы, согласования, консультации, этот, как его… консилиум соберём, случай-то какой… гы. Особый. Ты и загнёшься тихо. Так что решай.

– Полковник, хватит тягать мышь за усы.

– Мышь, гы. Эх, как я вас, репортёришек, ненавижу. – Хёрст Оберст пыхнул сигарой и мечтательно воздел очи горе. – Вот тут, – приставил два пальца к горлу, – вы у меня. Наснимал хрени, думаешь – герой? Да не мышь ты, а дерьмо коровье. Думаешь, не знаю, какие дела на Ургее творят? Всё знаю. А ты за свой пузырь розовой воды хороший гонорар получишь. Да не пялься на меня, не пялься, всё заэкранировано. Захочу – весь твой грёбаный репортаж из твоих грёбаных мозгов высосу.

Он отложил сигару.

– Одним словом, парень, такое предложение. Сейчас поедешь в одну клинику. Там тебе эту твою контрабанду аккуратнейшим образом изымут и утилизируют. Половина твоего гонорара мне, половина, сам понимаешь, – доку. И без шансов. О’кей? Вижу, что о’кей.

Не то, что же здесь не то? Полицейский антиграв скользил так, что, собственно, и движения никакого не ощущалось, голову Эршу опутывала сетка-экран с застёжкой-самоликвидатором под подбородком, а Джокер все не мог поймать, что же не то в поведении таможенного чиновника, в дурацком, да что там дурацком – безнадёжном, его, Эрша положении, в чудесном появлении дополнительного органа выделения. Мысли путались, репортёра «Гэлэкси-моушн» бросало то в жар, то в холод, и предательская слабость то охватывала тело, то вновь отпускала. Реакция отторжения, будь она неладна.

Он, прайм-журналист могущественной медиакорпорации. С ним – как с каким-то полуправным то ли третьего, то ли четвёртого уровня рейтинга гражданином. Стоп. Вот оно. Вот.

Джокера замутило. Никогда начальник нуль-таможни не стал бы так вести себя с прайм-репортёром. Кроме одного случая.

Полковник Хёрст Оберст разговаривал с заведомым покойником.

– Вам плохо, господин журналист?

Охренец. Сама вежливость.

– Воздуху…

Конвоир дёрнул за верёвочку, и на колени Эрша упала кислородная маска. Джокер жадно схватил её и пару минут шумно дышал.

В сторону панику. Не с трупом разговаривал полковник. Потому что – репортаж. Начальство ждёт репортажа. Ай да, Джокер, ай да сукин сын. Чутьё, вот что значит чутьё. Как вовремя он всё смонтировал заранее. Хотел бы Оберст его трупа – зачем бы дал говорить с боссом? Ясно, босс от нетерпения на яйцах подпрыгивает, но знает же, что монтаж – дело тонкое. Аж позеленел, когда Эрш по подсказке Оберста двенадцать часов потребовал. «Даю, но надеюсь, это будет твой лучший репортаж, Эрш! Понимаешь – лучший»!

Где ж не понять. Джокер с тоскливой злобой вспомнил о пятистах юнитах, ушедших в карман начальника таможни и стольких же – на счёт клиники… Опять же – засветили счёт клиники, а не доктора. Хорошо это или плохо? С одной стороны, только мёртвые не выдают тайн, с другой – счёт наверняка подставной…

Перед глазами всплыло измученное лицо женщины тхарга: синяки под глазами, заострившиеся черты лица, два передних зуба выбиты. Губы шевелятся, она что-то говорит… «Прокляты… все прокляты…». Кто – все? А, это из репортажа… И то верно, будь они все прокляты… Кто – они? Память в корзине… Очистить корзину… очистить корзину к такой-то матери, не хочу память, будь они все прокляты, журналистов он не любит, боров, жирный боров…

Отпустило. Это бред. Реакция отторжения. А в сухом осадке – шеф должен через двенадцать часов получить репортаж. По личному каналу. Значит…

– Вам луч…

Гравилёт нешуточно тряхнуло. Вежливый охранник не мешкая замкнул на запястьях Джокера электронные браслеты, а второй забубнил неразборчиво в браслет связи. Джокер разобрал только слово «курса». А потом подушка отключилась, и всё заверте…

Свет. Мягкий и матовый, он льётся с высокого потолка и совсем не режет глаз, даже после того, как с третьей попытки удаётся раскрыть слипшиеся веки. Эрш Джокер обнаруживает себя в… да, пожалуй, апартаментах: мягкая удобная кровать, письменный стол с узлом связи, пол устлан теплым пласт-покрытием. Всё выдержано в ровных серо-фиолетовых тонах. Вот только окон нет. Но есть дверь.

Встать удаётся тоже с третьей попытки. За дверью – небольшой бассейн: вода изумрудно и призывно искрится; тут же изощрённо техногенная душевая – душ обычный, душ ионный, душ озонированный и прочие службы – вне зависимости от воли отмечает разум.

Тюрьма. С узлом связи? Эрш бросается к столу, запускает аппаратуру. Время: после катастрофы гравилёта прошло около восьми часов. Настраивает личный канал, и в голове раздаётся недовольный голос босса:

– Справился?

– Старался, мистер макКьюз.

– Сейчас, погоди. Давай трансляцию.

Эрш сливает боссу содержимое чипа. Откуда ощущение, что из головы льётся поток дерьма? Ах, это… «Наснимал хрени, пузырь розовой воды». Реникса. Забыть. Эрш закрывает глаза и тут же открывает их не без испуга: перед внутренним взором тяжелораненый боец, от бинтов – гангренозная вонь, запах давно не мытого тела и хриплый, протяжный то ли голос, то ли стон: «Сво-олочи»… Откуда, зачем? Очищал же корзину!

Пауза. Босс осознаёт полученное. Наконец, заветное – «дзинь-звяк» – сообщение о заходе суммы на счёт. Одобрил, значит, босс. Жаль, что денежек этих уже того… след простыл.

– Отлично, Эрш. Это твой лучший репортаж, без врак. То, что надо, парень. Завтра проснёшься знаменитым, – изрекает босс и гасит канал.

О, что-то новенькое. Скупой на похвалу Мэк Кьюз выдал. Эрш бросается в душевую, задирает перед зеркалом пижаму, поворотясь спиной пытается разглядеть поясницу – никаких шрамов. Впрочем, какие шрамы, при современной коллоидной-то медицине. Интересно, она ещё там, или уже того?..

– Почка в тебе! – Голос раздаётся, кажется, прямо из воздуха.

– Ты кто? Призрак забытого за́мка? – мрачно острит Джокер.

– Хранитель ключа и замка́, – в тон отвечает голос.

– Неужели я и ключ, и замок?

Голос бархатисто смеётся. Довольно смеётся.

– В каком-то смысле, малыш, в каком-то смысле. Ты пока отдыхай. Скоро тебе снова сделается нехорошо. Мы впрыснули тебе немного сыворотки, которая блокирует выработку антител, но совсем-совсем немного. Чтобы не навредить твоей… хм… беременности. Отдыхай. Питаться тебе сейчас тоже ни к чему.

Джокер метнулся обратно к узлу связи, уже понимая, что его ждёт: всё верно, терминалы обесточены. Бессильно выругался и рухнул на кровать.

Думать. Только это может его спасти. Спасти? Полноте. Им играют, как картой, пусть и козырной. Но думать. Джокер распаковал все материалы по поездке на Ургею. Заурядный колониальный конфликт. Две метрополии ведут войну руками идиотов-колонистов. Колония основана сто пятьдесят лет назад, первоначальное название Тхаргея. Дальше всё как обычно, столкновение интересов Высоких Шишек, крейсера Империи и линкоры Содружества остаются в орбитальных доках, колонистов переформатируют так и эдак, одну группу стравливают с другой, Высокие Шишки меряются пиписьками, и всё это носит гордое название «большая галаполитика». Попутно Мелкие Шишки делают свои мелкие гешефты, но при чём тут, дьявол её забери, третья почка?

Он не заметил, как провалился в зыбкий полусон, и в этом полусне реактивные системы залпового огня ровняли аккуратные дома тхагов, горели поля с несобранным урожаем, а у обочин дорог валялись неубранные раздутые сизые трупы урхов и тхагов, и торчали остовы разбитой бронетехники, а где-то поодаль страшно кричала беременная женщина, которую волокли в сарай двое молодчиков, а потом – протяжный свист, и кровавое месиво на месте всех троих, и он видит собственные прищуренные глаза-сканеры, прикидывающие направление и скорость снаряда, да какой же это снаряд, это фекальный ускоритель, который он же сам и придумал, и всё это – фекалии, боль, вывороченные внутренности, сожжённые дотла урхи и выпотрошенные тхаги – смерть, лицо смерти…

Он вынырнул на поверхность бреда. Выпотрошенные. Разархивированная память гудела, как улей. И услужливо подсказывала: аборигены, попавшие под излучатель, – пойдут на органы. Женщины-тхаги и солдаты-урхи – органы. Зародыши беременных тхагов – стволовые клетки. Вот и почка.

Он распаковал давно не используемый отдел «математика нуль-переходов». Тело превращается в информационный пакет вне времени и пространства. По сути – набор формул. Можно дописать ещё одну. Легко. На словах. При этом где-то надо эту формулу в информационном пространстве задержать. Нуль-переход в нашем пространстве-времени мгновенен, это квантовый процесс. Над решением такой задачи должен биться целый институт, и не один год. Значит, решили. Если бы две параллельные нуль-камеры сопрячь, и проводить два перехода одномоментно… тоже ещё та задачка. Впрочем, камера на Урхее одна.

Снова эта женщина, этот полный презрения взгляд на его эмблему, эмблему «Гэлэкси-моушн», он же стёр, стёр, этого нет в его памяти, откуда…

«Посмотрите на беднягу, он бредит… Да, сыворотку, конечно… Мы же не звери… Штурмовать бесполезно… Мои условия неизменны… Как вы говорите – время жить и время умирать…»

Камера… камера на потолке… его показывают… кому-то. Хозяину почки.

Из стены над изголовьем выдвинулась механическая рука, аккуратно отвернула ворот пижамы и впрыснула в предплечье Джокера порцию сыворотки.

– Голос! Отзовись, сукин сын!

– Зачем? – раздалось из воздуха.

– Эта почка. Она для кого-то очень… В общем, оттуда? – Джокер ткнул пальцем в потолок. – Так, что даже нельзя вырезать и доставить на льду?

Голос вздохнул – лирично так вздохнул, приторно.

– Сейчас это неважно. Уникальная операция – телепортационная подсадка, комар носа не подточит, а ты, малыш, здесь. Не волнуйся, скоро тебя обменяют, почка получит своего законного владельца…

– Законного?! – неожиданно для себя Джокер захохотал – истерически, до слёз. – Хотел бы я видеть действительно законного владельца.

– Ты видел его, сынок. Сержант «Громовержцев» в телепорту. Его ДНК-матерьял. – Голос сказал именно «матерьял», как любил называть свои репортажи сам Джокер, и снова сладко вздохнул. – Просто идеально совпал с матерьялом настоящего Хозяина. А зачем он ему после излучателя?

– Кто?

– ДНК-матерьял.

– Про дружественный огонь расскажи, – пробормотал Джокер еле слышно, однако же Голосу хватило.

– Умный мальчик. Такие нужны в моей команде. Когда победим, я тебя не забуду. Видишь ли, Президенту Содружества очень хочется жить. Собственные клоны его организм отвергает. Законы демократии суровы. А заварушка на Урхее – отличный полигон ДНК-матерьяла…

– Не произноси этого слова, сволочь! – рявкнул Эрш.

– Но это же твоё слово, – якобы удивился Голос. – Твою совесть недоработали, но мы это поправим.

Эрш пропустил мимо ушей странное слово «совесть». Пока Голос в настроении, надо его дожимать.

– Что дальше?

– Дальше – услада моего сердца. Мы изничтожим тхаргов на Ургее, даром что сто пятьдесят лет назад она звалась Тхаргея, кто теперь это помнит, кроме самих тхаргов, этой горстки глупцов? В моём распоряжении отныне – в обмен на жизнь Президента – вся вооружённая мощь Содружества. Я уничтожу Империю, этот рассадник зла, и мне помогут верные союзники – урхи. Они доблестно погибнут все до одного во славу Содружества – и заметь, малыш, добровольно и счастливо! Мы дадим этим недолюдям счастье – всем, даром. Но я не расскажу тебе весь план, да ты его и не поймёшь. Отдыхай пока, ещё один раунд переговоров мне предстоит, важный раунд. Воды можешь попить, но не увлекайся.

Эрш Джокер ждал. Ждал? Неправильно. Впервые в жизни прайм-репортёр ничего не ждал и ничего не хотел. Верно сказал полковник, коровье дерьмо. Дерьмо просто лежит на дороге и сохнет под лучами солнца. Ничего не ждёт, ни о чём не думает, и ничего от него не зависит. Потом кто-то подбирает его и топит печь. Как на Ургее. На разрушенной выпотрошенной планете, где упрямые тхарги бьются против всей Галактики за свою глупую, никому не нужную независимость… Но они хотя бы не коровье дерьмо. Они так захотели сами. Их толкали, но толкали не к этому. Их пока не победили. Пока. Джокер просунул руку под поясницу. Оно ещё там.

Сквозь расходящиеся волны вновь начавшегося бреда он ощущал лишь одно. И, пожалуй, название вертелось в голове, но он не спешил озвучить даже для себя. Действие сыворотки вновь заканчивалось, антитела взялись за свой адский труд, и что-то странное творили с башкой. Голос назвал это совестью. Нет. Голос не всеведущ.

Он снова видел цепочку «слепцов Брейгеля», свой сканирующий взгляд, и вот он – сержант «Громовержца» – здоровенный парень, в комбезе, но без шлема, спокойное каменное лицо, высокий лоб в залысинах, бессмысленный голубой взгляд. Что-то сместилось в памяти, что-то далёкое, какое-то интервью… Сержант имперской пехоты, позывной «Ара», герой трёх войн, образование высшее техническое… Взгляд… взгляд тяжёлый, но спокойный, взгляд умного и видавшего виды человека. И тебя, Ара, превратили в стеклянного дебила… ДНК-матерьял… матерьял… матерь…

Что случилось? Чего от него снова хотят? Зачем? Почему в камере пещера? Нет? Не пещера? Аха-ха, передвижной нуль-портал… а вы кто? Воины освобождения Тхаргеи? Что ты говоришь, Голос? Чтобы я не бузил? Я вижу, что у них нет сыворотки, откуда у них сыворотка, у них только фекальные ускорители… Аха-ха… Да не бейте по щекам, я пошутил. Что ты говоришь, Голос? Чтобы я не бузил?! А вот хрен тебе! Мне нравятся эти парни! Парни, я пойду с вами, об одном прошу: не режьте меня там у себя живьём, я скоро и так загнусь! Потом выпотрошите. Только мой вам совет: сожгите. Сожгите вы её к такой-то матери, не поможет она вам, сдохнет эта сволочь и ладно, а за почку вам всё пообещают: и ещё три планеты землеподобных в придачу пообещают, и десять астероидов платиновых, и тыщу сто десять железных, только потом всё едино наколют. Не, на почки, парни, не надейтесь, а на ускорители… фекальные. Ладно, не бейте. На излучатели, на ракеты, на силу свою надейтесь, а уродам – не верьте. И мне не верьте, я сам урод. Слышишь, Голос? Я пошёл! Да помню я! Там. Сыворотки. Нет.

Просто у меня эта…. Реакция отторжения.

Арти Д. Александер, Алекс Громов

Последняя работа Марканда

Для чего существует фантастическая литература? Для переосмысления людьми, находящимися в границах тесной реальности, того, что может находиться за ее пределами. В мире, где существуют книги (в той или иной форме), есть категория тех, кто не стал героями (как злыми, так и бело-пушистыми, впрочем, есть и промежуточные), но хочет себя ими представлять. Иначе говоря – менеджером может быть почти каждый, а геройство требует спецподготовки. Поэтому наибольший интерес представляют произведения, призванные не воспитать героев (на потребу Времени), а демонстрирующие деятельность людей не вполне среднестатистических, в том числе – создающих произведения о Неведомом и бывающих в нем героях.

Данное произведение («Последняя работа Марканда»), выходившее ранее в серии «Библиотека Древних Рас», отражает не только мифологическую составляющую мира, но его трансформацию в знакомый и понятный нам мир изучения Дальнего космоса, уже лишенный элементов первозданной романтики, на смену которым пришли прозаические будни с их материально-техническими проблемами. Особо хочется отметить, что два уже упомянутых уровня текста дополняют друг друга, позволяя читателям, уже привыкшим к проблемам звездных будней в сообщениях галактических новостных изданий и набивших оскомину историях про доблестных космических рейнджеров, самоотверженных медиков и вечно бдящих сотрудниках службы Времен, соприкоснуться отнюдь не с типовой производственной легендой.

Итак, разбираем часть 1.

«Когда-то был великий художник, его картины никого не оставляли равнодушным, так велико его было искусство. Картины были как живые и не старели от времени, все краски сияли, словно время их и не коснулось, даже спустя века. Никогда он не работал на заказ, а рисовал лишь то, что сам видел своим внутренним взором, а порой он мог часами сидеть на террасе и смотреть на небо, отразившееся в чашке его чая…

Он знал, что срок его близок, и решил перед смертью нарисовать величайшую картину, перед которой все померкнет, и таким образом завершить свой путь. И на одном из многочисленных звездолетов художник скрылся в глубинах космоса, и след его не смогли найти, как ни старались. Но все знали, что где-то есть последняя работа художника по имени Марканд…»

Переход к части 2 не усложнен лишним техническим описанием, столь любимым писателями, недостаточно владеющими мастерством НФ – новой формации познания Вселенной, предусматривающей подробное описание реальности, какой бы фантастической она ни казалась, понятными (и приятными) читателю инструментами. Итак…

«Спустя много лет.

– Черт! Опять барахлит! – Льюис стукнул по приборной панели, но желтый огонек так и не погас.

Ругаясь, он отстегнулся от кресла и пошел смотреть, что опять не так с этим генератором. Вообще он любил свой корабль, это был маленький потрепанный звездолет, обшивка местами была без краски, но, как он любил говорить, «красивый вид не спасет корабль, если придется туго». Некоторые запчасти вообще были не от него, что-то пилот нашел на барахолках, что-то сам отвинтил, когда натыкался на потерянные корабли. По закону, треть найденного принадлежала нашедшему, чем он и активно пользовался. Правда, порой получалось больше трети, но это неважно.

…Но только не сейчас! Ну давай, работай же! Чтоб тебя! надо будет найти того торговца и вытряхнуть из него душу, вместе с моими деньгами. Пускай забирает этот двигатель и катится к чертям, я найду получше и дешевле.

Льюис стер пот со лба и снова заполз под блок, который отвечал за крылья. Полчаса усилий и нарастающая громкость проклятий, и его усилия были вознаграждены. Он с громким стуком захлопнул панель блока и бросил инструменты в ящик. Подошел к панели управления, огонька не было, и Льюис позволил себе самодовольную усмешку:

– Да, мы еще покажем им, верно, старик? Мы, конечно, не только что с завода, зато старой закалки.

Убедившись, что больше никаких тревожных признаков приборы не показывают, он включил автопилот и пошел в каюту. Рухнув на койку, пилот закинул руки за голову и закрыл глаза, обдумывая заново свое задание».

Читатель погружается в реальность, которая ему в общих чертах знакома – ведь в большинстве семей до сих пор существуют предания о дедушках и бабушках, прапрадедушках, покидавших Землю в поисках лучшей доли. Именно им, ставшим безвестными освоителями (и отчасти героями) галактики мы обязаны столь широко распространенной как исторической космической литературой («Семнадцать мгновений до стыковки», «Сатурнианский бог Тенгри», «Венерианская Ассоль»), так и производственной прозой («Трансзвездный экспресс Муханово», «Галактический транзит»).

И тут-то в тексте появляется то, о чем целых два поколения писателей – Формирователей Светлого Будущего (давайте назовем поименно: Гургурлагец, Подляков, Самсонов-Есинский) – предпочитали никогда не упоминать. Да, любое движение человечества вперед, к новым ресурсам, неизбежно связано с конфликтом интересов. На суровых галактических просторах давно, почитай с момента расширения Вселенной, нет ничего бесхозного! И поэтому далее следует раскрытие информации, которая по праву считается конфиденциальной, но необходима читателю (особенно – юному) для реального понимания космических дел.

– … спор за эту планету идет уже очень давно, уже неизвестно, с чего все это началось, но других вариантов получить доступ на их планету нет. – Сказавший это откинулся на спинку кресла, рассматривая пилота перед ним.

Пилот кивнул, внимательно слушая. Ситуация складывалась необычная. Жители закрыли свою планету для свободного посещения. Но раз в пятнадцать лет они давали шанс – любая желающая раса могла бросить им вызов, обе стороны выставляли по паре бойцов, оружие любое. В случае выигрыша, в течение одного года аборигены открывали свою планету для посещения расе победителей.

– …Почему-то они требуют именно пару, и это должны быть либо близкие родственники, либо состоявшаяся пара. – Феликс озадаченно нахмурился, вспомнив эти странные требования. – В прошлый раз мы слегка просчитались. Мы знали, что они предпочитают холодное оружие, и вооружили своих современным… но, как оказалось, это скорее уменьшило их шансы, чем помогло. Взамен нам удалось узнать, что бой, оказывается, состоит из двух этапов, но участники не могут вспомнить, в чем заключается вторая часть. Мы снова бросили им вызов, два дня назад, корабль уже был возле их планеты и шел на посадку… С тех пор нам никто не отвечает.

– …надо полагать, – неторопливо предположил Льюис, – задание состоит в том, чтобы узнать, что случилось, и по возможности либо вытащить их оттуда, либо помочь завершить начатое. Я прав?

– Да, все верно. Вы беретесь за это?

– Меня, конечно, интересует то, о чем вы пока умалчиваете, – сделал ударение на «пока». – Но в целом я не вижу ничего невозможного в данном случае. А теперь к делу, что такого ценного на этой планете?

И тут-то сюжет делает неожиданный поворот, и в прозаический текст органично вплетается миф, причем обретая реальную плоть – ценность и становясь предметом охоты. И, следовательно, источником риска.

– Эта информация не должна выйти за пределы данной комнаты. До нас дошел слух, что именно там находится последнее полотно Марканда.

– Я думал, это уже стало мифом, – удивился пилот. – Все слухи до сих пор оказывались фальшивками, мне казалось, что поиски давно прекращены.

– Странно слышать такое от охотника за древностями. Тем более что я знаю, что вы находили пару-тройку «мифов», и неплохо на этом заработали…

– Что ж, давайте быстро обговорим подробности, и в путь.

В отличие от псевдогероев модной сельской космической прозы, предпочитающей изображать на посевных полях Вселенной гуманоидный тип аборигена, в тексте «Полотна» проявлена разумная интеллигентность инорасы, не доходящая, как в творениях писателей-военночников, до абсурда (в том числе – шестиметровые крестьяне-упыри, Чужие – в качестве охранных псов дальних огородов).

Планета называлась Сашаар, ее жители достигали роста от двух до двух с половиной метров, и при этом они были крылатыми. Жесткие перья защищали их от климата, они могли просто завернуться в них и переждать песчаную бурю. Им нравилась музыка и другие проявления искусства, они ценили честь и никогда не бросали слов на ветер. И они слыли весьма воинственными.

Хороший производственный кусок произведения заботливо вводит читателей в курс дела, делая его сопричастным к происходящему за бортом космического корабля.

Льюис приоткрыл глаза. Все было спокойно, за иллюминатором простирался черный космос с бесконечными звездами, цель была уже близка. Планета оказалась крупнее, чем он думал. Песочного цвета, изредка были видны красные прожилки, пятна вулканов… Вдруг корабль слегка отклонился в сторону, и пилот схватился за рычаг, пытаясь вернуться на заданный курс. По всей видимости, плотность атмосферы поменялась.

– Кажется, пора сделать обновление их данных о планете, – проворчал пилот, отпуская рычаг.

Разумеется, дорога к мирам дальним не может сопровождаться психологическими стрессами. Каким образом их преодолеть? Широко распространенный прием – обязательного включения в корабельную библиотеку необременительных (по содержанию) эротических романов («Все, что шевелится», «Приключения смазливого пилота», «Амазонки не потеют»), в ходе опросов экипажей выживших кораблей показал лишь 12,5 % эффективности, а министерство обороны Солнечной системы уже отказалось финансировать этот литературный проект. Поэтому актуальным остается именно романтический вариант эмоциональной разрядки. А что может быть желаннее (по большому счету?), чем предстоящая находка сокровища и попутное погружение в тайну? Ведь это означает богатство и известность, причем (теоретически) не связанные с преступной деятельностью. По крайней мере, с тотальным уничтожением чужих планет и цивилизаций.

На самом деле, Льюис слегка лукавил, когда сказал, что последняя работа Марканда наверняка миф. Слух о том, что Марканд успел нарисовать последнюю работу, был слишком упорен.

От раздумий его отвлек какой-то настойчивый звук, и он перевел взгляд на панель управления. Желтый огонек не горел, мигал красный. Звездолет трясло, порой казалось, что он чуть ли не скрипит. Когда до земли оставались считаные секунды, пилот резко потянул на себя рычаг, задрав нос корабля, и включил наземные двигатели. Пропахав дном черную почву, сломав несколько деревьев и окончательно испортив всю обшивку, звездолет остановился. Льюис перевел дух и убрал руки с панели.

Некоторое время он просто смотрел в иллюминатор. Местами виднелись зеленые деревья, но в основном – почерневшие словно после взрыва, некоторые еще горели, как и сама земля. Приборы показывали, что атмосфера не идеальна, но выжить вполне можно.

Застегнув все молнии на куртке из непроницаемой огнеупорной ткани, Льюис закинул рюкзак на плечо и вышел наружу. Земля под тяжелыми ботинками слегка хрустела, иногда приходилось перепрыгивать через тонкие струйки лавы.

Под ногами что-то треснуло с металлическим звуком. Из-под земли торчал небольшой кусок металла.

Почему-то некоторые литературные критики (считающие себя снобами и вершиной мирового интеллектуального разума, но при этом имеющие абсолютно мизерные тиражи своих творений) полагают, что именно описание катастрофы космического корабля должно быть кульминацией или эпицентром повествования. На самом деле – это чисто бытовая сцена, в случае катастрофы – лишенная необходимого драйва. Лучше обратить внимание на окружающее… и помочь своему персонажу выжить в нелегкой обстановке.

…Чужой корабль глубоко врезался в землю носом. Правое крыло отсутствовало, повсюду валялись обломки металла, отвратительно пахло гарью. «…А как назывался их корабль? – Льюис вспомнил недавний разговор. – «Мистес».

– МИ, Т, С, – прочитал по оставшимся буквам. – Мистес… кажется, я нашел его.

Возле корабля виднелись неподвижные тела. Спасать было некого… Все были мертвы, но тут были не только люди, двое сашаари лежали рядом. По всей видимости, они пытались спасти людей, но не успели.

На обратном пути Льюис заметил какое-то движение. Резко развернувшись, он никого не обнаружил, но ощущение постороннего взгляда осталось. Он продолжил идти, правая рука легла на пояс, ближе к чехлу с ножом.

Уже в незапамятные времена в земном фольклоре существовало выражение: «Контакт? Есть контакт!» Поэтому авторы «Полотна» не могли не обойти саму процедуру Контакта вниманием, попутно уделив внимание как внешности представителей инорасы, так и их манерам.

– Стой! – Словно из-под земли, перед Льюисом возник сашаари, два метра с лишним, он возвышался над человеком, смотря сквозь глазницы стальной полумаски с клювом.

Льюис медленно поднял руки, показывая, что безоружен.

– Кто ты и что ты тут делаешь? – Глубокий голос стоящего перед ним был очень мелодичным.

– Меня зовут Льюис. – Пилот для начала представился, опуская руки. – Я прибыл, чтобы узнать, что случилось с представителями нашей расы, я был прислан, чтоб найти наших пропавших воинов.

– Понимаю, – протянул сашаари. – Я, Такий! – стукнул себя в грудь и кивнул на остальных. – Я командир этой команды, меня прислали, как и тебя, на поиски. Наши воины тоже не вернулись.

– Я нашел их, там, дальше, именно оттуда я и возвращаюсь. Корабль разбился… – На этих словах Льюис замолк, надеясь, что тот все поймет.

Крылатый мужчина какое-то время смотрел на него, а потом обратился к своим на певучем языке, явно отправив проверить сказанное.

При любом Контакте, кроме разве что с применением самого совершенного оружия, звездных крейсеров и Звезды Смерти, встает вопрос о взаимоуровнях цивилизаций. Одна из двух (да и две из трех) должна быть признана менее цивилизованной. В качестве бонуса получившая более низкий статус может использовать такие характеристики, как экзотическая и уникальная. К этому должны быть приложены описания как необычных ритуалов, так и заповедных мест, куда сейчас впервые вступит нога (желательно без скафандра) человека. Поэтому авторы использовали элемент классической литературы, аккуратно наполнив его новым содержанием.

Слова Льюиса были подтверждены. Командир сказал, что это необычная ситуация и было бы желательно, чтобы человек отправился с ними, чтобы их Совет решил, что делать. Ведь боя не было, а вызов брошен.

Половина группы покинула их, опустив маски и раскрыв крылья, они взлетели в воздух и стремительно исчезли вдалеке. Льюис и не заметил, как стемнело. Такий мягко тронул его за плечо, останавливая, и отдал несколько распоряжений остальным. С наслаждением скинув рюкзак, мужчина подвигал плечами, разминая уставшие мышцы. На маленьком костре была разогрета еда. Льюиса клонило в сон. Сквозь ресницы он какое-то время смотрел на крылатых созданий. Большинство стояло вокруг костра, и отсветы пламени придавали им мифический вид, созданный масками птиц на лицах. Откуда-то послышался глухой звук барабанов, а может, это его собственное сердце стучало, но неожиданно все их движения приобрели смысл, казалось, они танцуют. Руки вскидывались вверх, шаг в сторону, поворот, и пары сходились, словно проходя сквозь пламя. Тихий шелест песков, и шорох крыльев, с хлопками, когда сашаари резко открывали их, танцуя узор танца. В ход пошли копья, вращая их, они создавали гудящий звук, он то нарастал, то утихал, и танцоры, вторя ему, – то убыстрялись, то замедлялись. Льюис постарался сосредоточиться и заставить себя проснуться, он хотел это увидеть, но зрение упорно затуманивалось. Последнее, что он запомнил, крылатые танцующие тени на песке…

Резко открыв глаза, Льюис сел, озираясь. Пилот быстро привел себя в порядок, кто-то подал ему кружку с водой. Времени на раздумья не было, надо было догонять остальных, рядом с крылатым народом он чувствовал себя ужасно неуклюжим, из вежливости к нему, они тоже шли пешком.

– Смотри! – Такий протянул руку.

За пропастью стоял целый город. Солнце придавало его стенам янтарно-золотистый цвет. Высокие острые шпили с выступами гордо тянулись в небо. Более массивные башни были заметно ниже, с округлыми резными крышами. Другие здания – с переходами на большой высоте, со сквозными арками. Даже с такого расстояния было видно, что все здания украшены искусной резьбой или узорами.

– Дальше летим.

– Летим?!

Вперед вышли двое парней, похожие черты и одинаковый огненный окрас выдавал в них братьев.

– Тиас и Саас, они перенесут тебя, не беспокойся, у них уже есть опыт. – Такий улыбнулся.

– Не волнуйся, если что, успеешь насладиться долгим полетом вниз, даже не заметишь, как станешь лепешкой, – пошутил один из них.

– Учти, если что, я за тобой вернусь, даже в виде лепешки, – парировал Льюис.

…Человека устроили в просторной комнате, в одной из округлых башен. Завтра его должны были вызвать в Совет, чтобы решить, что делать.

Утром, когда Льюис завтракал, к нему явился гость. И это был тоже человек, невысокий мужчина в помятой рубашке, с растрепанными светлыми волосами.

– Вы не должны быть здесь. Вы должны уехать, да-да, уехать… – торопливо заговорил незнакомец, косясь на вход. – Вы понимаете, ведь правда?

– Честно говоря, не совсем. Кто вы?

– Это не важно, совершенно не важно! – отчаянно замахал руками незнакомец. – Право слово, я просто тут живу, давно, вот так, но вам нельзя, сюда нельзя… – Послышался звон серебряных браслетов, и странный гость поспешно скрылся.

Льюис нахмурился, глядя вслед. Что-то было странное в нем, а еще почему-то он казался знакомым, но больше его занимал вопрос, чего так опасался этот человек?

Его привели в главное здание, купол огромного здания был выполнен из цветного стекла, и свет разноцветными потоками падал с потолка. Широкие ступени в конце зала вели к двум тронам, на которых восседали сашаари. Они были близнецами, волосы струились до пола и кольцами лежали на широких плитах, но у одной были иссиня-черные волосы, а у второй – серебристо-белые, и такие же крылья.

– Человек по имени Льюис, ты говоришь правду. – Сдвоенный голос сестер наполнил своды зала. – Мы все узнали, но у нас есть последний вопрос. Ты воин?

И он сам потом не мог понять, почему же он кивнул, хотя никогда не считал себя воином.

Оказавшись в своей комнате, он сел, пытаясь собраться с мыслями, но тут он вновь увидел утреннего незнакомца.

– Простите, что снова нарушаю ваш покой, но вам, правда, надо уходить отсюда.

– Но кто вы? – недоуменно свел брови Льюис. – И чего вы боитесь, вам угрожают? Здесь опасно?

– Ох да, я забыл представиться, – заулыбался мужчина, сразу помолодев лет на двадцать. – Мм… меня зовут Мар, да, Мар. – Он рассеянно пожал руку Льюису. – Боюсь, угрожают? Ох нет, нет!

– Так что за опасность?

– А, да, я отвлекся! Опасность! В смысле, нет никакой опасности, то есть. – Мар задумался, глядя в потолок. – Есть, но не та, что вы думаете, – таинственно выразился гость. – Это не для нас, я сделал это для них…

Совет решил, что бой должен быть, но они не будут ждать, пока люди найдут новых бойцов. Льюис будет воином, представляющим людей, а так как у него нет пары, то он может выбрать любого сашаари себе в помощники. Недолго думая, он выбрал Такия.

На рассвете следующего дня состоялся первый этап боя. На округлом поле, покрытом мягким белым песком, стояли две зеленоволосые девушки-близнецы, и Льюис смутился, как можно драться против них, тем более что у них не было оружия в руках. А в следующий момент сестры хором что-то произнесли на своем языке нараспев, словно стих, и их тела начали вытягиваться, зрачки изменились, из круглых становясь серповидными. Такий не стал терять время даром и произнес сам нараспев несколько слов, темные волосы взвились и, удлинившись, устремились к ближайшей сестре, опутывая ее. Что-то сбило человека на песок… Вторая сестра атаковала его и сейчас была в опасной близости от него. Льюис мог только уворачиваться от стремительных ударов.

Теперь понятно, почему мало кто выигрывал и почему они считаются лучшими воинами, и понятно, почему они охраняют свой секрет.

– Не грусти, – хлопнул по плечу человека Такий. – Впереди вторая часть, может, тут ты себя проявишь, потому что, если честно, я не силен в словах.

– В словах? – Пилот непонимающе посмотрел на него.

– Да, мы должны на ходу сплетать стихи, отвечая друг другу.

«Стихи? Ну почему стихи? Почему не шахматы хотя бы?»

– А ведь тебя не очень волнует победа, я прав? – Неожиданный вопрос сашаари застал врасплох.

– Я как-то не задумывался об этом. – Льюис помолчал и посмотрел на город в янтарном свете солнца. – Я просто наслаждаюсь выпавшим моментом, я рад тому, что смог здесь побывать.

Такий молча посмотрел на него и вдруг улыбнулся.

– Ты ведь не всё видел, возможно, потом не будет времени, идем.

Он повел его по лабиринту лестниц и воздушных мостов между башнями на другую сторону города, крупные ступени вели вниз из города, и они начали спускаться. Изумрудное море простиралось далеко вперед, сливаясь с горизонтом. У кромки воды стоял недавний посетитель. Прежде чем Льюис успел открыть рот, Мар обернулся и, увидев их, широко улыбнулся.

– Приветствую тебя. – Такий склонил голову перед ним, в голосе звучало уважение.

Льюис просто помахал рукой, гадая, чем мог этот маленький рассеянный человек так впечатлить столь гордую и независимую расу.

– А! Такий! Я совсем забыл, хотел спросить… – Голос Мара заставил обернуться. Догоняя их, он слегка запыхался. – Я подумал, мне кажется, тут не хватает леса, как думаешь? – вопросительно посмотрел на сашаари.

– Вам виднее, но думаю, было бы красиво, – улыбнулся Такий, после чего, повторно попрощавшись, они поспешили вернуться, близился закат.

По дороге командир рассказал ему, что Мар живет у них очень давно. Его корабль разбился на их планете, и они выходили его, а потом так получилось, что он остался. У него был дом в городе, но он попросил себе маленький домик на берегу моря, чтобы иногда побыть в отдалении от всех.

Льюис чувствовал, что что-то Такий утаил, но не стал настаивать. Уже в зале Совета он очнулся от своих мыслей, напротив стояли уже знакомые зеленоволосые сестры, и был подан знак начинать…

Льюис проиграл, чему он совсем не был удивлен, но не это его расстраивало. Вчера он был заворожен искусством сложения стихов, и как ни странно, он вдруг стал понимать их певучий язык, он понимал все слова, что были произнесены во время состязания. Он сам произносил слова нараспев в ответ, слова сами приходили, складываясь в песню. Такий рассказал ему, что это то, что они называют «Дар Слова», все сашаари обладали им в той или иной степени.

Перед уходом он решил попрощаться с Маром, который так настаивал, чтобы он уехал. Льюис наткнулся на него почти сразу.

– Льюис, как хорошо, что я вас застал, я слышал, что вы проиграли, и решил попрощаться. Знаю-знаю! – замахал он руками, не давая собеседнику и слова сказать. – Я сам вас отсюда гнал, но поверьте, не из-за себя. Я просто беспокоюсь за них. Вот и все, а так было приятно увидеть другого человека, спустя столько времени.

– Спасибо. – Пилот протянул руку. – Не скажу, что все понял, но догадываюсь.

– Я рад, что на вашем месте не оказался кто-то другой, неизвестно, как бы все тогда сложилось, – серьезно ответил этот странный человек. – Ну, вам пора, а то опоздаете, ах да, чуть не забыл, я ведь принес подарок на память, держите. – Кинул ему маленький мешочек, помахал рукой на прощание и стремительно ушел.

Льюис открыл мешочек, и на ладонь выпал плоский камушек, отшлифованный морем, в середине он был прозрачный, цвета янтаря, с черными узорами. Луч солнца просветил его насквозь, и узоры сложились в буквы.

– На память, – прочел Льюис вслух, всматриваясь в подпись. – Мар…канд?

Один из самых важных этапов в деятельности настоящего космического литератора – описать процесс расставания землянина с приветливо принявшими его неземлянами. Четких рекомендаций, даваемых в некоторых случаях Союзами Писателей Галактики и Орбитальным Союзом Писателей, а также Комиссией по Контактам, в данном случае нет. Но в материалах межвидовых конвентов встречаются следующие советы:

1. Землянин дарит на прощанье пластиковые бусы и бережно обнимает (в перчатках) внеземлянина.

2. Землянин и внеземлянин выкуривают Трубку Мира из Неприкосновенного Запаса Землянина.

3. Землянин выслушивает самые важные секреты внеземлянина, а затем улетает. В дальнейшем землянин не несет никакой ответственности за то, что сделают на этой планете остальные земляне.

Стоя у люка своего корабля, пилот попрощался с сашаари.

– Все хотел спросить, а почему в бою должны сражаться парами и почему для второго этапа вы выбрали стихи, это с чем-то связанно? – вдруг вспомнил Льюис.

– Потому, что по-настоящему силен не тот, кто один. Можно быть сильным одному, но если союз двоих настоящий, они становятся еще сильнее. Если же они не понимают друг друга, то они уже проиграли. Если двое из одной расы не могут понять друг друга, как они могут понять других? – Сашаари был удивлен, на его взгляд, это было просто элементарно. – Что касается второго вопроса, надо уметь не только уничтожать, но и создавать. Кроме того, Слово может быть более грозным оружием, как ты мог увидеть.

– А еще. – Пилот испытующе посмотрел на крылатого мужчину, решаясь на мучавший его вопрос. – Скажи, в чем заключалась последняя работа Марканда?

– Я думал, что ты уже понял…

…он нарисовал все это, раньше эта планета была сплошь покрыта пустынями и вулканами. Место, где стоит город, не существовало… скалы, водопады… не было ничего… он только недавно закончил море, видишь ли, Мастер все еще не закончил свое последнее полотно…

В отличие от произведений литераторов-прогрессистов (Утукина, Макаренко, Гасина), развивающих теорию неудержимого освоения Вселенной и новых объемных планет-фабрик, авторы данного произведения описывают спиральный путь развития, и поэтому вполне логично, что происходит возращение на мифологический уровень, но обогащенный для читателя подробностями найденной звездной реальности, лишенной признаков спиральной паранойи и туземных страшилок-суеверий («Дизеля на марше», «Последний из Переделок»).

Марканд снова критическим взглядом окинул море. Похоже, все было почти идеально. Услышав, как его окликают, он повернулся и увидев несколько сашаари, несущих все, что он просил, и Мастер радостно улыбнулся. Внутренним взором Мастер уже видел, как раскинется лес дальше от берега, и он замахал рукой крылатым друзьям. Впереди было еще столько работы, и его синие пронзительные глаза сияли в творческом предвкушении…

Подводя итог высказанным замечаниям, можно сделать вывод, что «Полотно Марканда» заслуживает включения в состав летной библиотеки «Дорога дальняя. Произведения для командиров и пилотов Дальней Космической разведки», так и книги для чтения – дополнения к учебному пособию по русскому языку для аборигенов Тау-Кита и Бета-Эпсилон.

Вячеслав Бакулин, Дарья Зарубина

Танцующая

– Танцует! ОНА танцует! – Грязный палец с обломанным ногтем уткнулся – нет, не в небо. В самый верх полуразрушенной стены бастиона. Головы повернулись туда, куда он указывал. И низкий тихий гул – то ли вздох, то ли стон – пронесся между копейными древками, затрепетал в гривах коней. Словно испуганное сердце, заколотилось на ветру полотнище флага.

Одноглазый вояка в вороненой кольчуге, единственный, кого не коснулось странное оцепенение, локтями прокладывал себе дорогу в замершей толпе, щедро рассыпая во все стороны брань и тумаки.

– В чем дело, дармоеды?! Вы что, думаете, князь Фокиды платит нам только за удовольствие пялиться на ваши пропитые рожи? Кто-то тут собрался жить вечно, а? Живо на стены!

– Мой капитан… – раздался робкий голос.

Единственный глаз вояки стал наливаться кровью. Многие зашевелились, отвели глаза от крепостной стены, предпочитая не злить Одноглазого Сотника. Треклятая осада, сидевшая у всех в печенках, затянулась. Они провели под этими стенами слишком много времени. По всем расчетам в крепости не могло остаться ни одной живой души. Но защитники продолжали обороняться. Как кидается из последних сил на сильную и сытую свору тощий загнанный волк, надеясь отвоевать если не жизнь, то хотя бы гордость.

– Мой капитан, – повторил кто-то уже ближе. Его голос, тонкий и надтреснутый, зазвенел как цыганский бубен. – Там… на стене.

Сотник сердито обернулся. Ряды солдат расступились и вновь сомкнулись за спиной худенького паренька лет одиннадцати, кажущегося еще тщедушнее из-за висящего у него через плечо большого барабана.

Капитан наемников сурово глянул на мальчишку. В углах его рта залегли складки какой-то брезгливой жалости.

– А, это ты, Комарик! – протянул он. – Вообще-то я мог бы и догадаться. И по голосу, и потому, что все остальные у нас герои, только когда дело доходит до сражения с пивными бочками да шлюхами… Так что там такое, сынок? Говори, не робей!

– Она танцует. Там… белая княжна… – От волнения голос мальчишки сорвался на какой-то виноватой, плачущей ноте. Барабанщик прекрасно понимал, что ждет того, кто сеет панику.

– Кто? – скривил рот Сотник, давая парнишке шанс взять обратно неосторожные слова. Он устремил тяжелый, как грозовая туча, взгляд единственного глаза на мальчишку, перевел на лицо воина за его спиной. Тот опустил глаза, скрывая страх. Капитан был страшен в гневе, но то, что белым лепестком дрожало под самым небом за спиной Сотника, было стократ страшнее. Это была сама судьба.

Резким контрастом изломанному камнеметами и закопченному камню, кружилась хрупкая фигура в белом. Капитан прищурил свой единственный глаз.

– Баба. И впрямь танцует… Только… Может, это просто баба? А, орлы? – И, поскольку «орлы» тут же смущенно опустили взоры, бормоча что-то невнятное, приказал: – Цангру мне!

Уложив тяжелый арбалет поверх плетеного мантелета, Одноглазый некоторое время целился, а потом, одновременно с выдохом, спустил тетиву. Он не мог промахнуться. Арбалетный болт разрезал воздух и, казалось, должен был прошить белую трепещущую фигурку насквозь. Но она продолжала свой танец.

Казалось, она не обращает внимания ни на армию внизу, ни на опасную узость парапета, при которой один неверный шаг означал неминуемую смерть. Она танцевала. Каждое движение, каждый жест ее дышали изяществом, грацией и какой-то удивительной, нездешней беззаботностью. Так кружится на ветру тополиный пух, не зная, как скоро его втопчут в грязь конские копыта. Раз-два-три, поворот. Этот завораживающий танец казался насмешкой над замершей толпой осаждающих, над тем, как легко слетела с каждого волокнистая шелуха храбрости, обнажив древний как мир суеверный страх. И страх этот был чист, как первый крик новорожденного. Словно и не было многодневной осады, грязи и крови, навек заклеймивших любого, хоть раз побывавшего на войне. Ноги Танцующей легко ступали по камням, будто по мягкой траве; она кружилась, подвластная лишь одной ей слышимой музыке. Будто бы и не было массивного арбалетного болта, минуту назад ударившего ее и исчезнувшего без следа.

Сотник сплюнул и опустил оружие.

– Стало быть, не врут люди…

– И что теперь будет, мой капитан? – нарушил затянувшееся молчание Комарик. Ответом ему был тяжелый вздох:

– Эх, парень! Знать бы… Видать, не на ту сторону с вами, братцы, подались…

Одноглазый так и не успел высказать своей крамольной мысли. К отряду подскакал рыцарь из личной свиты князя и закричал прямо из седла:

– Почему остановились? Кто приказал?

И капитан Проклятых – суровый наемник, переживший три десятка кампаний, – вдруг неожиданно глупо ухмыльнулся и махнул рукой:

– Она.

* * *

Последние пять израненных защитников крепости, не веря своим глазам, смотрели на фигуру в белом.

– Откуда она взялась? – Зубами затягивая узел на грязной повязке, невнятно спросил один.

– Кто ее знает? Вроде с самого начала тут была, я уж думал – дочка какого рыцаря, – откликнулся другой, пересчитывающий оставшиеся в колчане стрелы. – Тихая, незаметная: лишнего слова не скажет, лишний раз глаза не поднимет. Раненых перевязывала, еду разносила. А сегодня, только барабаны забили, вдруг – прыг на стену!

– Танцующая это… – тихо проговорил третий. – Избавительница…

– Тебе, старый, тот вчерашний шестопер, никак, последние мозги вышиб? – возмутился лучник, пытаясь шутками развеять страх. – Или, как безносая в головах встала, про сказки вспомнил? Нет, вы слышали, братцы? Белая княжна ему на помощь явилась! А за ней следом не иначе как Черный воин прискачет!

– Точно! – поддержал четвертый. – И Стрелок-в-Зеленом, да не один, а с Конем из Бездны в поводу!

– Шестопер?! Сказки?! – вскинулся старик. – Ну, идите, скажите ей, что она – сказка! Или Проклятым с их окаянным Сотником, гореть им вечно и не гаснуть! Они же, если вам, болтунам, верить, по доброте душевной стрелять перестали! Хоть ты им скажи, десятник!

Но пятый защитник крепости не сказал ничего: он прерывисто дышал, и на губах его пузырилась кровавая пена. Лишь из-под опущенных век солдата по грязному лицу тихо текли слезы.

А фигура в белом на крепостной стене продолжала свой странный, ни на миг не останавливающийся танец. Раз-два-три, поворот.

* * *

– Боги и демоны! Кто бы знал, как мне надоела эта война!

Князь Эрик поморщился и глотнул из кубка теплого, совсем не освежающего вина.

– Особенно когда знаешь, что еще чуть-чуть, последняя горстка сопротивляющихся, последняя крепость, а за ней – все: луга, реки, пашни. Приходи и бери! – слегка иронично произнес сидящий напротив него высокий рыцарь, чью котту украшала шитая черным шелком волчья голова.

– Угу. Кстати, Дорал, эта груда развалин еще не пала? Что там с нашим парламентером?

– Всю землю вокруг него стрелами утыкали, даже до стены дойти не дали. Ну, да ничего, вряд ли их там много осталось. Я послал Сотника и его Проклятых, а ты не хуже меня знаешь, чем это заканчивается…

– Да уж, стоят они немало, но и дерутся как сумасшедшие. Так что же, выпьем за твою очередную победу, Властелин Войн?

В шатер вбежал сержант в покрытых пылью доспехах, торопливо отсалютовал и что-то зашептал на ухо полководцу. Брови того изумленно поднялись:

– Что?

– Тебе лучше самому взглянуть, господин.

– Значит, это не миф, – медленно проговорил Дорал. – Танцующая…

«И взойдет на стену дева в белом, и закружится в бесконечном танце, знаменуя собой, что стена эта – неприступна», – прошептали его губы, а потом Властелин Войн надолго замолчал.

– Ты с ума сошел?! Сам лишь совсем недавно уверял меня, что их осталось немного и крепость вот-вот падет…

– Я ошибался. Эта крепость не падет никогда.

Полководец встретился взглядом с горящими яростью глазами князя. Безмолвный поединок продолжался несколько минут, и первым взор отвел Эрик. Но не торопился примириться с поражением.

– В голове не укладывается! – дрожащим от гнева и удивления голосом воскликнул он. – Неужели ты и впрямь намерен разорвать союзный договор и дезертировать из-за какой-то девки в белом платье и бабкиных сказок?! Только дети, дремучая солдатня и трусы верят в подобную чушь!

Дорал поднял на недавнего союзника грозовой взор.

– Я тоже солдат, не забывай об этом, князь! – процедил он. – А это – не просто «девка в белом платье». И я бы советовал тебе выбирать выражения, Эрик Браннсон. Даже если у вас в Фокиде не слышали о Танцующей и о том, что ждет нарушивших волю Судьбы. И хотя еще никто не обвинял меня в трусости, ни один из моих воинов больше не приблизится к этой крепости ближе, чем на пять сотен шагов.

– Тогда, клянусь Всепобеждающим Ветром, я их заставлю! – в запальчивости воскликнул князь, хватаясь за меч.

Расслабленная поза Дорала не изменилась. Но все, видевшие его в тот миг, могли бы поклясться, что Властелин Войн башней навис над Эриком, который, напротив, словно стал ниже ростом. Задыхаясь от ярости, князь выплюнул:

– Отлично! Значит, мы справимся сами. А ты забирай своих суеверных баранов, всех, сколько их там, и прочь с глаз моих! Слышишь? Прочь!!!

Дорал молча кивнул и, развернувшись, двинулся к выходу. Сделав несколько шагов, он вдруг обернулся. В его прощальном взгляде читалось презрение, гнев и… сочувствие.

Князь провожал взглядом стройные колонны воинов, бессильно стискивая кулаки от ярости. Мгновенно его армия лишилась почти половины воинов. Причем – лучшей половины, потому что многие наемники, в том числе и Сотник со своими Проклятыми, тоже отказались штурмовать крепость, которая находится под защитой Танцующей.

Против воли Эрик взглянул на стену и заскрежетал зубами: проклятая фигура в белом, на таком расстоянии больше похожая на размазанное пятно, и не думала останавливаться. Ладно, люди Дорала и наемники сыграли свою роль, а оставшихся сил вполне хватит, чтобы поставить в этой кампании завершающую точку. Повелитель Фокиды Белостенной покажет всем, что такое настоящий мужчина. Мужчина, привыкший доводить начатое до конца, не боящийся ни пляшущих баб, ни глупых суеверий. Он им всем покажет!

Последний воин армии Дорала скрылся за холмом; князь поднял руку, чтобы отдать приказ музыкантам играть «На приступ!», но…

– Господин! Господин, беда!..

* * *

Пять израненных защитников крепости смотрели вслед уходящему войску, но взгляды их то и дело перескакивали на опустевшую стену бастиона. Те из них, которые не умрут от ран, десятилетия спустя будут рассказывать внукам: в ту же минуту, когда князь Фокиды узнал о захватчиках, неожиданно вторгшихся в его собственные земли, и отдал приказ армии возвращаться, Танцующая исчезла. Плеснула молочно-белым платьем и растворилась. Словно не было.

И только на сером выщербленном камне остались бурые смазанные отпечатки босых ног.

Никто не искал ее следов. Раненые, измученные голодом и жаждой защитники крепости, еще не веря, что судьба, внезапно расщедрившись, подарила им жизнь, перевязывали друг другу раны. А под дальней стеной, словно багровыми розами, расцветшей кровавыми следами, среди мертвых тел тех, кто не дожил до часа надежды, лежало что-то бесформенное и светлое. Вернее, оно было светлым когда-то, а теперь, перепачканное кровью и потом, напоминало груду рваных тряпок, под которыми еще теплилось что-то, совсем недавно живое и сильное, а теперь лишь ведущее счет последним минутам неровными всхлипывающими вдохами.

Если бы кто-то из защитников крепости отыскал в себе силы и подошел ближе, он различил бы спутанные светлые пряди, в которых кое-где сохранились бусины. Бледное, остроносое личико, почти прозрачное, как дорогой фарфор. И искусанные, похожие на открытую рану губы, все еще шепчущие «раз-два-три, поворот, раз-два-три…» Но скоро затихли и они.

Разрушенная башня опустела. И в тот миг, когда легкая, как весенний мотылек, душа метнулась в синеву, протрепетала крылышками над тянущимися прочь по разбитым дорогам стенобитными машинами, обозами, пыльными крупами усталых лошадей и дремлющими в седлах воинами, не было никого рядом с маленьким изломанным телом обманщицы, что дерзнула примерить на свое девичье чело тяжелый венец судьбы. Не было никого, кто закрыл бы ее светло-зеленые глаза, убрал с лица спутанные волосы. Только едва различимая тень – Белая княжна – незримо стояла над своей незадачливой преемницей, и ветер шевелил складки ее платья, белизна которого, казалось, текла на серые каменные плиты крепости, которая не падет никогда.

Андрей Бочаров, Татьяна Стрельченко

Розам зябко на морозе

Розам зябко на морозе. Середина декабря, раннее утро, совсем темно, минус двадцать на термометре. По перрону Киевского вокзала вольно гуляет ветер. Ветер северный, умеренный до сильного. А фирменный поезд «Столичный экспресс» Киев – Москва опаздывает на полчаса.

Посмотреть со стороны – идиот идиотом. Лютая стужа, пронизывающий ветер, а немолодой мужчина стоит в лёгкой куртке с букетом роз, таких же продрогших, как и он сам. Поезд неторопливо, бесшумно, словно крадучись, возникает из утренней дымки… вползает головными вагонами в здание вокзала, останавливается. Твой вагон – четырнадцатый. Место на перроне угадал точно. Проводница открывает дверь. Ты выходишь первой, и сердце на миг замирает в груди.

Ты сразу узнаёшь меня. Хотя никогда не видела. Застенчивая улыбка на твоём лице. Подаю руку, чтобы не споткнулась на обледенелых ступеньках вагона. Ты чуть нерешительно протягиваешь свою, и кончики наших пальцев почти соприкасаются…

…словно в замедленной съёмке: кончики наших пальцев почти соприкасаются. Остаётся всего миллиметр, полмиллиметра.

– Олечка, милая, ну ещё чуть-чуть… – беззвучно прошу тебя.

– Критическая ситуация. – Слабый отзвук голоса дежурного оператора. – Отключаю питание.

– Десять секунд, мне нужно десять секунд, – шепчу ему в микрофон.

– Точка невозврата, отключаю питание.

– Заткнись, идиот, и не мешай!

Вкладываю всё, что во мне ещё осталось, в последний рывок! Мимолётное соприкосновение… словно искорка пробежала между кончиками пальцев.

– Оля, посмотри мне в глаза! – мысленно кричу ей. Оля медленно поднимает длиннющие ресницы…

Телефонный звонок! Ну что за ёшкин кот, откуда кто-то может знать мой номер? Те немногие, кому он известен, прекрасно знают – терпеть не могу разговаривать по телефону, только короткие письма на мыло. И вообще, зачем я кому-то могу быть нужен, если никто не нужен мне?! Надоели, оставьте в покое. Сидел в уютном кресле, смотрел в который раз «Аватар». Классный фильм. Погружаешься в него целиком. И всё-таки принимаю входящий звонок.

– Извините, Сергей Владимирович. Но вы – единственная надежда, ей всего семнадцать лет…

– Кому ей? И вы сама-то кто? И откуда у вас мой номер?

– Сергей Владимирович, я уже подъехала к воротам. Может, уделите мне пять минут?

Прекращаю разговор. Выключаю мобильник. Ибо не фиг никому мне звонить.

…опять смотрю на монитор камеры наружного наблюдения. Этот джип стоит уже полдня перед воротами. Женщина в дорогой шубе снова вышла из него покурить, неподалёку двое мужчин, явно телохранители, тут и к гадалке не ходить. А женщина – редкой красоты, не отнимешь. На вид – где-то сорок два. Чувствуется порода, умеет себя держать.

Доброта меня погубит, но становится её жалко. Накидываю старый полушубок, выхожу за ворота. Телохранители напрягаются, один, похоже, тянется за оружием. Тот ещё валенок, недооценка противника – ошибка грубейшая, а зачастую – просто смертельная. До него – метров пять: если что, достану одним прыжком, и щелчок двумя пальцами в незащищённое горло. Лёгкое движение её руки – отставить, отойти подальше.

– Заходите. Только без своих обормотов. Могу дать письменную расписку, что в целости и сохранности вас верну.

Сидит за столом у меня на кухне, пьёт чай. Конфет и пирожных нет, уж не обессудьте, боярышня. Смотрит – одновременно свысока и умоляюще.

– Сергей Владимирович. Вы мне нужны, вы мне очень нужны!

– А вы мне? И кто вы вообще такая? И откуда принесло вас по мою душу?

– Меня зовут Анна. Анна Смоль. И у меня есть дочь. Ей всего семнадцать лет. И врачи ничего не могут сделать.

– А я тут при чём? – спрашиваю с искренним удивлением. – Я же не врач, вообще ничего не понимаю в медицине. Вы, наверное, ошиблись адресом.

– Сергей Владимирович. Давайте переведём разговор на деловые рельсы. Десять тысяч долларов только за первое, пробное погружение. И сто тысяч – если вы сможете её вытащить.

– Кого вытащить? Откуда вытащить?

– Мою дочь, из летаргического сна. Пётр Павлович, профессор Каматский, сказал мне, что был один такой случай. И это сделали вы…

Вот ведь гад! Ну, Петропалыч-на-камчатский, попадись только мне. И сколько она заплатила, если с потрохами меня заложил?!

– Во-первых, не знаю никакого профессора Каматского. Во-вторых, он всем известный враль. В-третьих, подобные эксперименты официально запрещены. Могу продолжить и в-четвёртых, и в-пятых…

– Хорошо, поняла вас. Пётр Павлович сразу предупредил, что убедить вас не удастся. Но единственная просьба. – Анна достаёт запечатанный конверт. – Вы его открываете, ещё раз думаете и звоните мне. Вот моя визитка.

Резко встаёт, выходит из дома… Садится в джип, уезжает. Гордая женщина, сильная, незаурядная – этого не отнять. Уважаю таких.

Конверт я открыл через час. Почему-то думал – в нём будут деньги. А там – всего одна фотография. Девочка-девушка… удивительной красоты. В прозрачном, словно хрустальном, саркофаге. Белоснежка, спящая красавица. Сам толком не понял, зачем позвонил Анне и сказал: «Попробую».

Пока ехал в поезде, прошерстил весь Интернет. Оказывается, Анна Смоль – из первой сотни Форбс. Угольно-металлургическая империя, штаб-квартира в Киеве. Ни хреновая барышня, нечего сказать. Не замужем, и, вероятно, не была. Оля – единственная дочь. Так что, как вариант, непорочное зачатие тоже со счетов сбрасывать нельзя. Характер, похоже, сильно нордический, если вместо Анна Смоль её часто называют – Мисс Сталь. Хотя мне – что стальная, что твердосплавная, что алмазная… окончательные решения всегда принимаю только сам. Иначе и быть не может.

На вокзале встретила сама, чуть позади – два дуболома-охранника. Сей жест оценил, такую мелкую сошку обычно встречают шофёры, а не миллиардеры. Гостиничный номер люкс, хотя это явно лишнее: чем проще обстановка, тем мне привычней и комфортней.

Клиника – за городом, явно для очень богатеньких буратиночек. Охрана – как на АЭС, не соврать. Но оно и к лучшему. Все эксперименты с погружениями в чужое сознание – запрещены международной конвенцией. И правильно. Любой «ныряльщик», рано или поздно, не «всплывает» – теряет свою аутентичность, становясь предельно урезанной копией того, в чей мир погрузился.

– Понимаете, ныряльщик – это не совсем обычный человек. Сильная личность, плохо поддающаяся постороннему влиянию. Ну а Сергей – вообще особый случай, можно сказать – уникум, можно сказать – выродок. На него даже психотропные средства не действуют, настолько мозг сопротивляется любой попытке воздействия… – Подхожу к неплотно закрытой двери в кабинет в тот момент, когда Петропалыч объясняет Анне мою специфику. Ладно, «выродка» при случае тебе тоже припомню, приплюсую к старым долгам. Подслушивать – нехорошо, но и меня за глаза обсуждать – тоже не очень красиво.

– …проходил подготовку в составе небольшой группы для работы в зоне действия психотронного оружия. Туда отбирали лучших, но с ним никто и рядом не стоял. Именно поэтому и был из этой группы отчислен.

– Почему? – Анна спрашивает вроде с интересом, но такое ощущение, что ответ ей заранее известен.

– Он полностью неуправляем. Для него приказ, отданный хоть верховным главнокомандующим, не более чем повод задуматься и принять то решение, которое он сам сочтёт правильным. А при его морально-этических принципах…

Ладно, хватит меня тут по винтикам разбирать. Стучу в дверь, вхожу…

Сидим в кабинете втроём, обсуждаем технические детали. Мы с Петропалычем обсуждаем, Анна слушает.

– Для первого погружения какое наложение биополей даём? – спрашивает Петропалыч.

– Думаю, мне – пятьдесят процентов Олиных, ей – пять процентов моих, – отвечаю ему.

– Лезешь на рожон?! Начинать с пятидесяти процентов только совсем безбашенный авантюрист может, – Петропалыч даже голос повышает. На лице Анны – вопрос. Петропалыч пускается в объяснения:

– Ну, мы будем в Олины мысли подмешивать небольшую долю образов из головы Сергея. И наоборот, только ему – с приличным коэффициентом наложения.

– А это не опасно? – озабоченно спрашивает Анна.

– Для Оли совершенно безопасно при таком наложении. А вот для Сергея… ну, он и глубже погружался в чужой мир.

– Ладно, хватит время терять, – ставлю точку в беседе. – Давайте, я уж делом сейчас займусь.

У городских ворот меня не ждут. Две высокие зубчатые башни то выныривают из бледно-розовой мглы, то вновь стыдливо прячутся за мутную ширму тумана. Массивные ворота на замке, но маленькую калитку сбоку запереть забыли. Вхожу внутрь, и тотчас меня с головой накрывает облако. Тучка такая, как представляют дети, – густая, мягкая, пушистая. Сладкая на вкус. Облако сахарной ваты, не иначе. Оно обволакивает меня, источая едва уловимый аромат… Жасмин? Пион? Ночная фиалка?

– Наложение: пятьдесят пять, – даю команду дежурному оператору.

Сахарное облако начинает медленно расползаться в разные стороны, повиснув грязно-розовыми клочьями на ветках деревьев и крышах домов. Будто нарисованный шпионской ручкой с невидимыми чернилами, город проступает из тумана, когда выходит робкое солнце. Зыбкие улицы с неясными силуэтами домов; размытые контуры бульваров; кажется, деревья; кажется, фонари…

– Оля! – зову я, не особо надеясь, что хозяйка города отзовётся. Тишина в ответ. Только аромат усилился… Вербена? Ландыш? Какие ещё цветы существуют?

Делаю несколько шагов вслепую, но Олин мир опять наваливается на меня, мягкий, липкий, удушливый. Улицы текут голубыми реками, здания превращаются в смазанные пятна. Не город, а картина художника-импрессиониста!

– Давай шестьдесят, – очередная команда оператору.

– Только на три минуты, и отключаю, – как из глубокого колодца доносится ответ оператора. Его голос – будто с того света! Хотя так оно сейчас и есть…

И в этот момент картинка становится чёткой, словно до этого я смотрел на мир сквозь очки с неправильно подобранными линзами.

Он прекрасен до озноба, Её Город. Сверкающие улицы; одноэтажные домики из чистого хрусталя; серебряные флюгеры; часовня, сияющая, сотканная из тысячи солнечных зайчиков. Центральная улица утопает в зелени. Молодые каштаны, заросли голубой жимолости, кипень цветущей сирени…

Через дорогу от меня, за столиком уличной кофейни – девушка. Точёный профиль, длинные локоны, хрупкая фигурка девочки-подростка. Как и город, она озарена мягким внутренним светом. На неё хочется смотреть бесконечно, как на огонь или воду: никого прекраснее не встречал – ни наяву, ни во снах… и даже в чужих снах.

– Оля! – пытаюсь мысленно позвать её. Оля чуть поворачивает голову…

– Конец сеанса, отключаю. – Голос оператора. Прежде чем вынырнуть на поверхность, успеваю поймать вёрткую, как рыбёшка, мысль, которая почему-то кажется важной. Аромат. Я узнал его. Всё просто и банально.

Облака в городе Оли пахнут розами.

После первого погружения долго сижу в палате, где под прозрачным колпаком лежит Оля.

Ирреально красивая девушка, чем-то похожа на Анну… но ещё прекрасней, чем Анна. Мягкая, нежная, утончённая красота.

Лежит под хрустальным колпаком, лицо прекрасно, но неподвижно. Спящая красавица, Белоснежка, зачарованная принцесса.

Почему я такой чужой в её Городе? Иду разбираться с Анной и Петропалычем…

– Мне кто-нибудь может сказать правду? Вот только без вранья. Что случилось с Олей? – Анна с Петропалычем переглядываются, он – в полном замешательстве, она решается:

– Мы сидели в ресторане. На меня было покушение – киллер стрелял с нескольких метров. Коля, охранник, успел прикрыть… но Оля была вся в крови, в его крови… возможно, решила, что я убита. Ну вот и…

– Всё понятно. Она ушла в другой мир, в свой Город, где никого нет. Для неё теперь любой человек – чужак, враг. При таком раскладе ничего не получится. Она никому не доверится, никого не примет в своём Городе…

– Хорошо, как договаривались – вы получаете десять тысяч за пробное погружение… – Какая тоска в голосе Анны! Можно понять – последняя надежда была. Опять делаю в корне неправильный ход:

– Кто сказал, что я сдался? Завтра – повышаем коэффициент наложения. Оле – семь, мне – шестьдесят пять.

Здесь нет ни людей, ни времени. Озарённая солнцем часовня величаво возвышается над городом, но её хрустальные куранты мертвы. На сияющем циферблате стрелки замерли на цифрах шесть и пятнадцать, им незачем куда-то спешить.

Иду по городскому саду осторожно, лишь бы чего ненароком не разрушить. Так хрупко всё вокруг! Полупрозрачные скамейки с хрустальными резными подлокотниками; деревья, украшенные китайскими фонариками; сверкающие музыкальные фонтаны… Их репертуар впечатляет – от попсовой Селены Гомез в паре с Бруно Марсом до классики Вивальди и Эдварда Грига. Над цветущими кустами сирени порхают миниатюрные созданьица, похожие на пухлых ангелов с бледно-лиловой кожей. Судя по всему, лиловые малыши охотятся на соцветия с пятью лепестками… А конкуренция у местных ловцов удачи серьёзная: пока двое дерутся из-за редкого цветка, третий схватил добычу и улизнул… Всё как наяву!

Так странен и причудлив Её город! Там, где стою я, весна – ослепительное солнце; перламутровые брызги музыкальных фонтанов; цветущая сирень; крылатые лиловые существа – охотники за пятью лепестками, соревнуются за желанную добычу.

А в дальнем конце парка – декабрь, гибкие ветки деревьев прогнулись под тяжестью снега, озеро обледенело. И только куст белых роз, не ко времени зацветший, мёрзнет на промозглом ветру. Розам зябко на морозе!

Я смотрю на Олю и не могу отвести взгляд. Хрупкая фигуристка на льду озера танцует под неведомую, слышную ей одной музыку. Лёд под коньками искрится подобно алмазной крошке. А девушка всё кружится, кружится, изящно взмахивая рукой, взлетает вверх, парит над озером…

Я машу ей, пытаюсь докричаться, привлечь внимание. Бесполезно. Нас разделяет невидимая стена, как в полицейских участках. Я её вижу, она меня – нет.

Завершает пируэт, поворачивается в мою сторону…

– Давай семьдесят, – шепчу в микрофон оператору.

– Нельзя, у меня инструкция.

– Заткнись и делай!

Он что-то отвечает, но я не слышу, не до того мне сейчас. Крошечные лиловые ангелы, ещё миг назад беспечно порхавшие над кустом сирени, отчего-то рассвирепели и теперь летят на меня, подобно рою взбешённых ос.

– Внутреннее сопротивление! Прекращаю сеанс!

Выныриваю, но перед глазами ещё долго картинка: изящная девушка фантастической красоты скользит по замёрзшему озеру, а лёд под её коньками сверкает, как звёздная стружка.

Очередная встреча в кабинете Петропалыча. Он восседает в своём начальственном кресле. Я хожу по комнате взад-вперёд. Анна, как бедная родственница, присела на подоконник и курит, пуская дым в щель приоткрытого окна.

– Пора прекращать эксперимент. Мы уже прошли все мыслимые и немыслимые границы. Вчера пробовали наложение семьдесят пять процентов – так далеко никто никогда не заходил. Из следующего погружения ты не вынырнешь, – вещает Петропалыч. Анна смотрит на меня – ждёт, что скажу.

– Да мне по хрену, что ты считаешь, – говорю ему. – Не получилось на семьдесят пять, пойду на восемьдесят.

– Только через мой труп. – Петропалыч настроен решительно. – Я не возьму на себя такую ответственность!

– Через труп так через труп, – спокойно говорит Анна. – Могу прямо сейчас вызвать своего штатного киллера.

– Да пошли вы оба… сбесились просто… – Петропалыч начинает истерить. – Делайте что хотите. Только вместо одной спящей будет уже парочка в полной отключке.

– Ты уверен, что сможешь её вытащить? – спрашивает Анна.

– Вытащу, блин буду.

– Не вытащишь – будешь. Один раз асфальтоукладчиком пройтись – и будешь блин, – у Анны сегодня забавная манера шутить…

– Вот и ладушки. Тогда завтра пойдём на восемьдесят, – подвожу итоги дружеской встречи.

Сижу вечером в номере, растекшись медузой по креслу. И до кровати добраться нет сил. Глаза – в одну точку, мысли – врассыпную. Даже мышцы болят, словно в кузнице вкалывал. Хотя, казалось бы, с чего? Полдня, в полусне-полубреду, полулёжа в полукресле-полукушетке. А вот облом – полный, а не половинчатый. Никак не получается выйти с Олей на нормальный контакт.

Что самое мерзкое – внутри тонкой иголочкой начинает покалывать страх: а вдруг и не получится? А такие мысли мне и близко подпускать нельзя. Быть уверенным, что сможешь победить, – слишком мало для победы. Нужна абсолютная убеждённость, что других вариантов не существует.

Сейчас, в полусне, вновь всплывают навязчивые воспоминания из далёкого прошлого. Петропалыч, в белом халате поверх формы с погонами, отдаёт последние распоряжения техникам. И опять в голове возникает ненавистный голос, парализующий волю, требующий беспрекословного подчинения. Но в который раз, стискивая зубы, медленно – по капельке, по крупице – выдавливаю этот голос куда-то наружу, лишь слабый писк в ушах… Как давно это было, почему снова и снова в памяти всплывает?!

Анна входит в номер без стука. Странно ещё, что в дверь вошла. Мне кажется, ей и сквозь стену пройти – как нефиг делать. Она же Мисс Сталь – высокопрочная, твердосплавная, бронебойная…

– Какие-то успехи сегодня есть? – спрашивает она. Нет, милочка, не такая уж ты и стальная. Совсем другие нотки в голосе можно расслышать.

– Никаких успехов. Я не могу почувствовать Олю, найти какие-то точки соприкосновения. У неё сразу защитная реакция. Может, врага во мне уже и не видит, но и за своего не принимает. Посторонний человек, чужак, лучше подальше держаться.

Анна смотрит на меня… какой странный взгляд, совсем мне незнакомый. Неожиданно спрашивает, не привычным жёстким тоном со стальными нотками, а с теплом в голосе:

– Ты очень устал? Может, завтра сделать перерыв? Слетаешь к морю на сутки. Сейчас скажу, чтобы мой самолёт приготовили завтра к вылету.

– Нет. Если сейчас потеряю сутки, то потом неизвестно сколько навёрстывать.

Анна неожиданно садится мне на колени, обнимает руками шею, целует в полуприкрытые веки.

– Расслабься, закрой глаза и ни о чём не думай. А я сейчас буду тебе рассказывать сказки… про маленькую принцессу, которая очень любила свою маму и белые розы.

Когда я проснулся, Анны уже не было… только тонкий аромат роз от её подушки.

Невыносимо душно, идти тяжело, но город кажется, как никогда, настоящим. Хрустальная часовня искрится в лучах полуденного солнца. На полупрозрачных крышах домов замерли серебряные флюгеры: кошки, драконы, рыцари, средневековые замки… Интересно, который из домов – твой? Тот, с флюгером-кентавром? Или этот, с морским коньком? Почему-то мне кажется, что самый дальний, притаившийся в конце улицы. На крыше его поблёскивает тонкий шпиль, увенчанный серебряной розой.

Выхожу на центральную аллею: сегодня она выглядит праздничной и нарядной. Ветки молодых каштанов украшены китайскими фонариками и белоснежными бумажными аистами, они качаются на ветру и о чём-то перешёптываются между собой. Ты стоишь неподалёку, напротив уличной кофейни, в руках – профессиональная цифровая камера.

Щёлк-щёлк!

Что ты фотографируешь? Сияющую часовню? Хрустальные крыши домов? Бумажных аистов на ветках каштанов? Буйство цветущей сирени?

Бегу к тебе, вернее, пытаюсь бежать. Воздух сделался густым и вязким, асфальт превратился в зыбучие пески. Но это пустяки, меня сейчас не остановить, шепчу про себя слова из очень старой песни: «…сквозь миражи, вопреки судьбе, я иду к тебе, я иду к тебе…»

Сквозняки полощут подол длинного голубого платья, оно надувается парусом древней бригантины. И мне страшно, что через миг ты исчезнешь в туманах подобно кораблю…

Ветер крепчает. По улице кружат пёстрые вихри из китайских фонариков. Стая бумажных аистов вспорхнула с деревьев и улетела прочь. Между мной и тобой – столбы золотистой пыли, будто кто-то истолок солнце в ступе и обрушил на нас…

– Восемьдесят пять!

– Запрещено!

– Вынырну – задушу. Делай что сказал!

Буря стихает, бумажные поделки лежат на земле разноцветными рыхлыми сугробами. От накрывшего город безмолвия мне становится не по себе.

Щёлк-щёлк!

Над сиренью деловито кружат лиловые охотники за удачей, так невзлюбившие меня в прошлый раз. Ты фотографируешь их.

Иду к тебе, медленно, осторожно. Лиловые ангелы не могут поделить цветок с пятью лепестками, внезапно порыв холодного, зимнего ветра…

Ты смотришь на экран цифровика потрясённо… там явно что-то не так. Вскрикнув, отбрасываешь фотоаппарат в сторону. Убегаешь.

Поднимаю фотокамеру, ищу последний кадр. Мог бы сразу догадаться! На фоне цветущей сирени – призрак! Призрак в Её хрустальном городе. Мой собственный размытый силуэт!

Ирреально красивая девушка… Лежит под прозрачным колпаком, лицо прекрасно, но неподвижно. Спящая красавица, Белоснежка, зачарованная принцесса. Совсем выпадаю из времени, смотрю на часы – уже два часа просидел, глядя на Олю.

Анна подходит неслышно. Присаживается рядом.

– Она красива? – спрашивает меня.

– Она прекрасна. Она немыслимо прекрасна…

– Красивей, чем я?

– Аня, никогда не спрашивай, если не хочешь услышать ложь в ответ. Извини, у меня завтра сложное погружение… Можно, сейчас побуду с ней вдвоём?

Анна встаёт с постели, накидывает халатик, подходит к окну, распахивает настежь, закуривает. Смотрю на часы – без трёх минут пять утра.

– Ты очень её любишь?

– Кого её? – вопрос риторический, оба понимаем, о ком идёт речь.

– Олю, – говорит Анна, – ты очень любишь Олю?

– Да, я очень её люблю. Потому что должен её любить. Очень сильно любить. Больше, чем кого-то ещё на свете. Больше себя, больше жизни. Иначе нет шансов, что смогу её вытащить.

– А есть хоть малейший шанс, что сможешь?

– Не знаю, не уверен, но мне нельзя даже и думать на эту тему. Не будет уверенности – точно ничего не получится.

– Петропалыч сказал… если ты её так любишь… то можешь там и остаться… с ней… – Голос Анны предательски дрожит.

– Всё верно, мы с ним это знали изначально. Если даже и получится установить контакт, то ещё и вынырнуть с ней вдвоём нужно будет. И для этого должен очень сильно её любить. Словом, или я её в ЗАГС, или она меня к прокурору… – дурацкая попытка пошутить. Пытаюсь подобрать нужные слова:

– Даже не знаю, как это объяснить. Представь, тебя сбросили в реку с гирей в руках, ты идёшь ко дну. Отпустила гирю – всплыла, всё очень просто. А теперь представь, что гиря – золотая. Вряд ли сразу её отпустишь – а вдруг получится выплыть с ней? И будешь всё глубже погружаться. Но, как бы ни душила жаба, всё равно в какой-то момент сработает инстинкт самосохранения: фиг с ней, с гирей золотой, жизнь – дороже. А вот если у тебя в руках кто-то, кого любишь больше себя, – скорее сама на дно пойдёшь, но постараешься его на поверхность вытолкнуть.

– А если у тебя получится… ты можешь остаться со мной?

– Аня, ну зачем ты спрашиваешь? Сама понимаешь, я должен буду сразу уехать. Жить с тобой… и каждый день видеть её. Это будет непереносимо.

Город залит серебряным светом. Луна безмятежно плавает в озере, бездомной кошкой бродит по хрустальным крышам, любуется своим отражением в зеркальных витринах. Я угадал: твой дом в самом конце центральной улицы, на его полупрозрачной крыше – искусно выкованная серебряная роза. Ты сидишь на крыльце и, словно через соломинку, медленно пьёшь густую августовскую ночь. Сегодня у неё вкус свежезаваренного кофе с коньяком.

Сверчки стрекочут надрывно и печально в зарослях голубой жимолости. Прозрачные звёзды падают прямо в подол твоего платья. Зажжённые бумажные фонарики озаряют улицу мягким свечением, будто огромные светляки…

Тебе немного грустно, и поэтому в твоём городе август, самый печальный месяц в году.

Подхожу к тебе осторожно, едва ли не на цыпочках, боясь вспугнуть. Сажусь рядом на хрустальные ступеньки. В духоте летней ночи они обдают приятной прохладой.

– Оля…

Ты не поворачиваешься ко мне. Смотришь прямо перед собой – на сияющий циферблат часовни, на музыкальные фонтаны: сегодня они льют не воду, а холодное лунное молоко…

Ты любишь белые розы, теперь я это знаю. Поэтому принёс сегодня снежно-белую, на длинном стебле. Протягиваю, но ты не замечаешь цветок. Оставляю розу на ступеньке.

– Твой город прекрасен, Оля, но ты не можешь жить здесь вечно. По ту сторону, конечно, жизнь далеко не так волшебна. Там нет ни хрустальных крыш, ни лиловых ангелов, звёзды невозможно поймать, а времена года не зависят от твоей прихоти…

Говорю с тобой, пусть даже не слышишь. Но мне нужно это тебе сказать.

– Там твой дом, мама, те люди, которых ты ещё не знаешь, ещё не встретила, замечательные люди… они заслуживают того, чтобы стать твоими друзьями.

Песня сверчков звучит особенно тоскливо.

Порыв злого, холодного ветра вдруг обдувает твоё лицо. Ты зябко кутаешься в лёгкую шаль. Хочется обнять тебя, согреть, но ты не позволишь.

– Мама очень ждёт тебя… и если ты сейчас протянешь мне руку, посмотришь в глаза – мы пойдём к ней, вдвоём.

Ветер усиливается… На хрустальных крышах домов, как сумасшедшие, вращаются серебряные кошки и драконы, средневековые замки, кентавры и морские коньки. «Ветер северный, умеренный до сильного…» – эти слова звучат сейчас у меня в голове.

Ты резко встаёшь. Но прежде, чем уйти, наклоняешься и поднимаешь со ступенек снежно-белую розу.

И опять встреча в кабинете Петропалыча. Анна приходит, опоздав минут на десять, что для неё не характерно. Обычно – как курьерский поезд, всё строго по расписанию, минута в минуту. И сама на себя не похожа. Словно надломилось что-то в ней.

– Заканчиваем эту комедь, – говорит Анна, – на Сергея уже смотреть нельзя. Руки трясутся, как у алкоголика или наркомана. Он точно в следующий раз там застрянет.

Петропалыч одобрительно кивает: да, пора заканчивать…

– Нет, я понял, в чём была ошибка. И сейчас меняем тактику. Сделаем так…

– Сергей, я сказала: Всё! – В голосе Анны знакомая стальная нотка. – Эксперимент не удался. А для тебя это уже как наркотик.

Я подхожу к ней, улыбаюсь… потом кричу прямо ей в лицо:

– Заткнись, кошёлка. Мне наплевать, что ты думаешь. Заколебала, дура… – Лицо Анны каменеет, глаза загораются яростью, она открывает рот и…

… и я продолжаю орать на неё:

– Нефиг тут из себя крутую тёлку строить. Ты – уже давно не тёлка, а тётка… вышедшая в тираж тётка.

Губы у Анны начинают дрожать, на глазах – слёзы. Мисс Сталь впервые на моей памяти плачет. Обнимаю её, глажу по голове, целую в мокрые глаза.

– Успокойся, солнышко. Просто показал, как пример – что нужно делать. Сейчас выбил тебя из колеи, заставил играть по моим правилам. И вот ты уже не Мисс Сталь!

В этом была наша… нет, моя ошибка. Я старался подстроиться под Олю. А теперь сделаем наоборот. Не я буду играть в её игру, она – в мою. В её городе ничего не смогу сделать, поэтому должен как-то выманить в другое место, где она будет не очень уверенно себя чувствовать, где всё будет незнакомое, совсем чужое… кроме меня. Тогда она скорее на контакт пойдёт.

– Делаем такое наложение: Оле – десять процентов, мне – девяносто пять, – говорю Петропалычу. Он сразу въезжает в арифметику:

– Псих! Это же сто пять процентов в сумме. Положительная обратная связь, полностью неуправляемый процесс. И пяти минут не продержишься, утратишь аутентичность. Превратишься в клон Оли. Безумный, сумасшедший, ненормальный псих…

– Не умножай сущностей сверх необходимого. Согласен, немного авантюрист. Но в пять минут уложусь, – говорю, а сам смотрю на Анну. Мы с Петропалычем в этой игре – пешки, а решающий ход – всегда за Королевой.

– Серёжа, ты обещаешь, что вернёшься?

– Да. Вернусь… и не один.

– Когда будешь нырять?

– Прямо сейчас. Чего тянуть-то?

Мы с Анной стоим на перроне. В двух метрах – её охранники, дальше не могут отойти, инструкция у них такая. Анна проводит ладошкой по моей щеке… у Мисс Сталь – глаза на мокром месте.

– Спасибо, Серёжа. Ты вернул мне дочь. Жаль, что не сможешь остаться с нами.

– Не могу, ты же понимаешь. Иногда приходится делать выбор, который потом не переиграешь.

– Знаешь, а я – порядочная сучка. Мне несколько раз приходила мысль… если Оля останется там, ты мог бы остаться со мной.

– Аня, солнышко, ну что ты… – провожу рукой по её волосам. – Ты удивительная женщина. Оле повезло, что у неё такая мама. Сам не могу понять, как тебе удалось меня уговорить.

– Деньги завтра уйдут на твой счёт. Вся сумма, как договаривались. Ну и ещё… сверх того – подарок от меня.

– Аня, извини. Ещё вчера закрыл этот счёт. Прибереги пока деньги. Будет потом свадебный подарок Оле… от меня. Договорились? И нам пора прощаться.

Анна резко поворачивается, быстро идёт по перрону. Оба телохранителя идут чуть сзади. Я захожу в вагон…

Телефонный звонок! Ну что за фигня, откуда кто-то может знать мой номер? Надоели, оставьте меня в покое!

– Сергей Владимирович, добрый вечер. Это Оля…

– Какая, на фиг, Оля?! Не знаю никакой грёбаной Оли… – огрызаюсь в трубку, хочу дать отбой… и в этот момент – словно удар молнии. Я понимаю – кто мне звонит! Секундная пауза… – Оля, извините. Я же никогда не слышал ваш голос.

– Сергей Владимирович, мама вчера мне всё рассказала. Спасибо вам огромное. И я… я уже в поезде. Маме потом позвоню, она не в курсе, иначе не отпустила бы. Уже проехала украинскую границу… и российскую. Теперь она не сможет поезд остановить и меня снять… наверное. Если захотите – можете меня встретить завтра утром. Но только – если захотите. Я сама в Москве устроюсь, без проблем. Но я очень хочу вас увидеть…

Розам зябко на морозе. Середина декабря, раннее утро, совсем темно, минус двадцать на термометре. По перрону Киевского вокзала вольно гуляет ветер. Ветер северный, умеренный до сильного. А фирменный поезд «Столичный экспресс» Киев – Москва опаздывает на полчаса.

Посмотреть со стороны – идиот идиотом. Лютая стужа, пронизывающий ветер, а немолодой мужчина стоит в лёгкой куртке с букетом роз, таких же продрогших, как и он сам. Поезд неторопливо, бесшумно, словно крадучись, возникает из утренней дымки… вползает головными вагонами в здание вокзала, останавливается. Твой вагон – четырнадцатый. Место на перроне угадал точно. Проводница открывает дверь. Ты выходишь первой, и сердце на миг замирает в груди.

Ты сразу узнаёшь меня. Хотя никогда не видела. Застенчивая улыбка на твоём лице. Подаю руку, чтобы не споткнулась на обледенелых ступеньках вагона. Ты чуть нерешительно протягиваешь свою, и кончики наших пальцев соприкасаются. Обнимаю тебя одной рукой, притягиваю к себе. Ты медленно поднимаешь длинные ресницы, сейчас мы впервые смотрим глаза в глаза друг другу. Моё отражение – в твоих зрачках…

…и ты уже не сможешь отвести взгляд! Я тебя подхватил и теперь не отпущу. Лишь бы только вынырнуть сейчас… вместе с тобой!

«Делай что должен. И будь что будет!»

– Есть контакт! – радостный крик оператора бьёт по ушам. Вот кретин, похоже, он включил громкую связь. – Есть контакт! Он её сейчас подхватил. Она просыпается.

Оля широко открывает глаза. Уже не там, а здесь.

Анна издаёт очень странный звук… Вскрик? Всхлип? Бросается к Оле. И сейчас в этом мире для неё ничего больше не существует. Включая меня.

Что ж, мавр сделал своё дело – мавр может удалиться. Прощай, моя спящая красавица. Незаметно покидаю больничную палату. Медленно спускаюсь в полной темноте по знакомой лестнице. Открываю дверь, выхожу на улицу.

Не торопясь иду по нашему городу – такому знакомому, такому родному. Радужные струи музыкальных фонтанов. Деревья, украшенные бумажными фонариками. На хрустальных крышах – резные флюгеры: кошки, драконы, средневековые замки и одинокая серебряная роза. Куранты на сияющей часовне вдруг начинают бить. Полдень.

С белоснежной розой в руке иду на площадь, где за столиком уличной кофейни меня ждёт самая прекрасная девушка в мире. И только в голове зацикленно крутится какая-то дурацкая фразочка: «Розам зябко на морозе».

Владимир Свержин

Малиновка под колпаком

Баллада в прозе

Пью от души теперь я

За гусиные серые перья

И за родину серых гусей.

(Старая английская песня)

Голос, ровный и сладкозвучный, выводил, заглушая стоны лютни:

Но даже если по душе

Придется мне твой двор,

Вернусь охотиться в леса,

Как делал до сих пор.

– Да, – послышалось из темного угла корчмы, тонувшего во мраке, как в паутине. С белой половины казалось, будто паук чудом заговорил. – Так пел старый плут Алан-э-Дейл, мир праху его. Но только полный дурень поверит этим слащавым россказням.

– Дурень? – с интересом переспросил молодой рыцарь, дотоле внимавший вдохновенному певцу. – Я не ослышался?

– Можно сказать и грубее, но к чему попусту осквернять рот бранью, особо же в канун дня Святой Девы Марии, которой так преданно служил добрый Робин Гуд? Да и к чему? Алан, в сущности, был славный малый.

– Эй, кто бы ты ни был, там, в углу! Ты говоришь так, будто что-то знаешь. Так расскажи нам, что тебе известно, – потребовал рыцарь. – Я и мой спутник, – он кивнул на сидевшего рядом менестреля, немало раздосадованного нелестным отзывом о своей песне, – будем рады послушать.

– Ну, раз вы просите… – вновь донеслось из полумрака, – расскажу. Все равно за дверью ливень, и ветрюга завывает, точно голодный волк! Сам Господь в такую погоду не выгнал бы наших общих прародителей из райского сада. Только ж велите подать мне пинту доброго эля, и вы узнаете всю правду.

– Кого вы слушаете?! – возмутился трактирщик, ставя на господский стол зажаренного поросенка с яблоком во рту. – Этот старый болтун такого наплетет…

– Эй-эй, поосторожней, тухлая кочерыжка! Мне и теперь хватит сил расквасить свиной окорок, что ты именуешь харей! И эль мне твой не нужен. Эта моча чумного мула, в которую ты к тому же плюешь своей ядовитой слюной! Я расскажу все и так, потому что я был там, видел своими глазами и слышал вот этими ушами!

Это случилось в тот год, когда добрый наш король Ричард, возвращаясь из крестового похода, угодил в силки гнусного выродка, императора, чтоб ему в аду черти раскаленными вертелами всю задницу исполосовали.

Ветер тихо подвывал в каминной трубе, точно жалуясь, что, кроме ароматного дыма, ему ничегошеньки не досталось от господского ужина.

– Милорд, – слуга высокородного шерифа Ноттингемского склонил голову, – к вам сэр Роберт Локсли.

– Зови его скорей, заждался уж. – Шериф прервал чтение и презрительно отбросил в сторону пергамент.

Молодой рыцарь, невысокий, легкий в движениях, не в силах сдержать бьющую через край силу, влетел в комнату, раскрыв объятия хозяину замка.

– Приветствую вас, Робин, – барон Фитц-Уолтер вышел из-за стола ему навстречу.

– Как поживает моя дорогая невеста?

– Твоими молитвами, леди Мэриан в добром здравии. Сейчас уже поздно, но завтра утром непременно увидитесь. Пока тебя не было, каждый день допытывалась: спокойна ли погода на море и нет ли вестей из Аквитании? Вся извелась в ожидании.

– Я привез ей из Франции ромейского атласа, надеюсь порадовать мою прекрасную госпожу.

Шериф покачал головой:

– Сами знаете, Мэриан выросла в суровой простоте. Даже там, на Востоке, в Иерусалимском королевстве, она не видела роскоши. У куртин Сен-Жан д’Акра мы вполне обходились полотняными шатрами, пили воду из вонючих бурдюков, ели конину. К добру или нет, с мечом и луком дочь обращается лучше, чем с пяльцами и иглой.

– Прекрасной даме приличествуют богатые наряды, – улыбнулся рыцарь.

– Ты, должно быть, забыл, сколько золота должен аббатству Святой Марии?

Роберт с улыбкой отмахнулся:

– Монетой больше, монетой меньше. Аббат мне родич, не станет же он разорять племянника, пусть даже и двоюродного.

– Зря ты так думаешь, – укоризненно покачал головой лорд и, вернувшись к столу, стал рыться в куче свитков. – Полюбопытствуй. Это прошение твоего непомерно дорогого родича о взыскании долга, либо передаче ему земельных владений рода Локсли, ежели, паче чаяния, должник не сможет уплатить. Вот так-то! – Шериф вручил гостю пергамент с печатью.

– Ах он, жирный ублюдок! Владения Локсли стоят раз в пять дороже! К тому же я брал деньги, чтобы снарядить в крестовый поход себя и отряд моих добрых йоменов. Разве я не был храбр на поле боя? Разве утратил стойкость в землях, которые Господь сотворил жаркими, точно печь для хлебов?! Если Он не дал мне вернуться с богатой добычей, то лишь к Нему преподобный может предъявлять свои богохульные претензии!

– Аббат считает иначе. – Барон Фитц-Уолтер покачал головой. – И закон – тоже. Как вы понимаете, я не желаю обездолить жениха моей дочери. Тем более мы столько раз спасали друг друга там, под стенами Акры, и при Арсуфе… Но, посудите сами, если я не дам ход прошению, чертов святоша отправит гонца ко двору принца Джона, а вы знаете, как тот жалует бывших соратников любимого старшего брата.

– Это верно. – Лицо сэра Локсли помрачнело. – А денег нет…

– Можете мне об этом не рассказывать, – хмыкнул шериф. – Лучше скажите, что удалось разузнать у мадам Альенор.

Роберт подошел к камину и протянул руки к огню. В замке и в разгар майского дня было сыро, но сейчас он просто тянул время, не торопясь сообщить дурные вести.

– Говорите же! – потребовал старый воин.

– Мадам Альенор посылает вам с дочерью свое благословение, а также благодарит нас за попечение о судьбе Ричарда. Ее посланник совсем недавно вернулся из Аахена, где встречался с императором. Переговоры о выкупе нашего доброго короля были непростыми.

– Судя по вашим глазам, выкуп назначен изрядный.

Роберт опустил голову:

– Если бы мои глаза имели ноги, они бы разбежались в разные стороны, едва я услышал, сколько затребовал этот гнусный хорек, возомнивший себя орлом!

Шериф Ноттингема скривил губы:

– Н-да, у меня был вчера дурной сон. Я видел крысу, подгрызающую корни могучему дубу.

– Мадам Альенор делает все возможное, она разослала верных людей во все свои владения, повелела снимать даже золотую бахрому с балдахинов. Она просит всех, кто остался предан королю, оказать помощь, ибо денег в ее казне все равно не хватит. Как говорится, даже самая красивая девушка Турени не может дать больше, чем может дать.

– Оставьте эти шутки для военного лагеря, – поморщился шериф. – Принц Джон, конечно, отказался помогать брату?

– Еще бы! – криво усмехнулся Локсли. – Более того, он прислал матери длинный список долговых обязательств Ричарда с вопросом, где ему взять денег, чтобы отбиться от заимодавцев, ибо те осаждают его дворец, как некогда даны осаждали Лондон. Так что, – Роберт положил ладонь на рукоять меча, – хоть отправляйся грабить на большую дорогу.

Дотоле мрачный, барон расхохотался весело, как, пожалуй, не смеялся с того дня, как ему доложили, что дочь, переодевшись мальчишкой, отходила посохом трех подвыпивших гуртовщиков, в недобрый час решивших поизмываться над пареньком.

– Много наразбойничаешь в наших лесах! – в конце концов, выдавил он, утирая выступившие из глаз слезы. – Вы не забыли, Роберт, наша дорога ведет или из Лондона в Шотландию, или из Шотландии в Лондон. С севера дикие горцы везут солонину и шерсть, с юга лондонские торгаши – сукно да вино. Остальное добирают в Йорке или Нортумбрии. К тому же у нас не главная дорога! Такую добычу хоть себе бери, хоть голытьбе раздавай – на петлю одинаково заработаешь.

– Да, глупая затея, – согласился Локсли. – Вот если бы они возили с собой звонкую монету… А то ведь – несколько шиллингов в дорогу, остальное – долговые расписки. В любом тамплиерском командорстве или в меняльной лавке, вроде той, что держит здесь еврей Шимон, их принимают в обмен на полновесное золото.

– Да, у этих-то золото имеется… – недовольно протянул шериф. – В любом случае, тамплиеров у нас здесь нет, а бедный Шимон, хоть и богат, как Крез, выжмет из тебя душу за каждый пенни. А трогать их, как ты сам знаешь, добрый король Ричард запретил.

– Это верно, – Роберт задумчиво кивнул. – Они изрядно тряхнули мошной, снаряжая короля в Святую землю.

– Если вы прикидываете, что еще можно заложить, то выбросьте это из головы!

– Нет. – Рыцарь наморщил острый нос. – Я ломаю голову над тем, как сделать, чтобы сюда везли полновесное золото.

– Везли золото? – переспросил старый воин. – Зачем бы это кому-то понадобилось? Разве только скупать желуди для королевских свиней!

– У меня есть одна забавная идея. – Голос Локсли звучал негромко и вкрадчиво. – Но для этого мне нужна ваша помощь.

– Эй-эй, Роб, я знаю этот тон. Опять задумали какую-то выходку, как в тот раз, когда по водостоку забрались голым в эмирскую баню, распугали его гарем и чуть не свели с ума самого хозяина?

– Я вовсе не собирался сводить его с ума. Кто же виноват, что я не смог протиснуться в трубу в одежде и доспехе? Кто ж знал, что эмир примет меня за демона?! Надо было лучше чистить трубы! Главное, что он велел открыть ворота.

– Ладно-ладно, будто я не стоял рядом, когда ваши парни выломали решетку. Говорите, что вы там придумали.

– Если…

– Эй, старик! – Менестрель отхлебнул из кубка и со звоном поставил его на стол. – Ты говоришь так, словно был там.

– Так и есть, красавчик! – донесся из угла скрипучий насмешливый голос. – Все позабыли обо мне, а я и не напоминал. Стоял у двери с отрезом атласа в руках и помалкивал. Мне тогда было всего четырнадцать лет от роду. Конечно, сейчас, глядя на старую развалину, тяжело представить, что когда-то и я был молод, но, уверяю вас, без этого не обошлось.

– Вот, наконец, хоть слово правды! – фыркнул корчмарь.

– А ты заткни свою пасть. Откуда тебе вообще знать, что такое правда?! Истинно говорят, что Люцифер слепил корчмарей из собственного дерьма!

– Э-э, старик, ты выбирай слова! – вспылил хозяин. – Сидишь под моей крышей, наворачиваешь мою же похлебку и меня же хаешь?!

– Ну, уж прости, что отобрал у твоих свиней немного жорева.

– А ну-ка, старый хрыч, выметайся-ка отсюдова! В хлеву тебе самое место!

– Постой! – оборвал его молодой рыцарь. – Не обращай внимания. Вот тебе шиллинг, подай ему вина, да получше. Его рассказ заинтересовал меня.

– Но, милорд, – возмутился менестрель, – этот старик несет околесицу! Всякому известно…

– То, что известно всякому, не стоит и той похлебки, которой потчует меня этот скупердяй. Так что, если на то ваша воля, милорд, я продолжу.

…От крестьянского парня так благоухало навозом, что его в монастырский предел и пускать-то не хотели. Но как не пустить доброго католика, даже если он смердит на всю округу?

– Чего тебе? – закрывая нос ладонью, брезгливо сплюнул брат привратник.

– Мне бы отца настоятеля, – переминаясь с ноги на ногу, робко пробормотал безбородый пастух. – К его преподобию дело имеется. Важное, знаете ли, дело.

– Ступай домой, отмойся, потом уж приходи с делами, – отмахнулся страж. – Здесь святое место!

– Но это же насчет моего долга! – возмутился зловонный посетитель. – Я же отдать хотел!

Он разжал ладонь, в ней блеснуло золото.

– Что это у тебя? – опешил монах, тут же забыв про мерзкий запах.

– Это монеты, – пряча золото, невпопад брякнул прихожанин. – Богом клянусь, я их не крал! Мне бы только узнать, примет ли их в уплату его преподобие, и за сколько шиллингов они пойдут. Я же только… Я же отдать!

Брат привратник отступил на пару шагов и, поймав за рукав сутаны проходящего мимо клирика, быстро зашептал ему на ухо:

– Ступай к отцу настоятелю, сообщи, что пришел Мач-дурачок, сын мельника, принес золото. По виду очень старое.

Смиренный брат кивнул, перебирая четки, и быстро засеменил в сторону личных покоев аббата монастыря Святой Девы Марии.

– Только ж передай, что он смердит, как выгребная яма! – вслед крикнул привратник. – А ты, парень, стой здесь и жди.

Настоятель кивнул и проговорил благостным тоном:

– Ступай, и впредь не греши. Пять раз прочтешь «Отче наш», десять раз «Верую» и столько же «Аве, Мария». – Он покинул исповедальню, величаво осенил крестным знамением вихрастого мальчугана и добавил: – Не забудь передать дяде, что до Петрова дня он должен мне кадку меда.

– Непременно передам, – склонился мальчуган.

– Ступай же. – Настоятель увидел приближающегося клирика.

– Ваше преподобие, брат привратник велел передать… – скороговоркой начал тот, понижая голос до шепота.

– Что ж, – после недолгого молчания вымолвил аббат. – Все мы, по сути, грязь и тлен. Пусть войдет.

– Я того, ваше преподобие, это, – кланяясь, точно заведенный, бормотал Мач, – я тут, это. Заплатить. А монеты, стало быть, какие-то, словом, не такие. И не знаю, так я, того… – Он вновь склонился и протянул святому отцу слегка потертый, не слишком круглый золотой.

– Это что же? – принимая лепту из рук пастуха, заинтересованно спросил аббат. И, увидев вычеканенный профиль, замер, часто моргая.

– Я должен-то двенадцать шиллингов, – напомнил простодушный сын мельника. – Вот, мне б, это, узнать, хватит ли?

– У тебя что же, есть еще такие монеты?

– Вот! – Крестьянин полез в поясную суму и продемонстрировал еще три блестящих кругляша.

– Это старые монеты, – величественно пояснил святоша, – ты должен понимать, Мач, очень старые.

– Так что же, и цены им вовсе нет? – всхлипнул сельский дурачок.

– Отчего ж, – утешил его настоятель, быстро сгребая золото с открытой ладони. – Всему на свете какая-то цена да имеется. Так и быть, я приму их, но ответь мне всю правду, сын мой, где ты взял эти монетки? И будь честен, как на исповеди.

– Я? Да… я, конечно! – засуетился Мач. – Второго дня, как обычно, стадо пас, а одна черная овца возьми, да и сбеги, лихоманка ее побери! Прости меня господи, чего это я? – Он хлопнул себя ладонью по губам. – Ну, я того, искать ее пошел. Везде смотрел, а эта… – Он замялся, явно опуская крепкое словцо. – Ну, словом, хозяин бы меня поленом так отходил, – неделю бы на брюхе спал! Он ведь каков, у него нрав-то, ого, крутой! А ежели за бич возьмется, то и вовсе…

– Ты говорил о несчастной овце, сын мой, – требовательно напомнил аббат.

– Да-да, об этой несчастной твари, будь она неладна. Я все ноги сбил, пока искал! Уж стемнело вовсе, я сам чуть жив. Филин ухает, волки ему подвывают – уж думал, конец ей настал. Да и мне заодно! Иду, ну, это, шепчу: «Помилуй меня, господи». Вдруг чуть слышно: «Бе-е-е». – Пастух остановился, затем вновь заблеял, почти неотличимо от настоящего породистого барана. Судя по блаженной улыбке, процесс доставлял парню истинное удовольствие.

– Я понял, понял, – оборвал овечий концерт священнослужитель. – Что было дальше?

– А дальше-то что, – сконфуженный пастушонок испуганно поглядел на собеседника, – я, стало быть, на голос. Там камни большие, склон и дыра. Ну, и моя овечка из той дыры: «Бе-е, бе-е». – Он вновь увлеченно заблеял.

– Да хватит уже! – не выдержал аббат и перекрестился, раскаиваясь в собственном гневе. – Будь краток, Майкл, и не смей здесь блеять. Тут божий дом, а не овчарня!

– Ой, я того, простите меня! И не сообразил как-то. Помилуй, боже, господь всемогущий, грешного раба твоего! – Позабыв о рассказе, крестьянин упал на колени перед распятием и стал широко креститься, шепча слова молитвы.

– Вернемся же к агнцу, сын мой, – морщась от зловония и непроходимой тупости невежды, потребовал настоятель.

– Я сейчас, уже скоро! – на миг отвлекаясь от слов молитвы, пообещал сын мельника. – Теперь Он не держит зла на меня? – косясь на священнослужителя, поинтересовался парень.

– Уверяю тебя, больше не держит. Поднимайся. Ты рассказывал о найденной овце. Продолжай, я слушаю.

– Ну да, – обрадованно заговорил Мач. – У меня, стало быть, фонарь был. А от свечи уж и остался-то всего огарочек, малюсенький. Ну, я того, думаю, как догорит, совсем темень будет, хоть глаз коли. А в дыру все же полез. Ох, и натерпелся страху!

– А что овца? – перебил настоятель.

– Овца – не знаю. Но, это, по всему видать, тоже не сладко ей пришлось. Обделалась изрядно и блеяла так жалобно: «Бе-е», – начал было сын мельника.

– Ладно, оставь овцу…

– Да как же оставь?! Мне, того, без нее на глаза хозяину – краше в омут!

– Хорошо, – сквозь зубы процедил настоятель. – Я так понимаю, ты спас ее. Одобряю, сын мой. Но откуда взялись монеты?

– А я что ж, не сказал? – Пастух захлопал глазами. – Вот же ж дурья башка… Это я потому такой дурень, что в детстве…

– Ответствуй, сын мой, где ты взял монеты?!

– Так ведь там же и взял.

– Где «там»? – Глаз аббата стал нервно подергиваться.

– Ну, это, где овца блеяла. Я как полез, камень отвалился, а под камнем они, значит, и были.

– И ты, стало быть, забрал оттуда все?

– Да не, что вы! – отмахнулся Мач. – Куда ж мне столько-то? Там и монеты, и блестящее разное было. Я б столько не унес…

– Такие монеты? – уже куда мягче поинтересовался служитель Господа.

– Ага, такие же, вот столько! – Крестьянин широко раскинул руки. – Я и подумал, может, тот, кто спрятал, не заметит, если я эти монетки возьму. Мне ж только долг уплатить. Может, Господь послал их мне за спасение бедной овечки, она ж там так жалобно: «Бе-е», – пролепетал сельский дурачок, хлопая глазами. – Я ж ни-ни, вы не подумайте…

– Хорошо, сын мой, хорошо. Я верю, что ты не нарушал заповеди «Не укради». Однако ж скажи, где находится то место, в которое столь неосторожно забрела твоя овца?

