Алистер Маклин

48 часов

С вечера понедельника — до 3 ч. утра вторника

Кольты выпускают уже более ста лет без малейших изменений в конструкции. Те, что продаются сегодня, — точные копии кольта Витта Эрпа, знаменитого шерифа из Додж-Сити. Кольт — старейший и уж точно самый известный револьвер на свете, и если за критерий оценки принять результативность, имея в виду извечное стремление человека кого-нибудь искалечить или убить, то придется, видимо, признать его наилучшим, из приспособлений такого рода. Конечно, нельзя сказать, что это полный пустяк, если тебя достанут из какого-нибудь другого, конкурирующего с кольтом оружия, например из люгера или маузера, но их пули — обладающие большой начальной скоростью, малым калибром и стальной оболочкой — просто проходят сквозь тело, оставляя маленькую круглую дырочку, а основную часть своей энергии разряжают где-нибудь — в сторонке. Зато лишенная стальной оболочки большая оловянная пуля, вылетевшая из дула кольта, расплющивается в момент соприкосновения с твоим телом, раздирает мышцы и ткани, дробит кости и именно на это тратит всю свою энергию.

Словом, если пуля из кольта ранит тебя хотя бы в ногу, тебе отнюдь не удастся, изысканно сквернословя, заскочить за угол, с тем чтобы, закурив сигаретку, шикарно всадить заряд в своего противника, причем безошибочно — меж глаз. Увы, раненный в ногу из кольта, ты останешься лежать на земле в глубоком обмороке. Если же пуля попадет в бедро и тебе так повезет, что ты переживешь шок и разрыв артерий, ты все равно уже никогда не будешь ходить без костылей, поскольку хирургу, сколько бы он ни ковырялся в раздробленных костях, все равно придется ногу отрезать.

Вот я и стоял совершенно неподвижно, сдерживая дыхание, потому что кольт, вызвавший столь неприятные размышления, был направлен точно в мое правое бедро.

Еще кое-что о кольте: приведение в действие его полуавтоматического механизма требует очень сильного, но одновременно и прочувствованного нажатия на курок — чертовски неприцельно бьет эта пушка, если не держит ее сильная и уверенная рука. Правда, в данном случае у меня не было на это никакой надежды. Рука, державшая револьвер, легко, но уверенно опиравшаяся на столик радиста, была самой спокойной рукой, какую я только видел в жизни. Она была неподвижна в самом прямом смысле этого слова. Я видел ее очень ясно, хотя свет в каюте радиста был слабым, а абажур лампы направлял его на поцарапанную металлическую поверхность стола так, что желтый спои высвечивал только руку на высоте манжеты рубашка. Рука, которую я видел, казалась рукой мраморной статуи. За кругом света я не столько видел, сколько чувствовал фигуру человека, сидящего в полумраке, опершись о переборку, со слегка склоненной головой и застывшими глазами, поблескивающими из-под козырька фуражки. Я снова посмотрел на неподвижную руку. Направление дула кольта не изменилось даже на миллиметр. Почти подсознательно я напряг мышцы правой ноги, ожидая удара. Это была великолепная защита, почти такая же успешная, как если бы я прикрылся газетой. Почему, черт побери, полковник Самюэл Кольт не занялся изобретением каких-нибудь более полезных вещей, например французских булавок?

Очень медленно, очень спокойно я поднял обе руки на высоту плеч ладонями вперед. Вполне возможно, что мой противник — человек нервный, а мне совершенно не хотелось, чтобы он подумал, что у меня есть по отношению к нему какие-то агрессивные намерения. Все это, однако, было ни к чему, поскольку тип, державший револьвер, производил впечатление статуи, лишенной нервов. Впрочем, мне и в голову не приходило сопротивляться: я стоял в дверях каюты и моя фигура слишком уж отчетливо рисовалась на фоне бледно-красного заката. Левая рука моего противника лежала на стояке лампы, и в каждое мгновение он мог, резко развернув ее, ослепить меня. Кроме того, это не я, а он держал в руке кольт. Мне платили за риск, это правда, мне платили даже за то, что временами сам нарывался на неприятности, но мне ничто не плати за то, чтобы я играл роль законченного идиота с суицидными наклонностями. Так что я поднял руки еще на пару сантиметров и постарался придать своему лицу выражение крайней миролюбивости и добродушия, что, впрочем, не было слишком трудным при моем душевном состоянии.

Никакой реакции от моего противника не последовало. Теперь я даже видел, как мерцают его белые зубы. Блестящие глаза продолжали смотреть на меня не мигая. Эта улыбка, эта слегка склоненная голова, эта небрежная поза… Тесная каюта излучала угрозу с такой интенсивностью, что ее, казалось, можно потрогать руками. Неподвижность, бесшумность и хладнокровное безразличие ко всему человека с кольтом несли в себе что-то зловещее, ужасающе ненатуральное и столь же опасное. Я буквально чувствовал, как тянется ко мне в этой крохотной каюте ледяной палец смерти. Несмотря на двух моих прадедов-шотландцев, я, к великому сожалению, не обладаю их даром ясновидения и на все парапсихологические импульсы реагирую с чуткостью оловянной болванки. Но здесь я отчетливо ощущал запах смерти.

— Похоже мы оба совершаем ошибку, — осторожно начал я. — И вы и я. Особенно вы. Возможно, мы делаем одно дело…

Слова с трудом протискивались сквозь мое горло, а пересохший язык не способствовал ясности речи, и тем не менее тон ее казался мне именно таким, какого я и хотел, тихий, монотонный, успокоительный. Нельзя было исключить, что револьвер лежал в руке безумца… Умилостивить его… делать что-нибудь… все равно что, лишь бы остаться в живых!

Я кивнул сторону табурета, стоявшего в углу у стола.

— У меня сегодня был тяжкий день. Не будете ли вы возражать, если я присяду и мы поговорим? Обещаю держать руки поднятыми.

Реакция — нулевая. Белые зубы, блестящие глаза, спокойное пренебрежение ко всему и этот железный кольт в железной руке… Я почувствовал, что мои руки сами сжимаются в кулаки, и поспешно разжал их, но уже не мог подавить волну гнева, закипавшего во мне.

Тем не менее я заставил себя дружелюбно улыбнуться и медленно двинулся к табурету, не спуская глаз с противника. Деланная улыбка до боли сводила мышцы лица. Руки я поднял еще выше. Кольт способен уложить буйвола на расстоянии пятидесяти метров. Что же останется от меня? Я изо всех сил старался думать о чем-нибудь другом, но без особого успеха. У меня ведь, увы, всего две ноги, и я страшно привязан к обеим.

Обе они были еще целы, когда я добрался до табурета, присел на него с высоко по-прежнему поднятыми руками и снова начал дышать. Только теперь я заметил, что уж давно не дышу вообще, что, впрочем, и неудивительно, так как мои мысли были заняты исключительно такими проблемами, как специфические возможности различных пуль, предпочтительность смерти от потери крови прозябанию на костылях, ну и прочими столь же приятными вещами, крайне сильно действующими на воображение.

Кольт оставался неподвижным. Дуло не сопровождало меня в моих передвижениях по каюте, а по-прежнему целилось в то место, где я находился десять секунд назад…

Я рванулся к угрожавшей мне руке, впрочем, отнюдь не молниеносно. В этом не было необходимости. Я уже был почти уверен, что нет никакой необходимости торопиться. До своих лет — которые, кстати, мне всегда припоминает мой шеф, поручая особо опасные дела, — я дожил прежде всего потому, что никогда не лез на рожон без особой необходимости.

Я прекрасно питаюсь, в высшей степени спортивен, и если ни одна страховая компания не торопится застраховать мою жизнь, то — следует признать отнюдь не в связи с состоянием моего здоровья. С этим-то у меня все в порядке, и любой врач в любой момент может это подтвердить. И все-таки я не смог вырвать кольт из руки. Выглядевшая мраморной рука и на ощупь была мраморной, только что холоднее. Я не ошибся — тут присутствовала смерть. Но костлявая появилась здесь еще до меня, сделала свое дело и исчезла, оставив безжизненное тело и не дожидаясь никого больше. Я встал, проверил, хорошо ли задернуты занавески, бесшумно закрыл двери и включил верхнее освещение.

В криминальных романах, как правило, никогда не возникает сомнений относительно точного времени смерти несчастной жертвы, найденной в старинном английском замке. Бегло осмотрев труп и произведя множество псевдомедицинских манипуляций, уважаемый доктор отпускает кисть покойника и внушительно произносит: «Смерть наступила прошлой ночью в одиннадцать часов пятьдесят семь минут» — нечто такое, после чего с пренебрежительной и одновременно снисходительной улыбкой, долженствующей свидетельствовать о его принадлежности к склонной ошибаться человеческой расе, добавляет: «Ну, плюс-минус пара минут». На самом деле — вне страниц криминального романа — даже у очень хорошего врача возникает куча проблем. Вес и сложение покойника, температура помещения и причина смерти — все это и еще многое другое — весьма влияет на степень охлаждения трупа. Короче, момент наступления смерти может быть определен только приблизительно, и приблизительность эта может растянуться на несколько часов.

Поскольку я не врач, а уж тем более не хороший, все, что я мог установить, — человек, сидящий за столом, погиб достаточно давно, чтобы уже наступило трупное окоченение, но не настолько давно, чтобы оно начало исчезать. Он был тверд, как человек, замерзший в сибирской тайге. Смерть наступила много часов назад. Но сколько именно — я не имел ни малейшего представления.

На его манжете было четыре золотых полоски, и это означало, что он был капитаном судна. Но… капитан в каюте радиста? Капитанов не часто можно встретить в каюте радиста, а уж тем более за рабочим столом. Этот сидел на стуле. Затылок его слегка склоненной головы лежал на куртке, висевшей на крюке, вбитом в переборку. Трупное окоченение заставило его застыть в этом положении, но на самом деле, прежде чем оно наступило, он должен был соскользнуть на пол или упасть грудью на стол.

Я не заметил следов насилия, но предположение, что он умер естественной смертью как раз в ту самую минуту, когда решил обороняться с помощью кольта, было бы слишком большой натяжкой и явным издевательством над теорией вероятностей. Так что мне ничего не оставалось, как разглядеть все это внимательней, для чего я попытался приподнять тело. Оно не поддалось. Я повторил попытку, приложив больше силы, и услышал шелест рвущейся материи. Труп неожиданно приподнялся над стулом и упал на стол, направив кольт прямо в потолок.

Теперь-то уж я видел, как именно он умер и почему до сих пор не упал. Капитан был убит с помощью какого-то орудия, до сих пор еще торчащего в его позвоночнике — где-то между шестым и седьмым позвонками. Рукоятка орудия зацепилась за карман висевшей на переборке куртки и удерживала тело в сидячем положении.

Благодаря своей профессии я частенько натыкался на мертвых людей, смерть которых отнюдь не была натуральной. Но мне никогда не приходилось видеть человека, убитого стамеской. Обыкновенной стамеской для работы по дереву с острием шириной тринадцать миллиметров. Только на ее деревянную рукоятку была натянута резиновая ручка от велосипеда, на которой не остается отпечатков пальцев. Острие вошло в тело по крайней мере на десять сантиметров, так что, даже если предположить, что оно было заточено, как бритва, убийца должен был обладать немалой силой. Я попытался вырвать стамеску из тела. Это мне не удалось. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: перебитые кости или хрящи часто заклинивают даже простой нож при попытке вынуть его. Я не стал повторять попытку — несомненно, до меня это уже пытался сделать убийца. В конце концов, такую полезную игрушку зря в теле не оставляют. Может, кто-то помешал ему? А может, у него был такой впечатляющий запас этих стамесок, что он мог время от времени позволить себе роскошь оставлять их в чьих-то позвоночниках?

Впрочем, эта стамеска совершенно не была мне нужна. У меня была своя собственная. Не стамеска, конечно, но был нож. И я вынул его из пластиковых ножен, вшитых в подкладку моей куртки сзади, прямо под воротником. На первый взгляд он не производил особого впечатления: длина рукоятки — не более десяти сантиметров, острия — семь. Но острый он был, как ланцет, и пятисантиметровый морской канат перерезал как ерундовый шнурок. Я глянул на нож, а потом перевел взгляд на дверь, которую заметил за столом с передатчиком. Скорее всего, она вела в жилую каюту радиста. Вынув из нагрудного кармана миниатюрный электрический фонарик в форме вечного пера, я погасил верхний свет, настольную лампу и стал ждать.

Сколько времени я так простоял? Не знаю. Может, две минуты, может, пять. Чего я ждал? Тоже не знаю. Сам себе я сказал, что мои глаза должны привыкнуть к темноте, но при этом хорошо знал, что это неправда. Быть я ждал какого-то звука, шепота, шороха… Быть может, кого-то или чего-то, что должно было случиться… А может, я просто боялся отворить эту дверь… Неужели я вдруг испугался за свою жизнь? Что ж, возможно, А может, я только боялся того, что найду за этой дверью?.. Я переложил нож в левую руку — не потому, что левша, просто некоторые действия удаются мне одинаково хорошо и той и другой, — а правой взялся за ручку этой чертовой двери.

Мне понадобилось двадцать секунд, чтобы приоткрыть дверь настолько, что я мог проскользнуть в образовавшуюся щель. На последних сантиметрах проклятые петли заскрипели. Звук был настолько слабым, что в нормальной ситуации я не расслышал бы его на расстоянии каких-нибудь двух метров, но в этот момент он ударил по моим расшалившимся нервам, как грохот шестидюймового снаряда, выстреленного прямо над моей головой, и мгновенно превратился в соляной столп, столь же неподвижный, как труп капитана. Мое сердце стучало как молот, и мне очень хотелось, чтобы оно делало это потише.

Если по другую сторону двери меня дожидался некто, готовый ослепить меня фонариком, чтобы затем выстрелить в меня, всадить нож или изобретательно раскроить да части стамеской, то мне не было смысла так уж торопиться на встречу с ним. Поэтому я дал своим легким время хорошенько насытиться кислородом, после чего потихоньку скользнул в приоткрытую дверь, по-прежнему держа фонарик в далеко вытянутой руке. Когда какой-нибудь негодяй стреляет в человека, держащего в руке фонарик или лампу, он, как правило, целится в источник света, поскольку неопытные люди держат его обычно перед собой. Моя рука была вытянута вбок. Я научился этому уже давно благодаря одному коллеге, которому пришлось вынимать пулю из левого легкого, потому что он забыл, как следует держать фонарик. Ему это дорого стоило. Я-то держал фонарик как можно дальше от себя в правой руке, а'в левой, готовой нанести удар, сжимал нож. Страстно надеясь, что реакция моего противника, если он находится в каюте, окажется медленнее моей, я включил свой фонарик.

Меня там действительно ждали. Однако мне не стоило опасаться его реакции. Уже не стоило. Он лежал на койке лицом вниз. Лежал так, как могут лежать только мертвые. Быстро обведя фонариком каюту, я убедился, что больше в ней никого нет. Не заметил я также и следов борьбы. Так же как и в радиорубке…

Не пришлось даже дотрагиваться до него, чтобы выяснить причину смерти. Те несколько капель крови, которые вытекли из колотой раны в спине, не наполнили бы и чайной ложки. Ничего другого и не приходилось ожидать: несколько ударов — вот все, на что способно сердце человека, которому проткнули спинной мозг. Возможно, правда, внутреннее кровотечение, но тоже незначительное.