– Так разве ж она моя? Это ж кучерова… – начал было сын мельника.

– Скажи, и я обещаю, что у тебя будет не одна, а целых три овцы.

– Эх! – на глазах пастуха выступили слезы. – Кабы я знал… Но, это, брел я наугад, ночь была, ну вот, не светлее вашей сутаны. Если б овечка не говорила «бе-е», – он захлопал себе ладонью по губам, – то и не сыскал бы. А потом, того, свеча и вовсе погасла. Обратно мы плутали так, что думал, либо окажемся в волчьей пасти, либо ж выйдем где-нибудь в Дербишире. Одно могу сказать, неподалеку все дело было. Стадо-то, того, общинное, разве ж далеко погонишь? Ну а под утро, слава Господу всеблагому и милосердному, к селению на собачий лай живехонек и целехонек вышел. И овечка, стало быть, со мной, и так радостно… – Мач открыл было рот, чтобы заблеять, но аббат успел первым.

– Благодарю тебя, сын мой. Ступай с миром.

– Так, стало быть, я ничего уже не должен монастырю?

– Ничего, – святой отец перекрестил деревенского пастуха. – Ступай.

Выслушав доклад, шериф Ноттингемский поглядел на сэра Роберта.

– Ваш дядюшка заглотил наживку.

– Я готов был поставить обрезанный шиллинг против булатного меча, что так и будет. У моего дорогого родича при виде золота мозги отшибает, точно от удара палицей. Готов поклясться, этот упырь отобрал у Мача все монеты до единой. Хотя в прежние времена каждая из них стоила по 32 серебряных пенни!

– Но откуда у вас это золото?

– Еще до похода углубляли ров вокруг Локсли и нашли монеты и кое-какие украшения. Хранил на черный день. Некоторая польза от находки была уже тогда: ров получился в полтора раза глубже и в два раза шире. – Роберт засмеялся. – Вот черный день и настал.

– Что ж, держу пари, аббат запретил своему клиру упоминать о посещении Мача, и тем более о золоте. Но тут зуда не унять – очень скоро весть разлетится по всей Англии. Остались кое-какие мелочи. Но с ними мой капеллан справится без труда. Главное, дорогой друг, вы не оплошайте.

– Это уж можете не сомневаться, – усмехнулся Фитц-Уолтер. – Но вам бы стоило подобрать какое-нибудь звонкое прозвание. Не станете же вы орудовать в Шервудских чащобах, как доблестный сэр Роберт Локсли.

– Это верно. Что, если Робин[7] Свирепый?

Шериф покачал головой.

– По-моему, глупее не придумаешь. Свирепая малиновка. А вот… – Он на мгновение задумался. – По-моему, недурно. Здесь, на севере королевства, «грабеж на лесной дороге» звучит как «роб ин худ». А имя могло бы звучать так: Робин Худ.

– И это ваша хорошая мысль?! Что ж получится: «малиновка в капюшоне», или «малиновка под колпаком»?!

– Звучит интригующе. Если вы еще прикажете своим парням носить капюшоны, оно и практичнее будет.

– Нет, Фитц, уж лучше я буду славным Робином – Робин Гудом.

– Гуд, Худ… А капюшон не помешает. – Он подозвал юного оруженосца и дал ему знак наполнить кубки. – За новоокрещенного!

… Корчмарь со стуком поставил на стол глиняную чашку и, внутренне негодуя против столь расточительного обращения с добрым вином, стал ее наполнять.

– И вы ему верите, сэр рыцарь?! – еле сдерживая злость, проговорил он. – Ну откуда, спрашивается, ему знать, о чем говорил настоятель аббатства Святой Девы Марии с дурачком Мачем, и о беседе, страшно подумать, Робин Гуда с шерифом Ноттингемским?!

– Ха! Ты, кладбище недожаренных бифштексов! Конечно, тебе страшно подумать, ты отродясь боялся использовать голову по прямому назначению. Так и помрешь болваном. Ну, да бог с тобой. А я одно скажу – аббат того меда к Петрову дню так и не дождался, – из угла послышались громкие жадные глотки. Чаша быстро опустела, и вслед за этим властный старческий голос потребовал: – Лей!

– Ну что ж, милорд, я продолжаю…

… Благочестивый брат был столь широк в плечах, что при беглом взгляде не сразу бросалось в глаза, насколько он высок ростом. Закончив оттачивать перо, монах протянул его сидевшему рядом юнцу и пробасил громогласно:

– Пиши: «Ave, Maria, gratia plena».

Подросток окунул перо в чернильницу, стряхнул повисшую на острие каплю и вдруг остановился, точно пронзенный внезапной мыслью.

– Дозволено ли мне будет задать вопрос, святой отец?

– Задавай, сын мой, но помни, что всякое пустословие безвозвратно похищает время, отпущенное нам Господом для занятий вещами богоугодными и полезными, – брат Тук оглянулся, ища взглядом кабатчика. – Эй, старый пень, где мальвазия?!

– Сейчас-сейчас, уже несу! – раздалось из противоположного угла трактира.

– Давай-ка побыстрей, если не хочешь, чтоб я выдернул твои ноги и скормил их свиньям!

– Так о чем это мы? – Он повернулся к ученику, юному и прелестному, как ангел, впервые слетевший из облачной выси на грешную земную твердь. – Ах да, латынь! Вот что я тебе скажу: это величайший из всех языков. На нем, как известно, написаны священные тексты Библии, и цезари, повелевавшие миром, в том числе и нашей родной Британией, также говорили на нем. А что мы видим сейчас? У нас на севере говорят по-одному, на юге, скажем, в Лондоне – по-другому. Шотландец валлийца с трудом понимает, а уж если из Франции кто приплывет, так вовсе по голубиному воркует, точно у него и зубов-то нет. Или вот, к примеру, возьми ирландца…

– Но я же только хотел задать вопрос! – в отчаяньи взмолился отрок.

– Разве я не отвечаю на него?

– Но ведь я еще его не задал!

– Велика ли в том беда? – отмахнулся монах. – Ты что, написал уже «Ave, Maria»?

– Нет, я слушал вас.

– Это верно, ибо послушать человека, умудренного жизнью, – почти то же, что самому прожить эту жизнь. Если, конечно, тут, – монах постучал себя в лоб пальцем, напоминающим корневище дуба, – не пустой чердак. – Он милостиво кивнул трактирщику, выставившему на стол пару жареных перепелок, флягу мальвазии и глиняную кружку. – Но вопрошай же, наконец, сколько тебя можно ждать?! – Брат Тук хлопнул флягу по днищу, и пробка, выскочив из горлышка, пролетела ползала.

– Мой дядя платит вам деньги за обучение, однако разве место для звучной латыни, а тем более священных текстов в этом вертепе грешных мирских удовольствий? – осторожно спросил ученик.

– Пытливость делает тебе честь, – опрокидывая вино в глотку и прислушиваясь, как стекает оно в объемистое чрево, кивнул учитель. – Однако глупость тут же лишает ее. Запомни, сын мой, познания твои не будут совершенными, если станут зависеть от непогоды, дурной еды или от того, что воздух напоен винными парами, а вокруг смеются шальные девицы. Кстати, вон та, рыженькая, очень даже ничего. Ну-ка, иди ко мне, голубка. Что же касается монет, то всякому Господь их дает уж точно не для того, чтобы копить и любоваться, но с единственной целью – пускать в дело. – Он притянул к себе девицу и прервал речь смачным поцелуем. – Что, как видишь, я и делаю, – наконец вернув свое внимание ученику, объявил он. – Милость Господа беспредельна! Уясни это, вступая в жизнь. Следование этой истине наполнит годы твои радостью, а иногда – и блаженством.

Вот, к примеру, Мач, сын деревенского мельника, задолжавший аббатству Святой Девы Марии несколько шиллингов, в ответ на свои мольбы намедни обнаружил кучу золота. Вот такенную кучу, – монах раскинул могучие руки, казалось, они без труда охватят стол. Юнец привычно уклонился, продолжая внимать рассказу наставника, – но, будучи смиренным христианином и человеком не бог весть какого ума, пастушок взял лишь несколько золотых, дабы оплатить недоимку.

– Это что же – правда?! – раздалось неподалеку.

– Так, милая, вот тебе монетка и ступай, давай беги быстрее, тут сейчас будет скользко. – Брат Тук грохнул кулаком об стол, и чернильница подпрыгнула так, что ловкий мальчуган едва успел поймать ее на лету. – У меня что-то со слухом или кто-то осмелился предположить, что благочестивейший причетник часовни Святого Дунстана в Компенхерсте – грязный лгун? А ну, кто это сказал? Пусть несет свою бестолковую башку прямо сюда! Сам прибью, сам и отпою!

– Прошу извинить меня, благочестивейший причетник, – вновь послышалось из зала, и к столу подошел изящный юноша в богатой, хотя и несколько поношенной одежде, с лютней за плечами. – Меня зовут Алан, Алан-э-Дейл. Я еще вчера услышал этот рассказ. Признаться, я подумал, что в нем есть, – менестрель замялся, – некоторое преувеличение. Поверьте, я вовсе не хотел вас обидеть. – Он подозвал трактирщика и указал на стол. – Вот это все за мой счет.

– Ты славный парень! – Ладонь монаха опустилась на плечо юноши, впечатывая его в скамью напротив. – Ладно, сиди и слушай, я поведаю тебе все, как есть. Я своими глазами видел это золото, и знаешь, что я тебе скажу, это монеты короля Оффы, их в прежние времена называли «монкузы».

– Король Оффа? – Алан-э-Дейл наморщил лоб. – Но это же, – он стал загибать пальцы, – без малого четыреста лет тому назад.

– А может, и сверх того, – подтвердил брат Тук. – Я вот что думаю. Времена тогда были лихие, не в пример нынешним. Король Оффа воевал то здесь, то там, то в Уэссексе, то в Кенте, а то и вовсе с валлийцами, вот и решил припрятать где-нибудь в тихом месте часть трофеев. А ну, вдруг придется бежать из столицы. Казну, поди, в шляпу не спрячешь. – Голос монаха звучал, подобно колоколу. Казалось, он пытается докричаться не до сидящего напротив слушателя, а до самого дальнего угла обширного зала. Все притихли, прислушиваясь к его речам.

– А там место укромное, неприметное. Замка тогда еще в помине не было – стало быть, кто ни попадя не шастал. Вдруг что, с этакими деньжищами целое войско нанять можно. Да так король и помер, к тайнику не вернулся, и, видать, никому о нем не рассказал. Вот и лежит золото где-то тут, почитай, что под ногами, и ждет заветного часа. Авось Господь, в несказанной милости своей, кому-то его и дарует. Уяснил?

– Конечно. – Менестрель снял с плеча лютню и начал что-то наигрывать, подбирая слова и складывая из них строки.

– Святой отец, – вмешался мальчишка, – я уже написал «Ave Maria, gratia plena», что дальше делать?

– Воздержись от нелепых вопросов. «Dominus tecum» пиши.

– Ну кто же, какой недоумок будет кричать в трактире о золоте?! – хмыкнул недовольный, однако заинтересованный рассказом корчмарь. – Поверьте, господин рыцарь, я вот уже двадцать лет владею «Королевским оленем», так на моей памяти ни одна с… – запнулся трактирщик, но тут же нашелся, – ни один свободный человек о золоте даже не обмолвился.

– Это потому, что, глядя на тебя, вспоминаешь не о золоте, а о золотаре.

– Но-но! – оскорбился хозяин.

– Продолжай! – привычно пресек новую склоку молодой рыцарь.

– Как будет угодно, – донесся голос из угла. – Расскажу, пожалуй, как принц Джон помог замыслу Робин Гуда.

Шериф Ноттингемский сидел на высоком резном стуле с подлокотниками, грея руки у огня.

– Вы звали меня, – послышалось за его спиной, – мессир барон? Я здесь. Хотя, признаться, ваш мальчик несказанно удивил меня, потребовав идти немедля, не дожидаясь утра. Я ж не любовник, а вы не девица.

– Не сердись на него, Шимон. Так я ему повелел.

– Но что такого может случиться этой ночью, что дело такое безотлагательное? – проворчал гость, забирая в кулак длинную, некогда черную, а теперь почти совсем седую бороду.

– Сколько лет ты живешь в Ноттингеме, Шимон? – поворачиваясь к посетителю, спросил хозяин замка.

– Без малого двадцать, – ответил тот, продолжая стоять. – Надеюсь, однако, что не этот интерес заставил вашу милость поднять меня с постели.

– Ты прав, – кивнул барон Фитц-Уолтер. – Мой интерес совсем иного свойства.

– Если вы подняли бедного Шимона, чтобы рассказать, как вам нужны деньги… – с затаенной обидой начал тот, – может, тогда уж назовете мне тех, кому они не нужны?!

– Таких полное кладбище, – резко оборвал его шериф. – Сейчас речь не о том.

– Горе тебе, бедный Шимон! Что за ужасы посреди ночи? К чему вы обмолвились о кладбище? Надеюсь, родные и близкие вашей милости живы и в добром здравии?

– Вполне. И, поверь, того же и тебе желаю.

– Просто теряюсь в догадках! Не говорите, что вы сели почитать на сон грядущий Ветхий Завет и что-то там недопоняли…

– В этом случае я бы дождался утра.

– Вы меня уже пугаете, – вот теперь меняла и впрямь насторожился.

– Я хотел поговорить об услуге, – начал шериф, – о важной услуге, однако необходимо, чтобы все, сказанное здесь, осталось между нами. Как, собственно, и твой ночной визит.

– Что, даже моя Рахиль не должна знать об этом? Но что она скажет? Ее муж подхватился ночью, будто шершень ужалил его туда, где у некоторых хранится мозг, и ускакал во тьму, словно юный жеребенок. Она вырвет мне бороду, она решит, что я таскался по девкам!

– Ты, Шимон, таскался по девкам? – усмехнулся барон.

– Да, бедному Шимону остается только таскаться, потому что бегать к ним он уже давно не может. Но и пока мог, был занят совсем другим, – печально развел руками ноттингемский ростовщик. – Но вы что-то говорили об услуге? Сколько на этот раз? – Вся скорбь еврейского народа обозначилась в больших темных глазах ночного гостя.

– Я же сказал: речь не идет о деньгах. Хотя ты мне напомнил. Сколько я тебе должен?

– Десять золотых фунтов и, поверьте, это очень полновесные фунты, очень большие деньги для бедного Шимона.

– Я верю, – кивнул хозяин замка, – мы же всегда ладили.

– Ой, вы даже не представляете, как я вам за это благодарен. Я прошел ночью через весь город только для того, чтоб вам это сказать!

– Рад, что ты это понимаешь, – милостиво кивнул барон Фитц-Уолтер. – Но давай на время забудем о деньгах.

– Ха! Я что, уже при смерти?

– Нет, ты при голове и, надеюсь, именно в ней хранишь свои мозги. – Шериф поднял руку и поманил стоявшего подле стола отрока. – Принеси сегодняшний указ.

Тот молча поклонился и взял со стола цилиндрический футляр, обтянутый тисненой кожей. И, не открывая, с поклоном подал королевскому чиновнику.

– Завтра утром глашатай прочтет его на рыночной площади. А затем в сопровождении солдат явится к тебе в лавку.

– Но что я такого сделал? – Шимон мгновенно подобрался. – Я всегда был самым верным из всех англичан.

– Разве кто-то подозревает тебя в измене? Нет, – с показным безразличием ответил хозяин замка. – Скоро у тебя появится возможность доказать это. Кстати, принц Джон также считает тебя вернейшим из англичан. Вот, прочти и убедись.

Он достал из футляра пергамент и протянул меняле. Тот углубился в чтение.

– О, горе мне, что я вижу?! Да где ж такое слыхано! Что такое «безвозмездный дар»? Что такого подарил мне принц Джон, чтоб я так ему отдаривался?! Пятьдесят серебряных марок – это что, шутка?! Так с такими шутками никакого сердца не хватит! Я совсем разорюсь!

– Ты не дочитал, Шимон, – откликнулся шериф. – Там ниже говорится, что ты можешь сдать серебро в трехмесячный срок, но каждый новый день после оглашения указа обойдется тебе ровно в одну марку. То есть через три месяца ты должен будешь казне сто сорок серебряных марок.

– Ой, горе мне, – прошептал Шимон. – Бедный я, бедный.

– Принц Джон собирает войска, – пояснил шериф. – Войска требуют денег. И потому он приказывает всем евреям королевства в знак дружественного к нему расположения и, конечно, для укрепления его дружественного расположения к ним выплатить обозначенные в указе суммы.

– Но это же огромные деньги! – пробормотал ростовщик, нервно сворачивая пергамент и теребя печать длинными, тонкими пальцами. – Вон мельник, у которого еще скот и земля, и сыновей полон дом, чтобы управляться с хозяйством, и тот имеет в год всего сорок марок.

– Так и есть.

– А я? Что у меня? Я и Рахиль, маленькая лавка в не самом богатом, да простит мне эти слова господин шериф, Ноттингеме. Из скота – лишь мыши под полом. Но от них одни убытки. Я понимаю, когда б мимо нас шла главная дорога с севера на юг и с юга на север, было бы о чем говорить. Но нет, Богу то было неугодно. Ему было угодно проложить ее через Барнсдейлский лес. А то, что он устроил здесь, в Шервуде, – так, тропа для пьяных гуртовщиков.

– Мне понятны твои стенания, Шимон. – Королевский чиновник поднялся с кресла. – Но и ты пойми меня. Такова воля наместника. Я обязан надзирать за ее беспрекословным исполнением. Кстати, там дальше в указе говорится, что если кто-либо из вашей братии не пришлет этот дружеский дар, он будет признан врагом, лишен всего имущества и выслан из королевства на все четыре стороны.

– То есть либо в Шотландию, либо прямо в море, – вздохнул Шимон. – Даже не знаю, что хуже.

– Мне то неведомо. Но могу подсказать что лучше.

– Я весь – одно большое внимание, – на лице, отражавшем вековую скорбь, появилась надежда.

– Как ты сам понимаешь, для тебя указ вступает в силу, как только он будет оглашен и доведен до твоего сведения.

– Чего ж тут не понять? Но пускаться в бега мне не по годам, да и некуда.

– Я не предлагаю тебе бежать. Я предлагаю зайти в корчму «Паломничество в Иерусалим», что здесь, у подножия скалы. Разбить там спьяну пару кружек, наорать на трактирщика и отказаться платить.

– Ну да, как я только мог подумать о хорошем?! Конечно, пойду, ваша милость, тогда у бедного Шимона будет от чего болеть голове. Можно подумать, ей и так мало достается. Я не улавливаю, к чему вы ведете, барон. – Меняла устало потер глаза.

– Все просто, – улыбнулся шериф Ноттингема. – Как только ты начнешь буянить, мальчик, вот он, приведет стражу. И ты еще до утра окажешься в темнице, где и проведешь следующие три месяца. Если, конечно, принц не продлит срок действия указа. Обещаю, что в память о наших давних доверительных отношениях я устрою тебя получше и прикажу кормить с моего стола.

– Только ж, вы помните, я не ем свинину, – задумчиво ответил Шимон.

– Можешь не волноваться, ее обычно не остается.

– Но мне же придется на время закрыть дело, – страдальчески проговорил он. – Это такая… такая головная боль для бедного Шимона!

– Сто сорок марок серебром, – напомнил шериф. – И не факт, что принц Джон на этом успокоится. Деньги ему нужны всегда, а если твои собратья заплатят, он непременно пожелает узнать, не завалялось ли у вас в мошне еще чего-нибудь.

– Ой, горе, бедный ты, бедный Шимон. Можно я хоть напишу записку Рахили, она же с ума сойдет от тревоги!

– Напиши. Мальчик отнесет. Но, – повернулся он к отроку, – проследи, чтоб она ее сожгла. Все должно быть тайно.

– Конечно, тайно. Я уже забыл наш разговор.

– И о золоте, которое я должен, тоже забыли?

– Чтоб вы были мне здоровы, господин барон! О каком таком золоте вы говорите?

Трапезная шерифского замка была скудно освещена парой факелов. Восковые свечи хранились для званых пиров.

– Парень, подай вина, – скомандовал шериф.

Отрок сноровисто наполнил кубки.

– Так что, – Локсли отхлебнул бургундского. – Шимон согласен добровольно сесть в тюрьму?

– Признаться, я не слишком сомневался в этом, – хмыкнул барон. – Если бы вы прочли указ принца Джона, то, верно, решили бы, что этот вздорный прощелыга с нами заодно. Выбор у нашего Шимона невелик.

– Что ж, надеюсь, в темнице ему не будет слишком тоскливо.

– Уж голодно не будет точно, – заверил шериф, вгрызаясь в свиной окорок. – А что нового у вас?

– Прелестная баллада Алана-э-Дейла. Сегодня ее уже распевают во всем Ноттингеме. Дня через два-три докатится до Лондона, а по дороге, глядишь, и сокровищ в ее строках прибавится. Хотел леди Мэриан первой спеть, но сейчас напою тебе.

– Э нет, Роб, оставьте свои рулады для нее, я вас в святой земле наслушался. Уж не знаю, как она ваши песнопения терпит. Видимо, это и есть любовь. В смысле пения на малиновку вы вовсе не похожи.

Ответом ему был смех новоявленного Робин Гуда.

Менестрель подхватил лютню и стал перебирать струны.

– Точно-точно! – радостно донеслось из угла. – Так и пел Алан-э-Дейл, как сейчас помню:

Валлийской стрелою пробит его щит,

И кровь запеклась на челе.

А золото Оффы печально лежит

В шервудской суровой земле.

Для злых воздаяние – злая судьба.

Пусть лживые тонут во лжи.

Лишь агнец укажет тебе, где тропа,

Где золото Оффы лежит.

Голос у старика оказался на удивление хорош, и, что больше всего поразило слушателей, он не сфальшивил ни в единой ноте.

– Я и не знал, что эта баллада принадлежит его перу, – откликнулся менестрель.

Из темного угла послышался смешок.

– Да, его перо было первым, затем пошли уже совсем другие перья. Если вашей милости не прискучила моя болтовня, я продолжу рассказ.

…Факелы в трапезной все еще горели, но вина в бутыли оставалось на муравьиный чих.

– В одном Шимон прав, – с печалью в голосе проговорил барон Фитц-Уолтер. – Главная дорога идет через Барнсдейл, а это уже не Ноттингем, а Йорк. Там я вам не защита.

– Кого Господь наделил быстрым умом и быстрыми ногами, и сам легко себя защитит.

– Оно, конечно, верно, – согласился шериф. – Но стоит ли испытывать судьбу. Шея, поди, одна, да и стрелы лесников быстрее любых ног. А о тамошнем главном лесничем Хью Невилле я в жизни не слышал доброго слова.

– Это уж точно, – кивнул Роберт. – Как бы заставить весь этот сброд не показывать носа в лесу? Впрочем… ну да, похоже, я знаю как.

– Знаете? – переспросил барон, делая знак стоящему наготове отроку наполнить кубки.

– Намедни Алан-э-Дейл рассказывал в «Паломничестве», что лесничий отказался ехать на пир к шерифу в Йорк, потому что заяц перебежал ему дорогу.

– Вы что же, собираетесь сидеть возле тракта и пускать зайцев каждый раз, когда перед вами появится всадник или повозка? – хмыкнул повеселевший барон.

– О, нет. Вы помните моего знаменщика Джона Литтла?

– Такого забудешь…

– Вот думаю, и Хью с его псами забудут не скоро. Если леди Мэриан поможет, то уже через пару дней, с божьей помощью, начнем.

– Думаю, вам она ни в чем не откажет, – пожал плечами шериф. – Что ж, действуйте, а я приготовлюсь к приему чертовски дорогих гостей.

Утренняя дорога едва освещалась солнцем, едва пробившимся сквозь кроны вековых деревьев.

– Кто рано встает, тому бог подает, – бормотал под нос плечистый возница, пытаясь убедить себя, что не зря всполошился в такую рань и будет вознагражден, как сын мельника – дурачок Мач. «А чем я хуже?» – сладкие мечты о золоте Оффы витали в голове, точно запоздалые сны, позабывшие расстаться с уже проснувшимся мозгом. «Вот дурень, только и взял денег, чтоб расплатиться с монастырем. А вот я бы – я бы точно не оплошал. Я-то не таков. Вот продам горшки и подамся в Ноттингемпшир искать древнюю сокровищницу».

Возница хлестнул бичом лошадей.

– Но, пошли, неживые!

Унылые клячи вовсе не желали двигаться вперед. Они вдруг захрапели и подались назад, точно надеясь спрятаться в возке.

– Что там еще? – Горшечник недовольно поднял глаза и обомлел. Из туманной дымки ему навстречу двигалось огромное существо, поросшее серой мохнатой шерстью в белых подпалинах, с огромной клыкастой головой, похожей на львиную, но увенчанной целой короной из оленьих рогов. Чудовище шло, опираясь на длинный толстенный посох, окованный на концах железом.

Возница тряхнул головой:

– Это кто?!

Ответа не было. Горшечник спрыгнул с козел и заметался. «В лес, скорее в лес, авось не догонит. Но мои горшки, мои лошадки, мой возок!» Он выдернул из ножен широкий обоюдоострый кинжал и с размаху метнул его, целясь в голову чудовища. Клинок вонзился чуть ниже глаза, но на монстра это не произвело ни малейшего впечатления. Он продолжал идти, потом вдруг оглушительно взревел, махнул посохом…

Дальнейшего горшечник уже не видел, поскольку не имел глаз ни на затылке, ни на пятках.

Королевский лесничий Хью Невилл брезгливо посмотрел на просителя.

– Что там еще за чудовище? – скривился он. – На моих дорогах даже волк не осмеливается показаться.

– Клянусь, ваша милость, – едва пришедший в себя возница стукнул в грудь кулаком. – Это не было видение. Настоящее чудовище, огромное, вот… – Он быстро обвел глазами комнату охотничьего замка, переданного шерифом Йорка ставленнику принца Джона. – Вот, повыше этого окна.

– Здесь восемь футов, – зачем-то напомнил лесничий.

– Вот и я о том. А с рогами – все девять будет. – Он помолчал, задумавшись. – А может, и десять.

Хью Невилл отмахнулся:

– Признайся лучше, что ты перепил ночью в трактире, вот и померещилось.

– Куда ж признаваться?! Я, может, и рад бы пропустить кружку-другую эля. Вот только на что пить? Я ж как раз в Йорк вез горшки на продажу. Богом клянусь, все так и было, как я говорю.

– Не божись, – нахмурился сэр Хью. – Лучше ступай себе домой, впредь наука будет.

– Да в чем же тут наука?! – не унимался торговец. – Я ж вам правду, как есть, говорю. Было чудовище!

– Ну, хорошо, – сдался лесничий. – Сейчас поедем, своими глазами поглядим на то место, где на тебя напали. Учти, если солгал – пеняй на себя, велю кнутом отходить.

– Свободного йомена?! – задохнулся от возмущения горшечник.

– Лжеца и негодяя, – отрезал сэр Хью. – Так ты все еще желаешь ехать?

– А вот желаю! – несправедливое оскорбление пробудило в ремесленнике свойственные его народу храбрость и упорство. – А вот едемте!

Хью Невилл уже третий час сидел в засаде. Рассвет встречал его промозглой сыростью, накрапывающим дождем и серым, угрожающе нависшим небом. Того и гляди, хляби разверзнутся, и надоедливая морось обрушится проливным дождем.

– Надо убираться, – к нему подошел один из трех ближайших помощников, лучших в отряде лесников. – Скоро тетивы вовсе отсыреют. Не придет он сегодня. Всякий зверь в такую погоду в норе сидит.

– Не бывает таких зверей, – буркнул лесничий. – Черт меня побери, не поверю, пока сам не увижу.

Он передернул плечами, вспоминая, как неделю назад с неохотой откликнулся на зов бедолаги горшечника. Представшую его взору картину он не забудет, наверное, до последнего дня. Перевернутый возок бессмысленным нагромождением дров валялся на обочине дороги. Кони, некогда впряженные в него, бродили рядом, волоча за собой сломанное дышло. Черепки горшков устилали дорогу едва ли не на полмили вокруг. Но главное – следы. Прежде сэру Хью доводилось охотиться на медведей. Но след даже самого крупного медведя мог бы поместиться в них не менее четырех раз.

– Надо идти, сэр Хью, – еще раз предложил лесник. – Я тут намедни с одним монахом разговаривал, причетником часовни Святого Дунстана. Он вот что рассказывает. Некогда в здешних лесах демон водился. Саксы и бритты именовали его Кернуннос. Судя по описанию, очень на здешнее чудовище похож. Тоже огромный, с оленьими рогами, и нрав у него, не приведи господи! Если кого невзлюбил, спуску не даст. Тут с человеческим оружием делать нечего. В Лондон писать нужно, чтоб сам архиепископ Кентерберийский со своими епископами и аббатами приехал да молебен, изгоняющий демонов, отслужил. Против такой-то святости Кернуннос не устоит. А копья, стрелы – это ему так, вроде щекотки.

– Щекотки? – скривился Хью Невилл. – Меня шериф вчера знаешь как пощекотал? До сих пор икаю. Из-за этого демона все через Шервуд идут. Шутка ли, за неделю шестнадцать возов – и все вдребезги! Добротных возов! И каждый хозяйчик нет чтобы утереться – шерифу кляузу несет. Так что вы уж как хотите, а я тут еще подожду. Глядишь, и объявится. Лучше под дождем сидеть, чем опять к шерифу с неудачей…

– Эх, – махнул рукой лесник. – Ну, подождем так подождем. Сейчас я только за кусты отойду. – Он поправил колчан.

Сэр Хью кивнул и отвернулся.

– Где ж его носит?

Слова повисли в воздухе, потому как ответ явил себя прежде, чем отзвучал вопрос. Лесник с полуспущенными штанами вылетел из-за куста вперед спиной, обгоняя собственный вопль. А вслед за тем окованная железом палица обрушилась на спину сэра Хью.

Менестрель разочарованно поглядел на рыцаря, словно досадуя, что тот слышит откровения старика.

– Так что же, лесной дух Кернуннос – всего лишь выдумка?!

– Как это выдумка? Нет уж, чистейшая правда! Видели бы вы, как он в рассветной дымке выступает на дорогу! Никогда не забуду этого зрелища. Лорд Фитц-Уолтер не пожалел львиной головы, привезенной им из Святой земли. А уж как хороша она была с оленьими рогами и балахоном из волчьих шкур! Правда, храбрый горшечник маленько попортил морду ловким броском, а мне, значит, давай, штопай. Потом у костра Малютка Джон все головой качал, радуясь, что не его башка угодила под острую сталь. А уж какие следы оставлял – любо-дорого посмотреть! Главное было достигнуто. Следующие несколько месяцев торговцы, как один, шли через Шервуд. Эй, трактирщик, почему у меня опять пусто в кружке?

– Радуйся, что хоть кружка есть! – доставая новую бутыль, раздосадованно крикнул хозяин «Королевского оленя».

– Чему мне радоваться?! Каждый раз, когда смотрю на нее, вспоминаю, какая пустая у тебя башка. Впрочем, гадючий выползень, не у тебя одного.

Шериф Ноттингемский глядел на собеседника, удивленно приподняв брови.

– …Но, милорд, день рождения моей несравненной дочери будет еще только через месяц, а вернее – месяц и три дня.

– Что с того? – отмахнулся вельможа. – Значит, я буду первым, кто поздравил ее.

Барон отвел глаза и поглядел на пляшущее в камине пламя. За эту неделю даритель был уже третьим, не считая тех пяти, что внезапно решили осчастливить Мэриан своими подношеньями еще за неделю до того.

«Почему им приходит в голову одна и та же нелепая мысль?» – скрыл вздох шериф.

– Впрочем, барон, вы абсолютно правы. К чему такая поспешность? Я бы, пожалуй, остался тут до праздника. Говорят, вы устраиваете турнир стрелков в честь леди Мэриан? Я бы с радостью принял участие.

– Как я слышал прежде, вы не раз переламывали копья на рыцарских турнирах, однако в состязании лучников… Признаться, я удивлен.

– Пустое. Я и прежде охотно пускал стрелы в цель. Хотя не лишне было бы попрактиковаться. До состязаний еще месяц и три дня, так что я успею вспомнить, чему некогда учился.

– Как пожелаете. Буду только рад. – Шериф сделал знак оруженосцу забрать подарки. – Если не возражаете, до празднества они полежат в надежном месте.

– О да, конечно, – посетитель расплылся в широкой улыбке. – Вне всякого сомнения. Но у меня есть к вам небольшая просьба. Видите ли, друг мой, раз уж я решил на время задержаться в вашем прелестном краю и практиковаться в стрельбе из лука, не могли бы вы мне выделить участок земли. Ну, скажем, где-нибудь неподалеку от аббатства Святой Девы Марии. Вы понимаете, я бы не желал, чтобы кто-то видел мои упражнения и выведал секреты подготовки.

«О да, очень своевременно. Если на турнире ты с тридцати шагов попадешь в растянутую бычью шкуру, это можно будет приписать исключительно колдовству. Такие секреты и впрямь надо беречь», – подумал хозяин замка, придавая лицу озабоченное выражение.

– Я бы и рад помочь вам, милорд, но ведь это же королевские земли. А что, если вдруг, упаси господи, вы попадете в оленя или потопчете зеленую поросль? Мой долг, как шерифа… Вы же сами знаете, что принц Джон весьма суров к нарушителям лесного закона. Не в моей власти даровать охотничью привилегию.

– Простите, – вздохнул разочарованный проситель.

– Конечно, есть одна возможность, – немного подумав, продолжил шериф. – Но даже не стану предлагать вам ее, ибо она слишком дорого стоит.

– Говорите скорее! – подобрался гость, вмиг становясь похожим на настороженную гончую, почуявшую след.

– О нет, не буду вас огорчать.

– Я прошу вас, – не унимался тот.

– Даже не просите.

– Но я настаиваю. Я должен хотя бы узнать, о чем речь. Вы честный человек и не станете предлагать чего-либо незаконного или ущемляющего рыцарскую честь.

– Что вы, разумеется, не стану. Здесь нет никакого подвоха. Но никакая победа на турнире лучников не окупит таких затрат. Мне даже как-то неудобно. – Барон развел руками.

– Позвольте мне решать. Награда наградой, но ни один приз не даст того, что дарит ощущение победы.

– Ну что ж, раз вы настаиваете. Как известно, наш принц сейчас нуждается в деньгах и потому непрестанно шлет требования изыскать ему все новые и новые средства. Я мог бы сдать выбранный вами участок в аренду. Скажем, для разведения капусты. Но, как вы помните, аренда заключается не менее, чем на пять лет, и налог за первые годы вы платите сразу. А уж будете вы там разводить капусту или нет – дело ваше.

– Но это же грабеж среди бела дня! – возмутился посетитель.

– Многие крестьяне считают так же. Но нас-то с вами не сравнить с крестьянами, мы понимаем мотивы его высочества. Вы же не имеете ничего против нашего любезного государя? – Барон выразительно поглядел на гостя.

– Что вы, что вы, принц Джон мне друг! – поспешил заверить проситель. – Во сколько же мне обойдется такая аренда?

– В зависимости от того, какой участок вы приглядели. От двадцати до пятидесяти фунтов.

– Х-х-хорошо, – выдавил претендент на участие в стрелковом турнире. – Ваш еврей, Шимон, надеюсь, жив и здравствует?

– О да, чего и вам желает.

– Через три дня вы сможете получить у него пятьдесят фунтов, – задыхаясь от волнения, прохрипел гость.

– А вот это вряд ли. – Шериф печально развел руками. – Уж не знаю, с чего Шимону вздумалось буянить в трактире и костерить меня на все лады, но ближайшие месяцы он проведет в подземелье.

– Ах, как неудачно! – переполошился вельможный посетитель. – А его жена? Быть может, она…

– Закрыла лавку и куда-то уехала. – Барон Фитц-Уолтер покачал головой.

– Но как же тогда?.. Быть может, примете долговую расписку?

– Я бы и рад, милорд, но принц Джон вряд ли сочтет ее достойной заменой полновесному золоту. Однако не стоит так бояться дороги. Чудовище у нас, слава богу, не озорует. Разбойники, правда, встречаются, но если вы оплатите услуги будущего супруга леди Мэриан, сэра Роберта Локсли…

– О нет, я возьму своих людей.

– Как пожелаете, милорд, как пожелаете.

Рыцарь нахмурился и со стуком поставил кубок на столешницу, выплескивая гроздь алых капель.

– Ты рассказываешь странные вещи о шерифах и лесничих. Неужели кто-то из них, поставленных надзирать за исполнением закона, способен на такое мошенничество?

– Какое же тут мошенничество, добрый господин? Ведь славный барон Фитц-Уолтер не нарушил ровно ни одного закона. Он и охрану предлагал новому арендатору. Надежную, я вам доложу, охрану. Другой такой в Ноттингеме было не сыскать. А кроме того, разве не действовал шериф во имя своего короля? Ровно так, как присягал ему сразу по возвращении из Святой земли.

– Ладно, не будем спорить. – Рыцарь поднял наполненный кубок. – За короля!

Из угла послышался сдавленный кашель.

– Так я продолжаю?

Роберт Локсли прислушался.

– Это наша сойка.

– Трижды крикнула, – откликнулся Малютка Джон, поглаживая добротный валлийский лук. Джон Литтл всегда следовал за своим господином – и в безводные каменистые пустыни Святой земли, и на горные кряжи шотландского приграничья. – Стало быть, крестьянский воз.

Сэр Роберт поглядел на юнца, ковыряющего прутиком уголья.

– А ну-ка, сбегай, глянь – точно ли, крестьянин. Да посмотри, куда там Мач подевался.

Мальчонка вскочил на ноги, поклонился и бросился к проезжему тракту. Он отсутствовал сравнительно недолго, пожелай доблестный рыцарь посчитать до ста, вряд ли бы успел.

– Воз с сеном. Действительно, крестьяне, я их знаю, – доложился он. – Мача еще не видно. Зато есть охотник.

– Какой еще охотник? – насторожился Локсли.

– Известно какой, на оленей.

– Ладно, – вздохнул рыцарь, – коль уж я здесь лесничий, ему передо мной и ответ держать.

– Да только тут одна малость имеется, – дождавшись, пока сэр Роберт договорит, осторожно начал мальчонка.

– Что еще за малость? – Помощник шерифа поправил меч.

– Тот охотник… – Юнец замялся.

– Ну, давай, не тяни. Времени мало.

– Это давешний горшечник с Барнсдейлской дороги.

– Что ж его занесло-то сюда, в соседнее графство?

– Почем мне знать? Может, чудовище ищет, – юнец выразительно поглядел на Джона Литтла, который и сидя был повыше некоторых стоящих, и захихикал. – А может, и по-другому: скажем, он в ту посуду, что мы побили, свой распоследний пенни вложил. Так что теперь не от хорошей жизни в браконьеры подался.

– Да, – Робин почесал затылок. – Нехорошо получилось. Что ж, пошли, глянем на горшечника.

Он стоял над тушей королевского оленя, готовясь добить его, все еще дергающегося в последней конвульсии.

– Эй! – раздалось из кустов. – Стой, где стоишь! Эких ты, парень, дел натворил! Болтаться тебе в петле.

Браконьер метнулся к луку, оставленному у старого дерева. Но длинная, в ярд, стрела, едва не коснувшись его руки, вонзилась в ствол.

– Не шали.

Лесничий вышел на полянку.

– Кто бы ты ни был, – опасливо глядя на статного противника, угрожающе выкрикнул йоркширец, – ни шагу дальше, или, клянусь четками Святого Антония, я расшибу тебе голову!

– Вот как? – усмехнулся Локсли. – Что ж, попробуй.

Браконьер подцепил носком сапога лежащий на земле посох, легко подбросил его и, словив, крутанул над собой.

– Прочь отсюда, пока цел!

Глаза сэра Роберта радостно блеснули. Он свистнул в два пальца. Из кустов вылетел столь же увесистый короткий шест.

– И дальше цел буду.

Он быстро шагнул к кряжистому йомену, намереваясь достать его ударом в плечо. Это было лишь начало с виду простого, но довольно коварного приема. Стоит неопытному бойцу попытаться взять защиту, подставив середину посоха, хитроумный противник чуть проворачивает свое оружие, зацепляет вторым концом шест неудачника и с размаху лупит того по лбу так, что только искры из глаз и дух вон.

Однако не тут-то было. Горшечник развернулся, пропуская атаку мимо себя, и попытался раздробить челюсть незваного гостя.

– А вот это славно, – рассмеялся Локсли, приседая и, точно косой, подсекая браконьера под колени. Тот высоко подпрыгнул и, будто мечом, вознамерился раскроить голову обидчику.

Сэр Роберт перекатился и прямо с колена попробовал ткнуть йоркширца под дых. Но самую малость не достал. Тот мягко повернулся, и его посох свистнул у самого носа Роберта.

Издалека послышалось уханье филина. Локсли отпрянул в сторону.

– Ты славный боец, но сейчас не до тебя. На вот. – Он достал из-за пояса кинжал и кинул его в дерево. – Освежуй зверя. Да никуда не уходи, тебе еще причитается за твои горшки.

Бдительный страж оленьего стада в мгновение ока исчез в кустах.

– Что это было? – прошептал горшечник и подошел к дереву. – Ба, да это же мой нож!

Возок был невелик, пожалуй, в него бы с трудом поместилось двое взрослых мужчин. Но вряд ли сейчас там находился хотя бы один. На двери его висел большущий замок. Четыре рыцаря и восемь оруженосцев охраняли повозку. На козлах рядом с кучером сидел крестьянский паренек и оживленно втолковывал грузному лорду, едущему рядом верхом на ирландском жеребце.

– Да как сказать где? От камня, ну, того, которым я зашибся, налево шагов пятьдесят, а может, и сто. – Он махнул рукой. – Ночью поди, разбери.

– Но ты же ткнул вправо!

– Может, отсюда и право, а там было лево. Мне почем знать, вам, сударь, виднее. А потом и вовсе ничегошеньки было не видать. Только запомнил, что дерево было – точь-в-точь рога. Я как лбом об него треснулся, враз искры из глаз, вот и разглядел. Могучее дерево, ну совсем как вон то. – Он ткнул пальцем в раздвоенный ствол у обочины. – Я еще тогда недоброе подумал, уж очень на чертову башку похоже, спаси меня Господи, раба твоего. А как от него подальше отошел…

– Как далеко? – уточнил лорд.

– Ну, это как сказать… Оно до Ноттингема, пожалуй, отсюда еще изрядно будет.

– Вот же дурачина! – скривился его собеседник. – Ни слова путного от тебя не дождешься.

– Да как же так, – всплеснул руками Мач. – Только ж дельное и говорю. Я ж, как от тех рогов пошел, так сразу услышал: «бе-е».

– И что ты? – прервал его вельможа.

– Ну, так я побежал и вот там, где те двое оленя тащат, там как раз камень и был.

Лорд бросил взгляд на дорогу. Впереди два неизвестных в зеленых куртках и черных шаперонах волокли тушу оленя. Заметив приближающихся рыцарей, они бросили добычу и ринулись в лес.

– Взять их! – резко скомандовал хозяин возка, проникаясь охотничьим азартом от мысли, что по две серебряные марки за голову браконьера, как то указано в королевском рескрипте, в его положении совсем не помешают. Рыцари и оруженосцы устремились за беглецами, несколько минут в кустах был слышен удаляющийся шорох, а затем Мач снова воскликнул:

– О, эти двое за оленем возвращаются! А вон еще и еще! Сколько их тут?!

Три десятка людей в единообразных куртках цвета линкольнской зелени и черных колпаках-шаперонах обступали возок.

– Это разбойники! – заорал Мач и тут же спрыгнул с козел в седло лорда и обхватил того руками. – Спасите, помогите! Разбойники! Они хотят ограбить меня! Отнять денежку, которую вы мне дали!

– Дурачина… – начал было ошалевший лорд, пытаясь освободиться из крепких объятий пастуха, но так и не смог договорить.

Очнулся он оттого, что кто-то с размаху лупил его по щекам.

– А-а, перестаньте! – взмолился несчастный вельможа. Чуть скосив глаза, он увидел своих рыцарей в более чем безрадостном положении. Впрочем, признать в них рыцарей и оруженосцев могли только хорошие знакомые. На голом человеке не написано, к какому сословию он принадлежит.

– О Господи… – прошептал он.

– Я не Господь и не Святой Петр. Вы живы! – прикрикнул спаситель. – Я Роберт Локсли, шервудский лесничий. Кто вы такие, черт побери?!

– Я лорд…

– Лорд? Что вы делаете в таком виде в моем лесу?

– Меня ограбили разбойники! Где мое золото?!

– Откуда мне знать?! Какого черта вы вообще тащили с собой золото?! Вам что, не сказали?! Я тут с ног сбиваюсь с тех пор, как в Барнсдейлском лесу завелось чудовище, а в наших краях отыскали какое-то проклятое сокровище, все разбойники Англии сползаются в мой лес! Я уже забыл, что такое нормальный сон и крыша над головой! Мы не вылезаем из чащоб! За последние недели я перевешал больше всякой мрази, чем Вильгельм Завоеватель со дня покорения Британии. Вы хоть разглядели, как они выглядели?

Роберт Локсли разрезал путы. Лорд приложил руку к внушительной шишке на затылке.

– О, как больно…

– Так вы их видели? – напомнил лесничий.

– Все как один в зеленых куртках и черных капюшонах.

– Ба, старые знакомые. Это ж кто так придумал-то?! Они все завели манеру рядиться в такие куртки и капюшоны. И все кричат, что их ведет какой-то Робин Гуд. Я уже повесил троих, о которых твердили, что они самые что ни на есть настоящие Робины.

– Так что же вы сидите? Преследуйте их, ловите! Там мое золото! – взмолился лорд.

– Сколько их было?

– Не меньше ста человек. А может, больше. Посмотрите, что они сделали с моими людьми. Это все отъявленные смельчаки!

– Да? А следов у дороги было от силы три десятка. Но вам виднее.

– Я клянусь, их была добрая сотня!

– Прекрасное соотношение. У меня с собой еще двое, – хмыкнул лесничий. – А ваши, как я гляжу, еще не скоро очухаются. Так что ступайте в Ноттингем или домой. Тут уж как пожелаете. Изложите шерифу все, что с вами произошло.

– Но как же – без одежды?

– Лично вам я могу отдать черный колпак, мы нашли его тут неподалеку, – развел руками Локсли. – Впрочем, здесь есть несомненная выгода.

– Какая же?! – ошарашенно выдавил лорд.

– Вас больше не ограбят. И скажите большое спасибо Мачу, он хоть и не великого ума парнишка, но не выскочи к нам навстречу, до ночи бы здесь лежали. А вот до утра, может, и нет. – Локсли на миг задумался. – Волки у нас в этом году лютуют.

Вельможа содрогнулся.

– Оно и понятно, – назидательно продолжил Локсли, поворачиваясь спиной к спасенному, – разбойники им много такой добычи оставляют.

– Как вы можете?! – взмолился собеседник. – Я же лорд!

Роберт остановился.

– У волков от этого аппетит не пропадет, – оборвал возмущенную тираду шервудский лесничий. – Желаете, чтобы я лично сопровождал ваш отряд в Ноттингем? Признаться, милорд, я удивлен. Разве барон Фитц-Уолтер не предупреждал, насколько опасны наши дороги, разве не советовал загодя предупредить меня?! Клянусь стрелами и тетивой святого Губерта, это бы вам обошлось куда дешевле! За сим – прощайте. Тут какой-то негодяй убил оленя, возможно, это один из разбойников. Тогда следы крови укажут путь к их логову.

– Вот так, значит, и повелось, – вороном рассмеялся старик. – Большая часть желающих приобрести землю близ аббатства Святой Девы Марии так и не смогли довезти золото до Ноттингемского замка. А нет золота – нет земли. Убивать их Робин обычно не убивал. Но обирал до нитки.

– Но все же некоторым удавалось беспрепятственно доехать? – поинтересовался рыцарь.

– А как же! Всех без разбору грабить было нельзя, иначе бы в Лондоне дурное заподозрили. Бедняков не трогали, иногда Робин им эля наливал да олениной потчевал, ежели праздник какой или хорошее настроение. А так – все, как в жизни. Кому-то повезло, кому-то нет. Тем паче что, став лесничим, всяких пришлых разбойников сэр Роберт и впрямь не щадил. Кто посмелее да посообразительнее – к нему в отряд шли, а всех прочих вешали у дороги в назидание другим.

– Выходит, что знаменитый Робин Гуд боролся с разбойниками? – удивленно поднял брови рыцарь.

– И весьма, я вам скажу, успешно. Вот, скажем, король – он своих оленей не потому бережет, что так шибко их любит, а только из одного резона – чтобы самому на них охотиться. Так и здесь. Олени с золотыми рогами были законной добычей одного только Робин Гуда – короля Шервудского леса.

– А что стало с горшечником? – вмешался менестрель. – Он что же, так и остался стоять над тушей?!

– Да что там над тушей, – из угла послышался смешок, – и ее-то у браконьера Робин отобрал. Как я уже сказал, чтобы внимание немного отвлечь. Ну, Гарри, – я прежде не упоминал, горшечника звали Гарри, – так вот, он в накладе не остался. Тех коней, что у лорда и его людей отбили, и часть их доспехов Локсли ему поручил на севере продать. Там, у границы, на это дело всегда большой спрос. Одно слово – горцы. Ни закона у них, ни правильного разумения, так и норовят друг друга выпотрошить.

Ну, да бог с ними. Гарри с тем делом справился отменно: большую часть денег в Шервуд привез, а на свою долю полностью снарядил себя и двух сыновей, да и подался к сэру Хью. С той поры в Барнсдейлском лесу нам ходить стало вольготно. Что бы лесничий ни удумал, мы о том всякий раз загодя узнавали. Кстати, трактирщик, а ты, часом, не знаешь, куда старина Гарри, когда от дел отошел, денежки свои пустил?

– Да мне почем знать?! – огрызнулся хозяин.

– Эк, оно память-то людям отшибает! – хмыкнул старик. – Так я тебе скажу. Гарри свое прежнее ремесло забросил, никогда больше глину не месил. Открыл трактир с постоялым двором, самый большой на этой дороге, и назвал его, что забавно, «Королевский олень» – в честь того самого оленя, над тушей которого встретился с сэром Робертом Локсли.

– Полно тебе чушь молоть! Язык, как помело. Ишь, удумал… – возмущенный хозяин схватился за вертел. – Мой прадед никогда бы не стал помогать разбойникам! Он был честным лесником, а затем и помощником лесничего!

– Ты железку-то спрячь подальше! Не ровен час, сам на нее напорешься. Толку мне было твоего прадеда чернить? А только хоть на Библии, хоть на том кресте, что Робин из Святой земли привез, присягну: Гарри горшечник был славный парень и сэру Роберту был хороший приятель.

– Да я не позволю!

– Тихо! – Голос рыцаря звенел сталью. – Уймись! Продолжай, старик. Ты начал рассказывать, что некоторым искателям клада все же удавалось довезти золото до Ноттингема…

– О да, эти были поумнее…

Роберт Локсли прислушался. Филин ухнул совсем неподалеку. Лесничий быстро вскинул щит, и длинная стрела из доброго валлийского лука вонзилась в него так, что наконечник вышел над самой рукой. Раздался пронзительный свист, и десяток лесников, сопровождавших возок с левой стороны, по команде развернулись и одну за другой начали пускать стрелы в чащу.

– Вы… Вы спасли мне жизнь, – мысленно продлив траекторию стрелы, проговорил едущий рядом с Локсли вельможа.

– Вы за это хорошо заплатили, милорд, – пожал плечами Роберт. – И, прямо скажу, разумно сделали. В последнее время на дорогах что-то невероятное творится, все словно взбесились. Намедни слышал, в замке Алан-э-Дейл пел, что то самое чудище, которое, по слухам, едва не убило сэра Хью Невилла на Барнсдейлском тракте, на самом деле – дух леса, приставленный личным колдуном Оффы охранять сокровища. Что бедняга Мач разбудил его, и теперь чудовище разыскивает парня, чтобы вернуть утраченное. И будто лучники на самом деле не живые люди, а воины старого короля, захороненные в тех самых пещерах. Оттого их и поймать не могут, – вздохнул рыцарь. – Я-то думаю, что все это бредни. В жизни не встречал мертвеца, который бы мог натянуть лук, а уж тем паче – валлийский.

Но во всем графстве только и шепчутся, черные колпаки то, черные колпаки се. Вешаем их, вешаем, а они все не переводятся. Вот он точно скажет, – рыцарь указал на мальчугана, трусившего рядом на мохноногом пони, – сколько мы негодяев за эту неделю вздернули?

– Двенадцать, сэр! – выпалил парнишка.

– Вот, – Локсли обернулся к собеседнику, – он их считает, а я уже сбился. Верите ли, столько развелось, что на браконьеров и времени-то не хватает, – пожаловался он и махнул рукой.

– А о сокровищах, что еще говорят о сокровищах? – пропуская мимо ушей сетования лесничего, поинтересовался граф.

– Да я так особо не слушаю. Когда уж тут слушать… Но в таверне «Паломничество в Иерусалим», что аккурат под скалой, где Ноттингемский замок, намедни говорили, что лорд Рэндольф, арендовавший землю чуть западнее вашего участка, нашел что-то эдакое. Что эдакое, я, правда, не спрашивал, приказал заткнуться и попусту не болтать. А то ведь, не ровен час, эти колпаки и к лорду Рэндольфу могут пожаловать. А мне потом лови, как будто других дел нет.

– Э-эй! – Роберт Локсли поднялся в стременах. – А это еще что такое?! Джон Литтл, вы двое, ко мне! Кто это смеет грабить в моем лесу?! – Он приложил к губам звучный рог и протрубил атаку.

– Что, что там происходит? – всполошился граф.

– Йомены, сомкнитесь вокруг повозки! Охраняйте милорда! – скомандовал Роберт Локсли.

– Но что там? – воскликнул наниматель.

– Впереди какой-то рыцарь. Ему приходится несладко, – быстро отозвался лесничий. – Ну что, Джон, разомнемся?

Рыцарь был немолод, и, судя по глубоким морщинам, жизнь не щадила его, не заботилась сверх меры одаривать радостями. Лицо воина казалось грубым и резким, а два шрама, тянувшиеся через щеку и лоб, рассекая орлиный нос, заставляли вздрогнуть при первом взгляде на этого человека.

Он стоял, прижавшись спиной к дереву, и ловко орудовал мечом, не подпуская врага. Щит его был разбит, три стрелы торчали в нем. Еще одна, пробив кольчугу, вонзилась в левое плечо, и под воронеными кольцами доспеха все явственней проступало кровавое пятно.

Двое негодяев в куртках цвета линкольнской зелени и черных шаперонах-колпаках лежали перед ним на земле не двигаясь, еще шестеро наседали, силясь поразить рыцаря ударами топоров, дубин и длинных ножей.

– Попались! – Роберт Локсли на галопе врезался в разбойничью шайку, сбивая с ног одного, валя ударом меча другого.

– Это лесничий! – прокричал кто-то. И тут же упал с раскроенным черепом. Удар палицы в исполнении Малютки Джона не оставил несчастному шанса дальше коптить небо.

У сэра Роберта и его парней не без оснований сложилась дурная слава среди этой братии.

– Ну-ка, кто из вас Робин Гуд?!

В этот миг еще один душегуб, в пылу боя не замеченный, должно быть, намеревавшийся спрыгнуть с ветки на голову неизвестному рыцарю, бросился на спину Локсли. И тут же, захрипев, повалился наземь.

– Это ты ловко, мой мальчик! – через плечо бросил лесничий. – И очень быстро. Чувствую, когда подрастешь, на мечах тебе не будет равных.

– Спасибо на добром слове, мессир! – Мальчишка подхватил с земли второй меч. – А я еще так умею!

Он обрушился на ближайшего противника, атакуя и отражая удары с той же ловкостью, с какой недавно в замке наливал вино.

Спустя минуту с шайкой было покончено. Двое приговоренных ожидали петли, остальные, предварительно расставшись с законными трофеями, уже болтались на ветвях.

– Вы ранены, сэр? – Отрок подскочил к старому рыцарю и подставил плечо. – Обопритесь, я помогу.

– Эта рана… – процедил тот.

– Все обойдется, – подхватывая собрата по оружию, заверил Локсли. – Для Мэриан – сущий пустяк. В Святой земле она мне и не такие штопала.

– Благодарю вас, сэр, – бледнея от потери крови, прошептал незнакомец. – Только лучше мне было с честью сложить голову здесь, на дороге. Но все же благодарю. Кому я обязан спасением?

– Я сэр Роберт Локсли, здешний лесничий, а это мои люди. С кем имею честь говорить?

– Сэр Ричард Ли, – выдавил старый воин, теряя сознание.

– Джон, его на повозку, да перетяни рану.

Рыцарь удивленно покачал головой и поманил к себе кабатчика, требуя обновить блюда на столе.

– Нечто подобное мне уже доводилось слышать. Друг моего отца, граф Уинверстэдт, рассказывал, что его отец с двумя оруженосцами доблестно бился в этих местах с шайкой самого Робин Гуда и едва не изловил его. Неудача постигла их лишь потому, что они спешили оказать помощь израненному рыцарю, сэру Ричарду Ли. Нет, он, кажется, называл его Ральфом.

– Что ж, выпьем за графа Уинверстэдта, пусть ему в аду так наливают, как он рассказал правду. Рыцаря звали Ричард, а не Ральф, клянусь вам в том своими кишками, чтоб мне их увидеть, намотанными на чертово веретено, если я вру. А что еще ваш граф рассказывал об этом рыцаре?

– Они оказали ему помощь и отвезли в имение.

Из угла послышался хохот.

– Это правильно, именно туда его и следовало везти. Глядишь, и до сего дня бы не добрались. Я расскажу вам, как было дело.

Шериф дослушал забавную историю лесничего о потасовке на дороге, но и не подумал улыбнуться.

– Вы могли погибнуть, Роб. Не бросайтесь в схватку очертя голову. К чему это геройство? Увидев вас, разбойники и без того не преминули бы броситься наутек. Лесники переловили бы их поодиночке через сотню-другую шагов.

– Оно, конечно, так, – нехотя согласился Локсли. – Но уж больно разозлила меня эта свора. Вдевятером на одного!

Барон только тяжело вздохнул и печально взмахнул рукой.

– Зато вот он сегодня отличился! – Рыцарь указал на отрока, стоящего наготове с кувшином в руках. – Двоих негодяев уложил, да так ловко, что они и охнуть не успели. Одного проткнул насквозь, того самого, который мне на спину прыгнул. И даже плаща не испортил!

– Да, славный боец растет, – согласился хозяин замка, позволяя увести тему разговора в сторону. – Хоть и мал годами, а задору в нем на троих.

Мальчишка и не подумал смутиться.

– Моих рыцарей замучил, – продолжал шериф. – Чуть свободный час – хлебом не корми, дай на мечах сразиться. Так что, Роб, хорошая вам растет смена.

– Эй-эй! – рассмеялся Локсли. – Надеюсь, мы с Мэд и о другой смене позаботимся!

– Кто тут о чем собрался заботиться? – донеслось с порога, и леди Мэриан во всей красе своих восемнадцати лет быстрым шагом вошла в трапезную.

Двенадцать фей не зря провели время у ее колыбели! На всем севере Англии не отыскать было девушки столь безупречной, как молодая баронесса Фитц-Уолтер. Она была стройна и грациозна. Большие ярко-синие глаза ее горели светом ясного солнечного дня, когда она радовалась, и становились почти фиолетовыми, если пребывала в гневе. Поступь госпожи была легка, а голос нежен. Описывая ее гибкий стан и высокую грудь, Алан-э-Дейл едва не лишился дыхания, но так и не смог подобрать нужных слов. А уж он-то, казалось, мог сложить из букв даже Вавилонскую башню. Ее длинные пальцы казались нежными, как первые весенние цветы…

Но, болтают люди, когда двенадцать фей притомились одарять крошку Мэриан, невесть откуда прибыла тринадцатая сестрица и явила свои подарки. Можно было держать пари, что во всей Англии не сыщется дамы или девицы с характером более твердым и нравом более крутым, чем у этого нежного ангела.

И среди мужчин немного бы нашлось равных ей в храбрости и обращении с оружием. Еще в Святой земле, когда ей было едва-едва шестнадцать годков, она повела в бой отряд своего отца, пока тот и сэр Роберт валялись в горячке у стен Сэн-Жан д’Акра.

– Так о чем вы собрались позаботиться, мой друг?! – Леди Мэриан пересекла залу, поцеловала руку отца и приблизилась к нареченному. – Уж не о монастыре ли Святой Девы Марии?

– О монастыре? – удивился Роб.

– Разве я непонятно говорю или вам просто так нравится слушать мой голос? О монастыре, о монастыре, о монастыре.

– А что с ним? Я выплатил долг и, хотя лицо дядюшки при этом было похоже на вареную брюкву, так он был зол, но теперь Локсли в полном нашем распоряжении.

– Подумать только! – поджала губы баронесса Фитц-Уолтер. – И вам этого достаточно?! Ваш мерзкий дядя аббат опутал всю округу соглядатаями. Да что там округу, не только Ноттингем, но и Йорк, и Дерби прекрасно знают этого сквалыгу! Его людишки шастают повсюду, вызнавая, кто из рыцарей или вольных йоменов попал в тяжелое положение, кому срочно нужны деньги. И тогда он предлагает их в долг под залог владений. Дай бог, чтобы в треть цены! Тебе ли не знать, он не щадит никого, и никакие обстоятельства не могут смягчить его каменное сердце. Даже с бедным Шимоном можно договориться о выплате долга частями или об отсрочке. А этот слуга божий, должно быть, знать не знает, что такое христианское милосердие! Руки так и чешутся надавать ему тумаков…

– Тише, Мэриан, – прервал ее гневную тираду хозяин замка.

– Сэр Ричард тому живой пример, – не унималась девушка.

– Он в порядке? – поинтересовался шериф.

– Потерял много крови, но рана не слишком опасна. Я промыла ее отваром из целебных трав и приложила сарацинскую мазь. Сейчас он в забытьи, и я пока решила, что вам будет не лишним узнать его историю. Она коротка и похожа на множество других, в которых замешан настоятель аббатства Святой Девы Марии.

Оба сына сэра Ричарда давным-давно отправились в Святую землю и попали в плен к сарацинам во время битвы при Хаттине. Много лет о них не было ни слуху ни духу, но отец продолжал искать и, в конце концов, нашел. Египетский султан любезно согласился отпустить их за выкуп. Сэр Ли продал все, что только мог, но денег не хватало. Тогда-то и появился твой двоюродный дядюшка и предложил золото в обмен на замок, если через год и один день заем не будет возвращен.

Султан был верен данному слову, но вот беда, корабль, на котором плыли сыновья, пропал без следа. Несмотря на постигшее его горе, сэр Ричард пытался скопить нужную сумму, теперь уже для возврата долга. Но словно рок повис над его поместьем. То кто-то похитит выращенных на продажу коней, то соседское коровье стадо вытопчет посевы. А я так думаю, у скота того очень знакомое лицо. Срок возврата истекает на днях. Сэр Ли пробовал было перезанять, но кто ж даст в долг тому, кто еще не вернул прежнего. Так что можно не сомневаться, едва Ричард Ли станет на ноги, он присоединится к бесчисленной толпе нищих, проклинающих день своего появления на свет.

– Знакомая история, – едва замолчала дочь, покачал головой шериф. – Пожалуй, мы бы могли занять денег сэру Ричарду…

– Однако это означало бы вновь пойти на поводу у мерзкого святоши, прикрывающего свое ненасытное брюхо одеяниями напускного благочестия. Тут нужно взяться хитрее, – задумчиво проговорил Роберт Локсли. – Очень скоро в Лондон повезут налоги, собранные в северных графствах…

– Верно. Но вы же знаете, с золотом отправится большая охрана.

– Знаю, конечно, – задумчиво кивнул Робин. – Но, скажем прямо, дело того стоит.

Рыцарь за столом нахмурился.

– Захват денег государственной казны – ужасное преступление. За такое не может быть прощения и пощады!

– Оно, конечно, так, – послышалось из угла. – Но только ж королем о ту пору все еще был славный Ричард Львиное Сердце, упокой господь неуемную душу. А его свобода стоила денег. Ну а в том, что золото попало бы к нему, минуя казну принца Джона, никто из нас не видел ничего плохого.

– Но, готов поклясться, – рыцарь стукнул кубком по столу, – далеко не все денежки пошли на выкуп короля.

– Да что вы такое говорите, сэр?! Конечно, все! Мы же честные люди! Не то что всякие лорды. Сэр Роберт еще и своих положил сверху!

– Не слишком почтительно ты говоришь о лордах! – Рыцарь сурово нахмурил брови.

– Да всяко говорю. Если будет на то ваша воля, послушайте. В этом дельце как раз дружок вашего батюшки принимал участие.

Трактир «Паломничество в Иерусалим» тогда совсем недавно открылся. Говорят, сам Робин Гуд туда порой захаживал, отправляясь на свидание с невестой. Правду сказать, там я его не видал. Но вот брат Тук – причетник из Компенхерста, тот – да, сиживал частенько. Вот и в тот вечер…

…Мач появился на пороге трактира, рассеянным взглядом обвел завсегдатаев и, бочком, точно стесняясь ветхого рубища, направился к стойке.

– А что, бедного Шимона и тут нет? – снимая шляпу перед кабатчиком, осведомился пастух.

– Ноги его здесь больше не будет! – гневно фыркнул хозяин трактира, еще совсем недавно сопровождавший барона в крестовом походе.

– Он что же – ног лишился? – всплеснул руками сельский дурачок. – Бедный, бедный Шимон! Как же он теперь плясать-то будет?!

– Пусть радуется, что в петле не спляшет! – хмуро огрызнулся собеседник. – В тюрьме он! Пришел тут, посуду мне разбил…

– Ой-ё-ёй! – Мач обхватил голову руками. – Вот же, беда какая. А кто же теперь вместо него евреем будет?!

Кабатчик от неожиданности выронил полотенце, которым протирал кружку.

– Ты это о чем?

– У меня тут штука, – пустился в объяснения Мач. – Я ее Шимону нес. Может, она чего стоит.

– Что за штука? – поинтересовался кабатчик, знавший толк во всем, что можно было обменять на звонкую монету.

– Старая штука. – Он достал из сумы на поясе увесистый золотистый крест, заключенный в круг.

– Ты что ж, дурья башка, святой крест собрался иноверцу продать?!

– Я ж не продать, я только чтоб деньги получить, – часто заморгал парнишка.

– Ты откуда это взял? – напирал вояка, сменивший кольчугу на фартук.

– Мне лорд дал, – чистосердечно признался сын мельника.

– Какой еще лорд?

– Да я почем знаю. Такой большой. – Сельский дурачок начал размахивать руками, очерчивая габариты неведомого лорда. – Честное слово, не украл. Мы с тем лордом, как стемнело, вместе пошли. Может, слыхали, я надысь тут овечку потерял…

– Да, – закивал кабатчик. – «Бе-е», – у большей части присутствующих нервно дернулся глаз, – слыхали.

– Так вот, – обрадовался пастух, – лорд тот со мной захотел пойти, чтоб я ему показал, как искал. Может, он тоже овцу потерял? Ну, мы полночи ходили, да все впустую. Оно и понятно, я ж тогда, как услышал «бе-е», так сразу место и нашел. А тут же ж ни «бе-е», ни «ме-е». Разве сыщешь?

– Это верно, – согласился хозяин трактира. – Ну, так все-таки нашли?

– Ага, – закивал Мач, – уже на самом что ни на есть рассвете. Вот хоть верь, хоть нет, а как будто услышал вновь «бе-е»…

– Это можешь пропустить, – перебил его хозяин заведения, заметив, что немалая часть посетителей потянулась за ножами.

– Как это пропустить, я ж так собьюсь! Тогда придется сначала рассказывать!

– Ладно-ладно, вот ты будто услышал свою овечку…

– Ну да, и она так жалобно: «бе-е»…

– Все, прекрати, – обрубил корчмарь. – Что было дальше?

– Так дальше-то, почитай, ничего и не было.

– Как это ничего? А это у тебя откуда?

– Как откуда? Из пещеры, конечно, – недоуменно глядя на непонятливого собеседника, дернул плечом Мач. – Мы с лордом туда спустились. И он будто свихнулся. Прыгает, монеты кидает, а потом этот крест мне выдал и сказал, чтоб я молчал и шел домой. Так я после этого три дня молчал, ни словечка не сказал, а тут гляжу – лорд вроде как уезжать собирается. Думаю, может, уже можно не молчать. – Он огорченно вздохнул. – Так что, Шимона больше не будет? Эх, как же он теперь без ног-то? Суров наш шериф, ох, суров. Но и то дело, впредь неповадно будет по кабакам ходить. – Он протянул руку за крестом. – А это-то куда девать?

– Погоди ты, – корчмарь прикинул в руке вес трофея. – Одно могу сказать, это не золото, скорее – золоченое серебро. А уж чего оно стоит… Вон, может, брат Тук скажет, – он указал на широкоплечего монаха, пишущего слезное прошение для одного из завсегдатаев. – Идем, его спросим.

Увидев драгоценный трофей, причетник Святого Дунстана осторожно взял находку в руки, покрутил ее, поднес к свечам и пророкотал своим густым басом:

– Где вы нашли это сокровище, дети мои?! Я глазам своим не верю. Смотрите: видите голубей, восседающих на перекладине креста? Они как нельзя лучше свидетельствуют, что сие – не что иное, как навершие пастырского жезла Святого Коломба – первого нашего английского святого. Он бесценен!

– Так что, ему и цены нет, и евреям нельзя… – жалобно всхлипнул сельский дурачок.

– Обладать такой реликвией – высокая честь. Думаю, настоятель аббатства Святой Девы Марии достойно наградит тебя за этот дар.

– А он у меня ее не отберет? Монетки же все забрал.

– Не сомневайся, добрый юноша, ступай домой. А завтра я пойду вместе с тобой, – монах отдал драгоценное навершие сыну мельника. – И да хранит тебя господь и ангелы его.

Причетник вернулся к прерванному письму, но спустя несколько минут к нему скользнул проворный мальчуган и что-то быстро зашептал на ухо. Дослушав, брат Тук кивнул, сунул в футляр перья, быстро подвесил к поясу чернильницу и зашагал к выходу.

– А ваш посох? – едва слуга господний покинул корчму, напомнил отрок.

– Ничего, управлюсь и так.

– Но слуги графа Уинверстэдта вооружены, я сам видел!

– Много их?

– Двое.

– Неужели ты думаешь, сын мой, что ангелы господни, которым я поручил защищать Мача, не справятся с какими-то двумя негодяями? Но поспешим.

Они прибавили шаг, но к моменту, когда догнали пастушка, место их встречи успело стать местом происшествия.

– Но я же, правда, ничего плохого не хотел, – оправдывался Мач, преданно глядя на причетника. – Я шел и рассматривал навершие. Шутка ли, это ж сам наш Святой Коломб в руках держал. А тут оно вдруг раз – и выпади из рук. Само вдруг, точно в сто фунтов стало. Я наклонился и вдруг, раз! Над головой что-то пронеслось, и этот вон, который там лежит, на землю, шмяк! А я вижу – за мной сапог чей-то стоит. Ну, я-то думал – ничей. Я его как схватил, как потянул… А этот в нем оказался. Может, тоже ничейный сапог увидел, да побыстрее ногу засунул. Он как грохнется, а я, с испугу, на него. А что нос разбит, так это навершие упало. Я ж его опять выронил. О, – сын мельника увидел рядом с братом Туком мальчишку, – и ты здесь!

Тот прижал палец к губам.

– Но сапоги я тебе не отдам!

– Пошли-пошли. – Брат Тук положил руку на плечо сельского дурачка.

– Но мы же договорились только завтра в аббатство.

– Завтра и пойдем. – Монах кивнул ученику. – Проводи-ка его.

Они прошли по дороге молча еще сотню ярдов.

– Ты не сильно их приложил? – спросил отрок.

– Нет, скоро очухаются, – в голосе пастуха больше не слышалось ни малейшей придурковатости.

– Вот и славно. Тогда беги к Робину и сообщи обо всем, что случилось.

– А ты?

– Устроюсь поблизости от лагеря графа Уинверстэдта. Надеюсь, ты не отшиб память этим двоим.

Ночь темнее всего перед рассветом – гласит старая пословица. Но темень не препятствовала людям, обступившим со всех сторон поисковый лагерь милорда Рэндольфа. Не все были в зеленых куртках, но каждый носил черный, надежно закрывающий лицо капюшон. Они уже подкрались к ограде, выстроенной из заточенных бревен, когда за спинами раздалось грозное:

– Стойте! Я шервудский лесничий Роберт Локсли. Бросайте оружие!

Злоумышленники схватились за мечи, однако смерть, притаившаяся на кончиках стрел, уже спешила им навстречу. Несколько человек упали наземь, другие, не желая испытывать меткость шервудских лесников, покорились судьбе. Все, кроме одного, восседавшего на караковом жеребце. Тот пришпорил коня, намереваясь спастись бегством.

– Ага, вот и Робин Гуд! Наконец я нашел тебя! – завопил Локсли, пускаясь следом.

Без малого четверть часа продолжалась яростная погоня. Но арабский скакун, привезенный Локсли из Святой земли, был резвее, да и к лесу был привычнее, чем конь беглеца. Сэр Роберт дал шпоры арабчаку и, проносясь мимо врага, ухватил его за куртку близ воротника. Рывок – и тот вылетел из седла. Черный капюшон слетел наземь.

– Граф Уинверстэдт? – делая удивленные глаза, воскликнул лесничий. – Так вот, значит, как! Выходит, это вы, скрывшись под нелепым прозвищем, грабили на лесных дорогах? Вас я должен повесить без суда и следствия, лишь только поймаю?

– Нет-нет! – взмолился пленник. – Вы же меня знаете.

– Я думал, что знаю вас как графа и честного человека. Но теперь мне известно: вы – Робин Гуд.

– Нет, это все маскарад. Я лишь хотел проучить лорда Рэндольфа. Он недавно искал на моем участке, я видел отпечатки подков!

– Стойте, граф, вы же тренируетесь в стрельбе, чтобы блеснуть искусством на турнире в честь моей нареченной! Какие еще поиски?! – Роберт Локсли нахмурил лоб. – Неужели вы поверили в эти бредни сельского дурачка?! И из-за этого преступили закон? Я обязан теперь повесить вас, как тех негодяев, что вздернул тогда на дороге.

– Но ведь я не такой!

– А какой, позвольте узнать? Вы в полном разбойничьем облачении с оружием в руках пришли немного припугнуть благородного лорда Рэндольфа…

– Не такой уж и благородный! – возмутился пленник. – Я видел его копыта!

– Копыта лорда Рэндольфа?! Вы понимаете, что это крайне серьезное обвинение?

– Ну, то есть не копыта, а подковы! – исправился несчастный.

– Вы заговариваетесь, граф. Или все же называть вас Робин Гуд?

– О нет, клянусь вам, я ничего общего не имею с этим разбойником!

Роберт выразительно посмотрел на черный капюшон собеседника.

– Ну да, я вижу.

– Отпустите меня! – взмолился тот. – Я уеду в свой замок и больше не появлюсь тут. Вы никогда обо мне не услышите.

– Э нет, как же я отпущу вас? Я же взял с поличным вашу шайку, и вы сопротивлялись людям шерифа.

– Я хорошо заплачу. Поверьте, я умею быть щедрым. Например, пятьдесят фунтов.

– Вы хотите меня купить? Меня? За пятьдесят фунтов?! – угрожающе прошипел лесничий.

– О нет, нет! Как бы я мог! Вы ослышались. Сто!

– Только за двести я могу забыть это оскорбление.

– Завтра же я предоставлю вам две сотни.

– Сегодня, или отправитесь на плаху. А кроме того, что делать с вашими людьми? Их опознают, под пыткой они непременно назовут ваше имя…

– Но как быть?! – обескураженно шептал вельможа.

– Полагаю, еще две сотни уладят дело. Вы, конечно, можете выкупать их по отдельности, но так будет дороже. И помните, только из почтения к вашему роду я иду на это. И не грешите больше, ибо кто знает, как оно в другой раз обернется. Если когда-либо всплывет, что вы занимались разбоем в шайке Робин Гуда, вас непременно вздернут, сколько бы лет ни прошло с той поры.

– Но я же!..

– Тише, граф. Я объясню леди Мэриан, что вас срочно ждут при дворе.

Из угла послышалось отчетливое бульканье. Должно быть, рассказчик решил промочить горло, пересохшее от волнующего повествования.

– Надо сказать, джентльмены, граф слова не нарушил. Больше в Ноттингеме о нем слыхом не слыхивали. И не только о нем. Многие господа ничего лучшего придумать не могли, как отправиться на разбой к соседу, укрывши лицо под черным колпаком.

– А что же стало с навершием посоха святого Коломба? – поинтересовался менестрель, в уме, должно быть, уже слагающий первые строфы новой баллады.

– Как это, что? – Голос рассказчика звучал удивленно. – Неужели вы могли заподозрить в обмане святого человека, причетника из Компенхерста?! Следующим вечером, едва Мач пригнал в деревню стадо, они направились в аббатство Святой Девы Марии…

Брат привратник опасливо поглядел на приближающуюся к воротам парочку. Брат Тук слыл человеком необычным. Одному Святому Дунстану было ведомо, как он умудряется сохранять недюжинную силу и румяные щеки, ведя уединенную жизнь в крошечной часовне над ручьем, питаясь ради изнурения плоти кореньями и сушеными кузнечиками. Правда, иной раз до монастыря доходили слухи, что этот святой человек захаживает в кабак «Паломничество в Иерусалим», но лишь затем, чтоб помогать страждущим и нести слово божье алчущим просветления. А если надо, то и ткнуть погрязших в грехе выпивох носом в путь истинный. Многие после этих встреч задумывались о преимуществе праведных деяний. О чем же еще размышлять, лежа на койке под присмотром местного лекаря?

Рядом с плечистым монахом, несшим на увесистом посохе небольшой дорожный узелок, семенил дурачок Мач, внимающий, открыв рот, громогласным наставлениям спутника.

– Приветствую тебя, брат мой. Здоров ли отец настоятель?

– Твоими молитвами, брат мой.

– Стало быть, занемог, – покачал головой причетник из Компенхерста. – Экая беда. Но все же спроси у него, в силах ли он уделить толику драгоценного внимания этому юноше, принесшему бесценный дар вашей обители, наидостойнейшей во всей округе?

Глаза привратника зажглись интересом, который злые люди могли признать алчностью.

– Он что же, нашел… – зашептал монах.

– Не будем об этом, брат мой. Он лишь обрел то, что Господь дал ему обрести. Сообщи же отцу настоятелю благую весть.

Страж ворот кивнул и отослал ближайшего монаха сообщить аббату о посетителях.

– Что же это, если не секрет, – сгорая от любопытства и нетерпения, спросил брат привратник, переводя взгляд с круглого румяного лица брата Тука на тощую большеглазую физиономию нескладного Мача.

– А это – навершие посоха святого Коломба! Правда, здорово? – тут же затараторил сын мельника. – Оно мне вчера жизнь спасло! Я себе думал оставить. Красивое. И, того, от него на душе так светло. Ну, будто только-только из купальни, и новую рубаху надел. – Пастушок расплылся в улыбке и на мгновение задумался. – Да не простую, а шелковую, как у господ! – Деревенский простачок глянул на монаха. – Да вот, брат Тук говорит, негоже такую вещь при себе держать. – Он с надеждой глянул на привратника. – А может, все-таки можно? Я тогда пойду себе. На что мне отца настоятеля лишний раз тревожить, а? Он еще в тот раз на меня за что-то разгневался. А я что? Я ж только рассказал, как овечку искал. Сам же спросил! А она мне голос подавала, из пещеры так: «бе-е»…

– Да, я знаю, сын мой, знаю, – поспешил остановить его нервно вздрогнувший страж. – На то воля божья, чтобы человек разговаривал людским языком, а овцы блеяли. Не уподобляйся же неразумному животному.

– Это как же так, моя овечка – и неразумная?! – возмутился Мач. – Другая, поди, молчала бы. А моя так сразу: «бе-е». И я ее нашел!

– Все же не стоит оглашать дом божий столь непристойными для человека звуками.

– А, ну это да, это конечно, – закивал пастушонок. – А хотите, я в другой раз саму овечку приведу? Ей-то, поди, можно, она ж не человек. Она такая милая, кудрявая, ну точно ангелочки у вас. И голосок такой нежный, как она выводит: «бе-е». Заслушаться можно! Так я, стало быть, вдругорядь приведу? – Мач явно был доволен внезапно посетившей его идеей.

– Ни в коем случае! – Привратник едва удержался от неподобающей лицу духовному гневливости.

Кто знает, как долго ему бы это удавалось, но тут явилось спасение в лице служки, пригласившего гостей к его преподобию.

– Пойдем, сын мой, – сказал брат Тук и направился внутрь, подталкивая впереди себя вошедшего в раж пастуха. – Ты ступай, порадуй отца настоятеля своей находкой, а я пока наведаюсь в храм, помолюсь Святой Деве за твою душу грешную.

В соборе было пусто. Клирики, привлеченные сообщением о чудесном обретении святыни, устремились к апартаментам отца настоятеля, чтобы хоть одним глазком увидеть ее и услышать хоть краем уха рассказ о невероятной, чудодейственной находке деревенского пастушка. Наиболее наивные предвкушали, какая благодать снизойдет теперь на обитель. Иные же, более практичные, в уме считали барыши, которые должен будет принести наплыв паломников.

И потому храм был пуст, если не считать отрока из Ноттингемского замка, частенько бывающего здесь, дабы преклонить колени пред образом Святой Девы. Завидев вошедшего отца Тука, он, ни слова не говоря, скользнул к выходу и затаился там, наблюдая за двором. Причетник же, благословив его по пути, быстрым шагом прошел в ризницу и вскоре вернулся, но уже без узелка.

– Отец мой, – остановил его паренек, когда причетник из Компенхерста покидал храм, – но ведь мы совершаем грех.

– Сын мой, – брат Тук положил тяжелую ладонь на плечо юнца, – то, что ты именуешь грехом, является таковым лишь для тех, кто именно так его видит. А видят его так, поскольку таково их желание или же предел разумения. И если второе заставляет пожалеть скудоумцев, то первое само по себе греховно. Тот, кто видит зло во всем, что его окружает, имеет прямую склонность ко злу.

Если благое дело требует отступления от прямого, нахоженного пути, то следует вспомнить: не так ли поступил Отец Всеблагой, насадив древо познания добра и зла в саду, где обитали слабые разумением, простые и невинные Адам и Ева. Задумайся над этим, сын мой, и да пребудет с тобой мир.

Брат Тук перекрестил юнца и отправился к резиденции аббата.

– Ну что? – поинтересовался он, когда Мач наконец выбрался из любопытствующей толпы. – Отблагодарил ли тебя отец настоятель?

– О да! – закивал пастух. – Он сказал, что, поскольку навершие сие суть не земное сокровище, но духовное, то он благословляет меня и повелит служить мессы за мое здравие до скончания лет.

Брат Тук почесал тонзуру.

– Так вот, глядишь, и впрямь не грех…

Шериф Ноттенгемский ходил по комнате, возбужденно жестикулируя.

– Вы же понимаете, Роб, завтра отряд, сопровождающий золото северных графств, будет в Ноттингеме. Кстати, мне сегодня доложили, что возглавляет его не кто иной, как Гай Гисборн – мерзавец, передавший доброго короля Ричарда в руки герцога Австрийского и получивший за это хлебное место при казне. Если к завтрашнему дню он и его люди доберутся до замка, то наш план окажется под угрозой. Сами понимаете, у этой гнусной крысы особые полномочия. Я уже не говорю о том, что сэр Гай блудлив, как жеребец, и появление его на турнире в честь дня рождения Мэриан может плохо кончиться.

– Вам не о чем беспокоиться, сэр, я обо всем позаботился, – улыбнулся Локсли. – К завтрашнему дню никакого Гисборна в Ноттингеме еще не будет.

– Быть может, вы мне скажете, почему? – Барон Фитц-Уолтер удивленно поглядел на друга и, наконец, уселся, к радости собеседника, уставшего от мельтешения перед глазами.

– Как вам известно, этот негодяй, возомнивший себя потомком Хенгиста[8] и потому рядящийся в конскую шкуру, отчаянный лошадник и безумно гордится белоснежным арабским скакуном, вывезенным в качестве трофея из Святой земли. Завтра утром его постигнет жестокое разочарование в жизни. Мало того что коня не окажется в стойле, так еще и следов копыт вокруг не обнаружится.

– Это как же так? – удивился шериф.

– Очень просто, – хмыкнул сэр Роберт. – Впрочем, наверное, не очень. Джон Литтл вынес скакуна на плечах. Как раз, когда я собирался к вам, парни отправили мне стрелу с запиской. Готов спорить, весь завтрашний день Гисборн проведет, разыскивая коня. И лишь послезавтра прибудет в Ноттингем достаточно разозленным, чтобы утратить последние крупицы рассудка, отпущенные ему Всевышним. А ведь известно: «Кого Господь желает покарать, он лишает разума!»

– Что ж, – барон Фитц-Уолтер рассмеялся и подозвал мальчишку. – Наполни кубки. За успех, Роберт! Да поможет нам Бог!

В тот день Ноттингем шумел, как подобает торговому городу в предчувствии гарантированной прибыли. Турнир в честь дня рождения леди Мэриан обещал стать самым заметным событием года. Правда, о чем тужили многие съехавшиеся купцы, ожидались только состязания лучников и бои йоменов на шестах.

Старшие рассказывали молодым о рыцарских турнирах прежних времен. Теперь лишь сам король, а в его отсутствие – принц Джон мог позволить себе устроить такой в Лондоне! А вот в былые времена…

Но охочая до развлечений молодежь вполуха слушала о временах былых и с нетерпением предвкушала радости нынешнего дня. И то сказать, чего бы не радоваться, когда гроза местных разбойников, грозный сэр Роберт Локсли, поклялся очистить дороги от всякого сброда, а это значит – в Ноттингем съедутся купцы и жонглеры, лучники из дальних мест явятся восхищать горожан своим искусством.

Сами лучники радовались тому, что лесничий не примет участия в состязаниях. Как пел Алан-э-Дейл, лучше Роберта Локсли стреляет лишь сам Робин Гуд! Тот, по слухам, за триста ярдов попадает в подброшенное яблоко. Но сейчас шервудскому лесничему было не до турнира, хоть он и проводился в честь его нареченной.

Самые осведомленные шептались, что вот-вот сюда явятся высокие гости с севера. Возможно, даже принц Джон собственной персоной может полюбопытствовать и приехать инкогнито, а значит, дорогу нужно очистить во что бы то ни стало.

С самого утра слуги барона Фитц-Уолтера хлопотали под стенами Ноттингема, выставляя барьеры, укрепляя трибуны, устанавливая мишени на отмеченных рубежах. Иные украшали ложу для почетных гостей коврами и яркими тканями, а также привезенными в Ноттингем полевыми цветами. Покрытый дерюжиной большущий воз стоял неподалеку от трибуны, благоухая ароматами свежего луга и радуя глаз зеленью. Огромный детина с длиннющей бородой лично выдавал слугам букеты, искоса поглядывая на прислоненный к борту посох.

Когда же наконец протрубили помощники герольда, знаменуя начало состязаний, леди Мэриан, нарядная, раскрасневшаяся от волнения, заняла почетное место в ложе рядом с отцом. Трибуны вокруг огласились радостными воплями, едва не заглушив новый трубный зов, знак лучникам выйти к барьеру для присяги. Публика замерла, рассматривая стрелков, находя взглядами своих любимцев. Сегодня их было на редкость много, и состязания обещали явить истинный накал страстей.

С не меньшим интересом, чем уже знакомые лица, ценители меткой стрельбы разглядывали новые, прежде не виденные в этих краях, стараясь по манере движения, по тому, как участники состязаний всматриваются в далекие мишени, определить, чего можно от них ожидать. Гул оживленных споров висел над трибунами, рукобития при заключении пари слышались так часто, что их можно было принять за аплодисменты.

Вот наконец отзвучали слова присяги, и первые лучники заняли места у барьера. Толпа замерла. Никто не сомневался, что испытанные ветераны поразят без промаха щиты с нарисованными яркой краской мишенями. Тут-то сомнений не было! Интересно было, кто останется из новичков. Стрелы с разноцветным оперением устремились к цели, порой вызывая среди зрителей бурю восторгов, порой бурный хохот.

Когда с первым рубежом было покончено, мишени убраны, вновь прогремели трубы, и участники, пополнив запас стрел, вернулись к барьеру. Те, кто наблюдал такие празднества не раз и числил себя знатоком, уже на первом рубеже отметили бородатого толстяка, с необычайной скоростью и ловкостью поразившего щит ровно в центр. К радости тех, кто по непонятной прихоти успел поставить на темную лошадку свой трудовой пенни, второй рубеж он прошел с той же легкостью. И на следующем, по команде стреляя с разворота, сбил три «сарацинские головы» с такой скоростью, что толпа и охнуть не успела.

К последним состязаниям были допущены лишь двое лучников – неизвестный бородач с объемистым брюхом и всклокоченной седой гривой и лесник из Гастингса – знакомый всем Том Уолси. Публика напряженно замерла, глядя, как готовятся к решающему поединку лучшие из лучших. Два шеста были вкопаны в землю на расстоянии ста двадцати ярдов от барьера, на каждом из них, словно три петли на виселице, болтались три кольца. По команде герольда их раскачивали и отпускали, предоставляя стрелкам попасть в нарисованную на столбах цель не больше яблока размером, так, чтобы стрела прошла сквозь все кольца. Зрители, не отрываясь, глядели на мастеров, и никто не заметил, как шушукается о чем-то с одним из своих помощников шериф, как отсылает мальчишку-оруженосца. Стрелы с тихим шорохом ушли в цель, пролетели сквозь кольца и обе вонзились в крошечные мишени под нескончаемый рев восторженной толпы.

– Пусть каждый сделает еще по одному выстрелу! – увидев первые результаты, потребовал шериф и разразился долгой речью, напоминая о том, что победителю будет вручена золотая стрела, что сама прекрасная леди Мэриан коронует счастливца.

Трибуны нетерпеливо ворчали, ожидая, когда же лучники вернутся к барьеру, но шериф не умолкал, так что некоторым стало казаться, что он зачем-то тянет время. Но вот стрелы, поразившие цели, были обломаны почти у самого наконечника, и лучники, для соблюдения высшей справедливости, обменялись мишенями.

Вновь раздалась команда. Вновь глухо зазвенели тетивы, посылая вдаль оперенных гонцов победы…

Поначалу никто из зрителей не понял, что произошло. Казалось, как и в первый раз, оба мастера поразили цель с одинаковой ловкостью.

Когда помощники герольда подошли к столбам, они просто опешили. И тотчас же их удивление и восторг передались толпе. Стрела Уолси вонзилась совсем рядом с наконечником его соперника. Между ними едва-едва можно было вдвинуть лезвие ножа. Однако толстяк… расщепил обломок древка. Пущенная им стрела вогнала наконечник так, что острие вышло с противоположной стороны шеста. Трибуны взревели от восторга. Такого Ноттингем еще не видывал, да, пожалуй, и не слыхивал.

Вновь прогремели трубы, и бородач приблизился к ложе, где леди Мэриан приняла из рук отца венок, сплетенный из цветов и дубовых листьев, и начала спускаться по лестнице к достойному награды победителю. Шериф следовал за ней, держа в руках золотую стрелу. Леди Мэриан приблизилась к лучшему из лучших и, одарив любезной улыбкой, возложила венок на седую нечесаную гриву. Барон Фитц-Уолтер протянул руку, точно намереваясь поправить его, ухватился за пряди и рывком сдернул пегую шевелюру с головы чемпиона.

– Это Робин Гуд, хватайте его! – заорал он.

Не успели отзвучать слова, как свернутый плащ, только что служивший брюхом лучнику, взлетел и опустился на голову блюстителя закона. Спрятавшиеся за почетной ложей стражники попробовали было выполнить приказ своего господина, но не тут-то было. Едва приблизились они к благоухающему цветами возу, покрывавшая его дерюжина оказалась у них на головах, а огромный возчик, подхватив стоявший тут же посох, без лишних слов, точно косарь сухую траву, снес их ударом по ногам.

В тот же миг Робин Гуд подхватил одной рукой леди Мэриан, второй обнажил кинжал и бросился к возку.

– Погоняй!

Застывшие в стороне лучники бросились за стрелами к помощникам турнирного маршала.

– Нет, не смейте! – закричал шериф, выпутываясь из плаща. – Догнать, догнать их! Если хоть волос упадет с головы моей дочери, всех казню!

… Рассказчик сделал эффектную паузу, тихо прокашлялся, затем смочил глотку вином.

– Постой! – не давая ему продолжить, заговорил менестрель. – По-твоему, выходит, что Роберт Локсли, переодевшись, зачем-то похитил сам у себя невесту? Но это же абсурд!

Из угла послышался смешок.

– Оно, конечно, так. Да только если вдуматься, то и не совсем. Кто теперь мог заподозрить Локсли и шерифа? О ловкости же Робин Гуда после того дня ходили настоящие легенды. Пока грозный Роберт Локсли, забыв обо всем, искал его по лесам, этот ловкий пройдоха блистал удалью в Ноттингеме, а затем скрылся из-под носа шерифа, да еще его дочь умыкнул!

Уже к ночи сэр Роберт привез девушку обратно в замок. Но вся округа только и толковала, какими глупцами и растяпами оказались шериф и его лесничий. А утром в Ноттингем пожаловал разъяренный Гай Гисборн во главе своего отряда.

Он промчался в арку ворот, спрыгнул с коня и, бросив поводья, точно забыл о нем.

– А вот и сэр Гай, – констатировал Роб, глядя сквозь зарешеченное окно на представительного, выше среднего роста, гостя. – Надо сказать, он неосторожен. Скакать, оставив позади золотой обоз, даже под стенами замка – неосмотрительно.

– Особенно памятуя о том, как ловок Робин Гуд, – ухмыльнулся барон Фитц-Уолтер.

– С другой стороны, – возразил лесничий, – его можно понять. Судя по тому, что он не соизволил даже приказать слуге расседлать лошадь и задать ей овса, отыскать любимого арабчака им так и не удалось. Ну, ничего, это поправимо…

– О да, – хохотнул шериф и повернулся к отроку. – Извести сэра Гая, что мы с нетерпением ждем его. Пожалуй, мало найдется в Англии людей, которых я проучу с таким же удовольствием, как этого изменника.

– После того как Гисборн предал доброго короля Ричарда, принц Джон в нем души не чает. То-то он обрадуется вестям о своем приспешнике!

Сэр Гай распахнул дверь и ворвался в залу, точно в башню взятого на копье замка.

– Что у вас тут творится?! – сбрасывая на табурет свой известный всей Англии плащ из лошадиной шкуры, рявкнул гость.

– Утром взошло солнце, – делая шаг навстречу фавориту наместника, проговорил шериф Ноттингема. – Вечером, даст бог, оно закатится.

– Вы что, шутки со мной намерены шутить?! – взревел Гисборн, хмуря клочковатые брови.

– О, это было бы неуместно. Быть может, желаете выпить и перекусить с дороги?

– Да, черт возьми, желаю. Но сперва я хочу знать, что тут происходит?! – Он грохнул кулаком об стол. – У меня украли коня! А у вас, как я слышал, – губы сэра Гая сложились в злорадную ухмылку, – прямо из-под носа похитили дочь!

– Вашими молитвами леди Мэриан в замке. Сэр Роберт сумел отбить ее у разбойников.

– Вот как? – приезжий рыцарь смерил лесничего недобрым взглядом, словно лишь сейчас заметив его. – А, ну да, сэр Роберт, и вы здесь.

Локсли склонил голову, приветствуя гостя.

– А ходили слухи, будто вы в долговой яме… – отворачиваясь, бросил гость.

– К чему слушать бредни завистников? О вас тоже рассказывали много нелестного. Но мне-то доподлинно известно, что ваши заслуги столь велики, что язык не поворачивается говорить о них.

Сэр Гай задумчиво уставился на собеседника, чуя подвох в его словах, но не найдя, что ответить.

– Где же леди Мэриан? – нашелся он. – Я был бы рад вновь ее увидеть.

– Она утомлена после вчерашних событий и не может выйти.

– Вы что же, хотите сказать, что леди Мэриан испугалась?!

– Я бы назвал это досадой, – приглашая Гисборна к столу, ответил Локсли. – К тому моменту, когда мы подоспели, она уже освободилась и обзавелась кинжалом. Мой отряд бросился следом за разбойниками, но наткнулся на засаду и был вынужден отступить.

– Неужто разбойники так сильны?!

– Я перевешал уже столько этих негодяев, что скоро в Шервуде не останется ни единого свободного дерева, но они как будто сползаются сюда из всей Англии. А все эти чертовы слухи о золоте! А этот Робин Гуд… кое-кто говорит, что он и не человек вовсе, а слуга лесного демона, – развел руками сэр Роберт. – Хотя, по моему мнению, он просто везучий сукин сын. Но я буду не я, если не достану его.

– Я дам вам и вашим людям такую возможность, – заявил потомок Хенгиста, принимая из рук юноши наполненный кубок. – Наверняка этот негодяй попробует захватить сокровища казны, но у меня есть хитрый план.

Какой это был замечательный день! У нас в Англии любят поговорить о погоде. И шагу ступить нельзя, чтобы не услышать: «Прекрасная погода, не правда ли?» или, к примеру: «Что-то сегодня прохладно, видно, дождь собирается». Так вот, погода в тот день была просто великолепная. Солнце, омытое в росяной купальне, поднималось в синее, точно поле французского герба, ясное небо. Так что, если бы Господь в то утро решил знатно повеселиться, глядя на представление, устроенное для него в чаще Шервудского леса, он мог это сделать без всяких помех.

Четыре арденнских жеребца с трудом тащили возок, набитый сундуками, которые для верности были привязаны цепями к высоким бортам. Впереди шагом выступал рыцарь в полной броне, шлеме и приметном плаще в виде конской шкуры. Вокруг телеги двигались всадники и лучники из отряда лесничего. Все, кто сопровождал казну на колесах, держали оружие наготове. Мечи в руках, стрелы на тетивах… Только безумец дерзнул бы напасть на такой отряд.

На милю позади уныло тянулся обоз – три воза, груженные пивными бочками, влекомые упряжными клячами. И хорошо бы хоть пивными – из-под пива! Дух от них шел на всю округу. Да только внутри, как ни ищи, не плескалось ни глотка. Везти такое – не работа, а сущая пытка! На каждой из повозок, кроме самого возчика, сидели по четыре молодца-слуги. Да еще один обозник, по виду хозяин, ехал верхом, чуть сбоку и поодаль. Он был одет в длинный темный плащ из хорошей шерсти. Капюшон скрывал его лицо почти до самой бороды, черными клочьями торчавшей во все стороны.

Еще в полумиле за ними шел отряд барона Фитц-Уолтера, по звуку рога готовый прийти на помощь соратникам. Так вот они и двигались. Погода была благодатная, птицы щебетали вдохновенно, будто состязаясь, кто кого перепоет.

В то же время по дороге, перебирая четки, неспешно семенил босоногий монах-кармелит.

– Мир вам, дети мои, – промолвил он, не снимая капюшона, когда груженные бочками возы поравнялись с ним.

– И тебе, святой отец, – отозвались парни на телегах.

Хозяин будто не услышал приветствия. Возможно, он спал в седле. Да и с чего, спрашивается, бодрствовать в такую рань. Поди, разбойники не позарятся на пустые бочки.

– Не в Ковентри ли держите путь? – поинтересовался монах.

– Нет. Однако до Лестера подбросить можем, – ответил возница с ближайшей телеги.

– Должно быть, Господь послал вас мне во спасение! Я иду из самого Шеффилда. Когда б не заступничество Святой Девы Марии, и вовсе стер бы ноги в кровь, – монах взгромоздился на задок телеги и принялся бубнить себе под нос «Pater Noster». Затем эту молитву сменила «Credo», далее – «Ave Maria». Детинушки возле бочек переглянулись и лишь тяжело вздохнули. Молча ехать скучно, а при таком попутчике не больно-то обсудишь прелести толстухи Эмми из Уилфорда или простушки Лорейн из Меттерли. А тот все бубнит свои молитвы. Что же еще делать праведному монаху в долгом пути?

Когда передовой отряд начал спускаться к мосту через Трент и дорога выгнулась, словно натянутый лук, из-за ближайших деревьев послышался крик филина, а затем густо посыпались стрелы. Всадники один за другим падали с коней. Лучники бросились врассыпную, пуская стрелы на звук, но больше наугад. Рыцарь в конской шкуре скомандовал: «Вперед!» – и устремился к мосту. Но тут упавшее поперек дороги ветвистое дерево отрезало его от воза. Еще один всадник, пригнувшись к холке коня, бросился назад за подмогой. Он несся во весь опор, радуясь, что увлеченные атакой разбойники не заметили его бегства. Мчал галопом, нещадно стегая коня, покуда впереди не появился неприметный обоз с пустыми бочками.

– Сэр Гай! – завопил всадник. – Там разбойники, их сотни, они атакуют! Локсли не сдержит натиск! Нужна подмога…

– Успокойся, Генри! – Хозяин бочек отбросил капюшон и хищно оскалился. – Вот пресловутый Робин Гуд и попался.

Он ловко отбросил плащ, демонстрируя полный доспех, схватил пристегнутый к поясу рог, поднес его к губам и протрубил что есть мочи, давая сигнал людям шерифа броситься в атаку. В тот же миг святой отец вышел из сонного отупения. Он резво соскочил наземь и что есть духу припустил в лес.

– Держите! – закричал возница третьей повозки. – У него мешок! Он похитил золото!

Внимательно слушавший рассказчика молодой рыцарь с силой хлопнул ладонью об стол.

– Вот тут ты врешь, старик! Неужто сэр Гай был настолько глуп, что спрятал монеты так ненадежно?

– О, нет. – Из угла послышался хохот. – Вот чтоб мне к причастию не ходить, если я произнес хоть слово лжи. Да и то сказать, к чему мне чернить Гисборна? Его совесть и без того так черна, что кардиффский уголь в сравнении покажется белым. Спору нет, сэр Гай надежно спрятал деньги казны. Все, что было ценного, он положил в пару бочонков посреди каждого воза. Остальное не представляло интереса для лесной братии.

Вся беда в том, что когда мы боимся, то видим наяву воплощение наших страхов. Сидя здесь, неспешно потягивая эль, подвох может заметить всякий: как мог клирик, читающий молитвы на виду у всех, достать мешок с монетами из запечатанного бочонка? Но возница был испуган, он ждал нападения разбойников, и вдруг такое. Что он мог подумать? Да и мог ли думать в этот момент? На самом деле в мешке лежали свинцовые образки из тех, что продаются на ярмарках – полпенни за штуку. Согласитесь, что странного в том, что они оказались в руках у монаха?

– Странно, что эти образки вдруг оказались у него в руках.

– Вовсе нет, – хмыкнул рассказчик. – Как и то, что святой отец бросился в бега. Посудите сами, джентльмены, слуга господний – человек мирный, и в схватке лишь помеха. А бежать по лесу, когда наполненный свинцом мешок бьет по животу и, прошу извинить, ниже – весьма неудобно.

– Что ж, – нехотя согласился рыцарь. – Пожалуй, ты прав. Но ведь, держу пари, это был не просто монах. Уж точно кто-то из ваших разбойников.

– Разбойников? К чему одаривать столь нелестным титулом верных слуг короля? Нет, это не был один из разбойников. Это был сэр Роберт Локсли. Но, если вам угодно, чтобы я продолжил рассказ, прошу впредь не оскверняйте язык оскорблениями!

– Ладно, говори, – недовольно буркнул рыцарь.

– Так вот…

Монах соскочил с телеги и бросился в лес. Услышав крик и увидев святошу, улепетывающего со всех ног, сэр Гай, не говоря ни слова, развернулся и устремился вслед за ним. Правда, тут ему пришлось задержаться – прямо у него на пути оказались кусты ракиты, шипастые, точно чертовы плети. Когда же, ругаясь на чем свет стоит, он миновал заросли, не обнаружил и следа проклятого вора. Только замурзанный крестьянский мальчишка, собиравший ягоды, склонился перед разгневанным рыцарем, опасаясь поднять глаза.

– Где монах?! – рявкнул Гисборн, для пущего вразумления занося плеть.

– Туда поскакал, – махнул рукой отрок.

– Поскакал?

– Да. Вскочил на коня, такого прекрасного белого жеребца, и умчался по тропинке.

– Монаха, что же, поджидал здесь конь?

– Так я и говорю. Прекрасный конь, тонконогий, быстрый, словно вихрь. Такой подбористый весь, белый, точно молоко.

Гай Гисборн заскрежетал зубами.

– Это же мой Лафудр! Где он?!

– Там, на тропинке к монастырю… – залепетал малец.

Сэр Гай уже не слушал его, он торопил лошадь, понимая, что ей ни за что не поспеть за арабчаком, не зря носившим имя Молния.

Отрок поглядел ему вслед, покачал головой и свистнул малиновкой. Куст неподалеку от него отлетел в сторону, и монах, уже без бороды и вервия, споро вылез на свет божий.

– Как банально ведут себя люди, пытаясь измыслить хитрый план, – с нарочитой грустью покачал головой он, сбрасывая сутану. – Подведи коня и подай меч.

– Будет исполнено, ваша милость. – Юнец мгновенно превратился из забитого крестьянского сына в подающего надежды оруженосца.

– Прекрасно, – вскакивая в седло и поправляя оружие, подытожил сэр Роберт. – А теперь мчи к Джону Литтлу, пусть разберется с обозниками и поспешит к аббатству Святой Девы Марии.

То, что дальше происходило на дороге, не нашло отражения в балладах. Возможно, потому, что какой-нибудь пытливый ум, выслушав подобный рассказ, мог проникнуться недоверием. Да и старина Алан так сорвал голос на турнире, что всю неделю за порог не ступал.

Всадники барона Фитц-Уолтера промчались мимо застывшего на дороге обоза, подобно волчьей стае, учуявшей близкую дичь. Когда они приблизились к злополучному возку, где-то в листве вновь тревожно закричала неведомая птица, и дождь стрел в один момент стих, будто почудился. Сколько ни рыскал барон, так никого и не обнаружил, только и осталось ему, что, сбив цепи, выкинуть бесполезные сундуки, заполненные камнями, с телеги и погрузить на нее раненых. А в это время люди в черных колпаках, закрывающих лица, почти бесшумно выступили из лесной чащи на милю позади шерифа Ноттингема, держа на прицеле охранников. Те даже за оружие схватиться не успели.

Обо всем этом Гисборн так и не узнал до конца дней своих.

В то время он мчался по тропинке, догоняя тень ловкого мошенника, не только укравшего тысячу фунтов золотом, но и, проклятье, уведшего его собственного коня! Гнев и досада раздирали нутро рыцаря, подобно стае кошек, сунутых в пропахший мясом кожаный мешок. Он молил небеса, чтобы монах оказался плохим наездником, чтобы Лафудр сбросил негодяя, чтобы тот остановился хоть ненадолго.

Однако небесам то было неугодно. Да и появись вдруг у высшей силы такой каприз, всем святым пришлось бы немало потрудиться, чтобы воплотить его. Ибо в то самое время, когда сэр Гай еще только объезжал ракитник, в ворота аббатства Святой Девы Марии, ведя под уздцы белого, точно молоко, арабчака, входил причетник из Компенхерста, брат Тук.

– Доложите отцу настоятелю, что я желал бы видеть его, – благостно глядя на стража, произнес он. – Скажите, что я доставил ему золото в уплату долга сэра Ричарда Ли. К сожалению, сам этот доблестный рыцарь не может, как подобает, с благодарностью вернуть деньги монастырю, ибо, когда вез их, был ранен алчными разбойниками свирепого Робин Гуда.

Привратник ответил на приветствие, впуская брата Тука.

– Коня покуда держите здесь, – попросил святой отец. – Я должен поговорить о нем с аббатом. Сэр Ричард тяжело ранен, он просил меня отвести жеребца сюда, дабы монастырская братия ухаживала за ним до выздоровления сего благородного джентльмена. Ввиду этого он добавил несколько серебряных шиллингов к тому, что передал в уплату. – Причетник из Компенхерста тряхнул увесистым мешком. – Если же, паче чаяния, сэр Ричард более не поднимется на ноги, он велел передать, что завещает скакуна аббатству Святой Девы Марии, столь благородно и своевременно оказавшему помощь ему в недобрый час. – Брат Тук похлопал арабчака по шее. – По правде говоря, такому красавцу место в конюшне государя, а не монастыря, цена ему уж никак не меньше сотни золотых, а так, может, и побольше. Но мое дело – передать волю раненого. Ну, как бы то ни было, пойду уведомлю аббата об уплате долга.

Не успела свеча брата привратника догореть до очередного темного деления, отмечая проведенный в молитвенном бдении час, брат Тук вернулся.

– Его преподобие велел оставить скакуна у коновязи. Он закончит дела и придет лично распорядиться.

Лишь только брат Тук выбрался за ворота, на разгоряченном, едва не падающем жеребце к ним подскакал Гисборн.

– Он здесь?! – бросаясь к брату привратнику, взревел рыцарь.

– О ком вы говорите, сэр? – опешил страж ворот.

– Этот мошенник в сутане кармелита, укравший золото! – прорычал потомок Хенгиста, наступая на монаха.

– Здесь нет такого.

– Нет?! – с угрозой в голосе проговорил сэр Гай. – Ты что же, за дурака меня держишь?! Ко мне, Лафудр! – заорал он.

Белоснежный конь взвился на дыбы, услышав голос хозяина, и пронзительно заржал.

– А это ты как объяснишь?!

– Один благородный рыцарь оставил…

Договорить святой отец не успел. Тяжелый кулак сэра Гая врезался ему в челюсть, сбивая с ног.

– Так вот где разбойничий вертеп! Так, значит, тут и скрывается Робин Гуд! Потому-то его и не могут поймать! Но я-то всем покажу!

Рыцарь двинулся через двор, раздавая тумаки и затрещины тем, кто не успел спастись бегством. Спустя пару минут он, звеня кольчугой, вломился в личные покои отца настоятеля как раз в тот самый миг, когда завороженный картиной рассыпанного на столе золота аббат, любуясь каждой монетой, складывал их в мешок.

– Вот ты и попался, Робин Гуд! – зарычал Гисборн. – Сегодня тебе не удастся уйти!

– Оставь меня, грешник! – взвизгнул настоятель, выставляя перед собой наперсный крест. – Изыди!

Он явно хотел еще что-то добавить, но рука сэра Гая была тяжела. Удар свирепого потомка Хенгиста впечатал его в стену, затем последовал еще один, и еще, пока бесчувственное окровавленное тело святоши не сползло на пол.

– И так будет с каждым! – Гисборн сплюнул и принялся загребать монеты. – Ну, погоди, я скоро вернусь, я вам тут всем устрою…

Он схватил мешок и, на прощание ткнув сапогом под ребра «коварного разбойника», бросился к выходу. Там в ожидании хозяина рвался с коновязи белоснежный Лафудр.

Фаворит принца Джона принялся отвязывать жеребца, когда услышал за спиной:

– Сэр Гай, рад, что застал. Мальчишка в лесу сказал, что вы направились к аббатству. Мы победили, золото в наших руках, хотя много убитых и раненых. Противник сложил оружие. Но… – Локсли огляделся вокруг, – что вы делаете здесь, сэр?

– Этот человек напал! – всхлипнул, появляясь за его спиной, избитый брат привратник. – Напал на нас среди бела дня! Ограбил!

– Это серьезное обвинение, сэр Гай, – ликование в голосе лесничего сменилось суровостью.

– К черту обвинения! Это мой конь…

– Это ложь! Скакун принадлежит сэру Ричарду Ли! – вскричал клирик. – Прошу вас, арестуйте этого злодея!

– Он украл золото! – послышалось из другого конца двора.

К воротам со всех концов начали собираться побитые монахи.

– Там отец настоятель! Он умирает, лежит весь в крови! – гомонили они.

– Сэр Гай, потрудитесь объясниться! – Роберт положил руку на меч. – Вы нарушили святость места, избили монахов, похитили золото и теперь собираетесь увести коня доброго рыцаря, израненного в бою с разбойниками.

– Мне объясняться?! Да что ты о себе возомнил?! Одного моего слова будет довольно…

– Сэр Гай, – перебил Локсли, – прошу сдать оружие. Я доставлю вас к шерифу, и он во всем разберется. Прошу вас не сопротивляться, а передать себя в руки закона.

Взбешенный наследник Хенгиста схватился за меч и рубанул, желая рассечь лесничего от плеча до бедра.

– Не дури, Гисборн! – сэр Роберт ушел в сторону, не предпринимая даже попытки вытащить оружие. Но впавшего в ярость сэра Гая было не остановить. Он попытался еще раз атаковать, но в этот миг Роберт подцепил его носком сапога под колено и тут же ткнул каблуком во внутреннюю сторону бедра другой ноги. Могучий рыцарь с грохотом рухнул наземь, роняя мешок.

– Взять его! – скомандовал он.

Через калитку в воротах на монастырскую землю вбежали пятеро лесников, возглавляемые Джоном Литтлом.

– Сэр Гай, я объявляю вас разбойником и святотатцем. Вы при свидетелях отказались принять королевское правосудие и подняли меч на слугу закона. Как и всякий разбойник, вы подлежите казни. Из уважения к вашим рыцарским шпорам предоставляю самому выбрать: повешение или усекновение головы.

– Локсли, ты мерзкий ублюдок! Принц Джон не простит тебе! Я повелю…

– Значит, повешение, – вздохнул лесничий. – Ну что ж, гнусный изменник, тем лучше. Джон, выбери поблизости ветку, достойную сэра рыцаря. И забери мешок, негоже золоту валяться посреди двора. Я заберу эту улику с собой…

– И что же, – снова прервал рассказ рыцарь, явно недовольный услышанным. – Роберт Локсли повесил собрата по оружию, не дав ему даже исповедаться перед смертью, причаститься святых даров?

– Честно сказать, из-за ворот мне было плохо видно, – послышалось в ответ, – однако я не заметил на лицах монахов особого желания оказать приговоренному последнюю услугу. Да он и сам не вспомнил об этом.

Пока Джон Литтл тащил его к дубу, Гисборн упирался и бранился на все лады и обещал скорую расправу всем нам. Так и задрыгал ногами с хулой на устах.

– Стало быть, вы повесили его. За что? – Голос рыцаря дрожал от возмущения. – Он был верным слугой принца Джона.

– За шею, мессир, как есть – за шею. Всякий, кто хоть когда-либо упражнялся с шестом, знает, что тот бывает о двух концах. А если не так, прости Господи, то и бог не свят. По заслугам и расплата. Да и что теперь вспоминать, было ли это таким уж прегрешением? Добрый король Ричард даровал прощение Робин Гуду и всем его людям.

– Да, так говорят, – вмешался менестрель.

– Можете смело этому верить, – отозвался рассказчик. – Я сам присутствовал на том пиру. Так что Алан-э-Дейл, сложивший о том балладу, не соврал. Хотя, как водится, напутал в другом.

– В чем же? – поинтересовался рыцарь.

– Ну, как же. Помните: когда наш добрый государь освободился из злополучного плена, он якобы с малой свитой высадился тут, неподалеку. И якобы случайно, в лесу столкнулся с Робин Гудом, а тот уж, не иначе как по божественному наущению, опознал в неизвестном рыцаре самого Ричарда Плантагенета.

– Да, Алан-э-Дейл пел об этом в одной из своих баллад.

– В этом он мастак. Вот только ответьте мне, с чего бы вдруг нашему королю, взращенному на поле боя, неведомо зачем высаживаться так далеко от столицы, рискуя попасть в лапы ищеек принца Джона? Ведь случись что, никто бы и не узнал, что король вернулся. Не вернее ли было отправиться во французские владения, где всегда отыщутся вассалы, готовые поднять королевское знамя?

– Твои слова не лишены смысла, старик, – подтвердил рыцарь.

– Конечно, не лишены. Так вот, слушайте, как все было на самом деле.

Тот случай наделал много шуму в Лондоне. Принц Джон страшно горевал о своем любимце. Примчался в Ноттингем, чтобы лично прояснить, как было дело. А заодно и архиепископа Кентерберийского с собой прихватил, чтобы он доподлинно выяснил, что за чертовщина творится в аббатстве Святой Девы Марии, а заодно и молебен отслужил, изгоняющий Кернунноса.

Вот только когда он прибыл, Роберта Локсли в Британии уже не было. Джон, конечно, был не лев, как его братец, но со стаей гиен, по здравому разумению, тоже лучше было нос к носу не встречаться. А потому он вместе со своим духовником – смиренным причетником из Компенхерста, Джоном Литтлом, вашим покорным слугой и несколькими лесниками отправился в паломничество к святым местам, дабы получить отпущение невольного греха.

А заодно и все золото, собранное для выкупа доброго короля Ричарда, прихватил с собой. Три огромных сундука золотых монет – это не шутка! Планы-то большие были. Да только мы так никуда из этих святых мест не попали. Зато уж мадам Альенор порадовали так порадовали. Она, как увидела наш улов, аж руками всплеснула. Не знала, как и наградить!

А потом, когда отобедали мы у нее, стала говорить, что, мол, опасается: младший ее сын, Джон, ненавистью и коварством насквозь проеден. Как есть, вздумает чинить каверзы, препятствуя возвращению законного государя.

В прежние-то времена был уже случай, когда король Генрих Боклерк своего братца Роберта, возвратившегося из крестового похода, в земле английской разбил, да и заточил в каменный мешок до скончания дней.

Уж так она печалилась, что Робин глянул на друга и знаменщика своего Джона Литтла и спрашивает мадам Альенор: быть может, найдется в замке одежда ее августейшего сына? Та ему в ответ: «Конечно, найдется». И пошло, и покатило!

Словом, всего неделю спустя на севере Йорка в порту Скарборо бросил якорь корабль, на котором, если верить слухам, прибыл наш добрый король Ричард. Флаг его нес шервудский лесничий Роберт Локсли, а по обе стороны, закрывая государя своими щитами, ехали храбрые рыцари, братья Ли.

– Они-то откуда взялись? – в недоумении спросил трактирщик, все это время делавший вид, что ему скучно слушать всякие небылицы. – Совсем ты, дед, заврался!

– Придержи язык, поварешкин дуршлаг! Ты обращаешься к человеку, которого сама королева Альенор целовала в щеку! Уж какая она красавица! Лет ей уже тогда было немало, а все одно, другой такой, как ни ищи, не найдешь! Я ей когда рассказал, сколько мы в море пережили, как с пиратами бились, она так растрогалась, обняла меня…

– Ты отвлекся, – с легким раздражением прервал стариковскую болтовню рыцарь.

– Так от чего тут отвлекаться? Я уж, поди, все и сказал. Нас в Скарборо чуть больше двух с половиной дюжин высадилось. Люди сэра Роберта, да еще те, кого мадам Альенор из своих послала. Невелика армия, но слух-то покатился, ого-го…

Что же касается братьев Ли, тут все просто. Корабль, на котором они плыли, разбился у иберийских берегов. Им удалось спастись, но оказались они в землях Гранадского халифата – из полона да в полон. Но тут им повезло. В египетском плену они сарацинское наречие отменно постигли, а уж как обросли да загорели… Ни дать ни взять – мавры. Пристроились купца охранять, с ним в Кастилию перебрались, оттуда – в Каталонию. А уж из Каталонии – в Наварру, аккурат, ко двору мадам Альенор.

И, доложу я вам, смуглые, чернобородые, с блестящими глазами, орлиными носами, они смотрелись довольно устрашающе.

Принц Джон как услышал, что брат вернулся и движется от Йорка, собирая войска, заметался, точно угорь на сковороде, туда-сюда. Да все без толку: одни бароны тяжелобольными сказываются, другие и вовсе к государю, ну, в смысле, Джону Литтлу, подались. Тут-то принц-наместник и понял: сколько ни бегай, а пора ехать каяться. Собрал военный совет, что, мол, делать? В Лондоне дожидаться или на север идти?

Да пока советовался, новое известие пришло – Ричард с отрядом на юге высадился и скоро будет у ворот столицы. Тут уж, как у нас говорят: коль дурнем суждено родиться, в багрянец[9] нечего рядиться. Вернулся принц Джон в Лондон, пал на колени. Ну а повинную голову у доброго-то нашего короля Ричарда, царство ему небесное, и меч не сечет.

Вот так все было. Это уж потом на дороге близ Ноттингема в Шервудском лесу встретились король северный и король южный. И сам добрый государь наш даровал прощение сэру Роберту и его людям, а затем и на свадьбе храброго лесничего и прекрасной леди Мэриан здорово погулял. Эх, – вздохнул рассказчик, вспоминая былые дни. – Вот это были времена! Теперь-то что? Тьфу!

– Но что же монастырь Святой Девы Марии? – прервал его воспоминания менестрель. – Зачем брат Тук с дурачком Мачем принесли туда навершие посоха святого Коломба? И, – он замешкался, – какой-то узелок…

– Вот же ж, старый балда! – рассказчик хлопнул себя ладонью по лбу. – Но тут я мало что сказать могу. Как раз в то самое время я к Бордо причаливал. Но, как рассказывал о том Мач…

– Эй-эй, мы что же, должны верить словам деревенского недоумка?! – возмутился рыцарь.

– О нет. В тот раз он вовсе не бекал, да и кто станет подвергать сомнению речи почтенного олдермена[10] городка Локсли? По правде говоря, такого хитреца, как Мач, во всем Ноттингемшире не сыскать было. Когда сэр Роберт поручил ему управление, многие и впрямь решили, что он сбрендил. Но до самой смерти храброго нашего, но такого непоседливого короля Мач управлял мудро и здраво. Селение точно ожило при нем. Да вот беда, добрый король Ричард, земля ему пухом, недолго прожил. А уж мстительный нрав его младшего братца всем и каждому был знаком.

Тогда-то Роберт, леди Мэриан и мы все и впрямь в леса ушли. Барон Фитц-Уолтер вот, жаль, не успел. Принц Джон его бросил в Тауэр, якобы за то, что тот не смог обеспечить надлежащую охрану налогов. Но потом-то все равно наша взяла! Когда Джон Великую хартию вольностей подписывал, я уже отрядом лучников у сэра Роберта командовал.

– Но все же, что сталось с монастырем? – вновь перебил молодой рыцарь погрузившегося в воспоминания старика.

– Да, так вот, что рассказывал Мач: его высокопреосвященство архиепископ Кентерберийский прибыл в обитель и устроил аббату настоящий допрос. Тот, конечно, отнекивался: мол, не ведаю, не знаю. Но только все это впустую. Пока благословенный примас Британский допрашивал аббата, его люди обшаривали монастырь и опрашивали прихожан, выслушивая с утра до вечера их жалобы на притеснения. И очень скоро в ризнице нашлась искусно вырезанная деревянная маска чудовища с львиной головой, клыками вепря и целой короной из шести оленьих рогов.

– Причетник из Компенхерста принес в монастырь дьявольского идола?! – разгневанный рыцарь вскочил с места.

– Не такого уж и дьявольского. Я сам его резал, – с нарочитой обидой в голосе отозвался рассказчик. – Но, говорят, архиепископ, как увидел плоды моих трудов, глаза у него потемнели, схватил он деревяшку – и в огонь. А жаль, красивая штуковина вышла. Хоть бы память осталась о старине Джоне Литтле, очень уж хорош рогатый был. Ну, да ладно, дело она свое сделала. Аббатство то заново освятили, монахов разогнали по другим обителям, настоятеля отлучили от сана и до скончания дней заперли в одном из северных монастырей для вечного покаяния. Вот так вот, господа, а вы:

Но даже если по душе

Придется мне твой двор,

Вернусь охотиться в леса,

Как делал до сих пор.

– Погоди-ка! – недовольно остановил его менестрель. – Но разве король Ричард не наградил своего верного слугу и не пригласил ко двору?

– Отчего ж, приглашал. Вот только сэр Роберт сразу от такой чести уклонился.

– Но в Лондоне я слышал, будто этот храбрый рыцарь возглавлял стражу одного из королевских замков.

– Вот это – да, вот это – правда, – усмехнулся старый вояка. – Хотя нет, он не то чтобы возглавлял стражу, лишь числился ее начальником. В то время мы уже отплыли в империю…

– Но зачем?

– Король Ричард мудро решил, что со стороны христианского императора как-то не по-божески было столь подло обобрать своего венценосного собрата. Но это уже совершенно другая история. А есть и третья – откуда жена бедного Шимона узнала о наших планах и для чего привезла в Ноттингем целый воз сукна, той самой линкольнской зелени… забавная, я вам скажу, вышла история!

Старик встал и, опираясь на клюку, заковылял к выходу. Спина его была согнута дугой, капюшон черного плаща сброшен на плечи, открывая абсолютно седую голову. Лишь ясные синие глаза на морщинистом лице смотрели удивительно молодо.

– Погоди, – окрикнул его менестрель, когда тот был уже у порога. – Ты, кажется, рассказал обо всех, о ком пел Алан-э-Дейл. Но одного забыл! Ты ни словом не обмолвился о Вилли Статли, красавчике Вилли Статли.

– Разве? – в глазах старика мелькнули задорные искорки. – Старею, забывать начал. Но, как мне кажется, я только о нем и говорил. А теперь прощайте, благодарю за вино. Дождь вроде закончился. Надеюсь, моя история вас позабавила, а может, чему и научила.

– Стой! – Рыцарь вышел из-за стола. – Я повелеваю тебе остановиться! – железным тоном объявил он.

– Да уж куда мне стоять, ноги почти не держат, а идти надо.

Он толкнул дверь и в тот же миг чуть не отлетел в сторону. Однако не отлетел, неуловимым движением пропустил мимо себя крепко сбитого рыцаря в алой котте с королевскими золотыми леопардами. Еще один воин следовал за ним.

– Ваше высочество! – радостно всплеснул руками рыцарь. – Господь услышал мои молитвы. Насилу отыскали вас!

Со звоном упало блюдо из рук корчмаря, тот повалился на колени, не в силах вымолвить ни слова.

– Да, я принц Эдуард Плантагенет, – сморщился рыцарь, крайне раздосадованный тем, что гонцы разрушили его инкогнито, – внук короля Джона!

– Эх, – вздохнул Уильям Статли, глядя на трактирщика, и махнул рукой. – Тьфу, человечишко.

– А ну-ка, держите его! – все тем же несгибаемо железным тоном повелел наследник престола. – Ты не слишком лестно отзывался о моем деде, но это я тебе прощаю. Однако ты, видимо, забыл, что лесной закон не имеет срока давности.

– Так оно и есть, принц. Совсем позабыл. – Старик покачнулся, разводя руками, и в тот же миг загнутый конец его клюки точно серпом подкосил ноги первого рыцаря, другой конец пришелся второму в основание носа, чуть выше губы. Неожиданный грохот от падения двух тел слился воедино.

– Ко мне, Лафудр Пятый! – воскликнул старец. Со двора послышалось энергичное ржание.

– А ну! – подскакивая к свалившимся рыцарям, закричал принц Эдуард.

– Пощадите его, мессир! – взмолился менестрель. – Ведь какая баллада получится! Я переплюну самого Алана-э-Дейла!

– И думать об этом не смей! – Внук принца Джона повернулся к нему. – Я…

Звук копыт в галопе стал эхом его словам.

Вилли Статли и след простыл.

– Я запрещаю! Робин Гуд был и останется разбойником навсегда. Слышишь меня?! На-всег-да!

Став королем, Эдуард I принимал яростные меры против разбоя на дорогах и практически искоренил его. Но Робин Гуд…

Малиновка, сев на крыльцо мое,

В день Воскресенья радостно поет.

Ей вторит пробудившийся ручей,

И солнце в небе светит горячей.

Поймать ее не будет мне трудом,

Чтоб не расстался с радостью мой дом.

Под колпаком малиновку держу…

Наутро и следа не нахожу.

Алан-э-Дейл

Дарья Зарубина

Вот такие глаза

– Как есть, такие, – с жаром воскликнул Паша, выставляя вперед костистые кулачки. – Башка, как у теленка. А в самой зверюге…

– Сто кило, – хором добавили мужики. Кто-то разлил по захватанным рюмкам остатки коньяка. Коньяк был свойский. Теща Гриши Малахонина делала. Красила самогон жженым сахаром. Красили и другие, но Гришкина теща имела секрет: к своему коньяку добавляла шоколаду. И оттого тещинка шла легко, бархатным огнем разливалась в груди.

Пашка крякнул, не то от досады, не то от удовольствия: славно пошло тещино карамельное – и ухватил узловатыми пальцами из эмалированного блюда голову судака. Костей меньше. Широким ногтем зацепил мясо с рыбьей щеки.

На подначку отвечать не стал. А если и обиделся, то самую малость. Ну, верно, врал. Так на то и рыбак. Правдивому удача леску рвет. А Пашка «Сто кило» был рыбак знатный: тем жил, тем промышлял, тем кормился. И потому как дело свое знал крепко, врал Пашка словно по писаному. Понятно, смеялись мужики: Пашка «Сто кило», Пашка-Соточка… Только слушать под свежую уху пьяненького Пашку собирались все. Бабам это развлечение дозволялось редко: уж больно солоны были порой Пашкины истории. Зато в прошлом году писатель из города приезжал, записывал. Молоденький совсем, но взаправдашний. Корочки писательские безо всяких обиняков показывал, мол, не ради пустой болтовни прибыл, а за «природным матерьялом». Так Павел отвалил пареньку матерьяла с запасом, да такого забористого, что блокнот писательский на сторону перекосило. Понял писатель, что ему по-пашкиному не суметь. Простился с поцелуями: карамельное крепко оказалось на изнеженное городское нутро. И все-таки пропечатал пару Пашкиных историй – что поделикатней – в газете.

Но Пашка не загордился. Газетку, присланную из города, держал не в серванте, под стеклом, а в шкапу, под рубашками. И ежели просил кто байку, не отказывался. Скажет только:

– Давай, братец, наливай соточку, чтоб языку бойчей ходилось…

И врал, и удил как прежде. Да что скрывать, и браконьерил помаленьку. И сеточку ставил. И с «пауком» на косу ходил. Не было в этом ничего необычного. Кто из мужиков не выглядывал в окошечко с биноклем, когда по озеру катер рыбнадзора пойдет.

В общем, жил Павел рыбак рыбаком. Была в нем лишь одна особинка: Пашка «Сто кило» пустым не возвращался. Казалось, сядет с удочкой на край ближайшей лужи, и то «лаврушки» или окуньков наловит. Но, несмотря на чудесный свой дар, Соточка и тут не зарывался, лишнего не брал. А если случалось взять с лихвой, больше других рыбаков, угощал по-соседски: и «лихву» на сковороду, и крепенькое на стол, и язык на волю.

Был Пашка невелик ростом, худ и рыж, как сосновая щепка. И в его глазах, некогда голубых, а нынче выцветших на солнце до серебристо-серого, плескалась мальком искорка смеха. Словно бы говоря: брешу, как есть, брешу. И дурак же ты, батюшка, коли всему веришь.

– Павло, – протянул просительно Генка, глядя, как хозяин, насупившись, выбирает кости из полосатой спинки вареного окуня, аккуратно откладывая в сторону красные перышки. – Ну, Павло, расскажи про озерную бабу.

Мужики прыснули, не дожидаясь ответа рассказчика. Пашка поднял голову, медленно обсосал пальцы, выдерживая паузу. Да только ответ уже плясал смешинками в его глазах.

– Значится, так, – наконец вымолвил он степенно. – Про озерную бабу хотите?

Мужики согласно загалдели.

– Было, значит, еще в том годе, – медленно, словно припоминая, начал Пашка, хотя каждый из сидящих за столом слыхал эту байку уже раз сто, – или в позатом… Помнится, по ранней весне, а может, и по поздней осени. Помню, берег по-за кромке уже ледком обметало. Этак иду я по тому ледку – хрусть, хрусть… И думаю, отчего это окунь у нас под старой ивой на желтого твистера лучше берет, чем на белого. Или то я летом думал. А тут думаю, что надо бы мотнуться мне в город, сачок новый прикупить и капрону… И вдруг слышу: будто хихикает кто, и словно бы рыба большая хвостом по воде плещет…

Мужики замерли, не донеся до ртов приготовленные сто грамм. «Озерную бабу» всегда слушали так. С налитыми до краев рюмками. С готовностью в любую минуту отозваться на обыкновенное Пашкино: «Ну, братцы, за озерную бабу, чтоб жирней ходила?» дружным выдохом и опрокинуть карамельное в рот. Один Гришка интересничал. Не давал виду, что, как и все, верит в «зеленую» – озерную девку, рыбацкую удачу. А потому, как заводил Пашка свою шарманку, Гришка так и норовил найти повод, чтобы прервать рассказчика. Вот и теперь, сбродив за перегородку в маленькую Пашкину кухню, Малахонин замер в дверях, выжидая случая. Это давно уж было чем-то вроде игры, и Пашка нарочито медленно и распевно рассказывал свои истории, чтобы дать Гришке шанс оборвать его на самом интересном. В том была соль.

– Вот, значит, ныряю я под иву. И не рассчитал, цепанул снастью за ветку. И слышу за спиной у меня голос чистоты необычайной: «Что, говорит, батюшка, попался?» Оборачиваюсь и вижу: как есть она. Баба озерная. Глазищи зеленые и патлы до самой воды. И натуры при ней… – Пашка растопырил пальцы, словно стараясь удержать в воздухе две невидимые, но увесистые дыни.

– Сто кило? – лукаво спросил кто-то. Павел открыл было рот, срезать шутника, да не успел.

– Паш, – ловко вклинился Гришка, – что это у тебя холодильник пустой. Про бабу травишь, а закуски на столе нема.

– Обожди, мужики, – подмигнул Пашка и потрусил в кухню. Это тоже был ритуал, потому как всю историю про «зеленую» полагалось держать рюмки «влёт». А кто на стол опустит – тому в году удачи не будет, проще удочки через колено переломить.

Пашка не торопился. Открыл холодильник, поцокал языком.

– Это что у тебя за бадья? – бросил Гришка. – На весь холодильник одна кастрюля, и та…

– Подкормка, – отозвался Пашка, – не прикормишь, не поймаешь.

– Не иначе, озерную девку ты на отрубя поймал? – усмехнулся Гришка. За столом кто-то гоготнул.

– Девки, Гриша, на отрубя не идут, – наставительно проговорил Пашка так, чтобы было слышно за перегородкой. – Девки на сено идут. А уж там у кого какая уда.

Тут уж за столом загоготали все. Пашка оттеснил посрамленного Гришу от холодильника, выдвинул лоток для овощей, достал черный пакет. Едва развязал его, как у всех зашелся дух, а рот наполнился слюной.

– А за то, Гриня, что ты такой любознательный, вот тебе закусь, – ласково утешая противника, проговорил Пашка. – Жалую тебе судака моего личного копчения, чтоб язык проглотить и нового не отращивать.

Судак, здоровенный, больше локтя длиной, бронзовый, осторожно лег на блюдо. Обиженный Гришка принялся ломать его, увязая пальцами в душистом, сочащемся золотым жирком мясе.

– А что, мужики, – проговорил Пашка весело, понимая, что уж теперь не время для сказов. От судачьего духа рюмки так и льнули к губам, но мужики сглатывали, ждали. – А не выпить ли нам за озерную бабу? Чтоб жирней ходила?

Разошлись поздно, но не так чтобы пьяные. Чуть навеселе. Уговорились в половине пятого у запруды с удочками.

Павел сгреб со стола грязную посуду в таз, отнес на кухню за занавеску и только собрался прилечь, как кто-то осторожно постучал в ставень.

– Хто? – спросил хозяин неласково. Мало ли шантрапы по ночам в деревне лазает.

– Олег, – отозвались из-за окна, – Олег Воеводин, дядь Паш. Помнишь?

Как не помнить. Городской писатель. Слабенький до тещинки и жадный до баек. Павел открыл двери, впуская гостя. Но тот оказался не один. Следом за Олегом в дверь бочком проскользнула девушка. Черненькая, вертлявая. Пашка таких не любил.

– Заходите, гости дорогие, заплутали или по делу? – сонно проворчал он, гадая, зачем притащил писатель в деревню свою городскую воблу. Уж не ради Пашкиных баек. Потому как девке, а особенно этой – Павел брезгливо отошел, пропуская гостей в прихожую, – ничего рассказывать не станет.

– Да мы с шестичасового автобуса, дядь Паш, пешком вот… – радостно сообщил Олег, будто надеясь, что хозяин дома тотчас откроет объятья и заключит в них блудного сына. – А это Яна. Моя невеста…

Писатель замялся, ожидая реакции.

– Поздравляю, – буркнул Пашка, понимая, что теперь от непрошеных гостей ему никак не отделаться. К Малахониным бы их свести. Да, верно, спят все.

– Только ты, дядь Паш, насчет нас не беспокойся, – прочитав по напряженным складкам на лбу Пашкины мысли, заверил Олег. – У нас палатка. За деревней встанем, чтобы никого без необходимости не стеснять. Только вот сегодня припозднились…

Писатель выжидающе посмотрел на хозяина, давая тому возможность вспомнить про хваленое деревенское гостеприимство.

– Олежек мне столько о вас рассказывал. Какие места тут у вас красивые. Какие люди… – подхватила черненькая Яна высоким и резким, каким-то птичьим голосом, и Пашка окончательно уверился: гадкая девка.

Сердито сопя, постелил гостям в средней. Прикрыл дверь. Постоял, послушал, как они вполголоса переговариваются – планы строят. А как смолкли, тихо прошел в кухню, взял из холодильника кастрюлю с прикормом и, накинув зеленый брезентовый плащ, нырнул с порога в глухую темноту ночи.

Луна выставила из-за плотного сизого облака желтый плавничок. И озеро осветилось волшебным, мертвенно-белым светом, мысками врезавшимся в иссиня-черное.

Пашка поставил кастрюлю на песок. Оглянулся и прислушался. Слушал долго. Не шевелясь, не поворачивая коротко остриженной рыжей головы. Над озером было тихо. Где-то плескало по воде позднее весло, но там, за поворотом. И этот тихий плеск далеко катился по зеркальной глади. Урони хоть слово, и оно тотчас разбежится над озером тысячью хрустальных бусин. И хоть одна, да ударится о берег у самых ног Пашки.

Хорошо, думал Павел, что Олег с невестой и вправду не стали неволить хозяев, третьего дня устроились на мысу, в сосняке. Разбили палатку и в деревню наведывались все больше к вечеру. Поесть свежей ухи да послушать. Мужики старались, за пару дней наговорили парню полных два блокнота. И черненькая Янка, знать, осталась довольна собранным «матерьялом», потому как вчера писатель явился один, без нареченной, а нынче и вовсе забежал на минуту, сказать, чтоб к ужину не ждали. Признаться, выдохнули мужики с облегчением. А то спасу не стало от этой девки. Трещит и трещит: места-де красивые, сказочные. Фольклористка… баечница… тьфу. Много ли баек соберешь, если рта не закрываешь. Можно бы и поскромнее быть, других послушать.

А умеючи слушать, много узнать можно.

Пашка слушать умел. Он застыл над озером, ловя неторопливый шепот волн.

– Валя, – наконец позвал он негромко, – Валь-валь-валь!

И снова прислушался.

Добрых пять минут или около того ничего не менялось. Волны мерно шуршали у ног Пашки, качая длинные ветки ивы, опустившие зеленые, искристые в лунном свете блесны листьев в черную воду. Но вскоре послышался плеск. А следом кто-то зафыркал, словно отплевываясь. И из-под листвы вынырнула широкая змеиная голова. Большая, не в пример больше Пашкиной. А следом неловко вывалилось на берег чешуйчатое тело.

– Валя. – Пашка нагнулся, потрепал чудовище по скользкой голове. Валя прикрыла глаза кожистыми нижними веками – зажмурилась от удовольствия.

– А я тебе печеньица принес, – заворковал Пашка, доставая из кармана гостинец. Валя принялась извиваться всем длинным телом, ожидая лакомства, от нетерпения пошлепывая по заплеску разлапистым хвостовым плавником и гребя по песку короткими лапами. Ловко подхватила печенье на лету, на мгновение обнажив несколько рядов мелких белых зубов.

Пашка поставил перед ней кастрюлю, и Валя тотчас сунула в нее голову, захлюпала подкормкой.

– Ешь-ешь. – Павел присел на камень, задумчиво глядя на разлитый по воде лунный блеск.

– Давеча опять к туристам ходила, – прервал его мысли тихий женский голос.

Катя села рядом с ним на песок, укрыв наготу длинными зелеными волосами.

– Растет Валя, дядь Паш, – сказала она обеспокоенно, – вон уж в ней…

– Сто кило? – невесело пошутил Пашка.

– Да какое там, – отмахнулась Катя, запустила в песок перепончатые пальцы, ища камешек: кинуть в воду, разогнать безмятежных лунных зайчиков. – Вчера под самые палатки залезла. Хлеб у туристов поела на той стороне озера. Не могу я всякий раз морок наводить, как она безобразить примется…

– Тяжело тебе, Катя, – сострадательно пробормотал Павел, отвел от лица Кати изумрудные волосы, с жалостью глянул на запавшие щеки и жемчужные тени под большими водянисто-бирюзовыми глазами. – Еще немного потерпи. Под лед уйдете – куда она от тебя денется. Зимовку у ельника готовь – я присмотрю, чтоб вас не тревожили. А по весне Валя к истокам пойдет, а там вверх по реке. Вот и передохнешь.

Катя обняла руками плечи, так что чешуя на ее локтях и предплечьях вспыхнула серебром.

– Кабы мне еще русалочку, дядя Паша, – просительно начала Катя. – Я бы ее всему обучила… И не так тоскливо…

– И не думай, – Пашка погрозил пальцем. Катя опустила голову, снова завесив лицо волосами.

Встревоженная строгостью, прозвучавшей в голосе Павла, Валя подняла голову от кастрюли, уставилась круглыми желтыми глазищами. И гневная складка между рыжеватых Пашкиных бровей тотчас разгладилась.

– Поела? – спросил он ласково.

Валя помотала головой, отряхивая остатки отрубей на песок. Сунулась под руку – почеши, мол. Пашка рассеянно почесал темную чешую. И Валя тотчас развернулась и с плюхом ушла в воду. А уже через мгновение вынырнула, фыркнув, метрах в пятнадцати от берега.

– Вон как играет, – улыбнулся Пашка.

– Угу, – угрюмо отозвалась Катя, – доплещется. Увидит кто. Опять мне морочить?

Пашка приобнял русалку за плечи, прижал к груди, погладил по волосам.

– Бедная, бедная моя Катя. – Она приникла к нему, всхлипнула, готовясь заплакать.

– А топить все равно не дам, – продолжил он строго. И Катя тотчас перестала всхлипывать, обиженно надулась. – Хочешь, в деревню приходи. В колодце посидишь, послушаешь, как бабы будут песни петь.

– В прошлый раз ведром по голове ахнули – тоже мне веселье, – отозвалась Катя хмуро.

– Так то в прошлый, – усмехнулся Паша. – Я вчера сам в колодец мотор спустил. Прогресс. И никаких ведер.

– Ведром не тяпнет, так током… – проворчала вполголоса Катя, поднимаясь и медленно заходя в воду. – Всплыву кверху пузом и бегай по всему озеру сам за своей Валей.

Словно в ответ на ее слова, далеко, почти на самой озерной середине, плеснула Валька, и белый лунный огонь вспыхнул на ее чешуйчатой спине. Катя пожала плечами: мол, попомни мои слова.

– И что ты за брюзга… – отозвался Павел.

– А то, может, искупаемся, а, дядь Паш? – вдруг предложила Катя, зачерпнула перепончатой рукой горсть лунных искр. – Уж больно ночь хороша. Ласки охота.

Она улыбнулась тонкой русалочьей улыбкой, и Павел тотчас почувствовал, как с неудержимой силой потянуло в воду, аж кости заломило.

– Поди к туристам, ласкайся, – грозно ответил он, – потом поморочишь и дело с концом.

– Скучный ты, дядь Паш, – бросила Катя. Зов ослаб, зеркало воды покрылось рябью. – Тоска смертная.

Катя бесшумно побрела по воде. И вдруг взмахнула руками, плеснула и ушла в глубь озерного зеркала.

Пашка остался сидеть, думая над ее словами. Ведь и вправду скучно девке. Тонут на озере редко, и не всякий русалочьей жизни захочет, вот и мается одна. И с Валей ей тяжело. Может, пусть утащит кого. Хоть эту, трещалку писателеву, ее не жаль. И скучно не будет. С такой не соскучишься. Только потом представилось Пашке, как поселится это трепло в его угодьях – так плечи сами собой передернулись от отвращения.

– А-а!

Крик разорвал тишину над озером. Пашка вскочил на ноги, путаясь в полах, сбросил плащ и легко нырнул в воду. До мыса было минут пять – домчался за полторы, жадно хлопая жабрами, дыхалки бы точно не хватило. Пока тут кролем-брассом дошлепаешь, можно и не успеть.

И какого беса их понесло ночью на середину озера.

Павел не любил туристов. Порой просто ненавидел, столько было хлопот от их племени. Раньше, когда берега были пустынны и редкий рыбак забирался так далеко, было проще. Скольких Валь выкормил Пашка – и не сочтешь. И ни одна не пропала. Все шли по весне вверх по реке, расселялись по озерам и протокам. Тогда соблазнов было меньше. Что Вальке объяснишь? Что, опасно вылизывать консервные банки после туристов? Что если эти увидят – не побегут, скорее жахнут промеж глаз топориком или, того гляди, из двустволки? Что тогда?

Как ей объяснишь, что не только ее убьют – озеро умрет. Станут ездить, чудовищ искать. Лохнесскую Вальку ловить… На печеньку.

И сейчас, знать, на печенье позарилась. Обертка по воде плывет.

Пашка вынырнул аккурат около лодки. Та накренилась: вот-вот черпнет. Парень упал на правую уключину, так что голова едва не в воде. Видать, без сознания. А девчонка забилась в угол, орет и веслом по Валькиной голове лупит. И девчонка-то – писателева Янка, чтоб ее… А Валька, дурья башка, знать, когда за печеньем прыгнула, зацепилась лапой. Тащит, верещит. А освободиться не может.

– Стой, – крикнул Паша, пытаясь ухватиться за бешено извивающуюся Валькину спину. Девушка вновь замахнулась веслом. Валька с усилием дернулась. И лодка, щедро зачерпнув воды, пошла на дно.

Всего долю секунды. На одну долю секунды подумалось Павлу, что, может, то и к лучшему. Будет компания Катьке. И тотчас стало стыдно – не для того он здесь, чтобы позволить беде случиться.

Пашка подхватил обморочного писателишку под подбородок. Черненькая барахталась сама, только заметно повыбилась из сил, устала. Вот-вот в русалки.

Пашка погреб к берегу. Успеть вытащить парня и вернуться за девчонкой.

Снизу, из глубины, бился неслышный крик о помощи – лодка тащила на дно глупую Вальку.

И тут Пашка понял, что не успеет. Не успеет вернуться. Потопнет девка. И Вальке не жить, пока он тут за осводовца.

– Знать, иначе никак, – тихо шепнул он, повыше поднял голову и крикнул, но не привычным чуть надтреснутым голоском: раскатил над водным зеркалом глубоким густым басом. Тем, что когда-то собирал русалок со всего озера, тем, что вызывал в засушливое лето бурю, тем, что был слышнее самого большого монастырского колокола. Позвал настоящим своим голосом, о котором три сотни лет назад поклялся забыть. И ведь забыл, затерялся между деревенскими рыбаками скромный и веселый Пашка-Соточка. Как затаились в глубине лесов старые, прежние чудеса, чтобы дать место и воздуху чудесам новым. Но порой нет-нет да искушала судьба, толкала под локоть: вспомни, Пашка. И вспомнилось легко. И голос пронесся над водой подобно далекому грому.

И на этот зов тотчас проснулись в деревне, побежали с фонарями на берег. Побежали со всей мочи. На такой зов иначе не бегут. Заворчали, закашляли лодочные моторы.

– Держись, девка, – крикнул Павел бултыхающейся из последних сил Янке, а сам, перехватив покрепче писателя, зажал ему пальцами нос и резко пошел на глубину. Полминуты есть, покуда не захлебнется.

Оказалось, достаточно одного короткого рывка, чтобы Валька, свободная, со следами весла на лбу и повисшей как плеть лапой, но все же рванула вверх. За ней поплыл и Пашка. В лицо повеял ночной ветер, и вновь заработавшие легкие жадно хватанули воздуха. Уж какие жабры, когда деревенских полно озеро. Перед глазами показались бледные ноги городской болтушки. Кто-то из мужиков втаскивал дуру в лодку.

– И этого… туриста, – хрипло крикнул Пашка, надеясь, что у Вальки хватило ума убраться подальше от винтов. – Да близко не подходи. Веслами работай, мать твою…

Спасенных потащили в дом к Малахониным. Хотели прихватить и Пашку, но тот махнул рукой, мол, отдышусь, сам дойду – и тяжело повалился на песок возле ивы. Как только голоса затихли, из-под листвы выглянула Катя.

– Как? – только и выдохнул Павел.

– Валька-то? – переспросила русалочка, сердито глядя на него. – А что ей сделается. Не охромеет. И поумнеет вряд ли.

– Сердишься? – прохрипел Пашка, стараясь подняться с песка.

– Много чести. – Катя, тихо ругаясь, подставила ему плечо.

В доме было жарко. И народу набилось столько, что не вздохнуть. Гришка лучился радостью: ради такого полдеревни собралось к Малахониным, и вторая половина, будь возможность, желала бы оказаться рядом со спасенными. Только дом не резиновый.

Мокрый, завернутый в новое байковое одеяло, щедро выделенное малахонинской хозяйкой из неприкосновенного запаса, писатель клацал зубами, стараясь влить в рот полстакана водки.

– Я водку не буду, – слабо протестовала чернявая Яна.

– А я тебе дамского. Дамского, – ласково уговаривала хозяйка. Забежала за занавеску, схватила с залавка банку вишневого варенья. Открыла, бухнула пару ложек в банку с самогоном, размешала и щедро налила в стакан.

– Дамского, только чтобы согреться, – заворковала она над девчонкой. – Оно легонькое.

Янка хлебнула, закашлялась до слез.

– …Так вот как есть, – продолжал писатель, лязгая зубами и вцепившись белыми пальцами в стакан. – Чудовище. Громадное. Как из воды выпрыгнет. Вроде крокодила, только голова такая тупая, короткая. И глазищи – во-от, – Олег вытянул перед собой кулаки. – Во-от такие! Чистая правда, мужики! Чудовище у вас в озере живет!

– Ты, чай, братец, со страху опорошился? – усмехнулся кто-то.

– Какое тут, едва не помер, – с обезоруживающей откровенностью признался тот, – громадина… чуть ли не…

– Сто кило, – бросил Паша из дверей. Он не стал ждать, пока стихнет смех. Пошел к себе. Уж больно день выдался суматошный. Выспаться бы надо. А завтра Катьке сказать, чтоб сходила заполночь под окошки к Малахониным. Сразу бы этих двоих заморочить, да сил не было.

– Эй, Павло, – остановили его на крыльце мужики, – ты, говорят, писателя с девкой от озерного змея спас? Что, и взаправду видел? На крокодила, говорят, похож…

– На судака похож, – отозвался Пашка устало, – на большого. Жор пошел. Рыбина, разыгравшись, из воды выпрыгнула. Девка хотела его веслом хлопнуть, и своему же хахалю городскому по тыкве и приварила. Да так крепко, что едва дух не вышибла. Он на борт повалился, лодка черпнула… Хорошо, я на берег вышел. Прыгнул в лодку, погреб к ним. Только эта дурища, как вылезать стала, так навалилась, что и мою лодку утопила. Вот и все чудище. А у страха, мужики, во-от такие глаза…

Пашка сжал перед собой два сухих кулачка. Мужики засмеялись, и страх, закопошившийся было где-то под ложечкой, постепенно начал таять. Дело говорил Пашка. Какие чудовища? Сколько лет на озере живем – никаких чудищ отродясь не видывали.

– Павло, – смеясь, крикнул кто-то вслед. – А велик ли судак-то был?

Пашка усмехнулся, выждал паузу, развел ладони, словно держа в руках здоровенную судачью голову. Но не ответил. Медленно побрел домой.

Глеб Соколов

Родная речь – убийца

Настоящих психохакеров было немного. Технология внедрения вируса в мозг человека была слишком сложной. Для непрофессионала ее самым непреодолимым звеном оказалась необходимость доподлинно знать все подробности внутреннего мира объекта, в который внедряется вирус.

Помните, кто первый изобрел психовирус? Правильно – Джон Колтрен. А кем он был? Все верно – врачом-психоаналитиком, обладающим весьма обширной практикой. Соответственно, Колтрен имел возможность свободного копания в психологической подноготной пациентов. Без всякой опаски – наоборот, с горячим желанием они выдавали ему свои страхи, сомнения, комплексы. Он же при помощи молодого племянника, который на деньги дяди, в свою очередь, нанял в подручные целую группу оболтусов-сверстников – недоучившихся студентов-психологов – и экспериментировал над несчастными больными.

В назначенный Колтреном момент времени они с разных направлений подвергались массированной психологической атаке. К примеру, к одной из первых жертв – приличному респектабельному джентльмену – на улице привязались какие-то, как он думал, случайные молодые мерзавцы. Сначала на многолюдном перекрестке в бизнес-квартале один из них грубо толкнул его. Джентльмен сделал ему замечание. Тот в хамской манере ответил, между ними завязалась словесная перепалка.

Между тем от самого пациента Колтрен получил информацию, что в подростковом возрасте и в юности и даже позже – уже будучи зрелым мужчиной, этот джентльмен переживал по поводу своего маленького роста и больших оттопыренных ушей. Физические недостатки на самом деле не так уж и портили его, но в течение всей своей жизни он нет-нет да и зацикливался на них.

Племянник и пара нанятых им балбесов, которые изображали уличных хамов, принялись обзывать джентльмена. Основной темой хамских шуток были именно его физические недостатки. Словесные нападки оказались для джентльмена тем более ощутимыми, что парни в точности повторяли обидные слова, которые давным-давно, когда он был еще подростком, бросал в его адрес один одноклассник, бывший его врагом. Джентльмен рассказал о них психоаналитику, а тот – своим подручным.

Эффект получился мощным. Джентльмен – его фамилия была Рейнольдс – прекрасно понимал, что подобные вещи попросту не стоит воспринимать всерьез, и если не получается их вообще не слышать, то нужно тут же забыть о них. Тем не менее он хорошо запомнил все, что услышал от хулиганов. И несколько раз в течение дня мысленно возвращался к их словам.

В случае Рейнольдса психоаналитик применил и еще одно мрачное ноу-хау. На следующее утро ровно в десять ноль-ноль в компании, где многие годы работал джентльмен, должно было состояться собрание совета директоров. Главная его тема – выборы нового управляющего директора. Уже было известно, что по поручению совета вице-президент компании подобрал несколько кандидатур, в число которых входил Рейнольдс.

Чутье, а также жизненный опыт подсказывали Колтрену, что шансы его подопечного занять новое место – самые выигрышные. Сделать вывод эскулапу помогли сведения о жизни компании, которые пациент сам же ему и рассказал после ряда ловких наводящих вопросов. При этом Рейнольдс из-за нервного напряжения, предшествовавшего грядущему событию, которое должно было стать кульминацией его карьеры, находился отнюдь не в оптимистическом состоянии и не был до конца уверен в успехе.

На следующее утро его таки избрали управляющим директором. Мечта джентльмена сбылась. Но накануне вечером он посетил психоаналитика и долго беседовал с ним. Колтрен специально отложил визиты других пациентов, чтобы дать беседе с Рейнольдсом перерасти в долгий задушевный разговор. В итоге он закончился в одном из маленьких ресторанчиков неподалеку от здания, где был кабинет психоаналитика.

Вот в этом-то ресторанчике и произошло главное действие драмы. Колтрен осуществил эксперимент, который, как впоследствии подтвердилось, оказался удачным.

Психоаналитик внедрил в мозг пациента психовирус – особый код, который зацикливал его на определенных мыслях и переживаниях. В случае с Рейнольдсом это были переживания на тему того, что совет директоров компании – все эти вальяжные седые дядьки в дорогих костюмах – не оценил его усилий, отнесся к его труду, в который сам он вложил всю душу и время, наплевательски…

Если бы в тот момент можно было сделать аудиозапись разговора психоаналитика с пациентом, то у человека, не посвященного в суть дела, после прослушивания беседы возникло бы впечатление как раз в обратном: что врач пытается убедить пациента в том, что его ценят на работе. На самом деле Колтрен ловко сеял в душе пациента сомнения в своих собственных словах.

Психический код был коротким и заключался всего в нескольких ключевых фразах. Его внедрению предшествовала большая подготовительная работа. Ее врач проводил в течение полугода, предшествовавшего этому моменту.

В кабинете психоаналитика стояло оборудование для снятия электроэнцефалограммы мозга, а также ряд более современных приборов, позволявших точно регистрировать электрическую активность мозга, приблизительно определять, в каких участках полушарий возникают наиболее сильные импульсы.

Исследователь выяснил: при определенных физических и психологических обстоятельствах определенный тип людей реагирует на некоторый вид типовых фраз резким всплеском электрической активности мозга. Затем она достаточно длительное время продолжается. Угасая через какое-то время, тут же возобновляется, если некие фразы, образы или обстоятельства напоминают человеку о ключевом наборе слов, который он однажды услышал.

Психоаналитик начал собирать статистику. Вскоре у него под рукой был целый классификатор человеческих типов, психофизических состояний, ключевых фраз и сопутствующих им ключевых обстоятельств, тех психологических состояний, куда они ввергают пациентов и из которых потом уже невозможно самостоятельно выбраться.

Мысленному взору исследователя открылась удручающая картина. Человек, про которого десятки поколений душеведов и моралистов, политиков, художников и ученых отзывались, как о непревзойденном творении природы, гордом одухотворенном создании, чья душа бессмертна, оказался ходячим набором алгоритмов. Если в приемник его сознания поступала какая-то информация, факт, он обрабатывал ее, точно простенькая вычислительная машина из самого первого поколения подобной техники. «Если то, тогда это…» «Если это, тогда то…» Человеческий язык оказался лишь банальным набором кодов для программирования эмоций, поступков, мыслей… Миллионы особей, которые отличаются друг от друга многими чертами, станут реагировать на ключевой набор слов, который проникнет достаточно глубоко в их сознание, одними и теми же вариациями поведения.

Но разве не на этом построено действие всевозможных политических идей, религиозных догм, художественных новаций?! Словесный код, который заставляет человека осуществлять определенные действия… Когда его влияние кончается, человек раскаивается, не понимает, зачем он проделал все это… Словесный код, как метод, при помощи которого общество управляет своими рабами. Теперь психоаналитик встал на его место…

Все эти исследования и приготовления предшествовали моменту, когда Колтрен решился на ключевой эксперимент со своим пациентом – бизнесменом Рейнольдсом. Тип этого человека был определен. Психоаналитик точно знал место бизнесмена в своей, как он ее называл, «психофизической таблице Менделеева». Текущие обстоятельства жизни Рейнольдса ему были тоже хорошо известны. В каком-то смысле для психоаналитика эксперимент был стрельбой по хорошо видной большой и неподвижной мишени.

Ключевые фразы, которые ввернул в разговор психоаналитик, взяты из разработанных им сводных таблиц. Для усиления эффекта молодая пара, нанятая за деньги племянником Колтрена, уселась за соседний столик и, якобы громко разговаривая между собой, произнесла еще несколько дополнительных ключевых фраз психовируса.

Ресторан Рейнольдс покинул с уже внедренным в его сознание кодом. Затем он некоторое время не посещал психоаналитика. Работа в новой должности первое время требовала от него огромных усилий. Бизнесмен лично посетил все филиалы компании и ее дочерние предприятия, познакомился со всеми подчиненными ему менеджерами более низкого уровня.

Для любого человека такая рабочая нагрузка была бы серьезным испытанием. А ведь в голове Рейнольдса вдобавок ко всему уже сидел и вовсю действовал психовирус. Он переиначивал мысли и настроения бизнесмена. Вместо того чтобы радоваться заслуженной победе и думать, как ему развить карьерный успех дальше, Рейнольдс ощущал себя так, словно вдруг «прозрел» и обнаружил вокруг много прежде невидимых ему вещей.

Коллеги и члены совета директоров, с которыми он всегда прекрасно ладил и к которым он никогда не испытывал никакой неприязни, стали казаться ему отвратительными людьми. Он понял, что они всегда противодействовали его карьере, хотя прекрасно понимали, что из всех управленцев компании он – из самых достойных, профессионал высшего класса.

Не давая работать другим, – так казалось бизнесмену, – эти люди приносили компании и ее клиентам только вред. Все их усилия были направлены на махинации, в результате которых на их личные счета поступали кругленькие суммы денег.

На первом этапе мозг бизнесмена сам кое-как блокировал деятельность психовируса. Но затем эта защита была взломана, и разрушительная работа охватила все уголки сознания Рейнольдса. Кончилось все тем, что он приобрел в оружейном магазине скорострельный пистолет и зайдя однажды утром в офис, расстрелял, целясь спокойно, как в тире, половину его сотрудников.

Оставив на этаже кучу раненых и убитых, он равнодушно спустился вниз. У входа в здание его поджидало такси. Но ровно на линии распахнувшихся автоматических дверей он сам был смертельно ранен прибывшим на место преступления нарядом полиции.

Колтрен торжествовал.

Однако сыщик, которому поручили вести это дело, оказался проницательным человеком. Психоаналитик был допрошен полицейским одним из первых. При этом сыщик что-то почувствовал. Что-то с этим врачом было не так… Но это было скорее чутье, не подтвержденное никакими фактами ощущение.

Действия Рейнольдса совершенно очевидно относились к сфере психиатрии. При восстановлении картины жизни пациента, предшествовавшей преступлению, сотрудничество с лечащим врачом было ключевым моментом.

Колтрен вел себя очень хитро. При том, что сыщик подозревал его особую роль в этой истории, зацепиться стражу закона было не за что. Расследование постепенно приходило к той точке, за которой надо было окончательно признать бизнесмена сумасшедшим и закрыть дело.

Помогла случайность. Племянник психоаналитика поссорился с ним – молодой человек пристрастился к наркотикам и начал тянуть у своего родственника деньги. После очередной просьбы дать взаймы Колтрен пришел в ярость и выставил парня вон. Тогда племянник совершил в офисе одной страховой компании кражу кошелька с кредитными картами, попытался расплатиться одной в соседнем магазине и тут же был задержан.

На первом же допросе, находясь в состоянии наркотической ломки, он предложил следователю сделку: полиция отпускает его, а он взамен сообщает особо ценные сведения, которые прольют свет на недавнее громкое преступление…

Неизвестно, как повела себя в этой ситуации полиция, однако в этот же день племянник психоаналитика выложил все подробности, известные ему об отношениях дяди и Рейнольдса – офисного убийцы. После этого к Колтрену нагрянула полиция. В его доме был проведен обыск, а его самого затем увезли на допрос.

Были изъяты многочисленные файлы с данными, которые психоаналитик собирал, разрабатывая своего психочервя. Однако записи эти были столь путанны и не всегда называли вещи своими именами, – однозначно что-либо понять из них было невозможно. Именно на этом и построил свою защиту Колтрен. Племянника он объявил клеветником, а создание психовируса полностью отрицал до самого конца…

Колтрен так и не был арестован, полиции не удалось собрать доказательств его вины. Но через год после начала следствия он неожиданно умер от инфаркта. Родственники продали его записи одному издательству. Данные исследователя были опубликованы, и вот с этого момента и берет начало широкое распространение психочервей.

Экспериментировать с этой тематикой пустились многие. Разумеется, тайно… Появились целые сообщества психохакеров.

Меня эта тематика никогда не интересовала. Но в какой-то момент я был вынужден ею заняться. В компании, где мне предложили очень перспективную и хорошо оплачиваемую должность, к психочервям особое отношение. Ведь именно здесь управляющим директором работала первая жертва первого психохакера в мире. Да-да, вы не ослышались! Именно у нас работал тот самый, расстрелявший людей в офисе Рейнольдс.

Его жертвы до сих пор смотрят с портретов, что висят на стенах холла, в который неминуемо попадают люди, приходящие в нашу компанию, – клиенты, сотрудники, партнеры. Мне кажется, логичным было бы повесить в центре этого просторного помещения портрет убийцы. Но место занято – там висит изображение давно почившего в бозе отца-основателя организации.

Казалось бы, такое количество жертв должно навечно посеять ненависть к психохакерству в нашей компании. Но все ровно наоборот: нет в мире другой фирмы, столь же зараженной психочервями, как эта. Да, я забыл вам сказать – с момента первого эксперимента Колтрена его последователи продвинулись далеко вперед. Уже разработаны такие психочерви, которые могут сами перепрыгивать с одного человека на другого.

Под их действием жертва начинает произносить в присутствии других людей кодовые слова и фразы, необходимые для внедрения червя в психику. Единственный способ борьбы с этим – молчать. Или, наоборот, заткнуть уши.

Но общаться-то как-то надо!.. Поэтому в нашей компании на периоды особой психовирусной активности разработаны цифровые коды. Они опубликованы в специальных корпоративных книжечках.

Например, человек говорит вам – «1». Вы открываете книжечку и видите, что «1» значит – «пойдем пообедаем…»

Поверили?.. Нет, слава Богу, до такого дело не дошло. Холл есть, портреты висят, правда, не жертв убийцы, а членов совета директоров, но никаких корпоративных книжечек не существует. Слухи о циркулирующих повсюду психочервях будоражат прессу, хотя в действительности их вокруг не так много.

Я постараюсь сделать так, чтобы их стало на один меньше. Потому что иначе он уничтожит меня.

Он или я. Вот как сейчас стоит вопрос!..

Все-таки тень первого психочервя витает в этом здании. Пусть в нем расположено лишь российское представительство печально знаменитой компании Рейнольдса!.. И одно это не дает некоторым людям покоя. Думаю, что этот офис по количеству обитающих в нем психовирусов может стать чемпионом нашей страны…

* * *

Их двое: он и его сообщник – младший клерк в соседнем отделе.

Мои подозрения можно было бы считать паранойей, если бы в последнее время у меня не стали появляться очень странные мысли.

Я стал полагать, что все окружающие люди относятся ко мне враждебно. И если я при этом по-прежнему продолжаю к ним хорошо относиться, то этим только ставлю себя в невыгодное положение. По характеру я человек весьма добродушный и покладистый. В случае конфликта всегда стараюсь первым и поскорее ретироваться с поля боя.

Теперь же, когда я устаю или что-то расстроит меня, я вдруг начинаю испытывать припадки дикой злобы. Она не утихает, пока я не дам ей выход в каком-нибудь физическом действии. Например, сегодня утром я с силой бросил на пол чашку, из которой пил чай во время завтрака. Она разбилась, осколки разлетелись по всей кухне. Прежде я никогда ничего подобного себе не позволял. Да у меня и желания не было.

А тут, не удовлетворившись тем, что чашка уже разбита, я принялся топтать ногами крупные осколки, превращая их в фаянсовое крошево. Угомонился, лишь когда острый край одного осколка впился в подошву моей домашней тапочки. Если бы я еще раз что есть силы топнул ногой об пол, осколок пронзил бы подошву насквозь и впился мне в ступню.

Придя на работу, я почувствовал какую-то особенную тревогу. Я уже говорил, что подозреваю двух коллег в том, что они уже внедрили или пытаются внедрить в мое сознание психовирус. Скорее – второе, потому что если бы вирус уже сидел во мне, я бы утратил способность оценивать собственное состояние и поступки критически.

Один из этих людей – его зовут Чистоплясов, и я считаю его главным психохакером – встретился мне сегодня ранним утром еще у станции метро – ближайшей к нашему комплексу офисных башен. Он возник у меня перед глазами, едва я успел о нем в очередной раз подумать. Это было тем более странно, что он всегда добирается до работы на собственном автомобиле и делать ему возле станции метро совершенно нечего.

Через пару минут я потерял его из виду, но тут же заметил второго – Семенова, подручного. Того самого младшего клерка из соседнего отдела. Впрочем, его я часто встречаю по дороге на работу и обратно.

Уже потом, в офисе, оба несколько раз заглядывали в кабинет, в котором я сижу. Вот это было особенно странно! У меня появилось ощущение, что именно сегодня должно произойти то, что проделал Колтрен с Рейнольдсом накануне собрания совета директоров. В мое сознание будет внедрен вирус!..

Я занервничал. Что делать?! Как этому противостоять?!. Всякий человек, против которого действуют психохакеры и который догадывается об этом, похож на сумасшедшего-параноика. Опасность реальна, но она ловко прячется в речах людей, которые находятся рядом с тобой. Ты вынужден бороться со словами, и это делает тебя в глазах окружающих ненормальным…

Думая обо всем этом, я сидел за своим офисным столом в нашей комнате. Нервозность моя все нарастала. Работать я не мог. А мне надо было к завтрашнему дню закончить отчет о количестве договоров, заключенных департаментом в этом месяце. Я отодвинул кресло и поднялся из-за стола.

Зачем-то передвинул с места на место стоявшую на нем белую чашку с блюдцем. Руки мои немного дрожали. Я покинул комнату и медленно пошел по коридору в сторону лифтового холла.

Там я некоторое время в задумчивости смотрел на электронные индикаторы, показывавшие, на каком этаже находятся кабины. Потом я нажал кнопку, дождался, когда двери раскроются, и в полном одиночестве спустился на первый этаж. Вышел из здания.

В последние дни стояла очень жаркая погода. Совсем недавно я то ли слышал, то ли читал о необычной активности солнца. Оно все покрыто вспышками. После каждой из них сгустки нездоровой энергии несутся к Земле…

Я дошел до табачного киоска, передал продавщице деньги, взял пачку сигарет, зажигалку. Медленно двинулся в сторону нашего офисного билдинга. Вообще-то я не курю, но иногда, когда сильно нервничаю, покупаю себе пачечку сигарет… Не знаю, успокаивает ли это на самом деле, но – хоть какое-то занятие, чтобы отвлечься…

Я выкурил одну сигарету, зажег вторую. Обернулся, посмотрел через стеклянную стену в лобби первого этажа.

С другой стороны стены ровно напротив меня стоял Чистоплясов. Толстое стекло бликовало, и я не мог точно уловить, куда смотрят его глаза. Но я был уверен – на меня. В этот час ему нечего делать в лобби. Он должен быть на рабочем месте. Значит, он находится здесь с единственной целью – наблюдать за мной.

Я отвернулся.

Как происходит внедрение психовируса?.. Я принялся припоминать все, что знал, глубоко затягиваясь сигаретой. Ее длина стремительно уменьшалась.

Ничего путного в голову не приходило. Было очевидно: Чистоплясов с компаньоном уже провели надо мной какие-то подготовительные действия. Появившиеся у меня в последнее время странности поведения, которые я сам же и замечал, свидетельствовали об этом однозначно. Видимо, сегодня произойдет внедрение в мое сознание основного червя. Но что же мне делать?!.

Пожаловаться начальству?.. Как назло, все руководство уехало в командировку на один из принадлежащих компании промышленных объектов. Контрольный пакет его акций был куплен нами недавно… Служба безопасности?.. Даже если эти люди и выслушают меня, вряд ли они смогут предпринять действенные меры. Что можно сделать с психохакерами?! Ничего!.. Ведь невозможно доказать состав преступления. Сам факт внедрения червя невозможно установить с точностью. Вирус будет сидеть в моей голове, а доказать, что изменения в моих мыслях и настроениях вызваны именно им, я не смогу.

Меня охватила паника. Отбросил догоревшую почти до фильтра сигарету на тротуарную плитку, хотя в нескольких метрах стояла специальная урна.

Лучший выход – немедленно бежать из этого здания. Но наверху, в нашей комнате оставался мой портфельчик. В нем – ключи от квартиры. Без них не попаду домой. Так что мне обязательно нужно было подняться наверх – на этаж.

«Ничего, потом как-нибудь оправдаюсь за этот уход с работы! – думал я, входя в здание и стремительно пересекая лобби. – Вызову на дом врача… Скажу, что резко поднялось давление… Что-нибудь в таком роде. Мол, вынужден был уйти…»

Вот и лифты. Я нажимаю кнопку и обнаруживаю, что Чистоплясов уже за моей спиной. Тяжело дышит – чтобы угнаться за мной, ему пришлось энергичным шагом пересечь огромное лобби. Передвигаться в таком темпе он, видимо, не привык, офисная крыса!..

Я отворачиваюсь от него и пристально смотрю на электронный индикатор над створками лифта. За спиной раздается голос Чистоплясова.

Я опять поворачиваюсь к нему: он говорит по мобильному телефону.

– Нужно забрать документы… Жизнь – сложная штука. Но кто-то же виноват во всем этом… Отправьте к ним курьера… В детстве каждый полагает, что вокруг все гораздо проще… – Чистоплясов стоит ко мне спиной и смотрит на лифт, двери которого расположены в противоположной стене лифтового холла.

Тем временем кабина «нашего» лифта прибыла на первый этаж. Створки распахнулись…

Я вхожу внутрь и тут же вслед за мной в лифте оказывается Чистоплясов. Он отнимает телефон от уха и торопливо сует его в карман.

Успеваю нажать на кнопки этажа и закрытия дверей. Створки начинают двигаться навстречу друг другу прежде, чем Чистоплясов раскрывает рот, чтобы сказать мне что-то.

Меня и без того уже охватила паника. Пока мы стояли у лифта, он успел, якобы разговаривая с кем-то по телефону, произнести кодовую фразу. «Психовирус уже занесен в мое сознание!» Сейчас он заговорит вновь, внедрит в мой мозг за тот десяток секунд, что кабина ползет наверх, еще один компонент психочервя! Я плотно зажал уши ладонями.

Он по инерции произнес несколько фраз. В этом уже не было смысла – я не различал ни слова из того, что он говорил. Тогда он подскочил ко мне и попытался силой отодрать руки от ушей. При этом он раскрывал рот, явно продолжая выкрикивать свои фразы. Но я надавил ладонями на уши с такой силой, что, казалось, еще немного, и раздавлю собственный череп, как грецкий орех.

Он невольно толкнул меня. Я не удержался на ногах и повалился назад, спиной на огромное, во всю стену, зеркало. В следующее мгновение, не отрывая рук от ушей, я что было силы ударил его коленом в низ живота.

Он задохнулся от боли, губы его вытянулись и изобразили букву «о», глаза выкатились. Кабина встала, створки распахнулись. Я увидел лифтовой холл, коридор нашего этажа, двери комнат.

Я ринулся на свободу. Чистоплясов, как ни был скрючен болью, сделал попытку задержать меня – загородил выход из кабины. Но я плечом оттолкнул его.

Оказавшись в коридоре, я побежал к нашей двери. При этом я плотно закрывал руками уши. По дороге попался коллега – начальник одного из департаментов компании. Он остолбенел и с дичайшим видом вытаращился на меня.

Я ожидал: вот-вот его губы начнут шевелиться. Он должен был задать вопрос. Что-то вроде «Болят уши?!» Хотя, конечно, не услышу ни слова. Но он лишь таращился на меня – губы его были плотно сомкнуты.

Мне надо было добежать до комнаты. В ней – до своего стола. К его ножке прислонен портфель – схватить его и ринуться обратно. Только лифтом я в этот раз пользоваться не буду. Лестница! Там меньше шансов поймать вирус.

Вот и комната! Дверь закрыта. Скрючившись, я локтем повернул ручку и затем что было силы ударил ботинком в нижнюю часть дверного полотна. Дверь распахнулась.

Картина, открывшаяся глазам, поразила меня…

* * *

Почти все сотрудники нашего департамента – на месте. Включая начальника. Я был уверен, что он вместе с делегацией улетел на открытие производства, но, оказывается, был не прав. Отсутствовал только один молодой парень. Еще неделю назад он ушел в отпуск…

Обычно в нашу комнату зайдешь и увидишь: кто-то стоит у чужого стола и беседует с сидящим за ним коллегой, кто-то подошел к окну и, глядя в него, говорит по мобильному… Кто-то вставляет в принтер пачку чистой бумаги…

Теперь все сидели на своих местах. Такое тоже случается. Но обычно при этом сотрудники смотрят в экраны своих компьютеров. А не на здоровенного дядьку в сером костюме и белой рубашке без галстука, как сейчас. Он стоял возле моего стола и, водрузив на него мой портфель, деловито в нем копался.

Дядька повернулся к открывшейся двери, но занятия своего не прекратил. Во мне вскипела ярость!.. Все напряжение, накапливавшееся во мне в последнее время, враз прорвалось в дикой вспышке эмоций: какой-то мужик смеет шарить в моих вещах, да еще и не обращать при этом на меня внимания!..

Перестав зажимать ладонями уши, я ринулся через комнату к своему столу. Он находился на значительном расстоянии от двери. В ту секунду я как-то не сопоставил вместе все детали картины. Никак не объяснил себе того факта, что коллеги безропотно наблюдали, как посторонний человек запустил руки в портфель их товарища…

Дверь нашей комнаты была теперь распахнута. В то мгновение, когда я ринулся к обидчику, из коридора донеслись звуки, которые привлекли внимание дядьки гораздо больше, чем мое появление…

На нашем этаже есть маленькая комнатка. Там хранятся хозяйственные припасы: емкости с водой для кулера, чайные и кофейные чашки для угощения клиентов, коробки с бисквитным печеньем, разные подарки с фирменным логотипом компании. Шкаф со всем этим добром стоит в дальнем углу комнатки и заперт на ключ.

Дверь в это помещение находится рядом с нашей, но на противоположной стороне коридора. Когда я шел по нему, она была раскрыта.

Сейчас откуда-то оттуда раздался страшный грохот. Был слышен звон бьющейся посуды…

Дядька ринулся туда. Преградив дорогу, я попытался схватить его за грудки, но он очень ловко – должно быть, профессионально – увернулся от моих рук и тут же сам толкнул меня плечом. Я отлетел в сторону и едва не упал.

Он выскочил в дверь.

Я – за ним. Но на пороге остановился. Сообразил, что не стоит зарываться. Ведь только что в панике, зажав уши, я промчался по коридору в нашу комнату. Но справиться с любопытством не мог. Поэтому теперь, стоя в дверном проеме, выглядывал в коридор, пытаясь понять, что же творится у нас на этаже.

Шум в хозяйственной комнатке на несколько мгновений прекратился, но потом послышался вновь. Распахнутая дверь – чуть наискосок от нашей. Я слышал, но не видел происходившее внутри.

Глухие удары и звуки падения тел свидетельствовали, что там идет драка.

Вдруг в коридоре открылась дверь еще одной комнаты. Там был отдел по работе с особо важными клиентами: большая зала, разделенная на отсеки стеклянными перегородками. Сидели там в общей сложности человек десять… Не знаю, что он там делал – к этому отделу он не имел никакого отношения, – но из двери выскочил Семенов.

Мне запомнилось его лицо. В нем была сосредоточенность спортсмена, который готовится к старту на беговой дорожке. Он действительно на мгновение замер, прислушиваясь, откуда доносятся эти звуки, а потом ринулся в хозяйственную комнатку.

В мою сторону он не посмотрел…

Дальше события развивались очень стремительно. Дядька, копавшийся до этого в моем портфеле, вывел из хозяйственной комнатки управляющего директора нашей компании.

Меня это настолько поразило, что я уже не обращал внимания на коллег, которые высыпали вслед за мной к дверному проему. Я мешал им выйти в коридор и рассмотреть, что происходит на этаже…

Меня толкнули, подвинули в сторону.

Я продолжал рассматривать управляющего директора.

Он был в той же одежде, в которой я видел его накануне. Тогда он садился в лимузин, чтобы уехать в аэропорт. Вернуться из поездки он должен был только послезавтра.

На нем была кремовая рубашка, зеленый свитер из тонкой шерсти и темно-зеленые вельветовые брюки. Свитер сбился на одно плечо, пуговицы на рубашке, торчавшей в широком вырезе под горлом, были оторваны… Дядька, державший нашего управляющего директора за заведенные за спину руки, замкнул у него на запястьях стальные наручники и повел, держа за локоть, по коридору. В сторону лифтового холла.

Я – а вслед за мной и сотрудники нашего департамента – двинулся туда же… У лифта, прислонившись спиной к облицованной мрамором стене, стоял с такими же наручниками на запястьях Чистоплясов. Рядом с ним – двое рослых мужчин.

Управляющего директора поставили к этой же стенке. В этот момент Чистоплясов хотел что-то сказать, но Семенов решительно шагнул к нему и ладонью грубо заткнул ему рот. Затем достал из кармана скотч и, не церемонясь, обмотал им голову психохакера так, чтобы тот при всем желании больше не смог произнести ни слова.

Из сгрудившейся толпы к охранявшим директора и Чистоплясова дядькам протиснулся начальник моего департамента. Видимо, хотел спросить их, что происходит…

Но Семенов опередил его, не дав сказать ни слова.

– Господа, в офисе орудовали психохакеры, – проговорил он. – Главный из них – Чистоплясов – задержан. Два его подручных недавно уволились, но мы уже тоже арестовали их…

«Кто эти двое?!» – судорожно соображал я. Никто из тех, с кем я общался в офисе в последнее время, не увольнялся. Может быть, кто-то из других департаментов, расположенных на другом этаже?

– Они внедрили вирус в мозг управляющего директора. Собирались в ближайшее время заразить еще кого-то из вас, – продолжал Семенов. – Директор же под воздействием вируса тайно вернулся сегодня из командировки. Собирался устроить в одном из департаментов бойню. Вот пистолет, который мы при нем нашли…

При этих словах дядька, который копался в моем портфеле, вынул из-за пазухи и помахал в воздухе массивным черным пистолетом. Затем убрал его обратно под пиджак.

– Пистолет был заранее спрятан в кладовке. Он должен был вынуть его из тайника и пойти стрелять. Но ярость, которая одолевала его, была столь сильна, что он не выдержал приступа и принялся крушить все, что попадалось ему под руку, еще в кладовке… Потом он, конечно, пошел бы с оружием по комнатам, – рассказывал Семенов. – Я же, господа, являюсь сотрудником спецотдела по борьбе с психохакерством Министерства внутренних дел. Меня внедрили в вашу контору специально. На время проведения контрхакерской операции… – пояснил нам он.

Я понял, что мой первый бой с психохакерами, хоть и не без чужой помощи, выигран!

Николай Калиниченко

Облако майора

Перед сборами нас, конечно, стращали. Мол, кормить будут плохо, рюкзаки шмонать. Могут и на «губу» посадить. Но главное, наставляли старшекурсники, главное – не вестись на разнарядки. Кухня, клуб, штаб – одни слова. Выскочкам армия грозит эксклюзивом. Из серии толчок зубной щеткой чистить или плац ломом скрести. Ходили еще туманные легенды о неуставных отношениях, но в это никто не верил.

Военная часть на окраине тихого речного городка предоставила нам многие из обещанных процедур. Еда была решительно несъедобна, туалет отвратителен, а в палатках на сорок солдато-мест жара, холод и вонь портянок ощущались по-новому, остро и свежо.

Кроме того, в качестве бонуса и военно-полевого тренажера к нам был приставлен старший лейтенант Максанов. Молодой, энергичный, Максанов готовился стать капитаном и потому выслуживался «по полной». Выражалось это в непрерывных придирках. Как и все растущие в табеле организмы, Максанов испытывал чувство глубокой внутренней неудовлетворенности. Поэтому вещи у нас досматривали ежедневно, утром и вечером, а наряды вне очереди, отжимания и ночные пробежки сыпались как из рога изобилия.

Правда, с разнарядками у старших товарищей вышла осечка. В первый же день к палаткам подошел краснощекий плотненький капитан по фамилии Кубышкин и спросил, есть ли среди нас художники. Я зачем-то шагнул вперед. Оказалось, что никаких каверз с чисткой сантехники не предвидится. Капитан был завклуба, что поднимало его авторитет на недосягаемую высоту по сравнению с другими офицерами. Ведь при клубе был магазин, касса и комната отдыха, тайнами которой не брезговал и командир бригады. Вот к его-то приезду мне и было велено собрать команду, чтобы немедленно заняться оформлением части. Вчетвером мы снимали металлические щиты, на которых красовались обшарпанные образчики бранной славы: воины-освободители, гусары и богатыри; потом несли полотна на задний двор клуба для зачистки и грунтовки. Место это было тихое и странно отчужденное от остальной территории. За парапетом, на котором располагалась наша мастерская, был небольшой пыльный пустырь, а дальше восходили из густой травы колонны старых тополей. Тополь чудное, несуразное дерево. Жадно пьет из земли воду и растет быстрее своих собратьев. Но в этом неуемном стремлении кроется его беда. Со временем ветви становятся слишком тяжелыми и ломаются под собственным весом, а ствол, раздуваясь, обретает странную слабость на высоте двух-трех метров от земли. И вот уже сильный ветер грозит бедой дереву и всему окружающему. Возможно, тополям подошла бы невесомость. Тогда бы они безболезненно могли достигнуть невероятной высоты. Как бы то ни было, но мы творили наши шедевры в безмолвной компании хрупких гигантов.

Вечерами, когда огненное лето немного остужало топку и солнце опускалось за крышу клуба, густые синие тени укрывали подножие тополиного храма, а верхняя часть и лиственные своды еще долго купались в медно-медовой благодати неспешного заката. Тогда, в этот торжественный час, неведомо откуда к тополям слетались галки. Сотни птиц. Их крики и возня на верхних ветвях немного напоминали суету детей на площадке. Вот только игровое поле галок располагалось высоко над землей. Так они сидели не больше часа, а затем поднимались и плотной черной тучей устремлялись прочь.

Галка – птица бестолковая. Не чета вороне. Однако когда галки собираются в стаю, с ними происходит удивительная метаморфоза. Неловкие в одиночку птицы начинают выписывать фигуры высшего пилотажа, образуя в воздухе невероятные объемные конструкты. Причем все это в движении, на скорости, при плохом освещении и ветре. Галки словно превращаются в странное гиперсущество, по форме скорее напоминающее головоногих, нежели пернатых. Всякий раз, наблюдая эволюции этого небесного спрута, мы невольно замирали, отвлекаясь от работы. Было в этом кружении что-то тревожное и в то же время гипнотическое.

Между тем наш оформительский быт налаживался. Я получил ключ от трансформаторной, куда можно было прятать личные вещи, и теперь на утренних и вечерних проверках неутомимый лейтенант Максанов тщетно перетряхивал рюкзаки ребят. Кубышкин, оценив наши успехи в творчестве, совсем перестал являться на задний двор, и мы иногда на весь день оставались предоставлены сами себе. Ко всем прочему, у одного из моих подопечных обнаружились родственники по соседству, и теперь на обед у нас были свежие овощи, картошка с огорода и даже – о разврат! – докторская колбаса.

Со срочниками мы почти не общались. Их казармы располагались далеко от палаток, за плацем. Среди студентов, правда, были странные люди, покупавшие у солдат ременные пряжки и пилотки. Зачем – бог весть. Как видно, по старой туристической традиции, на сувениры. Правда, если учесть, что такие безделушки обычно берут, чтобы сохранить приятные воспоминания, то покупки приобретали сюрреалистический оттенок. Так пытаемый желает оставить на память плеть, которой его хлестали, или выпрашивает у палача памятный набор инструментов.

Нам на задворках клуба приходилось иметь дело только с помощниками капитана. Одного звали Стеллс, а другого – Кисель. Они, наверное, могли бы покорить эстраду – такой разительный контраст был между солдатами. Стеллс, сухощавый, стремительный, хваткий, знал все и везде успевал. У него всегда была куча дел, связанных в основном с продажей имущества части на сторону. Стеллс, подобно голубому воришке, крал все, что плохо лежит, но, вопреки литературному персонажу, совершенно не стеснялся. Мы не раз и не два видели, как он, неутомимый и юркий, волочет к забору какую-нибудь вещь. Там, в кустах бузины, был устроен хитрый лаз-телепорт, в котором легко исчезали берцы и фляги, рожки от автоматов и комплекты химзащиты, саперные лопатки и даже как-то без следа растворился здоровенный металлический каркас кровати. Разумеется, у Стеллса в городе были подельники. Они платили ему, а иногда по просьбе юркого солдата доставали то или это. Капитан очень ценил умения своего «ординарца» и недавно за какой-то тайный гешефт выхлопотал Стеллсу лычки ефрейтора. Впрочем, хват был этим скорее озабочен, чем доволен. Ефрейторов издревле считали стукачами, и могли наказать за излишнюю прыть.

А вот Киселю, напротив, прыти недоставало. Был он огромный, медлительный, аморфный. Тело его постоянно колыхалось, даже когда он стоял неподвижно. Кисель потел, стеснялся и, несмотря на огромный рост, говорил тихим слабым голосом, словно боялся привлечь лишнее внимание. Ко всему прочему, он был еще и близорук, как и аллопаты призывного участка, написавшие в справке «годен». Недостатки физические компенсировались добрым нравом, покладистостью и тягой к всяческой живности. Киселя чаще можно было видеть в обществе зверей и птиц, чем сослуживцев. С галками у толстяка были особые отношения. Я узнал об этом случайно. Раньше времени пришел на работу и в утреннем сумраке увидел великана, темную фигуру на фоне серых древесных стволов. Одной рукой Кисель прижимал к мясистому боку большую кастрюлю, другой – черпал оттуда нечто съестное и подбрасывал в воздух. Тотчас сверху опускался черный хобот галочьей стаи. Некоторые птицы выпадали из хоровода, угольными хлопьями осыпались в траву и на плечи огромного солдата – подбирали остатки трапезы. Я приблизился, поздоровался. Мое появление очень сконфузило Киселя. Еще секунду назад он походил на вдохновенного дирижера, управляющего оркестром, а теперь стеснялся и лепетал что-то неразборчивое. Я извинился, что потревожил его, и спросил, чем он кормит птиц. Этот простой вопрос поверг толстяка в настоящий шок. Он затряс малиновыми щеками, зашаркал ногой и неизвестно зачем начал оправдываться. «Вчера в столовую привезли… нужно в холодильник ставить… я понес, а там водка… хотел убрать, а они ругаться…» Я шагнул ближе, заглянул в кастрюлю и едва сдержал рвотные позывы. В такую жару мясо портилось очень быстро. То, что Кисель подбрасывал в воздух, было бело-мучнистым и живым. Внезапно я испытал приступ сильнейшей ярости. Мне захотелось разбить эту круглую жирную физиономию до крови, до мяса. А потом, когда жертва упадет, топтать его, пока не переломаю все кости. Я принялся кричать на Киселя, обложил его матом, потом выдохся, остановился, ощущая, как выползает из меня лиловый червь незваной злобы. Все время, пока я кричал, толстяк стоял, глупо улыбаясь, и даже не пытался оправдаться. Из травы и с ветвей деревьев на меня пристально смотрели сотни блестящих глаз-пуговок. Мне стало не по себе. Кажется, я сказал Киселю, чтобы он помылся, а затем поспешил к своим плакатам. Едва я отошел, в тополином храме зашуршали крылья. Кормление возобновилось.

С тех пор мое отношение к толстяку изменилось. Появилось какое-то невесомое беспокойство. Странная тревога из тех, что охватывает человека, когда он идет по грибы и вдруг набредает на старое кладбище. Объяснить мои чувства было решительно невозможно, и я старался не обращать на них внимания.

Старослужащие Киселя не трогали. То ли потому, что не хотели обижать убогого, то ли из-за покровительства Стеллса. Почему клубный хитрован был так расположен к толстому нескладному солдату, для нас осталось тайной, но во всех ситуациях Стеллс стоял за Киселя горой. Лишь одна опасность подстерегала доброго толстяка.

Майор Куманюк шел по линии политруков, но после того, как внешняя политика утратила вектор, а страна – хребет, стал не нужен и даже вреден. В прекрасном новом мире жизнерадостных воров-космополитов, где правили Кубышкины и Стеллсы, он был лишним человеком и сам прекрасно понимал это. Иногда он заходил к нам за клуб отвлечься от хандры и заводил речи о долге и патриотизме. Выговор у майора был на удивление чистым и правильным, без военных загибов и просторечных огрехов. Говорил Куманюк бегло и свободно, радуя богатым словарным запасом. Очевидно было, что человек он образованный и мог бы далеко пойти, но не срослось. Мы вяло кивали и старались в словопрения не вступать. Майор распалялся, махал руками, его бледные щеки вспыхивали лихорадочным румянцем. Но тут появлялся капитан и просил не беспокоить студентов. Делал он это в панибратской закадычной манере, величая майора «Михалычем». Тот злился, кричал, что старше по званию, и совсем по-детски надувал губы. Потом поникал и уходил в клуб, где капитан поил его чаем с коньяком и благополучно спроваживал восвояси. При этом нужно сказать, что в ударе майор говорил с жаром и убежденностью истинного оратора. Быть может, этот нерастраченный огонь и вызвал стыдное паховое чувство, которое питал майор к младшим по званию. Стеллс говорил, что майор подкатывал к разным солдатам, но тем удавалось избежать его поползновений. А вот безответный Кисель оказался неспособным дать отпор, и вожделения экс-политрука сосредоточились на нем. Куманюк буквально не давал солдату прохода. При встрече щипал его до синяков, подкалывал и всячески измывался. Стеллс с майором связываться не хотел. Что до капитана, то его, похоже, забавляло происходящее. Мы пробовали говорить со своими кураторами, но те были увлечены попойками, баней и поездками «в нумера». Нам велели не совать нос не в свое дело, в противном случае обещали ту же экзекуцию, что Куманюк без сомнения уже проделывает с «этим боровом и скотобазой». Нам оставалось только молча сочувствовать гиганту и подкармливать его чем бог послал.

Жара все усиливалась. Уже и в тени было душно. Мы как раз приступили к внушительному триптиху, изображавшему части мотопехотной бригады на марше. Чтобы эффектно показать детали боевых машин, нам понадобилось смешать черную краску с белой и желтой. Однако выяснилось, что черный краситель, который нам выдал на складе недовольный прапорщик, решительно ни с чем не сочетается. Какую бы краску мы ни применяли, черный цвет оставался константой. На грунтовку чудо-краска ложилась неохотно, норовила собраться в плотные катышки и облезть. Не помогли и растворители. Нужно было что-то более бронебойное. Кроме того, у нас совершенно истрепались кисти. Стеллс сказал, что потребное есть в райцентре и что он берется поговорить с капитаном.

На следующий день мы выкатили за территорию части на машине одного из студентов. Дорога до райцентра занимала не более получаса, однако Стеллс хотел использовать командировку сполна. В результате нам пришлось посетить пару неприметных дач, подозрительно пустынный шиномонтаж и магазин военного снаряжения, расположенный так, что не вдруг заметишь. Мы что-то забирали и что-то передавали в ответ. Наконец, юркий ефрейтор полностью удовлетворился и разрешил править к райцентру.

Мы быстро купили все потребное, и тут оказалось, что Стеллс взял у капитана денег с двойным запасом. На остаток нам было предложено посетить местный бар с интригующим названием «Поросенок». На лепет про отчетность бывалый срочник только усмехнулся и велел «не бздеть».

Над входом в злачное местечко действительно был запечатлен одноногий поросенок весьма разбойной внешности. Видно было, что жизнь его потрепала, но не сломала. Внутри царил полумрак, таинственно поблескивали кружки и пахло табаком. У входа на табурете сухонькая старушка с заячьей губой раздувала меха большого аккордеона. Инструмент был расстроен и потому звучал заунывно. Предвкушая приключения, мы неуверенно протиснулись внутрь вслед за Стеллсом. Оказалось, срочника в заведении знали. Он обнялся с барменом, кинул мелочи старушке и повлек нас в темную глубину зала, где ждал укромный деревянный альков с широким прочным столом и низкими скамьями. Почти сразу же «нарисовалось» пиво. Не бог весть какое, но после алкогольного целибата и полдневного жара оно показалось нам просто божественным. Стеллс также заказал сосиски с картошкой и две котлеты по-киевски. Пир удался на славу. В разгар гастрономического разврата к нам подошел взволнованный бармен, наклонился к Стеллсу и что-то шепнул ему на ухо. Солдат помрачнел, быстро выглянул в проход. Потом посмотрел на нас и прошептал: «Куманюк заявился, сука! Пропалит – трындец!»

Мы было вскочили – то ли бежать, то ли прятаться, но Стеллс зашипел: «Отставить! Не бздеть! Удавлю!» – и страшно выпучил свои блеклые голубые зенки. Потом сказал уже спокойно: «Продолжаем обедать. Он в кабинеты не пойдет. У стойки будет бухать».

Так и случилось. Куманюк ласково и витиевато приветствовал бармена и заказал выпить. Потом слышимость ухудшилась, потому что у входа вновь ожил аккордеон. Мы обедали в молчании. Стеллс периодически выглядывал в проход и с каждым разом улыбался все шире.

«Надирается в хлам, – поделился наблюдениями довольный ефрейтор. – По коктейлям пошел. Ща Васек ему намешает…»

Васек, как видно, хорошо знал свое дело. Вскоре голос майора стал слышнее. Появились характерные паузы и огрехи речи. Затих аккордеон, и мы, наконец, получили возможность услышать, что же говорит Куманюк. Вскоре выяснилось, что банкет организован в связи с радостными для майора событиями. Его переводили ближе к центру для политработы с новобранцами. Похоже, правительство все же вспомнило, что правильную идеологию в частях нужно формировать, и спешно подтягивало те резервы, что еще не спились и не пошли по миру. В сущности, все словоизлияния политрука вращались, подобно орбитальному спутнику, вокруг темы перевода. Он обсасывал новость и так и эдак, обнаруживая в новом назначении все новые и новые плюсы. Майор обещал без сожаления покинуть «этот плебс» и пускай «быдло» варится в своем соку. «Я так ему и скажу… Уж не промолчу, будьте уверены. В лицо плюну!» – разорялся Куманюк. «Пускай ржет, гандон!» Кого политрук хочет осчастливить своей слюной, было не ясно. Только уютный и сострадательный Васек понимал все, уверенно подливая в стакан майора из пузатой бутылки. Наконец, бармен явился перед нами и сообщил: «Спит!» Мы прошли мимо сопящего в забытьи майора, покинули гостеприимного «Поросенка» и отправились в обратный путь.

Перед Кубышкиным отчитались без труда. Оказалось, что полезный Васек имел в распоряжении второй кассовый аппарат и мог пробить там все, что угодно. Чеки на существенно вздорожавший растворитель и «золотые» кисти было не отличить от настоящих. Мы продолжили наши оформительские упражнения и, наконец, одолели черную краску. Но самое главное – мы узнали, что майор покидает часть и больше не сможет доканывать Киселя. Естественно, мы не преминули сообщить об этом толстяку, ожидая, что известие его порадует. Но, к нашему удивлению, новость не вызвала у Киселя особых эмоций. Он просто пожал плечами и пошел по своим делам. Ребята не придали этому значения, но я про себя подумал, что, возможно, в отношениях толстого срочника и майора Куманюка не все так однозначно. У меня отчего-то никак не шло из головы кормление галок. А может, это жара играла свои шутки с сознанием?

Это случилось на третий день после памятного обеда в «Поросенке». К нам за клуб прибежал Стеллс. Он был явно не в себе. Долго не мог отдышаться. Потом заговорил.

– Куманюк тронулся по фазе. Ему перевод отложили – поторопились с разнарядкой. Полковник его вызвал, сообщил, я как раз в канцелярии бумаги помогал собирать – все слышал, решил проследить. Он от полковника выходит бледный, глаз дергается. Тут Кубышкин наш навстречу. Ну, вы ж его знаете, он без подколки не может. Что, говорит, Михалыч, остаешься куковать с быдлом? А майор берет стул и капитана по башке. Бац! Только щепки в стороны полетели. Ну, попал он удачно. Вырубил капитана, короче, и дальше пошел. Я за ним. Задержался только, старика нашего глянул. Он ничего, нормально. Только шишка будет. Короче, добежал я до дежурного, а Куманюк там уже был. Я чего спешил-то. Он Киселя ищет. Найдет – трындец!

К счастью, мы знали, где искать Киселя. Рыжая мурка, что жила при офицерской столовой, окотилась несколько дней назад, и Кисель постоянно ходил проведать котят. Столовая примыкала стеной к зданию клуба. Идти было недалеко.

Великан и в самом деле оказался там. Он держал на руках трех котят, а кошка лежала рядом и благосклонно мурлыкала. На прочих солдат и студентов она шипела, а толстяк был словно член семьи. Кисель сначала не заметил нас, и только когда Стеллс окликнул его, поднял голову и удивленно заморгал. На лице его появилась растерянная улыбка.

– Куманюк идет! – Стеллс указал на стеклянную стену столовой. Сквозь обеденный зал была видна дорожка, усаженная шиповником, и часть плаца. Майор и правда был там. Он подошел к солдату, подметавшему дорожку. Что-то быстро спросил и, получив ответ, почти бегом направился в обход столовой.

– Пятак, козлина. Сдал! – Стеллс затравленно огляделся. Кажется, впервые он не знал, что делать. И тут мне в голову пришла одна идея. У меня ведь есть своя комната для рюкзаков! Я тут же озвучил счастливую мысль. Стеллс ухватился за нее как за соломинку. Он сел на корточки рядом с Киселем, взял того за руку и очень мягким голосом, точно ребенка, попросил того пойти с нами. Толстяк недоуменно глянул сначала на нас, потом на котят и покачал головой. Он не понимал, зачем ему нужно прятаться, ведь майор и раньше ругал его. Тут нервы у Стеллса не выдержали, и он, уже не стесняясь, буквально погнал Киселя к трансформаторной.

Куманюк уже должен был появиться, но, как видно, где-то замешкался. Этой задержки нам хватило, чтобы запихать гиганта в каморку и запереть дверь. Стеллс сказал, что ему здесь быть нельзя, иначе «эта гнида» непременно что-то заподозрит, и скрылся в клубе, шепнув Киселю через дверь, чтобы тот не бздел и вел себя тихо.

Едва Стеллс скрылся в клубе, как из-за кустов показался Куманюк. Он шел, слегка наклонившись вперед и неестественно резко выдвигая плечи. Лицо майора было белее мела. На щеках выступили красные пятна. Большие блестящие глаза смотрели сквозь нас куда-то в недоступные дали. Внезапно потемнело, и мне на мгновение показалось, что мы угодили в какую-то безвкусную постановку, где появление отрицательного персонажа сопровождается затемнением. Но это просто солнце опустилось за крышу клуба. Под тополями наступил вечер.

Майор приблизился, взбежал по бетонным ступеням на парапет. Прошел вдоль обработанных щитов, словно турист в картинной галерее, и, наконец, застыл перед триптихом, где мотопехотная бригада на фоне среднерусского пейзажа двигалась в направлении приказа.

– Облака. Мне всегда нравились облака, – сказал Куманюк, указывая на картину, – такие изменчивые, свободные… чистые. Я ведь художником стать хотел, не получилось. Отец генерал-майор. Какие там картины…

Он повернулся к нам, снял фуражку. Огладил короткие черные волосы.

– А где Киселек? Мне он нужен… по делу. – Майор хихикнул.

Мы принялись убеждать майора, что не видели Киселя, но тот отчего-то нам не поверил. Принялся расхаживать вокруг, заглядывал за стволы тополей, поднимал щиты с полотнами, словно огромный солдат мог забиться в маленькую щель. При этом Куманюк напевал что-то вроде детской считалки. Мы с ужасом следили за эволюциями политрука, понимая, что тот совершенно спятил, и укрепляясь в желании спрятать Киселя любой ценой.

Между тем над нашей головой небо проросло пернатым шепотом, зазвучали высокие пронзительные голоса. Это стая галок спешила занять свой вечерний насест. Несколько птиц отделилось от общей массы, приземлилось на пустырь перед клубом и, неловко перескакивая, принялось шарить в пыли.

– А вы что приперлись? Нету вашей мамки! Прячется, подлец. Ну, да я уж отыщу. Вон пошли! Кому сказал? – накинулся майор на галок. Он пнул одну из птиц ногой. Не попал. Галка неловко вспорхнула, ускользая от человека. Тогда майор принялся хватать из ящика кисти и, смеясь, швырять их в птиц. Внезапно что-то неуловимо изменилось. Мир вокруг словно заострился. Цвета стали контрастнее и гуще, звуки громче и четче, контуры предметов приобрели опасную резкость. Прикоснешься – порежешься. Возня на ветвях тополей усилилась, и тогда закрытая снаружи дверь в трансформаторную прогнулась от страшного удара, распахнулась настежь. На пороге возник Кисель. Его большое одутловатое лицо плыло в раннем сумраке, точно чудный сгусток плотного тумана. На руках верещал захваченный у столовой котенок. Не то толстяк посадил его в карман, не то прятал за пазухой.

Куманюк увидел солдата и весь подобрался, затрепетал, точно зверь от запаха крови.

– Вот и Киселек! – закричал майор высоким срывающимся голосом. – Иди-ка сюда, иди сюда, солдат хренов. Я тебя сейчас приласкаю. Ну что ты встал, жопа с ногами. Бегом! Бегом, я сказал! БЕГОМ, ТАК ТЕБЯ!

Не дожидаясь, он сам пошел навстречу Киселю, взбежал по ступеням. Слегка пошатываясь, двинулся на огромного солдата. Гигант ждал и казался совершенно безмятежным. Его руки опустились отвесно. Котенок кувыркнулся на землю, обиженно вякнул и убрался от греха в темноту трансформаторной будки.

И тут я понял, что дело очень плохо. Кисель никогда бы не проявил такого неуважения к животному. Повинуясь внезапному порыву, я подскочил к майору, схватил того за плечо. «Товарищ, майор! Подождите. Не нужно!» Куманюк рванулся, оставив в моих пальцах погон с куском зеленой рубашки, подскочил к Киселю, замахнулся.

Ему навстречу атакующим удавом метнулась тяжелая рука гиганта. Огромные пухлые пальцы охватили шею майора. Другой рукой Кисель сцапал Куманюка за пояс, оторвал безумца политрука от земли и с чудовищной силой ударил о стену клуба. Послышался отвратительный хруст ломаемых ребер. Несмотря на повреждения, Куманюк сразу поднялся. На его лице было удивление. Не страх, не злость и не боль, которая пока не пришла. Детское неподдельное удивление. Эта эмоция читалась явно, и других вариантов быть не могло.

– Ты… да что же ты делаешь? Киселек… Ты же скотобаза потная, да я ж тебя… – прохрипел майор. И тут Кисель ударил его в лицо. Огромный кулачище срочника, точно обернутая в тряпку гиря, с глухим хрустом врезался в лицо офицера, ломая нос, вышибая зубы. Майор снова отлетел к стене, как-то жалко, протяжно всхлипнул и упал, больше не пытаясь подняться. Кажется, он был без сознания. Толстяк застыл, словно механическая кукла без завода, а затем вдруг повернулся спиной к поверженному врагу и завопил, завыл что-то плаксивое, нечленораздельное, как огромный, расстроенный ребенок, еще не вполне овладевший речью. Он взмахивал огромными руками, топал столбообразными ножищами и жаловался, и обвинял неизвестно кого.

Все это время галки на ветвях орали, не переставая. И вдруг затихли. Затем стая медленно поднялась. Черное тело вытянулось в теплом вечернем воздухе. На глянцевых боках небесного монстра вспыхнули раскаленные капли уходящего света. Миг, и масса птиц исчезла за клубом. Лишь в отдалении звучали еще пронзительные голоса.

Ребята положили майора на загрунтованный щит. Понесли в лазарет. Кто-то неуверенно говорил, что нести нужно осторожно и что сломанные ребра могут воткнуться в легкие. Я остался с Киселем. Гигант перестал кричать, выдохся и тяжело опустился на край парапета. Он продолжал что-то тихонько нашептывать, и я наклонился к нему, прислушиваясь.

«Зачем, ну зачем так? Он же маленький, беззащитный…» – шептал срочник. Я сходил в трансформаторную, принес котенка, показал его Киселю. «Видишь, со зверьком ничего не случилось». Гигант недоуменно уставился на меня, потом на котенка и вдруг резко замотал головой, разбрызгивая слезы. И тут я понял. Котенок был ни при чем. Кисель говорил про майора! Я был так ошарашен, что не мог выговорить ни слова, только промычал что-то банально-успокоительное. Кисель на это просто пожал плечами и всхлипнул. Мол, не о чем говорить. Я хотел сказать ему, что глупо заботиться о том, кто тебя унижает, но потом на одно мгновение представил себе мир глазами Киселя. Мир, где все живые существа священны и нет разницы между новорожденным котенком и свихнувшимся офицером-педерастом, где обо всех нужно одинаково заботиться. Быть рядом, сносить шалости, кормить. Если понадобится, то и собой. Но что же, в таком случае, произошло сейчас на бетонном парапете? Ведь не может быть, чтобы стая безмозглых птиц управляла сознанием человека? Я не знал ответа, понимая только, что через Киселя прикоснулся к чему-то бесконечно чуждому и пугающему. И если мне от этого хотелось бежать без оглядки, то каково было великану?

Ночь прошла в беспокойном сне. Утром, явившись во двор, мы увидели пустырь, парапет и бетонные ступени, покрытые слоем белого птичьего помета. То же самое случилось с машинами на стоянке и парадным входом в клуб, плацем и палатками. Правда, триптих с мотопехотной бригадой галки отчего-то не тронули. Наверное, тоже любили облака.

На утренней поверке про инцидент с Киселем ничего не говорили. Только потом от Стеллса мы узнали, что толстяка увезли из части. Что под трибунал он, скорее всего, не пойдет и будет комиссован по дурке с принудительным лечением.

Куманюк пролежал в госпитале до нашей присяги, ребра и нос ему починили. Вскоре пришла долгожданная разнарядка, и майор отправился разжигать пламя патриотизма в сердцах курсантов.

Прежде чем уехать, Куманюк пришел на задворки клуба. Мы как раз заканчивали последний плакат. Это был русский солдат на фоне деревенских изб в окружении цветущих садов и подсолнухов. Над головой солдата простиралось бескрайнее синее небо. Внизу красовалась надпись «На страже мира». Майор долго стоял молча и смотрел, как мы работаем. Синяки еще не совсем сошли, и от этого политрук выглядел жутковато. Наконец, он подошел и очень вежливо, почти робко попросил кисть. Мы не могли отказать. Следующие полчаса Куманюк очень старательно рисовал над головой солдата пышное облако. Уступчатая белая колонна стремительно возрастала, грозя упереться в край плаката, и с каждым мазком все больше походила на толстого нескладного великана.

Майк Гелприн

Моль

Совладелец частного сыскного агентства «Иголка в стогу» Герман Иванович Солдатов слыл человеком обстоятельным. Правда, когда Солдатов служил в санкт-петербургской сыскной полиции в должности надзирателя, считался он, напротив, ветрогоном и выжигой. Знался с ворами, с картёжниками, с хипесниками и прочей сомнительной столичной публикой. В притоны захаживал запросто, в воровские малины и на квартиры, где играли на интерес. Немудрено, что до старшего надзирателя Солдатов не дослужился, а был по-тихому из уголовного сыска отчислен и уволен в отставку без выплаты содержания.

Был Герман Иванович высок, рыжеволос, рыжеус и голубоглаз. Горькую шибко не пил, но при случае не отказывался. С девками особо не путался, но мог иногда загулять. Попусту языком не трепал, но и за словом в карман не лез.

С Полиной Петровной Вяземской Солдатов познакомился при самых что ни на есть любопытных обстоятельствах. Произошло это в ночном питейном заведении на Лиговке, которое по иноземной моде именовалось баром. Полина присела рядом с отставным сыщиком на высокий табурет у стойки, извлекла из сумочки британскую сигаретку и милостиво дождалась, пока Солдатов поднесёт зажигалку. Изящно прикурила, представилась, посетовала на ударившие под Рождество морозы и, наклонившись к новому знакомцу, доверительно сообщила, что замёрзла до неудобно сказать чего. Солдатов понятливо кивнул. Щёлкнул пальцами и велел нести для дамы «Русскую особую».

Выпивать, однако, Полина не стала, а, мило покраснев, извинилась и направилась в дамскую комнату. Солдатов проводил её задумчивым взглядом, после чего убедился в отсутствии бумажника в боковом кармане пиджака. Тогда из внутреннего он извлёк и бросил на стойку купюру трехрублёвого достоинства, сказал «без сдачи» и, вальяжно ступая, двинулся на выход.

Выбравшись на мрачную, занесённую колючим январским снегом Лиговку, Герман Иванович вмиг всякую вальяжность утратил. Он метнулся под арку проходного двора, скорым шагом его преодолел и, оказавшись на задках питейного заведения, поспел как раз вовремя, чтобы ухватить за локоть Полину, покидающую дамскую комнату через окно.

– Побеседуем? – предложил Солдатов, предъявив несколько старомодный пистолет системы «Купцов Калужский». – Ну-ну, не отказывайся, милочка, пройдём в авто, у меня дома нам будет удобно.

Получасом позже Герман Иванович разлил по фарфоровым чашечкам китайский жасминовый чай и, подперев могучим кулаком подбородок, довольно бесцеремонно стал гостью разглядывать.

– Нравлюсь? – сухо поинтересовалась та.

Солдатов с ответом помедлил. Субтильная черноволосая визави красавицей не была, но интересной назвать её можно было без всяких натяжек. А ещё, пожалуй, дерзкой. Какая-то особенная у неё дерзость, что ли, рассудил отставной сыщик. Не та, что присуща вульгарным столичным штучкам и бесцеремонным нагловатым провинциалкам.

– Вполне нравишься, – подытожил Солдатов. – У меня, если позволишь, вопрос.

– Нет.

Герман Иванович пригубил чай, подкрутил рыжие, подковкой, усы.

– Нет так нет, – легко согласился он. – Но ты ошиблась: я не спрашиваю согласия, прежде чем уложить девку в постель. Меня интересует, что ты собиралась делать с моими кредитными картами.

Гостья пожала плечами:

– Снять со счетов деньги, естественно.

Солдатов саркастически хмыкнул:

– Каким образом, милочка?

– Кабацкая шансонетка тебе милочка. Меня можешь называть Княжной.

Солдатов и бровью не повёл – воровской кличкой его было не удивить.

– Да хоть Царевной, милочка. Итак, твоя светлость, каким образом ты собиралась свести деньги с карт? В «Первом императорском» мазуриков не жалуют.

– Я не воровка, – гостья внезапно потупилась. – Вернее, не была ею. Я на самом деле княжеского рода, училась в Смольном, потом в Университете на плетельщицу. – Она устало махнула рукой. – Не доучилась: батюшка изволил разориться. Мы с братом остались без средств, понимаешь? Тогда я…

– Сидела? – прервал Солдатов.

– Два года, на Соловках. Неделю назад вышла на волю. Остальное ты знаешь.

– Понятно. – Солдатов отставил чашечку в сторону. – На плетельщицу, говоришь, училась… Так ты, значит, моль, княжна Полина Петровна?

– Да, – гостья решительно кивнула. – Я – моль. И не из последних.