Шторка была задернута. Я обследовал пол, углы, мебель. Что я надеялся найти? Не знаю. Что нашел? Ничего. Тогда я вышел и так же безрезультатно обыскал радиорубку. Больше мне нечего было здесь делать. Я уже нашел все, что хотел найти, и даже то, что найти ни за что бы не хотел. Я не бросил повторного взгляда на лица убитых. Почему? Эти лица я знал так же хорошо, как то, которое видел каждое утро в зеркале во время бритья. Семь дней назад мы вместе обедали. С нами был шеф. Мы сидели в нашем излюбленном лондонском ресторане. Были веселы, спокойны и беззаботны, как будто вовсе и не работали в нашей конторе. Мы ненадолго отказались от своей профессиональной настороженности, профессиональной напряженности, чтобы в течение пары часов радоваться добрым сторонам жизни, которые, увы, им уже никогда больше не будут доступны. После обеда они покинули нас — хладнокровные и бдительные, как обычно. И я не сомневался, что и в этот раз они были в полной готовности. И все-таки какая-то ничтожная ошибка привела к тому, что их же никогда не будет рядом с нами. Видимо, приключилось с ними то, чего практически невозможно избежать в нашей профессии и чего, вполне вероятно, не избегну и я, когда пробьет мой час, когда придет моя очередь. Даже самый ловкий, самый сильный, самый беспощадный рано или поздно сталкивается с более ловким, более сильным и более беспощадным. Этот встреченный может, например, держать в руке стамеску с тринадцатимиллиметровым острием, и тогда коту под хвост все годы накопленного опыта, все твои знания и изворотливость, ибо он не даст тебе времени даже глянуть ему в глаза. Просто рано или поздно ты встречаешь противника, который сильнее тебя, и тебе уже ничто не поможет.

Впрочем, я сам послал этих двоих на встречу со смертью. Не сознательно, конечно, но ответственность падает на меня. Это ведь была моя и только моя идея. Отбросил все возражения, развеял сомнения и скептицизм шефа, убедил его, хотя и неохотно, но согласиться с моим предложением. Я сказал этим двоим, Бейкеру и Дельмонту, что, если они будут строго придерживаться моих указаний, им ничто не грозит. Мои сотрудники доверяли мне слепо и сделали то, чего хотел я, а теперь лежат передо мной мертвые. В следующий раз я буду твердо знать, что говорить моим ребятам, отправляя их на задание. «Не сомневайтесь, господа, — скажу я им, — твердо верьте в меня, только не забудьте оставить завещание».

Мне больше нечего было делать здесь. Я послал на смерть двоих людей, но повернуть время вспять было не в моих силах. Пора было и мне сматываться отсюда.

Наружную дверь я открывал так, как открывают дверь в подвал, о котором точно знают, что он полон кобр и гадюк. Впрочем, если бы я имел дело в эту ночь исключительно с кобрами и гадюками, я бы без колебаний отворил эту дверь, поскольку эти твари казались мне славными и беззащитными по сравнению с представителями вида «гомо сапиенс», находящимися в эту минуту на борту фрахтового судна «Нантсвилл».

Широко отворив дверь, я замер в глубокой неподвижности. Когда так стоишь, каждая минута кажется столетием. По я стоял. Стоял и просто слушал. Самый тихий звук не ушел бы от моих ушей. Я слышал удары волн о борт судна, слабое металлическое гудение якорной цепи, напрягавшейся, когда «Нантсвилл» боролся с ветром, слышал тихие вздохи усиливающегося ветра в корабельных канатах и далекий крик ночной птицы — звуки, не несшие опасности: голос ночи, голос природы. Я ждал не этого. Постепенно все эти звуки слились в моих ушах с тишиной. А других, несших опасность, я не услышал — ни дыхания, ни шагов на железной палубе, ни шороха, ни шелеста одежды. Если кто и караулил меня, он должен был обладать сверхчеловеческим терпением и выдержкой. В эту ночь сверхчеловеческое меня не интересовало. Только обычные люди с ножами, револьверами и стамесками. Я тихо переступил через порог каюты…

Мне никогда не доводилось плыть ночью на каноэ по Ориноко, и десятиметровая анаконда никогда не падала на меня с нависшего над рекой дерева, чтобы сжать меня в смертельных объятиях, но, для того чтобы описать связанные с этим приключением ощущения, мне уже не надо ездить на Ориноко, ибо теперь я твердо знаю, что при этом испытываешь. Звериная хватка, первобытная сила огромных рук, вцепившихся сзади мне в шею, были ужасающими, были чем-то не только никогда не испытанным, но таким, чего ни вообразить нельзя, ни во сне привидеть. На мгновение меня парализовал страх, и снова мелькнула эта мысль: нельзя избежать того, чего избежать нельзя, вот и моя очередь пришла, вот и встретил этого более ловкого, более сильного, более беспощадного!..

Уже в следующее мгновение я изо всех сил ударил правой ногой туда, назад. Но мой противник знал все штучки — его нога была быстрее и сильнее. Удар, который я получил в голень, навел меня на мысль, что позади меня находится не человек, а кентавр, да еще с копытами, подкованными невиданного размера чугунными болванками. У меня даже не было впечатления, что он сломал мне ногу, скорее, просто разрезал пополам. Но в этот момент я почувствовал за собой левую стопу своего противника и попытался наступить на нее изо всех оставшихся у меня сил. Однако, когда моя нога ударила по палубе, его стопы там уже не было. Поскольку на мне были лишь тонкие резиновые тапочки аквалангиста, страшная боль от удара о стальную плиту палубы прошила меня насквозь. Тогда я поднял руки, чтобы попробовать сломать мизинцы моего душителя. Но кентавр знал и эту штучку. Его руки были сжаты в железные кулаки, а костяшки пальцев давили на сонную артерию. Наверняка я не был его первой жертвой, но не было сомнений, что если я немедленно не предприму что-то, то не буду и последней. Я буквально слышал звук выдавливаемого из моих легких воздуха, а пятна перед моими глазами становились все ярче и красочнее.

В те первые мгновения меня спас мой комбинезон аквалангиста под курткой. Его толстый воротник из прорезиненного полотна защищал мою шею. Но полработы руки кентавра уже сделали и вот-вот должны были закончить ее.

Резким движением я нагнулся вперед, беря таким образом на свои плечи половину веса противника, что, правда, не расслабило клещи на моей шее, однако вынудило нападавшего инстинктивно отставить подальше ноги на случай моей попытки ухватиться за них. На мгновение это лишило его равновесия. Резким движением я развернул нас обоих спинами к морю и, собрав все силы, стал сдвигать его к борту. Шаг, другой, третий… «Нантсвелл» не мог похвастаться роскошными бортовыми ограждениями из красного дерева, вместо них были только цепи. Хребет моего душителя врезался в верхнюю цепь с силой, непосредственно связанной с объединенным весом наших тел.

Если бы был на месте этого кентавра, то уже имел бы перебитый позвоночник или, по крайней мере, такое количество выбитых позвонков, что обеспечил бы работу нескольким хирургам на много месяцев. Но от этого парня я не услышал не то что крика, даже вздоха. Возможно, я имел дело с одним из тех глухонемых, которым невероятная физическая сила служит как бы компенсацией от любящей равновесие природы.

И все-таки он был вынужден выпустить меня и схватиться за верхнюю цепь, иначе ему предстояло свалиться вместе со мной в холодные черные воды Лох Хаурона. Воспользовавшись этим моментом, я отскочил и, развернувшись лицом к нему, прижался спиной к каюте радиста. Какая-нибудь опора была просто необходима мне, пока моя несчастная голова приходила в порядок, а совершенно онемевшая нога возвращалась к жизни.

Теперь, когда он оторвался от бортового ограждения, я видел его. Вернее, различал, на черном фоне ночи его фигуру, белые расплывчатые пятна его лица и рук. Я ожидал увидеть великана. На самом деле, если меня не подводили глаза — что было вполне вероятно, — передо мной стоял коренастый, весьма крепко сбитый человек — и все. Он был даже ниже меня. Впрочем, это не имело такого уж большого значения. Знаменитый Джордж Хакеншмидт имел всего сто семьдесят два сантиметра роста, весил восемьдесят семь килограммов, но это не мешало ему ни подбрасывать вверх, как мячик, Страшного Турка, ни танцевать вокруг ринга с мешком цемента весом триста пятьдесят килограммов только для того, чтобы не потерять форму. Я никогда не мучился сомнениями и не испытывал ложного стыда перед необходимостью драпать от человека ниже себя ростом. А уж от этого парня — чем быстрее и дальше, тем лучше. Увы, моя нога была еще далеко не в той форме, которая позволила бы мне это сделать. И я только вытянул вперед правую руку, пряча в ладони нож, чтобы этот тип не заметил блеска стали в слабом свете звезд.

Он приближался ко мне спокойно и решительно, уверенный в себе и совершенно не сомневающийся в успехе. Видит Бог, я тоже не сомневался в оправданности этой его уверенности. Он приближался в позе боксера, делающей невозможным достать его ногой. Правая рука его была вытянута вперед. Парень обладал крайне узким мышлением: он опять метил в мое горло. Я выждал, пока его руки не оказались в паре сантиметров от моего лица, и резко ударил снизу. Наши руки встретились, и лезвие моего ножа пришлось по центру его ладони.

Только теперь выяснилось, что ом отнюдь не глухонемой. Он выплюнул из себя три коротких, совершенно не пригодных для печати слова, крайне несправедливо очерняющих моих предков, отскочил, вытер руку о штаны и совершенно по-звериному стал зализывать рану. Кровь, сочившаяся из его ладони, в свете звезд казалась черной, как чернила.

— Ага, — тихо сказал он, — у малыша, оказывается, есть ножичек.

Его голос поразил меня. Естественно было ожидать, что этакой силище пещерного человека сопутствуют соответствующие интеллектуальные способности и надлежащий голос. Однако фраза прозвучала удивительно мягко, а произношение оживило в памяти тепло и благовоспитанность лучших домов Южной Англии.

— Что ж, придется отобрать у него этот ножичек, не правда ли? — продолжал он тем же тоном, после чего несколько громче воскликнул: — Капитан Имри!

По крайней мере, так я расслышал эту фамилию.

— Заткнись, идиот! — ответил ему взбешенный голос откуда-то сзади. — Хочешь, чтобы…

— Не беспокойтесь, капитан! — он не спускал с меня глаз. — Малыш уже мой. Он тут, у радиорубки. У него, правда, ножичек, но сейчас я его отберу.

— Ты его прижал? Правда? Великолепно!

Он говорил, как человек, потирающий от удовольствия руки. Судя по акценту, это был немец или австриец.

— Только осторожнее! — продолжал он. — Этот мне нужен живым. Жак! Генри! Крамер! Быстро! Все к радиорубке!

— Живым, — повторил мягко человек, стоящий передо мной. — Это значит — не совсем мертвым, — он снова пососал кровь из своей раны. — Если вы мирно отдадите мне нож, я могу вам кое-что предложить.

Дальше я уже не слушал. Это была старая и хорошо мне известная штучка. Ты разговариваешь с противником, он вежливо слушает, и ему начинает казаться, что пока ему ничто не угрожает. И тогда ты стреляешь ему в живот на середине собственной фразы. Это, конечно, не слишком благовоспитанно, но зато крайне результативно. И я совсем не собирался проверять степень этой результативности на собственной шкуре. Только вот что именно он предпримет? Скорее всего, бросится на меня всем телом, чтобы свалить на палубу, и тогда у меня уже не будет шансов подняться, по крайней мере собственными силами.

Я сделал резкий шаг вперед и мазнул ему по глазам светом фонарика. Он на мгновение зажмурился, и я использовал это единственное мгновение для удара в место, которое нетрудно отгадать.

Удар, конечно, не был таким мощным, каким должен был быть, поскольку моя правая нога по-прежнему болела так, как будто была сломана. Не мог я из-за темноты и хорошенько прицелиться. И все-таки удар был достаточно успешным, особенно в таких условиях, и нормальный человек уже извивался бы на палубе, воя от боли. Но не он. Он стоял — правда, сложившись вполовину, держась обеими руками за низ живота и не способный двинуться, — но стоял. Значит, все-таки сверхчеловек? Ну что ж. Глаза его поблескивали, но лица я не видел, к чему, впрочем, и не стремился.

Главное было — быстро смыться. Я припомнил виденную когда-то в Базельском зоопарке огромную гориллу, настоящего черного монстра, которая играючи сворачивала в восьмерки здоровенные покрышки от грузовиков. Так вот, общество этой гориллы было бы для меня в данный момент гораздо приятнее общества моего душителя, когда он придет в себя. Хромая, я обогнул радиорубку, кое-как вскарабкался на борт спасательной лодки и растянулся на дне.

Тем временем у подножия трапа, ведущего на мостик, появились люди. У некоторых были мощные фонари. Чтобы добраться до каната с обтянутым резиной крючком, который я забросил на судно, поднимаясь на палубу, мне нужно было добраться до кормы. Но для этого следовало дождаться, пока опустеет средняя палуба, а минутой позже эта возможность была для меня отрезана. Поскольку прятаться им больше не имело смысла, кто-то включил полное освещение, и всю среднюю часть судна и нос залил яркий, резкий свет. Одна из ламп в передней части судна висела на мачте почти надо мной. Я чувствовал себя мухой на белой стене и невольно еще плотнее Нжался в дно лодки, как будто хотел выдавить его.

Имри и компания уже были у радиорубки, и их крики и проклятия свидетельствовали о том, что они обнаружили покалеченного товарища, молчание которого сказало мне, что он еще не в состоянии разговаривать. Послышался резкий повелительный голос с немецким акцентом:

— Раскудахтались, как курицы! Тихо! Жак, автомат при тебе?

— Так точно, капитан.

У Жака был спокойный, уверенный голос, и при других обстоятельствах он показался бы мне приятным.

— Отправляйся на корму! Стань перед входом в салон и контролируй среднюю палубу. А мы пойдем на нос, прочешем весь корабль до кормы и выгоним его на тебя. Если он не сдастся, стреляй по ногам. Мне он нужен живым!

Проклятье! Это было еще хуже кольта! Из того хоть можно было выпустить за один раз только одну пулю, а автомат Жака работал сериями, самое меньшее по двенадцать зарядов. Я почувствовал, как снова деревенеют у меня мышцы правого бедра. Это уже превращалось в безусловный рефлекс.

— А если он прыгнет за борт, сэр?

— Я должен тебя учить, Жак?

— Нет, сэр.

Я был не глупее Жака, и мне тоже не надо было ничего объяснять. У меня появился какой-то неприятный сухой вкус во рту. В моем распоряжении было, видимо, не больше минуты, потом будет поздно. Я потихоньку проскользнул к правой стенке радиорубки, достаточно отдаленной от того места, где капитан Имри отдавал приказы своим людям, бесшумно спустился на палубу и направился к штурвальной рубке. Внутри нее фонарик мне не понадобился — вполне хватало отражения большой дуговой лампы. Я присел на корточки, чтобы не быть замеченным через застекленную часть, и мой взгляд сразу упал на то, что мне и было нужно, — ящик с сигнальными ракетами.