* * *

В марте 2008-го, через два месяца после знакомства, на Поклонной открылось сыскное агентство «Иголка в стогу». За шесть последующих лет агентству удалось обзавестись серьёзной клиентурой и солидной репутацией. За мелочовку вроде квартирных краж, подлогов и брачных афер компаньоны браться перестали. Всем этим занималось теперь дочернее предприятие, укомплектованное десятком ловких, сноровистых сыскарей с перспективным будущим и сомнительным прошлым. В головную же контору, переехавшую с Поклонной в центр, на Владимирский, захаживали теперь люди сплошь состоятельные, серьёзные и с делами деликатного свойства.

Алексей Емельянович Суворин, владелец издательского дома «Суворин и сыновья» явился под вечер, когда нежаркое августовское солнце, закатываясь, ласкало последними лучами гордый адмиралтейский шпиль.

– Большая шишка, – определила Полина, бросив небрежный взгляд на припарковавшийся у поребрика «Альбатрос» ручной сборки.

– Не просто большая, – заметил Солдатов, у которого была профессиональная память на лица. – Господин Суворин – особа, вхожая к государю. Столп отечественной культуры, можно сказать.

Издательский дом «Суворин и сыновья» недавно отпраздновал полтораста лет со дня основания. Его владельцы традиционно занимали высокие государственные должности и во многом и вправду влияли на развитие российской культуры. Как в плане книгопечатания, так и в целом.

– Присаживайтесь, Алексей Емельянович, сделайте милость, – предложил посетителю Солдатов. – Позвольте представить вам Полину Петровну Вяземскую, мою компаньонку и…

– Да-да, крайне приятно, – прервал визитёр. – Прошу прощения, у меня не так много времени, а история, которую я собираюсь вам поведать, достаточно необычна. Десять дней назад мы получили рукопись…

Рукопись пришла в издательский дом «Суворин и сыновья» обычным путём – по плетёночной почте. Это было единственным обычным обстоятельством во всей истории. Всё прочее вызвало немалое удивление у обоих видавших виды сыщиков. Автор рукописи сведений о себе не сообщал и именовал себя АБС. Присланное им сочинение называлось «Пикник на обочине». И просил АБС за своё сочинение ни много ни мало полтора миллиона рублей. На счёт в цюрихском банке, в месячный срок.

– Сколько? – ошеломлённо переспросил Солдатов, стоило издателю озвучить сумму.

– Полтора миллиона, сударь. Или семь с половиной миллионов американских долларов – по курсу.

– Но позвольте… Это же абсурд.

– Абсурд, абсурд. – Суворин покивал. – Когда рецензент впервые мне доложил об этом, именно так я и подумал. И продолжал думать до тех пор, пока с рукописью не ознакомился. Она безусловно стоит таких денег, господа. Да что там – я заплатил бы господину АБС вдвое или втрое больше, будь я уверен, что истинный автор – он.

– Вот как, – после короткой паузы осторожно проговорила Полина. – Вы полагаете, рукопись краденая?

– Наверняка. Собственно, отправитель письма этого особо и не скрывал. И за автора рукописи себя не выдавал. По словам господина АБС, досталась рукопись ему случайным образом, а настоящего сочинителя уже нет в живых. Кроме того, произведение «Пикник на обочине» не единственное: у АБС, дескать, есть ещё два десятка за тем же авторством. Понимаете, господа, если всё действительно так, то публикации этих произведений принесут многие и многие миллионы. Сочинители подобного уровня рождаются раз в столетие, если не реже. Отказ от сделки для меня равносилен потере огромной суммы. Тем паче что АБС, откажи я ему, наверняка обратится к моим конкурентам. Однако согласиться на сделку означает подвергнуть издательский дом непомерному риску – в том случае, если объявится истинный автор рукописей и предъявит судебный иск. А сдаётся мне, что появится он всенепременно. Или его законный наследник, или же доверенное лицо. Так или иначе, мы не знаем, в чём именно заключается афера, а узнать это необходимо.

– Ясно, – подытожила Полина. – Вы хотите, чтобы мы отыскали человека, который скрывается под псевдонимом АБС?

– Для этого я и пришёл к вам. Срок истекает через три недели, за вознаграждением я не постою. Пока что я распорядился перевести на цюрихский счёт аванс – десятую часть от запрошенной суммы – в знак декларации намерений. Что скажете, господа?

Сыщики обменялись взглядами.

– Мы берёмся за ваше дело, сударь, – за обоих церемонно ответила Полина. – Переправьте, пожалуйста, письмо АБС на наш адрес. Вместе с рукописью, разумеется.

* * *

– Это сочинение – бомба, Герман, – сказала Полина на следующее утро. – Настоящая.

Не искушённый в изящной словесности Солдатов недоверчиво хмыкнул и подкрутил усы.

– Так уж и бомба.

– Так уж. Можешь поверить литературному вкусу урождённой аристократки. Фантастическая философская притча, причём «фантастическая» во всех смыслах. Ну, и ещё. Мы имеем дело с молью, почти наверняка.

– Ладно, – вновь подкрутил усы Солдатов. – Поработаем.

К вечеру Полинина гипотеза подтвердилась. Письмо, отправленное издателю неведомым АБС, прошло через полдюжины плетёночных узлов, прежде чем достигло адресата. Выяснить, откуда оно было послано, возможным не представлялось.

– Бьюсь об заклад, что и не представится, – бросила Полина устало. – Запрос в «Плетёночный Надзор» я, конечно, послала. Но на успех особо не рассчитываю.

Солдатов согласно кивнул. Плетёнка была величайшим изобретением двадцатого века. Разработанная в российских университетах и предназначенная для обмена и хранения информации система за какие-то полтора десятка лет превратилась в исполина, опутавшего мир и преобразовавшего его под себя. Плетёнка породила множество новых занятий и профессий – тысячи и тысячи людей становились плетельщиками и оплётчиками, вязальщиками и оцифровщиками, настройщиками и узловиками. Однако появилась и ещё одна профессия, криминальная, для самых умелых, рисковых и беспринципных. Представителей этой профессии называли молью. Боролись с молью истово, давили её безжалостно, но искоренить не могли. Слишком осторожной, изворотливой и неуловимой оказалась моль, слишком живучей.

– Итак? – подвёл итог первому дню сыска Солдатов. – Что у нас есть?

– Практически ничего. – Полина пожала плечами.

Солдатов кивнул: на скорые результаты он и не рассчитывал. Отыскать моль в плетёнке было чрезвычайно сложно, она попросту могла находиться где угодно.

– С АБС необходимо установить связь, – сказала Полина. – Одностороннюю: на двустороннюю он не пойдёт. Нам придётся размещать в плетёнке объявления для него. В текст включим несколько первых строк рукописи, чтобы понял, что информация предназначена ему. Сложнее другое: заставить АБС отреагировать на эту информацию. Так или иначе, свяжись, пожалуйста, с господином издателем, спроси позволения от его имени истребовать у АБС фрагменты остальных рукописей. Пускай всего лишь по паре страниц из каждой. За дополнительное вознаграждение, естественно.

– Зачем нам это? – удивился Солдатов. – Ты хочешь убедиться, что другие рукописи существуют?

– Я как раз уверена, что они существуют. Но нам нужны хоть какие-то зацепки.

– Что ж, почему бы и нет, – поразмыслив, рассудил Герман Иванович. – Алексей Емельянович человек состоятельный, лишняя трата его не разорит. Ну а я пока что начну розыски с другого конца.

Полина понимающе усмехнулась. «Другим концом» были накопленные Солдатовым связи. В санкт-петербургской сыскной полиции, в частности.

* * *

– Интересно, платили ли когда-нибудь пятьдесят тысяч рублей за десяток отрывков, наудачу выдернутых из литературных сочинений? – задумчиво проговорила Полина. – Однако прелюбопытная история получается.

– Да? – заинтересовался Солдатов. – Какая же?

– Я изучила фрагменты самым тщательным образом. Получается вот что: в отличие от «Пикника на обочине», не привязанного к исторической действительности, прочие тексты с ней согласованы. Только вот беда – согласованы весьма странно. В частности, в них фигурирует человек по прозвищу Ленин. В честь этого Ленина названы улицы, проспекты, учебные заведения и даже города. И ещё один человек по прозвищу Сталин. Тебе это о чём-нибудь говорит?

Солдатов пожал плечами:

– Ни о чём абсолютно. А тебе?

– Представь, мне тоже не говорило. До тех пор, пока я не додумалась прочесать плетёнку. Выяснилось любопытнейшее обстоятельство: оба индивида были арестованы и расстреляны по приказу государя Николая Александровича в 1916-м, за год до победы над Германией в Великой войне. Не только эти двое, расстреляли целую группу уголовников и бунтовщиков. В общем, я приобрела монографию за авторством профессора Виноградова, это историк, современник тех событий. Монография у меня в цифровике. Так вот: профессор Виноградов выдвигает гипотезу, что победе мы во многом обязаны именно этому обстоятельству – своевременному устранению Ленина, Сталина и остальных.

– И что же? – удивился Герман Иванович. – Я, прости, не улавливаю причинной связи.

– Сейчас уловишь. – Полина задорно подмигнула. – Насколько мне удалось понять, в сочинениях АБС оба субъекта не были расстреляны. А, напротив, способствовали низвержению государя и узурпировали трон. Вместе или по очереди – неясно, но это и не так важно. Теперь улавливаешь?

Солдатов помялся.

– Боюсь, что не вполне, – осторожно ответил он.

– Видишь ли, сначала я предположила, что творчество АБС пришлось на время царствования Алексея Николаевича. Я решила, что АБС сочувствовал восстанию коммунистов 1923 года и был репрессирован вместе с ними, а рукописи его – утеряны. Тогда предположение, что он вывел свои фантастические миры, исходя из коммунистических воззрений, стало бы логичным. Однако, поразмыслив как следует, я от этой теории отказалась.

– Почему же? – подался вперёд Солдатов.

– АБС явно родился позже. По всей видимости, уже после кончины Алексея Николаевича. Судя по встречающейся в рукописях терминологии, АБС застал космические полёты и высадку Боброва на Луну. Наверняка застал Великий Застой в Штатах. Также наверняка – первые цифровики, только почему-то своего героя оцифровщика назвал программистом.

– Хм-м… – Солдатов кашлянул. – И какие из этого выводы, милочка?

Полина фыркнула:

– Ещё раз назовёшь меня милочкой, и я тебя пристрелю. Вывод всего лишь один – дело это гораздо более запутанное, чем поначалу нам представлялось.

– Ничего. – Солдатов залихватски подкрутил усы. – Будем распутывать. Собирайся, через два часа мы вылетаем в славный град Красноярск.

– Зачем? – удивилась Полина.

– Там нас ждёт встреча с весьма интересным человеком.

– И что это за человек?

Солдатов заговорщицки подмигнул:

– Моль. Кличка – Корсар.

– Вот как. И что он там делает?

– Как что? – развёл руками Герман Иванович. – Сидит, естественно.

* * *

Копию досье на сидельца по кличке Корсар Герману Ивановичу уступил за полсотни целковых давний его знакомец, архивариус при тайной сыскной канцелярии. Был Корсар молью особого толка – книжной. Поначалу тянул информацию из архивов и частных библиотек по мелочи, потом вошёл во вкус. Последней его афёрой стало хищение полного собрания сочинений некоего Левина за три месяца до издания. Корсару удалось распродать пару миллионов экземпляров с десятка плетёночных узлов и сбросить выручку на счета в иноземных банках, прежде чем его отыскали и упрятали за решётку.

Солдатов захлопнул папку с досье, когда самолёт пошёл на снижение.

– Способный вьюноша, – сообщил он умостившейся в соседнем кресле напарнице. – Целое собрание сочинений свёл. Напомни, пожалуйста, кто такой этот Левин.

– Стыдно не знать, – с укоризной отозвалась Полина. – Левин Поликарп Евгеньевич, беллетрист. Всю жизнь, считай, писал в стол, а стоило пять лет назад умереть, выяснилось, что он гений. Права на издание откупили у наследников за миллионы, половину сам государь Павел Александрович внёс из личных средств. Представляю, сколько замков разгрыз этот Корсар, пока добрался до депозитария на издательском узле. Что ему за это дали?

– Десяточку. Трёшницу уже отсидел.

Оказался Корсар бледным анемичным молодым человеком с узким нервным лицом и колючим взглядом.

– Сигаретку позвольте, – попросил он, усевшись на табурет в комнате для свиданий. – Зачем пожаловали?

– За помощью, – поднёс зажигалку Солдатов. – Не безвозмездно, разумеется. Мы отблагодарим.

– Это каким же образом? – выпустил дым через нос Корсар.

– Начальник тюрьмы знакомец моих знакомцев. Тебе ведь ещё семь лет сидеть? Хорошая еда, сигареты, выпивка, свежие газеты, книги… Взамен много не просим: нам нужны всего лишь сведения о некоторых твоих приятелях. Что скажешь?

Корсар усмехнулся.

– Напрасно пришли, – ответил он. – Моль своих не отдаёт.

– Так уж и не отдаёт, – подкрутил усы Солдатов. – А за деньги?

Корсар затушил сигаретный окурок о подошву казённого ботинка.

– Мы не в Штатах, уважаемый, – насмешливо сказал он. – Взяток не берём-с.

– Ну а девочку на ночь? – предложил Герман Иванович. – Из поселенок. Я организую.

– Нет.

– «Нет», значит? – угрюмо повторил Солдатов. – По-хорошему, значит, не хочешь…

– Постой, Герман, – подалась вперёд Полина. – Не надо ему угрожать. Цифровик, – бросила она. – Последняя шайба, отечественного производства, мозг пять интелей, четыре уровня разделёнки и полный комплект требухи.

У заключённого загорелись глаза.

– Связь? – быстро спросил.

– Без границ, земля-космос-земля, курьерская скорость. Завтра будет у тебя.

– Ты плетельщица?

Полина улыбнулась.

– Хуже, – сказала она. – Я – моль.

* * *

– Такие дела под силу троим, – буркнул Корсар сутки спустя. – Сомневаюсь, что есть кто-то ещё, кого я не знаю.

– Имена, фамилии. – Солдатов раскрыл блокнот. – Адреса.

Заключённый с Полиной разом расхохотались.

– У моли нет имён, – отсмеявшись, поведал Корсар. – Адресов тем более. Это в задрипанных Штатах такие, как я, свободно расхаживают по улицам. Дают в лапу и идут грызть тайники, а на законы поплёвывают. Я назову клички и дам ключи от комодов, больше не просите.

– Каких ещё «комодов»? – нахмурился Солдатов.

Полина вздохнула.

– Посиди спокойно, – попросила она напарника, – а мы поговорим. Комоды это не по твоей части. Слушаю тебя, Корсар.

– Книгами занимаются Нетопырь, Купчина и Князь.

Герман Иванович скрестил на груди руки.

– «Князь», – недовольно проворчал он. – Сплошные аристократы, гиббона мать.

* * *

Следующие две недели Герман Иванович провёл в хлопотах. В Книжной Палате он заказал сводный отчёт по российскому книгопечатанию и тщательно его изучил. В архиве тайной сыскной канцелярии прокорпел двое суток подряд. Затем встретился с деканом университетского исторического факультета и добрых четыре часа пытал того насчёт вековой давности расстрела бунтовщиков. В институте литературоведения получил заключение экспертов касательно сочинения «Пикник на обочине» неведомого АБС. Нанёс визит в «Российский союз литераторов», где ознакомился с порядком регистрации авторских прав. И, наконец, посетил головную контору «Плетёночного надзора» на Фонтанке.

Там Солдатов поболтал с секретаршей, угостил воронежским пивом старшего оцифровщика и зазвал в «Метрополь» двух бывалых надзирателей. Дождавшись, когда оба захмелели, спросил:

– А не попадалось ли вам, господа, что-либо эдакое вовсе особенное? Какая-либо, с позволения сказать, чертовщина.

– Конкретней, – обронил тот надзиратель, что был помоложе. – Какая именно?

– Ну, к примеру сказать, хищение добра, у которого нет хозяина.

Надзиратели переглянулись.

– Было, – сказал тот, что постарше, и махнул рюмку «Русской особой». – Было пару раз. Вот, например, проходила у нас по одному делу моль по кличке Помещик…

Помещик торговал в плетёнке недвижимостью. Доверчивым покупателям предоставлял фотографии загородных домов в Петергофе, Павловске и Царском Селе. Предоставлял также документацию и географические карты с привязкой к местности. Взимал задаток и исчезал. Впоследствии выяснялось, что отснятого во всех подробностях строения не существует. И не только в том месте, где ему, согласно документации, следовало находиться, а вообще и как такового.

– И где сейчас этот Помещик? – полюбопытствовал Герман Иванович.

– Да поди знай, – развёл руками надзиратель, что помоложе. – Деньги отстирал и жирует себе где-нибудь. Как он эти фотографии слепил, ума не приложу. Эксперты тоже в недоумении. Талантливый, в общем, сволочь. Или взять, например, другого, по кличке Шофёр. Этот автомобилями торговал, по той же схеме. Якобы старинными, собранными по индивидуальным заказам. Есть, знаешь ли, любители ретроавто, коллекционеры.

* * *

– Увы, результата нет, – доложила Полина за неделю до истечения отпущенного издателем срока. – В комодах я порылась. Недолго: моё присутствие обнаружили и сменили замки, квалификации, чтобы подобрать ключи, мне не хватило. Следы тех троих я нашла. Но только следы. В общем, отыскать пресловутую иголку в стогу гораздо проще, чем моль в плетёнке.

– Что ж. – Солдатов подкрутил усы. – Это всё?

– Почти. АБС, кто бы он ни был, видимо, догадался, что мы ищем его. На последние мои объявления он не ответил. Думаю, и не ответит.

– Ладно, – небрежно обронил Солдатов. – Оно и к лучшему.

– В каком смысле «к лучшему»? – изумилась Полина.

– В самом прямом. Господин Суворин, оказывается, обратился не только к нам, но и в государственную службу. Господа из «Надзора» нашего АБС вычислили. И, как мне сообщили, со дня на день возьмут.

– Из «Надзора»? – опешила Полина. – Ты уверен?

– Так мне, по крайней мере, сказали.

– И… И кто он?

– Один из наших троих. – Герман Иванович привычным жестом подкрутил усы. – Нетопырь, Купчина или… – Солдатов выдержал паузу. – Или Князь. Кто именно, мне сообщить не пожелали.

На следующее утро старший компаньон частного сыскного агентства «Иголка в стогу» явился в контору пораньше. Ознакомился с оставленной Полиной запиской, в которой та сообщала, что срочно отбывает в Москву по делу, не терпящему отлагательств. Тяжело вздохнул и до полудня терпеливо читал «Пикник на обочине», тщась понять, что в этом сочинении эдакого особенного. Понять не удалось. Телефонный звонок застал Солдатова недоумевающим по поводу того, где именно служил персонаж по имени Ричард Нунан, которому Герман Иванович сочувствовал как коллеге по ремеслу.

– Да! – рявкнул Солдатов в трубку.

– Она в Москве, – доложил сыскарь из дочернего предприятия. – Мы «довели» её до гостиницы «Двуглавый орёл», что на Тверской. Поднялась в триста шестнадцатый.

– Понял, вылетаю. Глаз с номера не спускайте! Если они попытаются его покинуть, задерживайте любой ценой.

– «Они»? – переспросил сыскарь.

– Да. Там их наверняка двое.

* * *

Мелодраматические эффекты Герман Иванович не жаловал. Поэтому врываться в триста шестнадцатый номер гостиницы «Двуглавый орёл» он не стал, а скромно постучал в дверь рукояткой «Купцова Калужского».

– Открывайте, открывайте, господа моль, – велел Герман Иванович в ответ на вопрос «Кто там?». – Гость на порог, счастье в дом. Или правильнее сказать «в комод»?

Полминуты спустя Солдатов, поигрывая «Купцовым Калужским», пересёк гостиничный номер, уселся в кресло и закинул ногу на ногу.

– Дверь запри, – приказал он, смерив взглядом рослого и поджарого брюнета с дерзким лицом. – Ну, здравствуй, князь Владимир Петрович. Или тебе приятнее, если я стану говорить просто «Князь», без имени?

– Как вам будет угодно, – брюнет не изменился в лице. – Могу я спросить, каким образом вы нас нашли?

Солдатов не ответил. Дело Полины Петровны Вяземской за двое суток, проведённых в архиве тайной канцелярии, он изучил досконально. Старший брат Полины Владимир проходил по этому делу свидетелем, хотя дознаватель и подозревал, что затеял афёру по хищению средств со счетов в «Первом императорском» именно он, а не осуждённая на два года сестра. За Владимиром был, тем не менее, установлен тайный надзор, но месяц спустя Вяземский из-под надзора бежал и скрылся. Дальнейших сведений о нём в деле не имелось.

– Выгораживать братца, что же, вошло в привычку? – перевёл взгляд на Полину Солдатов. – Когда ты поняла, что это он?

– Когда… Когда услышала… – Полина потупилась.

– Что услышала?! – рявкнул Солдатов.

– Когда услышала кличку «Князь».

– Я так и думал. До меня это дошло несколько позже. Но всё же дошло.

– Насчёт «Надзора» ты соврал? – тихо спросила Полина. – Оплётчики Володю не искали? Ты просто напугал меня, чтобы…

– Не напугал, а спугнул, это разные вещи, – поправил Солдатов. – Не суть важно. Излагайте. По порядку и очень подробно.

– Смысла нет, вы всё одно не поймёте, – бросил Князь. – А даже если поймёте, то не поверите.

Герман Иванович подкрутил усы.

– А ты, твоя светлость, попробуй, – язвительно предложил он. – Как знать, может статься, и пойму. И даже поверю. Другого выхода у тебя в любом случае нет.

Владимир Вяземский помялся, переступил с ноги на ногу.

– Что ж, извольте. Вы знаете, что такое «портьера»?

– До недавней поры не знал. Но теперь в курсе.

Портьерой моль называла образованную плетёнкой субстанцию, материального воплощения не имеющую. Условно считалось, что портьера покрывает Землю подобно сплошному облаку, что в ней хранится вся накопленная человечеством информация и продолжает накапливаться новая.

– Несколько лет назад самые искусные из нас обнаружили, что в портьере имеются чужеродные образования, – неспешно говорил Князь. – Содержащие некую информацию, человечеству неизвестную. И нащупать эти образования в конгломерате информационной пыли крайне трудно. Тогда появилась гипотеза, что информация просочилась из другого мира в тех местах, где портьеры обоих миров соприкасаются. Этот другой мир, хотя и похож на наш, во многом с ним разнится.

Солдатов задумчиво кивнул. Нечто подобное он и предполагал.

– Дальше, – бросил он.

– Понимаете, дальше всё на уровне догадок. У нас ограниченная информация – только та, что моль сумела добыть, прогрызая дыры в портьере, эдакие информационные туннели, неустойчивые и нестабильные, то и дело норовящие схлопнуться. Мы считаем, что начавшаяся в 1914-м Великая война расколола мир напополам. В той, другой его половине, Россия Великую войну проиграла. Там, кстати, эту войну называют Первой мировой. Потому что вслед за ней была и Вторая, ещё более страшная.

Подперев стволом «Купцова Калужского» подбородок, Солдатов слушал о том, как в отколовшемся мире всё пошло наперекосяк. О том, как царский трон узурпировали преступные банды и к власти пришли террористы и людобои. О новой войне, о репрессиях и голодоморе. О застое, отбросившем Россию назад в развитии и технологиях. О том, что лишь в последние годы страна стала оправляться и вставать на ноги.

– Там тоже есть плетёнка, – подытожил Князь, – они называют её Сетью. И узлы, которые называются серверами. Моли удаётся нащупать только самые оживлённые, с самым интенсивным информационным потоком. Так я полгода назад прогрыз путь к серверу под названием Флибуста. На нём были книги, тысячи, миллионы краденых книг. Стягивать информацию оттуда неимоверно трудно, поверьте. Процесс крайне медленный и нестабильный. Я потратил несколько месяцев, прежде чем завладел тем, что было на самой востребованной полке. Они, впрочем, называют полки страницами. Так-то. Теперь вы знаете всё.

– Нет, не всё, – бросил Солдатов жёстко. – Я навёл справки. На том, что ты стянул с этой полки, можно сделать миллионы. А если завладеть другими полками и подойти с умом, то миллиарды. Значит, так, светлости: третья часть – моя. По рукам?

Князь не ответил.

– Ты опоздал, Герман, – устало сказала Полина. – Мы оба опоздали.

– Это ещё почему?

– Видишь ли, наши миры стали сближаться.

– Что? – оторопел Герман Иванович.

– Начался обратный процесс, – за сестру ответил Князь. – Он пока ещё не набрал обороты, но разрыв уже затягивается. Понимаете, у них тоже есть моль, они называют её хакерами. Их моль проникла к нам, как и мы к ним. На этой самой Флибусте есть сочинения некоего Пелевина. По косвенным данным, личность его в том мире неизвестна. Теперь подумайте: не книги ли это нашего П. Е. Левина, уворованные Корсаром и стянутые у него хакерами?

– По той же причине Володя не рискнул объявить себя автором трудов АБС, – добавила Полина. – Понимаешь, весьма возможно, что в недалёком будущем портьеры обоих миров сольются в одну, общую. А возможно, вслед за портьерами сольются и сами миры.

Минут пять молчали. Солдатов пытался собрать разрозненные мысли воедино, но ему это упорно не удавалось.

– Не понимаю, – со злостью сказал он наконец. – Что мешает стянуть информацию с этой вашей Флибусты сейчас? Наймём плетельщиков, снабдим их цифровиками, и пускай себе тянут под нашим началом. Пока там что-то сольётся или разольётся, мы успеем сколотить состояния.

– Нет, не успеем, – криво усмехнулась Полина. – Я уже говорила тебе: мы опоздали. Флибусты больше нет, третьего дня её, к сожалению, прихлопнули.

– Как это «прихлопнули»? – ахнул Герман Иванович.

– Да так – ликвидировали. По закону. Миры, увы, сближаются, Герман: у них теперь тоже, видишь ли, появились законы против моли. Пока, правда, не такие строгие, как у нас.

Герман Иванович поднялся. Сунул «КК» в карман и, глядя себе под ноги, пошагал на выход. На пороге обернулся.

– Агентство «Иголка в стогу» прекратила своё существование, – с горечью сказал он. – Младший партнёр собирался надуть старшего. Да и старший тоже хорош.

– Мы все хороши. – Полина потупилась. – Хотели стать богачами за чужой счёт. Знаешь, Герман, я думаю, то, что у нас ничего не вышло, – справедливо. Кстати, АБС это не один человек, а двое. В том, другом мире, их уже нет в живых. Однако их сочинения будут жить вечно. Должны жить вечно. И вот что мы с братом по этому поводу думаем…

* * *

– Мы распутали дело, – пожал руку издателю Солдатов. – Позвольте представить вам Владимира Петровича Вяземского. В сложившихся обстоятельствах доверенное лицо АБС в нашем мире – он.

– «В нашем мире»? – удивился Алексей Емельянович. – Что это значит?

– Долгая история, – махнул рукой Солдатов. – И к делу не относящаяся. Важно то, что господин Вяземский даёт разрешение на публикацию рукописей. Агентство «Иголка в стогу» выступит поручителем. Условия сделки, однако, меняются.

– Что ж, – потёр руки Суворин, – прекрасно. Каковы новые условия, позвольте узнать?

– Я отказываюсь от гонорара, – твёрдо заявил Князь. – Вы опубликуете рукописи за авторством братьев Аркадия и Бориса Стругацких, так, чтобы их сочинения стали достоянием человечества. Причитающуюся сочинителям часть прибыли я, как распорядитель, жертвую в пользу нуждающихся. И пусть никто не уйдёт обиженным.

Вячеслав Бакулин

Войны не будет

– Войны не будет!

Слова падают медленно и неотвратимо. Как капли крови с острия кинжала.

– Брат! Послушай!

– Нет! Это ты – послушай!

Пламень горна Гефеста, огненное дыхание придавленного горами Тифона течет из яростных глаз старшего. Замершая на головке меча рука готова в любую минуту прийти в движение, чтобы разить насмерть.

– Неужели ты не понимаешь, глупый мальчишка, что сам подписал себе смертный приговор?

– Царевич! – впервые подает голос она. Ослепительная в своей алебастровой наготе. Так, наверное, выглядят богини. И еще – Андромаха. От ее вида, голоса, запаха кружится голова, в висках оглушительно стучит кровь.

– Царевич! Я понимаю тебя и не виню. Ты любишь свою страну, свой славный город…

Любишь. Короткое, емкое слово. Слово, в котором нет ничего дурного. Слово, в котором вдруг слышится шипение змеи: «Лю-бишшшь…»

– Да! – Боги! Как заставить голос не дрожать? Как преодолеть колдовской морок этих глаз? Губ? Тела? Рука опять ползет к рукояти меча, словно все мышцы и сухожилия вмиг обрели собственную волю. Он сжимает кожаную оплетку так, что пальцы белеют, а из-под ногтей выступает кровь. Боль отрезвляет.

– Да! Люблю. Своих братьев и сестер. А еще – своих родителей и жену. И новорожденного сына. И ради них, ради своего города и народа, что населяет его, я принесу любую жертву.

– Любую? – шелестит океанским прибоем нежный голос. И он словно наяву видит эту волну, набегающую на залитый солнцем песок. На белоснежную шапку пены, венчающую ее. И ту, что восстает из океанских глубин. Чья кожа белее этой пены. Чья красота ослепляет сильнее этого солнца.

– Киприда! – шепчут против воли губы, и колени подгибаются. Упасть пред ней. Лобзать со священным неистовством ее тень… ее следы… ее ноги… обжигать губами каждый волосок, каждый малейший участок тела той, что он любит сильнее всего на свете. Такой же прекрасной и желанной, как и в первый день их встречи, будто и не было почти двух лет брака. Той, даже день разлуки с которой – пытка….

– Любую? – повторяет она, и в ее голосе звучит удивление пополам с укором. – Даже родного брата?

– Любую. Даже…

Перед глазами Парис, прозванный Александром. Любимый брат. Красивый, как юный бог. Его любят все, да и как не любить того, кому покровительствует сама богиня любви? О, Зевс Додонский! Покровительство твоей дочери – любой из твоих дочерей! – сулит смерть вернее, чем стрела, смоченная ядом Лернейской гидры!

Но как же посмел этот мальчишка прикасаться к женщине, которую сами Олимпийцы вручили человеку, превосходящему его во всем? Ему, могучему Гектору Дарданиону[11], Щиту Трои. Самому славному из всех многочисленных отпрысков великого Приама. Богоравному герою. Сколь сильно желание выхватить из ножен этот клинок – драгоценный клинок из аласийской черной бронзы – и наотмашь, с оттягом, полоснуть стоящего перед ним наглеца. Чувствуя, как легко распахивается плоть под нажимом острого лезвия в умелой руке. Видя, как смертной пеленой затягиваются глаза, посмевшие взирать со страстью на ту, что должна принадлежать лишь одному.

Нет! Прочь, наваждение! Это же Парис! А в ушах вкрадчивый шепот морской волны:

– А как же отец твой, царь Приам? А мать, добродетельная Гекуба? Какими глазами посмотришь ты на них, когда они спросят тебя: «Где брат твой Парис?» И что ответишь? Не лучше ли положиться на волю богов?

– Богов, – покорно повторяешь ты.

– Да, богов. Ведь кто, если не они, привел вас в город моего супруга? Кто сделал так, что встретились я и твой брат – царевич Трои и царица Спарты? Кто разжег в наших сердцах любовный пламень? Кому еще такое под силу? – Голос женщины с лицом Андромахи крепнет, и вот уже он звенит кимвалом: – И кто тот глупец, который решит воспротивиться их воле, если решат они, что нам суждено быть вместе?!

Старший царевич, стиснув зубы, смотрит в прекрасные очи самой желанной женщины на свете. Нет ни брата, ни каюты маленького корабля, ни моря, ни небесного свода над ним. Есть лишь эти глаза. В них столько огня, страсти, желания – кощунственного, невозможного, почти непристойного. Но постепенно огонь вытесняет все. Разгорается, с треском пожирая все и вся. Выплескивается наружу. Тысячами тысяч жарких искр летят беспощадные стрелы. В языках пламени мелькают наконечники копий, алые от крови. Факелы, в которые они обращаются, поджигают дома. Те пылают высокими гребнями на шлемах сшибающихся бойцов. И не пламя уже трещит – то рушатся высокие стены, на которые еще ни разу не поднимался враг.

«И брани быть, и городам гореть, и женщины вина, а не богов, что сгинут и герои, и вожди…» – беззвучно шепчут губы Гектора.

Он крепко зажмуривается на мгновение, а когда вновь открывает глаза, морок исчезает. Приамид принимает решение.

Меч с шипением покидает ножны. В самый раз, чтобы успеть парировать отчаянный выпад кинжала. И когда это мальчишка успел достать его? Короткий удар рукоятью в висок – не как в бою, мозжа черепа, словно насмехаясь над крепкими шлемами. Легкий. Погружающий в блаженное беспамятство.

Парис безмолвным кулем валится обратно на ложе, еще хранящее тепло тел любовников. Миг – и клинок упирается в горло стоящей перед Гектором женщины. Той, что минуту назад казалась самой близкой, самой желанной, самой прекрасной. Самой любимой. И лютый страх волной поднимается из глубины ее синих глаз, навсегда стирая с лица облик Андромахи.

– Кажется, я разгадал загадку твоей красоты, дочь Леды. – Он цедит каждое слово как проклятие. – А может, и правду говорят те, что утверждали: не только отец, но и мать у тебя приемные, и Тучегонитель зачал тебя с Немезидой, чьи родители – Ночь и Мрак? Но как бы ни было, а ни тебе, ни даже наделившей тебя этими чарами невдомек, что есть истинная любовь… И еще, ты права, царица Спарты: если боги решат что-то – в их власти добиться желаемого. Но я – не бог. И пока решаю я – войны не будет!

* * *

Сон плотен и призрачен одновременно. Сознание тонет в нем, словно в густом горном тумане. Пытается нащупать малейшую зацепку в реальности. И вновь с безмолвным криком срывается в бездонную пропасть ужасного видения, а голос нимфы Эхо раз за разом повторяет:

– И ты посмел?!… смел… смел…

– Да, могучий Менелай… лай… лай…

Ответ и впрямь звучит отрывистым и хриплым лаем, словно говорящему не хватает воздуха. Говорящему? Да ведь это ты сам отвечаешь страшному в своем гневе царю Спарты. Это твои губы с трудом выталкивают из горла слова, которые нельзя говорить. Которые нельзя не сказать:

– Я в твоей власти. Незваным пришел брат мой в твой дом. Незваным вхожу в него и я. Он – забрал. Я – возвращаю.

Яркая вспышка перед глазами – словно секира опустилась с размаху на гребень шлема. На мгновение взор застилает багровая пелена, а потом ты видишь.

Его руки связаны. Ее – свободны. Она смотрит на мужа с холодной отстраненностью, почти с презрением. Он – с бессильной яростью и испепеляющей ненавистью. Во взорах обоих – ни тени раскаяния, ни отзвука мольбы о пощаде.

Сын Атрея по-бычьи наклоняет голову, словно изучая всех троих. Ноздри его с шумом раздуваются, могучая, волосатая грудь – признак гневливости мужа – ходит, подобно кузнечным мехам.

– Значит, – медленно падают в пустоту слова, – вы двое под видом торговцев три дня назад проникли в мой город?

– Да.

– Разведать?

– Да.

– И прошлой ночью отплыли домой?

– Да.

– Но алчному брату твоему, Гектор Приамид, сын и наследник правителя Трои, этого показалось мало? И он решил, не спрося твоего совета, похитить чужую жену? Чтобы унизить глупого царя Спарты. Показать всем, как он смешон и жалок.

– Ложь!!! – отчаянно кричит Парис, но смотрит он не на Менелая. Его отчаянный взгляд устремлен на ту, ради одной мимолетной колдовской улыбки которой не задумываясь предал все то, что составляло смысл его жизни. – Ты лжешь, слышишь?! Я не похищал этой женщины! Она пошла со мной по своей воле, ведь она никогда – никогда! – не любила тебя! Елена, – голос его падает до умоляющего, еле слышного всхлипа, – Елена, скажи же ему! Не молчи…

Но она молчит. Даже не поворачивает к любовнику головы – высоко вскинув подбородок, смотрит прямо в глаза мужа, застыв, подобно не вовремя оглянувшейся Эвридике. И в этом молчании, этом взгляде читается приговор.

«Довольно! Хватит!!!» – беззвучно кричишь ты, пытаясь ногтями, зубами, хоть чем-нибудь зацепиться за отвесные стены пропасти, чтобы замедлить полет. Но тщетно. И остается только смотреть.

Меч царя входит в живот Париса по самую рукоять. Кровь мощной струей омывает руку Менелая.

– Слышал ли ты, щенок, – с улыбкой, достойной младшей из Горгон, произносит тот, медленно проворачивая клинок в ране, – что молчание – золото?

Царь Спарты рывком высвобождает оружие. Брат опускается на колени, хрипит, пытаясь зажать ужасную рану. И падает лицом на мозаичные плиты портика.

– В своем ли я праве, царевич Трои? – вопрошает Менелай, поднимая окровавленную руку и глядя на то, как по ней пробегают отсветы пламени факелов.

– В своем, – слышишь ты свой твердый голос. – Кара настигла преступника, и она была…

– Жестокой? – смеются губы царя. Но не глаза.

– Справедливой, прости, брат!

– Справедливой… – медленно повторяет спартанец. – А справедливость – удел богов. Значит, убив твоего брата, я совершил деяние, угодное богам. Не так ли, храбрый Гектор?

Ты молчишь. Да Менелай и не ждет ответа.

– А что скажешь ты, жена моя? В силах ли правое мое дело перевесить твое, неправое?

И вновь – молчание.

Царь разжимает руку, и меч падает, звеня на мраморном полу.

– Тело не погребать. Бросить собакам. Этих – увести! – коротко приказывает Атрид и резко разворачивается всем корпусом. Так, что короткий алый плащ за его спиной раздувается колоколом, чтобы миг спустя вновь облизать могучие плечи атлета, точно лепесток огня. Или пригоршня крови. А сильные руки дворцовой стражи уже хватают тебя за плечи и трясут, трясут…

– …Царевич! Царевич, проснись! Спарта…

Ты дышишь, как критский пловец, нырнувший слишком глубоко за драгоценной жемчужиной и уже не надеявшийся подняться на поверхность. Сердце стучит отчаянно и неровно, и вернувший тебя в реальность матрос испуганно отшатывается, услышав сорвавшиеся с твоих губ слова:

– Слава богам, это был только сон! Проклятие богам – только сон!..

* * *

Душная ночь. Луна-охотница смотрит с небес, будто прицеливаясь. Кажется, еще миг, и ее леденящий луч стрелой сорвется с невидимой тетивы. Устремится вниз. Найдет цель, как бы она ни пряталась. А может – уже нашел? Нашел, и теперь скользит по лицу раскинувшейся на ложе женщины. По чудным локонам, выбившимся из прически. По широко распахнутым глазам. По зубам, жемчужинами блестящими меж приоткрытых кораллов губ.

Ее муж сидит за столом, спиной к ложу, раз за разом выводя пальцем в лужице разлитого вина одно-единственное слово:

«ΚΑΛΛ’ΙΣΤΗ»[12].

Лоб правителя Лаконии нахмурен, губы сжаты, а глаза чуть прищурены и пристально смотрят в одну точку, как будто он решает сложнейшую задачу. Впрочем, может, так оно и есть?

– Мой царь. Мы привели троянца…

– Хорошо. Теперь оставьте нас. И чтобы никто не входил сюда до тех пор, пока я не позову… Почему вы медлите? Или боитесь, что ваш царь не справится со связанным?

Когда стихает стук сандалий удаляющихся воинов и покои вновь погружаются в тишину, Менелай делает странное. Он берет лежащий на столе широкий кинжал, подходит к пленнику и одним ударом разрезает ремни, стягивающие тому руки. А потом перехватывает кинжал за острие и протягивает троянцу рукоятью вперед. Но пленник не спешит принять оружие или хотя бы размять затекшие кисти. Его чуть расширенные в изумлении и ужасе глаза неотрывно смотрят через плечо царя туда, в глубину покоев, на ложе. И царь знает об этом. Он разжимает пальцы, и кинжал падает под ноги троянца, а сам тоже обращается взглядом к единственной любви в своей жизни. А может – просто не хочет, чтобы пленник видел в этот миг его лицо.

– Я не хотел ее убивать. Я любил ее. Так любил… Ты мне веришь?

– В то, что любил? Верю.

Усмешка горька, как желчь:

– Мне говорили, что царевич Трои отважен. Теперь я вижу, что он еще и учтив, сдержан и благороден. Твой голос почти не дрожит, и ты даже не сделал попытки нагнуться за кинжалом, я знаю. Хотя должен бы понимать: наверное, такого шанса не только спасти свою жизнь и бежать, но еще и поквитаться со мной тебе больше не представится. Радуйся, троянец! Ты и впрямь отважен.

Менелай делает несколько шагов. Резко, совсем как тогда, во сне Гектора, оборачивается.

– А вот мне – страшно, богоравный. Будь она просто моей женой, будь просто чьей-то дочерью или сестрой – не важно, чьей, не важно, сколько драгоценного ихора в ее жилах…

– Но она такая одна, – чуть склоняет голову пленник. – Символ объединения Ахайи. Та, из-за обладания которой чуть не разразилась великая война…

– Лучше бы она разразилась! – перебивает Менелай, до хруста суставов переплетая пальцы. – Лучше бы вы увезли ее туда, в свой город. Тогда я собрал бы великую рать и пришел бы за ней не как обманутый муж, жалкий в своем позоре, но как гневный владыка, явившийся покарать нечестивцев. Я сразил бы похитителя прямо у ворот крепкостенной Трои в честном бою, я обрушил бы ее стены и взял то, что мне причитается, по праву сильного… По праву войны!

– Войны?! – тоже повышает голос троянец. – Еще вчера я был готов к ней, нет, я жаждал ее куда сильнее, чем ты! Не думай, что пара ночей, проведенных в твоей тюрьме, поколебали мою решимость. Но теперь… какой теперь в ней смысл?! Именно поэтому я стою сейчас перед тобой, Менелай, сын Атрея, полностью в твоей власти. Именно поэтому не нагнулся за твоим кинжалом, хотя от ненависти к тебе трепещет каждый мой волос, женоубийца. Так подними его сам и закончи начатое, я готов!

– Нет, царевич, – качает головой спартанец. – Твоей крови не будет на моих руках. Как нет и ее. – Он усмехается. – Эринии не потревожат мой покой, хотя еще прошлой ночью я готов был убить жену. Сжать ее тонкую шею и глядеть, глядеть в эти прекрасные глаза, не отрываясь, пока в них окончательно не погаснет жизнь. Но прежде я должен был задать Елене вопрос и услышать ответ на него. Горкий[13] мне свидетель, если бы она сказала, что любит меня, что выбрала тогда из всех прочих женихов по любви, а Парис был лишь слабостью, неожиданной вспышкой похоти или кратким помрачением рассудка…

Менелай закрывает лицо руками.

– Сначала я подумал: она поняла, что не сможет обмануть меня… на этот раз. Когда я вошел в спальню, она лежала вот так же, как сейчас. Такая прекрасная… Такая холодная… И в пузырьке, который выскользнул из ее пальцев, было вполне достаточно пахнущей миндалем смерти для того, чтобы попытаться догнать ее там, куда она сбежала – вновь сбежала от меня. Но я не смог, хотя, может быть, так было бы лучше для всех. А потом…

– А потом?! – страшным эхом откликнулся троянец.

– А потом я склонился над лицом своей жены, чтобы в последний раз поцеловать ее губы, и не ощутил на них запаха яда. И тогда я заглянул в ее глаза.

* * *

В глазах у мертвой женщины нет ни обреченности, ни решительности, ни счастья освобождения. В них застыл лишь ужас, исказивший прекрасные черты. А еще там, на самом дне, словно тонкая паутинка утреннего тумана, тающего под лучами солнца, дрожит образ… тень… – два серых крыла. Да в покоях едва уловимо пахнет хищной птицей. И Менелай тут же вспоминает, какая птица способна летать по ночам.

Мгновенно протрезвев, будто и не пил два дня напролет неразбавленное, царь Спарты выбегает из покоев, громким голосом призывая стражу. Хотя и понимает, что опоздал. Но даже он не догадывается, насколько.

«Почему ты так смотришь на меня, Прокл? Тебе непонятен приказ?»

Молчание.

«Приведи сюда царевича Трои. Немедленно!»

Молчание.

«Он жив?»

Молчание.

«Неужели кто-то посмел нарушить мое приказание и убить его?»

«Мой царь…»

«Ну же!»

«Мой царь… – воин облизывает губы. – Ведь сегодня утром, когда я стоял на страже у темницы, куда по твоему приказу был помещен троянец…»

Твердый, уверенный шаг. Облик, известный в Спарте всем – от начальника дворцовой гвардии до последнего домашнего раба. Горящее праведным гневом лицо и обнаженный меч в руке. Властный голос, которому невозможно не подчиниться, даже не сверкай в волосах пришедшего царская диадема: «Открывай!» Скрип двери. Короткое восклицание, в котором удивление тут же сменяется предсмертным хрипом. Тяжелые капли, отметившие путь человека из темницы обратно в коридор. И холодный, лишенный эмоций голос: «Тело бросить собакам. Голову поместить в уксус и немедля послать с самым быстрым кораблем в Трою. А еще отправьте гонцов ко всем нашим союзникам и, главное, к богоравному Агамемнону, царю Микен. Передайте ему: он давно искал повода к войне с Троей. Брат дает ему этот повод».

* * *

Двое мужчин стоят на балконе. Плечо к плечу, как щитоносцы в строю. Ненавидящие друг друга так, как это только возможно. Потерявшие в одну ночь самого близкого, самого любимого человека. Крепче родственных уз связанные этой потерей, общей на двоих, а еще – общим обманом, предательством и общей на двоих ненависти к убийцам, пред которой меркнут все споры между ними.

– Небо светлеет… Тебе пора…

– Да…

– Возьми. Мало ли что…

Царевич несколько мгновений смотрит на знакомый уже кинжал, а потом решительно берет его и затыкает за пояс. Еще немного медлит и негромко спрашивает:

– И все же, Менелай, почему? Почему его, а не меня?

– Я думал об этом весь день, прежде чем позвать тебя. И, кажется, понял. Вы оба – сыновья Приама и одинаково дороги ему, но если тебя в Трое любят, то его – боготворят. А еще убийцы слишком сильно хорошо помнят некоего пастуха и решение, некогда принятое им на вершине Иды.

Кажется, драгоценный мрамор балконных перил сейчас треснет и раскрошится – с такой силой троянец вцепляется в него обеими руками. Он тоже начинает понимать, и царь предупреждающе вскидывает руку, не давая роковым именам сорваться с губ царевича:

– Нет! Молчи, безумец, если тебе хоть немного дорога жизнь! Я и без того вижу, что ты, наконец, осознал, с кем неразрывно связаны сова и диадема. Так вот, Они были уверены: царевича Париса ослепленный ревностью Менелай убьет и сам, но он вполне может отпустить царевича Гектора. Справедливого Гектора, который без колебаний привел любимого брата на верную смерть и сам готов был умереть, лишь бы не допустить непоправимого, – спартанец горько усмехается. – И Они почти угадали. Клянусь… моей царской диадемой, которую я терпеть не могу и никогда не надевал без особого повода, даже сейчас, приняв решение, я совсем не против посмотреть, какого цвета у тебя потроха, богоравный Парис!

– И все же – не только отпускаешь, но даже даешь денег, чтобы нанять корабль?

– Да. Потому что если я убью тебя, это будет означать Их победу. А смерти твоего брата и… моей жены останутся не отомщенными.

В глазах троянца – почти священный ужас:

– Отмщение? Как можем мы с тобой отомстить бо… Им? Сове и Диадеме?

– Не допустить великой войны между Ахайей и Троей, которой Они так настойчиво добиваются. Войны, ради предотвращения которой Гектор пошел на смерть.

Скулы царевича Париса твердеют.

– Войны не будет, – твердо произносит он. – По крайней мере, сейчас. Я смогу… найду слова, которые убедят отца и мой народ. Надеюсь, ты тоже сможешь объяснить все своему брату и прочим… Быть может, мы с тобой еще встретимся в бою, чтобы раз и навсегда решить наш спор, но это будет решение, которое примем мы сами. Пока же – радуйся, Атрид!

– Радуйся, Приамид! Постарайся не сгинуть в пути и дожить… до нашей следующей встречи!

И первый луч солнца падает на две кисти, стиснувшие предплечья в воинском рукопожатии. А с ветки растущей рядом с дворцом оливы, громко хлопая крыльями, взмывает большая серая птица…

Кристина Каримова

Время меняться

– Ну? И когда ты мне расскажешь? – Агнешка сидела на перилах, отделяющих пешеходную дорожку от буйной зелени дворцового сада, и лениво качала ногой. Солнце золотило ее светлые волосы, и казалось, что его лучи запутались в них, как в мягком шелке.

– О чем? – Марек, навалившись на эти же самые перила, стоял рядом и смотрел как будто бы небрежно и лениво, а на самом деле с удовольствием. В легком сарафане, в сандаликах, одетых на босу ногу, с едва заметной россыпью веснушек на лице Агнешка была сейчас вся такая летняя…

– Он еще спрашивает! – возмутилась девочка. – О флаере, конечно!

– О флаере? – не понял Марек.

– Ну, ты даешь! – Агнешка даже перестала качать ногой и соскочила с перил. – Флаер. Наша делегация подарила тебе флаер. Ну не тебе, конечно. Твоему отцу. Но для тебя. С интеллектуальным блоком, адаптированный подростковый вариант. Мне о таком и не мечтать, а тебе на халяву достался. И оказывается, ты даже не знаешь!

– Ого! – пробормотал Марек. Флаер с интеллектуальным блоком – это круто. Он читал о таких, но вживую никогда не видел. – Отец ничего не говорил…

– Значит, и не скажет, – грустно вздохнула Агнешка, вспрыгнула обратно на перила и снова закачала ногой. – Опять посчитает тлетворным чужеродным влиянием.

Сейчас она явно повторяла чьи-то чужие слова, и Марек даже догадывался чьи. Он подумал, не обидеться ли, и решил, что не стоит. Отец действительно частенько был… Марек поискал слово помягче, но, кроме как «упертый», ничего не придумалось. «Ну и что? – привычно оправдал его Марек. – У него работа такая, вся страна на нем держится». Это тоже были чужие слова. Льстивые, угодливые – из стереопередач, из речей приближенных. Ну не совсем льстивые, доля правды в них тоже была. Отец, придя к власти, получил разрозненную, разваленную страну. Он начал жестко и твердо. Навел порядок, расстрелял возмутителей спокойствия, под угрозой карательных мер заставил людей работать. При его правлении настали мир и покой, которые длились уже больше двадцати лет. Правда, последнее время снова пошли выступления и демонстрации. Люди возмущаются и требуют… Марек вдруг задумался: а что же они там требуют? А, неважно! Что бы это ни было, отец справится: он хороший правитель. Марек со временем надеялся стать таким же, а сейчас просто нейтрально ответил:

– Я спрошу его.

– Сомневаюсь, конечно, что отдаст… – пожала плечами Агнешка, и солнечные блики, падающие сквозь паутину листьев, пробежали по загорелой коже. – Но если что – ты меня покатаешь!

– Само собой!

– Агния, – послышался строгий голос.

Ребята обернулись: на дорожке стояла высокая светловолосая женщина – мать Агнешки. Лицо ее было недовольным: дружбу дочери с Мареком она не одобряла. Но, к счастью, высказать это неодобрение вслух не могла – ведь Марек, как-никак, являлся наследником. А вот самой Агнешке было плевать на субординацию, и за одно это Марек был готов прощать ей все выкрутасы и девчоночьи закидоны.

– Здравствуйте, миссис Карпински, – вежливо поздоровался Марек.

– Добрый день, – почти нейтрально – с едва заметным уклоном в «холодно» – ответила женщина и снова строго обратилась к дочери: – Агния, домой.

– Ну ма-а-а-ма! – попыталась проныть-возразить Агнешка.

– Дочь? Ты слышала меня? – В голосе женщины на этот раз был лед.

Агнешка вздохнула и спрыгнула с перил.

– Пока, – виновато бросила Мареку.

Тот кивнул. И долго смотрел вслед матери и дочери, удаляющимся по дорожке парка. Женщина что-то негромко выговаривала девочке, а та виновато оправдывалась. Марек еще раз вздохнул: да, как бы ни казалось окружающим, а быть наследником диктатора все-таки не всегда выгодно…

* * *

Уже на подходе к Президентскому кабинету Марек услышал голоса. Он приостановился. Не то чтобы он собирался подслушивать, но нужно же было понять, с кем разговаривает отец и можно ли войти.

Отец был с Асланом, первым советником, и они спорили. Несмотря на то что Аслан был моложе отца чуть ли не вдвое, он единственный из приближенных Президента решался спорить с ним, а также единственный, кому это прощалось. Однажды Марек спросил отца: почему так? «В окружении каждого правителя должен быть хоть один человек, который не побоится сказать ему правду, – серьезно ответил отец. Помолчал и добавил: – Впрочем, одного вполне достаточно».

– Господин Президент, люди недовольны. Напряжение нарастает, и если на это закрывать глаза, то рано или поздно оно приведет к открытому выступлению. Изменения нужны, необходимы! – Первый советник волновался.

– Какие изменения, Аслан? – Голос отца был нетороплив и невозмутим. – У людей есть все, что им нужно: работа, уверенность в завтрашнем дне. Вспомни, что было, когда они выбирали меня Президентом: война, развал, разруха. Не я ли дал им все, что они имеют сейчас? Чего же им еще нужно?

– Мир не стоит на месте, господин Президент! Тогда все изменения были революционными. Но с их введения прошло слишком много времени. А что сейчас? Закрытый режим, ограничения и запреты, неоправданная жесткость наказаний. И все это на фоне социального расслоения. Люди все меньше верят во власть. В Президента. В вас. Нужны новые перемены: уменьшение давления, открытая политика. Люди хотят свободы: они хотят иметь право выбирать и принимать собственные решения. Людям нужна самостоятельность!

В щелку, около которой стоял Марек, было видно, что Аслан сидит, подавшись вперед: пытается убедить отца.

– Аслан! – Президент взмахом руки прервал горячую речь помощника. – Не суди по себе. Люди не хотят самостоятельности. Самостоятельность – это ответственность, а она не каждому по силам. Большинство предпочитает, чтобы кто-то решал за них. Это очень удобно: если что-то пойдет не так, в наличии будет козел отпущения, которого можно во всем обвинить. А что касается всех этих повстанческих лидеров, с которыми ты якшаешься, – и не смотри на меня так, ты думал, я не знаю? – то их цель – набить собственную мошну!

– Я не якшаюсь, – пробормотал Аслан, и Марек отчетливо представил, что смуглая кожа советника сейчас, наверное, стала еще темнее от прилившей крови. – Я должен был узнать их требования. Из первых рук…

– Не оправдывайся, – устало качнул головой отец. – Я знаю, что ты мне предан. Но, Аслан, если бы это было не так… То, имей в виду, скорее всего, что именно ты оказался бы тем самым ослом, на которого бы свалили мешок с неудачей и виной.

Стул под Асланом скрипнул, помощник чуть отодвинулся от стола, и Марек перестал его видеть. Сейчас можно было только представлять, что происходит в комнате. Может, Аслан опустил голову, а отец буравит его строгим взглядом? Или их взгляды встретились и сцепились как клинки?

– Господин Президент, ну как я могу объяснить? Перемены нужны! Давайте начнем хоть с чего-то… С малого…

Ну все понятно: Аслан меняет тактику, значит, отец его все-таки переглядел. Ну еще бы! Он ведь не зря Президент! Но Аслан – молоток! – тоже не сдается. Вот кому бы быть преемником отца – ум, уверенность, умение настоять на своем. Ну, ничего. Он, Марек, тоже постепенно научится. Хотя, будь его воля и не родись он сыном Президента, то, наверное, он предпочел бы какую-нибудь другую профессию. Например, стал бы гонщиком на флаере…

– Я считаю, что пришло время открыть границы, – продолжал между тем Аслан. – Информационные, территориальные. Нельзя жить так изолированно. Мы должны позволить въезд иностранным гражданам в страну. А наши люди должны получить возможность уезжать. И возвращаться.

– И что же они принесут, вернувшись? – усмехнулся отец. – Дикие идеи о демократии? Демокра-а-атия! – Отец произнес последнее слово с растяжкой, явно издеваясь. – Демос – это толпа, а толпа – это разброд! Толпа не может управлять чем-либо, каждый в ней тянет в свою сторону. Не-е-ет, только один человек, обладающий достаточной силой, чтобы подчинить себе толпу, может управлять страной.

– Господин Президент, никто не говорит о приведении толпы к власти! Но нельзя игнорировать мир вокруг нас, мы должны поддерживать контакты с другими странами!

– Мы поддерживаем. В той мере, в какой это необходимо.

– Мы! Мы – это вы, я, еще несколько человек. Верхний эшелон! А люди, простые люди…

– А люди, – перебил отец, повышая голос, – слушая каких-то предводителей-идиотов и выходя на площади, чтобы потребовать каких-то мифических свобод, видимо, просто зажрались! Пусть вспомнят, как они жили еще несколько лет назад! В какой нищете они жили! Тогда у них не было даже хлеба! И почему-то тогда они не заикались ни о каких свободах! Нет, Аслан, нам не нужны перемены. И не нужно чужое влияние. Чужие мысли и идеи. Традиции – национальные традиции, освещенные веками, – и их соблюдение – вот что нужно народу.

Спорщики замолчали. Потом Аслан, видимо, решившись на крайнее средство, негромко произнес:

– Господи Президент, смешение культур – это не всегда плохо. Посмотрите на вашего сына. Ваша жена… Она ведь была оттуда, из-за границы. И посмотрите на результат. Марек…

Марек вздрогнул, будто его поймали за руку. Он же не хотел подслушивать и оказался здесь совершенно случайно! Он заколебался: то ли неслышно отступить, то ли, наоборот, войти в комнату. Но жгучее любопытство заставило его остаться на месте: тема матери была закрытым вопросом. Отец никогда не упоминал о ней, а что касается чужих рассказов, которых пытался добиться маленький Марек, то каждый, к кому он обращался, аккуратно старался уйти от ответов. То ли памятуя об отношении к этому вопросу Президента, то ли по какой другой причине.

– Стоп, Аслан! – Голос отца был ледяным. – Раз и навсегда. Не смей больше даже касаться этой темы. Никогда.

– Простите, господин Президент! – поспешно пробормотал помощник.

Марек подумал, что Аслан, наверное, крепко пожалел о сказанном. Уж он бы, Марек, услышав такой тон, точно пожалел.

– Иди, Аслан, – жестко приказал отец.

– Но что с изменениями?.. – сделал еще одну попытку помощник. – Количество недовольных растет с каждым днем…

– Все останется по-прежнему. Что касается недовольных – ты знаешь, что делать. И я не желаю больше ничего слышать о них. Иди.

Резко проскрежетал по полу отодвинутый стул, и Марек только успел что отпрыгнуть от двери, как она распахнулась. Лицо вышедшего Аслана было, несмотря на смуглую кожу, бледным, а кулаки – сжаты.

– Старый упертый идиот! – пробормотал он сквозь зубы, но так, чтобы не быть услышанным в кабинете. И в этот же самый миг увидел застывшего от неожиданности наследника.

– Марек? – Аслан сделал над собой видимое усилие, возвращая обычный невозмутимый вид. – Ты к отцу? Учти, он не в настроении.

– Тогда зайду попозже, – пробормотал Марек, отступая.

– Сын? – послышалось из-за двери. Видимо, Президент их услышал. – Загляни ко мне.

Аслан кивнул, будто желая удачи, и широкими шагами двинулся прочь по коридору. Марек вздохнул – не время сейчас обращаться с просьбой… Он вздохнул еще раз и потянул, открывая, тяжелую дверь отцовского кабинета.

* * *

Отец, как всегда, восседал за массивным столом, заваленным бумагами: он любил сам вникать во все мелочи. Лицо его – суровое и даже мрачное – при виде Марека изменилось: морщинки на лбу разгладились, а на губах появилась скупая, но все же улыбка.

– Сын мой! – поприветствовал он Марека, выходя из-за стола и приобнимая за плечи. – Рад тебя видеть.

– Добрый день, отец, – поздоровался Марек.

– Посидим, поговорим?

Они присели на широкий диван темной кожи.

– Ну, рассказывай, – предложил отец. – Как дела? Что интересного происходит в твоей молодой жизни?

– Все хорошо, – кивнул Марек. – Учусь, отдыхаю… Освоил новый прием в кайя-юге.

– Да? И какой же? – заинтересовался отец. – Нет, погоди. Покажешь?

– Давай! – Марека обуял азарт: отец был одним из лучших бойцов. Одно дело работать с тренером, а другое – с ним.

Они встали друг напротив друга.

– Нападай! – скомандовал Марек.

Отец, отвлекая внимание, сделал обманное движение правой рукой, затем левой и вдруг резко подался вперед, метя в солнечное сплетение. Марек легко скользнул в сторону, пропуская отцовскую руку, перехватил ее, стиснул локоть, крутанул, и грузное тело отца полетело на диван.

– Ха! – радостно крикнул Марек и прыгнул сверху.

Но не тут-то было: отец, ловкий, как кошка, несмотря на уже начинающую проявляться полноту, успел извернуться, и Марек оказался припечатанным к мягкой и гладкой диванной обивке. Он дернулся, пытаясь вырваться, но отец держал крепко. Вопросил ехидно:

– Сдаешься?

– Никогда! – пропыхтел Марек, извиваясь, будто бельевая веревка в руках хозяйки.

– Молодец! Всегда иди до конца – это путь правильного правителя.

Отец вдруг отпустил руки, и Марек, не ожидавший этого, полетел на пол. Немедленно вскочил, принимая боевую стойку. Но отец, улыбаясь, покачал головой:

– Хватит на сегодня.

И присел на диван.

– Слабак! – подначил Марек, устраиваясь рядом. – Вон, дышишь как бегемот.

– М-да, – повинился отец. – Надо бы походить на тренировки, а то скорость, чую, потерял…

– Пап, зачем вообще нужна кайя-юга? Ну, я понимаю, в древности, но сейчас, когда есть оружие…

– Традиция, сын. Она всегда была традиционной борьбой в нашей стране.

– Но зачем нужны традиции, которые не приносят пользу?

– Традиции всегда приносят пользу, – назидательно произнес отец. – Они не дают забывать корни, они дают силу…

– Да, но в мире появляется столько нового… – Марек вспомнил только что услышанный разговор.

– Новое – оно не всегда лучшее. Лучшее – это то, что проверено временем.

Марек задумался. В чем-то, конечно, отец прав. Но и Аслан прав: изменения тоже нужны. Вот Агнешка, например, говорит, что в их стране всегда ценится все самое передовое, современное…

– Как твоя подружка? – спросил вдруг отец, будто подслушав мысли.

– Нормально. – Марек постарался сохранить невозмутимость, но уши его невольно покраснели: всегда-то отец все знает!

– Знаешь, Марек, – начал отец. – Я давно хотел с тобой поговорить… Это неплохо, что вы дружите. Пока… – Отец посмотрел серьезно, со значением. – Пока вы еще дети.

– Мы не дети! – возмутился Марек. – Мне уже четырнадцать!

– Вот именно, – согласился отец. – И потому мне не хотелось, чтобы эта дружба переросла во что-то большее.

– Папа! – сейчас у Марека пылали не только уши. – Я ни о чем таком не думал!

И это было неправдой.

– Вот и ладно, – легко согласился отец. – Потому что ничего хорошего из этого не выйдет.

– Да? – смущенный, пойманный врасплох Марек не удержался. – А как же вы с мамой?

Отец бросил внимательный взгляд, и до Марека дошло, что отец все понял.

– Я не хотел подслушивать… – попытался оправдаться он, чувствуя себя жутко неловко. – Просто я подошел, когда вы разговаривали…

Отец кивнул, обозначая, что принимает объяснение. Помолчал, произнес медленно, будто подбирая слова:

– Я говорю на основе собственного опыта, сын. Разность культур не принесет вам ничего хорошего: разное восприятие, менталитет. Твоя мама… она так и не смогла смириться с этим.

– А… А где она?

Марек боялся задавать этот вопрос. А вдруг – такого, конечно, не может быть, – но вдруг она в тюрьме? Или ее казнили? Или еще что-нибудь такое же, страшное. Как он после этого будет общаться с отцом?

– Не делай из меня монстра, – усмехнулся Президент. – Она просто уехала. Вернулась обратно. К себе. Не стану говорить, что это было легко… Я остался без жены, ты – без матери… Но! – Отец воздел вверх палец. – Имея такой опыт, сын, я могу давать советы. Пока вы с Агнешкой еще не столь взрослы, то ничего. Но на будущее – я хотел, чтобы ты подумал над моими словами и принял верное решение.

– Ну, папа! Все против нас, и ты тоже! – буркнул возмущенный и смущенный Марек, вспомнив отношение к их дружбе пани Карпински.

– А кто еще? – как бы между прочим, поинтересовался отец.

– Да никто! – воскликнул раздосадованный Марек, поняв, что чуть не выдал маму Агнешки. А вдруг отцу не понравится, что она не считает наследника подходящим другом для своей дочери? А в гневе отец крут. Может и не посмотреть на то, что это жена дипломата сопредельной державы. И ладно, если просто выдворит из страны, а если хуже?.. И чтобы сменить тему, Марек быстро произнес: – Папа, вообще-то, я к тебе с просьбой. Агнешка сказала, что тебе подарили флаер. Для меня. Специальная модель.

– Флаер? – Отец задумался, вспоминая. – А да, что-то такое было несколько дней назад. А я и забыл. А зачем тебе чужой флаер? Тебе что, наших мало?

У них действительно была целая «конюшня», как это называл отец, флаеров, и Мареку беспрепятственно разрешалось пользоваться ими.

– А, говорят, это какая-то специальная модель, для подростков. И особые функции, – сообщил он отцу правду, но не всю. То, что флаер интеллектуальный, то есть способный самостоятельно анализировать ситуацию, рассуждать и принимать собственные решения, лучше было промолчать: отец не доверял слишком умной технике.

– Да? Ну, хорошо, давай вызовем конюшего, – так отец шутливо называл их инженера транспорта Бахира. – И спросим его, чего это там такое прислали. И можно ли это давать ребенку.

Возмущенный Марек набрал воздуха, собираясь разразиться длинной речью, но отец шутливо вскинул руки:

– Ладно, ладно! Не ребенку! А будущему Президенту, стратегически важному для страны и для его престарелого отца. Так подойдет?

Марек в ответ только фыркнул: уж на престарелого отец никак не тянул.

– Папа, а что самое важное в жизни правителя? – спросил Марек некоторое время спустя. Бахир был вызван и, пока он шел, можно было скрасить время ожидания беседой. Отец ведь, обычно, очень занят, а тут такая возможность пообщаться…

– Любить родину, следовать традициям и выполнять свой долг, – не задумываясь, ответил отец. – Это важно не только для правителя – для любого человека.

Про «любить родину» было понятно. Про традиции – вроде тоже. А вот третье…

– А что значит выполнять долг?

– Это значит всегда держать слово. Что бы ни происходило. И делать то, что должен, даже если ты думаешь по-другому. Посмотри на Аслана. Он предан мне, несмотря на то, что со многим из того, что я требую, он не согласен.

– А он предан? – с небольшой ноткой сомнения в голосе спросил Марек. Аслан, конечно, хороший человек, и к нему, Мареку, относится по-дружески и без подлизывания, как некоторые… Но он так часто спорит с отцом…

– О, да, – уверенно кивнул отец. – Это человек, на которого я могу полностью положиться.

Марек вспомнил сжатые кулаки Аслана после выхода его из Президентского кабинета, его перекошенный рот… А стоит ли ему всегда доверять? Но выразить сомнения не успел: в комнату вошел инженер транспорта.

– Господин, вы меня звали, – главный конюший – маленький, толстенький человечек с большим носом и живыми глазами – почтительно поклонился.

– Да, Бахир, – кивнул отец. – Расскажи-ка мне, что за игрушку прислали для наследника?

– Игрушку? – удивился инженер. – А-а-а, флаер. Да, есть такой. Очень хороший! Мы его уже подробно осмотрели, никаких добавок…

Любая вещь, любая техника, любые, даже самые невинные подарки подвергались жесткой проверке на предмет встроенных жучков или каких-либо других неподходящих дополнений.

– Ну, это само собой, – отмахнулся отец. – А что там в плане безопасности? Я имею в виду, как с флаером? Полетные качества? Управляемость? Защита кабины?

– О! Тут все в полном порядке! Это специальная подростковая модель, потому защитные функции на высшем уровне. Жесткий каркас, система автоматической эвакуации на случай аварии. Возможность принудительной блокировки скоростных режимов…

– Ага! Это как раз то, что нужно! Да, сын?

Марек скорчил рожу: чего уж греха таить – погонять он любил.

– Ну что, – вздохнул отец. – Если блокировка есть, то, думаю, можно попробовать допустить Марека к управлению.

– Сейчас? – Марек вскочил, представляя, как с ветерком прокатит Агнешку.

– Что ж, идите, – кивнул отец.

Марек, едва сдерживая довольную улыбку, зашагал к выходу: «А Агнешка думала, что отец не даст машину! Вот она удивится!» За ним, подпрыгивая, будто детский мячик, заспешил отпущенный кивком отца Бахир.

– Марек, – окликнул Президент сына, когда тот уже стоял на пороге. – Смотри, аккуратнее там!

– Не волнуйтесь, господин Президент, – поспешно обернулся Бахир. – Это абсолютно безопасная машина. Можно сказать, что она почти разумна. Ее интеллектуальный блок позволяет ей принимать собственные решения, независимо от действий пассажиров. Потому, даже если господин Марек…

– Что-о-о? – Глаза отца полезли на лоб. – Что эта машина может делать?!

– Принимать решения… – пролепетал Бахир, не понимая, что так возмутило правителя. – Для удобства управления в нее встроен интеллектуальный блок, который позволяет осуществлять управление не только вручную, но и мысленно. При этом машина выполняет команды пилота, но в случае критической ситуации может осуществлять самостоятельные действия, принятые на основе анализа обстановки.

– Папа, все нормально. Я знаю о таких флаерах. Это очень удобные машины, – вмешался Марек, раздосадованный начавшим объясняться инженером. – Пойдем скорее, Бахир!

– Нет, стойте! – загремел отец. – И ты называешь это проведенной проверкой, Бахир?!

– Э-э-э, – замямлил начальник конюшен, не разумея, что он сделал не так.

– Ты готов был посадить наследника во флаер, способный принимать собственные решения? Ты совсем спятил?! И какое решение примет этот флаер, оказавшись на высоте с моим сыном внутри? Рухнет камнем вниз?

– Нет, господин Президент! Это невозможно! Флаеры подобного плана, кроме интеллектуального блока, обладают еще и блоком импринтинга. Они привязываются к своим владельцам, как… ну, как собака, например. И потому никогда не причинят хозяевам вреда!

– А кого эта собака считает своими хозяевами? Уж не того ли, кто ее создал? Наследник не будет пользоваться этой машиной! – отрезал отец.

– Папа!!!

– Сын, не ты ли только что спрашивал, что самое важное для правителя? Так не забывай этого. Твой долг – думать не только о развлечениях, но и о будущем. И соблюдать традиции. – Голос Президента и его лицо были суровы. – Я не против, чтобы ты летал. Но требую, чтобы ты пользовался нашими машинами. Нормальными. Без дурацких заграничных выкрутасов.

– Папа! Пожалуйста!

– Все. Разговор окончен, – отрезал отец. И велел Бахиру: – Уберите флаер в запасной ангар. Наследника – не допускать!

– Да, господин. – Бахир почтительно поклонился, бросил виноватый взгляд на Марека и вышел.

– Иди, сын. Мне нужно работать. – Отец, не глядя на Марека, уселся за стол и сделал вид, что всецело заинтересован бумагами.

Марек набрал воздуха: он хотел сказать… хотел сказать… Он так много хотел сказать!!! Но вместо этого с шумом выдохнул, развернулся и вышел. Хлопнуть дверью не получилось: она, удерживаемая механизмом, закрылась бесшумно.

* * *

Запасной ангар представлял собой большой зал, предназначенный для неисправных машин. А поскольку таковых в конюшне Президента не водилось, то сейчас здесь обитал только опальный флаер. Он был очень красив: крутой лоб кабины и нос, чуть более, чем привык Марек, вытянутый вперед – видимо, для лучшей обтекаемости, – делали его чем-то похожим на стрижа. Гладкие бока и отведенные назад узкие крылья вызывали такие же ассоциации. Темно-синий, почти черный цвет отливал приглушенным металлическим блеском. Одним словом, красиво. Но и только.

Марек неторопливо обошел машину кругом, заглянул в кабину – все как обычно. «Обидно! – подумал Марек разочарованно. – И чего ради было спорить?..»

Ничего особенного не было в этом флаере, ничего такого, ради чего стоило бы нарушать запрет грозного Президента, да и его доверие, честно говоря. На четырнадцатилетие отец со словами: «Сын, ты уже взрослый и потому, я считаю, достоин…» подарил Мареку дубляжный универсальный ключ. Марек даже не знал, что такой существует. Потому что считалось, что универсальный ключ, открывающий все двери, имеющий все государственные коды, принадлежит только Президенту. Это был действительно важный знак доверия. А сейчас Марек, воспользовавшись им, пробрался в запасной ангар. И ради чего? Можно сказать, использовал микроскоп, чтобы колоть орехи.

– Эх ты! – сказал он вслух, будто флаер мог его понять, и разочарованно хлопнул машину по крылу. – А я-то надеялся!..

На что он надеялся, Марек сказать не успел, потому что по телу флаера пробежала дрожь, а рука вдруг почувствовала волну тепла, исходящего от металла. Марек испуганно отскочил, попятился – и понес же его черт смотреть запрещенную машину! Тем более чужую, иностранную, присланную почти враждебным государством! Ведь никто – ни одна живая душа! – сейчас не знает, где наследник. А если чего-то случится, то никто и не поможет!

– Кто здесь?

Марек услышал вопрос, но не словами, а как-то по-другому. Как будто почувствовал всем телом. Или как будто говорящий сидел у него в голове. Это было непонятно и страшно. Перепуганный, Марек рванул к двери – прочь отсюда! Быстрее! От этой странной машины! Из этого пустого помещения! Он так поспешно шарахнулся прочь, что запнулся. Запнулся на ровном месте! И полетел со всего маха на пол. Он уже почти почувствовал прикосновение жесткого камня коленями и ладонями, когда вдруг неведомая упругая сила подхватила его, поддержала, аккуратно водворила на ноги и выпустила. Марек покачнулся, обретая равновесие, и тут же снова услышал вопрос:

– Кто ты? Ты мой хозяин?

– Не-е… – ошеломленный падением, а потом странной поддержкой Марек начал отвечать: «Нет». И вдруг вспомнил: «Интеллектуальный флаер… самостоятельные решения…» К тому же в громадном зале, кроме него самого и машины, никого не было…

– Не-е-е знаю… – запинаясь, договорил Марек. – А ты кто?

– Я флаер специализированный 13–19 бис. Можешь звать меня Бисер. А ты… Судя по моим ощущениям, ты особь мужского пола в возрасте тринадцати-пятнадцати лет, вес около сорока пяти килограмм…

– Мне четырнадцать! – перебил Марек. – Но как ты можешь знать все это? У тебя ведь нет глаз?

– Зато есть локаторы! Точность определения… Впрочем, ты все равно не поймешь.

– Почему это я не пойму? – возмутился Марек.

– Потому что я не буду объясняться перед кем попало. Вот если бы ты был мой хозяин… Мне сказали, его зовут Марек. Я его жду-жду, уже очень давно! А он никак не идет…

Пока Бисер говорил, Марек неведомо каким образом, но ясно ощущал чувства, исходящие от флаера: предвкушение встречи, гордость за будущего хозяина и грусть от затянувшегося ожидания…

– Я – Марек, – сообщил он осторожно.

– Ты? – Эмоции флаера взлетели вверх. – А не врешь?! Хотя да, совпадает… Возраст, комплекция… Но он сын правителя. А ты? Ты – нет? Я думал, будет торжественная встреча, придет делегация, может, сам Президент… А тут ты один… Прячешься…

– А зачем тебе делегация? И встреча? – насторожился Марек.

Тут же вспомнились подозрения отца, перед глазами встала картинка: в ангар входит правительство, первым идет отец… Они подходят к флаеру… И тут: бах! Огонь, взрыв, обезглавленная страна ввергнута в пучину хаоса… Паранойя отца по поводу врагов заразительна…

– А как же! – воскликнул Бисер. – Я очень ценное приобретение! Интеллектуальных флаеров в мире единицы! Любой бы гордился, заполучив меня! И потому я, конечно же, достоин торжественной встречи!

– Слушай, кто тебе это все наговорил? Твои хозяева? – фыркнул Марек. Он на удивление быстро освоился с новым способом общения, и сейчас ему казалось, будто он разговаривает с обыкновенным мальчишкой. И именно из-за этой легкости он вдруг подумал, что, пожалуй, не стоит расслабляться. Надо держать ухо востро и не терять бдительности. И потому грозно вопросил: – А ну, признавайся: на что тебя запрограммировали?

– Меня нельзя запрограммировать! Со мной можно только дружить! Мы станем с Мареком лучшими друзьями и будем летать везде-везде! Вот только он никак не идет…

Флаер огорченно вздохнул.

– Говорю тебе, я – Марек.

– Да? Докажи!

– Не буду я тебе ничего доказывать! – возмутился Марек. Он совершенно не привык к такому. Его, как наследника, все знали и всегда встречали и относились соответственно. А тут: «Докажи!..»

– А я не буду подчиняться без доказательств!

– Ну и не надо! Ну и стой здесь один! Ржавей!

– А я не ржавею! Материал, из которого я сделан, не подвержен ржавчине! И я буду ждать сколько надо, пока не придет Марек!

Возмущенный Марек набрал воздуха в рот, но ничего не успел сказать: сработал коммуникатор. На экране браслета светилась физиономия секретаря отца.

– Слушаю, Айтюрк. – Марек нажал кнопку, позволяя слышать себя, но не видеть. Еще не хватало, чтобы засекли его незаконное проникновение в ангар!

– Господин Марек, вы сейчас где? Вас просил зайти Президент – обсудить расписание официальных мероприятий на ближайшие дни.

– Я сейчас иду, Айтюрк.

Марек отключил связь и кинул взгляд превосходства на флаер: ну как? Он все слышал? Не так уж, чтоб взгляд получился очень эффектным – флаер был выше человека, – но все-таки…

– Ой, ты и вправду Марек? Ой, прости, пожалуйста! Я сразу не узнал тебя! Извини-извини!.. – затараторил Бисер.

– А что, фотографий тебе не показывали? – съехидничал Марек.

– Но у меня же другое зрение, я не могу видеть изображения… Их надо переводить в специальный формат… – начал объяснять Бисер.

– Некогда мне тут с тобой, – свысока прервал его Марек. И веско добавил: – Меня отец ждет. Президент!

И гордо пошел к выходу.

– О-о-о! Не уходи! – неслось ему вслед. – Мы же только что познакомились! Мы же даже толком не поговорили!

Марек, не оглядываясь, продолжал удаляться.

– Подожди! Не бросай меня! Мне очень одиноко здесь! Пожалуйста!

Марек подошел к двери, коснулся ключом сенсорной панели, и бронированная пластина неторопливо поползла в сторону. Марек оглянулся. Синий флаер казался таким потерянным в пустом пространстве громадного ангара.

– Ты ведь еще придешь? – с надеждой спросил Бисер.

– Я подумаю, – сохраняя неприступный вид, ответил Марек и шагнул за дверь.

* * *

Конечно же, он пришел еще раз. А за ним еще. И еще. Мареку было любопытно, а флаер, настоявшись в одиночестве, жаждал общения. Сначала они просто разговаривали. Бисер, созданный в том запредельном для Марека мире, охотно делился тем, что знал. И речь шла не о политике – в ней он как раз был абсолютно несведущ, а о простых бытовых вещах. А чаще всего о жизни обыкновенных людей, с которыми Бисер успел пообщаться, пока находился на строительных верфях или в отделе наладки. Он помнил их всех по именам, знал склонности, привычки, увлечения, с удовольствием пересказывал разные происшествия и смешные случаи, свидетелем которых был сам или о которых слышал от кого-то. А Марек жадно впитывал эти рассказы – ведь они были о том, другом мире, пока еще закрытом для него. И к его удивлению, выходило, что жили там люди такие же, как здесь: они также огорчались, радовались, любили, переживали, надеялись и мечтали.

Все это было странно, необычно, интересно. Но еще более интересны и захватывающи были совместные занятия с Бисером.

Первое время Марек, помня опасения отца по поводу чужого влияния, заморских технологий и потенциальных террористических актов, осторожничал и, разговаривая, старался держаться от флаера подальше. Но расстояние ухудшало слышимость, и Марек с каждым разом подходил все ближе и ближе. В конце концов, настал день, когда Бисер предложил:

– Ну чего ты все стоишь и стоишь? Садись в меня!

Марек секунду поколебался, открыл рот, чтобы ответить «нет», и… сел. Начало было положено. Ведь, находясь в кабине флаера, разве удержишься от того, чтобы не потрогать кнопки и рычажки, разве не попытаешься выяснить, что для чего предназначено? Марек спрашивал, а Бисер, как мог, помогал ему. Вообще-то, как извиняющимся тоном произнес Бисер, он не учебная машина. Потому его не настраивали на обучение пилота. Предполагалось, что занятия будет вести специальный инструктор. Но инструктора не было. И потому Мареку с Бисером приходилось доходить до всего опытным путем. Это было трудно, но очень увлекательно, и теоретические изыскания постепенно начали переходить в практические опыты. Благо что запасной ангар был достаточно велик для того, чтобы они могли взлетать и даже выполнять какие-то маневры.

Основная сложность была в том, что Бисер управлялся двумя способами: обыкновенным тактильно-сенсорным и мысленно. И если первым Марек довольно успешно овладел, пользуясь обычными флаерами, то со вторым возникали проблемы. Несмотря на то что, находясь на близком расстоянии, переговариваться приятели могли без всяких приспособлений, для самого полета все-таки требовалось оборудование – шлем, усиливающий контакт человека и машины. При этом чувствительность Бисера повышалась в несколько раз, и в большинстве случаев он подчинялся мысленной команде Марека еще до того, как тот успевал четко ее сформулировать. А поскольку в голове у Марека часто стояла полная кутерьма, нечто такое же получалось в реальности.

– Чего ты делаешь?! – орал возмущенный наследник, повисая вниз головой на ремнях безопасности после какого-либо резкого маневра.

– А ты чего командуешь?! – не менее возмущенно вопил Бисер. – Пилот, называется!

– А у тебя своя голова на плечах есть?!

– У меня нет головы! Только кабина с тобой! Меня обучали подчиняться команде пилота, они же не думали, что у пилота вместо мозгов – винегрет!

– Ты не знаешь, что такое винегрет!

– Глядя на тебя – догадываюсь!

Но, несмотря на перепалки и казусы, дела их шли все лучше и лучше. Бисер действительно был очень чувствительным, понятливым и легким в управлении флаером. А Марек имел неплохие задатки пилота: хорошая реакция, умение концентрироваться, быстрое принятие решений в нестандартных ситуациях. Все это ярко проявилось в общении с Бисером. Марека восхищала восприимчивость Бисера, его маневренность, способность подхватывать любое движение пилота, а также скрытый потенциал скорости, которому, к сожалению, сложно было проявиться пусть и в просторном, но ограниченном стенами зале, но который явственно ощущался в каждом движении флаера. Вот уж кто точно был рожден для Гонок – всемирного соревнования флаеров – так это Бисер! Вот если бы отец позволил Мареку участвовать в них… Это, конечно, было практически нереально, но… А вдруг, если бы отец увидел Бисера, если бы посмотрел, чему Марек смог самостоятельно научиться…

Марек очень хотел бы познакомить отца с Бисером, он хотел, чтобы отец поверил ему и перестал опасаться флаера, присланного иной державой. Частенько он представлял, как ведет отца в ангар, как они садятся во флаер и он, Марек, показывает восхищенному родителю класс пилотирования скоростной машины. Но это были только мечты. На самом деле Марек прекрасно осознавал, что шанс на их осуществление очень мал. Приверженец традиций и долга, отец никогда не отступал от сказанного слова. И, единожды вынеся запрет на пользование флаером, он вряд ли изменит свое решение. Но Марек все-таки надеялся. Ведь если быть настойчивым и упорным, то судьба рано или поздно обязательно дает шанс.

Марек очень хотел показать Бисера отцу, хотел похвастаться своими новыми умениями. Но еще больше этого он мечтал о другом. Тайно тренируясь и рассчитывая когда-нибудь получить официальное разрешение на полеты, он каждый раз думал об Агнешке. Он представлял, как она восхититься, увидев интеллектуальный флаер, как расширятся от удивления ее глаза, когда тот поздоровается с ней, и в каком восторге она будет от самого полета. И это видение, стоящее перед его глазами, было основной причиной его упорных стараний.

Он бы, наверное, не удержался и познакомил Агнешку с Бисером уже давно – до того, как отец даст разрешение пользоваться флаером, или до того, как сам научится заправски пилотировать его, – но, как формулировали средства массовой информации, «в связи с нарастанием внутренней напряженности в стране» всех дипломатов во избежание проблем и конфликтов попросили не покидать внутренних резиденций, расположенных на территории Президентского дворца. Одним словом, дипломатам было велено не высовывать из дома носа, а следили за исполнением приказа вооруженные гвардейцы. Официальной целью таких жестких мер было уберечь дипломатов, но Марек подозревал, что на самом деле отец таким образом ограничивал их контакты с внешним миром, дабы они ни словом, ни делом не могли оказать поддержки пытающейся выступать оппозиции.

Все чаще вспыхивающие народные волнения тревожили и будоражили обитателей дворца – начиная от первого министра и заканчивая последней прачкой. Однако, в отличие от них, Марек не сомневался, что отец способен справиться с любыми проблемами и уж тем более с какими-то зачуханными повстанцами. Только вот когда? Уж скорее бы! Очень ему хотелось показать Агнешке Бисера.

И случай представился неожиданно. В последнее время отец, озабоченный внутренними проблемами страны, большей частью был занят, а Марек, предоставленный самому себе, неприкаянно бродил по дворцу, переходя из коридора в коридор, из одного крыла в другое, заглядывал в кабинеты, внося переполох в среду служащих, благо доступ ему, как сыну Президента, был открыт практически везде. Вот именно так, случайно, не задумываясь, он добрел до Президентского кабинета. Он знал, что отца нет во дворце – тот уехал на какую-то инспекционную проверку, – но тем не менее из недр комнаты доносился мужской голос, и Марек, успевший за последнее время соскучиться по отцу, обрадованно толкнул дверь. Однако, к его полнейшей неожиданности, за Президентским столом восседал Аслан. Мало этого, он еще и разговаривал по отцовскому каналу правительственной связи!

– Нет! – отрывисто и жестко говорил он в трубку. – Все аэропорты должны быть перекрыты! Да, и космопорт тоже. Как только наступит час «Ч» и гражданские покинут территорию, наши дежурные должны взять под контроль воздушное пространство. Никаких вылетов, никаких передвижений. Все должно быть внезапно. Для всех.

В этот момент он поднял глаза и обнаружил застывшего в дверях Марека.

– Перезвоню, – отрывисто бросил он в трубку и положил ее на рычаг. – Марек? Ты к отцу? Он в отъезде.

– Знаю, – Марек поколебался, но все-таки шагнул в комнату. Непонятный разговор, присутствие Аслана в Президентском кабинете, когда хозяина нет на месте, – все это… ну, не то чтобы настораживало, но, по крайней мере, озадачивало.

С одной стороны, а что такого? У Аслана всегда были большие полномочия…

С другой – отец так трепетно относится к своему кабинету, неужели он позволил Аслану пользоваться им в свое отсутствие? Спросить? Но ведь это не его, Марека, дело… А, какого черта! В конце концов, он сын и наследник!

– Что ты тут делаешь? – произнес Марек, решительно подходя к столу. И подозрительно добавил: – И почему должны перекрываться аэропорты?

– Ты же знаешь, что сейчас проблемы с повстанцами. По данным разведки, ожидается массовое выступление, – спокойно сообщил Аслан. – Потому принимаются соответствующие меры.

– А о каких гражданских речь?

– В случае вооруженного столкновения, возможно, придется организовать эвакуацию дипломатов.

– Что?! – «Агнешка!»

Марек был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, что означает эвакуация дипломатов. Кто бы стал делать это из-за простого локального столкновения, пусть и вооруженного? Значит, события принимают совсем плохой оборот и речь уже идет о гражданской войне!

– Будем надеяться, что этого не придется делать, – успокаивающе поднял руку Аслан, предотвращая поток вопросов. – Но подготовиться-то мы должны.

Помолчал, глядя на потрясенное лицо Марека, и вдруг проницательно добавил:

– Ты беспокоишься о подружке?

– Что-о-о?! – Марек почувствовал, как кровь приливает к щекам. – Какая подружка?!

– Агния, я говорю о ней, – невозмутимо произнес Аслан. – Вероятно, со всем этим… – Аслан поколебался, подбирая слово. – Со всей этой катавасией вы давно не виделись?

– Это не твое дело! – Марек постарался сохранить остатки достоинства.

– Конечно, – легко согласился Аслан. – Да ты не волнуйся. В отличие от твоего отца я очень даже за, что вы дружите. Президент слишком жестко ведет свою политику. Что с тобой, что со страной в целом. Ему не достает гибкости. А ведь нельзя жить в мире и изолироваться от него… В жизни каждого и в жизни страны должно что-то меняться… Без изменений нет развития, нет движения. Без изменения все замирает, а статика – это всегда смерть…

– Неправда! – возразил Марек. – Статика – это еще и стабильность.

Ему вдруг показалось, что Аслан сейчас разговаривает не только с ним, но пытается что-то доказать и самому себе. А может, продолжает вести спор и с самим Президентом.

– Стабильность не должна означать мертвую неподвижность. Просто правителю нужно уметь выбирать, какие изменения стоит вводить в жизнь. Что хорошего в том, что отец запретил тебе пользоваться новым флаером? Какую стабильность это может дать стране?

Марек, давно и успешно пользующийся запрещенной машиной, с подозрением посмотрел на Аслана: это что? Намек? Но, не обнаружив ничего особенного, успокоился. Наверное, Аслан просто говорил о наболевшем. О том, в чем не мог убедить Президента. И сейчас, повторяя попытку, приводил его сыну те аргументы, которые в силу возраста и увлечений должны были быть ему понятны.

Честно говоря, Марек был согласен с приведенным доводом. Но два правителя – настоящий и будущий – обязаны быть солидарны. Они не должны показывать свои разногласия чужакам – ведь это ослабит обоих. Так всегда учил отец. К тому же следовало уйти с зыбкой почвы разговора о флаере. Потому он по-взрослому сдержанно произнес:

– Не твое дело – осуждать Президента. Да и не мое.

Его тон, выражение лица были сейчас настолько отцовскими, что Аслан немедленно очнулся, вспомнив, кто стоит перед ним.

– Да, конечно, Марек. Ты прав, – потер ладонью лоб, будто стирая ненужные мысли. – Однако, что касается Агнии… Может быть, ты хочешь, чтобы я ей чего-нибудь передал? Записку, может быть? Вероятно, я буду сегодня у них с визитом – предупредить…

– Э-э-э… – потянул Марек, лихорадочно соображая: а что, ведь это шанс. Он уже давно пытался придумать, как вызвать ее на встречу и тайно показать ей флаер. Уж она бы точно не побоялась выбраться с охраняемой территории их резиденции – ходы и возможности для этого они изучили давным-давно – и с целью приключений и чтобы избежать докучливого внимания миссис Карпински. Надо только как-то передать Агнешке, что он ее ждет в условленном месте у ограды этой самой резиденции. А по территории парка и дворца он ее проведет – он за свою жизнь успел прекрасно выучить расположение постов и камер наблюдения и знал, как их можно незаметно обойти. Он бы давно вызвал Агнешку на встречу, но все дворцовые каналы связи в связи с чрезвычайным положением были под наблюдением. А вот если Аслан выступит курьером… Но что ему передать? Устное сообщение? Записку, как он предлагает? Ну нет! Не настолько он, Марек, доверяет советнику отца! Еще неизвестно, не затеял ли он все для того, чтобы отвлечь Марека от услышанного телефонного разговора, о котором непременно надо будет рассказать отцу, когда тот вернется… А пока… Решение нашлось самое простое и неожиданное. Марек сунул руку в карман и вытащил оттуда обыкновенную детскую пищалку, разделил ее с усилием на две части и одну протянул Аслану:

– Вот, передай ей это.

Пищалка – детская игрушка, похожая на небольшой пульт. Если разделить ее на две половинки и разойтись, то они по-прежнему будут связаны друг с другом. Нажимая на кнопки, можно заставить ее выдавать различные световые сигналы. В целом хаотичные – для забавы, но при должном умении и знании морзянки… Пищалка – это была единственная вещь, которая досталась Мареку от матери, и он всегда носил ее с собой – как талисман. И однажды показал Агнешке. И она не смеялась, что он таскает с собой детскую игрушку. Оставалось надеяться, что, получив ее из рук чужого человека, она вспомнит и поймет в чем дело. А уж проверить, Агнешка ли получит пищалку и она ли ответит ему с того конца, – это проблем не составляло.

– Что это? Игрушка? – Аслан покрутил детальку в руках.

– Ты, главное, передай. Скажи, на время. До тех пор, пока не увидимся.

– Хорошо, если больше ничего не надо… – Аслан пожал плечами.

– Не надо, – подтвердил Марек, повернулся и вышел из кабинета.

* * *

– А кто она? – ревниво спросил Бисер.

– Моя знакомая, – терпеливо повторил Марек.

– Твоя девушка?

– Нет, мы просто друзья.

– А чего тогда ты так беспокоишься?

– Потому что я хочу, чтобы ты ей понравился.

– Я не могу не понравиться! Я суперфлаер…

– …специализированной модели, адаптированный вариант и тэ дэ и тэ пэ, – закончил за него Марек со вздохом. – Знаю-знаю. Но все-таки постарайся. И вообще, если бы не Агнешка, я бы, может быть, даже не узнал, что ты есть.

– Как это? – подозрительно поинтересовался Бисер.

– Ее отец дипломат, он подарил тебя моему отцу от имени своей страны. А она знала и сказала мне.

– О! Значит, она с моей родины? Тогда я буду рад поболтать с ней!

– Ты не очень-то разбалтывайся! Я сам буду рад поболтать. И вообще, веди себя потише, а то ты иногда бываешь таким… таким… – Марек замялся, подбирая слово.

– Каким? – подозрительно спросил Бисер.

– Хвастливым болтуном! – не подобрав ничего лучше, выпалил Марек.

– Что?! – возмутился Бисер. – Ты хочешь сказать, что я не умею себя вести?!

– Да нет же! – пошел на попятную Марек. – Но все-таки… Это я тебя выношу любым, а она девочка…

– Ну и ладно! Да я вообще ни слова не скажу!

– Ну, Бисер! Перестань! Я же ничего такого не говорил!

Флаер молчал – обиделся.

– Бисер! Ну что ты всегда!.. – начал Марек, но его прервал звук зуммера.

Марек выхватил пищалку, нажал прием. Пищалка отозвалась серией всполохов пароля: желтый, серый, красный, снова желтый – Агнешка!

– Вот! Это уже она! – воскликнул Марек. И чуть заискивающе обратился к Бисеру: – Давай по-хорошему, ладно?

И нажал кнопку, обозначая готовность к приему сообщения. Замигали лампочки, всполохи складывались в буквы, а буквы – в слова: «Быть не могу. Я на космодроме. Нас эвакуируют. Срочно. Старт через полчаса. Прилетай прощаться. Если нет – все было здорово. Пока».

Марек стоял, будто получив здоровый удар в челюсть. Как эвакуируют?! Почему? Ведь Аслан сказал, что все нормально! Как же так?! Они с Агнешкой даже не успели поговорить напоследок!.. «Прилетай прощаться». Марек кинул быстрый взгляд на часы. У него есть полчаса, а до космодрома далеко… Если бы на флаере!.. Но все вылеты под запретом… Отец бы мог дать разрешение, но его нет. Тогда Аслан? Но где он сейчас – неизвестно… Пока Марек разыскивает во дворце Аслана, пока просит разрешение, потом бежит на стоянку, пока техники готовят машину, пока ищут пилота, пока выделяют охрану… Долго! Слишком долго!

– Что случилось? – настороженно спросил Бисер, почувствовавший неладное.

– Агнешка улетает, срочно. Я не успел даже попрощаться! На космодром можно было бы успеть на флаере, но флаеров нет…

– Я – флаер!

А действительно! С ним рядом флаер. Скоростной, готовый к полету… Но… Но отец запретил использовать его. И Бисер не зафиксирован в охранных службах дворца… Обращаться к Аслану? А ведь помощник Президента может и не дать разрешение на вылет – побоится: как?! Наследник?! Вне дворца?! В момент чрезвычайного положения?!!

Колебания Марека длились всего лишь мгновение.

– Ты можешь считывать внешние устройства? – спросил он Бисера, копаясь во внутреннем кармане куртки. «Ну где же он? А вот!» – Марек вытащил универсальный ключ.

– Ну конечно! Что там? – с любопытством вопросил флаер.

– Бисер, – тон Марека был очень серьезным. – Здесь секретная информация, значимая для стратегической обороны страны. Ты уж поаккуратнее с ней. Ладно?

– Ну, конечно! Что ты меня не знаешь, что ли?! Вставляй уже!

Марек плюхнулся на сиденье, захлопнул дверцу, вставил ключ в приглашающе открывшийся разъем на панели. Флаер немедленно начал считывание, попутно бормоча:

– Ага, ага… Понятно… Вот даже как… Коды…

Тревога за то, что ему так и не удастся проводить Агнешку, вдруг смешалась для Марека с другим беспокойством: отец никогда никому не доверял, а Бисер – флаер присланный с «той стороны». А он, Марек, сейчас сам добровольно передал ему информацию, известную только Президенту. А что, если отец прав, и Бисер предан своим прежним хозяевам? «Нет!» – Марек отогнал ненужные мысли. Бисер – друг! Уж если ему не доверять, то кому тогда и верить? Но все-таки на всякий случай он осторожно попросил:

– Бисер, ты сильно-то не увлекайся, времени нет. Тебе сейчас нужны только позывные Президентского флаера. Выйдем из дворца с ними.

– Да-да, я уже скачал… – пробормотал флаер, продолжая считывание информации. – Сейчас, почти все… Ага, все. Я готов! Ну, пристегнись! Полетим с ветерком!

– Подожди, я открою ворота, – Марек потянулся к дверце, собираясь выскочить наружу и вручную открыть внешний выход из ангара.

– Не надо, я сам, – в голосе Бисера было самодовольство, а двери ангара, открывающие выход на улицу, неторопливо поползли в стороны.

– Как ты это сделал?!

– Элементарно – подал команду. Ты же дал мне все коды.

«Ох, не пожалеть бы!» – вновь мелькнула трусливая мысль. Марек решительно прогнал ее прочь и щелкнул зажимами ремней безопасности.

* * *

Из дворца к удивлению и, честно говоря, большой радости Марека – уж очень ему не хотелось ни с кем объясняться в случае, если бы что-то пошло не так, – они вышли без всяких проблем. Им даже не понадобилось использовать позывные Президентского флаера – хватило и служебных дворцовых. Повезло, что запрос разрешения на вылет делала автоматическая служба контроля. Ей ведь главное, чтобы был верный код, а все остальное неважно. Уж люди – охранники-гвардейцы – наверняка не упустили бы возможность выяснить, что это за незнакомый флаер уходит из дворца и кто находится на его борту. А так – автоматика тупа. Правда, непонятно, почему в переговоры не вмешалась охрана, но это неважно. Может быть, у них просто была пересменка, и, к счастью Марека и Бисера, именно в момент их ухода у пульта никого не оказалось. Марек посчитал это добрым знаком – за счет сэкономленного времени они должны были успеть.

Что касается Бисера, то выбравшись на оперативный простор, он постарался показать все, на что он способен. И уже на первых секундах полета Марек понял, что, хвастаясь своими возможностями, флаер не преувеличивал: он действительно был самым скоростным флаером из всех, которые знал Марек. А ведь в отцовской «конюшне» были лучшие из лучших.

Настороженный в первые минуты – все-таки новый флаер, первый совместный полет, – Марек с каждым мгновением проникался все большим пониманием, какое чудо есть Бисер. Скорость, маневренность, немедленное выполнение всех команд. Да что там мгновенное выполнение! Бисер буквально подхватывал их на лету, почти предугадывал. А может, и действительно предугадывал, потому что выполнял их, отставая лишь на какой-то миг от мысли Марека о желаемом маневре.

О, конечно же, Марек ни на секунду не забывал цель полета и потому не задавал сложных задач, чтобы не терять драгоценное время. Но ему очень-очень хотелось это сделать. Потому что даже самые простые действия – вправо, влево, вверх, вниз – Бисер выполнял виртуозно-творчески, наполняя душу Марека щенячьим восторгом, от которого хотелось кататься по полу и радостно завывать. Однако взрослому человеку четырнадцати лет, по представлениям Марека, не пристало так открыто выражать свои эмоции, потому он держался по-деловому сдержанно и невозмутимо. Однако Бисер – хитрюга! – все прекрасно чувствовал и надувался от гордости. Хотя тоже старался это скрыть. Но Марек все равно знал, потому что, будучи в том тесном контакте, в каком они находились, спрятать друг от друга какие-то чувства или мысли было невозможно. Однако каждый, поддерживая репутацию другого, старательно делал вид о полном неведении.

– Космопорт! – крикнул Марек, когда вдали показались знакомые сторожевые башни.

– А то я не знаю, – проворчал Бисер, выдавая сведения на экран перед глазами Марека.

Видение мира у флаера было совсем иным, чем у человека: стоящие корабли светились красным – тепловое излучение, вышки – голубым – энергетическое, желтым пунктиром пульсировали кабели и провода, зеленым – тоннели жизнеобеспечения. Эта многоцветная картинка пульсировала, переливалась, жила на экране. Но это было еще не все. Марек в какое-то мгновение вдруг почувствовал восхитительное раздвоение: он был одновременно человеком с пятью органами чувств и флаером с совершенно другим восприятием. Он мог мыслить, как флаер, видеть, как он, осознавать мир таким образом, который недоступен человеку. Наверное, это было связано со слиянием человеческого мозга с интеллектуальным блоком Бисера, потому что никогда раньше ни с одним флаером Марек не испытывал подобных ощущений. Самое интересное было то, что вся поступающая специализированная информация быстро и легко интерпретировалось в понятные для Марека характеристики и образы. Воспринимая картинку, передаваемую Бисером, Марек откуда-то без всяких сомнений знал, что вот этот желтый поток, похожий на небольшой ручей, означает, что в данный момент идет активное потребление энергии из накопителей космопорта, красноватые всполохи – заполнение энергией резервуаров кораблей, а фиолетовые точки, словно мошкара, облепившие поле, – военная техника…

«Военная техника? В таком количестве? – озадачился вдруг Марек. – Но… для охраны космопорта ее слишком много…» Военные действия? Усилена защита улетающих дипломатов? Неужели на самом деле все так серьезно? Но тогда отец должен был сказать об этом… Но он ничего не говорил… У него просто не было времени или, может, он посчитал, что сын еще молод для таких вещей?.. Сомнительно. Ведь в последнее время он очень активно готовил Марека в преемники, посвящая во все детали правительственной работы. Брал с собой на совещания, переговоры. Он не пропустил бы такой важный вопрос… Или все вдруг стало настолько серьезно, что отец был вынужден пренебречь обучением?..

О, господи! Если все так, то что выдаст ему отец за самоуправство? Ведь Марек нарушил прямой приказ: взял флаер – это раз. А два – покинул дворец, не поставив никого в известность. Тут, пожалуй, не обойдется без домашнего ареста. На длительный срок… «Эх!» – Марек тряхнул головой, прогоняя мрачные картины проведения ближайшего будущего взаперти. Чему быть – того не миновать! Но раз уж он все равно здесь и нагоняя никак не избежать, то, прежде чем виниться перед отцом, он все-таки попрощается с Агнешкой. Даже если для этого ему придется задержать вылет корабля – семь бед, один ответ!

Марек быстро осмотрел взлетное поле, определяя местоположение дипломатического челнока. Челнок забросит людей на орбитальную станцию, а оттуда они двинутся к месту назначения. Челнок – это все же не космический корабль, попроще, так где же он? А, вот! Этот оранжевый всполох он и есть!

– Бисер, летим вон туда, – Марек мысленно пометил на экране нужное направление. – У тебя запросят позывные, попробуй для начала дать обычные дворцовые. Может, удастся притвориться курьерской службой.

– Бу сде! – бодро отрапортовал Бисер, но выполнить задание не успел.

– Говорит диспетчерский пункт, – раздался в наушниках жесткий мужской голос. – Немедленно покиньте зону космопорта – ожидается взлет челнока.

– Диспетчерский пункт, просим посадки в квадрате М-3, – забубнил Марек в микрофон. – У нас срочная почта. Просим задержать старт.

– В задержке отказано. Немедленно покиньте зону! В противном случае будут приняты меры – вплоть до уничтожения.

– Что-о-о?! – возмутился слушающий переговоры Бисер. – Что за вандализм! Я на это не подписывался!

– Бисер, не дергайся! – отмахнулся Марек, предварительно отключив внешний микрофон. – Никто этого не будет делать. Максимум – попытаются организовать принудительную посадку. Давай прямо к челноку.

– Если в течение десяти секунд вы не покинете зону космопорта, будет открыт огонь на поражение. Отсчет пошел: десять, девять…

– Не вышло по-тихому, – с сожалением вздохнул Марек. – Включай палочку-выручалочку.

– Есть! – по-военному четко гаркнул Бисер, поняв его без объяснений, и в эфир понеслись Президентские позывные.

Это, конечно, было не совсем честно – ведь во флаере не было самого Президента, и Марек не летел по его прямому поручению, что позволило бы ему с чистой совестью использовать этот код, открывающий все замки и двери. «Все, что сделал податель сего, сделано с моего разрешения и во благо государству…» – вспомнилось из древней книги формула полного отпущения грехов миледи. Конечно, он не миледи, а отец не кардинал Ришелье и за самовольное использование государственных позывных для личных нужд отец по головке не погладит, но он, Марек, и так столько уже натворил! А если ему все-таки удастся добиться своего – проводить Агнешку любой ценой, – то, может, отец простит? Ведь он всегда ценил решимость и готовность идти до конца, может, оценит и на этот раз…

– Марек!!! – отчаянный крик Бисера вернул Марека от размышлений к действительности.

«Чего ты орешь?!» – хотел возмутиться Марек, но слова застряли у него в горле: повод орать у Бисера был, да еще какой! Казалось, что Президентские позывные, вместо того чтобы открыть все пути и двери, сработали обратным образом: на экране ясно было видно, как наливаются красным огнем, концентрируя энергию для выстрела, все защитные орудия космодрома. Да что там на экране! Это было прекрасно видно даже невооруженным глазом! Марек почти физически чувствовал, как сходятся на них с Бисером все перекрестья прицелов!

– Идиоты! Вы что там, совсем с ума посходили! – завопил Марек, врубив тумблер связи. – Вы стреляете по Президентскому флаеру! Прекратить немедленно!!!

Но эфир молчал, а внизу вспыхнули, расцветая, сразу несколько точек.

– Бисер!!! – заорал Марек.