Двумя быстрыми движениями я перерезал канаты, крепившие ящик к полу, оставив кусок метра три длиной привязанным к ручке ящика. Потом я достал из кармана пластиковый мешок, снял куртку и брюки, надетые поверх комбинезона, вложил все это в мешок и привязал к поясу. Куртка и брюки были весьма важными атрибутами. Личность, которая бы разгуливала по «Нантсвиллу» в костюме аквалангиста, не могла рассчитывать, что на нее никто не обратит внимания. И напротив, в обычной одежде моряка у меня была некоторая надежда — особенно в полутьме и на расстоянии — быть принятым за члена команды. Так оно, кстати, дважды и случилось. Кроме того, я покидал Торбейскую гавань еще до наступления темноты, и если бы местные жители увидели аквалангиста в полном снаряжении, в конце дня отплывающего от берега в надувной лодке, они не удержались бы от комментариев. Я уже имел случай убедиться, что любопытство жителей маленьких портов Шотландских гор ничуть не уступает любопытству их собратьев из срединной части Англии.

Низко пригнувшись, я вышел на правое крыло мостика, где наконец смог выпрямиться. Я вынужден был рисковать. Теперь или никогда, поскольку команда уже начала прочесывать судно. Я медленно опустил ящик, привязанный к канату, за борт и стал ритмично раскачивать его вдоль корпуса «Нантсвилла», как это делают моряки, готовясь бросить зонд.

Ящик с ракетами весил около двадцати килограммов, но я не чувствовал его веса. Дуга маятника быстро достигла 45 градусов — практически максимум, на который я мог рассчитывать, если принять во внимание, что отпущенное мне время могло кончиться в любую минуту. Я ощущал — себя, как канатоходец без страховки под дюжиной юпитеров. Когда ящик, описав очередную дугу, достиг наивысшей точки, я выпустил канат и зарылся в сложенный на палубе брезент. Укрываясь, я внезапно вспомнил, что не сделал отверстий в ящике, и теперь мог только ломать себе голову — затонет он или нет. Впрочем, раздумывать об этом было уже поздно, я и так прекрасно представлял, что будет со мной, если он останется на поверхности. На верхней палубе, где-то в семи — десяти метрах от мостика, раздался крик. Я уже подумал, что меня обнаружили, однако через секунду раздался великолепный всплеск, и голос Жака тут же прокомментировал это событие:

— Он прыгнул за борт! Правый борт, за мостиком! Прожектор! Быстро!

Должно быть, отправившись, как ему и было приказано, на корму, он увидел дугообразное падение в воду темного предмета и сделал из этого единственно возможный вывод. Жак был опасным и к тому же быстро соображающим противником: буквально за три секунды он умудрился передать своим дружкам всю необходимую информацию и отдать чёткие распоряжения. Прочесывавшие палубу ребята помчались на мостик, проскочив буквально подо мной.

— Ты его видишь с мостика, Жак?

Имри явно спешил, но голос его звучал спокойно.

— Пока нет, сэр.

— Ничего, сейчас вынырнет. — Я бы предпочел, чтобы он не был так чертовски самоуверен. — После такого прыжка ему долго под водой не продержаться. Крамер, бери двоих — и в лодку! Ищите его около «Нантсвилла». Генри, приготовь ящик с гранатами! Карло, быстро на мостик! Включай правый прожектор.

О лодке я как-то не подумал, но еще хуже были гранаты. Я содрогнулся. Для меня не было секретом, как действует на человеческое тело даже небольшой подводный взрыв: он раз в двадцать эффективнее такого же взрыва на поверхности земли, а мне необходимо было немедленно прыгать в воду. С прожектором было легче — я уже держал в руках кабель от него. Но когда я уже собрался его перерезать, мысль о гранатах остановила меня. С тем же успехом я мог встать во весь рост и крикнуть: «Я здесь, хватайте меня!» Даже если бы я успел после этого дать по башке поднимающемуся ко мне Карло, это ничего бы не дало. Таких ребят два раза вокруг пальца не обведешь. Не тот случай. Ковыляя как можно быстрей, я прошел через рулевую рубку на левое крыло мостика, соскользнул по трапу и, хромая, побежал на нос. Там никого не было.

Я услышал чей-то крик, а минутой позже раздалась автоматная очередь. Это наверняка был Жак со своим стволом. Чего он там увидел? Может, всплыл ящик, и он принял его за меня? Не похоже, на ящик он не стал бы тратить патроны. Как бы там ни было, меня это весьма устраивало, поскольку, пока они уверены, что я, продырявленный, как швейцарский сыр, иду на дно, они не станут искать меня в другом месте.

«Нантсвилл» стоял на левом якоре. Спустившись по канату за борт, я уперся ногами в клюз и соскользнул на якорную цепь. Страшно жалко, что в эту минуту арбитры международных легкоатлетических соревнований не включили свои секундомеры. Я совершенно убежден, что побил все возможные мировые рекорды в спуске по якорной цепи.

Бода была холодная, но костюм аквалангиста надежно защищал меня. Море слегка волновалось, и чувствовались сильные толчки прибоя, но меня это как раз устраивало. Я плыл вдоль левого борта, почти все время оставаясь под водой, благодаря чему ничего не видел, но и сам оставался вне поля чьего бы то ни было зрения.

Свой акваланг и ласты я нашел там, где их и оставил, — привязанными к лопасти руля. Надеть на себя акваланг, когда море неспокойно, да еще во время прибоя, не такое уж простое дело, но мысль о Крамере и его гранатах придавала мне ловкости. Спешить надо было еще и потому, что впереди меня ждали долгий путь и масса дел.

Шум моторной лодки, кружащей со стороны правого борта «Нантсвилла», то отдалялся, то приближался, но, к счастью для меня, не ближе чем на тридцать метров. Выстрелов я тоже больше не слышал. Было похоже, что Имри отказался от мысли применять гранаты. Поправив грузила у пояса, я погрузился в темную, но такую безопасную глубь моря. Оставалось только определить направление по светящемуся компасу и можно было спокойно плыть вперед. Уже через пять минут я выплыл на поверхность и вскоре оказался на скалистом островке, где, направляясь на «Нантсвилл», спрятал надувную лодку. Отсюда «Нантсвилл» был как на ладони. Он буквально тонул в резком свете; его прожекторы обшаривали поверхность моря, а моторка по-прежнему кружила рядом. Потом я услышал скрежет якорной цепи — они поднимали якорь. Я спустил надувную лодку на воду и достал два коротких весла. Стараясь действовать совершенно бесшумно, я поплыл на юго-запад. Моя лодка пока еще оставалась в зоне действия корабельных прожекторов, но разглядеть черную фигуру в черной лодке на фоне черной воды — это было маловероятно.

Проплыв около мили, я убрал весла и включил мотор. А если точнее, попытался это сделать. Моторы моих лодок всегда работали великолепно, за исключением тех случаев, когда их хозяин оказывался насквозь промокшим, замерзшим и лишенным сил. Они всегда отказывали, когда я особенно нуждался в них. Пришлось снова браться за весла. Это была тяжкая работа. Не могу сказать, что это продолжалось вечность, но месяц — наверняка.

Без десяти три утра я нашел наконец свой катер, свой «Файркрэст».

Вторник: от 3 ч, утра — до рассвета

— Калверт? — голос Ханслета был почти не слышен.

— Я.

Черная фигура Ханслета была едва различима на черном фоне ночи. Черные тучи, плывущие с юго-запада, покрыли все небо, заслоняя звезды. Первые крупные капли дождя начали вспучиваться на поверхности моря.

— Помогите поднять лодку на борт.

— Как там дела?

— Поздней. Прежде всего лодка…

Держа в руке канат от лодки, я поднялся на палубу. Нельзя сказать, что это оказалось легким делом. Одеревеневший от холода, с резкой болью во всех мышцах и совсем онемевшей ногой, я был не слишком бравым парнем.

— Нам надо спешить. Не исключено, что вскоре нам могут нанести визит.

— Так вот оно что… — задумчиво пробормотал Ханслет. — Дядюшка Артур будет восхищен.

Я ничего не ответил на это. Наш шеф, контр-адмирал сэр Артур Арнфорд-Джессон, командор Ордена Бани и обладатель целой коллекции других наград, наверняка не будет в восторге.

Мы втянули лодку на палубу, выпустили из нее воздух, отцепили мотор и отнесли все это на переднюю палубу.

— Найдите два водонепроницаемых мешка и поднимите якорь, — приказал я. — Только тихо. Лучше всего перед поднятием якоря подложить под цепь кусок брезента.

— Отплываем?

— Рассуждая здраво, именно так мы и должны были бы поступить. Но мы остаемся. Просто нужно поднять якорь. Пусть висит у борта.

Когда Ханслет вернулся с мешками, лодка была уже в брезентовом чехле. Я стащил с себя акваланг и упаковал его в один из мешков вместе с резиновым комбинезоном, грузилами, водонепроницаемыми часами и компасом, служащим также измерителем глубины. В другой мешок я сунул подвесной мотор, подавив в себе горячей желание выбросить эту проклятую штуку за борт. Какой-нибудь мотор, конечно, должен находиться на судне, но у нас был еще один — на деревянной спасательной лодке.

Ханслет же включил электролебедку, и цепь начала медленно и ровно подниматься. Операции такого рода обычно сопровождаются большим шумом. Прежде всего скрежещет цепь якоря, проходя сквозь отверстие клюза, кроме того, стучит стопор зубчатой передачи и погромыхивают звенья цени, наматываясь на барабан. Что касается первого источника шума, то тут мало что можно было сделать, но, сняв стопор и намотав на барабан брезент, можно было по крайней мере приглушить остальные звуки. Звук разносится по воде очень далеко, а ближайшие суда стояли на якорях на расстоянии едва ли двухсот метров от нас. Мы, естественно, не искали общества других судов в порту, а расстояние в те же двести метров от Торбэя было для нас не слишком безопасной дистанцией. Но что поделаешь, если дальше дно моря резко опускалось, а наша якорная цепь имела всего сто двадцать метров длины.

Я услышал, как Ханслет нажал ногой на педаль, выключая лебедку.

— Якорь поднят.

— Установите на минутку стопор, а то, если барабан начнет раскручиваться, мне отрежет руки.

Я подтянул оба мешка на нос, связал их канатом и, перегнувшись через борт, привязал другой конец каната к якорной цепи. Переброшенные за борт мешки свободно повисли на цепи.

— А теперь опустим цепь вручную, — сказал я. — Только тихо.

Опустить вручную около восьмидесяти метров якорной цепи, видит Бог, тяжкое дело в любой ситуации. Но в этот раз для моих несчастных рук и позвоночника, да еще при полной общей вымотанности, это было почти непосильным занятием. Все больше болела нога, едва двигалась шея, отказывали одеревеневшие от холода мышцы. Вообще существует множество способов вернуть себе нормальную кондицию, но гимнастические упражнения в нижнем белье, под дождем, ветреной осенней шотландской ночью к ним явно не принадлежат.

Когда этот ад наконец кончился, мы спустились в кабину. Если теперь кто-нибудь захочет выяснить, что прикреплено у нас к якорной цепи на глубине сорока метров от поверхности моря, ему придется сначала отыскать стальной скафандр.

Ханслет закрыл двери каюты и задернул иллюминаторы тяжелыми бархатными шторами. Только после этого он включил небольшую настольную лампу, дававшую немного света, по крайней мере не столько, чтобы его можно было заметить снаружи. Нам не стоило демонстрировать, что мы бодрствуем в такое время.

У Ханслета было смуглое, узкое, всегда мрачное лицо с крупным подбородком и густыми бровями. Сейчас оно ничего не выражало и было абсолютно невозмутимо.

— Вам придется купить себе новую рубашку, — сказал он. — У этой слишком тесный воротничок — оставляет следы.

Я перестал вытираться и глянул в зеркало. Даже в этом полумраке моя шея представляла собой печальное зрелище — опухшая, сизая, с четырьмя отвратительными, почти черными синяками в тех местах, где пальцы душителя особенно глубоко впились в мою плоть. Голубой, зеленый, фиолетовый… Великолепная палитра! Похоже, не скоро это все может пройти.

— Он напал сзади, — объяснил я. — Надо же ему растрачивать силы на уголовщину, когда, захоти он только, у него не было бы конкурентов среди штангистов ни на каких олимпийских играх! Кроме того, у него слишком тяжелые сапоги.

Я повернул к свету правую ногу. Синяк был покрупнее кулака, и если в нем и отсутствовал хоть один из цветов спектра, то было непросто сразу сориентироваться, какой именно. Посередине этого многоцветного излишества красовалась большая кровоточащая рана, к которой Ханслет приглядывался с большим интересом.

— Если бы не резиновый комбинезон, вы бы уже потеряли всю кровь до последней капли. Будет лучше, если я сделаю вам перевязку.

— Не нужны мне никакие перевязки! Предпочитаю большую порцию виски. А впрочем, вы правы. Лучше остановить кровотечение. Наши гости, наверное, страшно удивились бы, если бы им пришлось бродить тут по щиколотку в крови.

— А вы уверены, что они придут?

— О! Приближаясь к катеру, я был почти уверен, что они уже на борту. Я не знаю, кто эти люди там, на «Нантсвилле», но уж точно — не дураки. Они уже наверняка поняли, что я мог добраться до них только на надувной лодке, и наверняка не приняли меня за излишне любопытного местного жителя. Прежде всего потому, что прогулки по палубам стоящих на якорях кораблей не входят в разряд развлечений местных парней. А кроме того, окрестные жители даже в белый день не рискуют выбираться в сторону «Глотки мертвеца», как они это называют, что уж говорить про ночь! Морские карты и навигационные инструкции указывают, что это место крайне редко посещаемо. Впрочем, житель Торбэя никогда не поднялся бы на палубу таким способом, каким это сделал я, никогда не стал бы вести себя там так, как я, и не покинул бы судно таким способом, как я. А если честно, он вообще не покинул бы его. Разве что мертвый.

— Не сомневаюсь. И что из этого следует?

— Следует из этого, что мы не туземцы. Мы сюда приехали. При этом мы не остановились ни в отеле, ни в каком-нибудь пансионате — в такой дыре, как этот Торбэй, слишком легко проследить за каждым. Вывод простой: мы живем на судне. Где оно может быть? На севере от Лох Хаурона? Вряд ли. При ветре в шесть-семь баллов нужно быть сумасшедшим, чтобы находиться там. А значит, судно находится на южном направлении, где-то в канале. Это единственное неглубокое и хорошо защищенное от ветра место на протяжении ближайших шестидесяти километров. В устье канала — порт Торбэй, а «Нантсвилл» стоит в каких-нибудь восьми километрах от него, у входа в Лох Хаурон. Ну, и где бы вы стали искать меня?

— На судне, стоящем в Торбэе. Какое оружие вам дать?

— Никакого. У вас его тоже не будет. Такие люди, как мы, не могут быть вооружены.

— Верно. Биологи не носят в карманах револьверов. Сотрудники Министерства сельского хозяйства и рыбоводства тоже. Чиновники вообще вне подозрений. Значит, будем валять дурака… Впрочем, шеф вы.