Но флаеру было не до ответов. Первый снаряд он пропустил под брюхом, отклонился влево от второго и тут же мотнулся вправо от третьего. Это то, что успел заметить Марек. А потом ему стало не до подсчетов, потому что выстрелы шли потоком, Бисер, будто лемур в клетке, мотался вправо-влево-вверх-вниз, а Марек, будто на вибротренажере болтался в кресле, едва удерживаемый ремнями безопасности. И, несмотря на них, его приложило сначала локтем к панельной доске, потом лбом к боковому стеклу – благо шлем смягчил удар, и он уже не понимал, где земля, где небо, где сам космодром и каждую секунду ему казалось, что вот сейчас, вот в этот миг, вот именно этот выстрел их достанет! Но Бисер – супермашина! – каким-то чудом успевал уворачиваться, ускользать, уходить от летящих снарядов, протискиваться мимо них, находить невообразимые щелки и коридоры для спасения.

– Прошу разрешения немедленно покинуть точку! – Голос Бисера, раздавшийся в наушниках шлема Марека, сейчас звучал без всяких эмоций, так, как и должен звучать голос автомата, ведь все его силы и ресурсы уходили на запредельное маневрирование.

– Уходи! – поспешно крикнул Марек.

Бисер, то ли подчиняясь команде, то ли уклоняясь от очередного выстрела, вдруг резко нырнул вниз. Ремни больно впились в плечи Марека, пальцы мертвой хваткой впились в подлокотники, а крик застрял где-то в горле, потому что они падали, и земля с громадной скоростью неслась им навстречу. Если бы мог, Марек закричал бы. Да что там закричал – он бы заорал от ужаса! Но крик, задавленный перегрузками, застрял где-то в горле, и вместо него получился только полувсхлип-полухрип.

Марек уже видел то место, куда должен был врезаться нос флаера – камень на самом краю взлетного поля и кустик с бело-голубыми цветочками, невесть как выживший здесь, около взлетающих кораблей, – когда Бисер резко затормозил и, будто не подчиняясь законам притяжения, вынырнул из пике. Мареку, у которого от давления ремней перехватило дыхание, даже показалось, что цветочки чиркнули им по брюху. Бисер между тем, не останавливаясь и не снижая скорости, рванул прочь, несясь над самой землей и оставляя далеко позади место, где из Президентского сына и его флаера чуть не сделали поджаренную котлету.

* * *

– Я их урою! – будто в бреду повторял Марек время от времени, давая обещание то ли себе, то ли молча мчащемуся вперед Бисеру. – Всех вместе и каждого в отдельности!..

Руки и ноги его предательски дрожали. Голос тоже. Сейчас, когда они быстро удалялись все дальше и дальше от космопорта, когда схлынул адреналин, начала наступать разрядка. И запоздалый страх вновь и вновь волнами наполнял душу: что было бы, если бы Бисер не обладал такой маневренностью?.. Если бы ему не удалось увернуться?.. Если бы скорость была чуть меньше?..

Бисер молчал, видимо, давая незадачливому пилоту время прийти в себя. А может, исчерпал во время короткой схватки какие-то ресурсы и сейчас их восстанавливал, отсекая неважные функции: речь, эмоции…

Марек медленно, постепенно возвращался к реальности. Ужас, заставляющий леденеть руки и ноги, постепенно уходил, отступал. Медленно, очень медленно. Отползал скользкой змеей, оглядывался, оборачивая плоскую голову с раздвоенным языком, будто ожидая, что Марек раскается, позовет обратно. Марек не звал. Он уже мог осмотреться вокруг, понять, где они летят, осознать, что до дворца осталось не так уж много… В голове начали появляться какие-то мысли, а не только воспоминания об обстреле. И как вообще такое могло произойти?! Как кто-то мог стрелять в него, наследника?! Сына Президента?!

С возвращением к реальности приходила и трезвость мышления, и привычная тяга к точным формулировкам. Самому урыть этих идиотов не удастся, а вот отец!..

– Отец их уроет! Позывные правительственного флаера! Как они могли стрелять?!

Коммуникатор на запястье был разбит, не давая возможности связаться с отцом, Асланом или еще кем-то значимым и важным, кого можно было бы немедленно натравить на охрану космопорта. Но по возврату во дворец!.. О-о-о! Он, Марек, это так не оставит! Он расскажет отцу, и тот с них три шкуры спустит! Да их всех на губе сгноит. Да он их всех!.. Нет, губой, пожалуй, не обойдется. Покушение на жизнь наследника – тут может дойти и до расстрела: отец в гневе сильно крут. Ох, не хотелось бы выступать причиной чьей-то смерти… Да, в сущности, Марек в какой-то степени сам виноват… Нет, конечно, службы космопорта – идиоты! Не опознали позывные, не выполнили приказ… Но ведь он, Марек, тоже не выполнил приказ: общался с Бисером, которого отец объявил запрещенным, без разрешения покинул Президентский дворец… Именно его действия оказались отправной точкой. И, пожалуй, отец за такое тоже по головке не погладит…

Марек, продолжая вслух по инерции возмущаться и угрожать всеми карами небесными и земными, тем не менее, все яснее и яснее понимал, что выгоднее все спустить на тормозах. Его вылет из дворца нигде не зафиксирован, и если отец еще не вернулся, то есть шанс пробраться обратно незамеченным. Нет, конечно, он не будет врать отцу, если тот задаст прямой вопрос. Но очень трудно его задать, если не знаешь, о чем спрашивать… Бисер по-прежнему молчал, не вмешиваясь в ход рассуждений. А Марек, с каждой секундой соображая все более трезво, все сильнее убеждался, что выгоднее будет скрыть случившееся. Не буди лихо, пока оно тихо. Никто же не пострадал, они с Бисером живы, целы. Ну, так чего тогда и поднимать волну? Лучше, если отец и знать ничего не будет. Мало ли у него забот и без Марека.

Когда на горизонте показались острые шпили дворца, Марек вытянул шею – посмотреть, пустует ли Президентское место на посадочной площадке или там успел по-хозяйски раскинуть крылья массивный черный флаер. Но разглядеть посадочную площадку Марек не успел, его внимание привлек дым, поднимающийся серыми клубами над западной частью дворца. Марек вгляделся, пытаясь понять, что происходит, но именно в этот момент флаер, снижаясь «по коробочке», чуть развернулся, и все скрылось за более высокими шпилями парадного южного входа.

– Бисер, ты видел? – встревоженно спросил Марек. – Что это? Горит что-то?

– Откуда я знаю?! – это были первые слова флаера с момента их ухода от космопорта. – Это твой дом! То стреляют, то что-то горит – и что за страна такая?!

Голос Бисера снова приобрел эмоциональную окраску, и сейчас в нем отчетливо слышалось возмущение. И Марек вдруг с раскаянием понял, что сосредоточившись на своих собственных переживаниях, он совсем забыл про друга. А тот ведь тоже натерпелся страха в космопорте и, может быть, даже не меньшего, а большего, чем сам Марек.

– Бисер! Прости! Я такая свинья!.. – начал Марек, но договорить не успел, потому что ему вдруг стало совсем не до извинений. Новый разворот флаера открыл вид на посадочную площадку. Она, обычно заполненная машинами охраны, чиновников, посетителей, сейчас была пуста, если не считать одной-единственной машины – черного флаера с Президентским трилистником на крыльях. Но и он стоял не на своем привычном месте, а посередине площадки. Да еще и полуразвернутый, как будто брошенный впопыхах.

Что случилось? Куда все подевались? И почему отцовский флаер стоит здесь один-одинешенек? Конечно, отец всегда сам пилотировал его, но, соблюдая технику безопасности, никогда и никуда не вылетал без машины сопровождения…

– Бисер! Развернись! – нетерпеливо потребовал Марек.

Бисер, почувствовав волнение Марека, немедленно, не задавая вопросов и не препираясь, пошел на разворот. Когда черный флаер оказался точно под ними, Марек приник к окну, пытаясь разглядеть подробности. Вроде бы машина цела… Повреждений не наблюдается… А отец? Он в ней?

– Марек, там нет человека, я просканировал, – сообщил Бисер, отвечая на мысли Марека.

Нет? Ну и что! Если отца нет во флаере, значит, он во дворце. Да и потом… вдруг Бисер ошибся… Последнюю мысль Марек постарался спрятать, отпихнуть на задворки сознания – Бисер ведь такой обидчивый. А вслух потребовал:

– Спускаемся!

Приземление сложно было бы назвать мягким – Бисер слишком торопливо выполнил команду. И Марек непременно стукнулся бы многострадальным лбом о стекло, к которому прижимался, если бы не шлем, принявший на себя удар. Но голова тоже загудела. Марек, не обращая на это внимания, рывком откинул стеклянный колпак кабины и, даже не скинув шлема, со всех ног бросился к отцовской машине. К сожалению, сообщение Бисера оказалось правдой: флаер был пуст. Покидали его, видимо, в спешке, потому что водительская дверца осталась распахнутой. Отец, требующий всегда и во всем аккуратности, никогда не поступил бы так, будь он в обычном состоянии. Может, во флаере прилетел не он? Но это невозможно – флаер настроен на его отпечатки, его сетчатку. Ведь отец всегда был очень щепетилен в вопросах безопасности… Что же все-таки случилось?! Почему все так странно?!

И тут разрозненные кусочки этого дня – обстрел в порту, горящая башня замка, пустой дворец, отсутствие охраны, – будто металлические крошки, притянутые мощным магнитом, повернулись нужным образом и встали на свое место. Повстанцы – вот она, причина!

Чрезвычайное положение, объявленное в стране некоторое время назад, – это не шутка. И означать оно могло только то, что ситуация в стране действительно начала выходить из-под контроля. А что, если возмутители спокойствия, почуяв свою силу, решились так-таки на прямой захват власти? Что для этого нужно? Правильно! Контроль над стратегически важными объектами – космопортом и дворцом!

Да. Это может быть правдой. Этим легко объясняется стрельба в космопорту в ответ на Президентские позывные. Но пустой дворец?.. И брошенный отцовский флаер?.. Тоже вписывается!

Все события – восстание, захват – могли произойти только за тот краткий период, в который Марек самовольно покинул дворец. Но когда Марек улетал, отца еще не было, как и не было его флаера на стояночной площадке. И если бы отец узнал о восстании, будучи вне дворца, то ему не было смысла возвращаться. По всем правилам он должен был отправиться на военную базу Тенгри, которая хорошо вооружена, имеет связь со всеми важными объектами страны и где расположен личный Президентский гарнизон. И могла быть только одна причина, которая заставила бы отца вернуться во дворец. И эта причина – он, Марек. Но почему отец прилетел один? Где его охрана? Или… Или имел причины не доверять охране?

– Бисер, я во дворец. Жди здесь, приготовься: возможно, нам придется очень быстро убегать!

Вход – массивная кованая дверь, кажущаяся обманчиво-легкомысленной из-за витого кружева на ней, – обычно охраняемый гвардейцами, сейчас пустовал, и это вопиющее нарушение привычного, впитавшегося в кровь порядка, было так дико, так неправильно, что поразило Марека чуть ли не больше, чем все остальное. Отсутствие гвардейцев и распахнутая дверь рушили все сложившиеся представления о жизни, где во главу угла всегда ставилось неукоснительное соблюдение правил и традиций.

Стараясь не думать об этом, но ожидая чего угодно, Марек осторожно шагнул на лестничную площадку. Ничего! Ни мертвых сваленных грудой тел охранников, ни луж крови, ни толп ликующих повстанцев. Пустота и тишина. Марек, стараясь шагать как можно тише, спустился по лестнице, осторожно выглянул в коридор. И снова никого! Куда все подевались?

Марек, прислушиваясь, выждал несколько минут и двинулся вперед к центру дворца. Пустые коридоры, пустые посты часовых, пустые комнаты. Ни прислуги, вечно снующей туда-сюда, ни гвардейцев… Может, захвата дворца повстанцами, которое навоображал Марек, на самом деле не было? Может, пока Марек отсутствовал, был просто-напросто отдан приказ об эвакуации? Может, гвардейский гарнизон был выведен, а все остальные обитатели распущены? Но кто мог объявить эвакуацию? Отец? Снял охрану, отправив ее на секретную базу Тенгри, чтобы уберечь людей и подготовить плацдарм для наступления… Но… Но все это невозможно было бы сделать мгновенно, а отца еще сегодня утром не было во дворце… Или он передал свои полномочия Аслану?

Аслан… У советника с Президентом всегда были разногласия, хотя отец считал его самым преданным соратником. Аслан не стал бы действовать за спиной отца. Или стал бы? Ведь если бы он выполнял приказ Президента об эвакуации, то, наверное, удосужился бы передать распоряжения Мареку. Или он просто не успел это сделать, так как Марек неожиданно исчез?.. Но… Если всем командовал Аслан, то почему тогда флаер отца здесь?

Напряженно размышляя, Марек продолжал двигаться в глубь переходов и коридоров. Постепенно уверившись в их безлюдности, сейчас он шел, практически не таясь. Ковровые дорожки на полу, светильники на стенах, двери, ведущие в комнаты и кабинеты: все выглядело как обычно. Только вот людей не было. И не было привычного шума дворца, наполненного множеством живущих и работающих в нем. Пустота и тишина. И шаги самого Марека, приглушаемые ворсом красной дорожки, но все равно слышимые на фоне остального безмолвия.

Никаких следов нападения, борьбы… Хотя… Может, если приглядеться, то можно найти следы поспешного ухода? Стул, опрокинутый быстро покидающим комнату хозяином, загнутый угол ковровой дорожки, о которую запнулся идущий быстрым шагом человек, недоглаженное белье в комнате прислуги… Хотя все это может быть случайными элементами, которые он пытается подогнать под свою теорию…

Марек шел быстрым шагом: ему нужно как можно скорее найти отца. Или убедиться в его отсутствии. Сначала он хотел пойти в свою комнату – ведь если отец вернулся именно за ним, то в первую очередь стал бы искать сына именно там. Однако, проходя развилку коридоров, отделяющую жилую часть дворца от официальной, Марек вдруг передумал и свернул к Президентскому кабинету. Отец ведь мог прилететь и для того, чтобы забрать какие-нибудь важные государственные бумаги…

И еще на подходе Марек понял, что предположение оказалось верным: из кабинета донеслось приглушенное пение кнопок открываемого сейфа. «Отец!» Марек бросился вперед, распахнул небрежно прикрытую дверь и встал как вкопанный: Президентский сейф – святая святых! – действительно был распахнут, и в нем почти наполовину погрузившись в глубокие недра, копался человек.

– Аслан?!

Мужчина резко вынырнул наружу, одновременно хватаясь за кобуру на поясе.

– Марек?! – В голосе было одновременно и удивление, и облегчение, и еще что-то непонятное. При этом Аслан почему-то продолжал держать руку на кобуре.

– Аслан, ты чего? Это я!

– Где ты был?! – требовательно вопросил Аслан и медленно, будто колеблясь, снял руку с оружия. – Мы тебя всюду искали!

– Где отец, Аслан? – вместо ответа спросил Марек, подходя ближе и заглядывая в недра Президентского сейфа. – И что ты тут делаешь?

Отец никому и никогда раньше не позволял прикасаться к своему сейфу. Даже Аслану, которому доверял почти как себе. А сейчас дверца, раззявленная словно пасть бегемота, демонстрировала завал перерытых бумаг, которые явно были важными и секретными.

– Твой отец велел забрать кое-что, – пауза перед ответом Аслана была еле заметной, но Марек ее услышал.

– Неправда! Отец сделал бы это сам!

Но Аслан уже успел прийти в себя, и лицо его приняло привычное невозмутимое выражение.

– Ты думаешь, я лгу? Зачем мне это надо? И где ты был? Мы сбились с ног, разыскивая тебя по дворцу. Все эвакуированы, один наследник занимается неизвестно чем!

Марек в душе сильно смутился: если все так, то он жутко всех подвел.

– А где отец?

– А где твой коммуникатор? Почему ты не отвечал на вызовы?

– Потерял. – Марек не стал вдаваться в подробности.

– Так, все ясно. Пойдем-ка со мной. – Аслан прикрыл дверцу сейфа, решительно взял Марека за плечо и повлек к двери.

– Куда? – Марек уперся, стряхнул чужую руку: уж очень как-то по-хозяйски вел себя Аслан. Раньше он себе такого не позволял – хватать наследника и тащить куда-то.

– Пойдем-пойдем. – Аслан решительно подтолкнул его вперед. – Отведу тебя к отцу.

– А сейф? – Марек оглянулся на недозакрытую дверцу.

– Я потом вернусь.

И Марек пошел.

* * *

– Куда мы? – подозрительно спросил Марек, когда Аслан повел его в боковые переходы.

– К запасному ангару. Выезд будет наземным транспортом.

Марек успокоился: «Так вот куда все подевались!»

В обычное время помещение запасного ангара было замаскировано под летний сад – цветы и деревца в кадках, легкие скамеечки и громадное панорамное окно во всю стену. Однако специально продуманная система механизмов позволяла быстро превратить его в запасной выход для большого количества машин, которые – всегда исправные и заправленные под завязку – стояли в небольших клетушках за стенами зала. Толстое стекло, заменяющее переднюю стену, повинуясь нажатию кнопки, легко уходило вверх, превращая панорамное окно в широкий выход, откуда одновременно могли уходить сразу несколько машин.

– А чего мы по земле-то? Почему не на флаерах? – проворчал Марек больше для порядка, чем реально возражая, и вдруг вспомнил: «Бисер! Он же наверху и ждет!»

– Аслан, – Марек резко затормозил. – Мы куда сейчас? На Тенгри? Давай я все-таки на флаере. Ты скажи отцу, ладно?..

И попытался, пока Аслан не опомнился, проскользнуть мимо. Но тот был начеку и цепко ухватил Марека за руку.

– Куда?! Какие полеты?! Все простреливается! Какой флаер?!

– Но сюда же я от космопорта добрался! – понимая, что проваливается, Марек постарался вложить в голос максимальную убедительность.

– От космопорта?! Что ты там делал? Как ты туда попал? На чем? Все машины были на месте, мы проверяли.

– Я хотел попрощаться с Агнешкой и взял новый флаер, – признался Марек, понимая, что скрывать случившееся уже бесполезно. – Аслан, ты понимаешь, он совсем не такой, как другие машины, его нельзя оставлять здесь…

Но советника интересовало другое:

– Как ты прошел посты?

– У меня был универсальный ключ, он остался во флаере. Но это неважно. Понимаешь, я не могу оставить…

– Ключ? У тебя есть ключ? Но это же многое меняет! С ключом мы можем… Так, идем, заберем его. Хотя… – Аслан остановился. – Нет, сначала я отведу тебя, а потом сам его заберу.

– Аслан, не о ключе речь! – запротестовал Марек. – Я должен забрать флаер! Он особенный…

– Расскажешь об этом отцу, – оборвал его советник. Развернул за плечи и, не отпуская, двинулся по лестнице вниз. Марек открыл рот – возмутиться, и тут же закрыл его: бесполезно. Аслан не позволит ему уйти: наследник, один, посреди бунтующей столицы – невозможно. Но отец… Отец должен понять значение Бисера. Ведь это разумный флаер, у него большие возможности, и он не должен попасть в руки мятежников. Надо объяснить отцу, и он поймет. И Марек подчинился Аслану.

Миновали лестничный пролет, площадку, еще один пролет, остановились перед дверью. Аслан быстро отстучал на кнопках код и подтолкнул Марека вперед:

– Заходи, не стесняйся.

Марек шагнул внутрь. Он ожидал увидеть в ангаре суету и муравейник: снующих военных, готовящиеся к выезду машины, техников, проверяющих приборы перед блицевым марш-броском до базы Тенгри, загружающихся пассажиров: обслугу, секретарей. Но, к его изумлению, ангар был пуст. Почти пуст: несколько человек в камуфляжной форме загружали один-единственный бронетранспортер. Судя по тому, как они сгибались под весом сгружаемого, ящики были очень тяжелыми. Озадаченный Марек успел по инерции сделать шаг вперед, прежде чем понял, что в этих людях что-то неправильное: форма без знаков отличия!

– Аслан! Что это?.. – Марек, мгновенно охрипнув, оглянулся на следующего за ним советника. Пустой дворец, отсутствующий персонал, люди в камуфляже без Президентской эмблемы…

Аслан, не давая Мареку остановиться, подтолкнул его вперед навстречу человеку, не участвующему в погрузке, но внимательно за ней наблюдающему. Судя по комплекции и выправке, он вполне мог бы быть десантником из Президентской гвардии. Но он им не был: то место рукава, где полагалось красоваться Президентской эмблеме, пустовало. Не было и шевронов, обозначающих звание.

– О-о-о! – насмешливо протянул лжедесантник, увидев Марека. – Кто к нам пожаловал!

– Что это? Где отец? И что вы здесь делаете?! – Марек бросил взгляд на очередной ящик, подносимый к машине парнями в камуфляжной форме. Да, он не ошибся: клеймо в виде желтого ромба в круге – золотой запас страны, который должен был извлекаться только с личного разрешения Президента и под его контролем.

– Забери его, Шахар. – Аслан подтолкнул наследника вперед. – Будет гарантией, если объявится Президент. И, кстати, универсальный ключ нашелся.

– Идеально! Бог точно за нас, – усмехнулся вожак. Окликнул двоих камуфляжников, как раз проходящих мимо. – Эй, Мажель, Ринат, побудьте с пацаном.

Те, сгибаясь под тяжестью ящика, остановились:

– А это куда, босс? Там уже почти все переполнено.

– Я говорил, ровнее ставьте! Идемте, я посмотрю, – и кивнул Аслану на Марека. – Постой пока с ним.

– Пожалуйста, поскорее, Шахар. Надо забрать универсальный ключ. Он наверху во флаере.

– Ладно, – небрежно отмахнулся Шахар и вслед за носильщиками двинулся к грузовику.

– Отец тебе доверял! – Марек, сжав кулаки, обернулся к Аслану.

– Ничего личного, Марек, – Аслан чуть пожал плечами и, будто предупреждая, положил ладонь на расстегнутую кобуру с оружием. – Твой отец – хороший правитель. Но он живет в прошлом. И прошлым. Так нельзя, нужно уметь меняться.

– Отец следует традициям и поддерживает стабильность!

– Стабильность? Или мертвую статику? Стабильность – это хорошо, это ступень к развитию. А труп, находящийся в статике, ждет только разложение. Я пытался объяснить это твоему отцу, но он настолько закостенел, что уже не может воспринимать ничего нового.

– Ты должен был убедить его!

– Я пытался – сколько мог. Но иногда приходит время, когда нужно меняться любой ценой.

– Любой ценой?! Если цена изменений – обман и предательство, то что будет результатом?..

– Что тут у вас? – прервал Марека голос неслышно подошедшего Шахара.

– Небольшой идеологический спор. – Аслан застегнул кобуру, будто появление Шахара снимало с него самого всю ответственность. – Размышляем о методах управления государством.

– Ого-го!.. – весело хохотнул Шахар и перевел взгляд со спокойного Аслана на Марека, стоящего с красными от возмущения щеками и сжатыми кулаками. – Я так понимаю, мальчик не оправдывает наших методов? Предпочитает разговоры? Да, сынок?

Ласковый голос, улыбающиеся губы и холодные глаза мертвой рыбы.

– Я вам не сынок! – выкрикнул Марек, стараясь выдержать пустой взгляд чужака.

– Ну, конечно, – засмеялся Шахар. – Иначе, стал бы я так делать?

Резкое движение, порыв ветра и… голова Марека оказалась в жестком захвате, а к шее прижалось что-то холодное. Нож! Марек знал приемы кайя-юги, неплохо пользовался ими на тренировках, но здесь все произошло так стремительно! Он хотел дернуться, вырваться, но вместо этого замер: холодное лезвие плотно прижималось к шее.

– Шахар, осторожнее! – встревожился Аслан, делая шаг вперед.

– Не вмешивайся, советник! – В голосе террориста было что-то, заставившее Аслана застыть на месте, а сердце Марека – сжаться.

– Ну что, наследник? Каково тебе в таком виде? Готов разговоры разговаривать? – Шахар произносил слова прямо на ухо Мареку. Негромко, методично. – Молчишь? – Голос террориста вдруг упал до вкрадчивого шепота. – А что ты скажешь, если я тебя прямо сейчас возьму и прирежу? А?

Лезвие прижалось плотнее, впилось в кожу. «Он – ненормальный! – с ужасом подумал Марек, боясь даже вздохнуть. – Сумасшедший!»

– Отпусти его! – вдруг резко прозвучало от неприкрытой двери.

«Отец!» – возликовал Марек, опознав голос. По залу пронесся смерч: все выхватили оружие: и Аслан, и камуфляжники, бросившие контейнеры. Шахар, не отнимая ножа от шеи наследника, заставил его развернуться. Отец был один, а не под прикрытием охраны или взвода гвардейцев, как хотелось бы Мареку, но в руках он держал автомат.

– Отпусти его, и мы просто уйдем, – повторил отец, глядя в лицо Шахару. А Марек вдруг понял, что он делает громадные усилия, чтобы не смотреть на сына, стоящего с ножом у горла.

– Вы просто уйде-е-ете? – протянул Шахар, будто раздумывая над предложением. И уточнил: – И никаких санкций?

– Ты же знаешь, я всегда держу слово.

– Хмм…

«Да! Да! Да! – мысленно закричал Марек. – Пусть только отпустит! А когда у отца окажутся развязаны руки!..» Он задавил, зажал последовавшую мысль, будто террорист мог ее услышать. Но тут же подумал, что отец и вправду серьезно относится к обещаниям, а значит, сказанное будет выполнено. «Ну и ладно! Главное – уйти!»

– А знаешь, Президент… – медленно начал Шахар и вдруг заорал так, что, кажется, задрожало даже толстое стекло панорамного окна. – Засунь-ка ты свое слово в задницу!!! Чихал я на него!!! Брось автомат или я перережу твоему ублюдку горло!

Марек почувствовал, как лезвие впивается в кожу. По шее потекла горячая струйка. Лицо отца разом из смуглого стало белым.

– Стой! Не надо! – Президент нагнулся, осторожно опустил автомат на пол. Вскинул руки, показывая, что они пусты, шагнул в сторону.

Шахар, наслаждаясь его беспомощностью, помедлил секунду и, отведя нож, резко толкнул пленника вперед. Отец подхватил сына, не дав упасть. Марек замер рядом с ним, чувствуя, как жжет кожу на месте пореза.

– Ну что? Обе птички в клетке? – Вместо ножа в руках террориста уже был пистолет. – Как тебе такой конец карьеры, старик? Прямо здесь и сейчас? Ты помнишь, как ты поступил со мной? Позорная отставка за маленькую провинность! За мелочь!..

У Марека перехватило дыхание: если причина действий Шахара – личная обида, то… Отец когда-то давным-давно говорил: «С любым человеком можно договориться. Но если задействованы личные мотивы, то все становится в миллион раз сложнее…»

– Аслан! – Отец, вдруг отвернувшись от Шахара, обратился напрямую к бывшему помощнику. – Ты всегда был честным человеком. А сейчас с кем ты связался? Ты ведь знаешь, почему я разжаловал его. Маленькая провинность! Офицер, командир гвардейского полка – и воровство, ложь! И это называется маленькой провинностью?! Неужели ты действительно думаешь, что с помощью этого человека сможешь дать людям свободу? С тем, кто печется только о собственной выгоде?

– Ну, все! Ты меня достал, старик! – Шахар решительно вскинул пистолет.

– Шахар, не надо! – поспешно качнулся к нему Аслан. – Мы же говорили с тобой: нужен суд! Пусть решает народ. Справедливость…

– Да плевал я на это! – в голосе Шахара было презрение. – На суды и справедливость! Тебе была нужна свобода? Так получи ее – пристрели этих тварей! Мне тоже нужна свобода, и я ее получу – с помощью этого золота! – Он мотнул головой, указывая на грузовик, на ящики с клеймом. – Мы уберемся куда подальше, а ты… Ты можешь править здесь так, как хочешь.

– Вот они, его идеалы, Аслан! Посмотри, он – подонок, он готов стрелять в ребенка!

«Я не ребенок!» – хотел крикнуть Марек, но пересохший язык не повиновался. Он увидел, как губы Шахара сжались в узкую полоску, и понял, что в следующую секунду последует выстрел. «Конец!» И тут Аслан, рванувшись вперед, ударил повстанца по руке. Пуля, предназначенная то ли отцу, то ли самому Мареку, ушла в сторону.

– Ах ты, тварь! – Выстрел и падение тела Аслана с развороченной головой – все произошло в одно мгновение. Отец дернулся – схватить автомат, но не успел: дуло пистолета Шахара уже смотрело ему в лицо.

– Ты опоздал, старик, – произнес Шахар совершенно спокойно. Помедлил и вдруг добавил: – А, знаешь, я, пожалуй, сначала пристрелю твоего щенка…

Потрясенный Марек с трудом оторвал взгляд от тела Аслана и увидел, что черный зрачок пистолета смотрит сейчас прямо на него. В голове прыгали обрывки каких-то бессмысленных фраз и слов: «Аслан предал… Нарушил долг… И погиб… Я тоже нарушил приказ отца… свой долг… Значит, сейчас – я?..»

– Не надо! – в хриплом голосе отца впервые звучал страх. И мольба.

– Поздно! – усмехнулся чужак.

Секунды растянулись и стали вязкими, как расплавленный воск. Марек увидел, как палец Шахара медленно-медленно давит на спусковой крючок. Услышал, словно сквозь слой ваты, медленно раскручивающийся крик отца: «Сы-ы-ын!»

Взгляд его машинально переместился на окно. В безмятежном голубом небе чернела небольшая неторопливо увеличивающаяся точка. «Флаер?..» – мелькнуло равнодушное. И вдруг время, будто опомнившись, будто наверстывая упущенное, рванулось и понеслось вскачь. Точка, обретая знакомые очертания, выросла, перекрыла полнеба, ударила по стеклу, и звон сыплющихся осколков и рев двигателей слились вместе. Акустический удар разметал людей по ангару, будто порыв ветра шелуху семечек:

– Лежать!!! Не двигаться!

Бисер, будто синяя молния, вкруговую пронесся по залу, прижимая к полу, пытавшихся подняться повстанцев, и резко затормозил рядом с пленниками, чуть не задев их крылом.

Отец за шкирку вздернул на ноги Марека, упавшего на колени, толкнул его вперед:

– В машину!

Отцовская запонка на рукаве больно царапнула щеку. Марек распахнул ближнюю дверцу – водительскую – упал внутрь. С противоположной стороны на пассажирское место рухнул отец. Флаер, не дожидаясь команды, рванулся к провалу окна. Вслед зазвучали выстрелы – повстанцы быстро опомнились. Отец, в руке которого откуда-то взялся пистолет, дернул дверцу и, наполовину вывалившись из флаера, удерживаясь на весу, начал стрелять в ответ. А в следующий миг Бисер, словно поплавок из-под воды, выскочил в провал окна и, набирая ход, ринулся ввысь.

– Отец! – Марек, боясь, что отец упадет, схватил его за китель, пытаясь втянуть внутрь. Но тот ввалился обратно сам. Захлопнул дверцу. Лицо его было очень бледным, а на виске его, обращенном к Мареку, крупными бисеринами блестел пот.

– Папа? Ты в порядке? – встревожился Марек.

– Веди… Не отвлекайся… База Тенгри… – пробормотал отец и, откинувшись на спинку сиденья, обессиленно закрыл глаза.

– Ну как? Я вовремя? – Бисер, услышав указание, тут же построил маршрут, двинулся в нужном направлении и сейчас жаждал своей доли похвал.

– Еще бы! – пробормотал Марек, тревожно косясь на отца. Ну конечно, такие акробатические упражнения в его-то возрасте! Да еще после того, как забросил все тренировки! Ну, ничего, главное добраться до Тенгри… Марек перевел взгляд на окно, за которым далеко внизу проплывали поля и леса – полчаса лета и они на месте.

– А как ты узнал, что нужна помощь? – спросил мысленно Бисера.

– У тебя был шлем, и я все слышал. Когда запахло жареным, рванул на выручку. Хороший я флаер?

– Самый лучший! – искренне ответил Марек. – Если бы не ты… Эх!

– Но так ведь и поступают настоящие друзья! – довольно произнес Бисер. Помолчал секунду и вдруг осторожно спросил: – Марек, а с твоим отцом все в порядке?

Марек вскинулся. Голова отца бессильно упала набок, и стало видно, что половина лица, обращенная к окну, выглядит кровавым месивом. «Попали!» – с ужасом понял Марек. Крикнул:

– Бисер! Быстрее! – и рванул из зажимов аптечку первой помощи.

* * *

– Папа, – осторожно позвал Марек человека, лежащего на больничной койке.

Они добрались до базы, и врачи делали все возможное и невозможное, но отцу становилось все хуже. Исхудавшее лицо, кажущееся еще бледнее на фоне бинтов, заострившийся нос, синяки под закрытыми веками… Спит?

– Папа, – повторил Марек тихонько, боясь разбудить больного. – Ты звал меня?

Отец открыл глаза, медленно перевел взгляд на сына.

– Может, мне зайти потом? – осторожно спросил Марек.

Губы больного чуть дрогнули в усмешке:

– Потом… может быть уже поздно… Сын мой… я умираю.

– Папа! – вскинулся Марек. – Нет! Ты выздоровеешь!

– Сын… у меня нет времени… на пустые разговоры… – отец говорил с паузами. – Доложи… как идут дела…

– Дела… – Марек постарался собраться с мыслями. – Треть населения за законную власть, треть – с повстанцами. Остальные… Остальные просто выживают. Бои в провинциях…

– Сын… – перебил его отец. – Меня не будет… тебе придется справляться… самому…

– Папа!..

– Я хочу, чтобы ты… пообещал мне… – продолжал отец, не слушая. – Обещай, что станешь Президентом… Что ты задавишь эту заразу!.. – Голос отца становился все громче. Он нашел силы приподнять голову над подушкой, глаза его засверкали. – Что ты сделаешь все!.. Все! Что не бросишь страну на растерзание подонкам!

Отец вдруг задохнулся, закашлялся. Упал обратно на подушку. Марек бросился к нему: поддержать, приподнять.

– Обещаешь? – прошептал Президент, отдышавшись.

– Да, папа! Да!

– Хорошо. – Отец перевел дыхание. – У тебя получится – ведь ты мой сын. И еще… Тот флаер… На котором мы выбрались…

– Бисер? Не волнуйся, с ним все хорошо, он в ангаре, о нем заботятся.

– Пообещай, – перебил его отец и глубоко вздохнул. – Пообещай, что никогда не будешь пользоваться им.

– Что?! Папа! Почему?

– Он чужак… Он оттуда… Он неправильный…

– Он друг! Он помог нам!

– Как он смог прилететь? – продолжал отец, не слушая Марека. – Без пилота… Он чудовище, чужое порождение… Они кругом… Кругом одни чудовища!..

Кажется, у отца начинался жар.

– Я позову врача!

Марек хотел броситься к двери, но отец схватил его за руку. Пальцы неожиданно сильно сдавили запястье.

– Обещай!.. Ты больше не подойдешь к нему!

– Папа, он мой друг! – Марек смотрел на отца с ужасом. – Я не могу!..

– А я твой отец! Я требую!.. – Отец снова начал задыхаться, но не отпустил руку Марека. – Обещай!

– Отец!

– Обещай!!!

– Да! Обещаю!

Отец упал на подушку, хватая воздух, задыхаясь. Из угла губ потекла кровь.

– Папа!!! – Марек вскочил, распахнул дверь в коридор: – Кто-нибудь!!! Сюда! Президенту плохо!

Услышал, как в коридоре затопали переполошенные медики, охрана, и бросился обратно к больному, упал на колени, схватил холодную руку:

– Папа!

– Традиции и долг!.. – прохрипел отец. – Это главное!

– Да, папа! Да! Папа?!

Ворвавшиеся медики оторвали его от отца, заполонили комнату, загородили кровать спинами в белых халатах…

* * *

– Господин Президент… – услышал Марек и поднял голову: у двери стоял Бахир, начальник «королевских конюшен». Воспоминание скребнуло острым когтем: прозвище придумал отец.

– Не зови меня так, Бахир, – тихо попросил Марек. – Какой я Президент…

– Все равно… Нужно привыкать… – осторожно произнес Бахир.

Отца больше нет… Он, Марек, Президент. Какой он Президент?! Куда он суется после отца?! Но он должен… он обещал. Обещал вернуть власть. И удержать ее. Обещал это и еще кое-что…

– Как он?.. – тускло спросил Марек Бахира.

– Я передал ему, господин… Объяснил… Это так странно – объяснять что-то машине… Он все понял. Но просил не отдавать его. Просил оставить его во дворце.

– Во дворце? Не отдавать? Но ты сказал ему, что я не смогу с ним общаться, не смогу быть с ним. А ему ведь нужен полет. И нужен друг рядом.

– Я объяснил. Но он сказал, что все равно хочет остаться.

Бахир замолчал. Молчал и Марек. «Бисер…» Вспомнилась вдруг первая встреча, а потом сразу же, без перехода, последний полет… С отцом…

– Береги его, Бахир, – глухо проговорил Марек. – Заботься о нем. И… И скажи ему… Скажи ему, что я его люблю… Иди.

Бахир сдержанно поклонился, дверь за его спиной бесшумно закрылась. Марек, оставшись в одиночестве, уронил голову на сложенные руки. Но уже через мгновение вскинулся: все, хватит! Он обещал отцу, и он сделает все, что нужно.

Марек поднялся и твердым шагом направился к двери.

* * *

– Папа, привет! Ты занят? – звонкий мальчишеский голос заставил Марека оторвать голову от бумаг. Сын, черноволосый и черноглазый, как и его мать, стоял на пороге Президентского кабинета.

– Заходи, Тимирей. Рад тебя видеть. – Марек отложил бумаги, вышел из-за стола навстречу мальчику. Дружески тряхнул его за плечи, удивился: – Ого, да ты, кажется, еще вырос? Тянешься вверх, как молодой баобаб.

– Скоро буду выше тебя, папа! – довольно улыбнулся Тимирей. – А ведь мне всего двенадцать! Представляешь, что будет в двадцать?

– Будем прорубать дырки на второй этаж, чтобы ты мог пробираться по комнатам, – усмехнулся Марек. – Как дела? Что происходит в твоей молодой жизни?

Он спросил, и вдруг ему показалось, что этот вопрос уже был когда-то, уже звучал в этой комнате…

– Папа, я к тебе по делу, – серьезно сообщил Тимирей. – Мне тут сказали, что у нас есть какой-то особый флаер. В запасном ангаре. Я хотел бы его посмотреть. Можно?

– Флаер?.. – медленно произнес Марек, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. – А сообщил тебе об этом, конечно, наш «конюший»?

– Ну да, Бахир. Он сказал, что это интеллектуальный флаер, а ведь в основном составе у нас таких нет. А мне очень интересно – я о них читал. А еще Бахир сказал, что когда-то это был твой флаер. Специальная подростковая модель. Это правда? Ты ведь никогда к ним не подходишь. Кстати, почему?

– Так получилось, сын. Так получилось. Когда-нибудь расскажу.

– Ладно, – покладисто кивнул Тимирей. – А пока могу я сказать Бахиру, что ты разрешил осмотреть машину?

Марек медлил.

– Папа! Пожалуйста! Я буду очень осторожен и ничего не испорчу!

– Хорошо, – медленно произнес Марек. – И, знаешь, – чуть запнулся он. – Давай пойдем вместе.

* * *

– Какой красавец! – прошептал Тимирей, глядя на флаер, стоящий посреди пустого ангара. Обернулся к отцу: – Можно?..

И, получив кивок, неторопливо пошел вокруг машины, внимательно разглядывая каждую деталь. Марек стоял и смотрел. Но когда сын скрылся за гладким блестящим боком, не выдержал. Будто во сне сделал шаг вперед, медленно вытянул руку: коснуться, погладить крыло, услышать… Но ладонь замерла в сантиметре от гладкой поверхности: нельзя! Он обещал! Боясь поддаться искушению, Марек убрал руки за спину. Постоял, успокаивая дыхание.

Он обещал и сдержал свое слово. Он жил и действовал так, как хотел отец: стал хорошим правителем, соблюдал долг и традиции. Но изменения – они нужны. Необходимы. И если приходит время меняться, а ты не можешь сделать это… Если ты ограничен – запретами, привычкой… или словом…

– Тимирей… – позвал Марек негромко.

– Да, папа, – рассеянно отозвался тот, выходя из-за флаера. Взгляд его по-прежнему был прикован к машине.

– Помнишь, ты спрашивал, что самое важное для правителя?

– Да, – удивленный неожиданным вопросом, мальчик вскинул глаза. – Ты сказал, что соблюдение традиций.

– И это верно. Но бывает так, что приходит пора меняться. И если ты не можешь сделать это сам, ты должен уступить место тому, кто сможет это сделать. Понимаешь?

– Не-е-е очень… – пробормотал Тимирей, совсем по-отцовски хмуря брови.

– Ну… Поймешь позже, – грустно улыбнулся Марек. – Я рад, что у меня есть сын. Не буду мешать тебе, Тимирей. Наслаждайся.

* * *

«Вечно эти взрослые мудрят!» – подумал Тимирей, глядя на закрывающуюся за отцом дверь ангара. Вздохнул и снова вернулся к созерцанию флаера. Острый нос, крылья на отлете, блеск темно-синей поверхности… Если он и вправду принадлежал отцу, то он замечательно выглядит. Даже не подумаешь, сколько лет прошло. Видимо, о нем заботились, берегли…

Тимирей протянул руку, ласково провел ладонью по гладкой поверхности крыла: красавец! И вдруг ему показалось, что флаер чуть шевельнулся, вздрогнул. Так же, как вздрогнул бы неожиданно разбуженный человек.

– Кто здесь? – вопрос прозвучал, но он был сказан не словами, а как-то по-другому. Тимирей испуганно отдернул руку и так поспешно отшатнулся от странной машины, что, наверное, упал бы, если бы невидимые руки – поле флаера – не подхватили его.

– Я – интеллектуальный флаер, – сообщил Бисер, и Тимирей почувствовал, что снова самостоятельно стоит на ногах. – А ты кто? Будешь моим другом?

– Я?.. – растерялся мальчик. – Я – Тимирей. И… Да, я хотел бы… Хотел бы другом. Если и ты хочешь, конечно.

Флаер и мальчик, машина и человек замерли, с любопытством изучая друг друга.

Наталья Караванова

Кэтрин рисует мир

Струны осеннего света пронизывали сквер, на легком ветру шевелились рыжие листья, было тихо, спокойно. Давняя война не затронула разбитый асфальт и два ряда старых кленов вдоль него. Словно затаился здесь островок прежней жизни.

Сотня метров влево, и начнется изрытая, опаленная земля, которую жители окраин емко называют «ямами». Когда-то там находились продовольственные склады: высоченные разноцветные коробки, пестрящие рекламой, а под ними – еще несколько подземных этажей. После бомбежек от легких наземных построек ничего не осталось. А вот внизу ловкий и рисковый человек может добыть много всего интересного. Если повезет. В ямы одному ходить опасно. Да и не одному тоже.

В начале лета Кэтрин об этом еще не знала.

Если пойти в другую сторону, то рано или поздно придешь к трамвайному депо, где сейчас, по слухам, обитает банда мародеров. Они не очень опасны. То есть опасны, конечно, для одинокого и не вооруженного путника. Но город и вообще-то не то место, где можно беззаботно гулять.

Девушка понадежней перехватила ружье отца Николая. Рука успела немного затечь, но это еще не повод отложить оружие. Мало ли что сквер кажется пустым и тихим. Спокойствие, полное переливчатого осеннего света, вещь слишком ненадежная и хрупкая.

Настоящего города отсюда не видно. Он прячется за пестрыми кронами, за склоном холма. Город – это пустые коробки домов, на северной окраине разрушенные почти до основания. Говорят, там когда-то стояла батарея сто восемнадцатого заградительного полка. Говорят, тоннельщики торопили с выводом войск, и все происходило в большой спешке, и люди уходили, побросав все, даже самые нужные вещи. А на окраинах стреляли, и кто-то грабил магазины. А наблюдатели-аралейцы взяли город в плотное кольцо и открывали огонь по всем, кому придет в голову уходить не через порталы, а, например, в горы. Или в еще за месяц до того опустевшие сельскохозяйственные поселки. Впрочем, это говорил Дир, а он не мог знать точно. Он тогда тоже еще не родился.

Кэтрин подставила лицо теплому осеннему солнцу, вдохнула глубже горьковатый воздух.

Город – далеко. За сквером, за бывшим стадионом и яблоневым садом. Сквер – единственное место, где она могла представить, что никакой Изоляции еще не было, и она живет в нормальном мире. В том, который помнит отец Николай и о котором так любил читать Дир. Дир с азартом искал в развалинах старые книги и журналы и потом часами сидел над ними, словно это какие сокровища.

Чтобы не стоять на виду, она укрылась за развалинами трансформаторной будки. Тени от липовых крон скользили по разбитым кирпичам, по остаткам какой-то красной надписи. В эту часть сквера никто не ходит – незачем. Все, кто идет к ямам, предпочитают короткую дорогу.

Словно наперекор этой мысли, совсем рядом, наверное за будкой, отчетливо зазвучали шаги. Кэтрин прикусила губу и осторожно сняла ружье с предохранителя. Отец Николай двигается неслышно. А тут шаги сопровождались шарканьем, глухим позвякиванием, бормотанием.

Осторожно добралась до угла, выглянула. Нелепо одетый старик брел по аллее, изредка опираясь на сучковатую палку. Звенели кусочки металла, щедро нашитые на его обтрепанную хламиду. Кэт распознала несколько ложек и вилок, обрывки цепей, очень большие гвозди. На шее вместо бус висела веревка с прищепками, между которыми красовались белые черепа каких-то мелких животных или птиц. Серые нечесаные патлы спадали на это украшение, придавая старику вид мрачный и грозный.

Можно выдохнуть. Кэт его знала – не лично, а по слухам. Этот сумасшедший обитает в городе со времен Изоляции, его многие видели. Он не умеет разговаривать и никому еще не причинил никакого зла. Кэт пожалела, что у нее нет с собой карандаша и хотя бы маленького обрывка бумаги. Впрочем, она все равно не успела бы сделать набросок. Старик свернул с тропы, и позвякивание постепенно стихло за густыми зарослями сухостоя.

Она поправила рыжую прядь, выбившуюся из-под берета. Волосы давно следовало подстричь, об этом и батюшка напоминал уже, но ей было жалко. Она считала себя дурнушкой. Конопатая, щербатая, бровей почти не видно. И это – женское лицо? А вот волосы – густые и волнистые. Единственная красивая черта, которой ее наделила природа.

Девушка нахмурилась: скоро закат, до убежища топать и топать, а от батюшки – ни слуху ни духу. Застрял он в этих ямах? Сначала Дир ушел и не вернулся, теперь он… и что делать, если он так и не придет?

Путь по сумеречным пустым улицам в одиночку вдруг представился ощутимой реальностью. Идти одной мимо старого депо, мимо полуразрушенных деревянных хибар, в которых неизвестно кто может водиться. Крысы, собаки, люди, которые бывают похуже крыс и собак. Ружье при таком раскладе ничего не решает. Тем более пользоваться она им умеет плохо. Батюшка показывал, куда смотреть и на что нажимать. Вот только патронов мало, не потренируешься. Да и если дойдет…

Что потом? Кэт, конечно, не бросит Анджея, Птенца и Сойку. Но вот смогут ли они пережить зиму? Джей старший, конечно. Но он слабый. Часто болеет. И со зрением у него проблемы.

Да, людей в городе мало, и жителям окраин делить нечего. Но если повторится прошлая зима, холодней которой Кэт не помнила, то справиться будет трудно. И под землю за продовольствием придется ходить уже ей одной.

Отец Николай появился неслышно, словно призрак. Просто вышел из-за стволов шагах в десяти от Кэтрин. Бросил на влажный растрескавшийся асфальт рюкзак, на этот раз наполовину заполненный чем-то, угловато распирающим ветхую ткань. На его спине висел еще один рюкзак, побольше, и набитый доверху.

Подмигнул девушке:

– Бог милостив. Этого запаса нам на пару неделек должно хватить… ну, что, Катерина, отдохнем да потёкали?

Она улыбнулась. У отца Николая была забавная речь, густая курчавая борода и гулкий голос. И еще от него веяло силой. Уверенностью. Хотя веяло – это неправильное слово. Если бы у нее была возможность, она нарисовала бы священника таким, каким видела «по-настоящему»: человеком в белой рубахе, на холме возле огромного дуба. Там у него было бы немного другое лицо. Может быть, моложе, а может, мягче.

– Испугалась?

– Нет. Вы же знаете, мне нельзя бояться.

– Ну, мало ли кому что нельзя… мне тоже много чего нельзя…

– Здесь не страшно. Я люблю старый сквер, потому что он никому не нужен.

– Потому что здесь безопасно.

– Нет. Как вы не понимаете? Я уже сто раз объясняла. Он никому не нужен. Он сам по себе такой. Спокойный. Без связи с тем, как я себя в нем ощущаю.

Отец Николай пожал плечами, с наслаждением потянулся и зачем-то полез в рюкзак. Кэт сказала его затылку:

– А вам нельзя жалеть.

– Что?

– Я потом объясню, ладно? А то вы меня сейчас переспорите. Расскажете какой-нибудь старинный анекдот, и мне нечего будет ответить.

– Это называется – притча. Откуда ты такая взялась, Катя-Катерина? Жалость – светлое и сложное чувство. Его нужно уметь проявлять и уметь принимать. Ему противостоит гордыня. Именно гордыня заставляет нас отказываться от помощи, именно она заставляет нас ненавидеть тех, кто проявляет к нам жалость. Держи.

На ладони священника лежала маленькая шоколадка в яркой упаковке.

Девушка засопела и внимательно посмотрела в глаза собеседнику. Аргумент был железобетонный.

– Я могу отказаться. Мне это совсем ничего не стоит.

– Ох, и сильна же в тебе гордыня, девица. Хотя в данном случае мне просто захотелось тебя порадовать. Ешь. А не станешь, так я тоже шоколад люблю…

– Лучше отдайте Сойке. Она обрадуется.

– Для Сойки у меня еще есть. Кстати, ты сейчас ее пожалела. Иль вправду подумала, что я могу обделить наших птенцов?

Кэт широко улыбнулась:

– Так это вам нельзя жалеть. А мне – можно. Хотя я и не люблю это чувство. Поможете закинуть рюкзак?

Они шли по вечернему скверу, прямо посередке. Листья, просвеченные солнцем, срывались с веток каштанов и кленов и падали под ноги. Ласковое солнце лежало на плечах. Даже птицы молчали.

– Вы никого не встретили? – спросила Кэт, чтобы поддержать беседу.

– Было два костра. Но подальше к лесу, ничего опасного. Мало нас на окраинах осталось…

Кэт улыбнулась. Люди из города постепенно уходят. Семьи перебираются в поселки, где есть возможность обеспечивать себя свежими продуктами и не зависеть от улова в ямах. Банды разваливаются. С каждым годом здесь все трудней найти съестное. Да и с чистой водой большие проблемы.

– Люблю такую осень, – вздохнул отец Николай. – Начинает казаться, что если очень внимательно смотреть в небо, то можно будет различить ступени к небесному престолу.

– Мне тоже нравится, – кивнула Кэт. – Все линии очень четкие. Реальность сейчас тверже, виднее.

– А обычно реальность не такая? Какая?

У Кэт была забавная черта. Когда ей предстояло что-то объяснять, она надолго прикусывала нижнюю губу и смотрела при этом куда угодно, только не на собеседника. Формулировала. А потом с улыбкой выдавала какой-нибудь парадокс. Как сейчас.

– Наполненная смыслами. Такая, какой мы ее переделываем под себя. Ну, вот… лужа. Обычно вы ее видите и думаете: холодная, грязная, мусор плавает, обойти… а то ноги промочу… так? Нет-нет, не отвечайте, а то я собьюсь. Сегодня вы смотрите и видите воду, а в ней – перевернутое небо. И так со всеми предметами вокруг.

Сквер тянулся дальше, к развалинам депо. Но они свернули с него на боковую аллею, которая вскоре вывела их к длинной полуразрушенной лестнице. Насыпной холм и ступени тонули в густой тени, на фоне которой осенние кроны сияли совсем уж нереальным золотом. Казалось, что до каждого листочка можно дотянуться, стоит только попробовать.

Дальше путь лежал через заросшую бурьяном бывшую детскую площадку, по ржавым трамвайным рельсам мимо глухих линялых стен. Тут уже нужно идти осторожно и не отвлекаться – мало ли. Кроме людей в развалинах можно встретить более неприятных существ, например, голодную стаю. Да и люди, они тоже разные.

Некоторых Кэт знает. Это те, кто еще в давние времена предпочли остаться в городе, не смогли бросить свои дома. Таких людей мало, они живут семьями и поодиночке, никого не трогают и больше всего хотят, чтобы никто не трогал их. У них можно обменять консервы на какую-нибудь нужную вещь, например на нож или одежду. Можно узнать новости или поделиться своими новостями.

Но бывают и пришлые. Бывают бандиты или торговцы людьми. Правда, про последних Кэт только слышала.

Отец Николай когда-то обмолвился, что стены – это остатки старой промзоны. Город разросся, и заводы отсюда перенесли. И случилось это задолго до Изоляции. А приспособить освободившееся пространство под что-нибудь другое так и не успели. «Потом будет трамвайное депо, я работал там в юности». – «А разве священники работают?» – «Во-первых, работают, а во-вторых, священниками не рождаются. Тогда мне было восемнадцать, я не то что не думал о сане… я, кажется, тогда вообще мало о чем серьезно думал. Бросил институт на первом курсе, поступил в механическое училище… устроился сюда учеником мастера…» – «Институт?» – «Да, мог бы встретить войну дипломированным инженером…»

Солнце закатилось за крыши, стало сумрачно и ощутимо похолодало. Они ускорили шаги. Отец Николай – потому что ледяной воздух нашел многочисленные дыры в его старой куртке, а Кэтрин – потому что спокойствие улиц ей все больше казалось равнодушием. Она шла и повторяла в уме как мантру: «Нельзя бояться. Нельзя бояться. Нельзя бояться…»

Кэт попала в предместья недавно и еще не запомнила основные приметы пути.

В убежище ее привел Дир. Встретил голодную и усталую бродяжку у самых ям. Она лежала на земляном отвале, заросшем полынью и жесткой осокой, и тихо бранилась от бессильной злости: перебираясь через завалы, подвернула ногу. Пожалел, поделился «уловом» – банкой рыбных консервов. Выглядел он настоящим лохмачом, опасным бродягой с городской свалки, и поначалу Кэт не собиралась с ним никуда идти. Но, успокоившись, она посмотрела на него «правильно», и согласилась. Настоящий Дир оказался Собирателем Яблок… невысокий веселый человек с корзиной в руках, на самом верху шаткой деревянной лестницы.

Теперь он пропал. Три дня назад ушел в ямы за уловом и не вернулся.

…а вчера Птенец выбрал в качестве жертвы отца Николая.

Анджей успокаивал Сойку, она не могла заснуть, переживала за Дира.

Кажется, это была сказка. Джей сочинял на ходу и рассказывал.

Кэтрин тихонько рисовала на полях старого журнала, а Птенец подсел к священнику и в своей неподражаемой манере начал задавать вопросы.

– Батюшка, скажите, а Бог есть? А вот если он есть, то почему все так фигово? Вот только не говорите, что мы заслужили Изоляцию, потому что не соблюдали заповеди. Что вы молчите, нечего сказать, да? Потому что если я прав, то этот ваш Бог – обычная мстительная скотина, и я ему ничего не должен.

Анджей отвлекся от сказки, дотянулся длинной рукой и отвесил Птенцу подзатыльник. Легкое предупреждение перед серьезной взбучкой.

Подросток окрысился:

– Ты тоже с ним согласен?

Отец Николай вздохнул, отложил недозаштопанный носок и спросил:

– Ты поужинал?

– Вы ушли от ответа.

– Ты поужинал. Более того, утром ты позавтракал. Ты жив. У тебя даже есть силы и время на философские парадоксы. Видишь, Бог милостив.

– А я не хочу. Мне не нужны ничьи милости. Я ни в чем не виноват, и виниться мне не в чем. А если кто-то и виноват… он что, дурак, твой Бог? Не может отличить одного человека от другого?

Священник хмыкнул и вновь принялся за штопку; пауза затянулась, но когда подросток уже открыл рот для очередного наезда, отец Николай с удовольствием закончил мысль:

– Какой ответ ты хотел бы от меня услышать? Ты считаешь, что Бог тебя предал? Или ждешь каких-то привилегий от Всевышнего? Легкого пути? Постыдился бы, юноша.

– Вас не переспоришь. Ничего я не жду. Нет никакого Бога. Пустое это все…

– Дурак ты, Вить, – громко сказала Сойка. – Где бы мы с тобой сейчас были, если б не батюшка? Его нам Бог послал.

– Нормально бы мы жили. Не хуже других.

Отец Николай спросил:

– Кстати, Виктор, ты помнишь, что нам завтра лезть в катакомбы? Насколько я помню, у тебя со снаряжением не все в порядке было в прошлый раз…

– Никуда я не пойду.

Анджей, разумеется, разорался, что для выживания каждый должен вложить все свои силы и умения и что желания тут совершенно ни при чем. И что как Птенцу не стыдно, и что он сегодня уже успел наговорить на серьезное наказание. Отец Николай сообщил, что сходит один, потому что ему в компанию нужен надежный человек, а не философ-нигилист. И тогда Кэтрин очень тихо, но непререкаемо заявила:

– Завтра с отцом Николаем пойду я.

На фоне фиолетового неба медью отблескивали знакомые тополя.

– Такой свет называется контрастным, – зачем-то сказал отец Николай. Он сбавил шаг – до убежища всего один квартал. Уже незачем спешить.

– Да, знаю. Сегодня холодный закат. Но заморозка не будет.

Солнце падало в облако.

Кэт поежилась. Внезапно вернулась к разговору, который они начали в сквере:

– А Вику нельзя сомневаться. Но это как раз то, что он делает все время.

– Вику трудно. Он считает, что его жизнью распоряжаются люди, этого недостойные. Он сражается, как может.

– Я не знаю, как объяснить. Меня-то он точно слушать не будет. Но может, хоть вы с ним поговорите? Когда он сомневается, он все время принимает худшее из решений. Но он ведь… даже если понимает, что его собеседник прав, даже в этом случае он все равно найдет в чем усомниться. А это плохо для всех, понимаете?

– Кажется, понимаю. Но, видишь ли… мне кажется, тебя он все-таки услышит быстрее, чем меня…

Старый коттедж под тополями встретил их тишиной и взглядом темных окон. Так и должно быть: на первом этаже окна заколочены фанерой, на втором – завешены плотными тряпками. Осенний воздух уже холодный, а самодельная печка пока больше дымит, чем греет. Ее еще отлаживать и отлаживать. Ничего, до настоящих холодов есть время. А пока можно обойтись и одеялами. Их намародерил в соседней пятиэтажке Дир. Еще прошлой зимой, когда они только нашли это место.

– Что-то неладно, – пробормотал отец Николай и побежал к дому. Кэтрин отстала, банки в рюкзаке тяжело шлепали ее по спине.

Дверь нараспашку. Темно внутри.

Чиркнула зажигалка, мелькнул огонек и тут же исчез, загороженный широкой спиной священника.

– Ах ты!.. Катя, не торопись. Отойди к стене и стой там. Тихо, как мышка.

Она кивнула, хотя отец Николай и не мог этого видеть. Потом спохватилась и напомнила:

– Свечка. Там, на полке. На обувной. Слева от входа.

– Слышу.

Долгое время было тихо. Пару раз мелькнул отсвет внутри, потом в глубине дома что-то упало.

За это время погасли последние лучи заката. Кэт скинула рюкзак – от лямок начали ныть плечи. Она не совалась в дом, и в любой момент была готова бежать. Куда… известно куда. Даже известно, какой дорогой. «Путь срочной эвакуации», как это назвал Дир, обитатели убежища продумали еще до того, как к ним прибилась Кэт. И даже пару раз провели учения.

Наконец, она расслышала шаги внутри. Сразу их узнала, успокоилась. Дверной проем осветился, и голос отца Николая окликнул:

– Иди в дом, Катя. Все. Все уже кончилось.

Внизу, под лестницей, лежал мертвый солдат. Или некто в военной форме двадцатилетней давности. Он, видимо, скатился по ступеням.

– Эти ироды убили Андрея. Мальчик пытался сопротивляться, но…

– А Сойка, а Птенец?..

– Виктор ушел. Видимо, Андрей остался прикрывать отход младших, но ничего не смог сделать… Зоя жива, слава Богу. Да сейчас сама увидишь…

Анджей лежал в межкомнатном проеме, на боку. Волосы растрепались, куртка расстегнута. Так, наверное, очень холодно лежать. На ледяном полу, в одной тонкой рубашке. Свечка мерцает, и от этого кажется, что он вот-вот шевельнется. Но это не так: Кэт видела.

Кто-то выстрелил ему в лицо.

Рядом – еще одно тело. В старой форме, как и тот, первый труп. Кэтрин растерла по щеке слезу. Пламя свечи плыло перед глазами. Вдруг осознала: если бы они сегодня не ушли, все, возможно, кончилось бы по-другому. Она видела, как умеет стрелять отец Николай. Как снайпер.

А так – оставили младших на попечение хромого калеки, который к тому же не очень хорошо видит.

Ну и что, что в пригороде мало людей и что люди живут в мире. И что про убийства здесь никто не слышал уже несколько лет, а оружие нужно только против одичавших собак и крыс. Да и то, дикие стаи предпочитают промышлять у ям, а не среди жилых построек.

Когда-нибудь это могло случиться.

Из маленькой спальни раздался тихий стон. Там кто-то был кроме Сойки. Кто-то взрослый и раненый. Кэт внимательно посмотрела на отца Николая. Тот не стал ничего пояснять. Поднял на руки тело Джея, уложил на лежак, где тот обычно спал. Кэт прикусила губу и перешагнула через убитого солдата.

В комнате горели целые три свечи. Сойка сидела в углу за старым шкафом и даже не плакала, а тихонько поскуливала. Слезы у нее давно не текли. В противоположной части комнаты у окна скорчился еще один «военный». Кэт присела возле девочки. Та молча прижалась к ней, уткнулась мокрым лицом в подмышку. Плечи ее сотрясались от безмолвных рыданий.

Отец Николай склонился над военным, спросил его о чем-то. Тот так же тихо ответил. Кэт не прислушивалась. Она гладила девочку по спутанным волосам и повторяла: «Все, Зоя, все. Мы уже пришли. Мы тебя не бросим…»

Почему Птенец убежал, почему оставил сестру? Он не трус, не предатель. Кэтрин его видела. Видела «правильно».

Краем глаза она заметила, как священник снимает с раненого армейскую офицерскую куртку. Вот он поднялся, открыл шкаф. Там хранится запас перевязочного материала, зеленка и еще кое-какие медикаменты, пережившие войну и двадцать лет Изоляции. Просроченные, конечно. Но лучше такие, чем совсем никакие.

Зачем он это делает? Зачем помогает одному из тех, кто убил Анджея и перепугал Сойку? Продолжение разговора о жалости. Этот человек – враг. Нельзя жалеть врага.

Ты снова боишься, упрекнула она себя. Боишься ошибиться. Нельзя бояться.

– Сойка, – позвала она. – Зоя, мы тебе шоколадку принесли. Сейчас достану. Будешь?

Но девочка только крепче вцепилась в рукав и замотала головой.

– Сой, ты же большая уже. Смелая. Мы уже опять одни. Больше никто стрелять не будет, обещаю. А мне надо запереть дом. Понимаешь?

Она кивнула, нехотя отстранилась. Потом сказала:

– Я боялась, что ты не придешь. Я ему не сказала, что вы можете прийти…

Отец Николай сам выкопал могилы. Одну общую и одну в стороне, под яблонями – для Анджея. Погода за ночь испортилась. Налетел ветер, принес низкие тучи, полные колючего дождя. Ветер трепал деревья, сдирая с них красивые листья, оставляя серость. Влажный ритм темных стволов и веток. Свечка в руке Кэтрин трещала, все время норовила погаснуть, приходилось ее прикрывать ладонью. Только ладони и было тепло – под одежду засовывал пальцы холод, девушка ежилась и видела, как рядом ежится Сойка.

Девочка, завернутая в темное шерстяное одеяло, и впрямь стала похожа на маленькую осеннюю птичку. Свечка, зажатая в ее руке, кидала отсветы на заплаканное лицо и мокрые темные пряди волос. Одна прядка приклеилась к щеке.

Это надо было нарисовать. Это нужно было нарисовать прямо сейчас. Потом правильное ощущение мира не удастся вернуть. Не запомнится. Потом не будет ровного, глухого голоса отца Николая, читающего непонятные молитвы. Этот голос, ветер, мокрые желтые листья, рыжий нарядно-яркий песок, вынутый из могилы, – все отражено во взгляде десятилетней девочки, стоящей у края со свечкой в руке. Она сама так захотела. А может, забоялась остаться одна, когда в соседней комнате тихо стонет раненый чужак.

Тягостное ожидание подошло к концу. Отец Николай опустил в могилу плотно закрытое одеялами тело Джея. Сначала ноги, потом плечи. Навсегда.

Сойка всхлипнула, а Кэт подумала, что свечку пора тушить. Отец Николай не напомнил. Наверное, ему раньше не часто приходилось хоронить близких.

– Идите, девочки, в дом. Я тут сам. Сам все закончу…

Уголек бешено чиркает по куску старого картона. Кэт рисует. Мягкий контур – сосредоточенное лицо Зои. Одеяло, в которое она куталась на ветру, превращается в большой, почему-то клетчатый, платок. Росчерки веток и стволов. Трепет маленького пламени…

Ощущения ускользают, и это мешает завершить картину. Кэтрин хмурится, подправляет неточную линию кусочком выдранной из матраса ваты.

Сойка стоит на цыпочках у окна и слушает, как дождь лупит о подоконник. Окно грязное, по нему стекает вода, и двора не видно за этим потоком. Совсем ничего не видно, только дождь стучит, можно его слушать. Или дышать на стекло, а потом возить по нему пальцем. Точка, точка, запятая. Это тоже сюжет.

Кэт на миг оторвалась от рисунка и вдруг натолкнулась на встречный взгляд чужака. Не искаженный болью, недоверием или страхом, ровный взгляд. Сеточка ранних морщин, легкий прищур.

– Покажи.

Голос у него такой же, как взгляд. Шершавый, отстраненный.

– Нет.

– Боишься меня?

– Не боюсь.

Сойка отвернулась от окна и подтвердила:

– Она вообще ничего не боится. Ей нельзя.

У девочки не было сомнений, доверять ли чужаку. Этот странный солдат ее вчера спас. Шагнул под пулю. Отец Николай всю ночь говорил с ним. Пытался оказать помощь и расспрашивал. Если священнику приходило в голову кого-то расспросить, этому «кому-то» оставалось только посочувствовать. Но Кэтрин достались лишь обрывки информации. Да, пытался остановить сообщников. Да, он действительно застрелил одного из своих. Второго прикончил Джей. К сожалению, у него не было нормального оружия. Только оставленный Диром пистолет «последнего шанса». Два ствола, два выстрела. Один – мимо. Один – в цель.

Теперь пистолет в рюкзаке Кэтрин. Патронов к нему нет, зато это – память о ребятах. Эту вещь они оба держали в руках…

– Одно дело «нельзя», другое – «не боюсь».

– Отец Николай так же говорит. Дело не в этом. Доделаю, тогда покажу.

– Кстати, где он? Он действительно ваш отец?

– Нет, он священник. Он ушел в ямы. К вечеру вернется.

– Ямы?

– Место на окраине. Там раньше были склады. Их разбомбили. От наземных построек вообще ничего не осталось, только сами ямы – провалы на подземные этажи. В них можно разжиться консервами. Или еще чем-нибудь. Только там трудно лазать, и обвалы бывают часто. Но вариантов нет: городские супермаркеты за двадцать лет вычищены до блеска.

– И что, там нет хозяев? Тех, кто контролировал бы… добычу?

– Там времянку не поставишь, не из чего. – Девушка пожала плечами, возвращаясь к работе. – До свалки далеко, если вы лохмачей имеете в виду. Да и провалиться можно в любом месте и в любой момент. Я там провалилась весной. Нога болела знаете как?.. Так что, так сложилось, что все на равных. Кому-то везет, кому-то нет. Да и людей в пригороде немного. Остались только те, кто не может уйти.

– И не боишься все это рассказывать? Ты же меня совсем не знаешь.

Кэт нахмурилась и выразительно посмотрела на укутанные ноги чужака. Что он может сделать, продырявленный да с больными, потерявшими чувствительность ногами?

Но чужак все равно был во многом прав. У нее опять не получилось его увидеть. Так, как она видела других. По-настоящему.

– Мне нельзя бояться, – повторила она свое всегдашнее заклинание. – Поэтому я не боюсь.

– Не бояться – глупо. Бесстрашны только безумцы, а ты на них не похожа. Страх помогает избежать опасности. Помогает выжить.

Кэт прикусила губу и уставилась в угол окна, в самую паутину.

– Страх, – задумчиво сказал чужак, – именно страх, а не паника, не ужас, не истерика, во многом помогает найти лучший выход… я не прав?

– Вы для себя правы. Не для меня, а для себя. Вам можно бояться, это так. Понимаете, страх, это не качество какого-то предмета, или человека, или явления… это качество отношения… мне трудно объяснить. Качество моего отношения к окружающему миру. Если я боюсь, то вижу неправильно. Искаженно понимаю мир, то есть по большому счету не вижу и не понимаю. И не смогу нарисовать.

Он промолчал. Кэтрин со злостью добавила:

– Но вас я не вижу. Не понимаю, почему. Ведь я не боюсь.

– Покажи. Рисунок.

– Пожалуйста. Все равно не знаю, как исправить…

Она даже поднялась и сама передала чужаку исчерканный кусок картона.

– Я не врач. Я не знаю, как вынуть из вас пулю. Тише, тише… прости господи. Девочки проснутся. Сейчас будет больно, ткань присохла.

– Послушайте… не надо со мной, как с младенцем. Я знаю, что долго не проживу.

– На все воля божья. Впрочем, я тоже не вижу, чем вас обрадовать. Разве только, воспаление пока небольшое. В больницу бы вас…

Звук разрываемой ткани, едва слышное проклятье.

Шорох, жестяное звяканье ведра, плеск.

Кэт осторожно выбралась из-под одеяла, на цыпочках подошла к двери.

Чужак полусидел на кровати, на которой раньше спали они с Сойкой, и брился. На одеяле лежало зеркало. В нем отражалась свечка и кусок потолка. Так вот зачем он вечером попросил отца Николая заточить нож.

Сам священник, щурясь, читал инструкцию к какому-то лекарству. Прочитал, отложил. Вынул из шкафа обойму прозрачных ампул. Прочитал название и вернул обратно.

– Вы видели, как она рисует? – без всякой связи с прежним разговором спросил чужак.

– Катя? Замечательно, правда? Очень талантливая девочка. Но, к сожалению, реалии таковы, что в наше время умение найти убежище от холода или еду – намного важней любого художественного таланта.

– Послушайте. Ваше предместье еще не весь мир. Есть места, где ее рисунки по-настоящему оценят.

– Это где? В горах? Где остатки нашего мятежного правительства лелеют старые обиды? Или… – он мотнул головой в сторону окна, – на свалке, где бродяги воюют с лохмачами из спортивного интереса, наличия пистолетов и отсутствия мозгов? Откуда вы вообще взялись – в этой форме и с этим оружием? Ограбили старый армейский склад?

– По ту сторону тоннелей…. Ее рисунки могли бы оценить там.

– А вы уверены, что там что-то есть, по ту сторону? Прошло двадцать лет. Никаких попыток выйти на наш уровень, никаких, даже тайных, контактов…

– Контакты… к черту. Ее нужно увести отсюда. Туда.

– Даже если это было бы технически возможно… вы всерьез думаете, что незаконная эмигрантка без образования и хоть какого-то понимания реалий большого мира… что она там будет кому-то нужна, востребована?

– Поговорим об этом потом.

Чужаку еще хватило сил отложить нож. Потом он упал на подушку, и лицо его исчезло в тени.

– Сойка, не дури, человеку же больно!

– Тебе больно?

– Нет. Сиди.

Она сидит на кровати рядом с чужаком, которого зовут Евгений Глебович, и смотрит, как под его руками неспешно рождается Красота. Он складывает фигурки из квадратных листочков и дарит их девочке. И так у него ловко выходит, что от избытка чувств Сойка начинает ерзать и подпрыгивать. И конечно, ему больно, но он не подает виду.

Кэтрин смотрит на чужака и опять не видит. Это ее, конечно, злит.

И картон кончился, не на чем рисовать. Только если на обоях. Но вряд ли кто-то одобрит такую наскальную живопись. Это пестрой бумаги хоть отбавляй. После Дира осталось несколько связок журналов с гладкими страницами и пестрыми картинками.

Прошло больше недели, дожди так и не сменились приличной погодой. Темный месяц. Но придут снегопады, и станет светло.

– Что это будет?

– Это? Большая такая бабочка. С усиками. Только мне нужна нитка.

– Чтобы ее подвесить?

К потолку были уже подвешены два журавлика и голубь.

– И для этого тоже.

Кэтрин больше нравились ажурные кубики и многогранные сферы. Они будоражили воображение и вызывали легкое чувство зависти – она так не может.

– Вы обедать будете?

– Конечно! – отозвалась Сойка. – Сейчас бабочку доделаем и будем…

Евгению Глебовичу за минувшие два дня так и не стало ни лучше, ни хуже. По-прежнему он спать мог только после укола, а волшебные ампулы заканчиваются, и больше, чем еще дня на три, их не хватит.

Отец Николай только пожимал плечами. Он делал, что подсказывала интуиция: менял повязку, смазывал кожу вокруг раны зеленкой. Кэт слышала изредка, как он тихонько молится, встав лицом к востоку.

– А отца Николая ждать не будем?

– Нет. Он просил не ждать. Вернется только к вечеру.

– Опять в ямах? Вы уже столько натащили, магазин открывать можно.

– А вот и нет. Не в ямах. Он ищет Вика. Птенца.

Он протянул Сойке законченную поделку, поморщился, и Кэт показалось, что он старше отца Николая. А может, он и вправду старше. Священника старит борода. Она почти вся седая, и на висках тоже седина. А у чужака… у Евгения Глебовича… у него волосы темно-русые, без намека на седые пряди. И щеки всегда гладко выбриты.

Непосредственная Сойка однажды спросила, зачем он бреется. Ведь таким острым ножом легко пораниться. «К тому же, кроме нас, никто ведь вас не видит. А мне вы и так нравитесь».

– Нет уж, Сойка. Человек всегда должен оставаться человеком. И выглядеть как человек, а не как заросшая обезьяна.

Помнится, это замечание очень развеселило отца Николая. Он даже демонстративно почесал свою роскошную бороду.

– Евгений Глебович… а ничего, если я спрошу?

Кэт налила бульон в глубокую тарелку, поставила на табурет у кровати больного.

– Спроси, конечно.

– Как вы оказались в такой мерзкой компании?

Он провел ладонью по лицу. Не хотел отвечать. Но ответил:

– Компания действительно… Я… ладно. Они знали, что я тоннельщик. Мы договорились, что я их выведу из нейтральной зоны. В прошлые разы я останавливался в этом доме. Сейчас тоже был уверен, что здесь пусто. А когда понял, что ошибся, поздно было. Думаю, для этого разговора нужно, чтобы Николай тоже присутствовал. Я объясню. И происхождение формы, и другие вещи. Не знаю, правда, как вы ко мне после этого будете относиться…

– Тогда держите ложку. И ешьте.

Отец Николай вернулся немного раньше, чем собирался. Ввалился в комнату, на волне ветра и влаги, поставил на пол рюкзак.

– Катюша, танцуй. Что я тебе принес…

Подарок был знатный – целый рулон шероховатой белой бумаги. Действительно в пору танцевать!

Она сорвалась с места, повисла на шее у священника и даже поцеловала его куда-то в бороду. Теперь-то у нее получится. Обязательно получится. Когда рисуешь, невольно настраиваешься на нужный лад, и страхи уходят сами собой, остается уверенность, точность и понимание, которое живет в запястьях и на кончиках пальцев.

– Николай, нам надо поговорить.

– Разумеется, сын мой. Я выслушаю тебя.

– Катя и Зоя пусть тоже послушают.

– Ну, пусть. Что-то случилось?

– В колонии знают, что мы пошли к тоннелю. Если я не вернусь, один или с охраной, нас будут искать. А маршрут им известен.

Евгений Глебович замолчал и попытался сесть повыше. Чтобы лучше всех видеть. Кэт поспешила ему помочь, поправила набитые тряпьем мешки, которые служат в убежище подушками.

– Только сегодня об этом подумал… я для них слишком ценное приобретение, чтобы бросить и забыть.

– Колония? – Сойка привычно забралась на кровать, в ноги, где она точно не повредит раненому.

– Раньше это была военная часть. Название, кажется, придумали позже. Часть вывели перед самой эвакуацией, остались казармы, склады. Успели увезти только оружие и боеприпасы. Но кое-кто из гражданских знал, где это. Место в стороне от города, удобное для обороны. Только-только был заключен мирный договор, начался вывод войск… демонстрации… вы же помните, как это было? Люди думали, что их бросают…

Ни Сойки, ни Кэт тогда еще не было, и помнить им было нечего. Но обе молчали. Они могли представить, как это было. По рассказам взрослых, по тому, что война оставила от города.

– Тоннель работает стабильно до четырех часов. Потом нужна подстройка. А мы работали на выход не отдыхая, несколько суток. Потом случилось то, что и должно было: система начала сбоить. Конечно, большая часть населения успела уйти. Но многие не захотели. Кто-то был уверен, что кризис ненадолго и скоро все наладится. Правительство сектора закрылось в горных бункерах… но это все лирика. В тогдашней неразберихе появились банды. Лохмачи, мародеры… сейчас это только эхо того, что тогда творилось.

– Как мы их гнали от депо… – мечтательно вздохнул отец Николай. – Такая была драка…

Евгений Глебович даже не улыбнулся.

– Моего напарника убили. Хотели, чтобы он настроил тоннель для какого-то бывшего воротилы, который не успел к общей эвакуации. Или не захотел – вместе-то с толпой. Я и сбежал тогда. Дезертировал, если формально смотреть.

Он помолчал, хмурясь. Глядел в стену. Его не перебивали.

– В общем, «колония» – это остатки одной из самых… организованных, что ли… банд в округе.

– Вы могли от них сбежать, – сказала Сойка.

Евгений Глебович посмотрел прямо в глаза священнику. И ответил ему, а не девочке:

– Я один из них.

– Уверен? – печально переспросил тот.

Помолчал и добавил:

– Выбор есть всегда. Бог всегда оставляет нам шанс. Главное – его разглядеть…

Кэт вдруг увидела. Всего на мгновение, на секунду, но увидела Евгения Глебовича правильно. Падали лучи жгучего пламени на мертвую землю, гудело небо, гарью пах воздух… а он совсем не отличался от себя настоящего. Только выглядел моложе, и ноги у него были здоровы. А вместо револьвера у него был почему-то меч. Длинный, прямой, простых строгих линий. В видении Евгений Глебович стоял, чуть опустив голову, изготовившись отбивать атаку каких-то неведомых, скрытых душной тьмой тварей… она прикусила губу и потянулась к бумаге, чтобы не упустить момент. Потом он не повторится.

Отец Николай чуть улыбнулся, проследив за ней взглядом. А Евгений Глебович сказал:

– Если я правильно понимаю ситуацию, вам надо уходить отсюда. Они будут искать. Обязательно будут… и скоро. Дня два… может, три. Вот такие дела.

– Можно вернуться в центр, – неуверенно сказал отец Николай. – Там, правда, воды нет. Но зимой снег будет. Даст бог, продержимся.

– А как же Вик? – тихо спросила Сойка.

Священник едва заметно покачал головой:

– Два дня – это много. Мы его найдем.

– Нет. Вам надо идти к тоннелю. Это далеко, но оно того стоит. Я расскажу, как его настроить. Это лучше, чем ждать, когда в ямах кончится продовольствие или когда до вас доберутся бандиты. Девочкам-то точно там будет лучше…

Евгений Глебович говорил это словно кому-то невидимому, кого убедить важней, чем отца Николая, Сойку и Кэт.

И никто ему не стал возражать. Никто. Даже тот невидимка.

Ночью Кэт сквозь сон слышала обрывки разговора. Евгению Глебовичу не спалось, а отец Николай и всегда-то спит очень мало. Они разговаривали вполголоса, как будто обсуждали какие-то мелкие бытовые вопросы.

– Жень, я не вижу, чем твой вариант лучше. Ну, придем мы к тоннелям, хорошо. Найдем твое оборудование. Но что, если запустить его не удастся? Что, если туда добрались мародеры? Возвращаться нам будет некуда. А в городе у нас есть шанс дотянуть до лета.

– Мои бывшие… товарищи… обсуждают возможность перебраться в город. Не хотел говорить при девочках. Я и так перед вами виноват. Так хоть вывести их отсюда… если бы я мог ходить…

– Чувствительность не возвращается?

– Нет. Уходишь от темы…

– Даже если все сложится удачно. Нам по ту сторону тоннеля рады не будут.

– Хочешь сказать, депортируют обратно сюда? На нейтральную территорию? С наглухо запечатанными официальными каналами входа?

– Убедительно. Значит, ты уверен, что справишься.

– За десять лет я запускал установку четыре раза. Да, уверен. Главное – дойти.

– А ты отдаешь себе отчет, что если возвращаться, то придется зимой, по снегу и холоду. И что продуктов там, где находится твое хваленое оборудование, для нас никто не заготовил? И что…

– Вот уж не думал, что ты будешь против.

– Я проверяю варианты. Неудача вполне возможна.

– Возможна. Но здесь тоже будет опасно… Коль, ты сам понимаешь, что вариантов нет.

– Как ты собираешься запускать электронику?

– Зануда. У меня есть генератор. И чтобы не было вопросов, он подготовлен к работе и полностью заправлен.

– Авантюрист…

Они еще долго спорили, иногда обзывая друг друга непонятными словами. Под их голоса она и заснула.

С оружием в убежище было не очень хорошо. То есть был пистолет Дира у Кэтрин, но он пустой. Сувенир, игрушка. Еще было оружие, оставшееся от бандитов, и ружье отца Николая. Ружье священник брал с собой, если уходил надолго. Говорил, что это оружие устрашения.

Рано утром он разбудил Кэт:

– Пойдем, поищем Птенца. Страшно, конечно, оставлять их одних тут…

Кэт облизнула губы:

– Евгений Глебович Сойку в обиду не даст. Только…

– Что, Кать?

Кэт сосредоточилась, стараясь сформулировать мысль.

– Понимаете… он как будто идет на ощупь или что-то делает в первый раз…

– Бог с тобой, Катюша. Ты считаешь, он может как-то навредить нашей Зое?

– Нет, конечно.

– Ты вчера рисовала.

– Мне показалось, что я его увидела. Но может, только показалось. Рисунок не очень получился.

– Покажешь?

– Потом. Когда доделаю.

– Ну, тогда одевайся. А я пока проверю дом…

Кэт собралась быстро. Беспокойство за Птенца не оставляло ее все последние дни. Она всегда знала, что этот дом – укрытие ненадежное и что проживут они все здесь от силы зиму. А что будет потом, она не могла представить. То, что будет потом, скрывалось от нее за темной завесой будущего, у которого, как известно, очень много вариантов. Хотя очевидный вариант всегда только один, но ведь для каждого момента очевидность – своя.

Когда зашла в комнату к чужаку, застала там уже всех. Сойка у окна раскладывала вырезанных из бумаги человечков. Ее губы шевелились, она придумывала для них счастливую жизнь, полную приключений.

– В этом обойма почти полная, – сказал священник, отдавая Евгению Глебовичу один из «бандитских» револьверов.

– Вы надолго?

– К вечеру вернемся. Или раньше, если найдем мальчишку. Дверь внизу я запру. Окна первого этажа недоступны. Все должно быть нормально, но на всякий случай…

Раненый облизнул пересохшие губы.

– Я не самый надежный защитник.

Кэт чуть сощурилась, вглядываясь в его лицо. Потом подошла и тихо сказала:

– Самый надежный. Вы только верьте себе, ладно? Это очень важно.

– Конечно, Катя.

Евгений Глебович криво улыбнулся и похлопал по черному револьверу, который положил поверх одеяла.

– Ну, с богом…

«Путь срочной эвакуации» начинается от пожарной лестницы, на которую можно попасть через окно из комнаты с печкой. Пары нижних ступеней у лестницы нет, но там не высоко, можно спрыгнуть. Именно здесь шел Вик, спешно покидая убежище. Сойка рассказала, как все было.

Сойка дремала у печки. Там было тепло, и она сняла тяжелые башмаки. В первые часы она неотрывно сидела у окна, ждала. Потом все-таки устала, отвлеклась на игру и сама не заметила, как заснула, свернувшись на ватнике. Птенец сразу же перебрался на ее место, ближе к свету – он все-таки взялся починить свой рюкзак. Джей делал вид, что все еще сердится на него. Но на самом деле ему не нравились звуки, вроде бы доносящиеся с первого этажа. Джей сходил туда, прислушался, но было тихо. Тогда он оставил внизу свечку и устроился на площадке у дверей спальни, в которой отдыхали младшие.

К тому, что произошло потом, он оказался не готов.

Дверь вдруг с грохотом упала, в маленькую захламленную гостиную ворвались три человека.

Джей отпрянул в тень, выхватывая пистолет. Крикнул тем, кто в зале: «Стоять, стреляю!» – и уже тише, Вику:

– Уходите, быстро!

Вик отбросил рюкзак и рванул к сестре. Но Джей этого уже не видел. Ему помстились шаги на лестнице. Он выглянул и выстрелил не целясь. Все равно света слишком мало, он ничего не различал, кроме мутных силуэтов. Звук выстрела оглушил всех, кто был в комнате, заставил замереть.

Если бы они вчера не поссорились, дежурил бы сейчас Вик. И пистолет был бы у него… а у Вика со зрением все в порядке. С головой – не очень в порядке, а со зрением – хорошо…

Он попал: с такого расстояния промазать было невозможно. Тело тяжело покатилось по ступеням вниз…

Но в свете свечи появился еще один человек. В него Джей не попал. А вот его противник не промахнулся.

Тем временем перепуганный и слегка оглохший от выстрелов Птенец тормошил Сойку: «Ну, давай же, копуша!» А она от испуга все не могла сообразить, где оставила свои ботинки. Вспомнила, метнулась в угол, вот тут-то бандит в комнату и ворвался. Вик едва успел отскочить к окну.

Бандит легко переступил через лежащего у входа Джея. Сойка, как сидела за шкафом, так и замерла, вцепившись двумя руками в несчастный башмак и опасаясь дышать.

Вик увидел, как человек в старинной военной форме медленно-медленно поднимает руку, в которой зажат револьвер. Черный глазок глянул парню прямо в душу… и он не стал ждать выстрела. Метнул тело на подоконник. Перекошенная рама не запиралась и удерживалась лишь гнутым тонким гвоздем. Вик легко перепрыгнул на пожарную лестницу, слетел вниз, даже не заметив железных перекладин-ступеней. Никогда еще ему не удавалось спуститься по этой лестнице столь быстро.

Быстрей отсюда! Под прикрытием старых яблонь к полуразрушенной пятиэтажке…

Уже убегая, он услышал еще один выстрел, и не усомнился, в кого там, в доме, могли стрелять. В Сойку. Только в нее…

Так и было – с одной маленькой поправкой.

Следом за первым бандитом в комнату вошел второй. Евгений Глебович.

Первый сказал: «Пацан в окно сиганул. Вдруг кого наведет…» Евгений Глебович пошел посмотреть, и тут у Сойки из рук выпал башмак.

Первый повернулся и навел на нее пистолет.

Он действительно убил бы Сойку. Если бы его напарник не успел загородить девочку собой. И даже выстрелить в ответ.

Кэтрин была уверена – Птенец не вернулся, потому что думает, что возвращаться не к кому. А может, опасается, что в доме продолжают хозяйничать бандиты. Но долго бродяжить один он не сможет. Еще неделя, и ляжет снег. Будет совсем холодно.

На следующий день после смерти Джея отец Николай обошел все «секретные» точки, где договаривались встретиться, «если вдруг что». Но ни записки, ни знака от Вика там не нашел. Да и припас оказался нетронут.

Сегодня они предпримут еще одну попытку…

Воздух пах морозцем, тополя стояли, устремив к небу облысевшие ветки. Кроны их сильно проредили ночные ветры и заморозки.

– Я думаю, – сказала Кэт, поспевая за широким шагом священника, – Вик не побежал сразу к тайнику. Ведь за ним никто не гнался.

– А мне кажется, за последние дни он там все-таки должен был побывать. Элементарно, это самый простой способ добыть еду.

– Да, наверное. Но сначала он, скорей всего, спрятался в развалинах. Вон там…

Серая коробка пятиэтажного дома смотрела на них черными провалами давно выбитых окон.

– Оттуда наш дом должно быть хорошо видно. Давайте посмотрим?

Двери подъезда давно развалились от старости и влаги. Доски и куски подгнившей ДСП все еще валялись там, никому не нужные даже для костра. А на пыльной лестнице Кэт почти сразу увидела следы.

– Вот! – победно сказала она. – Видите?

Священник вгляделся и покачал головой:

– Что-то мне подсказывает, что у Птенца размер ноги поменьше. Плохо, что здесь кто-то ходил, а мы не знали…

– Человек поднялся и спустился. Один раз всего. Может, от дождя прятался? – Кэт старалась, чтоб ее голос не дрожал. В темном подъезде было страшно, а значит, она могла ошибиться, неправильно увидеть то, что здесь происходило. Она себя успокаивала.

Отец Николай, ничего не ответив, пошел по следам. Оборвались они у окна третьего этажа. Отсюда открывался прекрасный вид на двор, на жухлую траву бывших газонов, на разросшиеся палисадники и гнилые гаражи с провалившимися крышами. На их убежище.

Человек стоял здесь долго. На площадке пыли меньше, ее сдувает ветер из окна. А еще тут жухлые листья, их много накопилось за двадцать лет. И кто-то шевелил их ногой, отгребал к стенам.

– Может, все-таки Вик? – спросила Кэт.

– Может быть. Пойдем, Катюша, в соседних подъездах посмотрим.

Но в соседних подъездах они не нашли следов. Ни Вика, ни кого бы то ни было другого.

А вот первое существенное свидетельство правильности своих догадок нашла все-таки Кэт. Они обогнули дом и теперь шли по бывшей улице, обочины которой заставлены старыми, вросшими в асфальт автомобилями. Она увидела красную тряпку и просто подошла посмотреть, что там. Оказалось, это красная вязаная шапочка Вика.

Шапка валялась в луже под перекошенным деревянным забором. Стало очевидно, что Вик поспешил покинуть улицу, скрыться среди ветхих времянок на другой стороне.

– Как будто за ним все-таки кто-то гнался, – прошептала она.

– Бандитов было трое. Одного убил Джей, другого Женя. Нет, если за ним кто и гнался, то не они.

Священник нашел калитку, и вскоре сквозь щелястый забор Кэт увидела, как он осматривает землю, всю сплошь усыпанную желтыми скрученными листьями и россыпью мелких красных яблок. Яблок нужно будет на обратном пути набрать. Из них получится отличный компот. Да и вообще, яблоки это хорошо. Витамины. Она вспомнила про Дира и улыбнулась. Кэт беспокоилась за парня, но не могла думать о нем без улыбки. Люди иногда пропадают. Часто это связано с какой-нибудь бедой, но ведь бывают и исключения. Ей очень хотелось верить в исключения.

Вернулся отец Николай.

– Следов не видно, но это еще ничего не значит. Столько времени прошло, и каждую ночь – дожди. Все-таки придется тайники наши еще раз проверить. Я в каждом оставил записки для Виктора. Что Зоя жива и что мы его ждем. Может, ответил как-то. Или знак оставил…

Вик не ответил. Он не мог: так и не успел добраться ни до одного тайника.

Он плохо запомнил даже, как добрался до пятиэтажки. Его не преследовали. Но в тот момент его догнало ощущение полнейшего неотвратимого одиночества. Если нет больше Сойки и Джея. Если пропал где-то, затерялся в развалинах Дир…

Рухнул твой маленький мир. Он был очень непрочный, как оказалось. И ничего не склеить, даже если вернутся священник и Кэт…

Вик присел в тени у стены, уткнулся лицом в колени: идти некуда. Ничего нет впереди. А ведь еще неделю назад все было хорошо, да что там. Еще вчера все были живы. Почему так случается, что один несчастливый день перечеркивает всю жизнь пополам? Где тот миг, в который еще можно что-то исправить, изменить? Что было бы, если б он вчера не заупрямился и ушел в ямы вместо Кэт?

Скорей всего, Кэт тоже погибла бы. Ведь у нее нет оружия…

У Вика был нож. У отца Николая – ружье. Даже у добродушного Дира был пистолет. А у Джея ничего не было. Стрелять он не мог, мешало слабое зрение. И ножом управляться не мог из-за больных суставов. Про Кэтрин Вик мог только догадываться. Может быть, у нее чего и было.

Вот сейчас они вернутся из ям, а в доме бандиты. И значит, их тоже могут убить. Надо бежать… надо их предупредить.

Это было решение. Цель. В ближайшие часы он знал, чем заняться. А потом они вместе придумают, как быть. Вик даже мысли не допускал, что может не встретить священника и Кэтрин. Дорога до ям была ему хорошо известна. Правда, раньше он никогда не ходил туда один. Ну и что. Значит, этот раз будет первый…

Он шел по городу осторожно, с оглядкой. Шел мимо пустых домов, проржавевших машин, перекошенных заборов. Шел из тени в тень, каждую секунду ожидая, что на него кто-то нападет. Он старался ступать, как кошка, но не был уверен, что это у него получается…

Ненадолго он остановился на одном из перекрестков. Все не мог решить, какой путь выбрать? Тот, который кажется более безопасным, или тот, который короче? Кэт говорила, что сомневаться ему нельзя. Дескать, стоит начать сомневаться, и точно ничего не получится. Во всяком случае, он ее понял именно так. Но кто тут не начнет сомневаться? Интуиция подсказывала, что нужно выбрать более длинный путь, однако Вик попросту не мог позволить себе терять время.

И побежал все-таки короткой дорогой.

Той, которую когда-то показали ему Дир и Джей.

И конечно, он разминулся с теми, кого так стремился предупредить.

– Нет, Сойка, не так. Ты торопишься. Смотри…

Евгений Глебович очень быстро привык называть Зою Сойкой. Он вообще как-то быстро научился быть своим. Сейчас он показывал девочке, как складывать из бумаги кораблик с двумя трубами. Газета, которую они пустили в дело, оказалась не самым надежным материалом, но не брать же у Кэтрин ее с таким трудом заполученные и аккуратно нарезанные листы. Говорил он тихо, вполголоса, и старался дышать неглубоко.

Девочка слушала внимательно и повторяла его действия. С непривычки получалось криво.

Евгений Глебович сегодня говорил больше обычного. Утром попытался разучить с Сойкой какие-то пароли доступа, целиком состоящие из длинного ряда букв и цифр. Потом понял, что на память девочки надеяться не стоит, и записал все на полях вырванного из журнала листа. Лист велел Сойке спрятать в карман. Чтобы не забыла взять с собой, если придется быстро убегать.

– И туфли свои не снимай, – сказал без улыбки. – Мало ли.

Сойка кивнула. Она теперь готова была даже спать, не снимая верхней одежды. Да и подступившие заморозки были с ней в этом вопросе согласны.

Зоя расправила поделку и подсела поближе к Евгению Глебовичу. Показать, что вышло.

– Вот видишь, если не спешить, все получается. Молодец.

– А если его в лужу пустить, он поплывет?

– Скорей всего, нет. В лужу мы пускали другие кораблики. А этот… мы можем найти какие-нибудь синие картинки в журналах и устроить ему бумажное синее море.

– Я поищу…

Сойка вытащила из шкафа неровную пачку оставшихся от Дира журналов и принялась их листать.

В повисшей тишине, лишь изредка перемежаемой шуршанием страниц, очень отчетливо прозвучал скрип отворяемого окна.

Сойка резко обернулась. Посыпались, потекли на пол журналы, опрокинулась и погасла ее свеча. Евгений Глебович нащупал револьвер и чуть приподнялся, прицеливаясь в того, кто вот-вот должен был попасть в комнату. Света от второй свечи хватало. Да и от окна, до половины завешенного одеялом, лились рассеянные сумерки.

Но Евгений Глебович не успел даже толком разглядеть гостя, как Сойка вдруг вскрикнула радостно:

– Вик! Ты живой! Я знала, что ты вернешься!

Парень спрыгнул с подоконника и растерянно обвел взглядом комнату, почему-то ничем не выразив радости от встречи.

Но, кажется, можно все-таки выдохнуть, отложить оружие. Парень – «свой». Евгений Глебович осторожно опустился на подушки.

Сойка подошла к брату.

– Вик?

Тот облизнул пересохшие губы, быстро спросил:

– Где отец Николай? Кто это? – кивок в сторону лежанки.

– Они с Кэт ушли тебя искать. Еще утром. Мы тут вдвоем. Вик, есть хочешь? Я быстро погрею.

Парень повернулся к Евгению Глебовичу.

– Кто вы? Как вы тут оказались? Вас священник привел? Как не вовремя… вам надо спрятаться! Давайте быстрей на чердак.

– Что случилось? Ты не один?

Вик поморщился:

– Я должен им двери открыть… Пока открываю, вам бы заныкаться куда-нибудь. А если не открою, то они тогда по лестнице. Или высадят раму.

– Ясно. Бери Сойку, и быстро уходите отсюда. Я попробую их задержать. Все равно пойти с вами не смогу. Так что давайте.

– Так один под лестницей ждет, – с досадой проговорил Вик. – Я-то ведь думал, что здесь никого нет…

Евгений Глебович кивнул. Он хотел предложить ребятам самим спрятаться на чердаке. А он бы уж как-нибудь попробовал договориться с налетчиками… но те ждать, пока решение будет принято, не стали.

Зазвенели стекла в гнилой раме, и тусклый дневной свет загородил силуэт человека в военной форме. Евгений Глебович выстрелил не целясь. Промахнуться он не боялся.

Сойка от грохота втянула голову в плечи, а Вик метнулся к окну.

Бандит лежал под лестницей. Но к нему из-за угла уже кто-то бежал. И внизу, из комнаты, которая когда-то была гостиной, доносились подозрительные шорохи.

Вик сказал:

– Второй, наверное, не полезет. Побоится.

– Отойди от окна. Сойка, а ты полезай под кровать! Быстрее!

Евгений Глебович оценивающе посмотрел на подростка и решил, что под кровать он не полезет. Не стоит и предлагать. Парень метнулся к двери. Внизу пока было пусто.

– Запереть?

– Нет, просто прикрой. И отойди за шкаф. У тебя же нет?.. – раненый кивнул на свой револьвер.

Вик вытянул из сапога длинный кухонный нож. Но безропотно отошел.

– Сколько их?

– Девять.

Контролировать окно с его места было куда удобней, чем дверь. Евгений Глебович подтянулся, чтобы встретить врага хотя бы сидя.

В этот момент в комнате что-то тяжело и громко упало. Зашуршала под кроватью Сойка, Вик на нее шикнул.

Неразборчиво прозвучали какие-то команды, зазвенело выбитое стекло. Скрипнули ступени под чьей-то тяжелой поступью.

Не дожидаясь, пока идущий откроет дверь, Евгений Глебович крикнул:

– Эй, там. Стой на месте! Сунешься – пристрелю!

Из-за двери ответили бранью, но входить не стали. Спросили:

– Мальчишка где?

– Какая разница? Чего надо?

– Пацан мне должен.

– Да? Ну так пойди, поищи.

– Крот, это ведь ты. Давай поговорим, как цивилизованные люди…

Одеяло, закрывавшее окно, упало, когда в комнату лез первый из бандитов. Если кто еще сунется, убить его будет проще простого.

– Чего надо?

– Ты знаешь. Выводишь нас на точку, и я тебя отпускаю на все четыре стороны. Договор остается в силе. А будешь сопротивляться, долго не проживешь.

– Посмотрим…

Договорить Евгений Глебович не успел: внизу началась частая стрельба. Его собеседник чертыхнулся и, не церемонясь, распахнул дверь, сразу же дав очередь из короткоствольного автомата туда, где, по его мнению, должен был находиться предатель.

Ошибка оказалась для него фатальной.

Бродяги, зазимовавшие в одном из старых домов в конце улицы, Вика не видели. Но вообще к «большим домам» они не ходят – боятся собак. Там, где они жили раньше, тоже стояли высокие дома, а на улицах жили огромные хищные стаи. Здесь стай не было, но многоэтажек они опасались уже по привычке. У тряпичника тоже ничего не удалось узнать про Вика. Зато узнали другие новости, тревожные. О том, что «ходят люди в старой форме». По два-три человека, только днем. Обыскивают дома. Торговать не торгуют, не мародеры – ходят без мешков. Зато у них есть огнестрельное оружие и носят они его на виду.

Услышав об этом, отец Николай решил, что пора возвращаться: двое в укрытии вряд ли смогут оказать серьезное сопротивление. А Кэт подумала, что история повторяется.

Подоспели как раз, чтобы услышать выстрел и увидеть, как из окна вываливается человек.

Священник жестом остановил Кэт:

– К дому не суйся. Держи вот. – Он протянул ей ружье, а сам достал «бандитский» револьвер. – Справишься с ним?

Холодный металл словно освободил мысли от ложных страхов и нагромождений никому не нужных смыслов субъективной реальности. Осталась только та правда, которую Кэт так хорошо умеет видеть, когда не боится.

Четкие контуры. Чистые звуки. Каждая веточка, каждая травинка стали тем, чем являются на самом деле. И к дому быстрым шагом спешил уже не усталый сутулящийся от холода священник, а богатырь в белых льняных одеждах… И тень огромного дуба, растущего на невидимом холме, ложилась под ноги.

От угла дома к выпавшему из окна телу бежало, пригибаясь, уродливое существо. Странное и жалкое – в обрывках одежды, худое, сгорбленное. Не то собака, не то человек.

Наверное, если бы она сейчас смотрела неправильно, то ничего примечательного и не увидела бы. Существо оставалось бы опасным человеком в старой военной форме.

Теперь оно тоже казалось ей опасным – вон, какие когти. Опасным, да. Не страшным. Кэт забыла даже свое заклинание – «нельзя бояться». Она и так не боялась.

Богатырь встретился с опасным существом, оно зарычало и кинулось. Но что оно могло сделать? Оно даже до плеча не доставало отцу Николаю.

Попыталось вцепиться в руку, но было отброшено. Поднялось, напало снова…

И вот уже под окном лежат два бездыханных страшилища, а священник бежит вокруг дома.

Снова стало пусто. Минуту или две ничего не происходило, и вдруг совсем близко, в той самой комнате, где должны были оставаться Сойка и Евгений Глебович, грянула частая очередь. И следом за ней – одиночный. Все смолкло.

Кэт перехватила ружье удобней и побежала к лестнице. Мало ли что ей запретили.

Это отец Николай ее пожалел. А ему нельзя.

Подтянуться до нижней ступеньки, привычно вскарабкаться, прислушиваясь к тому, что происходит в доме и около. Осторожно ухватиться за край зеленого наличника. Стекло выбито – не порезаться.

Услышать хриплый голос Евгения Глебовича:

– Эй, кто там! Сунешься – стреляю!

– Это я, Кэт! Я одна.

К окну тенью метнулся Вик. Кэт мгновенно узнала его, хотя сейчас он больше был похож на лису или другого такого же хитрого зверя.

Вик подал ей руку, помог забраться, но при этом все время оглядывался на вход.

Комната… она стала немного другой. Выше, просторней. Журналы на полу, перевернутая свечка, запах растопленного стеарина…

Снизу вновь раздалась стрельба, и вдруг в комнату ворвались двое. Звери. Гротескные, мощные, с оружием в руках…

Но по эту сторону реальности твари не знали, как обращаться с автоматом или револьвером. Бесполезные железяки с грохотом упали на пол.

Кэт обернулась к Евгению Глебовичу… к высокому солдату, так похожему на него. Солдат улыбался. Меч в его руке казался настоящим. И твари его видели. Кэт шагнула к стене: в бою она ничем помочь бы не смогла.

Солдат легко поднялся с лежанки. Твари без предупреждения кинулись вперед. Но даже самые мощные клыки и самые острые когти – это всего лишь клыки и когти. Меч взвился, и одна из тварей упала, разрубленная чуть ли не пополам. На пол полилась черная кровь. Вторая словно не заметила, упруго подпрыгнула и попыталась добраться до горла Евгения Глебовича. Тот, словно всю жизнь тренировался, легко ушел от удара и ловким выпадом достал тварь в тот момент, когда она приземлилась на все четыре покрытые редкой шерстью лапы. Кажется, он и сам не ожидал, что получится так ловко: пошатнулся, опрокидывая зверюгу в сторону и оборачиваясь к двери. Но больше пока никто не пытался подняться на второй этаж. Передышка?

Там, внизу, один отец Николай. А сколько бандитов против него? Сколько их было?

Кэт смотрела, как Евгений Глебович медленно, но уверенно идет к двери. Вик сопел за ее спиной. Даже шептал чего-то. Она расслышала:

– А говорил – ходить не может…

– Вик! – выдохнула Кэтрин. – Не сомневайся. Слышишь? Не смей сомневаться! Не сейчас!

Парень замолчал. А снизу, из-за открытой двери, вновь раздались выстрелы.

Девушка метнулась туда. Почему-то ей нужно было увидеть, что происходит этажом ниже. Сверху она разглядела, как Евгений Глебович схлестнулся в поединке с существом, больше похожим на человека, чем на зверя. В руке твари был зажат длинный стальной нож. А отцу Николаю приходилось отбиваться сразу от двух зверолюдей. Третий лежал на нижних ступенях лестницы с простреленной головой.

Она поспешно подняла ружье. Но вот беда, гостиная ей теперь казалась маленькой и тесной. В таком крохотном помещении слишком легко попасть в своих.

Вот один из зверей прихватил богатыря зубами за руку, и на белом рукаве показалась кровь. Но тут же был отброшен и с визгом покатился по полу, а потом затих под заколоченным окном. На него посыпались старые доски.

Вот Евгений Глебович почти снес одним ударом голову своему врагу и встал рядом с отцом Николаем. Двое против двоих…

Одна тварь оказалась сообразительней и с подвываниями кинулась к распахнутой настежь двери; оставшаяся зарычала, подскочила к священнику, и тут же оказалась убита прямым ударом кулака в морду.

Неожиданно драться стало не с кем. Кэт выдохнула. Неловко – почему-то руки тряслись – пристроила ружье к стене и поспешила вниз. Перед глазами все плыло, ноги едва слушались. Она схватилась за перила и поняла, что лучше все-таки сесть, переждать приступ.

Кэт уже не увидела, как медленно, без вскрика, упал рядом с поверженным противником Евгений Глебович. На повязке под линялой рубахой расплывалось красное пятно.

Не увидела, как, шатаясь, уселся там, где стоял, отец Николай. Правый рукав куртки разодран, словно собачьими зубами.

Очнулась оттого, что кто-то тряс ее за плечи, повторяя:

– Кэт! Катя! Ну очнись же! Ты живая? Кэт?

Открыла глаза, увидела совсем рядом бледное и сосредоточенное лицо Вика.

– Я нормально. Только устала… а что с остальными? Ты видел?

Она, не дожидаясь ответа, посмотрела сквозь прутья перил.

Оказывается, прошло всего несколько мгновений, но мир вокруг уже принял привычный вид и формы. И бандиты были уже вполне людьми, и священник был сам собою, и Евгений Глебович.

– Пойдем, – сказала она Птенцу. – Пойдем, поможем…

– Странно, – прошептал Вик. – Они не из пистолета убиты… вот эти…

Подходить к трупам он опасался и показывал на них издалека.

– Я вообще выстрелов не слышал…

Кэтрин старалась не смотреть на мертвецов. В ней поселилась странная раздвоенность. Все казалось, что если долго и пристально на них смотреть, то снова увидишь чудовищ.

Евгений Глебович лежал ничком, тяжело дышал, и все пытался приподняться на руках. Кэт поспешно присела рядом, помогла перевернуться. Кровавое пятно успело растечься, так что даже на полу остался след. А к старой ране добавилось несколько свежих порезов, неглубоких, но, учитывая ослабленный организм, тоже неприятных. Девушка крикнула Вику, чтобы тот бежал за бинтами. Но тот сначала упрямо закрыл дверь и задвинул все задвижки. И только после этого поспешил наверх.

Больше всего она боялась, что раненый сейчас так и умрет у нее на руках. Допустить этого было нельзя. Она обернулась к священнику, который был в сознании и осторожно стягивал куртку с пострадавшей руки.

– Давайте, помогу! У меня ножницы есть.

– Куртку жалко. Ничего, Катюша, справлюсь. Надо бы нам поторопиться…

Вернулся Вик. Без слов помог священнику перевязать рану.

Кэтрин до смерти хотелось спросить отца Николая, каким ему представился бой. Что видел он сам? Но момент был неподходящий, и она молчала…

– Видишь, Витя, Бог нас не оставил. Можно сказать, явил чудо…

Вик пробормотал:

– Ну уж…

– Настоящее чудо, что мы остались живы.

В комнате было тепло. Весело плясало пламя в маленькой печи, сделанной из старой железной бочки. Дрова не экономили.

– Коля, запоминай дорогу. Я буду рассказывать, а ты запоминай. Пока я еще могу рассказывать.

– Жень, лежи спокойно. То, что ты сегодня сделал…

– Я плохо помню. Не важно. Главное, чтобы вы дошли. Слушай.

Сойка сидела в ногах и незаметно для остальных гладила Евгения Глебовича по руке. Ей было его жалко. Кэт старалась не отвлекаться. Она паковала рюкзак для отца Николая. В него нужно было положить пару запасных одеял, общую аптечку, котел и часть посуды. Туда же она положила отстиранные и уже высушенные бинты.

Вик был единственным, кто собрал свои вещи, и теперь помогал отцу Николаю превращать прочное одеяло и две длинные жердины в носилки. Евгений Глебович было заикнулся, чтобы его оставили тут, в доме, у печки. Но, конечно, получил в ответ волну негодования. Да такую, что замолчал надолго. А теперь вот решил, что дорогу должны знать все…

– Ваша улица, она одним краем выходит к воротам депо. А другим – на круглую площадь. Там еще сохранилась табличка «Аптека». Зеленая такая, помнишь?

– Конечно.

– Нам нужен проспект. Это самая широкая улица, не спутаешь. По ней до привокзальной площади…

– Вокзал мы знаем, – заметила Сойка. – Плохое место.

– Да. Поэтому к нему и не суйтесь. Лучше обойти по параллельным улицам… хотя весь район сильно разрушен.

– Жень, скажи просто адрес. Я неплохо помню город.

– Площадь Свободы, три. Там подземный супермаркет был…

– А, все. Я понял. Значит, ты обслуживал вторую центральную точку перехода. Для населения. Да, добраться будет трудно…

– Я знаю, как искать безопасный путь. Если вы мне, конечно, поверите… – тихо сказал Вик. Он вообще весь вечер был тихим и немногословным.

Кэт хотела сказать: «А кто к бандитам в плен попал?»

Но посмотрела на парня и промолчала. Ясно же, что ему и без того плохо. А дорогу он, наверное, найдет. Недаром же Кэт видела его лисой… или каким-то другим хитрым зверем.

Правая рука у отца Николая болела. Кэт замечала, как он иногда морщится, дотрагиваясь до повязки. Она решила, что часть консервов и пакетов с крупой переложит в свою сумку. И еще Вику чего-нибудь даст. Путь предстоял долгий.

– Отдохните, ребята, – словно прочтя ее мысли, сказал отец Николай. – Завтра рано разбужу. Дорога предстоит трудная…

Во сне Кэт увидела город, каким он был до Изоляции. Большой и светлый город, полный быстрых машин и яркого света. Как будто им предстояло идти по его улицам, среди его ни о чем еще не подозревающих жителей, под ясным, непременно ясным, небом.

Солнце вынырнуло из-за темных домов. Такие рассветы иногда случаются поздней осенью, морозные и прозрачные, как первый лед на лужах. Утро дышало изморозью, и пальцам было холодно. Кэт десять раз пожалела, что поленилась придумать себе какие-нибудь варежки. Можно же было хоть одеяло разрезать и на руки намотать. Но пусть уж лучше мерзнут пальцы, чем…

Чем что? Ответа не было. Может быть, чем ожидание в холодном доме, таком маленьком по сравнению с огромным пустым городом. Это ожидание было бы безрадостным: ожидание смерти. Окончательного итога.

Они шли по старому проспекту. Маленькие-маленькие среди огромного равнодушного мира. Но солнце разливало под ноги ясный свет, словно намекало: все будет хорошо.

Носилки, сделанные из двух жердин и сшитых одеял, были неудобными, но Кэтрин не жаловалась. Отцу Николаю приходилось хуже с его-то больной рукой. Она уговаривала себя: вот сейчас кончится опасный участок, и Вик поможет батюшке – возьмет на себя часть веса.

Серьезная Сойка ни на шаг не отходила от Евгения Глебовича: то рассказывала ему что-то, то пыталась поправлять одеяло. Кэт не вслушивалась: в ней теплой волной поднималась и крепла уверенность – все идет как надо. Недаром же дорогу ищет Вик – хитрый зверь, похожий на лиса. Он точно знает, куда можно идти, а где опасно. Где злые люди, а где хорошая, чистая дорога…

И воздух был хрустально прозрачным. Таким, что сквозь него каждая деталь мира кажется и четче и важней.

К.А.Терина

Чёрная дыра вместо сердца

Тебе было тридцать пять, когда ты остановил свой пикап у этой чёртовой забегаловки. Одно неправильное решение, и ты будешь ненавидеть себя всю жизнь. Когда ты вспоминаешь об этом, суставы начинают скрипеть, кости ломит, зубы норовят укусить язык. В этом городе даже собственное тело ведёт себя непредсказуемо.

Потому ты предпочитаешь не вспоминать. Что угодно, только не это.

Но воспоминания коварны, пробираются в мельчайшую брешь, и тщательно продуманная оборона мгновенно рассыпается детскими кубиками.

Тебе было тридцать пять. Ты заказал чашку кофе и черничный пирог.

И остался здесь навсегда.

Такое случается: человек едет с Восточного побережья на Западное. Не такая уж глупая затея, если всё, что у тебя есть, – ржавый пикап тридцать девятого года. Когда ты уходил на войну, у тебя были родители, братишка, дом в Нью-Арке, жёлтый «Форд» и девушка Лиза. Пока ты спасал мир от нацистов, родители умерли, братишка ловко спустил в карты все сбережения и дом в придачу, а сам уехал за счастьем в Калифорнию, прихватив с собой девушку Лизу. Всё, что тебе осталось – облезлый «Форд» в потёках ржавчины и безмерное удивление. Как можно было за три года превратить новенький пикап в груду ржавого железа?

«Форд» разваливался на глазах, и ты решил устроить ему шикарные проводы длиной в три тысячи миль. Возможно, думал ты, где-нибудь в Форт-Брегге, прогуливаясь по пляжу, ты случайно встретишь Лизу. Чего не бывает в этой жизни.

Ты собрался проехать всю Америку насквозь и застрял в самом её сердце.

Дело было, конечно, в официантке.

Ты и теперь помнишь её глаза – ядовито-зелёные, прозрачно-синие, оранжево-огненные, как болото, как море, как закат.

Иногда ты заходишь в «Двойной К.» и пристально рассматриваешь девушку за стойкой. Это никак не может быть та самая официантка. Разве что её внучка или правнучка. Возможно, ту звали Энни?

Нет, её всегда звали только так: Элли. Об этом шепчет тебе чёрная дыра, поселившаяся на месте сердца.

Дыра холодна. Из неё веет сквозняком. Дыра коварна. Едва ты закрываешь глаза – падаешь в неё как распоследний кролик.

А когда долетаешь до дна, тебе снова тридцать пять.

– Эй, мистер, что за номера на вашем пикапе?

– Это номера Массачусетса, зайка. Кто научил тебя заваривать такой вкусный кофе?

Ты никогда не умел лгать, но девочка краснеет от твоей неловкой похвалы, и это лучшая награда за ложь.

– Мистер, мне жаль, но черничный пирог будет готов только через тридцать минут. Утреннюю порцию размели дальнобойщики – они такие прожоры! Может, попробуете фирменный пудинг матушки Грэй?

– Я подожду черничный пирог, детка. Мне некуда спешить.

Тридцать минут. Этого достаточно, чтобы пригвоздить твою жизнь к Невервиллю, точно очередную бабочку к рассохшейся доске.

Ты мог бы сказать:

– К чёрту пирог, милая. Если честно, пироги я не люблю с детства. Классный кофе у вас тут, но мне, пожалуй, пора.

Ты бросил бы пять долларов на стойку. Такие чаевые тебе не по карману, но у этой девочки чертовски красивые глаза.

– Хорошего дня, девочка, – сказал бы ты, выходя под горячее канзасское солнце к своему жёлтому пикапу.

Но ты сказал: мне некуда спешить, детка.

Теперь ты никогда никуда не спешишь.

Кто-то аккуратно прикасается к твоему плечу, ты открываешь глаза.

– Что скажете, сэр? Мне кажется, это отличная идея.

Шериф. Он смотрит на тебя не мигая. Пусть ты не понимаешь, о чём речь, нужно ответить – ждёт ведь человек.

– Безусловно, – говоришь ты. – Безусловно.

В голове путаются ошмётки воспоминаний. Ты вроде бы знал его ещё мальчишкой. Он был неплохим квотербеком. А ты был совершенно жалким тренером.

Карибский кризис, полёт на Луну, подсолнухи, пикник и нелепая попытка поцеловать страшненькую библиотекаршу, одинокие ночи в кинотеатре и игра в лото по вечерам. Сколько лжи скопилось в этом мусорном баке под названием память.

Ничего этого не было, нет и не будет.

А есть две точки на прямой: точка А и точка Б. Тогда и сейчас.

Точка А, когда тебе тридцать пять, и впереди вся жизнь. Точка Б, когда тебе сто, а жизнь так и не началась.

И между ними – чёрная дыра размером в шестьдесят пять лет.

Иногда ты заходишь в «Двойной К.» и пристально рассматриваешь девушку за стойкой. Ты хочешь задать ей всего один вопрос, но вместо этого заказываешь отвратительный кофе.

Зачем спрашивать, если знаешь ответ заранее?

Ты закрываешь глаза столетним стариком, и через мгновение тебе снова тридцать пять.

– Послушай, детка, – говоришь ты. – Что, если я не стану ждать этот чёртов пирог? Что, если я прямо сейчас уеду на своём славном жёлтом пикапе?

– Но это очень вкусный пирог, мистер. Вы будете жалеть всю жизнь, если не попробуете его.

– Предположим, я люблю жалеть о чём-то всю жизнь. Допустим, это моё хобби. Я коллекционирую сожаления.

– Тогда, конечно, езжайте, мистер. Это будет сожаление что надо. Гордость вашей коллекции.

Ты встаёшь. Надо бы оставить чаевые, но мелочи нет, а пять долларов – не слишком ли много?

Когда ты берёшься за дверную ручку, она говорит:

– Я расскажу вам, мистер, как всё будет. Вы сядете в свой умирающий «Форд» и не отпустите педаль газа, пока ваша правая нога не онемеет. Вы проедете полторы тысячи миль за каких-то тридцать часов. Это будут самые счастливые тридцать часов в вашей жизни. Всего два слова: воздух и свобода. Вы загоните свой пикап, как загоняли лошадей связные федерации в тысяча восемьсот шестьдесят втором. Но это будет достойная смерть для такой рухляди. На зависть любому автомобилю. Вы остановитесь в Форт-Брегге. Пойдёте прямо на пляж. Крупная галька, обглоданная тысячелетними волнами, шёпот океана, ветер, крики чаек. И самый потрясающий закат из всех, что вы видели. Вы решите, что, пожалуй, пришло время начать всё сначала. В конце концов, у вас руки растут из правильного места и есть кое-что в голове – в отличие от большинства ваших ровесников. Может быть, подумаете вы, стоит отправиться в Нью-Йорк и попробовать себя в рекламе. В этот самый момент появятся они. Это невозможно, таких случайностей не бывает, но если вы играете в карты, мистер, вы поймёте меня. Это будет как стрит-флеш с раздачи в игре по самым высоким ставкам. Отличный трефовый стрит-флеш. От тройки до семёрки. Представьте, как вы держите карты в руках. Не смотрите сразу на все, а медленно, аккуратно растягиваете в веер, по очереди приоткрывая их в таком порядке: шесть, три, четыре, семь, пять. Все трефовые. Вы не верите своим глазам, руки дрожат. Самая большая удача в вашей жизни и самое горькое разочарование: не дожидаясь начала торговли, соперники сбрасывают карты. Да, мистер. Это будет как самый бесполезный стрит-флеш в вашей жизни. Сначала вы услышите знакомый смех, потом увидите камни, которые швыряет в океан ваш брат Чарли. Потом его самого. Он совсем не изменился, Чарли. У него смех человека, который никогда не встречался со смертью. А Лиза – Лиза похорошела. Вы любили её длинные волосы, но стрижка ей очень к лицу – невозможно отвести взгляд. Они поцелуются, и этот поцелуй, поверьте, разорвёт ваше сердце. Ударит туда, куда так и не смог попасть немецкий снайпер. Этот пляж, этот океан и этот закат – для них, а вы случайный свидетель, карта, вытянутая по ошибке. Может быть, вам просто не стоило возвращаться с войны. Вы достанете из кармана кольт – тот самый, которым в сорок четвёртом убили в упор двух фрицев, славное оружие. Вы достанете этот кольт и не успеете даже подумать «матрёшка» – дурацкое слово, подслушанное у старого русского доктора. Вы не будете целиться. Это ведь так нелепо – целиться в родного брата и любимую женщину. Вы просто начнёте стрелять – в закат, океан, гальку и чаек. Чарли умрёт сразу, он не успеет ничего понять, и улыбка на его лице останется навечно. С этой улыбкой его похоронят, и с ней он будет гнить под землёй на радость калифорнийским червям. А Лиза будет умирать мучительно, долго. Глядя прямо на вас. Нежность, помноженная на триста семнадцать минут счастья вашей с ней первой ночи и разделенная на девятьсот девяносто тысяч семьсот двадцать три минуты одиночества – такой это будет взгляд.

Официантка – Элли, так её зовут? – умолкает и принимается усердно протирать стойку, точно тебя тут нет и никогда не было.

Ты медленно отпускаешь дверную ручку и спрашиваешь нарочито равнодушным тоном:

– Что ты сказала сейчас, девочка?

– Я говорю, пирог уже готов, мистер. Может, задержитесь ненадолго? Если, конечно, не очень спешите.

– Неси свой пирог, детка. Мне некуда спешить.

Дмитрий Гужвенко

Каланхоэ и Мандарин

Низ живота горел и разрывался. Я стащила униформу и бросила в сетчатый пакет для стирки. Красные стринги, чулки со спущенными стрелками и тонкий свитер уже давно просились покувыркаться в стиральной машине.

Однозначно, не сегодня. И не на этой неделе. Накопилось стирки, но не ручками же стирать? Деньги приходили – и тут же сыпались в долговую пропасть. Пакет отправился в угол комнаты к своим собратьям.

Плазма на стене засветилась – вызов. Мама. Пришлось щёлкнуть пальцами, отвечая.

– Ты где лазишь, Кала?!

– Доставала лекарство, Ма. Нелегко, знаешь ли, купить такую штуку, – с нежностью ответила я, натягивая лосины.

– Когда доставала, презерватив не забыла использовать?

– Нет, Ма, не забыла. Предохранялась.

Мать откинула одеяло, выпростала тощую морщинистую руку. Достала сигарету, закурила. Наркотический зелёный дымок пополз вверх. Насколько я помнила, скоро должна будет пропеть пожарная сигнализация.

– Топай сюда. Только Кольцо аккуратней пересекай – сосед по палате говорит, Серые Ведьмы объявились.

– Их выпустили на День Независимости. В ток-шоу видела, – ответила я погасшему экрану.

Так, рюкзачок на месте, ножи там же. Энергетик, наручники, накидка, мелочи…

Я глянула в зеркало, затянула волосы в хвост заново. Полюбовалась каштановым оттенком волос. Мысленно выругалась.

Найдя в инфосети схему капсулы, кинула её на принтер. Под его шум достала обед из холодильника и успела съесть половину порции лапши, оставив вторую часть на завтрак. Денежка счет любит. Не по карману лопать полную порцию каждый раз.

По плазме крутили новый рекламный ролик – о том, как с любовью делают керамическую посуду. Сейчас всё делают с любовью: и машины, и посуду, и хизбургеры, и прокладки. Всё, кроме одного. Относиться к ближнему своему с любовью как-то не получается.

Впрочем, это лирика. Пока за каждую просмотренную рекламу платят, почему бы и не смотреть.

Допив чай, я вернула холодильнику остатки еды, достала капсулу, вложила белую таблетку, заработанную у провизора, и засунула в место понадёжней. Затем поправила бельё, натянула платье и выбежала на лестничную площадку. Низ живота продолжал болеть – Толстый из государственной аптеки оправдывал свое прозвище. Во всех отношениях.

Закрыв дверь на три замка, включая навесной, я выскочила на площадку. Воздух настолько пропитан табачным дымом, что даже сигарету раскуривать нет смысла.

Боксёр лежал в расслабленной позе, положив тяжёлую голову на лапы. Значит, никто мимо не проходил. Привычно погладила его по загривку, аккуратно отсоединила шнур зарядного устройства; тот зашипел, сматываясь в куцый хвост. Робопёс открыл глаза – на меня глядели два крошечных отражения хрупкой брюнетки.

– Кала, аф!

– Мандарин, поехали к маме, – то ли приказала, то ли попросила я.

– Аф!

Ну, этот всегда рад проехаться – лишь бы индикатор показывал, что в аккумуляторах достаточно энергии. Я кинула в рюкзак специальный переходник, чтобы тырить электричество не через подконтрольный разъем, а из любого подвернувшегося кабеля. Почему бы не сэкономить малость; как говорила бабушка, доллар сотню бережёт.

Прислушалась, не слышно ли голосов на лестнице. Каждая площадка у нас перегорожена решетками из арматуры. Ну, ничего, пройдем как-нибудь, главное, не нарваться на подвыпивших малолеток с похотливыми мыслишками. Впрочем, у них других и не бывает.

– Идем, надо успеть до двенадцати.

Пластиковый пёс махнул хвостом и побежал вниз, останавливаясь и терпеливо ожидая меня возле каждой двери.

Щёлк-щёлк, восемнадцатый этаж. Щёлк-щёлк, двенадцатый этаж. Щёлк-щёлк…

– О, дева полная печали, расскажи мне стих!

Я вздрогнула, как от удара током. Высокий человек стоял в полутьме: берет с пером, крашеные в жёлтый цвет светящееся усы…

– Дядя Сань, вы меня опять испугали! – честно призналась я.

Мандарин под гогот соседа неторопливо спустился на площадку и сел у двери – в его памяти тот числился не представляющим угрозы.

– Гы-гы! Принцесса, будешь меня бояться, когда совершеннолетней станешь! – выдал вечную, как луна на небе, шутку дядя Сань. – Заходи на лимонный пирог.

– Я спешу к маме. Чесслов!

– Ну, тогда читай вслух по-быстрому и беги. А я пока кусочек тебе заверну.

– Ой, спасибо! Громко читать, да?

– Да! Верхний ряд!

Дядя Сань, называющий себя последним Цифровым Поэтом, открыл дверь, осветив расписанную стихами стену. И ещё раз повторил:

– Только читай вслух, а то не поймёшь! Это – Пушкин!

И я начала. Слова, негромко произносимые мною, тут же подхватывал мужской голос. Мы читали выразительно и с вдохновением.

Я не раз пряталась в однокомнатной квартирке дяди Саня. Как ни смешно, там я всегда ощущала себя в полной безопасности. Может, так действовали бумажные книги, выстроившиеся на полках?

– Следующий! – донёсся голос дяди.

Этот стих я знала. Маяк-Овский – так произносил фамилию автора дядя. Голос как-то сам собой изменился, стал более решительным, жёстким. Дядя Сань клянётся, что это настоящие голоса поэтов, а я не верю. Но всё равно получается здорово, словно не ты, а кто-то мудрый и серьёзный читает стихи. Технология, блин!

Вернулся дядя Сань с пирогом, завёрнутым в бумажный экопакет. От целлофана – к целлюлозе. То есть дерево, срубленное человеком, вредом для природы не считается.

– Беги.

О маме ничего не сказал – «любит» он её страшно. Как дети – крапиву.

Холод забирался под лосины, в трусики. Мандарин, следуя заложенной программе, держался в стороне от шоссе, старался миновать людей, вёл короткой тропой между серыми многоэтажками. Хоть время ещё есть, рисковать не хотелось.

Проскользнула в стороне от баскетбольной площадки, где крики перемежались со стуком мяча, избежала чёрного зева подворотни со странными силуэтами в глубине. Наверное, бомжи.

Ярко сияющая буква «М», гордая в своем одиночестве, осталась слева. Я миновала МакРесторан, служивший в наше бурное время всеобщим ориентиром, и наконец-то нырнула в метро – общественное болото, где зарождаются особо противные и склизкие слухи и получают воплощение детские страшилки. Когда я подросла и начала пользоваться этим транспортом, то поняла, что многие сказки – это истории из жизни, только адаптированные под нежную детскую психику.

Вошла в узкий туннель, покорно достала карточку мамы, вставила в приемную щель. Нас с Мандарином тут же со всех сторон обдало волной тёплого воздуха с запахом мыла и апельсинов.

Время я рассчитала точно: на табло часов горело 00.00.

Сначала свет, и так не особенно яркий, стал тусклым – словно каждый светодиод заклеили жёлтым скотчем.

Потом одноглазые камеры слежения, подмигнув напоследок красным огоньком, безвольно повесили головы.

Турникеты распахнули стальные задвижки.

Истошный крик, раздавшийся позади, подхватили множество голосов.

Наступило антикомендантское время.

Я вбежала в вагон одной из первых, как только серая змея с перечерченными арматурой оконными проёмами приползла на перрон и с громким вздохом раскрыла многочисленные пасти-двери.

Села в тёмном углу, достала из рюкзака вязаный костюмчик, надела на Мандарина, застегнула пуговицы, сверху накинула смешной капюшон. Не ахти какая маскировка, но, как показывал опыт, действенная.

Внимательно осмотрела соседей – парень в куртке из меха (скорее всего, кошачьего) и трое мужиков, уставших на вид, с пивными животиками и выражением лиц «жизнь прекрасна, но только не у нас».

С металлическим лязгом закрылись двери, поезд начал медленно набирать скорость. Противный голос девочки лет пяти зазвучал из динамиков:

– Станция – Асланское кольцо. Следующая станция через восемь минут – Тракторный завод. Служба метрополитена напоминает: в течение антикомендантского времени мы не несём ответственности за сохранность вашего здоровья и личных вещей.

Напротив, как специально, висел плакат с движущейся картинкой – мама учила маленького сына экономить энергию, тыча ему в лицо счёт за неделю. Когда показатель превышал установленную норму, она отвешивала ему несколько оплеух, когда сын исправлялся и цифры устраивали мамашу, они радовались и весело расходились спать по тёмным комнатам.

Поезд остановился. Зашли парни – наверняка после смены на заводе; размахивая руками, они шумно смаковали последние новости из мира футбола. Поневоле приходилось слушать и прикидывать: умышленно сломанная нога – это жёлтая или красная карточка?

Эти тупые споры, видимо, доставали не только меня, но и мужиков, уставших от жизни.

Один из них внезапно вскочил, качнулся к спорщикам и врезал правым прямым одному из заводчан. Голова у того дёрнулась, как на верёвочке, и он рухнул навзничь.

Кастет наверняка. Без него такой сокрушающий удар не нанесешь. Значит, зрелище будет интересным.

Битва с выбиванием зубов и переломами конечностей продолжалась еще несколько минут. Когда бесчувственное тело очередного бойца грохнулось рядом с нами, Мандарин заинтересованно привстал: из-под мастерки виднелась «роза» – шарф красно-оранжевого цвета. Фанаты, оказывается. Круты же их соперники…

На станции «Иллизара Вермитова» драка, громко ругаясь и пыхтя, выкатилась наружу, я проводила их взглядом. Грибы на тёмных стенах слабо фосфоресцировали. Красивая станция. К сожалению – в прошлом: на той неделе вандалы заклеили граффити репродукциями клоунов-художников. Особенно меня бесила хмурая тётка с улыбкой обожравшегося зомби на лице – Мона как-её-там.

– Следующая станция… – неприятный голос. Писали, что психологи специально предложили использовать голос ребёнка. Типа, если вызвать раздражение у взрослого, то он будет неукоснительно соблюдать правила метрополитена. Не знаю, как насчет соблюдения, но бесит этот голосок в самом деле дико, до тошноты.

А то, что у меня настроение портится, – ерунда. Антидепрессанты вам помогут, обещают те же психологи. Замкнутый круг.

Парень в меховой куртке всё рассчитал верно. Следующая активная станция была через две заброшенные. Да и случай ему помог – в вагоне остались мы одни.

– Привет.

– Чего надо? – спросила я неприязненно.

– Ничего. Это у тебя робопёс? – Его глаза, слегка навыкате, смотрели одновременно и со страхом, и с интересом.

– Нет, робокотэ. Хочешь, он тебе кое-что откусит?

После переделки Мандарин, подаренный мне отцом, превратился в продвинутый вариант сторожевого пса.

– Зачем так грубо? Не надо. Пожалуйста. Меня Стивеном зовут. Ты извини, просто у тебя такие красивые глаза, словно линзы – васильковые… Обычно я не знакомлюсь в метро.

Он присел возле меня, прикоснулся к руке.

Всё ясно.

– Тридцатка, и с закрытыми.

«Чтобы не видеть твоего лица», – мысленно добавила я.

Стивен растерянно хлопал ресницами. Да что это с мальчиком? Влюбился, что ли? В его возрасте? О, а вдруг это он – мой Бизнесмен-инкогнито?! Хотя куда там, не будь дурой: с такой-то пористой и жирной кожей…

– Да, да. У меня только пятьдесят, но сдачи не надо, – Стивен наконец пришел в себя и торопливо достал оранжевый кусок пластика с затёртой гравировкой президента.

Я погладила Мандарина, прикоснулась на сенсорный дисплей на загривке, переводя его в спящий режим. Пёс покорно улёгся, положил голову на передние лапы.

«Поцелуй-за-деньги», на мой взгляд, – лучшая из модных придумок. Во-первых, поцелуй – это просто приятно. Во-вторых, как говорят учёные, обмен ферментами помогает определить, твой ли это человек. Ну и самое главное – деньга на монорельсе не валяется.

Я закрыла глаза, ощутила тёплое дыхание, прикосновение непривычно мягких губ – и неожиданно для себя почувствовала вкус чёрного шоколада с миндалём.

Теплота и нежность… Я поняла, что понемногу растворяюсь в своих ощущениях.

Да что это со мной? Так, значит, учёные не врут и я действительно узнала своего человека?

Правда, со сколькими же пришлось перецеловаться…

И тут он всё испортил: жадные руки Стивена начали грубо мять мою грудь. Ещё не отойдя от романтических переживаний, я в возмущении оттолкнула его локтем, раскрыла глаза – и истошно закричала от ужаса.

Пока мы целовались, поезд успел остановиться, и теперь рядом со скамьей застыли в издевательских позах фигуры, одетые в серую форму. Со всех сторон сквозь прорези масок смотрели зло прищуренные накрашенные глаза. Ведьмы!

Я так и не поняла, сколько их было. Нам просто не повезло. Они зашли именно в наш вагон, и другого парня, кроме Стивена, у судьбы для них не было.

От удара электрошокером парень, грезивший о моём теле, громко застонал и скрючился. Ведьмы за ноги сдёрнули Стивена на грязный пол и поволокли к выходу.

Одна из них – очевидно, координатор, – повернулась в мою сторону:

– Ты ещё с обезьяной целуйся, – зло бросила она прокуренным голосом.

Голова Стивена с глухим стуком ударилась о перрон. Kоординаторша вышла из вагона и аккуратно наступила ему на живот острым каблуком.

Двери лязгнули и поезд поехал, оставляя лежать на платформе мою новую любовь.

Я проревела, как дура, ещё две станции. Правда, прежде чем впасть в истерику, успела включить Мандарина. Он даже рычал на кого-то, но смотреть по сторонам было выше моих сил. Усталость заставляла воспринимать всё происходящее будто не в жизни, а на плазме. Все риторические вопросы о невезении слились в один – почему? Почему, как только я встретила Стивена, такого родного на вкус, тут же появились они. Почему на этой станции, а не на Кольце, как предупреждали в новостях? Почему сегодня?

А потом я перестала плакать. Достала салфетки, вытерла грязные полосы влаги на щеках. А реклама еще убеждала, что тушь водостойкая… Видимо, слёзы – действительно не вода. Как говорит Ма, «Каланхоэ, ты станешь взрослой и перестанешь плакать, чтобы тушь не текла».

И вообще, он сам виноват. Движение «Женщина – венец эволюции» появилось давно, уже полгода назад. Там в основном дамы из военных, оказавшиеся на гражданке не по своей воле, и бывшие спортсменки, особенно пауэрлифтерши. Сильные, уверенные в себе, одетые в стандартную униформу серого цвета, они устраивали рейды в метро, вытаскивали мужчин из вагона и проводили с ними стандартную беседу, закачивая при этом видео прямо на свой канал Ютуба.

– Кто тебя родил? Кому ты ноги должен целовать? Чьё желание для тебя закон?

И несдобровать тому, кто не захочет дать на эти вопросы правильный ответ. До убийства, правда, не доходило никогда; били сильно, но аккуратно.

Впрочем, это не мои проблемы. Вот какой из Стивена мужик, если он так легко дал себя скрутить? Нет, такой бесхребетный – это не по мне.

Я осмотрелась. Новые лица, новые люди. На кого рычал Мандарин, неясно. Вроде отпетых подонков не видно.

А вот и моя станция. Антрацитовая. Или Чёрная жемчужина – кому как нравится.

Покрытие стен из какого-то современного материала с трудно запоминающимся названием светилось в полумраке, поблескивало, будто скол антрацита. Я выскочила, как только остановился поезд. Тяжёлые двери с пилообразной кромкой, похожие на хищные челюсти, захлопнулись с громким стуком, подтверждая, что большая часть пути закончилась.

Большая и безопасная.

Я прижалась к холодным колоннам спиной, зажав Мандарина между ногами. Только не спешить. Мимо чинно прошли два банковских клерка, одетые в единообразные костюмы, за ними прошла девушка, звонко цокая каблуками. Единственный эскалатор стоял без электричества, давным-давно превратившись в обычную лестницу.

Пристроившись за девушкой, мы двинулись наверх. Искусственные сумерки казались плотным тёмным туманом. Мандарин, привычный передвигаться по ровной поверхности, тяжело карабкался по ступенькам.

Наверху повернули налево – правый выход, хоть и был ближе к намеченной цели, пользовался дурной славой. Сначала начали исчезать шнырявшие через него собаки и кошки, потом – местные бомжи. В инфосети о нём писали разные ужасы, пытались развить миф о его опасности, но тему вскорости признали слишком банальной и забыли.

По левую сторону также ничего утешительного не обнаружилось. Какие-то высокие молодые парни разожгли костёр и теперь крутили по сторонам приплюснутыми головами, вылавливая взглядом одиноких прохожих. Ага, вот и клерки заплатили им за освещение…

Девушка, нарочито покачивая бёдрами, неторопливо прошествовала мимо костра. Откинула руку тощего акселерата, с вызовом глянула на другого, видимо, вожака.

Зря. Крепко схватив ее за руки, гопники стащили с плеча сумочку; заводила в красной бандане попытался облапить её пышную грудь.

Ну и дура, подумала я, выглядывая из-за поворота и ласково поглаживая насторожившегося Мандарина по загривку. Явно ведь могла заплатить; банда на свой страх и риск освещает путь, отпугивает живность. Можно сказать, полезным делом занимается.

Не отрывая взгляда от лица вожака, девушка вдруг громко крикнула:

– Освальд!

Подействовало, как команда «фу!» на моего робопса. Парни тут же отступили, даже руки подняли вверх. Сумку вернули хозяйке, и та, победно вертя круглой попкой, двинулась вверх по лестнице.

Всё ясно. Вот откуда столько наглости. Освальда я не знала, но было ясно как день, что это местный авторитет. Гарантия безопасности покруче всяких полицейских.

Крики усилились, между парнями вспыхнул спор.

Не моя ночь, осознала я. Теперь идти – значит, нарываться не по-детски. И ладно, если просто отберут деньги и поколотят.

Натравить Мандарина? Нет, их слишком много, человек пять или даже больше.

– Кала, аф!

– Да, мой маленький. Я знаю, ты не боишься. Но пошли направо.

– Кала, аф!

– Не шуми, маленький. Ну, пожалуйста, – уговаривала я оранжевого робота, словно несмышленого младшего брата.

Наверное, это от воды проход покрылся таким изумительным зелёным мхом. Я словно попала в мультик – настолько красиво он мерцал изумрудным светом. Вода хлюпала под ногами, впереди уже виднелись ступеньки.

На площадке лестничного пролёта, всем своим видом излучая уверенность, стояла собака.

Нет, не собака.

Лобастая голова на уровне моих колен. Длинный мерзкий безволосый хвост. Серая пакля вместо шерсти. Блестящие глазёнки.

– Крыса! КРЫСА!!!

Я плохо помню, что кричала после этого. Ноги подкосились, и я плюхнулась в воду. В оцепеневшем от ужаса мозгу колотилась единственная дурацкая мысль: «Опять придётся лосины в стирку отдавать…»

Зато Мандарин, подчиняясь не знающей страха программе, правильно оценил угрозу и начал входить в боевой режим. Надрывно зажужжали сервомоторы, тело заметно увеличилось в размерах, стальные когти заскребли сквозь мох по каменному полу, из дёсен полезли большие острые клыки.

Крыса прыгнула мгновенно, с места. Единственное, что я успела увидеть, это ее глаза, жадные и нетерпеливые. Так бомж смотрит на найденный бутерброд, зная, что тот никуда от него не денется.

Я просто кричала. Кричала, позабыв о ножах в сумке, о пацанах, караулящих неподалеку, о маме…

Потом уже, вспоминая, я поняла – c такими, как робопес, крыса раньше не встречалась. В прыжке она неосмотрительно подставила под удар живот, и Мандарину хватило одного чёткого движения челюстей.

Крыса пронзительно заверещала, отчаянно работая зубами и когтями. Металл рвал мясо, но и мясо в долгу не оставалось: когти крысы оставляли глубокие царапины на Мандарине. Если порвутся какие-нибудь важные проводки – я убежать не успею.

Катаясь клубком, поднимая брызги на высоту моего роста, они отчаянно сражались. Крыса-переросток – за свою жизнь, Мандарин – за мою.

Я побежала к выходу. Споткнулась. Поползла на четвереньках. Ненавижу эту позу – пускай она и самая удобная…

Визг крысы прекратился будто по волшебству, как только я коснулась первой ступеньки. Оглянулась: крыса с остекленевшими глазами еще подергивала лапами и хвостом, но исцарапанный Мандарин уже заканчивал выгрызать ее внутренности.

Тут до меня дошло, что уже некоторое время я вижу эту картину слишком отчетливо. Парни с левого выхода стояли с факелами в нескольких шагах от места драки и уважительно молчали. Внезапно меня чуть не пробило на истерику, и я с большим трудом сдержала смех. Представляю их впечатление от увиденного: полуголая девица с бесстыдно расставленными ногами, робопёс в трикотажном рванье и тушка грызуна-мутанта. Хоть картину пиши.

Мандарин поднял окровавленную голову и медленно, словно уставший живой пёс, потрусил ко мне. Ребята проводили его взглядами, затем сгрудились над трупиком и опустили факелы – словно шпаги скрестили. На выходе из подземного мира я оглянулась – тело крысы вспыхнуло ярким пламенем.

Меня начало колотить. Я поняла: если не займу себя хоть чем-нибудь, пережитый кошмар накроет покруче любой анаши. Стащила насквозь промокшие лосины и трусики, вытерла ими, как смогла, Мандарина от крови чудовища, и без сожаления выкинула.

Свежие царапины на теле пса чуть не заставили меня разреветься. Глубокие, словно от пилы. Бедняга.

– Кала, аф!

– Да, мой милый. Пошли скорее.

Я стала про себя читать стихи. Пушкина, Маяк-Овского и других – кого только могла вспомнить. С каждой строчкой прибывала сила в моё измученное тело.

Больница святого Патрика освещалась ещё на подходе. Мимо нас пронесся, мигая красным светом, панцирник «Скорой помощи». Сквозь затемнённые стекла было видно патрульных в бронежилетах полной защиты «доспех». Суровые ребята.

Показав документы, мы прошли контрольно-пропускной пункт, свернули по аллейке к клёнам с жёлтыми листьями и потопали к хирургическому корпусу.

Круглосуточная работа изнуряла медперсонал. На ресепшен злая тётка в белом накрахмаленном халате что-то недовольно пробурчала по поводу позднего визита. Санитары, ругаясь, повезли пустую каталку в сторону приёмного отделения.

Я поднялась пешком по аварийной лестнице на девятый этаж. С перерывами. Устала дико. Ездить на лифте мне категорически запретил доктор. Не беда. После поездки в метро это лёгкая прогулка.

Оставив Мандарина у двери, я зашла в палату.

– Где шлялась? – лицо матери блестело от пота.

– Долго ехала, Ма.

– Ты – как отец, ничего вовремя не делаешь. Принесла?

– Да, Ма. Я попрошу доктора и напишу заявление на бесплатную операцию, – сообщила я и отвернулась к стене, доставая капсулу с белой таблеткой. Которая далась мне неожиданно тяжко.

Мать хищным движением выхватила её и разгрызла контейнер, добралась до содержимого. Дальше смотреть мне не хотелось, и я вышла в коридор.

Будем надеяться, что смотреть больше и не придется, что это последняя доза в её жизни.

Наркологическое отделение пахло хлоркой и мятой. Я набрала номер:

– Я дочь пациентки из пятой палаты. Да, на месте.

Ждать пришлось недолго. Высокий черноволосый хирург вышел с сигаретой в зубах.

– Какое милое создание! – произнёс он баритоном. – Выключи его.

Я послушно уложила Мандарина спать.

– Сколько аккумуляторов? Сервомоторы китайского производства? Год выпуска?

Вопросы сыпались, как на допросе в полиции. Расспрашивая меня, доктор сильными руками двигал лапы Мандарина, подымал хвост, щупал уши.

Я покорно отвечала. Очень хотелось сообщить, что его зовут Мандарин. И что он – прощальный подарок отца. И что я с робопсом уже пять лет встаю и ложусь. И что он меня спасал не один раз.

Доктор улыбнулся:

– Беру.

И я разрыдалась. Стало неимоверно жалко и противно. И из-за секса с Тóлстым. И из-за потери Стивена. И из-за нахлынувшего ужаса от встречи с крысой. А главное – оттого, что у меня больше не будет Мандарина.

Хирург понял всё по-своему:

– Не бойся. Небольшая операция на мозге – и твоя мать больше не будет получать удовольствия от наркотиков. Через неделю уже и забудет о зависимости.

Я отстранилась, вытерла слёзы. Погладила неподвижного Мандарина:

– Прости. Она – мама…

Кому-то нравятся хизбургеры, керамическая посуда и море. Кто-то без ума от робопсов и живых кошек.

А я просто люблю маму.

Ника Батхен

Корабельная правда

…Давно забыли друг друга

Твои седые барбудос…

(с) Адриан и Александр

Створки входного шлюза распахнулись бесшумно. Помещение не реставрировали, на стенах сохранились следы от лазеров и царапины от осколков, на полу – подозрительные бурые пятна. Туристам сделалось неуютно, какая-то малышка в мультяшном комбинезоне сморщила личико, собираясь заплакать, но не успела. Вспыхнул свет, из динамиков грянул гимн витальеров и каперов. Седобородый осанистый капитан в мундире, отделанном золотыми пуговицами, вышел навстречу гостям:

– Добро пожаловать, дамы и господа! Фрегат А-класса «Хелена» и пиратский капитан Арчибальд к вашим услугам. Во время экскурсии вы сможете узнать подлинную историю корабля, все подробности участия экипажа в борьбе за независимость и демократию на планете…

– И про подвиг Верного Генри тоже расскажут? – пискнула голенастая школьница, покраснев от собственной смелости.

– Конечно, юная леди, – густым басом подтвердил капитан. – В кают-компании мы увидим пробоину, которую героический юнга закрыл своим телом – он погиб, спасая товарищей. Но всему свой черед. В орудийном отсеке, дамы и господа, вы ознакомитесь с вооружением фрегата, в навигационной полюбуетесь на приборы, в трюме на контейнеры для перевозки провизии осажденным повстанцам, на капитанском мостике – покрутите настоящий штурвал, в кубрике испытаете на себе прелести невесомости. На камбузе вам предложат легкий ланч, приготовленный по старинным рецептам лучшими поварами нашего кафетерия. По окончании экскурсии вы сможете приобрести сувениры, памятные значки и билеты на ночную дискотеку «Дорога в космос». Настоятельная просьба, господа и дамы, – будьте бережны с корабельным инвентарем и покрытием внутренних помещений, нелегальные сувениры запрещены! Прошу за мной.

Капитан тронул пусковый медальон, внутренние створки шлюза разъехались, открывая увешанные трофеями стены. Галдящие туристы двинулись следом за экскурсоводом. Щелкали гаджеты, голографируя подсвеченные витрины, эфесы древних клинков, следы взрывов и мужественный профиль бывшего звездолетчика. Подростки крутили браслеты, торопливо диктовали комменты и ставили лайки. Разряженные старухи громко шептались, делясь воспоминаниями, – кто сновал, словно птичка, на флаере, подвозя повстанцам провизию и горючее, кто не покладая рук трудился в госпитале, а кого соблазнил сам команданте в ночь перед разгромом десанта Конфедерации… «У Хорхе всегда был хороший вкус, – фыркнул про себя Арчи, изображая приветливую улыбку. – Этим клушам он и посуду на камбузе не доверил бы».

Экскурсия ползла медленно, словно минутная стрелка перед атакой. Туристы восхищались, ахали, охали, взволнованную малышку стошнило в симуляторе невесомости, старуха в белом споткнулась на лестнице, но была подхвачена мужественной рукой капитана. Пробоина вызвала ожидаемый ужас, штурвал – восторг. Ланч подали на длинной стойке, гости жадно набросились на еду – угощение включалось в цену билета. Долговязый, модно одетый турист воровато оглянулся и поманил к себе капитана на два слова. Понимающе улыбаясь, Арчи долго кивал, затем вывел гостя наружу, в коридорную нишу.

– Вот, сэр, подлинные раритеты, не мусор из лавочки. Я вижу, вы хорошо разбираетесь в настоящих вещах, сэр.

Никому из ценителей древностей до сих пор не приходило в голову, что в боевом лазере нет патронов, стеклянная посуда в невесомости чертовски опасна, а кортики и эполеты отменили ещё при батюшке Императоре. Старьё за гроши скупалось в трущобах, заказывалось у местных умельцев. А туристы платили за рухлядь настоящими голденами – из принципа капитан не брал ни инфов, ни кредов (Арчи помнил, как лопались банки, а золото остается золотом).

Напоследок пришлось сняться со всеми желающими, на групповой голограмме и по отдельности. Девицы в прозрачных топиках так и жались к герою пышными бюстами, старухи скалили белоснежные зубы, а у мужчин делались на редкость глупые лица. Арчи терпел. Экскурсии это не страшно. Дискотеки, где он по контракту должен был появляться не менее двух раз за вечер, раздражали его куда больше.

Выпроводив последнюю на сегодня группу, старый боцман снял карнавальный мундир и прошелся по кораблю – не нашкодили ли туристы. Случалось, ляпали граффити на стенах, крали муляжи из специально приоткрытых витрин, ухитрялись даже процарапывать плексиглас, выводя бессмертное «здесь был Джонни». Но в этот раз запакощенные тысячами ног коридоры «Хелены» сверкали как новенькие, сенсоры работали безупречно, в кондиционированном воздухе ощущалась чуть слышная морская свежесть – как любил «тот» капитан. Арчи сплюнул и беспомощно выругался – идиоту ведь ясно, честным людям не место в политике. Но команданте Хорхе был уверен, что с несправедливостью надо бороться там, где можешь до неё дотянуться.

Когда заключили перемирие с разгромленной и униженной Конфедерацией, именно Хорхе, в те дни ещё капитан «Хелены», предложил Совету – разоружаться всем. И повстанцам, и федератам, и витальерам, и отчаянным каперам. Кто не хочет жить в мире, пусть валит на четыре стороны – космос большой, планет много. «Хелена» тогда носилась по всей системе, вылавливая упрямцев. Канониры наводили орудия на корабли бывших товарищей, веря – это всё ради светлого будущего. Потом неподкупного Хорхе выбрали первым президентом вольной планеты. Он успел открыть небо, гарантировать детям чистый воздух, а старикам продуктовые пенсии.

Через сто сорок четыре дня президента подорвали вместе с флаером. Ни один из законно избранных не вышел больше к народу без персональной охраны – кишка тонка. Но воздуха вправду стало хватать на всех, без работы народ не сидел, а если кого и высылали на рудники, так ведь не топили в горячем озере и в открытый космос в скафандре без троса не отправляли, как при батюшке Императоре. Жить стало лучше – а если кому жить тошно, так это его проблемы. Зато у деток есть жрачка, гаджеты, флаеры, непрозрачные стены в собственных комнатах, дискотеки по выходным. Своих детей у боцмана не было, и он не жалел об этом.

Сенсор кают-компании мигал красным. Так… ещё один любитель истории ищет подлинный дневник команданте или рубашку, испачканную в крови героя. Сняв с пояса разряженный лазер, Арчи скорчил свирепую мину и ворвался в помещение.

За шахматным столиком сидел невысокий парнишка в старомодной джинсе, без браслетов, наушников и дурацких серег «грустно-весело». Он задумчиво двигал магнитные фигуры, разбирая отложенный эндшпиль. Ферзь на d-4, белые выигрывают преимущество, но рискуют оставшейся пешкой. Знакомая партия. У Генри тоже была привычка размышлять за шахматами, забравшись с ногами в неуютное корабельное кресло. Хулиганка Марисабель, сдав вахту, любила игрануть с мальчиком партию и отчаянно мухлевала, взглядом смещая позицию. Казначей Лео играл основательно, но слышал одно и то же: «Вам мат, сэр». Только боцману удавалось иногда добиться ничьей.

– Отставить, юнга! – вырвалось у Арчи. (Как похож, дюзы и двигатели, как похож!)

– Простите сэр. – Паренек виновато поднялся. – Я отстал от экскурсии и задумался. Мне показалось… не сочтите, что я вам не доверяю, но ваши истории я читал в школьной энциклопедии, а они всегда врут.

– Яйца в одной корзине тоже не отличаются друг от друга, – против воли улыбнулся Арчи.

– Да, капитан Арчибальд, снаружи они одинаковы, но в одном таится птенец, а в другом вонючая жижа. Прошу, расскажите мне правду.

Генри в семнадцать был таким же отчаянным пацаном – настырным, любопытным, жадным до справедливости. А восемнадцати ему не исполнилось…

– Слушай и запоминай, приятель! Если кто-то соврет, что Верный Генри рос пай-мальчиком, не пробовал крейзи-колу и не целовался с девчонками – плюнь дураку в лицо. Он был юнгой на витальере, сыном нищенки и солдата. Он научился драться раньше, чем читать и писать. Он любил свой фрегат, мороженое с ванилью, штурмана Марисабель – её все обожали, а она обожала звезды. А ещё он любил свободу. Больше жизни. И это – чистая правда.

Таймер заверещал «вахта! вахта!», за бортом стемнело. В двустороннем иллюминаторе было видно – полуголые девки в обнимку с раскрашенными «под землян» мажорами уже толпятся у входа, ожидая диджеев. Сиамских близнецов Флаффи наняла управляющая компания и не ошиблась: дискотека «Дорога в космос» с тех пор не жаловалась на плохие продажи. До выхода к дорогим гостям оставалось совсем немного. Арчи выпроводил паренька через грузовой люк и поспешил в гримерку. Хороший парень, непохожий на нынешнее отродье. Хорхе, пожалуй, взял бы такого на борт.

Тугой воротничок костюма сдавил горло. Боцман расстегнул пуговицу, глянул в экран и показал язык отражению. Отважные витальеры уже не молоды и женщины не сражают наповал красотой. Где ты, Марисабель, штурман, который не умел ошибаться? Смуглое от космического загара лицо, пышные кудри, скрученные в пучок, талия в обхват ладоней, колечки на мизинцах, запах табака и смолы. После разоружения она подалась в пограничники, подралась на вахте, стала эскорт-девицей, охраняла трусливых болванов. Потом отошла от дел – как и прочие. Арчи попробовал вспомнить, когда в последний раз беседовал с парнями из команды, и не смог. Стыдно. Пора.

Когда он в расшитом алом камзоле с обнаженной шпагой и парой лазеров за поясом вышел на сцену к орущей толпе, веселье уже кипело вовсю. Вспыхивали и гасли световые пушки, пол вибрировал от звуковых волн, сниженная гравитация позволяла танцорам выкидывать невероятные коленца. Кто б мог подумать! В трюме фрегата на боевом ходу устроит пляски бесстыжая школота? А он, Арчибальд, боцман «Хелены» и друг команданте, словно клоун, запрыгает перед идиотами. Горячая ненависть подступила к горлу. Арчи сглотнул и поправил микрофон в лацкане:

– Мы с тобой – пираты до конца!

Мы с тобой попляшем умца-ца!

…Если бог милосерден, он даст шанс пристрелить автора этой дряни.

Как всегда после первого сета, страшно хотелось выпить, но врачи давно запретили спиртное. Трезвый и злой Арчи бродил по коридорам, гонял роботов чистить блевотину и подбирать банки от крейзи-колы. И за этих паршивцев стоило воевать? Таких, как давешний пацан, неравнодушных, чутких, стремящихся к правде, почти не осталось, они вывелись, словно снежные волки. А овцы сыты и пьяны.

Пусковый медальон завибрировал: аларм. Тревога! Капитанская рубка. Арчи спешил, как мог, но увиденное пригвоздило его к порогу.

Они сняли флаг. СНЯЛИ ФЛАГ. И обдолбанные, счастливые, кувыркались прямо на нем – бритый наголо, увешанный серьгами гаденыш и белокожая, рыжая дрянь. Круглые ягодицы и раскрашенная спина парня блестели от пота. Девица, постанывая для виду, безостановочно крутила браслет: смотрите, френдята, смотрите и лайкайте – витальерский флаг это вау!

Один из двух лазеров оказался заряжен. Арчи выстрелил прямо в витрину. Осколки стекла разлетелись, царапая стены. Паршивцы вскочили тотчас.

– Вы не посмеете! – дрожащим голосом проблеял гаденыш и попытался прикрыть собой даму. – Я сын самого пре…

– Сукин ты сын, – сказал Арчи. – Вон отсюда. И все твои дружки – вон.

Он гнал их пинками до самого трюма. В грохоте танцпола никто не обращал внимания на раздетых юнцов и свирепого старика – пока Арчи вторым выстрелом не подбил световую пушку. После третьего выстрела предложение немедленно покинуть фрегат А-класса «Хелена» было встречено с бурным энтузиазмом. Арчи даже открыл запасные люки, опасаясь свирепой давки.

Когда последний гуляка скатился с трапа, по трюму уже сновали уборщики – боцман успел отдать приказ. Глупое сердце попробовало сбойнуть… но мы же его поправим, таблеточку под язык – и порядок. Столь буйной ярости Арчи не помнил за собой с того дня, как убрал в кладовую прежний мундир и на неделю ушел в запой. И в крупные неприятности ему не доводилось влетать давно, очень давно.

Полиция будет не скоро – пока примут вызов, снимут все показания, отберут у юнцов наркоту, свяжутся с их родителями, пока вскроют два шлюза и по сенсорам вычислят координаты преступника, пройдет время. Скорее всего, управляющая компания решит дело без шума – уволит на заслуженный отдых, отключит двигатели, тишком отправит «Хелену» на переплавку, поставит макет с танцполом и рестораном на двести мест, как давно собирались. Обшивку раздергают на сувениры, дневники запрут в музей, боцману Арчибальду, как почетному ветерану, обеспечат уютное место в тихом пансионате для героев борьбы за независимость. Каждый год на персональной коляске с фигуристой сиделочкой позади будут вывозить на столичный парад, по воскресеньям выдавать по бокалу вина, каждый вечер таблетку снотворного… И мир останется лживым.

Сколько там бишь у нас пушек? А ведь запросто не возьмут. Десять лет прожил крысой – может, пора умереть человеком? Витальером с вольного фрегата «Хелена», лучшего корабля на свете. Где валяется чертов браслет, дюзы и двигатели?!

– Марисабель, это я. Есть выгодный фрахт, штурман.

Зеленый стремительный флаер обогнал полицию. Он ввинтился в шлюз, словно пуля в беззащитное тело. Скрипнули тормоза, откинулся яркий купол. Арчи зажмурил глаза, зная, что он увидит – подтянутую нарядную куклу, раскрашенного болванчика. Но седая жилистая старуха обняла его так же сильно, как обнимала прежде. У неё были те же глаза – быстрые, жаркие, те же духи – смола, табак и мятая кожа. И бранилась Марисабель как раньше, не переводя духа. Головоногие подлицаи не любят отстирывать штаны от собственного дерьма, в которое сядут мозолями после профуканного штурма, факт. Этим поротым трясогузкам кровь из ануса нужно нырнуть в гальюн и вылезти чистыми. Сперва на борт вышлют мозгокрутов и болтократов, потом попробуют газы и сон-машинку. Ты уверен, старый мошенник – никто, кроме вас с капитаном, не знает, что двигатель на ходу?! Ферзь d2 – d4? Поехали!

Нужно горючее, говорила Марисабель, с бешеной скоростью набирая полетные коды. Нужны заряды, кислород, тюбики и таблетки. Нужна команда – а мы с тобой давно уже не те. Альте-захн, бесполезные старики, как пишут сопляки в блогах. Толстяк Брайтон спился вконец, Шанталь умерла от рака, у Фергюса молодая жена и дети – не стоит и предлагать. Погоди… Вот! Айвен с «Бешеного» служит героем в музее Победы, Чао сторожит склады на космодроме, Марго-землянка ловит жуликов на таможне, Христо держит клуб в нижнем городе. Звать их? Звать, капитан?

К рассвету полисмены окружили кафе «Хелена» редкой цепью, не подпуская зевак. Невысокий парнишка в старомодной джинсе неторопливо прохаживался перед потеющим от почтения майором Планетарной Безопасности.

– Операция запланирована, ситуация под контролем. Небольшой показательный бунт поможет усмирить всех недовольных в столице. Никаких расстрелов, никакой крови – пара месяцев с «нашими» специалистами – и пираты во всем покаются, а потом мирно доживут остаток дней в уютных пансионатах. Пресса уже здесь?

– Да, сэр, – кивнул майор. – Самострелов гоняем, технику глушим, журналисты с государственного канала вот-вот подъедут.

– И учтите, сюда сбегутся десятки, сотни бунтовщиков и недовольных. Со скандальными лозунгами, завиральными идеями, витальерскими флагами и портретами команданте на потных футболках. Они будут требовать невесть чего, петь, орать, пьянствовать, драться друг с дружкой и провоцировать полисменов. Самые ретивые полезут в корабль, возможно даже с оружием – мы перехватили сообщения одного из зачинщиков. Вы осознаете свой долг?

– Да, сэр. А в чем он заключается?

Парнишка обреченно вздохнул:

– Не допускать эксцессов с нашей стороны. Ни трупов, ни раненых, ни избитых, ни изнасилованных девиц, ни скандальных арестов. Мы представляем закон, беспредел – прерогатива пиратов. Препятствуйте, отстраняйте, в крайнем случае задействуйте водометы и излучатели.

– Сон-машинку? – ухмыльнулся майор. – Да, сэр.

– И ещё. Как бы вам объяснить, коллега… охрана «Хелены» не слишком надежна.

– Мимо моих ребят мышь не проскочит, – возмущенно возразил майор.

– А нужно, чтобы могла проскочить. Пусть самые рьяные бунтовщики соберутся на корабле и подготовятся к обороне. Мы поставим им ультиматум, спровоцируем, а затем красиво разоружим перед камерами. Понятно?

– Нет, сэр, – потупился майор.

– Бывших пиратов не бывает, они всегда готовы укусить кормящую руку. Легенды должны оставаться легендами до тех пор, пока в них есть нужда, – улыбнулся парнишка. Бессонная ночь нарисовала предательские морщинки на его гладком лице.

…Витальеры собирались по одному, только Айвен привел жену, а Христо сына и дочь – он воспитал хороших детей. Кому-то удалось пробраться сквозь оцепление, кто-то прорвался. Толстяк Лео, недолго думая, дал на лапу майору, представительная Марго просто прошла сквозь ряды, помахивая членским билетом клуба преферансистов, канонир Майк пролез через канализационный тоннель (как только не застрял!), а рыжий Билли примчался на гоночном флаере – едва успели распахнуть шлюз. По молчаливому уговору, у шпаков брали все, кроме советов: деньги, выпивку, топливо, медикаменты и оборудование. Но в корабль наотрез не пускали. Капитан Арчибальд заявил, что туристов на борту боевого фрегата А-класса побывало уже достаточно. Двое юнцов все равно умудрились пробраться сквозь запасной вход, и один въехал в ящике с оборудованием, но это было неизбежное зло.

Работали без передышки, собирали корабль на живую нитку – сам команданте не сказал бы, когда власти схватятся за голову, а полисмены за боевое оружие. Двигатели барахлили, оборудование устарело, портативный реактор фонил и кашлял, Марисабель охрипла от брани, Арчи плюнул на запреты врачей. «Группа поддержки», как злоязычный Лео окрестил разномастных защитников демократии, собравшихся у «Хелены», сперва вела себя хорошо – недовольные граждане тихо шумели, махали флагами и плакатами, но не пакостили и даже сдавали полиции особо рьяных и пьяных бунтовщиков.

На третий день на площадь явилась компания бритоголовых чудиков с настоящими факелами и интерактивным баннером – «сетевые» наперебой постили непечатные отзывы о всенародно избранном. Длинноволосые сторонники команданте дружно сплюнули на асфальт духовитые самокрутки, закатали рукава и заявили, что баннер – провокация и отзывы – провокация, призванная расточить акцию протеста. Лидер бритых вытащил шайбу из уха, и, пристраивая её на шипастую цепь, нелестно высказался на тему интимных привычек собеседников и сомнительных пятен в их неординарном происхождении. Длинноволосые, лишнего не говоря, запузырили баночку с газом, и на время сравняли шансы.

Витальеры смотрели на цирк через нижние иллюминаторы, свистели, улюлюкали, делали ставки – пять к одному. Банк сорвала Марисабель – она ставила на полицию. Бузотеров скрутили быстро, под прицелами камер рассовали по дуровозкам и увезли от греха. Под шумок разогнали и остальных протестантов, кого вежливо, кого в тычки. Кольцо полисменов сомкнулось, прислали роботов и вертолеты. Людей к «Хелене» больше не подпускали. Зато выслали переговорщиков – элегантную полисвумен в синем мундире, туго натянутом на пышной груди, и добродушного пожилого парламентария с отеческой улыбкой. Если выбросить лишние словеса и витиеватые комментарии Марисабель, суть предложения властей сводилась к простому – «хватит дурить, дедули». Бунтовщикам предлагали амнистию, места в пансионатах и алко-карточки в социальные бары. Даже зачинщику ничего, кроме года в комфортабельной столичной тюрьме, не грозило – господин президент приказал не судить по всей строгости. Посовещавшись, витальеры выдвинули встречные требования – топлива на год, неделю на сборы и публичную порку автора пиратского хита «умца-ца». Представители власти взяли сутки на размышление.

Закрыв шлюз, Арчи объявил «все наверх» и вырубил микрофон. По обычаю витальеров, судьбу корабля решали сообща, от капитана до последнего юнги. Оглушительным свистом антикварной боцманской дудки Арчи призвал команду к порядку. По обычаю он спросил – хочет ли кто сказать про него что дурное, выказать недоверие или вступить в бой за капитанский мостик. Боцману тут же припомнили штрафы, карцер, ржавый скафандр, разбитую в невесомости пинту доброго рома, бегство со свадьбы и запачканные во время перестрелки штаны. Рыжий Билли, ухмыляясь, потребовал драки, и два грузных старика валтузили друг дружку по скользкому полу, пока Арчи не разбил приятелю нос. Под вопли, грохот и улюлюканье два юнца поднесли новому капитану помятую, пахнущую каптеркой фуражку – альте-захн, сказал бы любой старьёвщик, не задумавшись, кто носил эту фуражку раньше.

Когда шум утих, капитан задал экипажу резонный вопрос – что делать? Реактор не протянет и полугода, запасов тюбиков на два месяца, экипаж укомплектован наполовину, и за последние двадцать лет никто из ребят никуда не летал. Даже если «Хелену» удастся поднять, чего Марисабель, кстати, не гарантирует, даже если их не ослепят лазером, не собьют ракеты внешней охраны – куда податься фрегату? Грабить рудники, собирать дань с работяг на астероидах, шантажировать прогулочные суда, искать планету Тортуга, надеясь, что витальерские сказки не врут? Если кто хочет покинуть корабль, опасаясь за жизнь, – самое время. Никто? Продолжаем.

– Очевидно, что фрегат под колпаком, вероятность, что разговоры прослушивают – сто процентов, да, господа безопасники, мы ещё не в маразме. Поэтому, парни (девочки, к вам это тоже относится) – сдаем браслеты и серьги. Марисабель, включай глушилку!

Древний джаз захрипел из коридорных динамиков, сбивая с толку глупые микрофоны. Отхлебнув из пузатой фляжки, Арчи продолжил:

– Завтра нас попробуют выкурить из корабля. Сон-машинкой, скорее всего – защиту «Хелены» изготовили раньше, чем портативные излучатели, и это известно всем. Поэтому лететь надо сегодня. Билли, твои расчеты?

Рыжий Билли собрал в кулак бороду:

– Вокруг фрегата достаточно большой сквер, чтобы «Хелена» стартовала, не развалив город. Но волной накроет оцепление и флаера. С одной стороны, если мы поджарим зады бессовестным полицаям, так им и надо. С другой – одного трупа хватит, чтобы по нам законно шмальнули ракетами.

– С третьей, – рявкнула с места Марго, – там люди! Живые люди. Сколько им нужно на эвакуацию, Билли?

– Десять минут. Для верности – четверть часа.

– Так и объявим – за пятнадцать минут до взлета, – согласился Арчи. – Команда, старт в полночь. По местам, бездельники! За работу!

Аларм заверещал за час до начала отсчета. Капитан вышел на смотровую площадку и зажмурился от яркого света – «Хелену» окружили прожекторами, сновали журналисты, плечом к плечу стояли хмурые полисмены. Перед строем прохаживался полковник внутренней безопасности, щуплый и совсем молодой на вид. Он шутливо отсалютовал Арчи.

– Приветствую капитана погорелого судна. Поиграли и хватит, сдавайте оружие, выходите по одному. Время кончилось, переговоров больше не будет.

– С чего такая немилость, господин околоточный? – лениво поинтересовался Арчи.

– Вы собрались поднять в космос это корыто. По статье планетарного кодекса сто четырнадцать часть вторая, старт космических кораблей разрешен исключительно в специально отведенных местах, после прохождения техконтроля и санитарной проверки. У вас есть нужные справки?

Арчи молча достал две карточки – конечно, они были фальшивыми, но журналистам хватит.

– Вы считаете, центр города это специально отведенное место?

– Я считаю, что команданте Хорхе лучше знал, куда сажать боевой фрегат. – Арчи пожал плечами и демонстративно отвернулся. Его собеседник сделал шаг к кораблю.

– Ферзь d2 – d4. Что вы на это скажете?

– Откуда вам… – начал Арчи и побледнел, вцепился пальцами в поручень.

– Подсказали, – по-юношески широко улыбнулся полковник. – Остальное было делом техники – найти витальера с некрупными неприятностями и пообещать ему большие проблемы. Казначей Лео Флокс как честный гражданин ввел нужный код в систему и деактивировал двигатель. Никуда вы не полетите, господа альте-захн. Сдавайтесь сами – и закон будет к вам снисходителен.

На постаревшего, ссутулившегося капитана было жалко смотреть. Журналисты наперебой щелкали, голографируя трагические черты – как выразительна белая борода, как скорбны складки у мудрых глаз витальера, потерпевшего последнее поражение. Арчи молчал. Казалось, он вот-вот упадет. Но пузатая фляжка помогла старику и здесь.

– Вы позволите, господин полисмен, мне нужно всего лишь несколько минут, уговорить команду сложить оружие. Они отчаянные ребята, и я меньше всего хочу лишней крови – кто бы её ни пролил, она прольется мне на руки.

– Хорошо, – согласился полковник. – Верный Генри поступил бы так же, не правда ли, боцман? Время у вас есть. Майор, включите таймер, пожалуйста.

Через девять с половиной минут створки шлюза разъехались.

– Первый пошел! – громыхнул из динамиков бас капитана.

Грязный, смрадный, помятый, но несомненно живой Лео выкатился под ноги полисменов. Полковник принюхался и отступил на шаг.

– Бедняга отродясь плохо играл в шахматы. Ферзь d2 – d4 – а потом ход конем, шах и мат. Кодом были другие координаты. И у вас десять минут, чтобы унести отсюда трясущиеся зады.

Полковника отшатнуло. Капитан Арчибальд продолжил:

– Считаю долгом предупредить – отсчет пошел, код сработал. Если вы пустите сон-машинку, «Хелена» всё равно взлетит, но потом упадет на город. Наши жизни столько не стоят. Пошел вон! Вива команданте!!!

– Вива! – откликнулась команда. Сорванным голосом Марисабель добавила, куда именно нужно идти и какие препятствия ожидают в дороге бравого подлицая, его коллег и самого всенародно избранного. До самого старта она не повторилась ни разу. Полисменов едва успели эвакуировать, оборудование погибло – но город не пострадал. Поэтому господин полковник впоследствии потерял лишь погоны.

Старушка «Хелена» оделась в белое пламя и с ревом оторвалась от земли. Флаг подняли в кают-компании. Через тридцать минут на всех каналах планеты транслировали нравоучительное зрелище – взбунтовавшийся фрегат А-класса распадается на атомы под ударом ракет внешней охраны.

…Номеров корабля, правда, было не разглядеть, и картинка рисовалась нечеткой, мутной. И частные голографы ещё месяц не могли пробиться за стратосферу сквозь упорную магнитную бурю. И какой-то фрегат А-класса ещё год грабил прогулочные яхты за поясом астероидов, а потом, прорвав кордоны, улетел на Тортугу. И за флаг витальеров, нарисованный на стене или вышитый на рубахе, сами знаете, что бывает.

А мальчишки в бедных кварталах до сих пор играют в бесстрашного Арчи и старт «Хелены», и девчонки дерутся за имя Марисабель. И хоть кто-то из них обязательно вырастет человеком, способным своим телом заткнуть пробоину на борту. Правда, Генри?

Владимир Аренев

Валет червей, Повелитель мух

На кладбище я поселился не сразу, месяцев через шесть после конца света. К этому времени все, кто мог оттуда уйти, – ушли. А оставшиеся, хотели того или нет, должны были послужить моим целям.

Те, кто живёт в городе, им тоже служат, вот уже многие годы подряд. Они зовут меня Судьёй, Профессором, а за глаза называют Повелителем мух и Валетом червей. Со временем мы пришли к разумному компромиссу: я защищаю их, они снабжают меня всем необходимым. Было, правда, несколько огорчительных случаев, особенно в первые недели. Один не в меру прыткий диакон подбивал людей на глупости, собрал человек тридцать, но когда их встретили мои осы – что ж, его громогласие летел впереди паствы своей и визжал отнюдь не громогласно.

Теперь они загодя испрашивают разрешения войти в мои владения. Поэтому у меня есть время подготовиться. Я бреюсь, надеваю дорогой серый костюм и туфли в цвет костюма. Иду в приёмную комнату, тяжело опираясь на трость с чёрным набалдашником. Да, разумеется, набалдашник в виде головы пуделя – а как иначе?..

В приёмной темно и душно, я раздёргиваю шторы, морщась от дневного света: он льётся сюда потоком жидкого, звенящего золота, слепит глаза. Иногда я мечтаю о Дантовском Коците. Но теперь здесь даже зимой жара – и так будет ещё очень долго. Может быть, всегда.

Гости стучат. Я уже на троне, усмехаюсь и разрешаю им войти.

Высокие, каменные двери часовни они распахивают с трудом. Я, разумеется, не пользуюсь этим входом, он только для горожан.

– Судья! Благодарим, что нашёл время принять нас.

Это Афанасий, игумен Новоспасского монастыря. Один из тех немногих попов, с которыми можно иметь дело. Ему тридцать семь или тридцать восемь, он родился ещё до Союза Банановых Республик. Суеверен, как все горожане, однако заботится о спасении не только душ, но и тел своей паствы. Поэтому мы быстро нашли с ним общий язык.

Рядом с игуменом мужчина постарше, судя по одежде и взгляду – откуда-то из глубинки. Ну да, так и есть.

– Хочу познакомить тебя с Андреем Тарасовичем Лукомским, он привёл к нам беженцев из Костромы. Успели прорваться до Посева.

– Вам повезло, – говорю, внимательно разглядывая новоприбывшего. Густая, чёрная с проседью борода, мощное, грузное тело. Глаза широко расставленные, навыкате, нос короткий, бугристый.

Андрей Тарасович Лукомский смотрит на меня почти с вызовом, но я вижу испуг в его взгляде. Это нормально. Как и резкий запах полыни; наверняка ведь перед визитом ко мне, как и все остальные, натёр ладони, болван. Небось ещё и по карманам рассовал каких-нибудь высушенных трав, зашил под подкладку ладан. Проветривай потом после них.

В конце концов он переводит глаза на старые чёрные занавеси, обрамляющие окна. На занавесях характерный багровый знак, мой знак. Им я помечаю свои подарки – хотя вряд ли можно называть подарками то, за что в конечном счёте расплачиваются.

– Они хотят поселиться в Заречье, – говорит Афанасий. – Это разумно: там хороший район. Если его расчистить, восстановить канализацию, заняться стеной…

– К тому же, – прерываю его, – в других районах их не прокормить. Накануне Посева никто не возьмёт к себе новых людей.

– Нам нужно продержаться всего-то месяц. – У Андрея Тарасовича хриплый голос, как будто едут по гравию колёса тяжело гружённой телеги. – Больше нам некуда идти, много детей, раненых.

– Проверяли? – спрашиваю у игумена.

– Проверяли. Одержимых нет. Если на то будет воля Господня – выстоим.

Я морщусь, и они, конечно, замечают. Но никак не комментируют.

Я молчу. Размышляю, взвешиваю.

Андрей Тарасович понимает это по-своему и, шагнув вперёд, твёрдо говорит:

– Назначь цену, Повелитель. Ради спасения моих людей я готов на всё. Если тебе нужна моя душа…

Игумен смеётся, качает головой:

– Ну что вы, Андрей Тарасович! Нынче другие времена, и Судья предпочитает более материальную валюту, слава Богу!

– Сколько вас? – спрашиваю.

– Восемьдесят три, – торопливо сообщает бородач. Суёт руку в карман, выдёргивает платок, проводит по лбу. С усилием, как будто хочет разгладить морщины. – Одиннадцать раненых, но тяжелых – только семеро…

– Дети. Сколько детей, оставшихся без родителей?

Он косится на портьеру за моей спиной. Портьера, разумеется, чёрная. Разумеется, с моим знаком. За ней – дверь, и оттуда, из-за двери, доносится басовитое, мерное жужжание.

– Больше дюжины, – говорит Андрей Тарасович Лукомский. – Тринадцать душ.

Я молчу. Жужжат у меня за спиной мои верные слуги.

– Им некуда идти, – напоминает игумен. Он хмурится, сбитый с толку. – Мы заплатим за них, Судья. Всё, что ты захочешь: образцы, книги, любые детали…

Но я уже решил. С этим вообще не следовало тянуть, однако мне нужны были новички, те, кто ещё не свыкся с происходящим здесь. Со мной.

– Я обеспечу вас защитой на время Посева, – говорю Лукомскому. – Возьму под своё покровительство. Афанасий разъяснит вам, как и что.

– Он уже… Спасибо, Повелитель.

– Взамен, – отмахиваюсь, – я возьму мальчика. Десяти-двенадцати лет. Сироту. Без заметных физических дефектов.

Солнце жарит невыносимо. Лица у моих гостей красные, потные. Рубаха Лукомского вся в расплывающихся пятнах. Смрад от пота мешается с запахом полыни и ладана.

– Судья!..

– Я назвал цену.

Бородач моргает, потом шагает вперёд, вскидывая кулак:

– Побойся Бога! Слышишь! Побойся Бога, ирод! Это же невинные, чистые души! Что ты удумал с ними сотворить? С нами!

В кулаке у него по-прежнему зажат этот его скомканный, перекрученный платок. Не слишком-то чистый, но выглядит как знак капитуляции, белый флаг.

Я разглядываю Лукомского с интересом. Спрашиваю себя: уж не слишком ли я самоуверен? Тот пылкий диакон… ему ведь не пришлось тогда долго уговаривать паству.

– Нет. – Игумен касается плеча Лукомского. – Пойдёмте, Андрей Тарасович.

– Но…

– Пойдёмте. – Он поворачивается ко мне – видно, что сдерживает себя из последних сил. – До свиданья, Судья. Храни тебя Бог.

Ну, хоть не перекрестил, спасибо и на том.

Уходит, едва не выталкивая Лукомского взашей. Я сижу, опершись ладонями о трость. Провожаю их взглядом.

Уверен: завтра они пришлют голубя, испрашивая разрешения, а потом – разумеется, получив оное, – явятся. И заплатят цену.

Люди всегда платят, так или иначе. Думаю, игумен уже выучил этот урок.

* * *

Они приходят раньше. Ночью, тайком.

Этого следовало ожидать, говорю я себе, стоя на колокольне и наблюдая за крадущимися во тьме силуэтами. Вряд ли подбили местных, скорее всего, решились на свой страх и риск.

Болваны.

Кладбище пустынно, уцелевшие надгробия стоят вперемешку со вскрытыми могилами. Всё это мне напоминает древние системы телефонной коммутации: с ячейками, в которые втыкались штекера. В моих владениях большинство ячеек пусты, абоненты вне доступа. И к этому, разумеется, я в своё время приложил руку.

Если бы не количество вскрытых могил, весь этот пейзаж один в один напоминал бы те, прежние времена. Ну и, разумеется, если бы не банановые деревья, не свисающий с листьев мох, не сами листья – крупные, глянцевые, сверкающие в лунном свете.

Иногда после насыщенного дня, если всё идёт как надо, я позволяю себе минутку отдыха. Просто любуюсь этой картиной. Здесь полно живности, и всё время появляется новая, вот, например, неделю назад я видел лемура. Не мифического злокозненного ночного духа – нет, обычного лемура, крупного, наглого индри. Я уже не задаюсь вопросами, откуда они берутся. В конце концов, условия сейчас для них более чем подходящие: антропогенный фактор сведён к минимуму, температура и влажность в пределах необходимых, кормовая база есть, и весьма недурная, естественных врагов почти не осталось.

Почти – это если не считать Гарма с Фафниром.

Сейчас их не видно – и вот другие приматы (прямоходящие, как бы разумные) крадутся между надгробиями.

Пожалуй, мне следовало предусмотреть такой поворот событий и на ночь собачек не выпускать. Вопреки тому, что обо мне думают горожане, я не получаю удовольствия от бессмысленных жертв.

Впрочем, говорю я себе, в данном случае если жертвы и будут, то вполне осмысленные: это научит других новичков принимать меня всерьёз и держаться подальше от кладбища.

Фафнир вырастает перед ними, когда болваны пытаются пересечь главную аллею. За прошедшие годы она обильно заросла мхом и папоротниками, асфальтовое покрытие здесь всегда было ни к чёрту. Фафнир стоит, замерев, уши вздёрнуты, хвост чуть подрагивает. Даже отсюда мне слышно, как он приглушённо, предостерегающе рычит.

Гарма я не вижу, болваны, разумеется, тоже. Но он где-то рядом. Он бы ни за что не пропустил такое развлечение.

Беру старый громкоговоритель:

– Думаю, лучше бы вам на этом и остановиться.

Они замирают. Фафнир дёргает ухом – недоволен.

– Вы здесь новички, не знаете правил. Поэтому наказывать вас не буду. Захотите поговорить – присылайте голубя, игумен Афанасий вам одолжит. И старайтесь идти медленно, плавно; иначе собаки примут вас за инфицированных.

Болваны болванами, а лишних вопросов не задают. И не пытаются бряцать оружием, хотя к визиту подготовились как могли: кто с копьями, кто с лопатами. Ну да, классика же: пронзить и закопать. Ещё, наверное, и сухожилия бы перебили, дай им волю.

Но пока – раз уж не сложилось – разворачиваются, шагают напрямик к западным воротам, хотя те и на самой границе города, возле реки. Ну, все мои владения – за нынешними городскими пределами, прихожане Новоспасского и тамошние монахи патрулируют свой район только до улицы Энтузиастов, которая, собственно, сюда и ведёт. Это так кто-то ещё при Союзе – том, прежнем – пошутил: по Энтузиастов – и сразу на кладбище.

Болваны идут аккуратно, руками не размахивают, ступают плавно. Теперь я вижу Гарма – он мчится по главной аллее. Что-то несёт в зубах. Отсюда не разглядеть, но я замечаю, что с предмета – продолговатого, раскачивающегося при беге – на землю капает.

Нетрудно сложить два и два.

– Сколько вас сюда явилось?! – спрашиваю – и вот теперь я действительно очень зол. – Где вы оставили своих приятелей? И зачем?!

Они оборачиваются, втягивают головы в плечи. Переглядываются.

Не понимают.

И это, в свою очередь, означает только одно.

– Так, вы все – немедленно сюда! Живо! Да не бегите, болваны, идите спокойно.

Переодеться для встречи гостей не успею, впрочем, на это и времени-то нет.

Гарм подбегает к часовне, бросает оторванную руку, садится, преданно глядя наверх. Ждёт команд, хороший мальчик.

На болванов – ноль внимания, он знает, что сейчас не до забав. Фафнир тоже это сообразил и исчез в папоротниках.

– Ищи, – говорю я Гарму. – Югготы пришли! Ищи!

Он срывается с места, хотя – что их искать. Югготы уже здесь.

Я называю их югготами, иногда – грибами, но выглядят они как обычные люди. На аллею выходят сразу трое, ещё один приотстал, Гарм здорово потрепал его.

Луна освещает изорванную одежду, исцарапанные лица, сбитые в кровь ноги. Нечёсаные, слипшиеся волосы. Рожки на головах.

Двое взрослых мужчин, один подросток и девушка. И это, надо полагать, только начало. Рано явились в нынешнем году, но что ж, температура повышается, чему удивляться.

Один из них замечает моих незваных гостей и на миг замирает. Видно, как раздуваются ноздри, ходит под рваниной грудная клетка. Потом он срывается на бег.

Выглядят югготы как люди, но двигаются не по-человечески. Корпус наклонён вперёд, колени почти не гнутся, руки качаются двумя маятниками. Споткнувшись, юггот может долго идти на четвереньках или даже ползти, хотя в конце концов всё равно поднимается на ноги. Ophiocordyceps erectus как-никак. Noblesse oblige.

Болваны при виде югготов забывают и о страхе перед собаками, и о моём приказе. Ну, тоже, видимо, noblesse oblige.

Их главный вполголоса отдаёт команды, гости выстраиваются полукругом, вскидывают копья и лопаты. Я распахиваю шкафчик, в котором ежедневно меняю содержимое. Нечто вроде аварийного набора, только вместо огнетушителя, ведра, ящика с песком и что там ещё было в прежние времена – у меня хранятся особой формы самострел и контейнеры к нему. Хрупкие прозрачные цилиндрики; игумен со стеклодувов семь потов согнал, пока они научились такие производить.

Я встряхиваю цилиндрик, кладу на ложе. Прицеливаюсь и спускаю крючок.

За это время диспозиция внизу изменилась.

Гарм свалил подростка и добивает. Фафнир, судя по звукам, где-то дальше на аллее тоже нашёл чем заняться. (И это, думаю я мельком, означает, что гостей намного больше – а вот насколько?.. Ну ладно, явятся – поймём.)

Тот юггот, что побежал первым, уже почти добрался до болванов. Он мчится, отчаянно сопя, и вот наконец принимается чихать. Со стороны это должно выглядеть смешно: юггот трясёт головой, из ноздрей вылетают брызги и как будто пыль.

Болваны мигом реагируют: полукольцо разламывается, трое с одной стороны, четверо с другой – согласованно отступают, выставив перед собой оружие. Юггот пробегает мимо них, тогда его бьют в спину, наконечники входят глубоко, пробивают плоть. Он изворачивается, взмахивает руками, словно подбитая птица, хватает ближайшего к себе болвана за кисть. Тянет, ближе, ещё ближе. И чихает ему прямо в лицо.

Лопатой ему сносят полголовы.

Болвану, разумеется.

Потом добивают юггота.

Всё это происходит в пару секунд, которые мне нужны, чтобы прицелиться и выстрелить. Цилиндрик, ударившись о девушку, рассыпается крошевом осколков. Сидевшие в нём жуки цепляются за её кожу и берутся за дело.

– Уходите! – кричу болванам. – Живо в часовню!

Они на меня даже не смотрят. Не могут оторвать глаз от девушки.

Красивая, говорю я себе; когда-то, наверное, она была очень красивая. Но сейчас лицо выглядит посмертной маской, уголки рта опущены, из левого течёт струйка. Потом жуки прогрызают себе путь, и кожа приходит в движение, вспухает; но девушка всё равно продолжает бежать к болванам, а болваны – разумеется! – стоят где стояли.

Девушка бежит, чихает, встряхивает головой, потом спотыкается и падает, прямо лицом в мох. И уже не встаёт.

А жуки продолжают перегрызать сухожилия, двое или трое, думаю, уже добрались до мозга и до сердца. Юггот дрожит, пытается совладать с телом, но жуки обрубают ему каналы управления, одну за другой обрывают ниточки.

Гарм тем временем добивает четвёртого юггота и отправляется на помощь к Фафниру. Хороший мальчик.

Болваны наконец приходят в себя. Я приказываю им возвращаться в город и поднимать тревогу. Югготов вряд ли было много, однако нельзя упустить ни одного. Подозреваю, что Посев у них начался раньше обычного, а значит, нам предстоит несколько тяжёлых недель. Чёртовы новички явились не вовремя, но когда и что в этой жизни происходит вовремя?

Они уходят, оставив своего покойника в одной из пустующих могил. Их самих, конечно, продержат теперь в карантине – и пусть радуются, что легко отделались.

Гарм и Фафнир являются только под утро, я дремлю прямо здесь, на колокольне, прислушиваясь; самострел – на коленях, шкафчик под боком. Думаю рассеянно, что, конечно, в связи с Посевом придётся дать этим костромчанам зарядов, будь оно всё неладно. Придётся сделать вид, что передумал. Да и Афанасий наверняка попытается у меня выторговать защиту для них за меньшую цену.

Собаки изгвазданы с ног до головы, но довольны. Медленно иду с ними к речке, они забегают в воду, плещутся. Я смотрю на дальний берег. На фигуры, что движутся там: шагают на негнущихся ногах, размахивают руками. Многие уже в воде, видны только увенчанные рожками головы.

Мы с псами возвращаемся домой, и сегодня я не запираю их на день.

Мне нужно отоспаться, на все эти недели вперёд.

Поднимаюсь на колокольню. А там меня дожидается голубь от игумена.

* * *

Никогда не разрешал являться сюда с оружием, но теперь не до принципов. А горожане больше пока заинтересованы во мне живом-здоровом… ну, по крайней мере, живом.

Вот они являются: четверо, прямо как те югготы. Двое взрослых мужчин, девушка и мальчик лет тринадцати.

– Спасибо, что спас моих людей, Повелитель, – говорит бородатый и вспотевший Андрей Тарасович Лукомский. Кланяется в пояс, одна рука за спиной, я вижу скрещённые пальцы. И ладони же снова натёр полынью, что ты с ним будешь делать.

Ну, по крайней мере, ему хватило мозгов вчера не соваться сюда самому. Хотя ни секунды не сомневаюсь: вылазку совершали с его ведома и одобрения.

– Ты пришёл, – отвечаю ему, – в город, который находится под моей защитой. А я не бросаю слов на ветер.

На самом деле всё это говорится не для Лукомского, а для мальчика, которого они привели с собой. Чистая душа, tabula rasa. То, что мне так нужно. Он стоит рядом с девушкой и смотрит на меня во все глаза, хотя старательно делает вид, будто ничуть не удивлён, ничуть не испуган.

Но, конечно, он удивлён и, конечно, испуган. Я ведь никогда красавцем не был и с годами краше не становлюсь. Да ещё глаза косят, это врождённое, но горожане, конечно же, видят в этом знак. И боль в колене сегодня сверлит сильней, чем обычно, так что приходится изо всех сил сжимать набалдашник трости.

– Мы ценим это, – говорит Лукомский. – И мы… Его высокоблагословение рассказал нам о тебе… больше, чем прежде.

– Надеюсь, вам удалось после этого заснуть.

Он, кажется, не оценил шутку. Дёргает головой, как будто отгоняет надоедливую муху. А может, его просто смущает всё тот же гул за дверью – той, которая за чёрной портьерой с алым знаком.

– Не удалось, Повелитель. Мы отслужили за упокой души нашего убиенного брата, раба Божьего Николая.

Ага, это так, значит, звали одного из вторженцев – того, который оказался не слишком удачлив и едва не превратился в юггота.

– К тому же, Повелитель, мы размышляли. Над твоим предложением. Над… ценой, которую ты запросил.

– Мы хотим, – добавляет Афанасий, – сделать тебе другое предложение.

– Я не торгуюсь, игумен. И ты это знаешь.

Он примирительно вскидывает руки, но смотрит твёрдо:

– И всё-таки здесь особый случай.

Прежде, чем я успеваю ответить, игумен жестом подзывает мальчика:

– Миша, подойди-ка. И ты, Алёна. Познакомьтесь с Судьёй.

Девушка худенькая, ей лет шестнадцать-семнадцать, но взгляд взрослый, тяжёлый. И свежая метка на щеке, краска только-только начала просыхать.

– Поздравляю, – киваю ей. – Повезло. Остальных тоже уже отпустили из карантина?

– Мы стояли далеко, – цедит она. – Когда демон попытался подчинить себе Николая, нас не задело.

«Демон», значит. Хотя, в общем, мне следовало бы давно уже перестать удивляться.

Я смотрю на мальчика:

– Это твоя сестра?

– Она мне больше, чем сестра! – говорит он с вызовом. Смотрит мне прямо в лицо, глаз не отводит. Губы почти не дрожат. – Она спасла меня, когда мне было пять лет. И с тех пор мы всегда вместе. Мы из Кочановки, из соседних дворов. Когда пришли демоны… только мы и спаслись.

– Мне нужен, – говорю Афанасию, – сирота. Без приёмной сестры, без дальних или близких родственников. Этот мне не подходит.

– У нас нет сирот, – вмешивается Лукомский. – Тех, кто остался без родителей, берут к себе другие семьи. Так у нас заведено. Мы заботимся друг о друге.

Ах да, разумеется. Ему следовало бы добавить: «и следим друг за другом». Очень разумная стратегия, позволяет уже на ранних стадиях выявить инфицированных.

– И вот что мы решили. Твоя просьба… твоё предложение необычно, поэтому община не имеет права его принять.

– Но вряд ли вы стали бы тратить своё и моё время, чтобы сообщить только об этом. Тем более приводить сюда мальчика. Итак?

– Решить должен он сам.

– И в любом случае, – добавляет маленькая отважная Алёна, – вы позволите мне видеться с ним. Хотя бы пару раз в неделю.

Вот что ты тут поделаешь. Как будто они не на кладбище явились, а на базар.

Я встаю со своего трона и оглядываю всех четверых.

– Раз решаешь ты, – киваю мальчику, – решай, и покончим с этим.

– И если я откажусь?

Стоять больно, поэтому в голосе моём, кажется, проскальзывает раздражение:

– Значит, я найду себе кого-нибудь другого. Поумнее. И без глупой отважной сестры, которая любит ночью лазить по чужим владениям и рисковать чужими жизнями.

Мальчик оглядывается на Лукомского и Афанасия. Вздыхает, машинально стискивает кулачки.

– Извините. – Он расправляет плечи, как будто готовится к тому, что с ним будут спорить. – Я соглашусь. Сами видите: ему это нужно.

– Это что же, позволь-ка узнать, мне нужно?!

– Чтобы, – оборачивается, – кто-то приглядывал за вами. Заботился.

Сперва я хочу возразить, но затем начинаю хохотать. Просто не могу остановиться, даже боль на пару мгновений утихает.

За спиной у меня, там, за портьерой и дверью, по-прежнему жужжат мухи. И, разумеется, не только они.

Я обладаю мощью, благодаря которой способен за пару дней уничтожить всех горожан. Многие из них считают меня исчадием ада, антихристом, ловцом душ человеческих. В тихие, ясные ночи я слышу, о чём перешёптываются патрульные на Энтузиастов. Я знаю, что, собираясь ко мне, горожане обязательно кладут в левый карман щепоть монастырской земли, а некоторые просят особого благословения у Афанасия. И я помню о том, что кричал не в меру прыткий диакон прежде, чем познакомился с моими осами.

А этот мелкий нахал собрался обо мне заботиться. Приглядывать за мной.

– Ладно, – говорю я, отсмеявшись. – Довольно. Мы заключили сделку, и пора перейти к более насущным вопросам. Игумен, напомните своим людям и объясните костромчанам: мне нужны будут тела. И чтобы головы – отдельно. Вы, Андрей Тарасович, к вечеру пришлите троих парней покрепче и посообразительней, я передам им порции, на первое время хватит. А ты, девочка, придёшь сегодня после обеда, принесёшь вещи брата, тогда же договоримся о том, когда будешь его навещать. Вопросы?

О, у них, разумеется, уйма вопросов – но духу не хватает их задавать.

– Тогда прощайтесь с мальчиком и – не смею больше вас задерживать.

И здесь-то выясняется, что кое у кого духу как раз хватает. Игумен отзывает меня на пару слов, мы выходим во двор, и тут – океан солнечного света, буйство красок. На ветках старого апельсинового дерева сидит наглый, сине-жёлтый попугай и с удовольствием срывает шкурку с ближайшего плода, медленно и методично.

– Что будет дальше? – спрашивает игумен. Для такой жары лицо у него слишком бледное, под глазами мешки, и я вдруг понимаю: впервые за всё время нашего знакомства он осмелился подойти ко мне вот так близко. Боится. Не хочет, чтобы услышали остальные. – Что будет дальше, Судья? С каждым годом одержимые приходят всё раньше. Они сильнее, проворнее. Когда всё только начиналось… когда первые из них восстали из могил, мы были слишком малодушны и самонадеянны. – (Прекрасное сочетание, хмыкаю я). – Мы верили, будто скоро явится Спаситель. Ждали Страшного суда.

А получили они то, чего заслуживали: урок, который, впрочем, никак не желают выучить. Я редко злюсь – вопреки всему, что они обо мне напридумали, – но сейчас меня охватывает ледяная, слепящая ярость.

– Вспомни, игумен, – шепчу я ему, – вспомни, о чём я предупреждал, когда мы только познакомились. Когда ты явился ко мне извиняться за того вашего диакона. Уже тогда я сказал: югготы будут приходить раньше, и станет их намного больше. Потому что с каждым годом температура повышается. А вы роете рвы и строите стены – и думаете отсидеться. Переждать. Точнее – дождаться, верно? Скажи, ты ведь до сих пор ждёшь этого своего Страшного суда? Даже ты – у которого в голове есть хоть немного мозгов.

– Мы, кажется, сошлись на том, что не станем обсуждать вопросы веры…

– А мы их и не обсуждаем. – Я придвигаюсь вплотную, приподняв, упираю литую пёсью голову ему в грудь. – Мы обсуждаем твою самонадеянность и твоё малодушие. Если бы тогда, в самом начале, ты позволил мне поработать с живыми образцами… А теперь что ж – лаборатория сгорела, препараты большей частью непригодны.

– «Образцами»?! Они были людьми! А ты хотел погубить бессмертные души! Сделать одержимыми невинных христиан!

Он осекается. Но смотрит по-прежнему вызывающе. Болван – как и все они, все до последнего.

– Я хотел заразить тех, кого ты и так обрёк на смерть. Или, по-твоему, достаточно было освободить их из колонии и вышвырнуть из города? Прямо во время Посева? По-твоему, так ты спас их бессмертные души?

– Мы не знали!.. Мы ведь тогда ничего не знали о Посеве! Об одержимых! О том, что заразиться можно даже от одного-единственного чиха!..

Мне, пожалуй, немного жаль его. В этом моя беда, поэтому я до сих пор здесь: жалею болванов, пытаюсь о них заботиться. Не предпринимаю ничего, что по-настоящему изменило бы ситуацию.

Если задуматься, я ничем не лучше игумена: такой же малодушный и самонадеянный тупица.

Нет, даже хуже, чем он. Он верит, а я-то знаю наверняка.

– Готовьтесь к обороне города, – говорю я ему. Опускаю трость, опираюсь на неё – и понимаю: вовремя. Колено жжёт огнём. – А когда закончится Посев, мы всё-таки совершим вылазку. Поднимем старые карты, расспросим костромчан. Двинемся на запад по шоссе… по тому, что от него осталось. Я присмотрел два-три подходящих города, в которых, возможно, ещё сохранились подходящие лаборатории. А пока, – пожимаю плечами, – что ж, надеюсь, от мальчика будет какой-нибудь толк.

Он смотрит на меня странно, проводит ладонью по лицу. Говорит тихо:

– У тебя же нет препаратов, ты ведь сам только что… Зачем тогда? Только из любопытства? Ведь не может быть так, что только из любопытства! Господи! Неужели для тебя нет ничего святого, никаких преград?! Неужели ты ничего не боишься – ладно, пусть не Страшного суда, но – хоть чего-то?! Ты ведь просто погубишь его! Просто погубишь!

Я усмехаюсь – и, должно быть, усмешка у меня кривая, перекошенная.

Он не понимает, что вылазка – это то, от чего вряд ли будет много толку. Что в других городах, скорее всего, никакие лаборатории не уцелели – за столько-то лет! Что я хватаюсь за соломинку.

Что в конечном счёте без мальчика нам никого не спасти.

– Уходи, – бросаю, отворачиваясь. – Мальчик теперь – не твоя забота.

И да, он уходит. Просто уходит, не сказав больше ни слова.

Пожалуй, я даже слегка разочарован.

* * *

Мальчик ждёт в приёмной. Ну как «ждёт»: стоит в дальнем углу, делает вид, что рассматривает занавес.

– Что это, – спрашивает, – за знак? Почему сердце? И почему красное?

– Разве не знаешь, как меня зовут? – Останавливаюсь у окна, на миг выглядываю во двор. Гости уже ушли. Попугай продолжает измываться над апельсинами.

– Они говорили, у вас много имён. Повелитель мух, Судья, Валет червей…

– Ну так это и есть червы. Карточная масть. Это, – поясняю, – такая шутка. В Средние века валет был кем-то вроде личного слуги, камердинера. А валета червей в картах олицетворял один французский полководец. За крутой нрав все звали его Гнев Божий.

– Ого! И что потом с ним случилось?

– То же, что и со всеми людьми: умер, очевидно. Но я, в отличие от него, ещё жив и очень не люблю, когда подслушивают. Особенно когда подслушивают всякую чушь. Учти на будущее.

– Так разве же сразу поймёшь, где чушь?

Ну, по крайней мере, не отпирается.

– А вообще вы не переживайте. Они мне объяснили, зачем я вам нужен.

– И ты всё равно согласился?

Пожимает плечами:

– Ну да. Во-первых, все говорят, вы не такой уж и злой. Демонов ненавидите больше, чем людей.

Я хмыкаю:

– Признаю: безусловно, виновен. И несправедлив. А что там за «во-вторых»?

– Они говорят, только вы знаете, как с ними бороться. Если, по-вашему, надо так… ну, ладно. Больно не будет, да?

– Честно? Не знаю. Но сейчас тебе лучше этим голову не забивать.

Он пожимает плечами:

– Потом я вряд ли смогу вообще её чем-то забивать. А мне интересно.

Чудом удерживаюсь от того, чтобы не отвесить ему подзатыльник.

– Если будешь разговаривать подобным тоном, я вспомню, что вы называете меня Судьёй.

– А кстати, почему вас так называют? Это же не намёк на Господа, вы явно не он.

Вместо ответа (и подзатыльника) я шагаю прочь. К трону и проходу за ним.

Когда отодвигаю портьеру и распахиваю дверь, жужжание усиливается. Зажигаю фонарь, ещё один протягиваю мальчику. Шагаем по короткому тёмному коридору, затем начинаем спускаться в Чистилище.

Здесь контейнеры стоят вдоль стен, идти приходится аккуратно, но я должен использовать всё доступное пространство, а его не так-то много. Не все контейнеры прозрачны, но и тех, которые переделаны из старых аквариумов, достаточно, чтобы мальчик какое-то время шагал молча.

Пытаюсь представить себя в его возрасте и на его месте. Все эти ряды ящиков, коробок, банок, в которых роятся мухи, карабкаются друг по другу жуки, мокрицы, многоножки, ползают черви, – что он чувствует, глядя на них?

Впрочем, зачем представлять? Когда-то я оказался на его месте, и это определило мою судьбу. Что я тогда чувствовал, оказавшись в лаборатории столичного зоопарка? Пожалуй, был восхищён, и заинтригован, и, конечно, испытывал лёгкое отвращение, и любопытство. Но всё-таки в первую очередь – восхищён.

– Почему меня называют Судьёй? – Оглядываюсь; он кивает, не сводя глаз с очередного инсектария, в котором мечутся, бьются о стекло мясные мухи. – Потому что я – он и есть. Я был судебным энтомологом. Это значит, – добавляю, – исследовал насекомых и использовал их, чтобы найти преступников.

– Да ну! Что, вот они прям прилетали и всё вам рассказывали? Кто убил или там ограбил?

– В некотором роде – прилетали и рассказывали. Ты даже не представляешь, сколько насекомых так или иначе связано с нашей смертью. С кровью, с трупами. Одни питаются ими, другие откладывают туда яйца, чтобы вывелось потомство. Если хорошо знать повадки того или иного вида, можно быстро найти преступника.

– А потом, значит, вы их приспособили для борьбы с демонами?

Я останавливаюсь и кладу руку ему на плечо:

– Вот что: с этого момента никаких «демонов».

Он стряхивает мою ладонь:

– А какой смысл врать? Зарянский вон говорил, что его батя называет их «пострадавшие». «Пострадавшие нас не найдут», «пострадавшие в последнее время совсем обнаглели». Враньё это всё! И трусость! Потому что демоны – они демоны и есть. Когда захватывают человека, у него же настоящие рожки вырастают. Да, мягкие, не такие, как у козлов или там баранов, но – рожки же! И ведут себя демоны не как люди. И убить их – пойди убей. Они же боли не чувствуют, прут и прут, хоть ты им руку оторви, хоть ногу.

– Ну-ка пойдём, кое-что покажу.

Мы спускаемся в крипту, здесь всё, конечно, уже не так, как в прежние времена: пространство разгорожено металлическими стеллажами, на полках и саркофагах – всё те же контейнеры с культурами разных видов. В дальнем углу – рабочий стол, я сажусь, выдвигаю нижний ящик, кладу перед мальчиком некий предмет в стеклянной рамке. Сувенир, памятку.

– Что это? – спрашивает.

– А ты как думаешь?

– Какой-то прозрачный камень… это янтарь, да? А в нём – листок и муравей. Только муравей странный. И почему у него из головы торчит эта красная блямба?

– Потому что муравей выполнил то, чего она – эта блямба – от него хотела. Видишь ли, это – гриб-паразит. Когда он заражает муравья, тот начинает делать ровно то, что нужно грибу. Немедленно покидает родную колонию, забирается на дерево, находит листок, впивается в него челюстями и умирает. Причём выполняет всё очень скрупулёзно: например, выбирает листья, повёрнутые именно к северу, расположенные на высоте в четверть метра – и там, где температура не ниже двадцати и не выше тридцати градусов по Цельсию. Потом сквозь тело такого муравья прорастает гриб и выбрасывает свои споры…

– А споры находят ещё одного муравья – и всё повторяется?

– Да, повторяется. Год за годом, вот уже многие и многие годы. Этому янтарю, насколько я знаю, около тридцати миллионов лет.

Мальчик внимательно рассматривает его, вертит в руках.

– Похоже на листок пальмы, – говорит наконец. – Только я таких у нас не видел. Хотя… наверное же, за столько лет они и вымереть могли, да?

– Ты удивишься, но полвека назад здесь не было и тех, к которым ты привык с детства. Представь себе: ещё мой прадед считал бананы, например, экзотическими фруктами. И мандарины, апельсины, кокосы…

– Да ладно! Ещё скажите: он их в глаза не видел.

– Почему же – видел. Только на праздники: под Новый год в основном. Эти муравьи, – киваю на рамку, – тоже ведь жили намного южнее, знаешь ли. В Таиланде, куда в своё время многие из нас любили летать на отдых.

– Так это из-за них всё началось? Хотите сказать, демоны на самом деле – обычные люди, которых захватил этот гриб?

– Не этот, но его родственник. Никто не знает, откуда он взялся: некоторые учёные подозревали, что ему тоже не одна тысяча лет. Только раньше он паразитировал на крупных обезьянах, в дебрях тропических лесов.

Мальчик возвращает мне рамку с янтарём.

– По-моему, ерунда это всё. Какая-то мошка, которой миллионы лет, у неё на голове блямба. Обезьяны? Вы правда верите, что они заражались себе спокойно и никто их не видел, ни разу?

Я откидываюсь на спинку стула и разглядываю мальчика с интересом.

– Хорошо. А какую версию предложишь ты? Только уговор: никакой мистики, ничего сверхъестественного.

– Да ладно, – пожимает он плечами. – Я вот лично считаю, что это из-за Гнева Божьего. Но вы же в Бога не верите, а может, вы с ним… в ссоре. Отец игумен меня предупреждал, не думайте. Только знайте: меня вы не обманете. Хотите превратить в демона, чтобы найти способ изгонять их из других людей, – ну и ладно. То есть не «ладно», конечно, просто если это спасёт остальных и по-другому никак – я готов, пожалуйста. Когда начнёте? Лучше бы, наверно, пораньше, а то скоро они сюда явятся. В смысле – демоны… хотя и Алёна тоже. Ну и, в общем, лучше бы так, без прощания. Не люблю девчачьих слёз и всякой такой ерунды.

Я усмехаюсь, хотя вряд ли – весело.

– Ты же сам говорил, что за мной нужно приглядывать. А теперь решил так просто отделаться? Или, может, струсил? Испугался, – обвожу рукой крипту со стеллажами, – моих приятелей?

Моргает. Закусывает губу, потом ловит себя на этом и хмурится.

– Это хитрость, да? Какой-то трюк из тех ваших, о которых все рассказывают?

– Трюки будут обязательно, иначе никак. Попробуй-ка без трюков забраться по стремянке к самым верхним полкам. У меня с некоторых пор это плохо получается. Ты, кстати, жуков не боишься? Мух, ос, мокриц?

– А чего их бояться? – спрашивает с вызовом. – Или всё-таки думаете, от них можно заразиться?

Вынимаю из верхнего ящика две маски, протягиваю одну мальчику.

– Разумеется, можно. Но югготом ты не станешь, я ведь говорил: на людях и на муравьях паразитируют разные виды. А насекомые, знаешь ли, иногда разносят всякую заразу.

– Зачем тогда вы держите их здесь, да ещё сразу так много? Пусть бы – только тех, от кого польза.

– А ты можешь наверняка сказать, кто окажется полезным? Я, например, нет.

Киваю на стеллаж с переделанными под садки аквариумами:

– В «заряды» я сажаю обычно жуков или ос – тех, кто способен быстро нейтрализовать югготов. Гриб, конечно, перехватывает управление телом, но чтобы само тело двигалось, нужны нервы, мышцы, сухожилия… всё то, что очень легко и быстро можно разрушить. До катастрофы у меня в лаборатории было достаточно разных видов, в том числе экзотических, так что есть с чем экспериментировать. Но это, – добавляю, – конечно, не всё. Например, я вывел несколько особых видов мух. Они откладывают яйца в трупы, даже если те ещё движутся. Понимаешь, зачем я это сделал?

– Если выпустить таких мух, они будут заражать демонов! Ещё до того, как те доберутся до городов!

Замечает мой взгляд.

– Что? Ну а вы же почему-то называете их югготами – чем «демоны» хуже?!

Чёртов мальчишка.

– Когда я говорю «юггот», я не имею в виду, что они на самом деле прилетели с выдуманной планеты, о которой писал один старый фантаст. Это… это метафора. Образ.

– Ну так я тоже буду называть их демонами… э-э-э… образинно.

– Образно.

– Да! Вот! А это зачем?

– Это халат и перчатки. И вон там, в углу, корма для разных видов. Будешь помогать мне. Начнёшь с верхних полок.

Я до них уже несколько дней не добирался из-за проклятого колена. И подозреваю, вряд ли когда-нибудь доберусь. Надо будет постепенно их опустошать, всё равно – Посев, понадобится много «зарядов».

Я даю указания и, немного понаблюдав, оставляю мальчика одного.

Поднимаюсь по лестнице, размышляя – в который раз – о том, что было бы, обернись всё по-другому. Если бы, например, после эпидемии город оказался навсегда обесточен. Или наоборот – если бы заразу удалось остановить раньше.

Бесполезное, в общем-то, занятие, вроде расковыривания подзажившей раны. Достаточно съездить в ближайшие городки, в Дубровку, в Зеленополь, в Новоапельсиновку, – и сразу увидишь ответ на «что было бы, если». По крайней мере, в худшем из вариантов.

В приёмном зале присаживаюсь на трон – буквально на пару секунд, перевести дыхание. Просыпаюсь от скрежета двери и стука каблуков по паркету. Понимаю, что после визита моих дорогих гостей забыл выпустить Гарма с Фафниром.

А впрочем, и хорошо, что забыл.

– Здрасьте.

Это Алёна, принесла, стало быть, вещи мальчика. Небольшой, полупустой рюкзачок, который она с лёгкостью держит в одной руке.

– Тебя не учили стучаться перед тем, как входить?

Раздражённо поднимаюсь, догадываясь, что выгляжу не слишком внушительно. Неудачно вскидываю руку, трость выскальзывает, с грохотом перекатывается по каменным плитам. Думаю о том, что давно ведь следовало здесь подмести, хотя бы ради приличия.