— Я бы предпочел не слышать ничего о своем «шефстве». Готов биться об заклад на любую сумму, что перестану быть шефом в ту минуту, когда закончу свой рассказ обо всем, что произошло, дядюшке Артуру.

— Можете не тратить слов, — Ханслет закончил перевязывать мне ногу. — Ну и как?

Я попробовал сделать несколько шагов.

— Получше. Благодарю, но будет еще лучше, если вы откроете наконец эту бутылку. И пожалуйста, наденьте пижаму или что-нибудь в этом роде. Люди, полностью одетые посреди ночи, способны излишне поразить воображение своих визитеров.

Я изо всех сил тер свою бедную голову полотенцем. Один-единственный мокрый волос на моей голове тоже мог произвести крайне нежелательное впечатление на ожидаемых гостей.

Ханслет налил мне изрядную порцию виски, себе гораздо более скромную и разбавил все это водой. Виски славно пошло, как и всегда, когда его пьешь после длительного нахождения в воде и изнурительной работы веслами, особенно если одновременно ты каждую минуту прощался при этом с жизнью.

— Туда я проник без какого-либо труда, — начал я. — Укрылся за мысом Каррар, дождался ночи и на веслах дошел до островка Богх Нуд. Там я оставил лодку. До корабля я доплыл под водой. Это был «Нантсвилл». Ну естественно, у него было изменено название, и он шел под другим флагом. Но хотя с него сняли одну мачту и перекрасили из белого в черный, я сразу узнал его. Еще немного, и я бы до него вообще не добрался. Пришлось плыть против этого чертова течения. Мне это стоило полчаса каторжного труда. Даже вообразить себе не могу, как это можно было бы сделать во время прилива или отлива.

— Говорят, что это самое скверное место на всем западном побережье. И вообще у шотландских берегов.

— Я бы предпочел, чтобы мне не представилось возможности сравнивать… Минут десять мне пришлось отдыхать, держась за руль, чтобы отдышаться и набраться сил. Только после этого я смог подняться на борт по канату.

— Вы чертовски рисковали.

— Не так уж сильно. Было темно — хоть глаз выколи. А кроме того, я действовал аккуратно, принимая все возможные меры предосторожности, не совершая главной ошибки многих умных людей, которым часто сдается, что они имеют дело с идиотами. Подтянувшись на канате, я заметил две или три фигуры на корме, а вообще там на борту всего человек семь-восемь. Никого из прежней команды я там не увидел.

— И никаких следов?

— Никаких. Не знаю, живы они или уже мертвы… Счастье перестало мне сопутствовать, как только я оказался на судне. Пока я шел к мостику, мимо меня, буквально в двух шагах, кто-то прошел. Я как можно небрежнее махнул рукой и что-то невнятно буркнул. Тот ответил, правда, не знаю что. Я пошел за ним и услышал, как он, спеша, докладывал по телефону, что только что видел какого-то типа из прежней команды, который, похоже, пытается смыться. К сожалению, я не мог заставить его замолчать, поскольку, разговаривая, он не спускал глаз с двери, а в руке у него был пистолет. С этого момента мне следовало спешить, и я бегом отправился на мостик.

— На мостик?! Зная, что вас уже обнаружили?! Калверт, вам следует обратиться к психиатру.

Дядюшка Артур не будет столь деликатен, как вы. Что поделаешь, у меня не было выбора. Кроме того, я был уверен, что эти типы не будут слишком стараться: раз они приняли меня за беглеца из прежней команды «Нантсвилла», значит, считают деморализованным и неопасным. Вот если бы кто-то увидел меня в мокром комбинезоне аквалангиста, тогда, конечно, он бы мгновенно превратил меня в решето. Но это уже неважно. По дороге я встретил еще одного, но он, к счастью, не обратил на меня внимания. Видимо, покинул мостик до объявления тревоги. Я пробрался на переднюю палубу и укрылся за лебедкой. Минут десять продолжался большой переполох, мостик осветили мощными прожекторами. Наконец они отправились на корму, видимо, полагая, что я туда вернулся. Прекрасно! Я проверил все офицерские каюты возле мостика. Они были пусты. В одной из них, похоже, каюте механика, все было перевернуто вверх дном, а на ковре виднелось пятно засохшей крови. В соседней, капитанской, каюте койка была буквально пропитана кровью.

Их же предупреждали, чтобы они не оказывали сопротивления.

Да, знаю. А потом я нашел Бейкера и Дельмонта.

— О! Так, значит, вы их нашли?

Ханслет не отрывал глаз от пустого стакана. Его угрюмое лицо ничего не выражало. Я бы многое дал, чтобы отгадать его мысли.

— Судя по всему, Дельмонт в последнюю минуту пытался подать сигнал тревоги. Ему было сказано, чтобы он этого не делал, разве только в случае чего-либо чрезвычайного. Значит, он был обнаружен. Его убили сзади — вбили в спину стамеску и затащили в каюту радиста, находящуюся за радиорубкой. Бейкер, видимо, пришел туда позже, в офицерской форме… Последняя отчаянная попытка… Он держал в руках кольт, но смотрел и делился не в ту сторону. В его спине торчала точно такая же стамеска.

Ханслет налил себе еще виски, в этот раз гораздо больше. Для него это был редкий случай. Одним глотком выпив полстакана, он спросил:

— Как я полагаю, на корму ушли не все? Похоже, они оставили делегацию, для того чтобы достойно встретить вас.

— Да, это весьма ловкие люди… Очень ловкие и опасные. Сдается мне, классом повыше нас. По крайней мере, меня. Приветственная делегация состояла всего из одного человека. Зато такого, что второй был бы абсолютно лишним. Я уверен, что это он убил Бейкера и Дельмонта. И так же твердо знаю, что второй раз мне от него тоже не уйти.

— И все-таки в этот раз ушли. Значит, счастье пока не покинуло вас.

Увы, оно покинуло Бейкера и Дельмонта, и я знал, что Ханслет винит в этом меня, так же, как позже это сделает Лондон. Я тоже винил себя. Впрочем, мне не на кого было переложить ответственность.

— Дядюшка Артур… — начал Ханслет. — Вы не думаете, что…

— К чертям дядюшку Артура! Плевать я на него хотел! Вам не приходит в голову подумать; что я сейчас ощущаю?!

Меня охватила такая злость, что на лице Ханслета, впервые на моей памяти, что-то такое отразилось. Однако в этом не было и тени сочувствия.

— Вернемся к «Нантсвиллу», — сказал он. — Теперь, когда судно опознано и мы знаем его новое название и флаг… А кстати, какие?

— «Альта Фиорд», под норвежским флагом. Однако это не имеет особого значения.

— И все-таки мы должны послать дядюшке Артуру радиограмму и…

— И наши гости застанут нас в машинном отделении с наушниками на головах… Вы с ума сошли?

— Вы так уверены, что они придут?

— Да, уверен. И вы тоже прекрасно знаете, что придут. Вы же сами об этом сказали.

— Я сказал, что, если придут…

— Если придут… Если придут… Боже мой, они же не знают, как долго я находился на их судне. Я мог провести там много часов. За это время я мог узнать их фамилии и запомнить лица. На самом деле я не узнаю ни одного из них, а их фамилии и имена, скорее всего, ничего не значат. Но они-то этого не понимают. Они вполне могут вообразить, что в эту минуту я держу в руках микрофон и передаю их данные Интерполу. А вероятность того, что по крайней мере некоторые из них уже увековечены в картотеках, очень велика. Это вам не мелкая рыбешка. Слишком высокий класс. Хотя бы часть из них, несомненно, хорошо известна в Интерполе.

— В таком случае они совершили ошибку. Сообщение уже могло быть передано.

— Никаких ошибок! Они ликвидируют единственного человека, который может против них свидетельствовать, и нагонят время.

— В таком случае я иду за револьверами.

— Исключено.

— Но тогда, Бога ради, бежим!

— Нет.

— Вы понимаете, что я требую этого?

— Да.

— Бейкер и Дельмонт… Вспомните о них.

— Ни о ком другом я и не думаю. А если вы желаете смыться — прошу!

Он осторожно поставил стакан на столик. Этой ночью Ханслета было не узнать: он проявлял свои чувства. Второй раз в течение, десяти минут! Вид у него был не слишком бодрый. Потом он снова взял стакан и улыбнулся.

— Калверт, вы просто не понимаете, что говорите, — тон у него был вполне дружелюбный. — Ваша шея и затылок… Впрочем, так оно, наверное, и бывает, когда человека душат и его мозг достаточно долго не получает кислорода. Кто вас защитит, если ваши приятели явятся сюда по вашу душу? Сами вы не в состоянии драться даже с игрушечным медвежонком.

— Простите меня, — сказал я искренне.

Я работал с ним, наверное, десяток раз на протяжении последних десяти лет и должен был знать, что единственное, чего он не в состоянии сделать, — это бросить товарища в трудную минуту.

— Что вы говорили о дядюшке Артуре? — спросил я. Теперь, когда мы знаем, где находится «Нантсвилл», дядюшка мог бы распорядиться выслать сюда какой-нибудь военный корабль, чтобы следить за ним с помощью радара…

— Мы знаем только, где он находился, когда я его покидал. Они подняли якорь, когда я отплывал. К. рассвету корабль может оказаться в ста морских милях от известного мне места, причем в любую сторону от него.

— Значит, мы вынудили их бежать? Дядюшка Артур будет в восторге, — он тяжело опустился в кресло, потом глянул на меня. — Но нам известен его новый облик, ею название и флаг.

— Я уже говорил, что это не имеет никакого значения. Завтра он будет выглядеть иначе. И называться тоже. Станет какой-нибудь «Хокомарой» из Иокогамы и будет идти под японским флагом, перекрашенный в зеленый цвет и с другой мачтой.

— А воздушная разведка? Мы бы могли…

— Пока мы ее организуем, пройдет столько времени, что летчикам придется обследовать уже двадцать тысяч квадратных миль морской поверхности. Вы слышали последнюю метеосводку? Низкие тучи, мгла. Самолеты придется вести на небольшой высоте, что снизит коэффициент их полезного действия процентов на девяносто. Во время дождя, при плохой видимости, у них не будет даже одного шанса из тысячи различить судно. Впрочем, если бы им даже это удалось, какой смысл? Самое большее, пилот мог бы помахать им крыльями.

— В нашем распоряжении целый флот. Пилот сможет немедленно вызвать военные корабли.

— Какой флот? Средиземноморский? Или дальневосточный? В этих водах нет ни одного военного корабля. Пока сюда доберется какой-нибудь корабль, «Нантсвилл» смоется в неизвестном направлении. Но представим себе даже, что они догнали бы «Нантсвилл». И что дальше? Затопить его с помощью орудий, зная, что в трюмах, скорее всего, заперто двадцать пять членов прежнего экипажа?

— А группа захвата?

— Имри будет ждать их с автоматами, направленными в заложников из команды судна. В такой ситуации он даже может позволить себе вежливо и мирно поинтересоваться, что ребята из группы захвата собираются делать.

— Ладно, я лучше пойду надеть пижаму, — устало и безнадежно сказал он, но у порога обернулся. — Но если «Нантсвилл» смылся, эти парни смылись на нем. Так что, возможно, нам не следует ожидать гостей. Вы об этом не подумали?

— Нет.

— По сути дела, я тоже не верю в это.

Они заявились в двадцать минут пятого. Все было обставлено совершенно легально, официально и спокойно. Они пробыли у нас сорок минут, и, даже когда они отплыли, я не был уверен, те ли это люди, которых мы ждали.

Ханслет вошел в мою каюту на носу катера, зажег свет и потряс меня за плечо.

— Проснитесь, сэр, — громко сказал он.

Я не спал, но, конечно, разыграл маленькую комедию. Прежде чем открыть глаза, я долго зевал и постанывал. Но в каюте оказался один Ханслет.

— В чем дело? Что происходит?.. О, Господи! Сейчас ведь четыре утра.

Сам ничего не понимаю, — раздраженно ответил Ханслет. — На борту полиция. Они хотят видеть вас по важному делу.

Полиция?! Вы действительно сказали «полиция»?

— Так точно, сэр. Придется вам встать. Они ждут вас.

— Полиция у нас на борту? Я бы хотел…

— Бога ради, сэр! Вставайте. Извините, но сколько последних рюмочек вы выпили, ложась спать? Их четверо: двое полицейских и двое таможенников. Утверждают, что дело очень срочное.

— Надеюсь, что действительно срочное. Посреди ночи! За кого они нас принимают? За почтовых грабителей? Вы сказали им, кто мы? Ладно, ладно, уже иду.

Ханслет вышел. Через тридцать секунд я уже стоял рядом с ним в салоне. Кроме нас там находилось действительно двое полицейских и двое таможенников. Старший из полицейских встал. Это был высокий, крепко сбитый сержант лет пятидесяти. Он холодно посмотрел на меня, потом перевел взгляд на пустую бутылку из-под виски, с отвращением глянул на грязные стаканы и снова уставился на меня. Он явно не любил богатых мореплавателей, этих благополучных паразитов, которые слишком много пьют вечером, а утром вылезают из своих кают с красными опухшими глазами и спутанными волосами. Просто не выносил богатых, изнеженных яхтсменов в красных шелковых халатах, разрисованных китайскими драконами, этих туристов с шейными платками из самых дорогих магазинов Лондона. Честно говоря, я тоже терпеть не могу таких людей и не выношу шелковые шейные платки, но, черт побери, должен был я чем-то прикрыть свои синяки!

— Вы владелец этого судна, сэр? — спросил меня сержант.

Он говорил вежливо, с прелестным шотландским акцентом, но слово «сэр» явно потребовало от него усилии.

— Если я узнаю, какого черта вы тут делаете, может, и отвечу, — заговорил я на повышенных тонах. А может, нет. Частное судно, сержант, это то нее самое, что и частный дом. Вы вообще не имеете права подниматься на борт, не имея санкции прокурора! Или вам неизвестны законы?

— Ему известны законы, — мягко вмешался один из таможенников, маленький человечек, уже в четыре утра гладко выбритый. — Будьте благоразумны. Сержант не имеет никакого отношения к. этому делу. Это мы вытянули его из постели три часа назад. Он просто оказал нам услугу.

Я проигнорировал его и продолжал обращаться только к сержанту:

— Сейчас глубокая ночь. Что бы вы сказали, если бы четверо неизвестных явились в ваш дом в такую пору?

Я знал, что рискую, так разговаривая с ним, но именно это мне и было нужно. Если они те, кого я опасался, а я — тот, за кого они меня в таком случае принимают, — вот тогда я бы не мог отважиться так разговаривать с ними. А ни в чем не повинный человек просто не мог не нервничать в такой ситуации.

— У вас есть какие-нибудь документы, удостоверяющие вашу личность?

— Я не должен удостоверять свою личность! Я сержант Макдональд, начальник полицейского участка Торбэя вот уже восемь лет. Можете спросить любого в Торбэе — меня там все знают.

Если он действительно был тем, за кого себя выдавал, то не следовало удивляться его реакции. Скорее всего, еще никто никогда не просил его удостоверить свою личность.

— А это рядовой Макдональд, — кивнул он в сторону своего коллеги.

— Ваш сын? — спросил я, заметив сходство. — Это прекрасно — идти по стопам отца.

Я еще не был уверен, что он действительно полицейский из Торбэя, но напряжение уже пора было несколько разрядить.

— Все ясно, господа сопровождают таможенников, а таможенники не нуждаются в санкциях прокурора. Таможенные правила мне известны. Полиции тоже очень бы хотелось иметь такие права, которыми располагаете вы, обратился я теперь к таможенникам. — Заходить куда угодно, осматривать что угодно — и при этом никаких дурацких разрешений!

— Вы правы, сэр, — ответил младший таможенник, блондин среднего роста, слегка полноватый и говорящий с акцентом, свойственным жителям Белфаста. Так же как. и его товарищ, он был одет в голубой, форменный плащ, на нем были коричневые перчатки, фуражка с козырьком и форменные брюки с безукоризненной стрелкой. — Однако мы никогда так не поступаем. Мы предпочитаем сотрудничество и потому сначала задаем вопросы.

— Короче говоря, вы хотите обыскать судно. Я не ошибаюсь?

— Нет, сэр.

По по какой причине? — в моем голосе звучало изумление, я ведь не мог знать, что они собираются искать. — Если мы выбираем сотрудничество, я, наверное, могу получить какие-нибудь разъяснения?

— Несомненно, — вежливо ответил старший таможенник. Прошлой ночью был украден грузовик с товаром на сумму более двенадцати тысяч фунтов. Это было в вечерних известиях. По имеющейся у нас информации украденное было доставлено на небольшое судно. Мы полагаем, что оно направилось куда-то на север.

— Почему вы так думаете?

Простите, сэр, но я не могу ответить вам на этот вопрос. Мы уже проверили три порта и двенадцать судов, три из них в заливе Торбэй. Мы работаем уже более пятнадцати часов, — голос его звучал крайне дружелюбно. Мы вовсе вас, сэр, не подозреваем. Мы просто исполняем свою работу.

— Вы что ж, проверяете все суда, плывущие с юга? — спросил я. — А также те, которые, по вашему разумению Могут плыть оттуда? А вы не подумали, господа, что судно с краденым товаром на борту не рискнуло бы идти через канал Кринан? Ведь те, кто входят в него, автоматически попадают в пробку часа на четыре. Судно, которое вы ищете, скорее всего, должно было обогнуть мыс Кинтайр. Мы здесь уже со вчерашнего дня. Пришли пополудни. Только очень быстрый катер сумел бы добраться сюда за такое короткое время.

— Но у вас, сэр, как раз очень быстрый катер, — заметил сержант.

Я подумал, что у всех полицейских одинаковые деревянные голоса, независимо от того, шотландцы ли они, жители Лондона или из глухой деревни. Похоже, этот голос — просто неотъемлемая часть мундира. Я не отреагировал на его замечание.

— И что ж мы такого украли?

— Химикалии. Грузовик принадлежал химическому концерну Ай-Си-Ай.

— Химикалии! — я с улыбкой повернулся к Ханслету. — Боюсь, что наше судно действительно нашпиговано химикалиями. Однако сомневаюсь, что их наберется аж на двенадцать тысяч фунтов.

Наступила полная тишина. Первым отозвался Макдональд:

— Сэр, можете ли вы объяснить, что означает ваше заявление?

— Охотно, — я закурил сигаретку и, крайне довольный произведенным эффектом, приступил к объяснению. Видите ли, сержант Макдональд, это судно принадлежит правительству. На борту вы могли заметить флаг Министерства сельского хозяйства и рыбоводства. Мы биологи, и нашей специальностью является морская флора и фауна. Каюта на корме переоборудована под биологическую лабораторию. Посмотрите на полки они завалены профессиональными книгами. Если у вас еще остались какие-то сомнения, могу дать вам два телефона в Глазго и Лондоне, где серьезные, ответственные люди подтвердят мои слова. Можете также позвонить на пост, обслуживающий шлюз Кринана. Именно там мы провели прошлую ночь.

— Прекрасно, — ответил сержант, на которого мои слова как-то не произвели особого впечатления. — В таком случае прошу вас, сэр, рассказать, куда вы плыли вчера вечером на надувной лодке.

— Прошу прощения, о чем вы говорите?

— Вас видели, когда вы около пяти часов покинули «Файркрэст» и направились куда-то на надувной лодке.

Мне приходилось слышать о мурашках, бегающих по позвоночнику, но в эту минуту по моей спине передвигалась целая тысяченожка, обутая в тысячу ледяных сапожек.

— Вы вошли в канал. Почтальон из Торбэя по фамилии Макилрой видел вас, сэр.

— Мне очень не хочется бросать тень на репутацию государственного служащего, но мне кажется, что ваш почтальон был просто пьян, — меня крайне поражало, как можно потеть, ощущая эти ледяные мурашки. — На судне нет и никогда не было резиновой надувной лодки. Можете искать ее с лупой, и, если найдете, я подарю вам деревянную спасательную, которая действительно есть на катере.

Лицо сержанта дрогнуло. Он явно несколько утратил самоуверенность.

— Вы, значит, не покидали судна, сэр?

— Отчего же! Покидал. На спасательной лодке. Я обогнул остров Гарв и взял там несколько интересующих меня образцов. Могу вам их показать. Я хотел бы еще раз подчеркнуть, что мы находимся здесь отнюдь не на отдыхе.

— Я не хотел вас оскорбить, сэр.

В его глазах я сошел с пьедестала плутократа и занял свое место в шеренге обычных людей, вынужденных зарабатывать себе на жизнь. Это несколько смягчило сержанта.

— У мистера Макилроя, — сказал он, — уже не те глаза, что раньше. Тем более при свете заходящего солнца. Наверняка, сэр, вы не похожи на человека, способного высадиться на острове в проливе и перерезать телефонную связь Торбэя с материком.

Тысяченожка снова начала свой галоп по моему позвоночнику. Итак, мы отрезаны от материка. Обстоятельство, крайне выгодное кое для кого. Мне не пришлось бы потратить много времени, чтобы найти того, кто это сделал. К обитателям потустороннего мира он наверняка не принадлежал.

— Вы что, действительно думаете, что это сделал я? Вы подозреваете меня?

— Мы просто ничего не можем упустить, сэр. Как вам известно, сэр, до задержания преступника все находятся под подозрением.

Он был явно смущен. Еще бы! Я ведь не просто принадлежал к работающему люду, но прежде всего к тем кто работает на правительство. А человек, работающий на правительство, заведомо достоин уважения и доверия.

— Надеюсь, сэр, вы не будете возражать, если мы все-таки бегло осмотрим судно, — голос темноволосого таможенника звучал очень мягко. — Ведь связь нарушена… Если бы вы, господа, все-таки были виновниками этой кражи — ну, скажем, один шанс на миллион, — а мы не осмотрели бы ваш катер, мы нарушили бы свои долг. Впрочем, это обычная формальность.

— Разумеется, я никоим образом не хотел — бы, мистер… простите, не запомнил фамилии?

— Томас. Благодарю вас. Будьте добры, — мог бы я взглянуть на судовые документы?

Мог, разумеется, мог!

— Большое спасибо, — он передал их младшему таможеннику. — Прекрасно. Где мой коллега может поработать? Ах да, в этой каюте. А не может мой товарищ, мистер Дюрран, занять рулевую рубку, чтобы сделать фотокопии? Это не займет и пяти минут.

— Пожалуйста, но мне кажется, что здесь ему будет удобнее.

— Мы пользуемся самым современным оборудованием. Наш переносной копировальный аппарат работает в темноте. Пять минут, и все будет готово… Не могли бы мы начать осмотр с лаборатории?

Насколько я помнил, он говорил о формальности. Однако это был самый тщательный обыск из всех, какие мне доводилось видеть в жизни. Через пять минут к нам действительно вернулся из рулевой рубки Дюрран, и они с Томасом прочесали суденышко так, будто искали по меньшей мере «Кохинор». Но это было только начало. Потом мне пришлось объяснять им, чему служит каждый электрический или механический прибор, находящийся на «Файркрэсте». Они заглянули во все ящики, перерыли все шкафы. Они пересмотрели все канаты и веревки в кладовке за лабораторией, и мне оставалось только благодарить Бога, что я ее спрятал там мотор, лодку и все прочее, как вначале намеревался. Они проверили даже гальюн на корме, как будто подозревали меня в способности бросить «Кохинор» туда.

Но больше всего времени они посвятили машинному отделению, и там действительно было на что поглядеть. Все было новенькое, все блестело: два мощных дизеля по сто лошадиных сил каждый, генератор, радиогенератор, насосы для холодной и горячей воды, отопительная система, резервуары для топлива, воды и масла и, наконец, два длинных ряда аккумуляторов, которые особенно заинтересовали Томаса.

— Мистер Петерсен, — заметил он, — у вас тут огромный запас энергии, — он успел уже узнать мою фамилию, хотя и не. ту, которую я получил при рождении. — Для чего вам столько?

— О, ее вовсе недостаточно! Попробуйте запустить вручную эти два мотора. У нас в лаборатории восемь электромоторов, но, если мы используем их в порту, мы не можем запустить дизели или генератор — слишком большие помехи. Кроме того, центральное отопление, насосы для холодной и горячей воды, радар, радио, автопилот, зонды, навигационные огни, лебедка… — я уже стал загибать пальцы, и было похоже, что мне их не хватит.

— Достаточно, достаточно, — вовремя прервал меня Томас, сделавшийся вдруг подчеркнуто вежливым. — Честно говоря, я не так уж хорошо разбираюсь в этих делах, сэр. Если вы не возражаете, пойдем дальше.

Любопытно, но последний отрезок обыска продолжался чрезвычайно недолго. По возвращении в салон я обнаружил, что Ханслету удалось убедить полицейские силы Торбэя воспользоваться гостеприимством «Файркрэста». Макнодальд-старший, правда, не стал благодаря этому благодушнее, но как-то смягчился. Сын же его по-прежнему был напряжен и сидел с достаточно хмурым видом. Возможно, он вообще был противником возлияний с потенциальными преступниками.

Если осмотр салона можно было назвать поверхностным, то обыск двух носовых кают — просто фарсовым.

— Очень сожалею, господа, что не слишком вежливо примял вас. Я великий любитель поспать… Может, выпьете на дорожку?

— С удовольствием, — ответил Томас. — Мы тоже не хотели бы показаться невежливыми. Благодарю.

Через пять минут они уехали. Томас даже не заглянул в рулевую рубку. Правда, там побывал Дюрран. Мы были чисты. Вежливое прощание — и их уже нет.

Судя по всему, у них была мощная моторка — темный, быстро исчезающий из поля зрения силуэт.

— Любопытно! — сказал я.

— Что?

— Я имею в виду их моторку. Вы не заметили, как она выглядела?

— Конечно, нет. Темно — хоть глаз выколи.

Ханслет явно нервничал, а может, просто не выспался, как и я.

— В том-то и дело. У нее не было ни габаритных огней, ни прожектора. Даже рубка не была освещена. Только слабое пятно фосфоресцирующей поверхности компаса…

— Сержант Макдональд работает здесь уже восемь лет. Неужели вам нужен свет, чтобы пройтись по собственному салону?

— Нет. Но в моем салоне, как правило, не стоят на якоре два десятка судов, постоянно меняющих позиции и зависимости от течения и направления ветра. Дорогой Ханслет, в моем салоне никакие приливы и отливы не влияют на направление шагов. Ведь во всей гавани только на трех судах включены габаритные огни, и даже Макдональд должен бы освещать себе дорогу, чтобы видеть, куда плывет.

Это было правдой, я попал в десятку. Там, откуда доходил до нас все более слабеющий звук мощной моторки наших гостей, вдруг появился луч белого света, прорезавший темноту ночи как стилет. Пятидюймовый прожектор осветил яхту метрах в ста от себя, потом луч двинулся вправо, где нашел другое судно, осветил поверхность моря по левому борту и вернулся в первоначальное положение.

— Вы сказали «любопытно»… — прошептал Ханслет. — Сдается мне, что вы выбрали очень точное слово. Так что следует, думать о так называемых полицейских из Торбэя?

— Вы ведь дольше разговаривали с сержантом. Я таскался по катеру за Дюрраном и Томасом.

— Я бы предпочел, чтобы они оказались не полицейскими, — не совсем последовательно заявил Ханслет. — В определенном смысле это бы все упростило. Однако они кажутся мне как нельзя более настоящими. Макдональд производит впечатление типичного старого полицейского. Точно с такими и я, и вы встречались в жизни много раз.

— Верно. Порядочный, честный полицейский. Похоже, он не очень ориентировался в происходящем, его обвели вокруг пальца, как, впрочем, и нас. По крайней мере, до последней минуты.

— Лучше, если вы будете говорить только за себя.

— Томас сделал одно неосторожное замечание в машинном отделении. Вас там не было. Мне припомнилось это, когда я понял, что их моторка не освещена. Он сказал, что не разбирается в судах, что это не его специальность. Возможно, он испугался, что задал мне слишком много вопросов, и хотел как-то успокоить. Не разбирается! Таможенник, который не разбирается в судах!.Они ведь практически проводят на борту большую часть жизни, обшаривают все закоулки. Портовый таможенник разбирается в этом лучше самих проектировщиков, Вы обратили внимание на их мундиры? Можно подумать, что их шил лучший портной с Карнеби-стрит. Неужели их министерство так о них заботится?

— Ну, таможенники, как правило, не ходят в засаленных комбинезонах.

— Конечно нет! Но эти, если верить их словам, не снимали одежду сутки, а «Файркрэет» был их тринадцатым судном. Можно ли было сохранить при этом на брюках такие безукоризненные стрелки? Вы же не станете утверждать, что они специально гладили брюки перед тем, как нанести нам визит. Вернее будет предположить, что, отправляясь к нам, они вынули свои костюмы из шкафа.

— Что они еще говорили? — Ханслет спросил это так тихо, что я расслышал затихающий шум мотора наших гостей. Их прожектор уже освещал вход в порт Торбэй. — Что их особенно интересовало?

— Интересовало их практически все. Нет, минуту! Особый интерес Томас проявил по отношению к нашим аккумуляторам и огромному запасу энергии.

— Вот как? A-вы заметили, с какой легкостью наши приятели, попрощавшись, перемахнули на свою моторку?

— Ну, они делали это уже тысячу раз.

— И у обоих руки были свободны. Иначе говоря, Дюрран оставил у нас свой копировальный аппарат.

— Копировальный аппарат. Я старею. Копировальный аппарат! Стандартное оснащение таможенников. Как же! Но если наш светловолосый друг не был занят снятием копий, то что он там делал?

Мы помчались в рубку. Ханслет вытащил из ящика с инструментами самый большой гаечный ключ и в минуту снял верхнюю панель радиопередатчика. Секунд пять он рассматривал открывшуюся нам картину, потом глянул на меня и принялся устанавливать панель обратно. С первого взгляда было ясно, что нам долго не удастся воспользоваться этим прибором.

Я отвернулся и уставился в темноту за окном рубки. Поднимался ветер. На черной воде появились белые гривки катящихся со стороны юго-запада воли. Резкие рывки якорной цепи сотрясали «Файркрэет». Я чувствовал себя смертельно уставшим, но напряжение последних часов не проходило. Ханслет протянул мне пачку сигарет.