Девочка замирает. Видимо, испугалась моего гнева, гнева Повелителя мух.

Это хорошо.

Выжидаю, пока она наконец придёт в себя и подаст трость, но девочка стоит как стояла, только подрагивают веки да чуть раздулись ноздри. Смотрит мимо меня, я даже оглядываюсь, хотя уже знаю: там никого нет. Разумеется.

Иду – осторожно, стараясь не ступать на больную ногу, – к трости. Когда наклоняюсь, чтобы поднять, слышу:

– Что с вами?

Неправильный вопрос.

Правильный, впрочем, лучше бы ей и не задавать.

– У тебя, – говорю, – будет по часу, каждую среду и субботу, начиная с завтрашнего дня. Недели две-три, не больше.

– Я понимаю, – кивает она. – Спасибо. Значит, вы решили после Посева… начать? Вы уже говорили ему?

Неопределённо машу рукой.

Она снова смотрит мимо меня – но теперь взгляд её более осмысленен.

– Уже закончил? – спрашиваю, не оборачиваясь. – Так быстро?

– Я там, кажется, разбил зеркало. Извините. Случайно зацепил локтем.

– То, что над саркофагом семьи Кучманских? Давно надо было перевесить, я сам виноват. Ладно, – обрываю возможные иеремиады, – сделай пока перерыв, пообщайся с сестрой. У вас есть полчаса, а если она согласится тебе помочь – дам час.

Разумеется, девочка соглашается.

– И вот что, – добавляю, – можешь приходить по средам, субботам и, пожалуй, понедельникам. Но язык держи за зубами.

Она хочет что-то спросить, но передумывает.

За окнами с восторгом орёт ара, ему вторит индри – или кто там ещё умеет так нагло и пронзительно вопить.

* * *

Полтора часа спустя я стою на колокольне и смотрю, как девочка уходит по главной аллее. Среди пышных, пёстрых зарослей она выглядит хрупкой и беззащитной.

Как и все мы. И так же, надо полагать, наивна и самонадеянна, и не знает, чего ждать от будущего.

Мальчик поднимается неслышно, как эльф, и стоит рядом, сложив руки на груди. Я, пожалуй, впервые понимаю, что меня ожидают те ещё деньки. Что моя жизнь – отлаженная, размеренная, спокойная даже при всех Посевах и прочих неожиданностях – закончилась. Что никогда уже не будет прежней.

– Ничего не получится, – говорит мальчик. – Извините. Я не могу умереть. Мне нельзя.

И тут же спрашивает, не давая мне и слова вставить:

– А бывает так, чтобы муравьи выздоравливали? В принципе – бывает?

– Поэтому я тебе и говорил: «демоны» – неудачное слово, даже как образ. Всегда считалось, что демонов можно изгнать и человек будет себе дальше жить как жил. Но ни о муравьях, ни о людях, сумевших избавиться от югготов, я не слышал.

– Тогда чего вы хотите? Смысла же нет заражать…

– Смысл заключается в том, чтобы найти средство, которое помогло бы полностью истребить гриб. Это во-первых. – Девочку уже не видно, она скрылась, затерялась среди могил и надгробий. Но я продолжаю смотреть туда, где она шла. – Во-вторых, было бы недурно повысить иммунитет к грибу. Это сложнее, но как раз здесь определённые наработки у меня есть. Благо образцами меня в период Посева снабжают, и в изобилии.

– Образцами? А-а, понял. И что, вы сами не боитесь заразиться?

Конечно, боюсь. Но знать ему об этом необязательно.

– В-третьих, – продолжаю как ни в чём не бывало, – всё-таки не исключено, что отыщется способ спасать заражённых. Но чтобы найти его, мне нужны образцы, нужны наблюдения за инфицированными, нужно, в конце концов, время!

А его-то, добавляю мысленно, у всех нас и нет.

– И вот именно поэтому мне нужен ты. Однако это значит, что тебе в ближайшие месяцы придётся многому научиться. И очень тяжело работать.

– Месяцы? Но вы сказали ей: «Две-три недели»…

– Я соврал, – поворачиваюсь и смотрю ему в глаза. – Думаю, у неё есть неделя. Две, если я сумею договориться и если в Посев она сумеет сюда ходить. Бывали случаи, когда югготы прорывались на улицы, знаешь ли.

– Так вы тоже поняли!.. – вскидывается он, почти удивлённо. – Про Алёну.

– Главное, чтобы не сразу поняли другие. Я, – повторяю, – договорюсь: скажу, что она мне пригодится для наблюдений. На первой стадии, дней сорок два – сорок три, она будет неопасна, игумен это знает. Хотя его мнение в данном случае не так важно. Главное, чтобы удалось сохранить всё это в секрете от остальных. Они-то, как тебе известно, по-прежнему верят, что имеют дело с… как ты говорил? Гневом Божьим? И только святость, праведность, избранность спасает их от немедленного заражения. А те, кто греховен, – ну, вот они-то и уязвимы больше прочих.

– Но её же проверяли, она была в карантине! – мрачнеет: – Значит, это из-за меня вообще всё…

Я охотно киваю:

– Разумеется. И эта, и вообще все беды в мире – исключительно из-за тебя. Из-за кого же ещё-то!

Он фыркает, зло пинает сухие листья, скопившиеся у парапета. Спрашивает, не глядя на меня:

– Мы успеем? Есть хотя бы крошечный шанс, что мы найдём лекарство?

Что мне ему ответить? Что за все эти годы я – с моей-то подготовкой, с теми возможностями, что были сразу после катастрофы! – не продвинулся в этом ни на йоту? Или что гриб мутирует, и у нас сейчас шансов ещё меньше, чем прежде? Или, может, о том, что я похож на игумена Афанасия: он надеется на второе пришествие, а я – на призрачных спасителей откуда-нибудь с запада? Что на шеях у некоторых югготов я замечал бирки со свежими датами, а с одного снял нечто, напоминавшее сломанный, неработающий радиомаячок?

Что одни – да – ведут себя активней, но есть и другие, так и не сумевшие до конца подчинить тела людей? Что каждый вечер перед сном я включаю радиоприёмник и пытаюсь словить ещё раз ту волну, на которой пару месяцев назад слышал трансляцию на ломаном английском? Или про далёкий шум как будто бы вертолётных лопастей, под который я проснулся пару недель назад?

Правда заключается в том, что всё это неважно. Придёт ли завтра подкрепление или через пару лет город поглотят волны очередной миграции югготов – сейчас для нас это не имеет ровно никакого значения.

– Увидим, – говорю я. – Поборемся.

– Слушайте, а может, меня надо, наоборот, раньше заразить? Вдруг вам это поможет? Два этих ваших «образца» вместо одного – значит, в два раза больше шансов. А?

Так ведь я уже начал тебя заражать, думаю я. Только времени это займёт намного больше, чем ты думаешь. И нет никакой гарантии, что нам с тобой повезёт.

Я всегда был неважным учителем. А после конца света вообще отвык от людей. Хватит ли у меня времени, чтобы научить тебя хотя бы самому простому: приглядывать за моими питомцами, без которых городу не продержаться? Сумею ли я заставить тебя мыслить по-другому, не так, как остальные горожане? Не так, как большая часть граждан страны, в которой все мы жили до катастрофы.

Солнце не вращается вокруг Земли. Гриб заражает как грешников, так и праведников. Скрещённые пальцы и полынь не спасут от зла, потому что зло – это не Повелитель мух на троне, а обычный человек, не сумевший справиться со своей завистью, подлостью, со своим невежеством.

Вот то, о чём спрашивал игумен. Вот чего я боюсь: что это уже навсегда. Два-три поколения, которым с детства внушали презрение к точным наукам, – и в итоге мне пришлось обманывать взрослых, умных людей, чтобы те поверили и приняли мою помощь. Годами я разыгрываю из себя Повелителя мух, каким они представляют его благодаря даже не книгам – фильмам. И ни один не усомнился!

Ты боишься смерти, мальчик, но тебя ждёт кое-что пострашнее. Ты станешь учеником чародея. Изгоем, предателем. Они будут принимать твою помощь, но при этом – креститься, сплёвывать через плечо, проклинать тебя.

И если не прискачет из-за гор кавалерия – тебе придётся взять учеников раньше, чем мне, и закладывать основы будущего, которого сам ты никогда не увидишь. А когда чёртова хвороба лишит меня способности ходить – да, ты мне понадобишься для эксперимента. Чтобы присматривать за мной. Фиксировать все изменения после инфицирования, делать выводы.

– Пока обойдёмся тем, что есть, – бросаю ему. Беру прислонённую к парапету трость, замечаю, что от головы пуделя откололся внушительный фрагмент. Выкинуть её к чертям и велеть, чтобы из города принесли новую, попроще и понадёжней. Нынче же, когда явятся костромчане за первыми порциями снарядов, – скажу.

– Куда мы?

– Знакомиться с моими лучшими друзьями. И вот ещё, – добавляю, заметив, что он приуныл. – Привыкай к одной простой мысли, мальчик. Никто не справится с этой бедой лучше, чем мы. Просто потому, что больше некому.

– Слушайте, хватит уже называть меня «мальчиком»! У меня, между прочим, имя есть!

– Упрёк принимается, – протягиваю руку: – Будем знакомы: Николай Васильевич.

– Миша. Михаил Афанасьевич, – говорит он с неожиданной серьёзностью.

Едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться; вот ведь нарочно не придумаешь!

– Очень приятно. Пойдём, а то Фафнир с Гармом уже, наверное, обижаются, что я о них забыл.

И мы наконец-то отправляемся вниз, знакомиться с моими собаками.

Игорь Вереснев

Дом на Комариной Пустоши

С трёх сторон пустошь окружал лес. Сосны с рыжими, пахнущими смолой стволами, толстая подстилка из прелой хвои, корявые берёзки и заросли боярышника вдоль опушки. В лесу обитали совы, иволги, дятлы, дрозды и многие другие птицы – все, какие мальчик нашёл в старых справочниках с пожелтевшими страницами. А ещё зайцы, белки, ежи, мыши-полёвки. Последние несколько дней в лесу жила рыжая лисица. Она смешно тявкала по ночам, но соваться к дому опасалась.

От дома в лес убегала просёлочная дорога. Вернее, не дорога, а плохо наезженная колея. Несколько раз они пытались идти по ней. Безрезультатно. Колея сразу же начинала петлять между здоровенными лужами с чёрной затхлой водой, прыгала по холмам и оврагам, сталкивалась и перепутывалась с другими такими же колеями и просёлками. Запомнить повороты и перекрёстки не получалось ни у мальчика, ни у мужчины, поэтому каждый раз просёлок вёл себя иначе, и непонятно оказывалось, в какую сторону ты идёшь. Или ни в какую, а бродишь по кругу, пока не собьёшься окончательно и не вывалишься обратно к пустоши? Лес не годился, чтобы идти сквозь него. Разве что собирать грибы, ежевику и тот же боярышник. И дрова, чтобы печь топить, если холода наступят. Но пока что на пустоши было тепло, и о печи они не думали. Мальчик даже не знал, как о ней правильно думать. Справочника по печам в доме не было.

В отличие от просёлка одноколейная железная дорога, что тянулась по дальней границе пустоши, была настоящей, твёрдо закреплённой на своём месте. Раньше мальчик каждое утро взбирался по лестнице на крышу сарая и проверял, на месте ли одноколейка? Пока не убедился, что дорога уплотнилась и никуда не пропадёт.

По одноколейке можно было идти долго, далеко и даже в две стороны. В этот раз они шли на восток, навстречу солнцу. В этой стороне лес сначала вплотную подходил к насыпи с обеих сторон, и казалось, что она выкинет тот же фортель, что и просёлок. Но нет, лес отступал, не сумев пересилить железную прямолинейность и параллельность рельс, упрямую перпендикулярность пропитанных креозотом шпал.

Затем дорога шла вдоль заброшенного каменного карьера. Отвалы щебня, буйно поросшие одуванчиками и чертополохом, растрескавшаяся бетонка, покосившиеся столбы с провисшими, а кое-где и оборванными проводами…

– Па, глянь, глянь, вон там!

Мальчик первым заметил неуклюжее сооружение, притаившееся за отвалом. Серые, сложенные из шлакоблока стены, крыша из такого же серого, местами проломившегося шифера. И одноколейка впереди теперь разветвлялась, словно споткнувшись о старую, побуревшую от ржавчины стрелку. Короткий рукав её широкой дугой убегал за сооружение.

Мужчина приложил руку козырьком к глазам, всмотрелся.

– Пакгауз, – сообщил. – Железнодорожный склад.

– Пак-гауз, – мальчик покатал на языке новое для себя слово. – А почему у него ни окон, ни дверей нет?

– Двери есть. С другой стороны, мы не видим.

– А что там внутри?

– Похоже, пока ничто.

– Ты не придумал?

– Я не знаю, что там должно быть, – мужчина развёл руками.

– Жалко. Пойдём дальше?

– А ты не устал?

– Неа.

– Везёт. А я притомился. Давай, на сегодня хватит? Итак, смотри, мы до конца карьера дошли. Передохнём, и домой.

Мальчик насупился.

– А завтра пойдём снова?

– Если захочешь.

– Захочу! Ладно, пусть будет привал.

Мальчик перешагнул через рельс, уселся на насыпи. Мужчина устроился рядом, вынул из рюкзака флягу, завёрнутые в фольгу бутерброды. Протянул мальчику. Ели молча. Лишь когда от бутербродов остались одни крошки, мальчик вдруг хихикнул, спрятал руку за спину. Потом протянул кулачок мужчине, разжал. По ладони ползла божья коровка.

– Молодец, – похвалил мужчина, – правильно получилось.

– Я и комаров могу. Чтобы по взаправдашнему наша пустошь комариной была.

– Нет, комаров не надо. Комаров я не люблю.

– Я тоже… па, а куда ведёт та дорога? – Мальчик кивнул на убегающую в ничто бетонку.

Мужчина подумал немного:

– В город, наверное. Здесь все дороги ведут в город.

– А давай по ней завтра пойдём?

– Можем и по ней, если хочешь. Ну что, отдохнули? Встаём?

– Ага. – Мальчик поднялся на ноги. – Эх, сейчас бы сразу дома оказаться! А то идти назад неинтересно.

Он сказал это так просто, не по-настоящему, не думая. Если думать такое, то и впрямь на пустоши окажешься. Но тогда и карьер, и бетонка – не говоря о пакгаузе! – пропадут. Придётся всё начинать заново.

Однако мужчина неожиданно улыбнулся и кивнул:

– Сразу оказаться не получится, но не идти можем. Я знаю, что там, в пакгаузе. Побежали, посмотрим?

– Да!

Двери в пакгаузе были. Вернее, ворота. Большущие, широкие. Рельсы забегали прямо под них, и там, на рельсах, стояла дрезина. Мальчик мигом догадался, что это за штука, хоть названия и не знал.

С дрезиной пришлось повозиться, пока разобрались, как ею управлять. Вдобавок стрелка артачилась, никак не хотела передвигать рельс. Но зато когда справились, помчали почти с ветерком.

– Не передумал завтра идти по бетонке? Может, поедем по железной дороге в другую сторону, на запад?

– А что там есть?

– Станция. Маленькая, но настоящая. Перрон, вокзал.

– И город?!

– Город… город мне пока не придумать.

На пустошь они вернулись, когда солнце было ещё высоко. Мужчина остановил дрезину там, где от насыпи отходила узенькая, едва различимая в траве тропка. Петляла между крошечными овражками, бежала к дому. По ней они и пошли.

Дом встречал их приветливо распахнутыми окнами, надтреснутой мелодией со старого магнитофона. Мальчик застыл на миг. Затем сорвался с места, бросился к крыльцу:

– Ма! Мама!

Мужчина попытался перехватить его, догнать – куда там! Мальчик влетел в дом, крик его заметался по комнатам:

– Мама, мама! Ты где?!

Мужчина вздохнул, поднялся на крыльцо. Из открытой двери кухни вкусно пахло жареной картошкой. Мальчик был там. Стоял у окна, смотрел во двор. Не оборачиваясь, спросил хмуро:

– Почему она опять нас не дождалась? Приготовила всё и ушла!

– Ты же знаешь, ей приходится экономить ресурсы.

– Из-за меня?

– Из-за всего. Потерпи. Станешь немножко старше, научишься думать…

– Я и так умею!

Мужчина не ответил. Подошёл к плите, разложил по тарелкам картошку, достал вилки, нож, нарезал хлеб.

– Мой руки и садись обедать.

Мальчик постоял немного. Потом молча подошёл к рукомойнику, сложил руки лодочкой, надавил на носик. Вытер полотенцем, сел за стол, ковырнул вилкой в тарелке.

– Я умею думать, вот увидите… – буркнул под нос.

Впрочем, хмурое настроение его продержалось недолго – до второго стакана компота:

– Па, сегодня твоя очередь посуду мыть! Я на озеро побежал!

– Осторожнее там. Оно ещё не уплотнилось…

– Знаю!

Длинное узкое озеро обхватывало пустошь с четвёртой стороны. Ближний берег его порос такой непролазной осокой, что воды и не видно. С одного края озеро постепенно переходило в болото и терялось где-то в лесу, обойти его там пока не получалось. Вторым – упиралось в железнодорожную насыпь. Собственно, лишь оттуда, с насыпи, и можно было увидеть его целиком: иногда неподвижную, иногда подёрнутую рябью поверхность, старую корягу, похожую на голову водяного, что торчит из воды у противоположного берега. И сам тот берег – такая же полоса осоки, и дальше ничто.

Впрочем, это мужчина рассматривал озеро с насыпи. А мальчик разведал тропки, ведущие сквозь осоку. Где-то там было его секретное место, где можно думать, никому не мешая.

Мужчина успел убрать со стола, помыть посуду, спрятать её в шкафчик и уже взялся за совок и веник, чтобы подмести пол, когда услышал со двора не то изумлённый, не то испуганный вскрик. Шагнул к окну и замер. К дому бежал мальчик, а за ним по пятам…

Мужчине захотелось зажмуриться, ущипнуть себя, чтобы наваждение рассеялось. Но всё было реально. Сминая осоку, из озера на пустошь шёл динозавр. Мужчина не очень-то разбирался в их видах, но судя по рядам острых зубов в раззявленной пасти, по когтям на коротких передних конечностях, травоядным он не был. И тут же низкий утробный рык развеял последнюю надежду, что это мираж.

– За дом беги! Прячься! Быстрее! – заорал он мальчику.

Тот и так бежал что было духу. Но каждый шаг монстра, неторопливый пока, сводил на нет все старания. Минута – и динозавр будет возле дома. Нет, он снесёт дом!

Бежать к двери времени не оставалось, мужчина неловко выпрыгнул в окно, не удержался на ногах, упал на четвереньки. Сообразил, что чудовище не остановить, нет у них оружия. Его можно только раздумать… и прорвать брешь в самой сердцевине их мира. Ничто только и ждёт этого. Брешь мгновенно расползётся, пожирая с таким трудом уплотнённую твердь, и чтобы залатать её, понадобятся ресурсы, ресурсы и ещё раз ресурсы. Значит, раздумать нельзя, нужно трансформировать, монстр не может быть чересчур плотным для этого.

Он слишком медлил. Динозавр уже вытаптывал их огородики. Четыре великанских шага и он…

Чудовище споткнулось. Голова его продолжала двигаться, но уродливый торс, мускулистые задние ноги, длинный массивный хвост посыпались, развалились. Миг – и перед домом выросла гора тяжёлого мокрого снега. Накрыла огород с недокопанной картошкой, кусты смородины. Докатилась до выточенной из мрамора статуи женщины, что стояла на пути динозавра, завалила её. И прежде, чем похоронить статую окончательно, теряющий очертания череп снёс женщине голову. Напрочь.

Мальчик этого не увидел. Он обернулся, боязливо выглянул из-за угла, когда всё было кончено.

– Мама… там же мама стояла? – растерянно указал он на серую кучу.

– Не бойся, это снег. До завтра растает.

– Ага… а ей не холодно?

– Нет. – Мужчина подошёл к мальчику, обнял за плечи: – Зачем ты динозавра думал? Он же мог тебя затоптать.

– Я… я не знал, что он такой большой получится. В книжке они не такие.

– Такие, такие. Ты пока плохо ориентируешься в размерах. Давай лучше завтра котёнка попробуем думать?

Ночь мужчина и мальчик думали вместе. Солнце послушно опустилось за кроны дальнего, нехоженого пока леса. Не солнце, разумеется, а жёлтый светящийся диск, прикреплённый к небосводу, – но какая разница, если похоже? Потом они гасили освещение мира. Медленно, с востока на запад сгущали синеву, добавляли в неё чёрную краску. Последним штрихом мужчина сделал небо прозрачным.

– Здорово! Их так много. Когда ты успел все их придумать? – Мальчик зачарованно уставился на вспыхнувшие разом звёзды.

– Звёзды не надо думать, они и так реальны. – Мужчина тоже посмотрел вверх. Они сидели на лавочке рядом с домом. Не там, где дотаивала снежная куча, с противоположной стороны. – К счастью, ничто поглотило только нашу планету. За её пределами мир остался структурированным, таким, каким был всегда, с момента Большого Взрыва.

– Па, а откуда взялось ничто, если раньше его не было? И куда делось то, что было до него?

– Куда делось… Понимаешь, люди всегда хотели понять, как устроена Вселенная. Придумывали различные теории, ставили эксперименты, чтобы доказать свою правоту. Одна из теорий, она называлась «Теория петлевой квантовой гравитации», утверждала, что пространство-время состоит из крошечных петелек, сцепленных друг с другом. Всё, что наполняет наш мир, что мы видим, слышим, ощущаем – это узор из таких петелек. Как ты думаешь, что случится, если петельки рассоединить?

– Дырка!

– Можно и так сказать. Крошечной прорехи хватило, чтобы узор начал расползаться, пространство-время потеряло структуру. Вместо красивой картинки на полотне получился бесформенный ком.

– Ничто!

Мальчик замолчал, обдумывая услышанное. На пустоши было тихо. Только гудел движок дизель-генератора в сарайчике за домом, перекликались сверчки да изредка начинала ухать где-то далеко в лесу сова.

Наконец мальчик снова заговорил:

– Так мы должны соединить петельки заново? Все-все, сколько их есть?

– Да. По-другому никак. Если ничто останется хотя бы в одном месте, оно опять разрастётся.

– Тяжёлая работёнка.

– И не говори. – Мужчина улыбнулся, погладил его по голове. – А теперь пора спать. Чисть зубы – и в кровать. Завтра у нас с тобой ответственный день. Мы должны съездить на станцию и найти там котёнка. Правильно?

– Угу.

Мальчик слез с лавки, ушёл в дом. Мужчина остался сидеть. Он был благодарен за то, что мальчик больше ничего не спрашивал.

Из дому раздался приглушённый плеск воды, зажёгся и погас свет в угловой комнате. Мужчина подождал немного, затем встал, неспешно обошёл вокруг дома.

Сугроб растаял более чем наполовину, снег прикрывал статую едва по бёдра. В ночной темени он был таким же серым, как мрамор, и мужчина пожалел, что не прихватил фонарь. Голову пришлось искать чуть ли не на ощупь, хорошо, откатилась та недалеко. Он бережно приложил её к сколу. Время тянулась медленно, мужчина отсчитывал его по собственным вдохам.

Камень под пальцами потеплел. Сделался мягким. Женщина шевельнулась.

– Хватит держать меня за голову. Лучше помоги выбраться, ноги же мёрзнут!

Мужчина поспешно подхватил её на руки, выдернул из сугроба. Отнёс к лавке, усадил.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Он спит?

– Да. Прости за динозавра. Я растерялся, не успел ничего сделать. Не ожидал, что мальчик способен создать такое.

– И я не ожидала. Сообразила, что нужно трансформировать, когда он надо мной навис. А во что? В камень побоялась: рассыплется – осколками разнесёт и меня в крошево. А снег почему-то вспомнился мягким, пушистым, рыхлым. Закон сохранения массы совсем из головы вылетел. Потеряла голову во всех смыслах. – Она усмехнулась неожиданному каламбуру.

– Больно было?

– Да нет, не больно. Страшно – показалось, что умираю. А потом неприятно.

Женщина помолчала. Спросила тихо:

– Ты уверен, что всё это реально?

– Да. На пустоши свободных квантовых ячеек не осталось, сплошная твердь, так сказать. Вон, соляра у нас заканчивается, так я хотел бак пополнить, а не поддаётся. Завтра на станцию поедем, придётся оттуда везти.

– Я не о том. Не могу до конца поверить, что это не игра моего воображения. Кажется, заснёшь, проснёшься – и нет ничего. Ни этой пустоши, ни дома. Ни…

– Нет! Мы не имеем права думать такое, не имеем права спать. Пожалуйста, сосредоточься, работай. Иначе мы не справимся. Иначе…

Он не договорил. Не произнёс вслух ответ на незаданный мальчиком вопрос. Женщина этот вопрос тоже не задала. Она ответила на него:

– …иначе мы – величайшие преступники в истории человечества.

Они хотели всего лишь проверить гипотезу. Если спиновая пена содержит полную информацию о Вселенной, то и работать с ней можно, как с массивом информации. Они знали, как это сделать. Они опасались единственного – воздействие окажется слишком ничтожным, чтобы обнаружить его последствия. Эксперимент должен был затронуть крошечную область пространства-времени, не более десяти в шестидесятой степени квантовых ячеек. Но кое-что они не учли.

Пятно пустоты в центре экрана он заметил первым. Зажмурился, решив, что это глаза устали. И тут же услышал не испуганный ещё, удивлённый вскрик:

– Смотри, что это?! Что происходит?

Он вновь взглянул на экран. И ничего не увидел. Вернее, увидел ничто. Не на экране – вместо него! Стены лаборатории, пол, потолок стремительно плавились, растворялись, исчезали. Пространство исчезало!

Она взвизгнула, забралась с ногами на кресло. Но разве это поможет? Кресло тоже таяло.

– Похоже, мы устроили Конец Света. Умудрились нарушить информационную структуру Вселенной.

Фраза прозвучала по-дурацки, но ничего умнее в голову не приходило.

– Что?! Невозможно! Хочешь сказать, риббоны находятся друг с другом в суперпозиции? Но тогда рухнет весь массив… Как это остановить?!

– Не знаю… – Он запнулся, не решаясь произнести то, что никому никогда не говорил. Но бесцветное ничто уже сожрало лабораторию, пульт управления, кресла. Готовилось сожрать их самих. Несколько секунд, и говорить будет поздно: – Знаю! Существуют резервные хранилища информации. По ним можно будет воссоздать структуру.

– Резервные? Где?

– Это мы, люди! Наше сознание, наша память…

– Ты серьёзно?! Но это же ересь, метафизика. Шаманство!

– А если нет? Для чего человеку разум такой мощности? Для чего способности к абстрактному мышлению? Не слишком ли щедро для случайного подарка эволюции? Что мы, собственно, знаем о себе?

Они висели в пустоте, схватившись за руки, прижавшись друг к другу. Серое ничто давно должно было растворить их. Но почему-то медлило.

И она сдалась:

– Что нужно делать?

– Сосредоточься на самом ярком воспоминании. Проговаривай всё, что видишь, усиль зрительный образ вербальным. Выдерни его в реальность. Если квантовые ячейки в суперпозиции, должно получиться.

Она зажмурилась на миг. Обречённо тряхнула головой.

– Нет, я не могу… Давай ты!

– Хорошо. Так… так… пустошь… Комариная Пустошь! Деревянный домик, стена в два окна, ставенки. Крыльцо, рядом лавка. В сарайчике дизелёк тарахтит, а в траве – сверчки. Вокруг пустоши – лес. А с другой стороны – одноколейка к каменному карьеру. Ещё – озерце, берега заросли осокой. Мой дед лесником работал и жил в этом доме один на отшибе. В детстве родители меня часто к нему возили. Давно, до школы, а запомнилось… – Он прикусил губу – пустота не отступала. Может быть, память подводила? Не хватало воображения? Или веры? Крикнул зло: – Помогай! Говори что-нибудь!

– Я? Ладно… мальчик, сероглазый, курносый, на голове вихры. На нём джинсы, кроссовки, жёлтая майка. Латка на колене… Мой сын!

– Сын? У тебя разве есть сын?

– Он умер двухмесячным, порок сердца… Сейчас ему было бы восемь! Я его часто во снах вижу.

– Нет, ты не поняла! Надо то, что действительно помни…

И вдруг с пустотой что-то случилось. Будто ты мигнул, и уже перед глазами картинка, какой прежде не было. Правда, мигать не потребовалось.

Они стояли, утопая по щиколотку в густой зелёной траве, в пяти шагах от дедовского дома. Окна со ставенками, крыльцо, лавка, дизельный генератор. Всё, как помнилось. И шелест леса вдалеке, и запах пропитанных креозотом шпал, что принёс тёплый летний ветер… Хотя ни леса, ни железной дороги пока не было. Комариная Пустошь висела, словно фантастический остров в океане небытия.

Дверь в доме тихо скрипнула, отворилась. На крыльцо вышел мальчик. Курносый, вихрастый, в жёлтой майке и латаных на колене джинсах. Смерил гостей придирчивым взглядом.

– Где вы так долго ходите? Ты мой папа, да?

Мужчина растерялся от неожиданного вопроса. Хотел возразить. Не успел. Женщина рядом вскрикнула сдавленно, обмякла.

– Он… он живой.

Они всё так же сидели на лавке. Женщина запрокинула голову, посмотрела на звёзды. Совсем как мальчик недавно.

– Ночь. Здесь постоянно ночь… Думаешь, мы сумеем воссоздать всю планету целиком? Сколько мы здесь торчим, на этой пустоши? Год? Больше? Я вначале считала дни, потом сбилась.

– Не важно. Вон, видишь ту яркую звезду над горизонтом? Это Венера. Она не опускается, стоит неподвижно на одном месте. Уничтожена структура не только пространства, но и времени. Для внешнего наблюдателя катастрофа пока не произошла, эксперимент находится в критической точке. Всё, что было дальше, уместилось в один квант объективного времени. Им можно пренебречь.

Женщина вздохнула, подвинулась ближе, положила руку мужчины себе на плечи. Прошептала:

– Лишь бы наших субъективных жизней хватило на этот квант…

Мальчик не слышал их разговора. Но он не спал. Глупости какие – спать! Ночь – лучшее время, чтобы думать, никто не мешает сосредоточиться, не отвлекает. Мальчик думал. Разумеется, не какого-то там котёнка. Зачем ему котёнок? Он уже сам сотворил лисицу и много всякой живности. Даже динозавра!

Сейчас мальчик помогал думать маму, чтобы ей не тратить ресурсы на себя саму. Тогда она перестанет превращаться в холодную мраморную статую, и они вместе будут думать других людей. А те – ещё других. Всех! Ничто вернёт проглоченный им мир, исчезнет. Растает, как сотворённый нечаянно динозавр.

Яркая вечерняя звезда светила ему прямо в окошко. Время у них пока было. Один квант. Более чем достаточно.

Мария Гинзбург

Ловись, рыбка, большая и маленькая

Геля водила так, что Нате вспоминался собственный реферат по Клавдии Блиновой, советской летчице-истребительнице. Шоферы на встречных фурах же наверняка вспоминали кого-то другого. Так или иначе, не всем хватало духу ездить с Гелей. Нате – хватало. Но парковалась Геля ловко и аккуратно. В окне промелькнул административный корпус, сосны на заснеженном склоне, разбросанные между ними домики, машины уже приехавших рыбаков, взметнулась снежная пыль. Машина остановилась. Ната выбралась из машины, открыла багажник и стала доставать вещи. Подруги приехали порыбачить в Драйв Парк Заозерье, в девичестве – туристическая база «Сосновое». Новые владельцы сменили не только вывеску; несколько домиков перевели в класс люкс, то есть в них появился душ и туалет, что было воспринято постоянными гостями с большим одобрением.

Машин сегодня было много, слишком много даже для выходных. Среди этого разноцветного стада Ната привычным взглядом выцепила машину Жени и нескольких других знакомых. Она обратила внимание на полную сборную солянку регионов на номерных знаках; сегодня в «Заозерье» пожаловали гости даже из зарубежья, близкого и не очень. Вся Прибалтика, финны, шведы и даже белорусы заглянули на огонек.

Взгляд Наты притянула одна из незнакомых машин. Она возвышалась среди остальных, как кит среди дельфинов, как черный айсберг среди мелких льдин. Около машины стоял мужчина, при виде которого у каждой женщины от пятнадцати до шестидесяти пяти лет сбивалось дыхание; непроизвольно вздохнула и Ната. Был он высок, сложен как греческий бог, а пышной гривы кудрявых темных волос не постеснялся бы и настоящий лев. Солнце играло на металлических заклепках, которыми были усыпаны кожаные штаны мужчины, бликовало на темных очках. Красный шарф с элегантной небрежностью свисал почти до земли.

И, конечно, рядом с небожителем уже стояла Геля и, улыбаясь, говорила что-то. Трогательно подрагивал помпон на ее розовой шапке. Небожитель благосклонно внимал и вежливо, хотя и несколько устало, улыбался. Зубы у него были ровные и крупные, как у ребенка из рекламы зубной пасты.

– Кто это? – пробормотала ошарашенная Ната.

– Это? Это Стас Мутов, – раздался у нее над ухом знакомый низкий голос.

Ната улыбнулась:

– Женя, привет!

Она обернулась и обняла его. В толстом пуховике Женя казался похож на ожившего снеговика; да и без пуховика, честно признаться, ему было далеко до прекрасного Стаса. Женя был очень среднего роста и при этом хрупкого телосложения. Могучий голос («орет как в бочку», морщась, говорила о нем Геля), а также большие ступни и кисти, казалось, достались Жене по ошибке. Густые, почти сросшиеся брови, нависавшие над маленькими хитрыми глазками, и длинные черные волосы, всегда взлохмаченные и в полном беспорядке разбросанные по плечам, словно грива, только усиливали сходство с неандертальцем. Портрет завершала широкая седая прядь на левом виске и крупная серьга в ухе.

– Привет, Наткин, – ответил Женя, улыбаясь. – А я еще думал: выберутся девчонки на соревнования, не выберутся…

– Какие соревнования? – нахмурилась Ната.

– Международные, «Кубок Викингов», – несколько удивленно ответил Женя. – Видишь, и Мутов приехал? Он большой любитель фантики собирать. Без очередного ему спаться спокойно не будет.

Про то, что последние три года лучшим рыбаком Северо-Запада считался Женя, Ната знала. Они просто раньше никогда не встречались на соревнованиях с Женей – потому что подруги на них не ездили.

– Черт, – пробормотала Ната. – Черт!

Она категорически не переносила больших шумных сборищ, и не в последнюю очередь именно поэтому рыбалка стала ее хобби. Ей безумно захотелось домой. К пледу, кофе, креслу. Хотя она и любила морозное одиночество утра над лункой ничуть не меньше кофе и пледа, стало совершенно очевидно, что на этих выходных шансов на уютное морозное одиночество у нее практически нет. Ната еще раз глянула на Гелю. В машине Мутова тем временем открыли багажник. Рядом с парочкой появился еще один парень, в ярко-желтом ватнике, видимо, друг Стаса. Он что-то говорил Геле. Та кивала. Руки она уже по локоть запустила в рыболовный ящик Стаса. Тот, заметив это, ревнивым, хотя и мягким движением отстранил ее и отпустил какую-то шутку – наверняка из тех, что Ната и Геля обе наслушались в свое время. Геля трогательно смутилась, затрепетала ресничками и отошла.

– Ее теперь отсюда трактором не утащишь, – пробормотала Ната почти в отчаянии.

Геля направлялась к ним с Женей.

– Женщины любят только подонков, они оставляют здоровых потомков, – понимающе хмыкнул Женя.

Ната мрачно покосилась на него. И только тут до него дошло. Трактором, возможно, Гелю было бы и не утащить. А вот Нате это удалось бы, если бы она этого захотела, хотя и не без усилий.

– Наткин, не уезжайте! – испугался Женя. – Да плюнь ты! Я колбасы привез, твоей любимой, посидим завтра вечером, ну…

Ната несколько смягчилась. Кровяная колбаса, которую Женя делал сам и которую Ната после того, как ознакомилась с рецептом – гречка, кровь, кишки, – не могла есть (целых два дня), если и не перевешивала полностью отвратную суету и суматоху соревнований, то была все-таки довольно увесистым аргументом.

– А почему не сегодня? – все еще насупившись, спросила Ната.

– Я со смены, да еще дорога, – извиняющимся тоном ответил Женя и закончил мягко, но непреклонно: – Мне надо поспать.

– А, ну да, вам же завтра с Мутовым придется взять друг друга за жабры, – сообразила Ната. – Спи, конечно.

Геля подошла к ним.

– Ой, что я видела! – воскликнула она. – Привет, Женя…

– Это и мы видели, – мрачно ответила Ната.

– Ледобур у него финский, новый, я такой вообще впервые вижу, – ровным голосом продолжала Геля.

Ната хмыкнула. Глаза Жени под раскидистыми бровями блеснули, как фары сквозь кусты.

– И блесен с балансирами – целый ящик, – рассказывала Геля. – Приманки исключительно финские, а до его самоделок я не успела добраться, но что-то очень интересное там…

Женя одобрительно покачал головой.

– Нехило, – сказала Ната.

– Ну, к снастям еще руки надо иметь, – произнес Женя.

– Это да, – согласилась Геля.

Она закрыла машину, и вся троица двинулась к корпусу, чтобы зарегистрироваться на ресепшен – она же не в столь далекой юности стойка администратора.

* * *

Ужин прошел так, как и ожидала Ната. Столовая оказалась забита мужиками в синтепоновых штанах и алясках. В воздухе висел табачный дым, запах борща и «тут я ее сачком!» К Жене и девушкам за столик подсел новичок, назвался Романом, тут же расписался в своей любви и уважении к чемпиону и принялся трогательно расспрашивать Женю о хитростях подледного лова. Если бы гость догадался снять свой желтый ватник, единственный на всю турбазу, это бы выглядело натуральнее, а так было понятно, кто на самом деле интересуется приемчиками своего главного конкурента. Женя прищурился и пустился в этот танец, перемежая общие сведения, известные каждому рыбаку, советами собственного сочинения, изумительными по неординарности подхода и масштабности мышления, а также полным противоречием не только законам физики, но и здравому смыслу. Роман кивал и только что не конспектировал; девушкам пришлось оставить Женю в его цепких лапах.

Когда Ната вышла из столовой, голова у нее слегка гудела. Геле тоже хотелось немного прийти в себя. На ступенях столовой девушки расстались: Ната решила, что пойдет посидит на берегу озера, а Геля предпочитала медитировать на замечательном красно-зеленом коврике из непальской соломки, который терпеливо дожидался ее в домике.

Веранда с другой стороны столовой, выходившая на обрыв, уже была занята – там яростно спорили, какие блесны лучше. Ната обошла столовую и стала подниматься по деревянной лестнице на самый верх холма. Посыпанные песком ступени в наступающих сумерках словно бы светились собственным темно-оранжевым светом. Лестница вела к небольшой беседке. Про нее было известно только завсегдатаям Драйв Парка, а вид на озеро отсюда открывался ничуть не хуже, чем с веранды. Ната устроилась на широкой скамье, хотя в своих толстых синтепоновых штанах могла бы расположиться прямо на снегу.

Противоположного берега отсюда никогда не было видно. Заснеженная гладь озера и так не сильно отличалась по цвету от бледно-серого неба. К вечеру пошел мелкий снежок, и граница между небом и озером и вовсе исчезла. Ната сидела лицом к лицу с прозрачной светло-серой пустотой, безграничной и бескрайней. И ей было хорошо. И немного жаль, что сумерки так скоротечны. В какой-то неслышный миг все изменится. Небеса набухнут тьмой, как почки весной набухают соками. А снег на озере засияет отраженным светом, станет болезненно-белым, и отчетливо проступит граница между ними, между тьмой и светом, линия между черным и белым, линия, которой на самом деле нет.

«Зато станет можно рисовать», – подумала Ната. Она улыбнулась – рисование всегда приносило ей наслаждение. А вот Геля, например, любила лепить, и у нее здорово получалось. Ната натянула капюшон поплотнее, откинулась на спинку скамьи и закрыла глаза. Во тьме под веками затрепетали вспышки и линии – ломаные и плавно изогнутые, складывающиеся то в причудливо-вычурный, то лаконично-геометрический узор.

Рисовать или лепить; заполнять пустоту так или иначе. Возможно, пустота вовсе не нуждается в том, чтобы ее заполнили, и возможно, что она не так уж и пуста, но это не имеет значения. В этом нуждаемся мы. Те, кто создает и не может удержаться от этого.

Когда Ната открыла глаза, она испытала очень странное чувство. С одной стороны, уже совсем стемнело. Небо стало беспросветно глухим. А с другой стороны, сейчас было светлее, чем днем. На небо выползла полная луна. Белая, чистая, как новая монетка, без той нездоровой желтизны, что придают ее лику большие города. Снег сиял в ее лучах. Будь у Наты с собой книга или журнал, его вполне можно было прочесть, не напрягая глаз.

Но свет исходил не только от луны.

Небо захлестывало мощное сияние. Его волны безмолвно пылали в вышине, делая тени сосен глубокими, черно-зелеными, а сами деревья становились плоскими, словно вырезанными из бархатной бумаги. Ната залюбовалась на изломанные светящиеся стрелы. Все вместе они напоминали гигантский обелиск с зубчатой звездой в центре, или тупую пасть огромной акулы, распахнутую настежь, во все зубы. Ната не стала его стирать. В Драйв Парке «Заозерье» сейчас никто не смотрел на небо. Те, кто воспринимал завтрашние соревнования всерьез, спали. Остальные пели и пили в своих домиках, и крыши защищали их глаза от ненужных видений.

Ната стала спускаться по лестнице. Несмотря на то что ступени были добросовестно посыпаны песком, по пути вниз Ната успела неоднократно порадоваться тому, что на ней зимние берцы с шипами. Когда она поравнялась с верандой, то услышала зычный шепот:

– Охренеть можно! Что это?

– Северное, ик, сияние, – нетвердо ответил кто-то.

– Да иди ты, – недоверчиво ответил первый голос. – Оно так далеко на юг не бьет.

– Да нет, ик, бывает, но очень редко.

– Это хороший знак, – заметил еще кто-то. – Видите, пасть какая? А зубищи? Рыбалка завтра будет удачной.

– Может, удачной она будет для этих зубищ, а не для нас? – вмешался еще один голос, самый трезвый.

В нем, как газ в шампанском, пузырился смех.

– Если бы для нас, в небе должна блесна сиять, логично? – продолжал он.

Ната вздохнула, глянула вверх.

Сияющие полосы начали бледнеть – ничто не может исчезнуть сразу и безвозвратно.

Ната предпочла крутой центральной аллее более извилистую, но зато пологую боковую пешеходную дорожку. Когда девушка добралась до середины склона, всполохи в небе погасли окончательно. Тени почернели, заострились углами. Теперь, когда светила только луна, темнее не стало – но все стало как-то безжалостнее и однозначней: и голые ветви деревьев, и сугробы по сторонам дорожки, и сутулые фонари, которые экономный владелец Драйв Парка включать не стал. Под ногами громко скрипел снег – к ночи подморозило. Ната двигалась хоть и осторожно, но довольно быстро, и разогрелась от ходьбы. Чуть впереди и слева, там, где ее тропинка соединялась с центральной аллеей, Ната заметила еще одного любителя поздних прогулок. Их пути должны были пересечься. Ната не очень хотела этого и замедлила шаги.

Он очень спешил; его длинные черные волосы развевались на ходу, как потрепанное знамя.

* * *

Женя помнил, что ему нельзя надолго задерживаться в столовой. Ему надо было попасть в свой домик, сделать кое-что, да и в конце концов поспать тоже не помешало бы. Но Роман прицепился как тот репей; и ведь вежлив был, паршивец, так что просто послать было вроде как и неудобно. Жене с большим трудом удалось закончить дискуссию, вязкую, как клей, покинул столовую и направился к своему домику.

Женя с наслаждением вдохнул морозный воздух. Зажмурился от удовольствия. Воздух был таким вкусным, был таким чистым; смесь запахов немытых тел и борща не в счет, в конце концов, от столовой можно было и отойти на пару шагов. Никаких тебе выхлопных газов, пластика, хлорки… В животе у него заурчало. Женя вздрогнул.

Он вспомнил, что за дело было у него в домике, и кинулся почти бегом. «Надо было не модничать, – с трудом сохраняя равновесие на скользкой аллее, думал Женя. – Взять таблетки с собой, да и все».

Он понимал, что опаздывает, и, отгоняя мысль о том, что на четырех ногах было бы быстрее и надежней, спешил изо всех сил. В небе, словно защищая его, беззвучно пылало столь редкое для местных широт северное сияние. Выглядело оно натурально как распахнутая в небе огромная волчья пасть. Женя подумал, что это хороший знак. Что-то в причудливом рисунке показалось ему знакомым. Женя пригляделся на бегу, чудом не упав, и понял, что взаимодействие верхних слоев атмосферы с заряженными частицами солнечного ветра тут ни при чем. Но вот сияние начало сходить на нет; огромные клыки побледнели и растворились во тьме. Небесный костер начал бледнеть и перестал заглушать свет луны.

Сияние луны в отличие от солнечного света не знает полутонов и переходов теней. В отличие от теплого, миролюбивого и мудрого света солнца свет луны безжалостно и точно обнажает истинную суть вещей. Огромный глаз луны уставился на Женю. Тот чуть не взвыл от отчаяния.

Сладко заныли кости; захотелось потянуться… собственно, он уже потягивался, с хрустом и наслаждением…

* * *

Мужчина тоже внезапно остановился. Выгнулся всем телом, как выгибается щука в последней попытке сорваться с крючка. Трагическим жестом, который Ната до этого видела только в старинных фильмах, мужчина схватился за голову и прокричал:

– Ептвоюмать, колеса!

Последний слог он прорычал – «сааррргх».

Мужчина упал, тут же встал на четвереньки. Лицо его резко вытянулось вперед. Это было уже не лицо, а морда волка. Седая прядь на виске превратилась в полосу белой шерсти, пересекавшей морду между ухом и глазом.

Ната легко перемахнула через сугроб, отделявший дорожку от леса. Не стоило сейчас попадаться на глаза оборотню. Их и так нельзя было назвать самыми миролюбивыми тварями, а непосредственно после смены ипостаси волкам, как правило, хотелось скакать и кусаться. Чем они обычно и занимались.

Приземлилась Ната неудачно, поскользнулась – даже шипы на берцах не спасли – и покатилась вниз по склону. Пересчитав на пути ребрами корни всех сосен и сломав какой-то особенно колючий куст (он доблестно сопротивлялся), Ната врезалась наконец в плотный большой сугроб и остановилась. Некоторое время она лежала, присыпанная снегом, и слушала яростный одинокий вой – и крики людей, пока еще удивленные. В любом случае, шум удалялся; волк скакал вверх по склону.

Ната выбралась из снега, отряхнулась. Огляделась, соображая, куда ей идти. И, проваливаясь по пояс, двинулась по направлению к домику, который делила с Гелей. На втором или третьем шаге выяснилась печальная деталь – штаны, хоть и толстые, были рассчитаны на мирное сидение на стульчике, а не на стремительный спуск по заснеженному склону. Пока Ната добралась до домика, нижняя часть спины у нее успела основательно замерзнуть.

Ната постучала. Геля открыла почти сразу, будто поджидала подругу за дверью. Выражение лица у Гели было очень решительное. В руках она держала электрический чайник, из носика его валил пар.

– О, – сказала Ната. – Да, чай – это то, что сейчас нужно. Я адски замерзла.

– Тут кто-то по крышам скачет, – несколько смутившись, ответила Геля.

– Ты же знаешь, что это не я, – заметила Ната.

Геля посторонилась, пропуская ее внутрь, и тщательно заперла дверь. Ната разулась, сняла штаны и скорбно уставилась на дыру – нет, дырищу! – на задней их части. Эта дырка была даже симпатичной; по форме она походила на солнышко. Таким его часто рисуют дети. Однако эксплуатация штанов в ближайшем будущем – да и не только в нем – категорически исключалась. Ната вздохнула, повесила штаны над обогревателем. В конце концов, из них еще могла выйти неплохая синтепоновая жилетка для юного племянника.

– Так ты будешь чай? – спросила Геля.

Ната кивнула. Геля налила чаю. Ната достала из рюкзака нугу и печенье. У нее были запасные штаны – джинсы, в которых она приехала, – но в домике было тепло, и пока можно было обойтись и без них.

Шум за окном становился все громче. В полумраке метались тени. Паника явно нарастала. Геля отпила чаю и поставила кружку на столик, захрустела печеньем.

– Интересно, чем это закончится, – задумчиво глядя в окно, сказала Геля.

Ната пожала плечами:

– Известно чем. Кого-нибудь убьют…

Геля выразительно покосилась на нее, но промолчала. Ната и сама могла решить – стоит ли здесь кому-нибудь умирать сегодня. Тем более она, похоже, знала, кто именно воет и прыгает по сугробам турбазы. Если это был кто-то из тех, кого Ната не любила, почему бы и нет? Сама Геля рассуждала иначе, но она предпочитала не вмешиваться в чужие дела.

Ната медленно пила свой чай. Геля устроилась на своей койке и достала планшетник – она собиралась еще немного поработать.

– Слушай, а ты сейчас гулять не пойдешь? – рассеянно спросила Ната.

– Ни в коем случае, – энергично ответила Геля.

– Одолжи штаны, а?

– Я пойду с тобой, – твердо сказала Геля.

– У нас штанов не хватит, – напомнила Ната.

– Хватит, – возразила Геля. – Это некоторые ездят в одних штанах, не знают, во что будут переодеваться, если под лед провалятся…

Ната хмыкнула.

– Все-таки было бы лучше, если бы ты осталась здесь, – сказала она. – И сделала вот что…

* * *

По дороге к нужному домику Ната никого не встретила. Основная часть гостей турбазы, судя по бестолковому мельтешению и крикам, собралась вокруг столовой, на ближней к лесу стороне склона. Метрах в пятидесяти от домика находилась красивая снежная арка, основой для которой послужила молодая рябина; только красные ягодки и торчали из-под снега. Ната пригнулась и миновала арку. Пара глаз вспыхнула, как фары, за кустами у домика. Ната ловко сделала вид, что не заметила их. Так же она с похвальной рассеянностью проигнорировала волчьи следы, в изобилии украшавшие снег у двери и вокруг ступенек.

Оборотень сохранил достаточно ясности рассудка, чтобы направить преследователей по ложному следу и сообразить, где его спасение. Но он не смог попасть в домик по той простой причине, что-то кто-то преградил проход барьером – простым и незамысловатым стихийным барьером, использовав силу воды. Решение было прямолинейным – снега вокруг хватало, да и до озера было рукой подать.

«И все-таки это странно, – думала Ната, хмурясь. – Точнее, это нагло. Восхитительно нагло».

В этот момент что-то оглушительно гавкнуло. Ната подпрыгнула на месте и едва удержалась, чтобы не глянуть в гущу кустов, где горели желтым два отчаянных глаза. Но это был всего лишь мегафон, которым воспользовался кто-то в административном корпусе:

– Пожалуйста, покиньте улицу и укройтесь в ближайшем домике или здании! Находиться на улице опасно! Проблема решается, повторяю, проблема решается! Зайдите в любое ближайшее здание!

«Ага, Геля дозвонилась до администратора», – удовлетворенно подумала Ната.

Стихийный барьер был сделан не от таких, как она, а дверца домика была издевательски приоткрыта. Ната толкнула ее и вошла.

Колеса нашлись сразу. Производитель был известный и давно зарекомендовавший себя на рынке – «Аконитон» от «Мерлин&Байер». Двадцать белых круглых таблеток в пачке, уже основательно початой.

* * *

Увидев ее, он обрадовался. Он всегда был рад ее видеть. А она бы сейчас не обрадовалась его обществу, это точно. Он с интересом смотрел, как она входит в домик. Значит, вход туда был закрыт только оборотням? Но что же ей там понадобилось? Раздалось шуршание. Он навострил уши. Хлопнула дверца мини-холодильника. Благоухание кровяной колбасы разлилось в морозном воздухе. Он тихонько хмыкнул, а желудок ответил урчанием. Он был голоден – трансформация требовала большого расхода сил. Волк не одобрял гречку, составлявшую большую часть начинки, но кровь… да, свиная кровь, хотя и вареная, источала божественный аромат.

Она вышла из домика и двинулась обратно по дорожке. Он бесшумно последовал за ней; человек потому, что любил ее, а волк – потому, что любил колбасу. Оказавшись под аркой из согнутого снегом дерева, он озадаченно остановился. Ната исчезла.

Но черно-бордовая спираль колбасы, рассыпчатая на срезе, лежала прямо на дорожке.

Волк непроизвольно наклонил голову к колбасе. На загривок посыпался снег. Волк уже все понял и рванулся. Сверху на него обрушилось тяжелое тело. Волк распластался на льду. Одна рука легла на хребет, с силой сжала шею, подталкивая нос к колбасе, а вторая ловко впихнула плотно набитую начинкой кишку в пасть. Деваться было некуда. Он стал есть. Когда на зубах хрустели таблетки и кусочки лака для ногтей, он морщился и тихонько взрыкивал.

* * *

Женя натянул на себя запасные штаны, застегнул ремень. Женя чувствовал страшную неловкость оттого, что Ната видела его обнаженным. Он был красивым волком, но его человеческое тело, как и у многих оборотней, выглядело нескладным и смешным. Сразу в голову лез Стас и много кто еще, на чьи тела можно было смотреть с гораздо большим удовольствием. Женя торопился спрятаться в одежду.

– А еще некоторые будильник ставят, чтобы время не пропустить, – сказала Ната.

Она подала ему рубашку, скользнула взглядом по груди. Без отвращения, по крайней мере, отметил про себя Женя и сразу приободрился. В конце концов, что он ведет себя как мальчишка? Можно подумать, так уж редко встречаются оборотни, чтобы взрослая художница ни разу не видела никого из них без шерсти и одежды.

– Да я помнил все, – ответил он, застегивая рубашку. – Меня этот, как его… Стасов прихвостень нарочно в столовой задержал.

Ната глубоко задумалась над его словами.

– Да, и барьер… – пробормотала она. – Мутов и впрямь любит фантики! Но у нас тут не соревнования юных чародеев. А «Кубок Викингов», турнир по подледной рыбалке.

Она посмотрела на него, и в глазах ее плясал холодный огонь.

– Это, конечно, дело твое, – произнесла Ната. – Но я бы этого так не оставила.

Женя усмехнулся, собрал волосы в хвостик и затянул резинкой.

– Ну что, что я могу сделать? Горло перегрызть ему?

– А почему нет?

– Неспортивно это, Наткин, – спокойно ответил он. – Да, он, говорят, и рыбу чарами приманивает. Ну и что теперь?

– Хорошо, горло грызть не будем, – сказала она. – Но есть и другие, не столь кардинальные методы педагогического воздействия.

– Я тебя внимательно, – кивнул он.

– Мне нужно сначала позвонить, – задумчиво сказала Ната.

* * *

Стас сидел в своем домике один. Ромка не успел добраться до дома до того, как все началось, застрял в столовой. После того как администрация наконец опомнилась и разогнала всех по домикам, снаружи оставался только волк. Бедный волчок, серенький бочок… Стас злорадно улыбнулся. «На хвост рыбку лови, – подумал он. – Только для этого ты и годен».

В окне мелькнула какая-то фигура. Человек, припадая на одну ногу, вышел из тьмы, окружавшей сосны.

– Помогите, – раздался жалобный голос. – Кто-нибудь… Тут волк…

Человек сделал еще один неуверенный шаг. Стас узнал дурацкий помпон на шапке. Мутов улыбнулся еще шире. Ему нравилась эта блондиночка, тупая, как и все они, но такая восхитительно живая, юркая, как уклейка, и наверняка такая же сладкая…

Геля неловко зацепилась ногой за невидимый в сугробе корень и повалилась в снег.

Стас поднялся и, не накидывая куртки, в свитере, как был, вышел из домика. Проваливаясь по колено в снег, он добрался до Гели. Та вздохнула, перевернулась на спину, улыбнулась робко. Глаза ее расширились от удивления и ужаса. Стас непроизвольно облизнулся. Язык у него был черный, тонкий и длинный. Он склонился к ней, такой ароматной и горячей…

Серая тень, как молния, мелькнула между сосен, ударила Стаса в грудь и опрокинула в снег.

Геля поднялась, отряхнула снег с куртки.

– Ах ты змееныш! – воскликнула она возмущенно.

– А, так он водяной змей, – сказала Ната, появляясь из тени. – Понятно, как он рыбу приманивал…

Волк для поддержания разговора глухо зарычал. Из пасти у него пахло гречкой. Стаса прижимал к земле уникальный экземпляр волка-вегетарианца. Капли слюны упали Стасу на лицо. Он поморщился.

– Что бы с ним такого сделать? – задумчиво произнесла Геля.

– Зубы у него хорошие, ожерелье можно сделать, – ответила Ната таким тоном, что у Стаса немедленно заныли все зубы.

– Сдаюсь, сдаюсь, – стараясь, чтобы голос его звучал небрежно, произнес он. – Уберите своего пса…

Он кинул взгляд на Гелю поверх серых мохнатых ушей и пасти. Этот взгляд был в своем роде произведением искусства и обладал убойной силой, которая в тротиловом эквиваленте тянула бы минимум на килограмм.

– Отлично, вот так и держи, – сказала Геля волку, словно бы и не заметив взгляда Стаса. – О, придумала! Ната, тут бы надо сначала стереть слой иллюзий, а форму я закреплю…

Ната подняла руку, стащила с нее варежку и принялась разминать пальцы. Каждый, кто умеет рисовать, умеет и стирать нарисованное – неважно, тобой или кем-то другим. Стас неожиданно ощутил, что лежит в сугробе в одном тонком свитере, и снег уже забился под воротник и даже под ремень.

– Посиди вон там, – обратилась Ната к волку.

Она махнула рукой на идущую от домика дорожку.

– Если кто пойдет, тряси ушами и вой заунывно.

Волк вопросительно наклонил голову, а затем помахал ею так, что крупная серьга только чудом, казалось, не вылетела из уха.

– Да, так, – подтвердила Ната.

Волк слез со Стаса и, бороздя грудью снег, потрюхал к дорожке. Но Стас не ощутил облегчения, словно и не убрались с его груди семьдесят килограмм живого веса. Он вдруг заметил, как его собственные руки поднимаются вверх.

– Истинный облик – интересная вещь, – медленно произнесла Геля. – Многое, что мы можем сделать, натянув на себя поддельную личину, мы не в силах осуществить в своем настоящем виде…

Натянулись и лопнули рукава свитера; кожа на обнаженных кистях забугрилась, пошла трещинами, сменилась чешуей самого отвратного вида. И чем сильнее руки Стаса становились похожи на неуклюжие клешни, которыми ни за что не удержать удочку, тем дальше и недосягаемее становился «Кубок Викингов», до которого ведь было уже рукой подать! Стас плакал. Слезы замерзали на его щеках, царапая кожу, но он уже не чувствовал этого. Как и не чувствовал мороза хитин клешней.

Луна смотрела на то, что происходило на пятачке снега между домиком и соснами.

И, кажется, улыбалась.

Александр Бачило

Прожигатель

Джек Промиси по прозвищу Посуляй, он, вообще, с придурью. То предлагает ограбить почтовую карету, и плевать ему на стражу, то на кладбище пойти отказывается. Нет, не сказать что он трус или хвастун. Карету-то мы подломили ведь, лихо подломили. Посуляй сам все придумал, сам и повел нас на дорогу у цыганской кузни. Сам и опозорился. Не почтовая карета оказалась, а тюремная. Их в Бристоле часто под почту красят, чтоб народ поменьше глазел. Да и то сказать – что мешок с депешами, что мешок с костями – все государственный груз. Вот только казначейского мешка с гинеями там не оказалось. Один бедолага, по рукам-ногам цепями скованный, как тот базарный фокусник, что из сундука через заднюю стенку вылезает.

Посуляй так рассердился, когда его увидел, что и слова сказать не дал. Тот, может, поблагодарить хотел, но Посуляй его по шеяке, по шеяке – проваливай, говорит, чтоб глаза мои тебя не видели. Мне с государственными преступниками говорить не о чем, я честный вор! Встретимся под виселицей, тогда и перетрем за жизнь!

Так и прогнал, прямо в цепях. Правда, там кузня рядом. Это я точно знаю. Посуляй еще до скачка со здоровенным цыганом-молотобойцем шептался. В долю, что ли, хотел взять?

Да, о чем я начал-то? А! Про кладбище. Хоронили в Квинсе старого лорда из Адмиралтейства. Маленький Стрига прибежал – народу, говорит! Пьяному сторожу упасть негде.

Ну, я, Посуляя не дожидаясь, дал команду нашим – чистить перья, котелки сапожной ваксой надраивать. В приличное общество выходим – лордову родню пощипать. Не каждый день такое счастье. Щипачи мои дело знают – не пожалели и штору, вчера только краденную в бродячем цирке – черную, с серебряными звездами, разодрали на галстуки. Только приоделись, прилизались, тут и Посуляй явился. Это что, говорит, за гильдия трубочистов? Воскресную школу решили ограбить?

– Почему сразу – ограбить? – обиделся я. – Джентльмены желают выразить соболезнования родным лорда Септимера и принести облегчение их исстрадавшимся кошелькам.

– Лорд Септимер умер? – Посуляй нахмурился.

– А я тебе о чем толкую! Преставился, упырь. Говорят, за морем был на излечении, а вернулся в гробу. Там сейчас полкабинета министров собралось! И у каждого – вот такой кошель с золотом! – Я показал. – Не говоря уж о батистовых платках с гербами – просто на земле валяются! Собирай, отжимай слезы и неси хромому галантерейщику, по тридцать шиллингов за штуку!

Вижу – Посуляй меня и не слушает совсем. Задумался глубже утопленника.

– Ну, чего ты встал? – спрашиваю. – Айда на кладбище, пока всех пускают!

В первый раз за все наше знакомство не увидел я в глазах Посуляя радости от близкой поживы.

– Хорошо, – говорит, – идите.

– То есть как – идите?! А ты?

И тут Посуляй нам выдал – я чуть на собственный котелок не сел.

– Видишь ли, – Бен, говорит, – никак нельзя мне на кладбище. Я в ту пятницу нехорошо про лорда говорил…

Я прямо растерялся.

– Да разве про лорда кто-нибудь хоть раз в жизни сказал хорошо?! Пес цепной, а не лорд, царствие ему бесово, и сухих дров под сковородку!

– Напрасно ты так, брат мой, Брикс. – Губки постно жмет Посуляй. – Все же и лорд – чей-то там муж, поди, отец семейства, королеве слуга.

– Ну и герб ему на спину! – отвечаю. – Нам-то какая печаль? Тебе ли не знать, Посуляй, что этот Септимер похвалялся нашего брата, честного карманного добытчика, развесить вдоль платановой аллеи вместо фонарей!

– В том-то и дело, – вздыхает Посуляй. – Я ведь так в Пьяной лавочке и сказал: раньше лорда Септимера зароют с почестями да под волынку, чем он меня поймает. Сам видишь: он условие выполнил. Явись я теперь на кладбище, старик, чего доброго, из гроба встанет и платежа потребует…

Так ведь и не пошел в тот раз Посуляй с нами. Я, грешным делом, подумал, что не пустили его дела амурные. Ведь не струсил же, в самом деле! А вернее всего – Дина свидание назначила. Крепко эта актриска ему голову заморочила, ходил за ней, как за невестой, мы уж свадьбы ждали. Да куда там! Прошло время – много разного я понял и про Посуляя, и про актрис, и про нас, чертей карманных, и про лорда Септимера, и про все королевство, про небо и землю, и лучше бы мне всего этого не знать…

Недели с той поживы не прошло – снова Стрига в нору прибегает, глаза, как блюдца.

– Идет! – кричит. – Шибко идет!

А кто идет – и выговорить, сердяга, не может – разгорелся, ноги сами коленца выписывают, чуть копытца не отбрасывают.

Ну, обратали его кое-как, усадили на мешок с рухлядью да съездили легонько по сопатке, чтобы не дергался.

– Кто идет-то? – спрашиваю. – Облава? Фараоны? Гвардейский патруль?

– Остров, – говорит, – идет. Скоро с маяком поравняется.

– Че-его?! – Ребята за столом железку катали, так забыли и про карты. – Ты не ври, припадочный, а то еще раз по сопатке получишь!

– Чтоб я честной доли не видал! – отзывается Стрига. – Чин чинарем – остров! Скала повыше нашей Кабаньей горы! Лес густой по берегам! А волны гонит, как в шторм! Да вы вертушку-то отомкните, сами послушайте, чего в городе делается!

Высунулся я в форточку – и правда! Топот, гам, все в порт бегут, «Остров, – кричат, – остров пришел!»

Наши тоже услыхали, удивляются:

– Что же это будет? Война?

– Нет, не должно. Что за война без пушечного грома? Да и потом – у нас с островными союз. Должно быть, торговать хотят. А в этом деле без нас, «карманных расходов», как говорит господин государственный казначей, никак не обойдется. Стало быть – подъем, фартовые! Стройся в боевые порядки – строго как попало – и в порт.

Я уж и крылатку натянул, на три размера побольше той, что коню велика – для ручного простора…

Как вдруг с улицы – свист. Гарри Пучеглаз предупреждает: чужой человек до норы прет. Ладно. В одиночку – пусть прет, чего там. Встретим.

Скоро и появился он – тощий парень, но жилистый, видно, бывал в пляске с подружкой, которая на ночь косу не расплетает, а точит.

Ну, я сижу, ручки смирно сложил, большой палец, будто ненароком, в петлю на лацкане продел.

Но этот фартового знака не понимает – не наш человек… А ведь я его где-то видел!

– Мне нужен предводитель! – говорит. Через губу этак, с презреньицем. Ну, прямо – королевский прокурор!

– Эх, брат мой, – вздыхаю. – Всем нам нужен предводитель на неторном жизненном пути нашем! Только это вам не сюда, а в церковь… Благочестивые отцы – вот предводители всех страждущих духовного руководства!

Он в ответ морщится, будто кислого хватил.

– Благодарю вас за совет. Но передайте предводителю, что его ожидает человек, которому он дал важное поручение… Если не верите… впрочем, я понимаю, это ваша обязанность – не верить. Но я пришел один, при мне нет оружия. Пусть меня обыщут, пусть свяжут, черт побери! Но я должен с ним говорить. Не думаете же вы, что я разорву путы и голыми руками убью вашего начальника!

И тут я, наконец, узнал его. Мать честная! Да это же тот самый мешок с костями, бедолага в цепях, которого мы вынули из тюремной кареты! Отъелся, конечно, заматерел… пожалуй, веревки-то мог бы и порвать – крепкий боец, да еще, видно, из благородных – офицер! Но узнать можно. Он и есть.

Ах ты ж, думаю, Посуляй-хитрец! Обвел фартовых вокруг пальца! Ну, конечно, кто из нас подписался бы на такое дело – спасать забесплатно государственного преступника? Да ни в жизнь! Вот он и выдумал почтовую карету с золотишком! Ну, шкодник! Зачем же ему этот вояка понадобился? Всякие там долги чести у нас, прямо скажем, не в чести. Шкуру-то свою подставляем, не казенную!

– Не торопитесь, – говорю, – сэр. Предводитель нынче в отъезде. Беглыми каторжниками интересуется, говорят, за них премию дают. Вы, часом, ни одного беглого не знаете?

Думаю, ну поддел я тебя! Посмотрим, что теперь запоешь!

Но он только головой мотает, как лошадь.

– Некогда! Некогда церемонии разводить! Я тебя тоже узнал, фартовый. Не беспокойся, порядки знаю, и не пришел бы сюда без приглашения, если бы у нас – у всех нас! – была хоть одна лишняя минута!

И тут, будто в подтверждение, пол под ногами дрогнул. Да так дрогнул, что и табуретка из-под задницы вылетела. Стена качнулась – вот-вот рухнет! По всему дому грохот, с кухни звон колокольный – горшки с полки посыпались. Окно – так просто наружу выпало, будто и не было его, ветром коптилку задуло, и слышу – по всему переулку стекла, кирпичи, вывески жестяные, черепица – дождем!

Ребята – кто на пол попадал, кто, наоборот, на ноги повскакал, друг за друга хватаются. Однако раз тряхнуло, отгрохотало – и больше не повторилось, утихло. Тут и Посуляй из каморки своей прибежал, морда со сна помята – под утро только с работы пришел.

– В чем дело? – спрашивает. – Конец света, что ли?

И вдруг, будто на стену наткнулся – увидел гостя. Тот тоже на него смотрит значительно, мол, просыпайся быстрее.

– Остров сел на мель, – говорит.

Вижу – проснулся наш Посуляй, ни в одном глазу дрёмы не осталось. И не землетрясение его разбудило, а вот эти три слова.

– Как остров?! – переспрашивает. – Откуда?

– С запада – юго-запада, – докладывает вояка.

И уж губу свою дворянскую не выпячивает, со всем уважением доносит. Ну да удивляться нечему, небось, уважишь того, кто тебя из тюряги вытащил. Руки будешь целовать, хоть бы и разбойнику…

Посуляй нахмурился, не может в толк взять.

– Что им здесь нужно, островитянам?

Гость оглянулся по сторонам и тихо:

– Верный человек в порту говорит, что остров пришел прямым ходом из океана. На сигналы гелиографа не отвечал, флагов не выбросил. На рейде хода не сбавил. Адмиралтейство в растерянности. Даже если это вторжение – зачем садиться на мель? Почему нет артиллерийской дуэли с фортами порта? Все говорит о том, что на острове беда…

– А, черт! Живо в порт! – Посуляй схватил плащ, шляпу – и на выход. – Всем сидеть в норе, пока не вернусь! Брикс! Ты со мной!

Ну, слава Богу, и про меня вспомнил. А то я уж начал думать, что старые кореша теперь по боку…

Господь святый, крепкий! Что в порту творилось! Которые суда на берег выбросило, а которые на мелководье кверху брюхом торчат, постройки, цейхгаузы, рыбацкие мазанки смыло до самого Набережного собора, да и тот уцелел только оттого, что на холме. Где маяк был – одни волны гуляют, вся акватория в обломках, и осталось той акватории – узенький проливчик между нашим берегом и островом.

На острове тоже – словно ураган прошел. Деревья многие повалило, скала, говорят, была одна, да расселась вдоль – ни дать ни взять рога из лесу торчат. Никогда я прежде плавучих островов не видал, а тут полюбовался всласть. Какая же громадина! Будто и не было у нас моря сроду – земля от края и до края.

Народ, особенно из тех, чьи дома далеко от берега, тоже стоит, дивится, пальцами в разные стороны тычет. А кто из рыбацких поселков, те, понятное дело, воем воют, островитян черными словами поминают. Повоешь, без крыши-то оставшись, без лодки и без сетей – все смыло. А если что и уцелело, так не пускают никого к берегу, пригнали солдат, поставили оцепление. Ждут чего-то.

Но со стороны острова – ни звука, ни знака, будто вымерли тамошние до последнего человека. Посуляй стоит, смотрит, сам мрачнее тучи. Удивительно! Чего ему-то страдать? Наши сети волной не смоет, потому как мы – ловцы в море людском.

– Может, позвать карманных? – тихо спрашиваю. – Народу-то сколько! Не без прибыли можно быть.

Молчит Посуляй, ноготь грызет. Потом поворачивается к вояке.

– Это не может быть Кетания, – говорит, и видно, что сам себе не верит. – Вы должны знать все острова, граф. Ведь это не она?

А граф, смотрю, тоже голову повесил, руками разводит.

– Увы, сомнений быть не может. Это Кетания, милорд.

Я аж закашлялся от неожиданности. Милорд?! Это наш-то Посуляй?! Вот так новость! Почище явления острова!

Но они на меня и внимания не обращают. Граф где-то зрительную трубку надыбал, так Посуляй к ней глазом прилип, не оторвешь. Водит и водит из стороны в сторону.

– Мы должны туда попасть!

– Это может быть опасно. Что, если на острове чума?

– Ерунда! – Посуляй только плечом дернул. – Бен, можешь раздобыть лодку?

Что тут скажешь?

– Раздобыть-то не штука, – говорю. – Только сдается мне, что вон там, под бережком, адмиралтейские шлюпки маячат. Мимо них хрен пройдешь… милорд.

Посуляй только плюнул с досады и снова давай трубкой водить – теперь по толпе перед оцеплением. Поводил, поводил и вдруг замер.

– Дина!

Не знаю, чего ее в самую гущу народа понесло. Говорят, для женщины сплетни, как для моряка грог с ромом – жить без них не могут. А может, как раз Посуляя искала, потому как где же еще карманника искать, если не в толпе?

Обрадовалась, когда мы подошли, беспокоилась, видно, за него, шалопая, милорда нашего. Давай рассказывать, что у них в театре стена обвалилась, кассира слегка кирпичом пришибло, оттого сегодняшнее представление отменяется. Да и до представлений ли тут? Весь город на берегу.

Щебетала так, щебетала, потом вдруг замолкла. Видит, Посуляй, как в воду опущенный, молчит и все на остров поглядывает. Ну, Дина из него быстро вытянула, в чем закавыка. Женщины это умеют.

– На остров попасть? – смеется. – Тоже мне, затруднение!

Махнула кебмену, велела нам дожидаться тут и укатила.

Посуляй прямо расцвел. Поглядел ей вслед, потом графа услал с поручением, повернулся ко мне, подмигнул с усмешкой.

– Что, Бен, накормил я тебя сегодня государственными тайнами? Ладно уж, спрашивай!

Я не знаю, с чего и начать.

– Не того мы происхождения, – говорю скромно, – чтобы лордам вопросы задавать…

– Брось, Брикс! – в плечо меня толкает. – Мало мы с тобой пенника из одного черепка выхлебали? Для тебя я как был Посуляй, так Посуляем и останусь. Вот с графом Кухом мы кошельки на базарах не резали – пускай он меня и зовет милордом да высочеством. К тому же он островитянин, а стало быть – мой подданный. Сбежал я от них, Бен. Нет скучнее жизни, чем при дворе папаши моего благословенного. Ты только Дине не говори, вокруг нее и так лорды увиваются, как мухи. Она их терпеть не может…

– Так чего ж ты на остров рвешься? – спрашиваю. – На что он тебе?

– Как на что?! – удивляется. – Не век же папаше императорствовать! Да и я когда-нибудь остепенюсь. Чего островами разбрасываться? У тебя вот в норе под лежанкой четыре пары сапог ненадеванных. Попробуй кто-нибудь одну отними!

– Да, это верно…

В общем, перетерли мы с ним это дело по-людски, без обид. Протолкались в погребок – народу тьма! – опрокинули по ковшику. В самом деле, думаю, не виноват же Посуляй в том, что он Островной империи принц! У всякого свой норов. Может, ему с карманниками веселее. Хотя, будь у меня такой папаша… эх!

Тут и граф Кух подошел. Смотрю – он будто толще стал и тихонько так позвякивает под плащом.

– Четыре шестизарядных, – докладывает. – И по сотне орешков на каждый.

Смотри-ка ты! Ловко провернул дельце. Толковый мужик, хоть и граф. Я так понимаю, что у островных тут землячество не хуже нашего фартового цеха. Недаром их сажают порой – за шпионаж, не иначе. Ну да мне это без разницы, я в полиции не служу. А вот почему Посуляй на похороны лорда Септимера не пошел, теперь мне ясно как на ладошке. Не хотел, чтобы свои признали. Хитер, черт!

Часу не прошло – Дина вернулась. Подает Посуляю бумагу, а в бумаге той – ни много ни мало:

«Приказ суперинтенданта приморского дивизиона сэра Эдмунда Хендерсона всем воинских, гражданских и прочих чинов лицам оказывать содействие и поддержку специальному департаментскому сыщику именем Моос и троим его помощникам в произведении обследования новоприбывшего острова, с привлечением армейского и флотского контингента или без оного. Дано сего числа в резиденции…» и прочее. Собственноручная подпись. Печать департамента. Только что пятки лизать не приказано!

Я прямо не удержался и брякнул:

– Вот бы мне такую бумагу выклянчить! Я бы в неделю богаче Генерального казначея сделался!

Дина головку гордо вскинула, да как глазами полыхнет!

– Выклянчить?! Пускай спасибо скажет, что я букет согласилась принять! Свинья похотливая…

– А что это за три помощника? – хмурится Посуляй. – Тебя не возьмем, даже не думай!

Дина и бровью не повела.

– Кто еще кого не возьмет!

И разворачивает вторую бумагу, всю в печатях:

«Сим удостоверяется, что госпожа Моос является должностным лицом Департамента полиции, с полномочиями чиновника по особым поручениям…»

– Пришлось все-таки дать руку поцеловать, – вздыхает.

Доставили нас на остров со всем почетом, с пеной и брызгами – на паровом ботике под адмиралтейским флагом. Да еще эскорт снарядили из двух морских шлюпок – целый флот. Портовый капитан встал на носу с трубой, мало чем поменьше той, что пускала дым – все высматривал что-то, хмурился. Наконец, обернулся к Дине и говорит:

– Должен вас предупредить, миледи, что вы и ваши люди не первыми высаживаетесь на остров.

– Как не первыми?! – Дина строгости напускает. – Кто разрешил?!

– Долг службы, – капитан козыряет. – Лейтенант таможенной стражи Диксон и с ним четыре стрелка отправились туда сразу, как только море успокоилось, чтобы произвести предварительный досмотр… – Тут он замолчал, только трубу в руках вертит.

– Так что же, – торопит Дина, – каковы результаты досмотра?

Вижу, мнется капитан.

– Результаты настораживающие, – говорит. – Они до сих пор не вернулись.

После таких слов – какое может быть настроение? Прямо скажем – неважное. Капитан, видно, всерьез за Дину переживает, кроет, что думает, без умягчения. Да и самому ему ой как не хочется к острову причаливать. Я тихонько Посуляя за рукав тяну, отойдем, мол, на корму. Отошли.

– Слушай, – говорю, – принц, а ты уверен, что нам туда до зарезу надо, на твой остров? Может, пусть оно уляжется как-нибудь, а потом уж мы съездим, полюбопытствуем? Твое от тебя не уйдет, ты ж законный!

Посуляй только ухмыляется:

– Что, Бен, очко играет?

– Сам ты, ваше высочество, очко! – злюсь. – Я в делах бывал, не тебе рассказывать! Только фартовая храбрость не в том, чтобы без башки остаться. Я тебе не граф. Да и ты прикинь, опыт рисковый имеешь. Какая нам выгода очертя голову лезть? Таможенный лейтенант, поди, не новобранец, да и команда его не по инвалидному набору служит – на контрабандистах натаскана. Однако же вот – не вернулась. Черт его знает, кто там, на острове, прячется. Смотри, заросли какие!

Посуляй смеется:

– У страха глаза велики, Брикс! Тебе уж за каждым кустом засада мерещится. А дело-то проще простого. Знаешь, почему таможенников до сих пор нет?

– Ну?

Он глядит с прищуром, будто и правда знает.

– Клад они ищут!

Я сперва только отмахнулся:

– Да иди ты куда подальше…

А потом думаю, стоп! А почему нет? Про островных торгашей каких только небылиц не рассказывают, но суть одна: денег у них куры не клюют. И если с острова они так спешно убрались, что и топки не загасили, значит, и кубышки свои могли оставить.

Вот ведь змей этот Посуляй! Знает, чем фартовое сердце купить! И как он это музыкально промурлыкал – про клад! Будто золотой соверен о лопату звякнул! Ну, прирожденный монарх! Такой даже если соврет, за ним народ на край света двинет. А уж карманники – в первую голову!

Как представил я, что бравая команда сейчас на острове землю роет в пять рыл, а то, может, уже и нарыла чего, так весь мой страх пропал куда-то.

– Ладно, – говорю, – уломал… Что ж эта лоханка еле ползет?! Ни копейки ведь не оставят! Знаю я таможенную стражу!

Но пока добрались до острова, пока нашли, где обрыв невысок, пока концы-шварцы да трап-для-баб, солнце уж за деревья цеплялось. Граф Кух очень торопил, чтоб засветло успеть добраться до главной островной Машины. Посуляй с ним соглашался. Пока Машину не осмотрим, не понять, что тут приключилось.

Ну, идем, озираемся. Впереди – скалы торчат, как два рога, вокруг – лес, луга некошеные, домишки попадаются. И ни души. Граф с Посуляем тянут, как гончие по следу, дай волю – бегом припустят. Дина тоже старается не отставать, разрумянилась, юбку подоткнула, чтоб репьи не собирать – и шагает. А я все по сторонам – зырк, зырк, – нет ли где раскопа свежего. Но ничего пока не видать, тропинка и та травой заросла.

До самых скал дошли без приключений. Вот уже и строение в распадке виднеется, Посуляй говорит – там вход в Машину. А наверх, на скалу – ступеньки ведут. Там – рубка была, откуда на моря смотреть, да обрушилась. Иду и дивлюсь. Это какой же умище должен быть, чтобы такие острова отгрохать посреди океана и по всему свету целой империей плавать! Разве по силам оно человеку? Уж не адская ли братия тут замешалась? Да не она ли и согнала людей с острова? Ох, неспокойно! Клады кладами, но не зря ведь говорят: где клады, там и призраки. А я этого народа ужас как не люблю.

У самого строения пришлось по камням карабкаться, обвалом все вокруг засыпало – еле перелезли. Дина и тут не оплошала – туфли сбросила – и босиком! Думаю, она и в цирке бы выступать могла. Одно слово – актриса!

Наконец, добрались до самых ворот шахты. Видим – кто-то камни тут уже ворочал, расчищал дорогу. Одна воротина приотворена, щель чернеет, рядом лом валяется. Что ж, спасибо, значит, господину лейтенанту таможенной стражи, для нас его стрелки постарались.

Посуляй первым в темноту прошмыгнул, Дина – за ним. Стал я протискиваться, взялся за воротину, чувствую – под рукой липко. Поднес ладонь к глазам – на пальцах кровь. Совсем мне расхотелось лезть в эту преисподнюю! Но пересилил себя, даже говорить ничего не стал, чтобы Дину не пугать. Мало ли – кровь. Камнем кто-нибудь поцарапался, вот и кровь. Молча Куху киваю, гляди, мол. Ну, поглядел он, пощупал. И тоже смолчал. Не барышня.

А Посуляй уже факела запалил, заранее приготовленные. Стали мы по ступеням спускаться, в самое сердце Машины. С факелами вроде не так боязно, зато по сторонам глядеть – сплошное удивление. Трубы, колеса, канаты, цепи со всех сторон. Механика.

– Неужели, – спрашиваю тихонько графа, – вы во всей этой кухне разбираетесь?!

– В общих чертах, – отвечает.

А что в чертах, когда тут, кроме черта, никому ничего не понять!

– Здесь должны быть рабочие, – толкует Кух. – Свамперы. Они все знают точно.

– Где же вы таких рабочих набрали?! Они что, профессора все?

– Нет. Они из бывших каторжников.

Я чуть не запнулся.

– Да что я, каторжников не знаю?! Их в железку-то играть не обучишь! А тем более – на дядю вкалывать.

– У нас свои методы перевоспитания, – хмурится граф. Видно, не хочется ему говорить.

Ладно. Наше дело телячье, ведут – иди, по сторонам не глазей, смотри под ноги, чтоб не загреметь в какую-нибудь форсунку, пошире Бишемской купели. Клад здесь вряд ли найдешь, разве что несгораемую кассу, если перевоспитанные у них и жалованье получают.

По чугунной лесенке спустились еще на этаж. Кругом все то же – масляные цилиндры, шатуны в мой рост, по стенам клепки с кулак, вдоль коридора горшки фарфоровые на столбах, а между горшками провода натянуты. Телеграф, что ли?

И тут граф Кух отличился. Ухватил какой-то рычаг, дернул так, что искры посыпались, и сразу в подземелье сделалось светло. По всему коридору под потолком белые огни, аж смотреть больно. В пору рот разинуть шире плеч, но я виду не подаю, подумаешь, диковинка – электрические свечи! Было дело, сам любовался на такую забаву в Букингеме. Из-за забора, правда… Дина тоже молчит, будто так и надо. Только глаза больше фарфоровых горшков. А граф с Посуляем на лампы и не глянули, сразу давай друг другу что-то бухтеть вполголоса, да быстро так – ни слова не разберешь, хоть вроде и по-нашему.

– Фаза есть, – говорит Кух. – Значит, генератор в порядке.

– Так, может, и движок на ходу? – Посуляй ему.

– Скорее всего, – кивает граф. – Если валы не погнуты. Одно непонятно – где смена?

– Нужно связаться с Навигатором, – решает Посуляй и, Дину за руку схватив, – вперед по коридору, чуть не скачками.

Вижу, сбледнул вояка Кух с лица и бегом за ними.

– Одну минуту! Я должен предупредить ваше высо…

Но тут Посуляй, притормозив, так ему на ногу наступил, что граф последним словом подавился.

– Мы, господин Кух, люди простые, – шипит ему Посуляй. – Давайте без витиеватых обращений!

Сам глазами на Дину показывает, а Куху рожу свирепую корчит.

Дошло до графа.

– Прошу прощения… Посуляй. Я только хотел сообщить, что…

– Тсс! – Дина вдруг замерла и пальцем – в потолок.

Слышим – над головой что-то: шур-шур-шур, топ-топ-топ, меленько так, торопливо.

Заробела Дина, вцепилась в Посуляя.

– Что это?!

Тому и сказать нечего, ляпнул первое, что в голову взбрело:

– Крысы, наверное.

Она помолчала, потом спокойно говорит:

– Вот про крыс ты мне, пожалуйста, больше не говори. А то я сейчас так завизжу, что остров пополам расколется!

– Не надо визжать. – Посуляй почти шепотом. – Лучше нам тут не шуметь.

И графу:

– Разговоры – потом. За мной!

Не знаю, сколько лет Посуляй у себя на островах не бывал, но вел так, что, кажется, глаза ему завяжи – все равно не заблудится. Коридоры, лестницы, гигантские машинные потроха, опять коридоры, лестницы – и все вниз, вниз.

Наконец, толкнул малую дверцу в тупике, за ней темно. Вошли – под ногами стекло хрустит.

– Черт! Все перебито! – Посуляй досадует. – Бен, дай огня!

Вот то-то. Как до дела доходит, так все их хваленое электричество коту под хвост. Запалил я факел. Мать моя! Проводов кругом напутано! Рукояток каких-то! Лампадок стеклянных! А еще больше битых на полу валяется.

– Та-ак, – тянет Посуляй. – Кто-то хорошенько потрудился, чтобы оставить остров без связи. Это что же, заговор?

– Нет, не может быть! – Граф Кух совсем смурной стал, только репу чешет да чертыхается шепотом.

– А ну, свети сюда! – командует мне Посуляй. – Может, хоть телетайп наладим…

И давай ворочать какие-то ящики с клавишами, как на «Ремингтоне», провода откуда-то вытягивает, к ящикам цепляет – ну, прямо лорд Кавендиш! Сказал бы мне кто еще вчера, что наш Посуляй любого академика за пояс заткнет – вот бы я хохотал! Другое дело, если послать их на вокзал за бумажниками в чужих карманах – тут да, никто с Посуляем в проворстве не сравнится.

– Бен, подай землю! – руку протягивает, не глядя.

Озираюсь по сторонам – ни цветов в горшках, ни пальмы в кадке.

– Где я тут тебе землю возьму?!

Обозвал он меня нехорошим словом, и Дины не постеснялся, аристократ.

– Провод вон тот подай! – пальцем тычет в угол.

А там этих проводов – как струн на арфе! Каждый на свой шпенек примотан, какой же подавать? Ну, я переспрашивать не стал, пожалел дамские уши. Ухватил провода сразу пучком – пускай сам выбирает!

Вот тут-то и понял я, леди и джентльмены, что не лизать нашему брату, грешнику, адской сковородки. Потому как в аду теперь, наверняка, новое для нас угощение приготовлено. Электричество называется. Не может быть, чтобы черти такое полезное изобретение не переняли. И это я вам не ради красного словца говорю, а как человек, на собственной шкуре испытавший новшество.

Только ухватился я за провода, тут меня и проняло божье возмездие за все мои грехи, прошлые и будущие. Хочу крикнуть, а воздух-то не идет, ни в глотку, ни из глотки! Помню молнии перед глазами да судороги в животе, да хруст зубовный. А что вокруг творилось, долго ли продолжалось – ничего не помню.

Очнулся на полу. Все трое надо мной стоят, с испугу по щекам хлещут.

– Прости, Бен, – Посуляй говорит, – забыл я, что ты необученный.

– Теперь обученный, – перхаю. – Век бы ваших проводов не видать и машины твоей проклятой, и острова твоего, со всей его землей и кладами. Да и тебя самого! Я на такую работу не подписывался, чтобы зубы хрустели!

– Ладно, ладно, не пыли. – Посуляй успокаивает. – Обошлось ведь. Вовремя предохранитель выбило. Только остались мы теперь совсем без связи, Бен…

– И связи ваши туда же, в хвост и в печенку! – говорю, но уже без души, в довесок.

Отпустило вроде. Руки тоже слушаются. Будем жить. Встаю кое-как, трясет всего.

– Ну и куда теперь?

Посуляй не успел ответить. За дверью вдруг опять: шур-шур-топ-топ-топ – совсем близко. Я и дрожать забыл. Затаились все, прислушиваемся.

Но граф – парень решительный. Вытащил револьвер, взвел курок – и к двери. Приоткрыл, присмотрелся и выскользнул в коридор. Стоит там, озирается.

– Кто тут есть? – рычит. – Выходи с поднятыми руками! Я – офицер гвардии его высочества!…

Погрозился, погрозился, но в ответ – ни звука.

– Никого, – бросает нам через плечо. – Можно идти дальше.

И тут, черт его знает – с потолка что ли? – прямо на графа кинулось не пойми что – голое, скользкое, но ловкое, как обезьяна, а уж злобное, как не знаю… как дьявол! Вцепилось в Куха всеми своими зубами и когтями – так они клубком и покатились по коридору.

Посуляй выскочил следом, револьвером машет, а стрелять нельзя – как раз в графа попадешь. Я – за нож, да с перепугу никак не нашарю – развезло меня от электричества хуже, чем с китайской водки. И вдруг над самым ухом – бабах! Оглядываюсь – Дина с дымящимся стволом в руках, да еще и глазик щурит, курица! Ну, думаю, аминь офицеру гвардии его высочества!

Однако обошлось. Поднимается граф, отдирает от себя мертвую обезьяну. Гляжу – и не обезьяна это вовсе, а человек. Голый, худющий, бородой зарос, когти черные – вылитый бес! Если бы не…

– Кто это?! – Дина чуть не плачет.

– Каторжник, – говорю. – Тут промашки быть не может. Вся исповедь на груди наколота. Крест на плече – значит, из моряков. А на другом дьявол. Значит, обживал Тасманию. Я этих ребят немало повидал…

– Но почему он набросился? – Посуляй хмурится.

– Перевоспитали, видно, плохо, – говорю.

Вижу, граф глаза прячет, молча кровь с физиономии утирает.

– Боже! Как я испугалась! – шепчет Дина.

Хоть и не до смеха сейчас, но чувствую, меня аж до всхлипа разбирает.

– Ничего себе, испугалась! Все бы так палили с испуга!

– Вы спасли мне жизнь, – кланяется ей Кух.

– Я вообще ничего не понимаю! – не унимается Посуляй. – Это же свампер! Что с ним случилось? Есть идеи?

– Есть. – Кух кивает мрачно. – Их перепрошили.

Посуляй даже попятился и «выкать» перестал.

– Соображаешь, вообще, что говоришь?! Кто мог это сделать?!

Кух плечами пожимает:

– Тот, у кого есть прожигатель…

– Замолчи! – У Посуляя прямо искры из глаз. – Кто тебе сказал про…

И тут же умолк.

– Погодите! – встреваю. – Опять по-тарабарски залопотали! Здесь что, еще много таких… перевоспитанных?

– Тысячи, – буркает граф. – Но где они все, неизвестно.

У меня аж дух занялся опять.

– Так мы их тут дожидаться будем, что ли?!

– Нет. – Посуляй хватает Дину за руку. – Бен прав. Надо уходить.

Я было первым рванул вверх по лестнице, но он меня остановил.

– Не туда!

И потащил, черт племенной, опять куда-то вниз. Спускались, спускались, слышу – плеск. Выходим в широченный тоннель, по стенам блики скачут. Под самым потолком решетки в ряд, вроде дождевых сливов. Похоже на Ривер Флит под Лондоном – мы с Посуляем там как-то контрабандный табачок ныкали, – только тут вода пошире и сплошь покрыта лодками, шлюпками, даже паровой баркас есть. И насколько тоннель виден, настолько и тянется вся эта флотилия, пришвартованная к пирсу под стенкой.

– Лихо придумано, – говорю. – Это что же, прямо к морю ведет?

– К морю. – Посуляй, как эхо, повторяет. А глаза, смотрю, совсем больные.

И вдруг до меня дошло. Ведь если лодки на месте, значит, никто с острова не уплыл. Где же тогда, спрашивается, жители? Почему мы до сих пор только одного видели? Да и того язык не повернется жителем назвать…

В общем, чувствую – хватит с меня. Не понравилась мне экскурсия на остров Посуляя. Ну его к свиньям, вместе с тайнами и кладами. Пускай таможенные стражники клады ищут, может, им больше повезет. А мне бы сейчас только лодочку да пару весел…

– Ну что, – спрашиваю бодрячком таким, – будем грузиться на судно?

– Подожди. – Посуляй что-то заметил впереди. – Стой тут, – говорит Дине, – за мной не ходи. Кух, побудь с ней. Бен! За мной! Быстро!

Я по мосткам на пирс, мимо Дины, иду за ним, пытаюсь рассмотреть, что он там нашел. И через полсотни шагов рассмотрел. Лучше бы мне этого не видеть.

Впереди ниша в стене, небольшой закуток. И в этом закутке они лежат. Все пятеро, вместе с лейтенантом. Но пересчитать их можно только по головам. Потому что остальное – сплошное месиво. Клочья мундиров. Клочья сапог. Кости. Фуражки. Ружья. И кровь.

– Хоть бы Дина не заметила… – шепчет Посуляй. – Возвращаемся, отвязываем лодку и сваливаем. Только тихо!

Но тихо не вышло. Не успел он договорить, как вдруг позади – бабах! бабах! Топот и вой. Святые угодники! От этого воя кишки у меня к спине примерзли и ноги отнялись. Но в благородный обморок падать некогда – шкуру спасать надо!

Прибегает граф, на ходу барабан набивает. Посуляй на него глядит, как на явление Азазела.

– Где Дина?!

У Куха и челюсть отвисла.

– То есть как? Она же к вам побежала!

Посуляй его – за грудки, так что пуговицы полетели:

– Ты отпустил ее одну?!

Граф сам не свой.

– Я прикрывал отход!

– Может, в лодку спрыгнула? – предполагаю. Но так только, в утешение.

Какая уж там лодка. Вот они покачиваются, пустые, все на виду. Зато в дырах под потолком – темень непроглядная. Затащили, небось, и не пикнула.

– Дина! – вопит Посуляй и бегом назад.

Граф – за ним. А мне что делать? Нет такого закона у фартовых, чтобы за дураками в огонь кидаться. Своя шкура ближе к телу. Вот лодка, вот весла – садись и выгребай к морю. Что мне этот остров? Что мне этот Посуляй, драть его в печенку, милорда?

И тут только соображаю, что все эти правильные мысли приходят ко мне уже на бегу. Несусь следом за Посуляем, даже графа обогнал. Посуляй вверх по лестнице, и я, балбес, туда же.

– Дина! – кричит, – Дина!

А в ответ – как завоет со всех сторон! Как затопает! И за нами! Я и не оборачиваюсь, бегу, молитвы вспоминаю. Господи! Каторжников они перевоспитывают! Да тут людоеды стаями бродят!

Никакой Дины мы, конечно, не нашли. Зато погоню за собой собрали, как на рынке Бороу. И честно сказать, свирепые наши констебли да лавочники вспоминаются мне, как рождественское собрание квакеров.

Посуляй охрип совсем, задыхается, но все кричит, по сторонам рыскает, в двери заглядывает. Наладил я его кулаком в загривок.

– Поздно, – ору, – Дину звать! Ей уже не поможешь! Беги, раз побежал! Не останавливайся! Наверх! Наверх!

Смотрю – у него слезы по щекам, ноги заплетаются. Ну, беда! Пропадешь с этими благородными! Хотя граф – тот молодец. Топочет молча, да еще на ходу отстреливается. И с каждым выстрелом сзади грохот костями по железу – одной обезьяной меньше.

Ухватил я Посуляя за шиворот и волоку за собой. Вверх по лестнице, вдоль по коридору, снова вверх…

И добежали-таки до ворот! Выскочил я на воздух, тогда только обернулся, выдернул из темноты Посуляя. Он, бедняга, чуть жив, но слезы высохли, глаза злые. За ним и граф полез, да вдруг застрял! Хочет протиснуться, а сзади не пускают. Кровавая рожа над плечом его показалась и зубами – в шею. Да кусок мяса так и вырвала! Тут Посуляй выстрелил в упор, рожу разнесло в куски. А там уж другие маячат. Человеческие. Но и зверей таких не бывает…

Ухватили мы графа за плечи, вырвали из тьмы, Посуляй опять пальнул, я тоже, не целясь – туда, в шевеление… Потом навалились на воротину, прикрыли, ломом подперли. Кух рычит от боли, рану обеими руками зажимает, но из-под пальцев кровь струей.

– Наверх! – кричит Посуляй. – На скалу!

Подхватили графа нести, а он уж отходит.

– Милорд, – хрипит. – Я хотел оказаться полезным… вам…. Простите…

– Потом, потом! Бен, бери его за ноги!

– Не надо, – бормочет Кух. – Поздно… Вы должны знать… Это я привел остров.

– Что?!

Мы так и сели.

– Да он бредит!

– Нет! – Граф глаза разлепляет, да, похоже, ничего не видит. – Это что, уже ночь? Неважно… Милорд! Вы меня вытащили из тюрьмы… Септимер… убийца… изверг… Неважно. Я был обязан… Я хотел… вручить вам престол.

– О, господи! – Посуляй стонет. – Кто вас просил?!

– Я знаю… – хрипит Кух, – почему вы скрывались. Вас разыскивали… за попытку завладеть прожигателем…

Посуляй только голову опустил. Граф изогнулся весь, ногами сучит, кровью булькает, слова еле выходят.

– Мне это удалось… Нам… Вашим сторонникам…

У Посуляя глаза на лоб полезли. Ухватил графа за грудки да так тряхнул, что кровь фонтаном брызнула.

– Где он?! Где прожигатель?!

– Я передал его… навигатору Кетании… Он нас поддержал… Обещал… пере… прошить свамперов… У вас был бы целый остров сторонников… и прожигатель… А потом и вся империя… Но что-то пошло не так…

– Почему? Почему не так?! – Посуляй приподнял его, ухом к самым губам приник.

– Не знаю… – Кух сипит совсем без голоса. – Мне очень жаль… людей… Дину… Про… простите, милорд!

И захлебнулся. Откинул голову, повис у Посуляя на руках, как кукла. Готов.

Жалко парня. От чистого сердца дров наломал…

Положил его Посуляй на землю и сам сидит, понурился. За лесом уж заря гаснет, луна вылезла. Чувствую, надо что-то сказать, а что – не знаю.

– Так говоришь, скучно было у папаши?

Он голову вскинул, глаза дикие. И вдруг выхватывает револьвер и – бац! Чуть не в голову мне. Я даже испугаться не успел, что-то рухнуло на меня сверху. Я заорал, отскочил. Смотрю – голая тварь на земле корчится, когтями траву загребает.

Ах ты, мать моя, греховодница! Пока мы тут с графом прощались, перепрошитые тоже времени не теряли!

Пришлось нам с Посуляем снова ноги в руки – и спасаться. Бежим, сами не знаем куда. Без дороги, по некошеной траве – в лесок, там нас хоть не видно издалека. Только слышу – треск стоит и слева, и справа, и позади. Сумасшедшие, а в клещи берут по всем правилам! Вот и лес кончился – голый холм впереди. Куда дальше бежать – Бог весть. Конец приходит. Обоим – и принцу, и нищему…

И вдруг из-за холма навстречу нам полезло что-то огромное, черное, как туча. Мне поначалу показалось, что судно кверху килем ползет. Вот и все, думаю, теперь и я свихнулся. Но тут Посуляй как заорет:

– Навигатор! Это его дирижабль!

И точно. Ударили лучи, все стало видно как днем. Вижу, поднимается над холмом этакая желудочная колбаса величиной с бристольскую колокольню. Под брюхом у нее кабина, по сторонам, на кронштейнах – винты на манер пароходных. Тут же отдает якоря, сбрасывает пары и садится на самую макушку холма. В кабине открывается дверь, трап спускают…

Мы во все лопатки – туда. Тут уж не до раздумий, когда людоеды подпирают. Только чую вдруг – погони-то за нами уже нет. Притормозили каторжники, затаились в траве. Хозяев узнали, что ли?

Посуляй, не останавливаясь, взбегает по трапу прямо в кабину.

– Навигатор! – кричит. – Где тебя носило?!

И я за ним следом лезу, хочу в глаза посмотреть тому человеку, из-за которого мы сегодня весь день изображали загонную дичь. Хотя… какой день? Как был вечер, так и до сих пор не кончился. Надо же! А кажется – год прошел!

Вступил я в кабину, ищу глазами хозяина. Что за черт? Никого нет! Только голос откуда-то:

– Добро пожаловать, милорд!

Тут, наконец, увидел я навигатора, да так и застыл. Никакой это не человек, оказывается. Одна голова человечья, с сигарой в зубах, а остальное – железный шкаф с лампочками. Вот тебе раз, думаю. Как же он сигару прикуривает? И тогда только заметил, что из стен торчат, с потолка свисают и даже из-под пола высовываются коленчатые железные отростки – руки. И чего только в этих руках нет! В одной перо, в другой бумага, в третьей – лорнет, в четвертой секстан, в пятой циркуль… А в двух руках, как раз против окон – по гатлингову пулемету с новомодной ленточной подачей.

Если бы не эти руки, кабина была бы точь-в-точь как та комната, где Посуляй пытался связь наладить – те же пучки проводов, растянутые вдоль стен, те же ящики с клавишами, да лампы, лампы…

Я прямо заробел. Но Посуляй, смотрю, не стесняется, покрикивает на этого навигатора, как на лакея.

– Дина погибла! Кух погиб! Люди… Почему свамперы взбесились?! Что вы тут натворили?!

Навигатор, однако, тоже не робеет, ухмыляется криво.

– Чтобы ответить на все вопросы милорда, нужно начать с какого-то одного.

Голос у него – будто кто-то гвоздем по медному тазу скребет.

– Так отвечай! – кипятится Посуляй. – Что все это значит?!

– Это значит, ваше императорское высочество, что заговор – вещь заразная. Стоит только заплести один, как в него вплетается другой…

– Ты… – Посуляй даже задохнулся. – Ты предал Куха?!

Внутри у навигатора будто ящик с посудой встряхнули – это он так смеялся.

– Ну, что вы! Как можно?! Граф Кух, упокой Господи его душу, был настоящим джентльменом! Но в своем благородном простодушии он не понимал, с кем имеет дело. И вы, милорд, не понимаете…

Посуляй на него уставился, как на уродца из анатомического музея. Да и то сказать, уродец что надо…

– Навигатор, что с тобой?! Я тебя… перестал узнавать…

Тот опять ложки в животе рассыпает.

– А вот это весьма проницательно! Поздравляю, господин Посуляй!

И вдруг голова навигатора откидывается, как на шарнире, проваливается в ящик, а вместо нее появляется другая – вовсе уж мерзкая физиономия, но, лопни мои глаза, знакомая до жути! И по-прежнему – с сигарой в зубах!

Как увидал Посуляй эту физиономию, так сразу за револьвер.

– Лорд Септимер?!

Тут и я узнал старое пугало всего фартового народа. Имел счастье лично присутствовать на Брандон-хилл, когда высокочтимый лорд обещал гражданам Бристоля изловить и развесить шайку карманников вдоль платановой аллеи. Стало быть, и меня в том числе… Только позвольте! А как же… лордовы похороны?!

Но долго удивляться мне не пришлось, потому что оба «гатлинга» в железных руках сейчас же повернулись в нашу сторону и давай стволы раскручивать!

– Отдайте-ка ваши револьверы, джентльмены, – бренчит Септимер. – Очень не хочется портить обивку…

И чувствую – меня уже шманают по карманам. Выудили ствол, не успел я и глазом моргнуть. С этими бы железными руками – да на ярмарку под Лондонский мост…

Посуляя тоже разоружили, но он до того обалдел, бедняга, что и не заметил, похоже.

– Так вы живы… – шепчет.

– Нет, я умер, – отвечает Септимер. – Но взамен получил бессмертие. Какой смысл цепляться за старческое тело, когда можно получить сразу тысячи рук, тысячи глаз, и находиться одновременно в тысяче мест? Я больше не лорд Септимер. Сейчас я – остров Кетания…

И только он это сказал, как сразу где-то под полом, нет не под полом – под землей, загудело так, что весь остров задрожал. Вдалеке рухнул кусок скалы, прибой ударил, деревья зашумели, будто ураган налетел, луна за окном тронулась с места и поползла слева направо. Чувствую – движемся! Вместе со всей этой трижды проклятой Кетанией отбываем в море!

– Ну как? – Лорд золотые зубы скалит. – Впечатляет? И это только начало! В скором времени мне предстоит стать Островной Империей. Уже предчувствую, какая от этого в теле гибкость образуется!

И заскрипел всеми руками сразу, аж ветер поднял. Посуляй и смотреть не хочет, до того ему тошно.

– Рано радуетесь, – говорит. – Один остров не справится с Империей.

– Вношу поправку! – кукарекает лорд. Привык, крючок, в палатах заседать. – Один остров и одна ма-аленькая штучка. Вот эта!

Ближняя рука застучала по шкафу, выдвинула ящичек и достала оттуда кирпич – не кирпич… невзрачный такой булыжник угловатый, весь, мать его, в проводах. Жить они тут без этих чертовых проводов не могут…

Посуляй, как увидал булыжник, совсем посерел. Но гнет свое.

– Тем более, – говорит. – С прожигателем вас и на пушечный выстрел к Имперским островам не подпустят.

Вон что, думаю. Так это и есть тот самый прожигатель, которым каторжников перевоспитывают! То в бессловесных свамперов превращают, то в обезьян-людоедов – по желанию, значит, заказчика. И всего-то в этой дьявольской машинке несколько фунтов весу, а каких бед натворила! Посуляй ее глазами так и пожирает. А лорд смотрит на него с хитринкой.

– Меня-то, – говорит, – может быть, и не подпустят. А вот вас, законного престолонаследника, встретят праздничным салютом! У вас теперь в столице огромное количество сторонников, ваше императорское высочество. Скажите спасибо графу Куху! По всей империи пылают восстания, и усмирить их император не в силах – прожигателя-то у него нет!

И загремел опять ложками внутри.

– Вот зачем, дорогой мой, вы мне понадобились здесь, на острове. Не стану хвалиться – комбинация простенькая. Понадобились услуги всего одного помощника.

– Какого еще помощника? – Посуляй не понимает. – Этого, что ли?

И на меня косится! Прямо зло взяло.

– Слизняк ты позорный, – говорю, – а не принц! Отца родного за прожигатель готов ухайдакать – думаешь, и все такие?! А ты, – поворачиваюсь к лорду, – не меси дерьмо языком своим поганым! А то я тебе и вторую голову в ящик упакую!

И вдруг от двери голосок:

– Мальчики, не ссорьтесь! Помощник – это я!