— У каждого своя профессия, — заметил я.

— Что?

— Я хочу сказать, что если ты достигаешь определенных успехов в какой-то области, например в душении людей, то не стоит заниматься другими делами, например уничтожением радиопередатчиков. Только теперь я наконец-понял, — почему мой затылок реагировал судорогой на каждое приближение к нему Дюррана… Где вы порезались?

— Нигде.

— Но у вас на руке кровь… Бы заметили, что Дюрран ни на минуту не снял перчатки? Даже когда держал в руке рюмку. Этот парень неплохой актер. На палубе «Нантсвилла» у него было изысканное южное произношение, а на «Файркрэсте» — великолепный североирландский акцент. Интересно, сколькими диалектами он еще владеет? Кстати, я полагал, что он несколько полноват, а на самом деле у него мощная мускулатура. Так вы заметили, что он не снимал перчаток?

— Представьте себе, нет. Но почему тогда они вообще не пристукнули нас? По крайней мере, вас — свидетеля номер один?

— Вы не в форме, Ханслет. У них были для этого две причины. Во-первых, они ничего не могли сделать с нами в присутствии настоящих полицейских, а что это были настоящие полицейские, мы уже, кажется, с вами договорились. Или им пришлось бы их тоже убить. Но преднамеренное убийство полицейского — на это способен только сумасшедший. А уж в чем-в чем, но в здравом рассудке нашим приятелям не откажешь.

— Но тогда какого черта они вообще притащили сюда полицейских?

— А затем, дорогой мой Ханслет, что присутствие полицейских придает такой акции официальный характер. Когда над бортом вашего судна посреди ночи появляется полицейская фуражка, вам не приходит в голову бить по ней тяжелым предметом. Вместо этого вы вежливо приглашаете ее хозяина на палубу. Кого же нибудь другого вы вполне можете угостить железной палкой по голове, особенно если у вас совесть нечиста, как наши гости вправе были подумать о нас с вами.

— Не исключено, хотя это спорный вопрос. Ну а вторая причина?

— Имри, высылая к нам Дюррана, пошел на огромный риск. Огромный, но вполне оправданный. Он отправил Дюррана прямиком в пасть волка, чтобы проверить, узнает ли его волк.

— Дюррана?

— Да. Я забыл вам об этом сказать, но на «Нантсвилле» мне удалось направить свет фонаря на его лицо. Лица, правда, я разглядеть не мог — это было расплывчатое пятно с зажмуренными от света глазами. Впрочем, я и смотрел совсем не на лицо, а туда, куда собирался бить, — гораздо ниже, надо признаться. Но они-то этого знать не могли. Вот и захотели убедиться, узнаю ли я своего противника. Если бы я его узнал, я должен был бы бросить в него что-нибудь тяжелое и потребовать от полиции его немедленного ареста, поскольку, как говорит старая пословица, кто не со мной, тот против меня. Но случилось чудо — я его не узнал. Теперь они в этом убеждены, поскольку на свете не найдется такого актера, который мог бы так сыграть свою роль и не дрогнуть, стоя лицом к лицу с типом, который зарезал двух его друзей, а его самого чуть не задушил. Одним словом, кризис миновал и непосредственная опасность нам пока не грозит. Наша ликвидация отложена. Раз уж я не узнал Дюррана, то тем паче не узнаю никого из людей, находящихся на «Нантсвилле», а значит, не смогу передать их данные в Интерпол.

— Так что можно сказать, что мы выкарабкались из этого дела?

— О, нет! Они по-прежнему на нашей тропе.

— Но вы ведь только что сказали…

— Повторяю, они на нашей тропе. Обыскав у нас каюту на корме с такой тщательностью, будто потеряли там выигрышный лотерейный билет, они неожиданно посреди обследования машинного отделения потеряли всякий интерес к «Файркрэсту». Это можно понять только так, что тип по фамилии Томас нашел то, что искал. Вы же видели его потом в салоне, носовых каютах и на верхней палубе. Его уже явно ничего там не интересовало.

— Но что именно он нашел? Аккумуляторы?

— Нет. Я уверен, что мои объяснения его убедили.

— Тогда это означает, что они вернутся?

— Обязательно вернутся.

— Достать револьверы?

— Не будем спешить. Они знают, что мы отрезаны от мира. Рейсовый теплоход приходит в Торбэй из Глазго два раза в неделю. Он был здесь как раз сегодня утром, так что вернется теперь не раньше чем через три-четыре дня. Телефонная связь нарушена и — тут мы можем вполне положиться на Имри — будет восстановлена нескоро. Наш передатчик уничтожен. Купить почтовых голубей в Торбэе невозможно, а это означает, что у нас нет никакой возможности связаться с кем-либо во всей Англии.

— Вы забыли о «Шангри-Ла».

«Шангри-Ла» — это была яхта, стоявшая на якоре неподалеку от нас. Белая сверкающая яхта тридцати метров в длину. Если бы ее владелец расплачивался за нее чеком на четверть миллиона фунтов стерлингов, в виде сдачи ему досталась бы мелочишка.

— На этой яхте наверняка есть суперсовременный радиопередатчик, — продолжал Ханслет. — Кроме нее в бухте есть еще два-три судна, достаточно крупные, чтобы иметь свои передатчики.

— Как вы полагаете, Ханслет, сколько передатчиков будет функционировать к утру на территории бухты Торбэй?

— Один.

— Вот именно! Один. Об остальных позаботятся наши друзья. Они просто вынуждены это сделать, и мы, увы, не можем никого предупредить. Такая попытка выдала бы нас с головой.

— Ну что ж, страховые компании возместят им убытки, — Ханслет посмотрел на часы. — Ровно пять. Самая пора бы вырвать из сна дядюшку Артура. А, Калверт?

— К сожалению, этого нельзя откладывать.

Ханслет надел теплый плащ и направился к выходу.

У самых дверей он обернулся.

— Я погуляю по палубе, пока вы будете разговаривать. На всякий случай… И я предпочел бы иметь при себе револьвер. Наши приятели могут вернуться раньше, чем мы рассчитываем. Сразу после того, как высадят на берег полицейских. Макдональд промолчал, когда Томас заявил, что они проверили уже в гавани три судна. Значит, это правда, и передатчики уже ни у кого не работают.

— Не думаю, Ханслет. Все наши соседи гораздо меньше «Файркрэста», и только у одного из них есть отдельная рулевая рубка. На остальных передатчики наверняка находятся прямо в кают-компаниях. Во многих из них там же и спят, так что Дюрран не мог бы уничтожить передатчики, не истребив вначале хозяев. А это невозможно в присутствии полицейских.

— Хотите биться об заклад на пенсию? Ведь Макдональду не было необходимости подниматься на все палубы.

— Ну, до пенсии я, скорее всего, не доживу… Так что лучше возьмите револьвер.

«Файркрзет» был построен всего три года назад на верфях Саутгемптона и оборудован новейшей техникой радиофирмой, работающей на военный флот, по планам дядюшки Артура. Естественно, все это делалось в глубочайшей тайне. Планы, о которых я упомянул, отнюдь не были плодом мыслительной деятельности нашего шефа, а принадлежали конструкторскому бюро какой-то японской верфи, которая уже построила одно такое «рыболовецкое судно» по заказу какого-то индонезийца. В один прекрасный день британский корабль задержал это судно у малайских берегов, где у него произошла авария. Главный корабельный механик поднялся на борт «рыбацкого судна» и, к великому своему изумлению, обнаружил, что два совершенно одинаковых мотора сломались в одну и ту же минуту. Более тщательная проверка привела к выводам, в результате которых дядюшка Артур направил заказ на верфи Саутгемптона, а команда индонезийского судна отправилась в Сингапур, где до сих пор томится в лагере для военнопленных.

Судьба «Файркрэста» была переменчивой и не всегда удачной. Одно время он кружил, впрочем совершенно бесполезно, по Балтике, пока однажды власти Ленинграда и Клайпеды не объявили его «персоной нон грата» в этих водах и не отправили его в Англию. Можно себе вообразить бешенство, которое охватило в связи с этим дядюшку Артура, тем более что ему пришлось выдержать жаркие баталии с одним скуповатым госсекретарем как по поводу балтийского эксперимента, так и по поводу огромных трат на строительство судна. Одно время прибрежная охрана пыталась ловить с помощью «Файркрэста» контрабандистов, но и они быстро отдали его дядюшке без единого слова благодарности, так и не поймав ни одного контрабандиста. Наконец, появилось дело, которым я сейчас занимался, и дядюшка Артур, пребывая в особо оптимистическом настроении, вообразил, что вот теперь-то «Файркрэст» продемонстрируют, как необходимо было его строительство. Увы! После моего рапорта его разочарование не будет иметь границ.

Оригинальность конструкции «Файркрэста» заключалась в наличии двух дизельных моторов; только один из которых был собственно мотором. Другой же был оборудован добавочным подводным выхлопным клапаном. Достаточно было отключить подсос горючего и открутить четыре гайки (остальные были фальшивые), чтобы поднять верхнюю часть левого мотора вместе со всеми его причиндалами, и тогда глазам открывался мощный, суперсовременный радиопередатчик, занимающий более восьмидесяти процентов объема фальшмотора. С помощью этого аппарата и телескопической двадцатиметровой антенны, спрятанной в одной из мачт судна, можно было в любую минуту связаться даже с Луной. Как правильно заметил Томас, у нас были исключительно большие резервы энергии. Но в данную минуту у меня не. было намерений связываться с Луной, наладить контакт мне надо было с дядюшкой Артуром, офис которого, так же как и жилище, находился в Кингтсбридже, в Лондоне.

Оставшиеся двадцать процентов объема кожуха мотора занимала коллекция самых разнообразных предметов такого свойства, что на них с изумлением и озабоченностью посмотрел бы даже заместитель комиссара Скотланд-Ярда. Среди прочего, например, специально для нас сделанные взрывчатые смеси, химические детонаторы и миниатюрные устройства, регулирующие время взрыва, с точностью от пяти секунд до пяти минут. Все, естественно, оборудовано специальными присосками. Находилась там также сумка с полным снаряжением взломщика, включая, натурально, великолепный набор отмычек. Были там и различные подслушивающие устройства, которые выстреливались на внушительное расстояние с помощью обычной ракетницы, стеклянные баночки с безобидными на вид таблетками, которыми можно было усыпить на долгое время по крайней мере батальон, четыре револьвера с внушительным боекомплектом: два люгера и два немецких «лилипута» калибра 4,25 — самые маленькие и весьма результативные автоматические пистолеты, которые можно спрятать в любой части одежды, даже в рукаве, при условии, конечно, что твой костюм шили специалисты из твоего родного министерства. Короче, если бы кому-нибудь пришло в голову использовать все, что здесь находилось, у него на долгое время оказалось бы дел невпроворот.

Ханслет взял люгер, проверил магазин и быстро вышел. Его поспешность объяснялась отнюдь не тем, что внезапно он услышал крадущиеся по палубе шаги, просто он не хотел присутствовать при моем разговоре с дядюшкой Артуром. Я не мог осуждать его — не могу не признаться, что я сам предпочел бы не присутствовать при разговоре дядюшки со мной.

Я вытянул два изолированных провода питания передатчика, соединил их с аккумуляторами с помощью острых, как пила, зубчатых клемм, надел наушники, дал позывной сигнал и стал ждать. Частота, на которой работал мой передатчик, была отрегулирована так, что на нее не мог наткнуться ни один радиолюбитель.

Уже через минуту замигала красная контрольная лампочка, я отрегулировал прием, и электронный глазок загорелся ярким зеленым светом.

— Говорит станция SPFX, 5PFX слушает.

— Доброе утро! На связи Каролина. Хотел бы поговорить с шефом.

— Подождите минутку…

Дядюшка еще спал. Жаль. Внезапно разбуженный в такое время, он вряд ли будет в хорошем настроении… Прошло три минута, потом в наушниках снова загудело.

— Добрый день, Каролина. Аниабелла слушает.

— Добрый день. Моя позиция 481, 281.

Было бы совершенно напрасным Делом искать эти координаты на военных картах. Их можно было найти только на двенадцати специальных экземплярах карт, часть которых была у меня, часть у дядюшки Артура.

— Слушаю вас, Каролина.

— Вчера вечером' я нашел пропавшее судно на расстоянии шести — восьми километров от места, где я сейчас нахожусь. Посетил его палубу.

— Что посетили?

— Его палубу. Прежний экипаж исчез. На борту находится новый, гораздо меньший по количеству.

— Вы нашли Бетти и Дороти?

Несмотря на наличие в наших передатчиках целой системы искажения и глушения переговоров, дядюшка Артур употреблял всякого рода псевдонимы и вел разговор страшно осмотрительно. Он просто обожал эти штучки. По его милости мы все имели женские имена, первые буквы которых соответствовали первым буквам наших фамилий. Таким образом сам дядюшка превратился в Аннабеллу, я стал Каролиной, Бейкер — Бетти, Дельмонт — Дороти, а Ханслет — Харриет. Все вместе это звучало как коллекция названий циклонов в Карийском море.

— Да, я нашел их, — я вдохнул побольше воздуха. — Они уже не вернутся домой, Аннабелла.

— Ах так! Не вернутся, — механически повторил он.

Потом наступила тишина. Мне уже стало казаться, что связь прервалась, когда раздался его голос, совершенно лишенный выражения:

— Я предупреждал вас, Каролина.

— Да, Аннабелла, вы предупреждали меня.

— А судно?

— Ушло.

— Куда?

— Не знаю. Возможно, на север.

— Возможно…

Дядюшка Артур никогда не повышал голоса. Но мне нетрудно было вообразить себе степень его бешенства, особенно когда он сам отказался от всякой конспирации.

— Куда на север? По направлению к Исландии? В норвежские фиорды? Чтобы перегрузить свой груз на другое судно где-то посередине Атлантического океана или в Баренцевом море? Сущие пустяки — каких-нибудь два миллиона квадратных миль! Вы упустили судно! Несмотря на все труды, потерянное время, несмотря на подробнейшие планы действий, огромные затраты. Вы упустили судно!

О планах он мог и не упоминать, тем более что я сам их разрабатывал.

— Вы потеряли также Бетти и Дороти!

Он снова начал употреблять псевдонимы, значит, к нему возвращалось хладнокровие.

— Да, Аннабелла, вы правы. Но это еще не все, сеть кое-что похуже. Вы желаете меня выслушать?

Теперь уже во мне начала подниматься злость.

— Я вас слушаю.

— Я рассказал ему все до конца.

— Понятно, — суммировал он. — Вы потеряли судно. Так же как и Бетти с Дороти. Наши противники вас опознали. Тайна — единственный наш козырь, гарантировавший успех операции, — раскрыта. Ваши возможности… уверенность, что задание будет выполнено, в такой ситуации абсурдна… Прошу быть в моем офисе в девять вечера. Передайте Харриет, что он должен отвести катер на базу.

— Слушаюсь, адмирал, — к чертям собачьим его Аннабеллу! — Я ожидал этого. Что поделаешь, испортил дело. Разочаровал вас, сэр. Вы отстраняете меня от работы.

— Сегодня в девять вечера, Каролина. Буду издать.

— Вам придется долго ждать, Аннабелла.

— Что вы хотите этим сказать?

Если бы дядюшка Артур в принципе мог говорить тихим бархатным голосом, эту фразу он произнес бы именно так. К сожалению, дядюшка обладал только монотонным голосом без всякого выражения, в котором тем не менее было больше веса и силы, чем в голосе лучшего драматического актера.

— У меня тут нет аэродрома, Аннабелла. Теплоход из Глазго придет только через три-четыре дня. Погода все ухудшается, и я не рискну вывести судно за волнорез. Короче говоря, я тут заблокирован.

— Вы меня принимаете за идиота, сэр? Требую немедленно сойти на берег. В двенадцать часов вас заберет вертолет из спасательной службы. Сегодня в девять вечера у меня! И попрошу не заставлять себя ждать слишком долго!

Я все-таки сделал последнюю попытку.

— Сэр, вы не могли бы дать мне дополнительно двадцать четыре часа?

— Вы напрасно занимаете мое время. До свидания.

— Прошу вас, сэр!

— Вы становитесь просто смешным, и зря тратите свое и мое время. До свидания.

— До свидания. Может, оно когда-нибудь и состоится, хотя меня бы это очень удивило.

Я отключил передатчик, закурил сигарету и застыл в ожидании. Ему понадобилось всего полминуты, чтобы вызвать меня снова. Я заставил его прождать, еще столько же, прежде чем ответил. Я был совершенно спокоен — кости брошены и последствия меня уже не интересовали.

— Каролина, это вы?

Я мог бы поклясться, что слышу в его голосе легкое волнение, а это дорогого стоило.

— Да, это я.

— Что вы сказали, сэр, прежде чем отключиться?

— «До свидания». Вы, сэр, сказали мне «до свидания», ну и я ответил вам тем же.

— Вы изволите шутить, сэр. Вы сказали…

— Сэр, если вы хотите обязательно затащить меня на борт вашего вертолета, вам следует вместе с пилотом отправить небольшой вооруженный отряд. Хорошо вооруженный, подчеркиваю это, поскольку в моем кармане пока еще лежит люгер, а уж пользоваться им, как вам известно, сэр, я умею. И если я кого-нибудь убью и предстану перед судом присяжных, вы, сэр, окажетесь рядом со мной на скамье подсудимых, потому что никакие, ваши связи не помогут обвинить меня в таком нарушении закона, которое потребовало моего ареста с применением вооруженной силы. К тому же прошу принять к сведению, что я уже не считаю себя вашим подчиненным, сэр. Условия моего контракта предусматривают, что я могу в любую минуту подать в отставку, если не участвую в какой-нибудь операции. Вы, сэр, отзываете меня в Лондон, а значит, я свободен. Заявление об отставке вы получите, как только здесь начнет работать почта. Бейкер и Дельмонт были не вашими друзьями, а моими, причем с той минуты, как я поступил к вам на службу. Если у вас, сэр, хватает смелости, сидя в своей конторе, изображать судью и сваливать на меня ответственность за их смерть, хотя вы прекрасно знаете, что ничто не делается здесь без вашего согласия, — что ж, будьте судьей. Но не в ваших силах лишить меня последнего шанса свести свои собственные счеты с нашими противниками. Мне уже выше головы весь этот бардак! Всего вам хорошего, сэр.

— Не так быстро, Каролина… — в его голосе появились осторожные, почти мягкие нотки. — Ну что вы так разволновались?

Еще никогда и никто не разговаривал так с контр-адмиралом сэром Артуром Арнфорд-Джессоном, но я чувствовал, что это не произвело на него слишком неприятного впечатления. Хитрый, как лисица, необыкновенно изворотливый, обладающий живым умом, сэр Артур высчитывал возможные ситуации со скоростью компьютера. Сейчас он, скорее всего, решал, какую игру я веду и в какой степени он может принять в ней участие, чтобы в конце концов одолеть меня и загнать в угол.

— Если уж вы так желаете остаться там, — сказал он после солидной паузы, — то наверняка не для того, чтобы проливать горькие слезы над своей судьбой. Вероятно, у вас есть какая-то идея?

— Так точно, адмирал.

В эту минуту я многое бы дал, чтобы узнать, в чем же заключается моя идея.

— Даю вам двадцать четыре часа, Каролина.

— Сорок восемь.

— Пусть будет сорок восемь. Но потом вы возвращаетесь в Лондон. Обещаете?

— Обещаю.

— И кстати, Каролина…

— Да, сэр?

— Я не чувствую себя оскорбленным вашим тоном. Не будем больше к этому возвращаться.

— Прошу простить меня, сэр.

— Сорок восемь часов. Прошу докладывать мне ежедневно, в полдень… в полночь.

В наушниках раздался щелчок — дядюшка Артур отключился.

Когда я вышел на палубу, уже начинался рассвет. Холодная тяжелая мгла легла на поверхности взбудораженного моря. «Файркрэст» медленно поворачивался, танцуя около натянутой якорной цепи, скрежетавшей при резких толчках. Я с беспокойством задавал себе вопрос, как долго выдержит канат, которым я привязал к цепи все свое снаряжение для прогулок.

Ханслет прятался от ветра за кормовой каютой. Заметив меня, он спросил:

— Что вы об этом думаете? — и показал на «Шангри-Ла», которая во всем своем блеске танцевала то сзади нас, то сбоку. На ее мостике был виден свет.

— Кому-то не спится, — ответил я. — Может, капитан хочет проверить, хорошо ли закреплен якорь. А может, наши приятели отлаживают радиопередатчик яхты ломами? Или просто свет горит там всю ночь.

— Нет, свет зажегся десять минут назад. О, погас. Любопытно… Ну, как пошло дело с дядюшкой Артуром?

— Неплохо. Сначала он выбросил меня с работы, но потом изменил решение и дал нам время — сорок восемь часов.

— Сорок восемь часов? А что вы собираетесь сделать за столь короткое время?

— Это известно одному Богу. Прежде всего я хочу выспаться. — И вам советую сделать то же самое. В любом случае сейчас уже слишком светло для неожиданных визитов к нам.

Идя рядом со мной по мостику, Ханслет неожиданно спросил:

— А что вы думаете о Макдональде-младшем? Мне кажется…

— Что же вам кажется?

— Уж больно он был подавлен. Похоже, на его плечах лежит слишком тяжкий для его возраста груз.

— Может быть, он просто не любит, когда его вытаскивают из постели посреди ночи. А может, у него какие-нибудь сложности интимного свойства. И если это так, то должен вам признаться, что меня они совершенно не интересуют. Спокойной ночи.

Мне следовало обратить больше внимания на слова Ханслета. Ради него самого.

Вторник: от 10 ч. утра — до 10 ч. вечера

Я весьма нуждаюсь в покое и сне, как, впрочем, и все люди. Проспав часиков десять, даже, на крайний случай, восемь, я вошел бы в норму. Конечно, в таких обстоятельствах не следовало надеяться на возвращение оптимизма, но наверняка я был бы способен нормально двигаться, разумно мыслить, предвидеть результаты своих поступков и быть готовым их. совершать. Увы, мне не были даны эти десять часов. Я был разбужен ровно через три часа после того, как заснул. Возможно, разбужен не до конца, но надо было быть глухим как пень или находиться под воздействием наркотиков, чтобы спать при том шуме и грохоте, который раздавался едва ли в двадцати сантиметрах от моего уха.

— Эй, на «Файркрэсте»! Эй! — бил кто-то кулаком в борт. — Могу я подняться на палубу? Эй! Эй!

Я проклял этого пылкого идиота из глубины своего сна, спустил дрожащие ноги на пол и поднялся с койки, чуть не упав при этом. По моим ощущениям, у меня просто не было одной ноги. Шея болела чудовищно. Одного взгляда в зеркало хватило, чтобы убедиться, что мой внешний вид совершенно соответствует моему состоянию, — лицо неестественно бледное, изможденное и небритое, глаза красные, опухшие, с черными кругами под ними. Я быстро отвернулся от зеркала — терпеть не могу подобные зрелища.

Отворив дверь каюты Ханслета, я убедился, что тот спит, сладко похрапывая. Пришлось повторить операцию: халат китайского шелка, платочек на шее. Я тронул расческой волосы и наконец выбрался на палубу.

Было холодно, сыро и ветрено, мир вокруг меня был серым и паскудным. Почему мне не дают поспать? Дождь лил ручьями, и на палубе уже стала собираться вода. Ветер жалобно завывал на нижнем регистре в снастях и взбивал почти метровые волны. Странно, но опасность, которую они представляли для судов, не помешала яхте, которая подошла к нашему борту. Она была меньше «Файркрэста», но зато ее рулевая рубка была забита приборами, которых не постыдился бы и современный военный самолет. На корме была расположена открытая палуба такой величины, что на ней можно было разместить целую футбольную команду. На палубе стояли трое в черных штормовках и фуражках, какие носили когда-то французские матросы, — с черными ленточками, спадающими на спину. Двое из них держали крючья, которыми они зацепились за «Файркрэст», но добрых пол-дюжины резиновых баллонов оберегало безукоризненно чистый белый лак судна от соприкосновения с плебейской краской «Файркрэста». Не было необходимости читать название яхты ни на ее борту, ни на ленточках матросских шапочек, чтобы понять, что рядом с нами стоит моторка, которая обычно занимала большую часть кормовой палубы «Шангри-Ла».

Посреди палубы стоял крепкий мужик в белом мундире с золотыми пуговицами — типичный морской офицер. В руке он держал небольшой зонт, оберегая от дождя свой безукоризненный костюм.

— Ну наконец!

Никогда мне еще не приходилось слышать, чтобы кто-либо так великолепно говорил в нос.

— Вы не слишком спешили, а? Я уже промок до нитки. Понимаете, до нитки!

На белом, идеально отглаженном мундире действительно виднелось несколько капель дождя.

— Могу я подняться на борт?

Не ожидая моего ответа, он перепрыгнул на нашу палубу с ловкостью, какую трудно было ожидать от человека его возраста и веса, и направился впереди меня к каюте. Я последовал за ним и, когда мы оба оказались внутри, закрыл двери. Это был невысокий, коренастый, крепко сбитый человек лет пятидесяти с задубевшим от ветра лицом, квадратным подбородком и седеющими волосами. У него были густые брови, длинный нос и такие тонкие губы, что создавалось впечатление, что его рот закрыт на «молнию». Он окинул меня взглядом с головы до ног, и было похоже, что я произвел на него вполне благоприятное впечатление, хотя он никак этого не выказал.

— Очень сожалею, что заставил вас ждать, сэр. Но этой ночью я слишком мало спал. Посреди ночи явились таможенники, а потом я долго не мог заснуть.

Всегда следует говорить правду в тех случаях, когда есть вероятность, что она все равно выплывет на поверхность, как в этом случае. Только так можно заслужить репутацию совершенно правдивого человека.

— Таможенники!

Это звучало так, будто он собирался сказать «ерунда» или что-то в этом роде, но потом передумал и строго посмотрел на меня.

— Неслыханно! — сказал он. — Невозможные люди! В четыре утра? Вы не должны были пускать их на палубу, более того, вы должны были послать их ко всем чертям! И что они хотели?

У меня создавалось впечатление, что этот человек уже имел однажды дело с таможенниками.

— Искали какие-то химикалии, украденные с грузовика на шоссе неподалеку от Торбэя. Однако ошиблись адресом.

— Идиоты!

Он протянул мне руку, как бы давая понять, что тема таможни исчерпана.

— Скаурас! Сэр Энтони Скаурас.

— Петерсен, — ответил я, пожимая его руку.

Его пожатие заставило меня скривиться не столько из-за своей силы, сколько из-за того, что все пальцы грека были усеяны перстнями, которые впились в мою ладонь. Я бы не удивился, если бы он носил бриллианты на всех десяти пальцах, но оказалось, что на больших пальцах их нет.

— Сэр Энтони Скаурас, — повторил я. — Много о вас слышал.

— И наверняка ничего хорошего. Журналисты меня не любят, потому что знают, что я их терпеть не могу. Они утверждают, что я — богатейший кипрский судовладелец, заработавший свои миллионы. исключительно благодаря всякого рода махинациям. И это правда. Греческое правительство выставило меня из Афин. Тоже правда. Я натурализованный британский подданный, который за деньги купил себе титул. Абсолютно справедливо. Но с помощью чего я этого добился? С помощью благотворительной деятельности! В конце концов, все можно купить за деньги. Теперь я собираюсь приобрести себе титул барона, но подожду, пока упадут цены. Они неизбежно упадут. Я хотел бы воспользоваться вашим передатчиком, вижу, что он у вас есть.

— Что-что?

Внезапная смена темы застала меня врасплох. И трудно удивляться, если вспомнить, в каком я был состоянии.

— Ваш передатчик, мой дорогой! Вы что, не слушали последних известий? Пентагон отменил огромные военные заказы! Цены на сталь летят вниз! Я должен немедленно, вы слышите, немедленно, связаться с моим маклером в Нью-Йорке!

— О, сочувствую. Конечно, прошу вас. Но… у вас нет своего?

— Сломался, — его губы почти совсем исчезли, слившись в тоненькую полоску. — Это очень срочно, мистер Петерсен.

— Сделайте милость. Мой передатчик здесь. Вы сумеете им воспользоваться?

Он натянуто улыбнулся мне. Было похоже, что только так он и умеет улыбаться. Можно было вообразить, какой радиопередатчик был на «Шангри-Ла», так что мой вопрос звучал приблизительно так, как если бы я спросил пилота огромного реактивного самолета, может ли он сесть за штурвал «кукурузника».

— Надеюсь, что мне это удастся, мистер Петерсен…

— Позовите меня, когда кончите. Я буду в каюте рядом.

Я знал, что позовет он меня до окончания разговора, а вернее, до его начала. Но я никак не мог ему сообщить о поломке аппарата. Я было подумал сначала побриться, но решил этого не делать. Это продлится недолго. И действительно, долго не продлилось. Уже через пару минут в дверях появился Скаурас.

— Ваш аппарат сломан, мистер Петерсен.

— О! Эти старые передатчики… иногда с ними трудно справиться. Может, я…

— Если я говорю вам «сломан», это означает, что пользоваться им невозможно.

— Странно. Работал…

— Попробуйте сами.

Я попробовал. Я крутил все ручки, которые только мог. Без результата.

— Скорее всего, нарушен контакт и не поступает питание, — сказал я — наконец. — Разрешите, я проверю.

— Вы лучше снимите крышку.

Я изумленно посмотрел на него.

— Сэр Энтони, сдается, вы знаете больше, чем я.

— Сделайте это и увидите все собственными глазами.

Я снял верхнюю панель и увидел. После этого я разыграл великолепную комедию изумления и возмущения. Наконец я с достоинством произнес;

— Вы знали об этом. Откуда?

— Но это же ясно.

— Понимаю, — медленно произнес я, — ваш передатчик находится в таком же состоянии. Видимо, у вас, сэр, тоже были гости сегодня ночью.