Оборачиваюсь – Дина! Меня чуть удар не хватил. А что с Посуляем сделалось – и слов не найду описать. Рванулся он к ней так, что шесть железных рук еле удержали.

– Дина, – хрипит, – Дина! – И больше ничего сказать не может.

А та и с места не трогается.

– Бедненький, – говорит, – переживал за меня…

– Позвольте вам представить, – скрипит лорд. – Мой лучший сыщик – госпожа Моос! Она и в самом деле гениальная актриса, а главное, идеальное прикрытие – у всех на виду, и никаких подозрений!

Я смотрю на нее, как из проруби вынутый. Как же так?! А она только кивает с любезной улыбочкой. Тут и до Посуляя начинает понемногу доходить.

– Дина! Ты служила этому упырю?!

Хоть и сыщик, а все ж актриса. Выпрямилась гордо, глазами полыхнула.

– Я служила британской короне! И буду служить… тому, на чьей голове она окажется.

– Да, да. – Лорд Септимер кашляет смущенно, зубами сверкает. – О перспективных планах я пока не рассказывал…

Посуляй его и не слышит.

– Дина! Зачем?! Ведь я мог сделать тебя принцессой! Моей королевой…

Она, наконец, подошла и погладила его по щеке.

– Еще не поздно, милый. Я буду твоей императрицей…. После того, как мы обработаем тебя этой штукой… для верности.

И пальчиком показывает на прожигатель.

Тут уж я не сдержался.

– Вот же сучка!

Она и головы не повернула.

– Кстати, – спрашивает, – зачем здесь этот карманник? Пора его убрать.

– Ах, да, конечно! – спохватывается лорд и тут же поворачивает ко мне один из пулеметов.

Вот тогда я и показал класс. Барахло эти руки железные по сравнению с живым телом фартового человека! Змеей проскользнул я мимо них по-над самым полом, увернулся от нацеленных на меня стволов, рванул со стены самый толстый провод, да искрящим концом прямо в золотые зубы лорду – на!

Ох и грохнуло тут! Будто молния в кабину ударила. Все лампы разом лопнули, стекло брызнуло в глаза, заскрежетало железо, зазвенели оборванные тросы, хлестнули бешено в гулкое брюхо дирижабля, в окна пахнуло жаром пламени, пол накренился, выскочил из-под ног, и все завертелось, как плюющая огнем карусель Гатлинга…

Солнышко уж пригревать стало, когда берег, наконец, показался. А то я и не знал толком, в ту ли сторону гребу. Тут и Посуляй на дне лодки зашевелился. Жмурится от света, ничего понять не может.

– Бен! Где это мы?

– Между небом и землей, – отвечаю.

– А где остров?

– Ушел. Без руля и без ветрил. Только дым из трубы…

– Погоди! А Дина?!

– Не видал я твоей Дины, – ворчу. – И век бы ее не видать. Да и вряд ли она, без дважды покойного лорда Септимера, захочет с нами встретиться. Ничего, не пропадет. Такое не тонет. И ты мне про нее больше не напоминай! У нас с тобой теперь одно дело – на дно залечь. Только не тут, среди моря, а в городе. И лучше не в нашем…

Застонал он, кое-как приподнялся, по сторонам смотрит.

– Как же ты меня вытащил?

– Как, как! На горбу!

– А лодка откуда?

– Оттуда. Из тоннеля. С большим удовольствием еще раз посетил это достопримечательное место…

– С ума сойти, Бен! А как же каторжники?!

Киваю.

– Это да. Это была проблема. Все-таки пулемет системы Гатлинга тоже иногда перегревается…

Помолчал он еще, помолчал и осторожно:

– А что с прожигателем?

– Ах, да! – говорю. – Чуть не забыл!

Вынимаю из-под передней банки дерюжку, разворачиваю.

– Вот он. В целости и сохранности.

И с этими словами бросаю прожигатель за борт. Только булькнул, и сразу на дно ушел, без пузырей. Тяжелый, зараза, нелегко его было тащить, когда на плечах Посуляй, а в руках пулемет. Ну, или по очереди, когда уж совсем невмоготу. Но доставил точно, куда надо – на широкий морской простор. Чтобы ни одна Дина его больше никогда не нашла. И никакой принц-наследник…

Посуляй долго еще на воду смотрел, потом говорит тихо:

– Спасибо, Бен.

– За спасибо в тюрьме баланду дают, – отвечаю, – садись-ка лучше, погреби, милорд!

И когда он сменил меня на веслах, завалился я на корме с неописуемым удовольствием. И сразу, чувствую, дремать начинаю.

– Эх, – говорю уже сквозь туман, – если бы у меня папашка император был…

– Ну?

– Я бы тогда тоже к фартовым сбежал!

Нина Цюрупа

Теория везения

Ноябрьское утро навевало уныние, как песни старухи Пугачевой. Черти бы взяли этого американского мецената, думал Никита Викторович Победилов, шаркая слякотными улицами. Черти бы его побрали со всеми этими грантами, поисками молодых дарований и благотворительностью. Таланты? В нашем-то городке?

Лучше бы асфальт положил. И фонари бы не помешали.

Переулок изгибался гиперболой, тьма стояла жидкая, разбавленная светом из окон хрущевок. Смердело, хлюпало, взрыкивали автомобили, из размокшего бурьяна вторили им собаки. Никита Викторович с опаской покосился в ту сторону – вдруг укусят. Были случаи, говорят, что и насмерть загрызали. Озверели совсем, что люди, что псы. А кто бы не озверел от нашей жизни?

Таланты…

Кожаный портфель дружески похлопывал по бедру. Старый, мама подарила, когда Никита Викторович выиграл городской тур математической олимпиады. Надо было ехать в Москву, в МГУ, прямая дорога к поступлению. Мама вручила портфель, пахнущий остро и празднично, и заплакала: как же ты без меня-то в большом городе? Как же я тут одна. Кому-то везет, хватает удачи покорить столицу, но от Победилова фортуна отвернулась через год после рождения, когда отец скончался. Математический факультет местного пединститута ничем не хуже. Уважаемая профессия – учитель. И к маме поближе. Где родился – там и пригодился.

Он задумался и свернул не туда – к школе. А надо было налево, к трамвайным путям, на остановку, благотворитель американский проводил олимпиаду в городском клубе. И Никиту Викторовича обязали присутствовать, судить. Вы же – заслуженный учитель, кандидат наук, высшая категория… Ну да, ну да.

Медленно серело. Начался дождь, Никита Викторович пристроил на колене портфель, вынул зонт – мама проследила, чтобы не забыл. Холодной водяной пылью, как смертным потом, заморосило лицо. Ежась и вздрагивая, Победилов семенил к остановке. Там горели фонари, сулили тепло и безопасность – врали.

Но шаг сам собой ускорился, зря, конечно – тут же одышка, тахикардия. Физкультурник как-то заметил: следить надо за здоровьем, одно тело дается на жизнь, давай, Никита Викторович, я тебе упражнения покажу. И начал скакать… Мол, хочешь так же? Да и хотел бы – не смог бы, генетика, отец до сорока не дожил, сердце слабое, нельзя мне. Кому-то везет с телосложением, кому-то – не очень. Физкультурник хмыкнул: да мне в шестнадцать врачи запретили спортом заниматься, а я не послушался. Вот, мы же с тобой, Победилов, ровесники, за пятьдесят, а я бегаю каждое утро.

Трамвай, дребезжа и тренькая, подкатил к остановке, в него тут же набились, а Победилов не успел, и двери не придержали, не подождали.

Он остался один. В одной руке – зонт, непослушный, будто в пубертате, в другой – портфель с бумагами и очками, с завернутыми в салфетку и пакет бутербродами: вареная колбаса, соленый огурчик. И термос с чаем, сладким, уютным. Налетел ветер, методистом вцепился, под пальто залез, до глубины души пробрал.

И выскочил из предрассветного глянцевого мрака автомобиль. Белый «мерс» прокатил мимо, колесами – в лужу, грязь – на ботинки Победилова. Он крутанулся, едва не упустив зонт, выгнувшийся параболой, чертыхнулся. Это же Зайцева машина, однокашника. К родителям ездил, теперь вот домой, в Москву, спешит. Повезло Зайцеву, чудесным образом повезло. Он в институте еще компьютерами увлекся, программированием. Давай, говорит, Победилов, и ты: направление перспективное, скоро только на ЭВМ все держаться и будет, брось ты свою педагогику к такой-то бабушке, посмотри на себя, ну какой из тебя Корчак? Будет не будет держаться, а учителя всегда нужны и всегда при деле, маме опора нужна, самому – стабильность. И кто мог сказать со стопроцентной вероятностью, что Зайцеву повезет? Теперь у него своя фирма. Про Никиту Викторовича и не вспоминает, везунчик.

Чудо же? Чудо. Хоть бы одно, хоть бы маленькое, чудо Победилову.

Следующий трамвай был уже заполнен, Никита Викторович с трудом втиснулся на заднюю площадку, его зажало местной фауной – вонючей и тусклой. Глаза – пустые, как суждения институтки, слюнявые рты, рты, вымазанные кровавой помадой, локти и сумки. Все нормальные люди давно уехали из города, их место заняли селяне, восемь классов образования, ПТУ, зарплату нельзя давать по понедельникам – никто не выйдет во вторник, запьют.

Кира уехала. Тогда был не то чтобы бум, мода – уезжать. Кто в Германию по программе, кто – в Израиль, кто – в Америку. Давай уедем, шептала Кира, распишемся и уедем, еврейская жена – не роскошь, а средство передвижения, ты же талант, умница, будешь заниматься наукой, а я рожу тебе детей. У нас будет много сыновей. Никиту передергивало – он уже проходил в школе практику, и о крикливых, тупых, хитрых чадушках имел самое нелестное мнение. Давай уедем, сейчас всех выпускают, в Иерусалим, представляешь, живая история, тепло круглый год, и мерзости этой нет, мы же – молодые, все впереди. А как же мама? Устроимся – вывезем маму, мне нужна будет ее помощь, нянчить внуков. Мы купим дом, свой дом, настоящий. У тебя будет кабинет… Ты с ума сошел, сказала мама, куда мне, старухе, в Израиль? Там же кругом евреи. Нет, Кирочка твоя – солнышко, я ее люблю, потому что она тебя любит, но кругом чужое, языка я не знаю и уже не выучу, а вы езжайте, вы молодые, вам самое время. А я тут как-нибудь, в родную землю лягу, ты только могилку навещай раз в год, на Родительскую – мою и папы. Ты с ума сошел, плакала Кира, ну чего ты добьешься в нашем болоте, здесь нет будущего, я задыхаюсь здесь, я не смогу. Я подала документы, сообщила Кира. Пришел вызов. Никита хотел проводить – не разрешила.

Обстоятельства так сложились. Чудо обошло Победилова стороной, реальность не пустила.

Ну и ладно, сказала мама, и забудь, у тебя тех Кир будет… И где, мама, «те Киры»? У нее, говорят, шестеро детей. И публикации в научных журналах. Кира – биолог. Повезло – и с профессией, и с новой страной.

На третьей остановке Никита Викторович сошел.

Клуб – полуколонны, крыльцо, облезлая имперская роскошь, в вестибюле – топот, галдеж, насупленные педагоги ловят питомцев. Лестница на второй этаж истерта, перила скрипят, подниматься тяжело. Никита Викторович волочил мокрый зонт, мокрый портфель и сам волочился, кряхтя. Вот аудитория, где будет проходить городской отборочный тур. В президиуме – коллеги и представитель американского мецената, белозубо-рекламный, наша зубная паста удалит любой налет из любого места. Говорят, подающий надежды математик. Никита Викторович поздоровался, снял пальто, пристроил на вешалку. До начала оставалось полчаса, американец, сияя, объяснял на слишком правильном русском: дети тянут билет, задания раздали за несколько дней, чтобы подготовиться. Все – нестандартное, на смекалку. Дополнительные вопросы не возбраняются.

Он занимается теорией вероятности, вспомнил Никита Викторович. Такое близкое направление. Побеседовать бы в перерыве… А впрочем, смысл?

Через полчаса пошли дети, похожие больше чем яйца в одной коробке. Победилов за десятилетия практики насмотрелся на школьников и знал наизусть все увертки, жалкие попытки обойти педагога, несуществующие знания продать за настоящие, подсмотреть, списать, увести разговор в сторону.

В начале девяностых бывший директор, молодой кандидат наук, как Победилов, собрал коллектив и предложил: давайте откроем гимназию. Отберем лучших из лучших, экзамены при поступлении, умеренная плата, но самых талантливых можно и без денег. Языки, информатика, естественные науки. Страна меняется, мир меняется, а мы сидим в трясине устаревших методик. Рискнем, коллеги? Рушился Союз, зарплаты не хватало даже на еду, маме нужны были лекарства. А если не получится? А если новая власть не удержится, что будет с частной гимназией? Останемся без работы, потом никуда не возьмут. Да ты что, Победилов, удивился директор, кто не рискует – тот не пьет шампанского, и боржоми-то не всегда пьет, довольствуется водой из-под крана. Риск – надежда на чудо. Никите Викторовичу никогда не везло, и он остался в государственной школе.

Вот они – ученики той гимназии. Их сразу видно. Самоуверенные, носы задирают, в форменных джемперах. Они гордятся своей школой, боготворят директора и отмечают день лицеиста.

Объявили перерыв, Никита Викторович вышел в коридор размять ноги. Юра из одиннадцатого «А», прыщавый юнец с пробивающимися усиками, дылда сутулая, заметил, поздоровался, доложил с гордостью:

– А я только один билет выучил, другие даже не смотрел.

– И зачем вы мне это говорите, Юрий?

– А вот увидите, Никита Викторович, его и вытащу. Мне всегда везет. Вытащу, отвечу – и поеду учиться в Америку.

– Ну-ну, молодой человек. Знаете популярный математический анекдот? Он не лишен смысла, хотя четкого основания… Впрочем, вы все равно не поймете, примите за аллегорию. По теории вероятности, даже крупа, рассыпанная на пол, может сложиться в копию Моны Лизы. Только этого почему-то не происходит. Чудеса, знаете ли, только в книгах бывают.

– А вот увидите! – дерзко улыбнулся пацан.

Эта побасенка про Мону Лизу в свое время поразила Никиту Викторовича. Он занялся теорией вероятности, сферой зыбкой, почти магической. Поверил алгебру гармонией, трудился годами. Никому не говорил – а смысл? Это была маленькая блажь, попытка объяснить, почему другим все дается, а ему – нет. Почему при равных исходных один прозябает в убогом кабинете и в пальцы его въелась меловая пыль, а другой разъезжает на белом «мерсе». Маломощный компьютер справлялся с трудом, Победилов не высыпался, но душой отдыхал за письменным столом, когда мама уже спала, и тихо было дома, и научные труды пахли старой бумагой… И сквозь туманные формулы, интуитивные расчеты проступила система. Неудачи Победилова, сложившиеся против него обстоятельства, должны были накопиться и явить чудо. Настоящее, полновесное, пример небывалого везения. Он ходил, как пьяный, пошатываясь. «Теория везения» – назывался труд. Неделю пребывал Никита Викторович в эйфории, даже не открывал синюю папку, не перечитывал. Отправить бы в журнал… Обдало холодом. Не может такого быть, чтобы поняли, не осмеяли. А вдруг закралась ошибка? Наверняка она притаилась в самом начале, в первой же главе, и редактор будет смеяться, и выставит Никиту Викторовича, учителя из провинциального городка, в таком свете, что хоть вешайся.

Прошло много лет.

Синяя папка лежала в нижнем ящике стола. Победилов так и не открыл ее.

В аудиторию ворвался Юра. Он ничего не боялся, подмигнул Никите Викторовичу. Ну-ну. Сейчас жизнь тебя обломает, юноша, если ты не слишком туп, если не предпочтешь раз за разом прыгать на грабли с разбегу, надеясь на несуществующую удачу.

– Тяните билет.

Юра взял карточку, не раздумывая ни секунды.

– Пятый.

– Будете готовиться?

– Нет, я сразу отвечу.

И снова подмигнул Никите Викторовичу.

* * *

Мама позвонила, когда он шел домой: кончился рис, Никитушка, ты уж зайди в магазин. И молока литр, три и две десятых процента, но бери не в пакете, в бутылке, такой, с полосатым котом. И десяток яиц первого сорта, белых.

В магазине была очередь. И перед Никитой Викторовичем, естественно, оказалась бабулька со списком. Он маялся за согбенной спиной, оглядывал полки с товаром. Повезло мальчишке. Небывало повезло. Билет – единственный! – он знал на отлично. Этот лентяй и наглец поедет в Америку. Представитель спонсора чуть ли не расцеловал Юрку, а парень лыбился, кривлялся, подмигивал. И даже дополнительные вопросы, самые каверзные, которые только мог измыслить Победилов, не смутили его.

Хороший у вас ученик, сказал американец, можете гордиться собой. Высшая честь для педагога – когда ученик превосходит его.

Покупки не уместились в портфель, Никита Викторович сложил их в пакет, зонт не ухватить, но до дома недалеко. Пятиэтажка, в подъезде на ступеньках сидит крыса, здоровенный пасюк, щерится, уходит медленно – его территория. Путь на третий этаж долгий и трудный, у соседей кричат, каждое слово слышно: ты мою молодость загубил, ты мне всю жизнь испортила!

В маминой комнате бормотал телевизор. Бедненько, зато чистенько, говорила мама, Никита, ну что ты, зачем ремонт. Пыль, шум. И правда, зачем? Линолеум еще когда дом сдавали, положили. Прихожая тех же времен. Никита Викторович убрал ботинки в галошницу, тихо, чтобы не потревожить маму, прошел на кухню. Молоко и яйца – в холодильник, а рис нужно пересыпать в жестяную коробку с соответствующей надписью.

Неловко вскрыл пакет, он скользнул из рук.

Победилов попытался перехватить его, но рис уже сыпался. Не везет. Как всегда – не везет. Черти бы побрали…

С невнятно-бежевого пола смотрела на него рисовая Джоконда.

Владимир Венгловский

Геноморф

Старик, сидящий перед т-станцией, давно потерял счет дням. Кое-какой временной меткой служила трещина, появившаяся у основания стены после землетрясения. Трещина год за годом продвигалась всё выше, разветвляясь причудливыми узорами. В конце последней зимы она задела выбитый портрет-барельеф и уперлась в наклонную крышу, отколов кусок покрытия. В образовавшемся углублении ласточки свили гнездо.

«Жрать, жрать!» – требовательно пищали птенцы.

Четырехкрылые родители без устали сновали туда-сюда, откармливая ненасытное потомство.

Жизнь на Эспере продолжалась. Накопитель гудел, снабжая т-станцию энергией. Старик ждал.

В день, когда ожидание закончилось, с самого утра собирался дождь. Выглянувшая над лесом грозовая туча неумолимо наползала, намереваясь заполнить всё небо. Под ней, на границе света и тени, в ожидании дармовой энергии носилась стая грозовиков. Сверкнула молния. Грозовики с искрящимися крыльями бросились врассыпную. Двери т-станции открылись, на пороге появился человек в помятом водонепроницаемом костюме. На бледном лице с впалыми щеками красной линией выделялись тонкие губы. Прилизанные белые волосы торчали на затылке смешным хохолком, отчего человек походил на выпавшего из гнезда птенца. Мутные глаза подслеповато щурились – такой взгляд бывает у людей, долгое время проведших в криосне тюремных камер.

– Здравствуй, – сказал старик.

Беловолосый нахмурился.

– Вы кто? – спросил он и рефлекторно потер правой рукой левое запястье с красными следами от контактов «морозильника». – Что случилось с поселком?

Сквозь буйную поросль виднелись заброшенные дома. Вокруг неподвижно сидящего старика чернела пустая земля. Шар перекати-поля, шебурша семенами, подпрыгнул и замер у ног ждущего.

– Долгий срок, – улыбнулся старик. Слова давались ему с трудом. – Всё меняется. Но я тебя дождался, Создатель.

Взгляд старика был направлен сквозь беловолосого. Тот обернулся и отшатнулся от барельефа на стене. Портрет напоминал скорее детское творчество, чем работу мастера. Но глаза получились похоже. Они пристально смотрели на беловолосого, подсказывая, как он выглядел раньше.

Потому что это было его лицо.

* * *

– Кто последний – останется октопусом навсегда! – завопил Илька и рванул к скалистому берегу.

Загрубевшую кожу на пятках кололи острые камни. Высокая трава хлестала по ногам, и сотни кузнечиков разлетались в стороны зелеными лоскутками. Илька чувствовал, что его догоняют. Кто – Август или Марийка? Длинноногая девчонка не отставала от друзей во всех их безумных затеях. А то и превосходила.

Первой поднялась в гнездо горного орла. Илька запомнил, как она протягивала на ладонях толстого неуклюжего птенца. Птенец сердился и щипал ее за пальцы изогнутым клювом.

Первой оседлала дикого гриджампа. Илька и Густик только крякнули от досады, глядя, как Марийка, хохоча, пыталась удержаться на скользкой зеленой спине.

Но сейчас Илька успел раньше. Далеко внизу блеснула ярким солнцем морская вода. Илька сбросил на ходу красные шорты и, оттолкнувшись от нагретой скалы, взвился в воздух. Под ногами разверзлась бездна. Секунды полета, когда ты взмываешь ввысь, а потом ухаешь вниз, и ветер свистит в ушах, а сердце, замерев, начинает колотиться, выскакивая из груди. Бурлящая вода приближается, и послушное тело начинает меняться. Кожа идет пузырями. Ноги разделяются, превращаясь в щупальца. Главное – сосредоточиться и помнить, кем ты хочешь стать.

Илька вытянул руки, ладони срослись, удлинились в жгуты с присосками, и мальчишка плавно, почти без всплеска вошел в воду – ух-х-х! Холод ударил по телу. Податливая мягкая кожа впитала морскую соль. Рядом бултыхнулся нерасторопный Густик, ему пришлось меняться уже на глубине. Последней стремительно погрузилась Марийка. Не оглядываясь на друзей, она поплыла к Их камню.

Копна Марийкиных волос шевелилась, когда девчонка на мгновения останавливалась, загребая щупальцами, чтобы тут же мощным толчком послать тело вперед. Илька залюбовался плавными движениями. Рядом пыхтел Густик, в его глазах читалась решимость – догнать! Во что бы то ни стало!

«Ах, так!» Илька тоже поднажал. Марийка оглянулась и неслышно засмеялась. Струйка пузырьков поднялась к поверхности из ее малиновых губ. Девчонка рванулась, гибкое тело начало обрастать чешуей.

– Не в рыбу! – завопил Илька. Рот наполнился водой, которую он выпустил через жабры. – Не в рыбу! Так нечестно! Мы договаривались только в октопусов!

Но Марийка плыла уже далеко впереди. Илька мысленно чертыхнулся и поспешил измениться.

Конечно, и в этот раз девчонка успела первой. Ребята лежали на мокром, покрытом скользкими водорослями Их камне, и волны касались ног белой пеной. Ласковое солнце грело кожу. Ссориться не хотелось, тем более что Марийка не настаивала на своей победе.

– Гроза будет, – сказал Густик.

Илька тоже заметил нескольких грозовиков, поднявшихся в небо, и спорить не стал.

– Хорошо бы измениться в грозовика. – Марийка приподнялась, опершись на локти, и хитро посмотрела на мальчишек. – Окунуться в тучу, поймать молнию. Что скажете?

– Нет, – нахмурился Густик. – Опасно.

– Трусишки! – воскликнула Марийка и бултыхнулась в воду, окатив друзей холодными брызгами.

– Держи ее! – Илька и Густик бросились вслед за девчонкой.

Их ждала обратная дорога, новая гонка, острые камни, колючая трава с неугомонными кузнечиками и детская радость жизни.

* * *

– Где ты был, Илья?! – грозно спросила мама, чистившая принесенный отцом улов. – Опять со скалы сигали?!

После этого наказанный Илька сидел на кровати в своей комнате, поджав ноги и обхватив колени. Вспоминались мамины заплаканные глаза – но не из-за него, Ильки. По пути домой он встретил тетю Ингу, а мама часто плакала после ее ухода. Илька услышал, как папа подошел к маме и пытался утешить, шепча что-то ласковое.

– Уйди! – воскликнула мама.

«Хрясь!» – послышался удар разделочного ножа по доске.

– Не могу! Устала за всех переживать. За сорванца, который бегает неизвестно где и разобьется так, что регенерировать будет некого. За тебя, которого в любой момент может сожрать кит. За сестру… Где ее муж?! Где Ольхерт?! Ушел?! Бросил?! Что с ним случилось?! Ты хочешь, чтобы я тоже стала вдовой?!

«Хрясь!» – И рыбья голова со стуком упала в ведро с требухой.

– Уйди! Не прикасайся ко мне своими щупальцами! Фу! Сначала верни тот облик, что я любила! Это всё Ольхерт виноват! Посмотри, в кого превращаемся мы и наши дети! Не люди, а монстры какие-то!

«Я не монстр, – подумал Илька. – Монстры читать не умеют».

Он соскользнул с кровати, подошел к тумбочке и достал книгу по биологии, в которой закладкой служила фотография дяди Ольхерта. Тонкие губы, белые волосы и пронзительный взгляд голубых глаз. Книга – его подарок.

«Учись, Илья, ученье – свет, – сказал тогда дядя. – А неученых – тьма, от которой нам пришлось бежать».

Селение на Эспере – человек сто. Семьи работников научной лаборатории, которую возглавлял дядя Ольхерт. Там, по другую сторону т-станции, большой мир и хаос затихающей войны. После восстания модификантов на Мельхиоре генетические исследования под запретом. Дядя, сбежавший с последователями в мир на околице т-сети, объявлен преступником.

«Я – умеющий читать ребенок преступников», – повторил про себя Илька.

Звучало неплохо.

«Мал ты еще, – говорил дядя Ольхерт. – Вырастешь – поймешь то, что не понял проклятый мир. Мозг – огромная сила, с ее помощью мы можем менять структуру собственного генома. Не знаешь, что это? Так учись! Неуч…»

Дядя Ольхерт ушел в т-портал за нужным оборудованием, когда Ильке было семь универсальных лет. После этого связь с т-сетью оборвалась, портал с той стороны не отвечал.

– Не плачь, дорогая, прошу тебя. Ну, перестань. Успокойся.

Илька представил, как папа гладит шершавой ладонью маму по голове. Рядом на столе лежит безголовая рыба. Вскоре, хорошо просоленная, она будет потрескивать на сковороде, распространяя по дому запах вкусного ужина. Но иногда можно съесть и сырую, когда полностью изменишься. Только людям так делать не пристало, и Илька не рассказывает родителям о своих угощениях.

– Тот кит всё еще заплывает в бухту? – спросила мама.

Папа не ответил. Перед глазами у Ильки возник огромный хищник с белыми пятнами на спине. Однажды Илька видел его совсем близко. Кожу вокруг китовых губ покрывали шрамы от присосок октопусов. Торчали пожелтевшие бивни. Илька удрал, изменившись в быструю меч-рыбу. Но папа не такой умелый. Для изменения в рыболова-октопуса и обратно у отца уходит несколько часов. Как говорил дядя Ольхерт? «Наследственные изменения в ментальной силе трансформации генома сильнее проявляются в каждом новом поколении участников проекта «Геноморф». Илька записал это выражение, выучил и любил повторять, хвастаясь перед друзьями.

При мысли об отце становилось очень страшно. Кроме шрамов и клыков у кита был упрямый взгляд. Хищник не привык отступать. Вдруг он дождется?

– Всё будет нормально, – сказал отец. – Всё будет хорошо.

* * *

Илья и Марийка гуляли вдвоем на солнечный опушке. Изумрудный мох упруго прогибался под ногами, и в него было приятно погружать босые ступни. Желтые бабочки вспорхнули с огромного блуждающего цветка. Из кустов с писком взмыли два испуганных грозовика, оставшись кружить в небе. Марийка, прищурившись, подняла голову вверх.

– Гроза приближается, – сказала она. – Помнишь, я предлагала побыть грозовиками… Тогда, на нашем камне.

– Да, пять лет прошло.

– Целых пять? Ты запомнил?

За прошедшие года Марийка выросла, изменилась и стала… повзрослевшей. Смотреть на нее было очень приятно.

– Ты уже набрался храбрости? – рассмеялась она.

– Знаешь, Густику ты очень нравишься, – перевел тему разговора Илья. – Только никогда тебе не признается. Он храбрый лишь на охоте вместе с отцом.

– Густику. А тебе? – хитро улыбнулась девушка.

– Мне?

Илья почувствовал, что краснеет. Сначала начали гореть уши, потом жар перекинулся на щеки, и, чтобы скрыть неловкость, Илья попытался что-то сказать. Но Марийка приложила палец к его губам.

– Тише, – прошептала она. – Слышишь?

Неподалеку затявкал гриджамп. Один, второй, третий… затем раздался хруст веток, и несколько больших зеленых существ выпрыгнули на опушку. Блуждающий цветок поспешил убраться с их пути. Передний гриджамп увидел замерших людей и предупредительно квакнул, надув пузырь на горле. Вся стая исчезла среди деревьев.

– Хочу! – сказала Марийка.

Прежде чем Илья успел ее отговорить, девушка изменилась в скользкую гриджампиху.

– Догоняй! – крикнула она, и ее голосовые связки утратили способность к человеческой речи.

Илья упал на четвереньки. Мышцы налились силой. Задние ноги согнулись и распрямились, словно взведенная пружина.

– Ква-а-а!

Короткий миг полета, когда солнце и небо становятся ближе. Под горлом надулся пузырь – признак мужского превосходства.

– Ква-а-а!

Вслед за Марийкой Илья врезался в стайку роящихся комаров, раскрытый рот наполнился вкусной мошкарой. Оттолкнуться, взмыть в воздух, поймать добычу. Крепкие ноги разгибались, подбрасывая послушное тело. Затем холодный мох расстилался зеленым ковром. Вверх – вниз. Вверх – вниз. Спина Марийки, с остатками одежды, виднелась впереди. Еще дальше прыгала стая гриджампов… Таких же, как он. Звала за собой дикой свободой, недоступной людям. Людям?! Он – человек!

Илья навалился на изменившуюся, и они вместе покатились по траве, подминая колючие цветы.

– Марийка! – закричит он, тормоша ее зеленое чужое тело.

Марийка медленно изменилась в человека.

– Никогда больше так не делай, – шептал Илья. Его рука и лоб были расцарапаны в кровь, и он зарастил ранки, регенерировав кожу. – Слышишь?! Никогда! Мы не должны полностью… меняться. Мы забываем. Обещай мне! Я люблю тебя, слышишь!

Марийка робко улыбнулась в ответ. Вдали сверкнула молния, и первая капля дождя упала на Марийкину щеку.

* * *

Илья увидел мамины заплаканные глаза и понял – случилось. Это не из-за тети.

– Где папа?!

Мама смотрела сквозь Илью.

– Не вернулся.

– Кит?!

– Да… Кит. Видели как… всё произошло. В бухте.

Илья обнял мать, бросился к двери.

– Я вернусь. Я быстро.

Он остановился.

– Я так должен… хочу. Обязательно. Понимаешь, ма? Прости.

Если бы Илья отправился на рыбалку вместе с отцом, как договаривались вечером, то этого бы не произошло. Но Марийка с утра позвала на прогулку в лес.

– Мама, передай Марийке… А-а-а, не надо, – махнул он рукой.

Илья бежал к утесам, сдерживая слезы. Он найдет проклятого кита. Найдет – и убьет. Есть много существ, размером с человека, в которых можно измениться. Хищных, яростных, тех, кто могут прикончить людоеда. Месть? Животному? Зверю? Да!

Пускай будет месть. Маленький смысл существования. Бегство от действительности.

Илька оттолкнулся от скалы и погрузился в холодную воду. Он не вернется, пока не выполнит задуманное.

* * *

Илья потерял счет времени. Он плавал рыбой в темных глубинах, ища знакомый аромат, оставленный китом-убийцей. Бродил по дну морским пауком. Резвился в быстрых холодных течениях змеехвостом. Порой он забывал, что когда-то был человеком. Но всегда помнил цель – найти и убить. Иногда ему мерещилась спина с белыми пятнами, и тогда он принимался за поиски с новой силой.

Океан у берегов в зимние холода покрывался тонким льдом. Весенние речки добавляли запах просыпающейся жизни и грядущего лета.

Кит нашелся солнечным жарким днем, когда лучи окрашивали океан в бирюзовые тона. Илья долго крался за ним, дрожа от охотничьего азарта и дожидаясь момента, когда хищник надумает подышать. Наконец кит поднялся к самой поверхности и высунул голову из воды. «Уф-ф-ф!» – забил наверху фонтан. Илья метнулся к брюху врага, изменяясь в морского паука. Клешни вспороли гладкую кожу, пахнущую мускусом. Кровь расплылась и повисла в воде красной бесформенной медузой. Она ударила в нос, вскружила голову. Кит извивался, выпрыгивал из воды, пытаясь стряхнуть вцепившегося маленького убийцу. Илья рвал на клочки податливую плоть и кромсал внутренности. Он менялся. Человек – рыба – паук – октопус. Октопус – паук – рыба – человек, который одновременно походил на Ильку и его отца. Он был всеми и мстил за всех, успокоившись, только когда кит дернулся в последний раз и замер неподвижной тушей.

После этого Илька долго плыл по поверхности, изменившись в человека, и смотрел в далекое небо.

* * *

– Мама?

Илья не узнал своего дома: стена заросла плющом, незапертая дверь поскрипывала под порывами ветра. Сколько времени он не был человеком?

– Мама, где ты?!

В пыли на полу оставались его следы. Сквозь доски паркета пробивалась трава. Илья, предчувствуя беду, побежал к дому тети.

– Она ушла, – сказала тетя Инга. – Изменилась насовсем и ушла. Тебя долго не было – она не дождалась.

– Ушла? – переспросил Илья.

– Мы не умираем сейчас людьми. Мы меняемся – в последний раз и навсегда. Измениться назад нет сил. И желания. Знаешь, говорят, что, когда полностью становишься зверем, меняется и мозг. Ты ничего не помнишь и не знаешь, что надо быть человеком.

– Мама… умерла? – Илья всё еще не верил в происходящее.

– Она изменилась, малыш.

Тетя обняла плачущего Ильку и прижала к себе.

– Эх ты, такой же мальчишка, как и раньше.

– А где Марийка?

– Мария Шарно? Это дочь того рыжего лаборанта? Как же, помню, ты еще с ней встречался. Так она тоже изменилась.

– Как?!

– Молодые больше не хотят оставаться людьми. Зачем? Быть зверем – это свобода – говорят они. Нет придуманных проблем. Есть только жизнь и борьба за эту жизнь. Ты знаешь, Илька, мне кажется, что с каждым изменением мы теряем частичку себя. Абсолютная мимикрия избавляется от разума.

– Марийка…

Инга оттолкнула от себя Илью:

– Да ушла твоя Марийка! Вместе с Августом-Густиком ушла. Беги – ищи ее теперь по всей Эспере! Может, Марийка – вот это дерево у дороги? Или орлица в облаках? Или, может, Марийка вместе с Густиком скачут по лесу в виде зеленых гриджампов и жрут комаров?! Давай – беги, ну же! Лови ее! Не надо было тебе уходить! – Инга спрятала лицо в ладонях. – Прости, Илька. Они все уходят, и я не могу их удержать. А Ольхерт не вернулся.

Илья молча поднялся и направился домой. Старая книга по биологии лежала в тумбочке. Фотография Ольхерта всё еще служила закладкой. Илья сунул ее в карман, нашел молоток, зубило и побрел к т-станции.

* * *

– Люди! Друзья! Не уходите! Остановитесь! Послушайте!

Илья стоял возле серой стены, на которой его неумелой рукой был выбит портрет Ольхерта.

– Зачем вы пришли в этот мир? Зачем Создатель дал вам способность меняться?

Люди останавливались и с интересом прислушивались к его словам. Выходили из домов, шли к т-станции.

– Мы все участники великого эксперимента! Только Создатель знает конечную цель и смысл. Он испытывает нас. Мы должны остаться людьми и дождаться его возвращения. И тогда мы узнаем истину. Я уходил в океан, где мне явилось знание. Я смог остаться человеком.

Он говорил, а они слушали.

Илья знал, что Марийка не вернется. Ни сегодня, ни завтра – никогда. Но он должен дать людям надежду, которую потерял сам.

* * *

Постепенно имя Создателя забылось.

– Он тот, кто дал нам возможность меняться, – говорил старик.

– Возможность меняться, – повторяли они на утренних служениях.

– Мы участники эксперимента, – взывал он, а оставшаяся молодежь вторила за ним.

Те, кто еще верили. Пять лет назад изменилась тетя Инга.

«Так лучше, чем вы будете возиться с моим телом», – сказала она.

Старик был последним из тех, кто помнил Создателя.

– Мы должны оставаться людьми! Лик Человека напоминает нам об истинном обличье.

– Оставаться людьми.

– Хранить изначальный облик.

– Ждать, – говорили они вслед за ним.

– Зачем мы должны ждать? – спросила как-то раз девчонка из третьего поколения. Или уже четвертого? Старик давно сбился со счета. – Зачем оставаться людьми?

На нее было неловко смотреть. Девчушка не могла зафиксировать один облик дольше минуты, словно пыталась отыскать свое место в этом мире.

– Может, Создатель дал нам свободу выбора? Может, это ты его не понял? Дожидайся сам!

Она ушла, и многие ушли вслед за ней. Но не все. Прежде чем он остался один, прошло еще десять лет.

* * *

– Прости меня, Илья, – сказал Ольхерт. – Меня схватили, но я сбил настройки т-портала и не выдал место нашей колонии.

Илья молчал.

– Сто лет криосна – долгий срок, ты прав, – продолжил Ольхерт. – Скоро мое тело начнет быстро стареть, догоняя время, и я умру. Прости, я не думал, что всё так глупо получится. Они все здесь, да?

– Да, – ответил Илья. – Те, кто еще живы. Но они не вспомнят тебя. Они больше не люди.

– А я после криосна не могу меняться, – вздохнул Ольхерт. – Ты частично стал деревом, да? Потому и живешь до сих пор? Неплохой способ питания.

Он посмотрел на ноги старика, покрытые корой и вгрызшиеся в землю.

– Я – человек, – сказал Илья. – Думаю, что им остался. Я дождался тебя. А теперь уходи. Мне тоже пора.

Порыв ветра подхватил перекати-поле, и оно покатилось дальше, скрывшись среди деревьев. Ольхерт пошел к своему старому дому. Сделал десяток шагов, остановился и оглянулся. Старика не было. Лишь в небе навстречу туче летел одинокий грозовик.

Ударила молния, и статические разряды яркими огнями засверкали на его широких черных крыльях.

Антон Фарб

Откровение живых мертвецов

Я отправился за едой ближе к полудню, когда солнце уже висело в зените, но еще не раскалило улицы города добела. Вероятность нарваться на кровососущую тварь в это время суток минимальна. «Бентли» я оставил на парковке, дробовик положил поперек тележки, отогнул фанерный лист, которым была заколочена раздвижная дверь супермаркета, и осторожно вошел внутрь.

Батарейки в длинном фонаре «маглайт», позаимствованном в один из прошлых визитов на оружейном складе, следовало беречь, и поэтому я сломал несколько химических факелов и раскидал их по сумрачному нутру супермаркета. Факелов в свое время набрал достаточно в туристическом магазине; они оказались разноцветные – синие, зеленые, красные, – и окружающий мир окрасился в психоделические оттенки кислотной дискотеки. Для защиты от диких животных, которые могли проникнуть в супермаркет, я зажег фальшфейер и, под его злобное шипение и плевки искрами двинулся в сторону продуктового зала, мимо разгромленных бутиков с разбитыми витринами и покореженными ролетами.

Турникет на входе в торговый зал я выворотил еще в позапрошлый раз и теперь без труда прокатил тележку с дробовиком внутрь, после чего остановился и прислушался. В супермаркете было тихо, как в могиле. От лотков с зеленью несло гнилью. В чудом уцелевшем аквариуме плавали кверху брюхом дохлые карпы. Из давно не работающих холодильников смердело тухлятиной. Разбитые лампы дневного света хрустели под ногами.

Я миновал ряды с консервами, погрузив в тележку оливки, фаршированные креветками, и маринованные шампиньоны, заглянул в секцию элитного алкоголя, где поживился бутылкой односолодового виски восемнадцатилетней выдержки и коробкой сигар Cohibas Esqusisito, после чего отправился за сыром и хамоном.

Сыры в нынешнем положении я предпочитал исключительно выдержанные, можно даже сказать – очень выдержанные, ибо все остальные в неработающих холодильных камерах превратились в заплесневевшую белую массу. Выжили только пармезан и грюйер, которые и перекочевали в тележку. Обогнул стенд – еще в прошлый визит заприметил висящий над прилавком испанский окорок и собирался сегодня им поживиться, – но хамона на месте не оказалось.

Пока я осмысливал сей прискорбный факт, фальшфейер, пырхнув напоследок, погас, и тут до меня дошло, что в супермаркете светлее, чем должно быть. Я поднял голову. Так и есть: один из стеклянных люков в крыше был разбит, а фанера, его прикрывавшая, проломлена, и из дыры падал вертикальный луч света, в котором танцевали пылинки.

Рука сама скользнула на дробовик. На затылке выступил холодный пот.

Кто? Мертвяк бродил по крыше и провалился? Не страшно – при падении с такой высоты он бы переломал все кости и не смог даже ползать. Да и слышно бы было характерный хрип.

Генералу надоела армейская тушенка? Но зачем проникать через крышу, когда можно открыть дверь?

Ковбой ищет приключений на свою задницу? Но как бы он спустился внутрь без веревки?

Дива? Ну, это вряд ли…

Тогда кто?

И будто в ответ на мой вопрос из-за прилавка раздалось негромкое урчание.

Сжимая дробовик, я сделал шаг вперед и заглянул за прилавок. Там, по-хозяйски обняв наполовину обглоданный хамон передними лапами, лежала черная, лоснящаяся даже в полумраке, пантера, облизываясь ярко-розовым языком и сыто щурясь от удовольствия.

Пропал супермаркет. Так всегда – сначала крупные хищники прокладывают дорогу, а потом набегают всякие гамадрилы. Придется искать другой источник продуктов.

– Кис-кис-кис, – сказал я с облегчением, поднимая ружье. – Ворюга ты бесстыжая…

Пантера подняла голову, и, натолкнувшись на спокойный взгляд ее зеленых глаз, я невольно попятился.

В этот момент с улицы донесся звук, который я менее всего ожидал услышать.

Это был пароходный гудок.

* * *

Прежде чем сесть в машину, я распылил внутри полбаллончика репеллента и забросил на заднее сиденье тлеющую спираль от комаров. Надругательство, конечно, над красным кожаным салоном «Бентли», но я уже принюхался, и лучше так, чем поймать залетного москита.

С парковки пришлось сдавать задом, срезая путь через газон, заросший высокой, по середину колеса, травой. Когда неповоротливая туша лимузина стукнулась брюхом об асфальт, спрыгивая с тротуара, я выжал газ, дернул ручник и выкрутил руль до упора, заставляя шикарный автомобиль выполнить «полицейский разворот». Рессоры взвыли больше от негодования, чем от натуги, и «Бентли» с честью вышел из испытания, развернув тупое рыло к городу.

Супермаркет располагался на окраине, где белые кукольные домики с красными черепичными крышами уступали место безликим кирпичным многоэтажкам, а уютные ресторанчики и сувенирные лавки – унылым магазинам и столовым, в низине меж двух холмов, и моря отсюда видно не было. Я погнал «Бентли» вверх по извилистым улочкам, мимо заколоченных домов, по горячему липкому асфальту, плавящемуся под солнцем, через деловой центр, вспугнув по дороге стаю павианов и чуть не сбив одинокую зебру, общипывающую пальму на бульваре.

Когда проезжал мимо разгромленного зоопарка, из-за каменной ограды затрубил слон – и со стороны моря опять повторился, уже громче и четче, ни с чем не спутаешь, гудок парохода.

Возле моего отеля (стеклянный куб «Ритц-Карлтона» сверкал в полуденном солнце, как безвкусная безделушка из стразов) начиналась длинная панорамная площадка, выложенная разноцветной брусчаткой – место для променада отдыхающих, – тянущаяся по склону до станции канатной дороги. К ней я и направился – оттуда открывался лучший в городе вид на море.

Оставив «Бентли» у входа в отель (чтобы потом не пришлось далеко таскать продукты из багажника), я, захватив на всякий случай ружье, направился к балюстраде с платными биноклями на треногах.

Бинокли перебили вандалы и дикие животные, но мне они и не понадобились.

Над буреломом мачт и трупами яхт, выброшенных на берег зимними штормами, над рваными зонтиками, перевернутыми шезлонгами и покореженными пляжными кабинками, над серой полосой галечного пляжа и тревожно-синей гладью моря белела громада океанского лайнера.

Из огромной черной, с алой полосой, трубы поднимался дым.

– С ума сойти, – пробормотал я. – Откуда ж ты взялся?

– Из-за моря, мон шер, – ответили мне, и я подскочил от неожиданности, едва не выронив дробовик.

За моей спиной стояла Дива – в черном кожаном корсете поверх черного же латексного комбинезона, кроваво-красных сапогах до середины бедра и крошечной черной же шляпке с вуалью. И не жарко же ей в таком фетишном наряде…

– Ты стал каким-то дерганым, Сибарит, – хищно улыбнулась она.

– Меня утром чуть не съели, – проворчал я.

– Кто?

– Пантера. В супермаркете.

Дива кивнула понимающе:

– Ну да, конечно. Наводящие ужас зрачки…

– Чего? – не понял я.

– Не важно, – отмахнулась Дива. – Так, стишок… Из прошлой жизни.

– Ты как ко мне подкралась?

– По канатной дороге. Решила не брать свою красавицу – уж очень она у меня приметная.

Дива водила ярко-красный «Феррари» и жила в холмах «Бельгравии» – элитного коттеджного поселка, расположенного у подножия гор, – сплошь высокие заборы, особняки с башенками и голубые пятна бассейнов. Если бы Дива поехала на «Феррари», ее бы наверняка заметили с лайнера.

– Мудро, – оценил я. – А разве канатка еще работает?

– Там есть резервный дизель. О нем мало кто знает.

Пароходный гудок раздался в третий раз – протяжно и нагло.

– Что будем с этим делать? – Дива показала на лайнер, замерший на рейде.

– Надо посоветоваться с остальными. Место сбора – возле фонтана на площади.

– Ты меня подвезешь? – обворожительно улыбнулась Дива.

Я усмехнулся:

– А не боишься?

– В крайнем случае сожрем друг дружку… – пожала плечами Дива.

Когда мы подошли к «Бентли», из салона донеслось потрескивание рации.

– Сибарит, ответь! Сибарит, вызывает Генерал! – проскрипела она. – Где тебя черти носят?! Прием!

– Скоро буду, – ответил я в микрофон, глядя, как Дива пытается уместить свои бесконечно длинные ноги на приборной доске.

* * *

В центре фонтана возвышалась зеленоватая статуя, засиженная голубями до неузнаваемости. На парапете давно высохшей чаши сидели с полдюжины жирных наглых ворон, оглашавших окрестности громким курлыканьем.

Шуршание покрышек «Бентли» по брусчатке заставило их вспорхнуть, но далеко они не улетели, приземлившись обратно, едва я заглушил мотор. А вот рычание генеральского бронемобиля распугало голубей окончательно – они даже соизволили подняться на крыши, негодующе хлопая крыльями.

Дома вокруг – мэрия в стиле рококо, модерновый телецентр, ресторан «Прага», бизнес-центр «Баллард-плаза» – стояли закупоренные, с заколоченными крест-накрест окнами, опущенными ролетами и забаррикадированными входами. Я миновал отель «Хаятт» (строгий шик, корпоративная сдержанность, светлые деревянные панели, просторные холлы), в котором жил раньше, пока стая гиен не заставила перебраться в «Ритц-Карлтон» (резные колонны, мраморный вестибюль, черный фаянс унитазов, позолоченные краны).

Генерал выбрался из броневика, кряжистый, коренастый, широкоплечий, в темно-зеленом камуфляже, берцах и широкополой панаме с москитной сеткой, и сразу же поинтересовался:

– Здравия желаю! Где Ковбой?

– Едет, наверное, – пожал плечами я. – Если мертвяки его не сожрали.

– Это маловероятно, – хмыкнул Генерал. Несмотря на москитку, было видно, как он пожирает глазами Диву, выбирающуюся из лимузина. – По последним данным разведки, на севере еще бродят, а у нас, по такой-то жаре, сгнили давно. Ну разве что в подвале каком-нибудь сидит одинокий зомбак…

Генерал приподнял сетку и смачно отхаркался на брусчатку. Глазки под косматыми бровями были маленькие, маслянистые. Щеки, изрубленные глубокими морщинами, заросли седой щетиной.

– Где же ваши манеры, мон женераль? – сделала замечание Дива, насмешливо глядя на Генерала с высоты своего роста – он едва доставал ей до плеча. – Вы же все-таки офицер!

– А это правда, мадам, – ощерился Генерал, – что у вас в подвале сидел прикованный мужик, которого вы затрахали до смерти?

Дива загадочно приподняла бровь.

– Вполне возможно, – ответила она. – А что, мон женераль, вы бы хотели оказаться на его месте?

Их пикировку прервал джип «Ранглер», влетевший на площадь на полной скорости и двух колесах – так его занесло на повороте. Лихо затормозив у самого фонтана, из джипа выпрыгнул Ковбой – мальчишка лет двадцати, длинный, сухопарый и прыщавый.

– Хай! – выкрикнул он, цокая каблуками ковбойских сапог. – Вы это видели? Там пароход! Настоящий! Тру!

– А ты думаешь, сынок, я вас сюда на пиво позвал? – съязвил Генерал.

Ковбой сунул руку в карман джинсов «Ливайс», вытащил пачку «Мальборо» и зажигалку «Зиппо» и неумело закурил, поперхнувшись дымом.

– Надо подать им сигнал! – заявил он. – Это будет круто!

– Кому – им? – уточнил я. – Ты знаешь, кто там, на корабле?

– Уж точно не зомби! – пожал плечами Ковбой.

Дива прищурилась:

– И тебе этого достаточно?

– Да, блин! – воскликнул Ковбой. – Любой выживший – наш союзник! Чего репу чесать?

– О мон дью, какая наивность… – вздохнула Дива.

Генерал откашлялся.

– Аналитики просчитали в свое время, – начал он, – еще до зимы, что много народу могло уцелеть на плавучих консервных заводах. Знаете, такие махины, где рыбу ловят, разделывают и консервируют. Абсолютно автономные суда, особенно если на атомном ходу. По идее, еще могли выжить экипажи подводных лодок и боевых кораблей в дальнем плавании. Но круизный лайнер? Скорее всего, его захватила очередная команда выживальщиков…

– Ну и че? – перебил Ковбой, от возбуждения выплюнувший сигарету.

– Ты забыл, почему мы выжили? – жестко спросил я. – Если среди пассажиров есть хоть один инфицированный…

– Да знаю я! – отмахнулся Ковбой. – А если нет?

Дива покачала головой:

– Риск слишком велик.

– И что вы предлагаете? – горячился мальчишка, сорвав с головы «стетсон». – Сидеть и ничего не делать?

– Как вариант, – невозмутимо кивнула Дива. – Скорее всего, они тогда пройдут мимо.

– Или не пройдут, – пробурчал Генерал. – Предлагаю готовиться к обороне.

– Вас, мон женераль, хлебом не корми – дай собрать ополчение. Тяжеловато без армии, а? – поставила его на место Дива.

Я хлопнул в ладоши.

– Стоп! Хватит пререкаться. Есть три варианта действий. Первый. Ничего не делать, авось, пронесет. Второй. Подать сигнал. Вступить в контакт. Если на борту нет заболевших… И если они пришли с миром…

– Слишком много «если», – буркнул Генерал, но я не обратил на него внимания.

– И третий вариант. Готовиться к обороне на случай высадки десанта. Что, как мне кажется, излишне оптимистично, учитывая, что нас всего четверо, а их – черт знает сколько.

– У меня есть самоходный миномет, – похвастался Генерал. – Двести сорок миллиметров. Дальность – десять кэмэ фугасом, почти двадцать – реактивной миной. По выстрелу в минуту. Я этот лайнер потоплю за пять минут…

Вздох Дивы был красноречивей любой реплики.

– А я предлагаю подать сигнал! – Ковбой воинственно взмахнул шляпой.

– Каким образом? – уточнила Дива. – Он за пределами радиуса наших уоки-токи.

– Развести костер! На крыше телецентра! – Парнишка махнул рукой в сторону самого высокого здания в городе (если считать пятидесятиметровую вышку-антенну, ажурной паутинкой поднимавшуюся к небу).

Дива поморщилась:

– А по-моему, лучше переждать. От добра добра не ищут.

– Итак, – подвел итоги я, – за вариант номер раз – один голос, вариант номер два – один голос, вариант номер три – один голос.

– А ты, Сибарит? – спросил Генерал.

– Воздержался, – сообщил я.

– Твою мать… – выругался вояка. – Всегда говорил, что демократия не работает!

Я усмехнулся:

– Особенно в коллективе из четырех социопатов…

– Не будь мы социопатами, любезный Сибарит, – подметила Дива, – нас бы уже давно сожрали…

Она вдруг сделала три стремительных шага и залепила Ковбою размашистую пощечину. Парнишка вздрогнул и чуть не упал. А Дива отняла от прыщавой физиономии обтянутую латексной перчаткой ладонь и продемонстрировала всем раздавленного комара.

– Ой, мамочки! – побледнел Ковбой.

– Вот именно поэтому нам не следует надолго собираться в одном месте, – заявила Дива, пшикая на перчатку дезинфектантом.

Генерал швырнул Ковбою шприц-тест. Тот попытался поймать его на лету, но не сумел: руки тряслись.

– Проверься, рядовой! – рявкнул Генерал. – А мы – по норам! Собрание окончено! Решение не принято! Каждый сам за себя!

Я не стал спорить. Стратегия «каждый сам за себя» всегда находила позитивный отклик у моей социопатической натуры.

Только благодаря вышеозначенной стратегии (и отчасти натуре) я до сих пор не превратился в ходячего мертвеца.

* * *

К вечеру в горах разразилась гроза – одна из тех странных, сухих и бесшумных гроз, когда фиолетовые молнии жалят землю, сполохи озаряют багровое небо, но ни капли дождя, ни раската грома не доносится на террасу отеля.

Над морем сгущались сумерки, и на горизонте, тонкой линии между лиловыми тучами и свинцово-серыми волнами, мрачно белела махина круизного лайнера.

– А ведь он его потопит, – задумчиво проговорила Дива, крутя бокал.

К ужину она сменила фетишный наряд на вечернее платье от Диора; глубокое декольте искрилось алмазным колье от Тиффани. Руки Дива прятала в длинных, до локтя, бархатных перчатках цвета электрик.

– Генерал? – уточнил я. Было душно и жарко, и я осушил бокал холодного шампанского.

Чтобы заморозить лед, я извел две канистры солярки на дизель-генератор – но все-таки запустил его, и теперь бутылка «Дом Периньона» плавала в серебряном ведерке с талой водой.

– Вояка тупоумный, – сморщилась Дива. – Как же я таких ненавижу!

– И много таких тебе повстречалось? – спросил я, отодвигая тарелку с остатками фуа-гра. На столе горела свеча и тлела спираль от комаров.

Дива помрачнела.

– Достаточно. После Откровения они повылазили, как тараканы, из всех щелей. Отряды самообороны, охотники на зомби, суровые выживальщики. Главное – сбиться в стадо, а я буду вами руководить. Все за мной, я знаю, как надо! Из-за этих идиотов…

Она не закончила фразу – не было нужды.

Наступление зомби-апокалипсиса пришлось на позднюю осень. Расцвет зомби-хантерства – на разгар зимы. Это было весело и увлекательно: зомби от холодов попримерзли, окоченели, двигались вяло, кусались медленно, а бравые ребята с дробовиками, бензопилами и мачете крошили мертвяков в капусту, запирали снаружи в закупоренных зданиях и с нетерпением ждали весны. Вот потеплеет, обещали охотники, и сгниют мертвяки, истлеют – а скелеты, даже пораженные Z-вирусом, не ходят…

Весна пришла. Зомби оттаяли и начали гнить.

А потом появились комары. Самые обычные москиты. Z-вирус подействовал на них странным образом: прожорливым тварям стало все равно, кого кусать – живого или мертвого, еще теплого или уже остывшего. Причем сами комары от вируса не дохли, зато переносили его (как и крысы, стервятники и прочие падальщики) просто замечательно.

И оказалось, что избежать укуса комара значительно сложнее, чем укуса зомби.

Все было решено в считаные дни. Человечество прекратило свое существование.

Выжили единицы.

Нет, не так: выжили одиночки. Те, кто не вступал в отряды, не сбивался в коммуны, ни с кем не общался, держался подальше от людей.

Социопаты. Вроде меня, Дивы, Генерала и Ковбоя.

И нам это, если честно, понравилось…

– Слышишь? – нахмурилась Дива, склонив голову к плечу. – Что это?

Я прислушался. Хлопки. Негромкие.

– Это выстрелы! – уверенно заявила Дива. Она вскочила, уронив салфетку, и подошла к ограждению. Я последовал за ней.

Слух ее не подвел: пальба доносилась из телецентра. Сквозь щели в заколоченных окнах вспыхивали огни и мельтешили тени. Потом на крыше, у основания антенны, что-то зашевелилось. Полусгнившие от жары мертвяки поперли из люка, точно опара из кастрюли, преследуя человека, гигантскими прыжками удирающего от них. Человек доскакал до вышки и полез вверх. Отсюда я не мог этого разглядеть, но воображение услужливо дорисовало темному силуэту остроносые сапоги и широкополый «стетсон».

– Ковбой! – выдохнула Дива. – О, анфан терибль!

– Зачем он это делает? – недоумевал я. За спиной у мальчишки болтался груз. Канистры! Точно, канистры с топливом – точно такие я заливал в бак генератора.

– Петит гарсон хочет любви, – заявила Дива цинично. – Он ведь неразвязанный еще. Со мной ему не светит. А на корабле могут найтись подходящие самочки.

Ковбой добрался на площадки на вышке, облепленной, точно старое дерево трутовиком, тарелками спутниковой связи, и отцепил канистры. Одну он сбросил, предварительно запалив тряпку в горловине, прямо на головы зомби. Ахнуло глухо, огненный шар разметал мертвяков по крыше, разорвал их на копошащиеся ошметки. А вторую Ковбой стал расплескивать вокруг себя, чтобы подать сигнал лайнеру – на случай, если взрыв остался незамеченным.

– Дурак, – сказал я. – Он вообще соображает, что антенна раскалится от огня? Как он спускаться-то будет?

Дива смотрела завороженно:

– Будет страшен стремительный лет… – пробормотала она.

Ковбой закончил разводить костер. Я представил себе, как он картинно чиркает колесиком «Зиппо» – и антенна вспыхнула, как крест ку-клукс-клана. Ковбой отпрянул от языков пламени, потерял равновесие – и рухнул вниз, на крышу.

Дива взвизгнула.

– Он жив?! – вскинулась она, привстала на носки, силясь рассмотреть, уцелел ли мальчишка.

– Пока да, – ответил я. Высоты там было – метров шесть, не больше. Но не высоты ему следовало бояться.

Из люка, ведущего на крышу, выскочили стремительные тени – гораздо быстрее, проворнее и опаснее мертвяков.

– Это гиены, – пояснил я. – Там, на площади, целая стая. В «Рице». Они всегда приходят на запах падали.

Чтобы не видеть, как хищные твари рвут на части все еще живого Ковбоя, Дива отвернулась и посмотрела мне через плечо.

– Корабль! – воскликнула она.

Я обернулся. Лайнер обшаривал берег лучом прожектора. Старания Ковбоя не остались незамеченными.

– Ну вот, – развел руками я. – А утром они спустят шлюпки и высадят десант. Малолетний кретин, мир его праху, своего добился.

Дива приблизилась ко мне почти вплотную. Глаза у нее были расширены, дыхание – прерывисто, в уголке рта блестела капелька слюны.

– Значит, – хрипло подметила она, кладя ладонь мне на ширинку, – у нас впереди еще целая ночь.

Я не стал возражать.

* * *

Мы проснулись от грохота. Поутру в мертвом городе на берегу моря даже шум прибоя иногда оглушал; сейчас же за окнами ревели моторы и ухали стенобойные машины. В то зыбкое мгновение, что отделяет сон от яви, меня накрыло коротким, но очень реалистичным кошмаром – что не было никакого зомби-апокалипсиса, и человечество не погибло, а пустой город приснился мне, и за окном грохочет стройка, прорабы в желтых касках орут на рабочих с отбойными молотками… я проснулся в холодном поту.

– Они высадились! – Дива вскочила с мокрых, скомканных шелковых простыней (в «Ритце» даже постельное белье было багрово-черное, как в очень дорогом борделе) и метнулась к балконной двери, на ходу натягивая кружевной пеньюар.

Даже внезапно наступивший конец света послужил для Дивы всего лишь поводом принарядиться.

Я сел, свесил ноги с кровати на пушистый, с ворсом по щиколотку, бордовый ковер и хрустнул шеей. Голова побаливала. Пустая бутылка из-под «Дом Периньона» плавала кверху донышком в ведерке с растаявшим льдом.

– Погляди, Сибарит! – позвала Дива, и пришлось встать. Пошатываясь и шлепая босиком по мраморному полу, я добрел до балкона, накинул атласный халат и вышел наружу, щурясь от яркого солнца, встающего над искрящейся гладью моря.

В центре города, над все еще дымящейся после ночного пожара крышей телецентра, возвышался столб пыли, из которого и доносились звуки хаоса и разрушения.

– Какого черта там происходит? – поморщился я. – Обстрел? Бомбардировка?

– Это Генерал, – заявила Дива – и оказалась права.

Утренним бризом, налетевшим с моря (лайнер по-прежнему неподвижной громадой маячил на рейде), развеяло столб дыма – и стала видна многоэтажная автостоянка, серое бетонное сооружение, столбы, плиты, пандусы и покрытые толстым слоем пыли брошенные авто. И на эту автостоянку пытался въехать… танк? нет, не похоже… как он там говорил, наш бравый вояка? – ах да, самоходный миномет.

Самоходный миномет походил на трактор, у которого вместо кабины установили пушку с непомерно длинным стволом. Ствол выходил за габариты гусеничного шасси, а вращающейся башни у самоходки не было – и поэтому, чтобы не погнуть ствол, Генерал въезжал на пандус задним ходом, что называется, «по зеркалам» – только вот зеркал конструкция самоходки тоже не предусматривала.

Миномет ревел, рычал, фыркал, буксовал, крутился на месте, врезался в стены, корежил машины – но упорно преодолевал ярус за ярусом, тараня все подряд. От такого количества столкновений Генерала наверняка контузило; впрочем, вряд ли это как-то отразилось на его интеллекте.

– Что он делает? – недоумевала Дива. – Что за цирк он устроил, мон дью?!

– Он хочет потопить лайнер, – сказал я, наблюдая, как неуклюжая махина самоходки выталкивает с третьего яруса парковки новенький, ярко-желтый с двумя черными полосами на капоте «Форд Мустанг». Покойный Ковбой отдал бы правую руку за такую тачку.

– Но зачем ему разносить парковку?!

– На набережной самоходка будет легкой мишенью. А с крыши парковки он сможет стрелять прямой наводкой, – предположил я.

– О, кретин! – процедила Дива. – Слесарь малоумный!

Я хмыкнул, подтащил к краю балкона шезлонг и бутылку скотча.

– А почему слесарь? – удивился я, наливая себе утреннюю порцию.

– Ну, может, не слесарь, – передернула плечиками Дива, пряча руки под газовой накидкой. – Может, моторист. Или тракторист. В общем, механик. Ты его ногти видел? Чернь. Такое не отмывается. Хоть и нацепил генеральские погоны, а все равно сразу видно, кем он был до Откровения.

Самоходка преодолела последнее препятствие, раскатав в тонкий блин «Фольксваген Жук», и выбралась на крышу, после чего закрутилась на одном месте, разворачиваясь дулом в сторону моря.

Над лайнером взвилась в небо зеленая сигнальная ракета, и отчаянно замигал прожектор-семафор.

– А почему ты называешь зомби-апокалипсис Откровением? – полюбопытствовал я.

– Потому что «апокалипсис» – это и есть «откровение» по-гречески, а вовсе не «конец света», как думают невежды. Откровение живых мертвецов. Или, если точнее, Откровение для живых мертвецов.

Миномет неторопливо стал задирать хобот пушки к небу.

– Почему – для?

– Потому что благодаря Откровению слесарь-моторист, не наигравшийся в детстве в войнушку, может объявить себя генералом, а сопляк-студент – напялить ковбойскую шляпу и героически накормить стаю гиен собственным трупом…

Невольно я задумался, кем была Дива до Откровения. Учительницей? Бухгалтером? Серой мышкой и синим чулком?.. Под бархатными перчатками и латексными комбинезонами она прятала паутинку шрамов на внутренней стороне предплечий.

– По-твоему, живые мертвецы – это мы? – уточнил я.

– Ну а кто же? – сказала Дива, ежась от холода под жаркими лучами солнца. – Ходим, дышим, пьем, едим, трахаемся. А на самом деле – мы уже умерли. Просто не хотим об этом задумываться.

Миномет наконец-то выстрелил. Бумкнуло звонко, облачко белого дыма вырвалось из ствола – и через пару секунд фонтан взметнулся к небу между кораблем и берегом.

– Мимо, – прокомментировал я.

Генерал повторил попытку: опять «бум», словно половником по кастрюле, тихий свист – и второй фонтан всплеснулся позади лайнера.

– Пристреливается! – Я оценил старательность Генерала добрым глотком вискаря. – Думаю, попытки с пятой – попадет.

С лайнера запустили еще три ракеты – две желтых и одну красную.

– С седьмой, – возразила Дива. – Если не с десятой.

– Пари? – предложил я.

– На что? – изогнула бровь Дива. – У меня все есть. У тебя, если не ошибаюсь, тоже.

Третья мина, выпущенная Генералом, легла так близко от корабля, что фонтаном накрыло корму. В ответ в районе рубки что-то сверкнуло, словно электросварка, и раздался звук рвущегося полотна. От бетонной автостоянки полетела крошка.

– У них есть пушка! – выпалила Дива. – Тре бьен!

– Так-так-так! – Я налил себе еще виски и предложил Диве. Она отказалась, не отводя взгляда от дуэли Генерала и корабля. – Зрелище становится увлекательным!

Миномет снова плюнул: перелет, но уже значительно ближе – еще чуть-чуть, и зацепил бы нос лайнера. «Вилка» попаданий сужалась. Ну, Генерал, давай, старайся! Пятый выстрел – решающий! Я же на тебя поставил!

На лайнере что-то мигнуло, точно солнечный зайчик пустили в глаза гигантским зеркалом – и через мгновение с моря докатился нарастающий вой.

– Ракета! – выкрикнула Дива, когда на третьем ярусе стоянки распух огненный шар.

Стоянка содрогнулась. Ствол миномета судорожно задергался.

– Успеет, – сказал я уверенно. – Я в него верю.

Вискарь приятно согревал желудок, прогоняя головную боль и делая мысли легкими, словно бабочки.

– Нет, – возразила Дива. – Он будет раздавлен. Опрокинут обломками плит.

Я не понял.

В этот момент миномет выстрелил – и одновременно с лайнера выпустили следующую ракету. Невыносимо долгую секунду рев ракеты заглушал вой мины – а потом миномета не стало; он исчез в грязно-багровом смерче, и парковка, не выдержав второго попадания, начала рушиться, складываясь как карточный домик.

Грохот стоял такой, что я перестал слышать собственные мысли. Облако бетонной пыли долетело даже до террасы «Ритц-Карлтона» на двенадцатом этаже. Откашлявшись и выплеснув из стакана безнадежно испорченный скотч (серая крошка присыпала янтарную жидкость), я перевел взгляд на лайнер.

– Я выиграл! – сообщил я Диве, которая чертыхалась и отплевывалась, стряхивая с себя пыль. – Пятый выстрел. Он попал.

Лайнер раскололся пополам: корма почти сразу ушла под воду, а нос задрался в небо и медленно тонул. Там, где была рубка, каюты и черная труба с алой полосой, бушевал пожар, учиненный фугасной миной.

– Да, – сказала Дива. – Ты выиграл. А мы – проиграли. Мерд!

Тишина после артиллерийской дуэли вернулась в мертвый город, и только рычали в закупоренных зданиях потревоженные небывалым шумом мертвяки, и похохатывали испуганные гиены.

– Почему? – спросил я.

– Потому что теперь нас осталось только двое, – ответил Дива меланхолично.

– Тебе нужен кто-то еще? – удивился я.

– Нет, – покачала головой она. – Просто два – это ровно на один больше, чем следует. В новом мире выжившие куда опаснее друг для друга, чем зомби. Пожалуй, я все-таки уеду…

– Уеду? Куда – уеду? Зачем?

– В горы. Куда-нибудь. И не спорь. Это мое несравненное право…

Она отобрала у меня стакан и сделала большой глоток.

– Прощай, Сибарит, – сказала Дива.

Я пожал плечами и не стал спорить.

* * *

Когда я вышел из душа – мне пришлось изуродовать похожую на дворец ванную президентских апартаментов «Ритц-Карлтона», чтобы установить над позолоченным душем бак для нагревания воды под солнцем, – Дивы в номере уже не было.

Я вытерся махровым полотенцем, натянул льняные шорты и футболку, вытащил из коробки сигару и щипчиками откусил кончик. На столе, рядом с бутылкой односолодового скотча, лежал потрепанный томик стихов, заложенный винтовочным патроном.

Я открыл книгу. На странице было всего одно стихотворение:

Созидающий башню сорвется,

Будет страшен стремительный лет,

И на дне мирового колодца

Он безумье свое проклянет.

Разрушающий будет раздавлен,

Опрокинут обломками плит,

И, всевидящим богом оставлен,

Он о муке своей возопит.

А ушедший в ночные пещеры,

Или к заводям тихой реки

Повстречает свирепой пантерой

Наводящие ужас зрачки.

Не избегнешь ты доли кровавой,

Что земным предназначила смерть.

Но, молчи! Несравненное право

Самому выбирать свою смерть.

Я усмехнулся и втянул в себя облако ароматного дыма. Все-таки учительница. Как я и предполагал.

С бокалом в одной руке и сигарой – в другой, я снова вышел на балкон. Солнце почти вскарабкалось в зенит, начинало припекать. От белых домов веяло жаром. Огонь на толевой крыше телецентра погас, догорев. Вышка, черная от копоти, покосилась, но устояла. Пыльное облако на месте автостоянки уже осело, и теперь среди разноцветных домов зияла дыра, как на месте вырванного зуба.

Лайнер почти затонул – лишь малая его часть виднелась над водой. Вокруг расплывалось черное масляное пятно, по периметру кружили дельфины, выпрыгивая из воды.

В зоопарке верещали мартышки и ухали гиены на площади. Где-то далеко зудели комары – совсем нестрашные при полном отсутствии людей. По склонам холмов, под замершими кабинками канатной дороги, петлял по серпантину ярко-красный «Феррари».

Я вытянулся в парусиновом кресле, закинув ноги на перила, и приложился к бутылке.

Снизу, из вестибюля «Ритц-Карлтона», донесся приглушенный рык пантеры.

Александр Золотько

Доклад на заседании КЛФ старшего оперуполномоченного уголовного розыска

Я внимательно выслушал всех, кто выступал до меня. Нет, все верно было изложено, все точно подмечено. На Землю прилетали пришельцы, они до сих пор возвращаются, чтобы поставить эксперименты над похищенными.

Кто-то бы спорил, а я не буду. Мне показания свидетелей кажутся вполне достоверными и объективными.

Не стану я также оспаривать теорию панспермии, так образно и доходчиво изложенную нашим уважаемым председателем на прошлом заседании клуба. Тема нашего нынешнего заседания о первом контакте показалась мне очень интересной и достаточно злободневной.

И не нужно смеяться, я вовсе не думаю, что завтра прилетят зеленые человечки и нужно будет выходить на улицу с транспарантами для торжественной встречи. Но, простите, наш уважаемый контактер, рассуждая о теме первого диалога, нес полную чушь… Извините, да, неправильная формулировка.

Предположения, сделанные уважаемым контактером, основываются только на воображении уважаемого контактера. Так лучше? Спасибо.

Вместо того что объединить все дела, связанные с пришельцами, в одно, мы отчего-то делаем три разных вывода, не заботясь о том, чтобы они еще и согласовывались друг с другом.

Вот у меня был случай, когда один небедный человек взял вдруг да и погиб случайно в горах. Упал во время прогулки и разбился. Проверили всех, кто был заинтересован в его смерти, внимательно прощупали вдову и партнеров по бизнесу… Ничего! Дело закрыли.

Дело закрыто, все довольны. Вдова вполне искренне плакала, друзья честно переживали… Все путем.

Вдова к тому же всячески избегала людных мест и развлечений, и ходила, если не в лохмотьях, то в очень скромной одежде, сильно отдающей трауром. Год. Целый год она страдала, и все, включая родственников ее покойного мужа, ей сочувствовали и желали, чтобы она нашла хорошего человека и вышла замуж.

И ей повезло. Однажды в магазине она столкнулась с очень симпатичным мужчиной, который стал за ней ухаживать, очень скромно и ненавязчиво. И женщина расцвела. Ну, там, пара-тройка месяцев, скромная свадьба…

А еще через пару месяцев мужчину посадили. За убийство давешнего мужа своей нынешней жены. Один мент, узнав про свадьбу, решил покопаться.

В каждом отдельном случае новый муж подозрений не вызывал. В убийстве у него не было корысти, тем более что с семьей он знаком не был и под проверку сначала не попал. И ухаживал совершенно по-честному, без всякого умысла. Только тот мент… ну, ладно, я. Я решил еще раз посмотреть дело, включив туда нового мужа. И оказалось, что алиби у того нет, в горах он неподалеку был, возможность имел… Ну, и оказался идиотом – держал у себя на даче собственноручно написанные разработки плана женитьбы на богатой вдове. На богатой будущей вдове.

Такие дела…

Что? При чем здесь инопланетяне? Объясню подробнее, заранее прошу прощения за то, что буду упоминать вещи, известные каждому из сидящих в зале.

Значит, так…

Давным-давно… ага, в нашей галактике носились в космосе живые клетки… Ветром их носило. Нет? Солнечным ветром? Тоже неправильно? Ага, не выживут клетки или, там, микробы в космосе, да еще столько времени… Не биолог я, а мент, я не знаю всех этих терминов. Смешно? Нет?

Идем дальше.

Значит, долететь в камне или, там, во льду, жизнь с другой звезды не сможет. Выходит, кто-то ее сюда доставил. Кто? Ответ напрашивается сразу. Инопланетяне сами и принесли. То есть привезли. Что? Кто там возражает? Биолог возражает? А с чего это ему возражать?

Нет таких кораблей? Нельзя лететь быстрее скорости света? То есть миллионы лет назад нельзя было летать, а сегодня – свободно? Не нужно на меня кричать, господа любители фантастики. Знаю, что большинство из вас считают контактеров идиотами или лжецами, но…

Хорошо, хорошо, не идиотами. Большинство из нас не согласны с мнением контактеров и не уверены в их честности… Что не так? А, то есть в целом мы не верим в пришельцев, похищающих людей, а вот в глаза нашего уважаемого контактера брехуном назвать воспитание не позволяет. Так…

Но при этом мы все радостно обсуждали, что и как мы станем говорить прилетевшим инопланетянам. Знаете, давайте все-таки придем к какому-то единому мнению.

Разумная жизнь в космосе есть? Есть, никто не возражает… К нам она прилетит? Тоже нет возражений… хорошо, почти нет. А почему тогда мы не можем согласиться с тем, что уже прилетела… Или прилетала. Неувязочка получается. Простите, но если мы считаем, что разумная инопланетная жизнь может встретиться нам в будущем, то следует признать, что она могла встречаться нам и в прошлом. А это значит, что нам, здравомыслящим людям, стоит не морщиться по поводу рассуждений всяких там Денникенов… да, и Казанцевых, а изучать это с тщательностью и вдумчивостью.

И я, как сыскарь с опытом, рекомендую рассматривать проблему не с точки зрения «почему это невозможно», а с точки зрения «как это получилось». Все читали про убийства в закрытой комнате? Читали. То есть если человека убили в закрытой комнате, то не хрен… простите, нечего рассуждать на тему, что это принципиально невозможно, а стоит задуматься над тем, как это все-таки можно провернуть.

Банальности? Согласен, но тогда давайте так же банально взглянем и на теорию панспермии. Жизнь прилетела из космоса? Да. Издалека? Да. На чем? На комете… А что, бывают кометы, которые летают к другим звездам? Или там что-то об Орте? Или как там оно, место рождения комет.

Значит, не кометы. И скорость нужна поболе, чтобы хоть какой-то шанс был. Нет? Возражений нет, удовлетворенно констатируем мы. Значит, нужно что-то быстрое и гарантирующее сохранность и точность доставки. Почему точность? Вероятность метеорита с жизнью кто-нибудь считал? Единица в минус какой-то большой степени. Вероятность попадания отдельно взятого метеорита в Землю? Единица в минус какой-то очень большой степени.

Попадание метеорита с жизнью в Землю… Понятно.

Значит, наиболее надежное средство для панспермии – такая межзвездная сеялка. Прилетела, используя подпространство или тахионные двигатели, или… Ну, мы же все верим в то, что в будущем мы сможем построить такие транспортные средства, которые позволят порхать от звезды к звезде? Верим… Тогда давайте не останавливаться на эгоистической точке зрения, что только земной человек способен на такое.

Если мы планируем изобрести такое в будущем лично, то почему не предположить, что кто-то уже это сделал в прошлом. Об этом я уже говорил. Да… О чем это я…

Итак, прилетела межзвездная сеялка, обработала Землю и улетела, отметив у себя в бортовом журнале, что посадка проведена, что урожай ожидается через такое-то время…

Нет, подождите. Если бы вы что-то посеяли… Нет, возможно, вы просто выбросили объедки арбуза, а оно просто проросло… Но, опять-таки, вероятность целенаправленной посевной кампании значительно выше, чем случайное, простите, осеменение.

То есть я вам как специалист скажу, что при изнасиловании вероятность беременности куда выше, чем при, скажем, ограблении. Хотя, если подумать и пофантазировать, можно придумать и такой вариант.

Итак, кто-то прилетал… Знаете, не стоит меня перебивать, а то я буду все время возвращаться в начало. Вот-вот, правильно говорит председатель, прения можно будет провести после окончания доклада.

Осеменили, значит, улетели. Но зачем-то они это сделали? Зачем? Я знаю, что нам их логику не понять. Тогда попытаемся исходить из своей логики. Зачем мы сеем? Для эксперимента, это раз. Для того, чтобы потом это использовать, это два… Ну, там для распространения жизни – три. Но во всех этих случаях стоит вернуться и проследить за результатом. Выросло – не выросло, растет – не растет, может, пересеять нужно… Или проверить, как оно живет.

Ну не от кукушек же произошла жизнь на земле, типа, подбросила яйцо и улетела! Мы же говорим о разуме, хоть и инопланетном.

Значит, если мы признаем разумную панспермию, то должны признать и возможность прилета контрольной комиссии. В том числе и для отбора образцов.

Ага, это я перехожу к похищениям.

Что значит – просто исследуют? Представьте себе, вы отправляетесь куда-то в Африку чтобы провести исследования и поиск новых видов. Вы же не станете раз за разом заниматься вивисекцией одних и тех же видов? Нет, сумасшедшие всякие случаются, но… Тем более что мы сейчас говорим о похищенных и возвращенных, а не о просто похищенных.

Да-да-да-да, конечно, не исключено, что возвращают единицы, а потрошат тысячи… Вон, в одной России за год пятьдесят тысяч пропавших без вести… Но я предлагаю все-таки придерживаться для всего одной логики.

Мы же утверждаем, что дельфины спасают тонущих, подталкивая их к берегу только на основании показаний тех, кого они действительно подталкивали к берегу. А все остальные просто не могут дать своих показаний. И все объеденные трупы списываются на акул и касаток. А съеденные без остатка – на утопление.

Кто-то хочет уточнить? Возразить? Идем дальше.

То есть посеявшие несколько миллиардов лет назад жизнь на Земле должны проверить, что получилось. Или даже подкорректировать. Скажем, динозавры не подошли, существовали миллионы лет, но ничего путного не произвели. Устранить.

Да ненужно на меня кричать, уважаемые господа любители фантастики. Если у кого-то хватит сил прилететь с Туманности Андромеды, чтобы посеять жизнь, то у него же хватит возможностей вернуться и немного порегулировать. Астероид? При чем здесь… А, вы о том падении, что угробило динозавров. Понимаю. То есть жизнь стала невыносимой для динозавров, но никак не повлияла на крокодилов, акул, насекомых и даже млекопитающих, на суше и на море?

Кто-то берется утверждать, что здесь есть логика? Нет? Идем дальше.

Посев, через много-много-много лет – проверка с прополкой, и… что дальше? А дальше, похоже, результат стал удовлетворительным.

Кстати, до сих пор никто толком не понял, откуда взялись кроманьонцы, почему вымерли неандертальцы с питекантропами, и как так вышло, что параллельно существовало несколько видов разумных существ. Только не нужно мне тыкать устаревшую информацию, что вначале были австралопитеки, которые превратились в питекантропов, а те – в неандертальцев, а уж те – в кроманьонцев и, соответственно, в нас.

Кто убрал всех этих прекрасных существ? Ну, хором – эволюция. Молодцы. Еще одна попытка. Что? Кроманьонцы уничтожили чужаков. Отлично. Значит, горилл не уничтожили, орангутангов – не уничтожили, а неандертальцев – угробили. Не странно?

Да, они были умнее, конечно. Произошла естественная борьба, к тому же сейчас еще есть сасквочи и бигфуты, пополам с йети и просто снежными людьми. Сложное объяснение получается.

А если решить, что те, кто много миллиардов лет назад засеял Землю, потом уничтожил динозавров, взял и подчистил планету уже на наших глазах. Ну, там, светлые асы уничтожили йотунов, индийские боги разбирались с ракшасами, Олимпийцы с титанами… Что нет? Не было асов и олимпийских богов? Там еще был потоп и Содом с Гоморрой. И, если не ошибаюсь, жители Содома нарушали как раз заповедь по поводу плодиться и размножаться.

Вы бы оставили такой вид в своей программе селекции жизни… я не побоюсь этого слова, разумной жизни на Земле? Я бы точно не оставил, не сочтите меня гомофобом.

Идем все дальше, в смысле, все ближе к нам.

Те, кто много миллиардов лет назад… Хорошо, без отступлений.

Нас интенсивно изучают. И даже метят. Нахрена метят? Проследить миграцию? Куда мы с планеты денемся?

И обратите внимание, ведь изучают все больше систему размножения и мозг. Как это нет? Почитайте сообщения похищенных. Вон, у нашего контактера спросите. Либо трахают наших женщин, либо что-то через нос в мозг засовывают.

Отсюда делаю вывод…

А, вы считаете, что разумность нашего вида и каждого отдельного человека можно определить только на ощупь? Замечательно, мы с вами приплываем на чужой остров с целью контакта и взаимовыгодного сотрудничества и вместо того, чтобы посмотреть на дома-утварь-инструменты, вместо того, чтобы изучать язык и обычаи, мы спокойно тырим аборигенов, чтобы вскрывать им черепушки, дабы увидеть, как устроены их мозги.

Так что я делаю вывод, что инопланетных исследователей интересует, как мы размножаемся и как выглядят наши мозги. Обратите внимание, это очень важно, именно, как выглядят, а не как функционируют.

Это почему – чушь? Это же пришельцы. Будь я чуть веселее, я бы предположил, что прилетающие инопланетяне – художники. И у них такой жанр – рисунок мозга. Типа, вывести особь, чтобы извилины представляли собой оригинальный рисунок. Или вообще складывались в надпись на инопланетном языке. Имя создателя, например.

Но я, как человек разумный и непредвзятый, такое предположение не выдвигаю, а только констатирую.

Те, кто засеял, прополол, культивировал, вполне могут продолжать доводку, уже не делая пауз в миллионы лет. Об этом, кстати, свидетельствует и возросшая активность.

Тарелки, палки, блюдца почти каждый день фиксируются нами. Не странно?

То есть они не вступают с нами в контакт, чтобы не травмировать нам психику, но не утруждают себя маскировкой. Они не вступают с нами в контакт, так как мы недостаточно развиты, но толкутся на планете уже несколько веков, даже не пытаясь вносить крупные изменения, как в случае с динозаврами.

Похоже, результат их уже почти устраивает, дело за тонкой доводкой мозга. Там, радиацией… До сих пор никто толком не понял, что случилось в Чернобыле. Нет, они не специально облучили людей, они могли продемонстрировать, что атомными электростанциями заниматься не стоит. Чтобы не портить результаты своей деятельности.

Мне кажется, что логика неминуемо подводит нас к выводу, что жизнь на Земле не просто возникла из Космоса, не просто подвергалась селекции с целью получения у одного из видов именно такого мозга, который мы сейчас имеем, но…

Вам не надоело меня перебивать? Бог с вами, можете считать, что они хотят подтянуть нас до своего уровня, а потом уж вступить в контакт. Если посадить троих мужиков за бутылку водки, то они придумают к концу бутылки штук сорок вариантов.

Но они не будут вытекать из всего массива информации, не противореча даже небольшим фактам и совсем крохотным фактикам. Нет, я знаю, что напильник и рубанок – наши основные инструменты постижения истины. Подточить, подчистить, подогнать.

А вы не подгоняйте! Кусочки пазлов нельзя обрезать и подтачивать, их нужно аккуратно складывать, подбирая положение и понимая, что положение последнего пазла зависит от положения самого первого.

Не нужно смотреть на часы, господин председатель, я заканчиваю. Да и слушатели не возражают, чтобы я поговорил еще немного.

Как мы видим, за нами следят, тщательно контролируя развитие нашего мозга и время от времени проверяя функционирование нашей системы размножения. Система размножения нужна для сохранения и воспроизведения полезных, с точки зрения селекционеров, качеств нашего мозга. Не мышления, подчеркиваю, а мозга.

Вы тут рассуждали о том, что сказать при первом контакте, какую фигуру нарисовать…

Вы про пиратов Карибских морей много читали? Напрасно. Очень поучительное чтение. Может, кто-нибудь знает, что значит «сеять мясо»? Нет?

Отправляясь в плаванье по морю, в поисках купеческих кораблей, золотых приисков или даже самого Эльдорадо, пираты брали на борт свиней и быков, которых не ели, а выпускали на необитаемых островах.

Потом, через несколько лет, пираты возвращались и заготавливали из разросшихся стад себе столько еды, сколько было нужно. Очень активно использовали шкуры. Появилась целая профессия – буканиры, специалисты по охоте на быков и заготовке мяса.

Вот такие дела.

Подводя черту нашей сегодняшней дискуссии, я полагаю, что при первом официальном контакте с пришельцами, самым честным будет написать на плакатах «Приятного аппетита».

Если, конечно, мы это успеем до начала заготовки наших мозгов в промышленных масштабах.

Валерий Окулов

«Товарищи учёные», советские фантасты…

Насколько в современном обществе изменилось отношение к фантастике, можно проследить и на примере её восприятия учёными. Наука и фантастика, их взаимодействие и элементы конвергенции – полвека назад это была актуальная и достаточно обсуждаемая литературными и научными кругами тема. Только один Иван Антонович Ефремов – основатель новой отрасли науки и всемирно известный фантаст, в шестидесятых годах опубликовал десяток статей. О прочитанных книжных новинках фантастики не стеснялись говорить в интервью профессора университетов и члены-корреспонденты Академии наук, они и сами могли сочинить рассказик-другой. Давно это было… Конечно, и сейчас, когда фантастическая литература стала прежде всего товаром масскульта, к её приёмам обращаются учёные. К примеру – книга известного астрофизика и знаменитого популяризатора науки Стивена У. Хокинга (написанная в соавторстве с дочерью и французским журналистом) «Джордж и тайны Вселенной», на русском вышедшая в 2008 году, или роман «Астровитянка» (2008) русско-американского астрофизика Николая Горькавого. «Поучать, развлекая» – такова основная цель этих книг. Но ведь в прошлом веке всё было посерьёзнее: фантастика тогда являлась «территорией знания» не только для детишек.

В отечественную «Энциклопедию фантастики» (1995) включено немало статей об учёных – авторах научной фантастики (НФ). Среди зарубежных – всемирно известные Дени Дидро, Иоганн Кеплер, Камиль Фламмарион, Роберт Вуд, Лео Силард, Фред Хойл, Карл Саган. Среди отечественных – не только «хрестоматийные» К. Э. Циолковский, В. А. Обручев, И. А. Ефремов, но и Н. А. Морозов, А. А. Богданов (Малиновский), А. К. Гастев, Н. М. Амосов. Имён учёных, о которых пойдёт речь в нижеследующих заметках, в «Энциклопедии фантастики» нет; но не потому, что НФ-творчество их не представляет интереса. Этих имён нет и в библиографических списках – просто псевдонимы, под которыми они публиковали НФ, долго оставались нераскрытыми.

Жизнь учит, что ничего хорошего не получается, если учёный «опережает своё время», того же Циолковского сколько лет все окружающие считали в лучшем случае «чудаком»! К сожалению, и в академической среде всегда довольно неприязненно встречали попытки популяризации/«профанации» ещё не устоявшихся теорий. Вот и в истории советской науки шестидесятых-семидесятых годов можно отыскать несколько интересных историй «опережения», не приходится удивляться, что авторы подобных публикаций постарались обзавестись псевдонимами.

1

В двух весенних номерах журнала «Химия и жизнь» за 1966 год увидел свет НФ-рассказ Михаила Владимирова «Остров Пуа-ту-тахи», в следующем году – под названием «Остров зеркального отражения» – опубликованный в сборнике «Вахта «Арамиса»» популярной тогда серии Лениздата «В мире фантастики и приключений». В предисловии составителей подчёркивалось, что «Владимиров» – псевдоним известного учёного, члена-корреспондента АН СССР. Построен рассказ «на зарубежном материале» (так тогда говорили), среди действующих лиц – репортёр Джонни Мелвин и профессор Эс Эй Хогланд, автор популярной книги «Люди, звери, растения». Правда, основное дело профессора – «конвариантная редупликация ДНК в связи с синтезом белков митотического аппарата»… Мелвин, конечно, мало чего понимает, тем не менее считает: «Человек преодолел природу. Ничем она нас уже не удивит». Как же он ошибается! Посланный волею шефа для современной «робинзонады» на необитаемый остров Пуа-ту-тахи в Микронезии, «плохой остров» – как считают туземцы, он сразу же встречается с незнакомыми растительностью и живностью. Любая «снедь» здесь оказывается лишённой вкуса и питательности, Мелвина начинает мучить голод… «Всё не такое, здесь ничего не загнивает…» Эндемичны не только виды – классы и даже типы!

К счастью для репортёра, «робинзонада» заканчивается досрочно. Только позже выясняется, что он побывал в своего рода «антимире»! «Основа жизни – белки, состоящие из аминокислотных звеньев. В живых организмах аминокислоты только левые, жизнь асимметрична…» Белки же острова состоят из правых аминокислот, как бы зеркальных отражений! Ещё Кэрроллова Алиса спрашивала: можно ли пить зеркальное молоко? Да можно, только бесполезно, оно совсем не питательно. Если бы нормальный L-человек стал есть D-белки, он умер бы от голода, так как D-аминокислоты не сумели бы включиться в состав L-белкового мира.

Написанный совсем неплохо с литературной точки зрения, рассказ вполне мог увлечь любознательного читателя – вплоть до чтения «дополнительной» литературы. И тогда бы он узнал, что ещё в 1848 году Луи Пастер обратил внимание на то, что молекулы обладают «хиральностью» – свойством не совпадать со своим зеркальным отображением. «Жизнь, каковой она предстаёт перед нами, является функцией асимметрии Вселенной и следствий этого факта» – заявление Пастера тех лет. Почему земная жизнь предпочла для строительства белков «левые» аминокислоты – загадка, теоретически возможна жизнь и на основе «правых» аминокислот, но сейчас у них – по общепринятому мнению – шансов никаких, ведь вся земная жизнь построена на «левых» молекулах. Потому автор рассказа, известнейший в научных кругах советский физикохимик и биофизик М. В. Волькенштейн (1912–1992) и решил, что псевдоним ему совсем не помешает!

Михаил Владимирович происходил из знаменитой русско-еврейской семьи, его отец – известный в своё время петербургский драматург и искусствовед, вскоре переехавший в Москву. Ещё до окончания физфака Московского университета Михаил начал работу в Физико-химическом институте имени Карпова, после войны работал в «системе АН СССР»: Институте высокомолекулярных соединений, Институте молекулярной биологии. В 1966 году стал членом-корреспондентом АН СССР, занимался физикой молекул и биофизикой, разрабатывал новые приложения теории информации в биологии. Автор нескольких монографий, лауреат Сталинской премии 1950 года. Параллельно преподавал, двадцать лет был профессором в ЛГУ, столько же – в МФТИ. Читал популярные лекции, издавал научно-популярные книги, много писал о редупликации ДНК (это было «основным делом профессора» – как в рассказе). Интересовался литературой, любил стихи и НФ; уже академиком заявил при случае на очередном симпозиуме, что фантастов талантливей, чем братья Стругацкие, представить не может! Сам писал стихи и НФ-рассказы (опубликован из них лишь один), автор интереснейшей статьи «Стихи как сложная информационная система». В общем, многогранный, успешный – как сейчас бы сказали, человек, проживший долгую интересную жизнь.

2

Вторая история совсем в другой тональности – ну кто из читателей слышал ныне о «советском Эйнштейне»? Вопрос риторический… Банально, но верно – времена не выбирают и плохо тому, кто «попал не в своё время»… В трёх выпусках достаточно популярного некогда ежегодника «На суше и на море» были опубликованы в 1969–1971 годах три текста некоего И. Верина – «для тех, кто любит размышлять». В разделе «Факты. Догадки. Случаи» увидели свет «фантастические раздумья» «Фундаментальный код», в которых автор попытался увязать «бесконечную эволюцию материи во Вселенной» с фундаментальным «симбиозом» её составляющих. Ведь существование человечества сопровождается огромным количеством удивительных совпадений. Не принимая во внимание «гипотезу Бога», остаётся только сделать вывод, что все материальные формы уже обладают необходимой информацией! Где же содержится «фундаментальный код развития материи»? В некой очень устойчивой структуре меньше «элементарных» частиц – в «субчастицах»: космические лучи несут в себе фундаментальный код развития Вселенной! В приложенной к очерку справке было указано, что физик Илья Львович Верин родился в 1919 году в Нижнем Новгороде, что он автор монографий и статей по теоретической физике, десяти авторских свидетельств на изобретения, десятка сценариев научно-популярных и учебных фильмов.

В следующем выпуске ежегодника появилось «фантастическое повествование» Верина «Письмо землянам». Первого апреля несколько земных обсерваторий улавливают и записывают рационально организованные «звуки из космоса». Совсем не первоапрельская шутка, настоящее «письмо землянам», «написанное» с помощью некого вселенского общебиологического кода. Загадки постепенно проясняются: вновь фигурируют «симбиоз» во вселенском масштабе и материя, обладающая информацией; появляются понятия «Главной энергии» и «периодического закона микрочастиц». Вводятся в повествование научные факты того времени: «частицы Кобозева», «тобископ» доктора Гейкина. Подчёркивается диалектика жизни: сложное и простое сопутствуют друг другу. Вот заканчивается рассказ слишком «резко»: «Что-то в методике расшифровки не учли», явно не писатель был Илья Львович, не следовал он литературным канонам.

Что и подтверждает его НФ-рассказ «Невиданная энергия глубин» (1971), также не шедевр с литературной точки зрения, но для автора «литературность» – совсем не главное, конёк его – именно «раздумья». Профессора Позднеева просто ненавидит академик Лапин, заявляющий: «Надо быть круглым идиотом, чтобы на мгновение допустить, что протон… – сложная система из шести тысяч более простых субчастиц»! Этот научный спор (хотя о чём тут спорить: позднеевские «работы противоречат основам физики, следовательно ошибочны») проходят на фоне применения брикетов «Главной энергии», выделяющейся в центре земного шара. Она добывается с глубин до двухсот километров и заключается в «энерготермосы», остаётся только снять с «энергетических консервов» разность потенциалов. Чувствуются отголоски действительных научных споров, достаточно прочесть такие строки: «Самый грамотный физик мира не понимает то, что знает» или «Нетерпимость к инакомыслящим ведёт к тому, что развитие науки прекращается»… Похоже, это что-то личное.

Нечто похожее было в действительности, «гений физики» – как считают его последователи, И.Л. Герловин (1919–1993) – таково настоящее имя автора «фантастических раздумий», признания в научном мире не получил. Хотя начинал научную деятельность вполне успешно, опубликовав первую монографию ещё в 1945 году в Горьком. Затем работал в Институте полупроводников, но вот там уже «не удержался» – руководство его «сумасшедших» теорий не поддержало. До пенсии работал наблюдателем в Пулковской обсерватории.

Получил некоторую известность («скандальную») после публикации в «Советской России» в мае 1976 года статьи директора ИТФ АН СССР членкора И. М. Халатникова «По поводу одной «научной теории»». В ней сообщалось, что монография М.М. Протодьяконова и И.Л. Герловина «Электронное строение и физические свойства кристаллов» (1975) и ЕТП (единая теория поля) вообще, созданная старшим научным сотрудником Главной астрономической обсерватории Герловиным, были обсуждены общим собранием отделения общей физики и астрономии АН и вызвали единодушное осуждение. «Набор немотивированных словесных утверждений, объединённых в понятия так называемой ТФП» – просто «курьёз», а «погоня за сенсацией не имеет ничего общего с настоящим научным поиском»! Все экземпляры книги Протодьяконова и Герловина из московского магазина «Академкнига» были вывезены на грузовике в утиль, не помогло и то, что соавтор был доктором и заслуженным деятелем наук. Библиографической редкостью стала книга! После этого не приходится удивляться тому, что главный свой труд «Основы единой теории всех взаимодействий в веществе» Герловин опубликовал лишь в 1990 году за свой счёт!..

В своё время публикациям «И. Верина» в ежегодниках «На суше и на море» очень поспособствовал авторитетнейший тогда фантаст А. П. Казанцев, написавший в автобиографическом «Пунктире воспоминаний» (1981): «Особенно плодотворными для меня как фантаста оказались возникшие дружеские отношения с замечательным физиком нашего времени Ильёй Львовичем Герловиным. Имя его – создателя ТФП – будет когда-нибудь произноситься наряду с именами творцов теории относительности… Герловин не отказался от ТО, она вошла органически в его более общую ТФП».

В «мнемоническом романе» «Фантаст» Казанцев описывает, как произошла их встреча: «Позвольте представить нашего советского Эйнштейна, вторгающегося в физику наших дней с позиций двадцать первого века»…Невысокий, склонный к полноте, тихим, но уверенным голосом, Герловин тогда сказал: «То, о чём я доложу сегодня, мне не удаётся нигде опубликовать…» Было это ещё до выхода совместной монографии, в которой «периодическая система элементарных частиц» Герловина всё же увидела свет. Не помогло и это, теории «советского Эйнштейна», по мнению его сторонников вполне поддающиеся проверке, официально так и остались «научной сказкой»…

3

О схожих нелёгких путях научного поиска и посвящённый памяти Пьера Тейяра де Шардена фантастический рассказ Евгения Ларина «Отвечает Земля» в семнадцатом выпуске ежегодника «На суше и на море» (1977). Готовящему диссертацию молодому учёному Нарову время от времени «мерещится» некая «фигура». Когда выясняется, что не только ему одному, он отказывается от работы над почти готовой диссертацией, начинает заниматься излучениями мозга на сверхдлинных волнах, чтобы «расшифровать код». Между ним и шефом, считающим, что телепатия это почти «чёрная магия», происходит такой диалог:

– Вы, простите, не учёный… Фантазёр.

– Не кажется ли вам, что отрицание неизученных явлений – лишь ограниченность и боязнь непонятного?

Знакомая ситуация. Похоже, знакомая автору рассказа (о котором ничего не сообщалось) не понаслышке. Занявшись расшифровкой двойного – пространственного и временного кода, Наров постоянно сталкивается с тем, что его идеи о слиянии мышления всего человечества в «единую мысль» оппоненты объявляют фантастикой. Но ему удаётся (вот она – фантастика) преодолеть препоны, создать «Комитет космической связи с инопланетным разумом» и через многие годы «мгновенную связь» установить. Заканчивается «антинаучный» рассказ на тему вселенской телепатии сентенцией, что Наров «жил трудно, но очень… счастливо».

Рассказ Евгения Седова «Сюрпризы Карены» в том же ежегоднике за 1979 год – вроде бы совсем о другом. «Изумрудная чума» (сорняковый кустарник непонятного происхождения) начинает заполонять земной шар. Выясняется, что это «Карена» с планеты Аргос, и учёные начинают исследовать её «проделки». И в данном случае, прочитав лишь пару страниц, начинаешь подозревать, что автор рассказа – не писатель. В результате исследований выясняется, что Карена двулика – и растение, и животное, через некоторое время оказывается, что «сорняк» – решение продовольственных проблем и победа над раком! Но вот опять извечная тема: «Старая как мир история. Ты – талант, я всего лишь администратор»… А отличие-то всего лишь в наличии интуиции и даре предвидения!

Какая связь между этими не очень похожими рассказами? Существенная, ведь написал их один человек, доктор наук Евгений Александрович Седов (1929–1993), также личность неординарная. Вроде бы «технарь» – кандидат технических наук, автор четырёх изобретений, много лет преподававший в Институте повышения квалификации МПСС (Министерства производства средств связи) и Российском открытом университете, профессор кафедры «Технология производства аппаратуры передачи и обработки информации», руководитель разработки и внедрения управляющих систем в связи. В то же время параллельно с практической работой занимавшийся – уже как философ и кибернетик – разработкой проблем теории информации. Среди его статей – «Вселенная как самоорганизующаяся кибернетическая система», разрабатывающая тезисы, впервые изложенные в давнем рассказе, опубликованном под псевдонимом. Седов разработал собственный курс лекций «Информационная системология», стал доктором философских наук; в то же время постоянно публиковал научно-популярные книги: «Репортаж с ничейной земли: Рассказы об информации» (1963), «Занимательно об электронике» (1966), «Эволюция и информация» (1976), «Мир электроники» (1990) и другие (переведённые на двенадцать языков). Написал четыре НФ-рассказа, два из них так и не были опубликованы, так как совсем уж не вписывались в «застойную» атмосферу тех лет.

Всё в мире относительно, оно же всё едино – вот бытовое приложение ОТО (общей теории относительности) и ТФП (теории фундаментального поля). На фоне шедевров фантастики рассказы советских учёных с точки зрения «литературности» совсем не блистали, однако дело популяризации наук выполняли в должной мере: мысль читателя будили, подталкивали к поиску новых путей. Пользуясь небывалым всплеском интереса к научной фантастике, учёные пытались привлечь внимание читателей к неординарным гипотезам, разрабатывая их в «литературной зоне». Высказанные ими гипотетические предположения гораздо чаще оставались неподтверждёнными, но… Несмотря на недоказанность гипотез и недостатки стиля, такая «научная фантастика» мало стареет – оригинальные идеи всегда в ожидании своих исследователей!

Примечания

1

Имеются в виду эклиптические координаты, по которым ведётся ориентация аппаратов в Солнечной системе.

2

Людвиг II Отто Фридрих Вильгельм Баварский (1845–1886) – король Баварии из династии Виттельсбахов. Вошёл в историю как «сказочный король» благодаря построенным им фантастическим замкам, самым знаменитым из которых является Нойшванштайн.

3

Юлиан Отступник – Флавий Клавдий Юлиан, римский император в 361–363 годах. Пытался воскресить древнюю веру римлян в уже христианизированной империи. Начал восстановление Иерусалимского храма, но 26 мая 363 года работы были прекращены из-за внезапно возникшего пожара. Спустя месяц Юлиан пал в бою.

4

Б о н м о – от франц. bon mot – острота, острое словечко.

5

ЦЕРН (CERN) – Европейская организация по ядерным исследованиям, крупнейшая в мире лаборатория физики высоких энергий. Находится на границе Швейцарии и Франции. В её подземельях работают шесть ускорителей, в том числе Большой адронный коллайдер.

6

Э г и б и – древнейший в мире банкирский дом, функционировал в Вавилоне с конца VIII в. до н. э. и до начала V в. до н. э.

7

Р о б и н (англ.) – малиновка. Малиновка считалась божьей птичкой, вестницей пасхи – Воскресения Христова. Ей приписывали способность волшебным образом появляться и исчезать.

8

Х е н г и с т (жеребец, ст. нем.) – предводитель наемников – саксов, приглашенных в Британию. Со временем превратился в завоевателя и стал королем Кента.

9

Багряный или пурпурный цвет имели одеяния императоров Византии.

10

О л д е р м е н – в Средние века в Англии член городского совета, муниципальный судья.

11

То есть «потомку Дардана» – легендарного сына Зевса и Электры, прямого предка царей Трои.

12

K a l l i s t ē (др.-греч.) – «Прекраснейшей».

13

«Хранитель клятв» – один из эпитетов Зевса.

Content

Коллектив авторов
Русская фантастика – 2015

Елена Первушина Огненные деревья

Часть первая Заговор гормонов

Глава 1 Мертвые цветы

Глава 2 Смыслообразование

Глава 3 Будни

Глава 4 Материнский инстинкт

Глава 5 Взлом и проникновение

Глава 6 Тайна Лизы

Часть вторая Заговор медиаторов

Глава 7 В зеркальном отражении

Глава 8 Синдромная диагностика

Глава 9 Тупость

Глава 10 В зеркальном отражении 2

Часть третья Заговор нейронов

Глава 11 Беспорядочное установление истины

Глава 12 Повесть о безрассудно любопытном

Максим Хорсун Великий замысел

Василий Головачёв Узнай свою судьбу

Святослав Логинов Звёздный волк

Милослав Князев Единственный аргумент

Геннадий Прашкевич Предчувствие гражданской войны

Часть первая Культурный ландшафт (Чужие)

Часть вторая Военный ландшафт (Свои)

Арника Крайнева Сиггурат

Арти Д. Александер, Алекс Громов «Дом»

Андрей Дмитрук Карантин Рассказ, который вы можете считать фантастическим

Ярослав Веров Реакция отторжения

Арти Д. Александер, Алекс Громов Последняя работа Марканда

Вячеслав Бакулин, Дарья Зарубина Танцующая

Андрей Бочаров, Татьяна Стрельченко Розам зябко на морозе

Владимир Свержин Малиновка под колпаком Баллада в прозе

Дарья Зарубина Вот такие глаза

Глеб Соколов Родная речь – убийца

Николай Калиниченко Облако майора

Майк Гелприн Моль

Вячеслав Бакулин Войны не будет

Кристина Каримова Время меняться

Наталья Караванова Кэтрин рисует мир

К.А.Терина Чёрная дыра вместо сердца

Дмитрий Гужвенко Каланхоэ и Мандарин

Ника Батхен Корабельная правда

Владимир Аренев Валет червей, Повелитель мух

Игорь Вереснев Дом на Комариной Пустоши

Мария Гинзбург Ловись, рыбка, большая и маленькая

Александр Бачило Прожигатель

Нина Цюрупа Теория везения

Владимир Венгловский Геноморф

Антон Фарб Откровение живых мертвецов

Александр Золотько Доклад на заседании КЛФ старшего оперуполномоченного уголовного розыска

Валерий Окулов «Товарищи учёные», советские фантасты…

Примечания