— Да. И на «Орионе» тоже, — тубы моего собеседника исчезли совсем. — Это та большая голубая корзина, что стоит поближе к берегу. Больше ни у кого передатчиков тут нет. У них тоже разбит. Я как раз оттуда возвращаюсь.

— Разбит! У них тоже! Боже мой, кто же это делает? Это поступок маньяка!

— Вы думаете? О, нет. У меня есть свое мнение по этому поводу. Моя первая жена… — неожиданно он замолк, покачал головой и продолжил, цедя слова: — Сумасшедший действует иррационально, без цели, вслепую. В этом случае действия только на первый взгляд кажутся иррациональными, а на самом деле совершены методично, тщательно и явно преследуют какую-то цель. Тут не было никакой случайности. Террорист подготовился и прекрасно знал, что и зачем делает. Сначала я подумал, что меня хотят отрезать от суши. Но дело не в этом. Моя изоляция никому ничего не даст.

— Но вы, сэр, говорили о бирже в Нью-Йорке…

— Да самом деле это, приятель, ерунда. Конечно, никто не любит терять деньги…

«Конечно, — подумал я, — по крайней мере не больше, чем несколько миллионов фунтов за один раз».

— Нет, мистер Петерсен, не я тут цель. Во всем этом деле есть две личности, скажем, А и Б. А считает жизненно необходимым поддерживать с берегом постоянный контакт. Зато Б считает, что ему надо в этом помешать любой ценой. И применяет для этого все возможные способы. Удивительные вещи творятся в Торбэе. Мне кажется, здесь крупно играют. Можете мне верить, в этих делах у меня хороший нюх.

Его никак нельзя было назвать дураком. Но, правду говоря, дураки не становятся миллионерами.

— Вы сообщили в полицию?

— Как раз собираюсь это сделать. Но сначала мне надо позвонить, если, конечно, наш друг не разбил все автоматы в порту.

— Он сделал больше. Перерезал в проливе телефонный кабель, причем неизвестно, где именно.

Скаурас посмотрел на меня, направился к дверям, задержался и снова повернулся ко мне.

— Откуда вы знаете?

— Полиция сообщила. Двое сопровождали таможенников.

— Полиция? Чертовски странно! Что же нужно было здесь полиции? — он посмотрел мне прямо в глаза. — Разрешите ли вы мне, мистер Петерсен, задать вам чисто личный вопрос? Я не хочу быть бестактным, но что, собственно, вы здесь делаете? Прошу вас не обижаться на меня, это просто проблема отбора.

— На что же тут обижаться! Я и мой коллега — биологи. Этот катер — собственность Министерства сельского хозяйства и рыбоводства. У нас есть документы.

— Как я понимаю, морская биология. Представьте себе, это мой конек. Надо будет как-нибудь с вами об этом поговорить. Конечно, если у вас хватает терпения на любителей, — его тон свидетельствовал о том, что мысли его бродят совсем в другом месте. — А вы мне можете описать этого полицейского?

Я сделал это.

— Это действительно он, — подтвердил Скаурас. — Странно, очень странно. Я должен с ним об этом поговорить. Ох уж этот Арчи!

— Арчи?

— Сержант Макдональд. Я ведь провожу уже пятый сезон в Торбэе. Обожаю эти места. Французская Ривьера и Эгейское море — ерунда по сравнению с этим побережьем. Так что я знаю здесь многих чиновников. Он был один?

— Нет, с ним был полицейский помладше. Похоже, его сын. Такой мрачный молодой человек.

— Питер Макдональд. Вы бы поняли его мрачность, если бы знали, что несколько месяцев назад он потерял двух младших братьев, шестнадцатилетних двойняшек. Они учились в школе в Инвернесс и погибли в горах во время снежной бури. Можете вообразить их трагедию?

Отец старается держаться. Я хорошо знал этих ребят, очень были славные.

Я сделал соответствующее моменту замечание, но Скаурас меня уже не слышал.

— Бегу, мистер Петерсен. Отдам все это дело в руки Макдональда, хотя знаю, что бедняге многого не сделать. А потом мне предстоит короткий рейс.

Я глянул на темные тучи и неспокойное море.

— Нем погода хуже, тем для меня лучше. Обожаю спокойное море, как и все, но мне только что поставили на верфи в Клайде новые стабилизаторы, а я еще не имел возможности их испробовать. Мы прибыли сюда всего два дня назад. Так что сегодня самый удачный день для такого рода проверок. А вы как думаете? — улыбнулся он мне, протягивая руку. — Прошу извинить за беспокойство. Вы, наверное, решили, что я грубиян… Многие так считают. Вы не согласились бы вместе с коллегой нанести мне визит на «Шангри-Ла»? Выпьем по рюмочке. Ужинаем мы на судне довольно рано, так что жду часам к восьми. Я пришлю за вами моторку.

Чести быть приглашенными на обед мы не удостоились. А жаль, это внесло бы некоторое разнообразие в наше меню, которое Ханслет составлял исключительно из фасоли и бобов. Кроме того, такое приглашение возбудило бы зависть в наиболее известных людях страны. В Англии ни для кого не было секретом, что люди, принадлежащие к высшим слоям, включая аристократию по крови, считали приглашение на остров у албанских берегов, принадлежащий Скаурасу, наибольшим успехом года, а может, и жизни.

Судовладелец не ждал моего ответа. Скорее всего, он никогда не ждал ответов на свои приглашения, и был прав. Он давно знал, что человеческая натура такова, какова есть, и законы, которые ее формируют, не позволяют ему отказать.

— Видимо, вы пришли, чтобы сообщить мне, что ваш передатчик разбит, и вы желаете знать, что я — черт побери! — собираюсь предпринять в связи с этим, — устало сказал сержант Макдональд, увидев меня. — Так вот, мне все известно, мистер Петерсен. Сэр Энтони Скаурас все подробно мне рассказал полчаса назад. Был у меня недавно и мистер Кембелл, владелец «Ориона». Он мне тоже много чего наговорил по этому поводу.

— Я человек немногословный, если только полиция с таможней не вытаскивают меня посреди ночи из постели, — я надеялся, что моя улыбка откровенна и дружелюбна. — Как я понимаю, наши друзья таможенники уже уехали?

— Сразу после того, как высадили меня на сушу. Таможенная служба — это просто бич… Но если говорить обо всем этом деле с передатчиками, то, скажу честно, я просто не знаю, что и делать. Для чего, черт. побери, они это сделали? И кто, черт побери, мог нечто такое придумать?

— Именно об этом я и хотел вас спросить. Потому сюда и прибыл.

— Мистер Петерсен, — голос сержанта стал официальным, — я могу вернуться на «Файркрэст», могу достать блокнот, могу начать искать следы… Но я все равно не буду знать, в каком направлении вести поиск. Если бы я разбирался в дактилоскопии, анализах, микроскопах, может быть, мне и удалось бы что-нибудь отыскать. Но я всего-навсего сельский полицейский и не могу один выполнить работу целой специализированной бригады. Это работа скорее для криминальной службы. Я могу позвонить в Глазго, но сомневаюсь, что они захотят выслать детективов из-за нескольких разбитых ламп.

— У старины Скаураса длинные руки.

— Прошу прощения?

— У Скаураса большие связи. Если он желает, чтобы было проведено следствие, оно будет проведено. Имейте в виду, что при необходимости он умеет показать зубы и умеет ими пользоваться.

— О, прошу прощения! В Торбэе никогда не бросал якорь более милый и симпатичный человек, — этот честный сельский полицейский умел, когда надо, скрывать свои чувства, но в этот раз он был совершенно искренен. — Несомненно, у нас разные взгляды на некоторые вещи, и нет сомнений, что в делах он тверд, как скала. Возможно, в его личную жизнь действительно лучше не углубляться, как намекают газеты, но это все не мое дело. На острове Торбэй вы не найдете ни одного человека, который плохо бы к нему относился.

— Вы меня неправильно поняли, — мягко сказал я. — Я совершенно не знаю этого человека…

— Зато мы его знаем. Посмотрите сюда, — он показал в окно на большое строение в шведском стиле, расположенное за молом. — Эта новая мэрия — дар сэра Энтони. А вон те шесть небольших домиков, там на холме, предназначены для стариков. Это тоже подарок сэра Энтони. За все это он заплатил из собственного кармана. А кто возит молодежь развлекаться в Обэн? Сэр Энтони. На «Шангри-Ла». Кто заполняет кассы благотворительных фондов? Кто собирается соорудить тут верфь, чтобы у нашей молодежи была работа, поскольку прибрежный лов уменьшается все больше?

— Великолепно! — сказал я. — Старый добряк Скаурас, Если он усыновил Торбэй, тем лучше для вас. Я же пока был бы счастлив, если бы он купил мне всего одну вещь — новый передатчик.

— Мистер Петерсен, я буду очень внимательно наблюдать за всем, что происходит, но ничего больше обещать не могу. Если что-нибудь замечу, тут же сообщу вам.

Я поблагодарил его и ушел. Я не строил никаких иллюзий относительно своего визита к нему, но я должен был это сделать. Было бы весьма и весьма странно, если бы я не присоединил свой голос к хору жалобщиков. И" я был очень доволен, что сделал это.

В полдень я слышал Лондон очень скверно. И дело было даже не в том, что ночью слышимость вообще лучше, главное, что днем я не мог использовать свою телескопическую антенну. Голос дядюшки Артура звучал непривычно официально.

— Мы уже нашли наших друзей, Каролина, — сообщил он.

— Сколько? — осторожно спросил я, поскольку любовь шефа к шифрованию разговора частенько приводила к недоразумениям.

— Все двадцать пять, — ага, столько было в настоящей — команде «Нантсвилла». — Двое в тяжелом состоянии, но выкарабкаются.

Это объясняло следы крови в каютах капитана и механика.

— Где они были?

Он назвал координаты. Это было севернее Уэксфорда, неподалеку от Бристоля, откуда и вышел «Нантсвилл». Значит, их похитили, когда они находились в море всего несколько часов.

— История повторилась, — продолжал дядюшка Артур. — Два дня всех держали на заброшенной ферме — хорошее питание, теплые одеяла на ночь… На третий день их стражники исчезли.

— Но для того чтобы овладеть… — чуть не сказал. «Нашсвиллом», — судном, нашли новый способ.

— Это так, — подтвердил дядюшка. — Склоняю голову перед их фантазией. После эксперимента с нелегальными пассажирами, после истории с терпящим крушение рыболовным судном, после полицейского катера и острого аппендицита на палубе яхты я уже думал, что они начнут повторяться. Но они снова придумали нечто новенькое. Во-первых, впервые они напали ночью. Во-вторых, они приблизились к судну на спасательных плотах как потерпевшие кораблекрушение. Поверхность моря, покрытая маслом, и взывающий о спасении факел, видимый, на расстоянии не больше километра, — это наверняка убедительная картина. Остальное вы знаете?

— Да, Аннабелла.

Остальное я действительно знал. Продолжение всегда было одним и тем же. Потерпевшие кораблекрушение проявили на палубе спасителей полное отсутствие чувства благодарности: вытащили свои револьверы, заняли судно и взяли в плен весь экипаж. Затем они надели на головы всех пленников мешки и перевели их на другое судно, с которого ночью они были высажены на берег и доставлены на уединенную ферму. Все это происходило всегда у берегов Ирландии. Три первых случая — на севере, два последних — на юге. Один Бог знает, куда отводили пираты захваченные суда!

— А Бетти и Дороти? — спросил я. — Они скрывались на судне, когда с него выводили экипаж?

— Думаю, что да, но не уверен. Врачи не разрешают нам еще допросить, капитана, единственного, кто мог бы что-то сказать по поводу присутствия на судне Бейкера и Дельмонта. У вас остался еще сорок один час, Каролина. Что вы за это время сделали?

Мне пришлось минутку подумать, прежде чем я понял, что это за сорок один час. Итак, семь часов уже уплыли.

— Три часа спал, — честно сказал я, хотя прекрасно понимал, что для него это была совершенно ненужная трата времени. Его сотрудники вообще не должны иметь потребности в сне. — Затем провел беседу с местной полицией и владельцем яхты, стоящей тут на якоре рядом с нами. Вечером мы нанесем ему дружеский визит. Вот, пожалуй, и все.

Возникла небольшая пауза.

— Что вы нанесете, Каролина?

— Визит, Аннабелла. Он пригласил нас, Харриет и меня. На рюмочку.

На этот раз пауза длилась много дольше. Потом он сказал:

— Каролина, у вас остался всего сорок один час.

— Знаю об этом, Аннабелла.

— Надеюсь, что с головой у вас все в порядке.

— Не знаю, насколько точную информацию на эту тему вы хотите получить. Но я уверен, что с моей головой все в порядке.

— Значит, вы не отказываетесь от дела? Ну конечно, лишний вопрос. Вы для этого слишком упрямы и…

— Слишком глуп?

— Кто этот мореплаватель?

Ответ занял очень много времени, потому что приходилось пользоваться этим проклятым шифром, чтобы передать сначала название яхты и фамилию ее владельца, а затем перевести на этот дурацкий язык все, что рассказал мне Скаурас, и все, что рассказал о Скаурасе Макдональд. Дядюшка Артур реагировал на информацию осторожно. Пользуясь тем, что он меня не видит, я позволил себе насмешливую улыбку в его адрес. Даже у министров были большие трудности с получением приглашения от сэра Энтони. Только госсекретари, да и то лишь те, что действительно обладали властью, могли похвалиться именными кольцами для салфеток за столом сэра Энтони. И именно эти секретари были проклятьем жизни сэра Артура.

— Советую вам быть там поосторожнее, Каролина.

— Бетти и Дороти уже не вернутся, Аннабелла. Я хочу, чтобы виновные заплатили за это сполна. Вы тоже хотите этого. По этому-то вопросу у нас с вами нет разногласий.

— Естественно. Но ведь невозможно себе представить, чтобы человек с таким положением, с таким состоянием…

— Простите, Аннабелла, но я вас не понимаю.

— Такой человек, как он… Нет, это невозможно. Я хорошо знаю его, мы вместе обедаем, называем друг друга по имени, я хорошо знаю его вторую жену… в прошлом она была актрисой. Этот человек известный филантроп, а кроме того, принадлежит к сливкам общества. Невозможно себе представить, чтобы он мог тратить свое время и деньги на такого рода деятельность.

— Скаурас? — в моем вопросе было такое изумление, как будто я только теперь понял слова дядюшки Артура. — Но, Аннабелла, я никогда и не подозревал этого господина! У меня нет для этого ни малейшего повода. Ни малейшего!

— Ах! — в его голосе звучало даже не облегчение, а высшая форма удовлетворения. — Но в таком случае зачем вам туда идти?

Если бы нас кто-то подслушивал, он уловил бы в голосе дядюшки Артура зависть и был бы прав. Дядюшка имел только одну слабость: он был чудовищным снобом.

— Хочу побывать на его яхте. Хочу полюбоваться его разбитым передатчиком.

— Зачем?

— Считайте, Аннабелла, это проявлением моего инстинкта, не больше.

— Инстинктом? Сегодня утром вы сказали мне, что напали на какой-то след…

— Было такое… Кроме того, мне бы хотелось, чтобы вы связались с Главным управлением Почтового банка в Шотландии и с архивами некоторых шотландских газет. Лучше всего — «Глазго геральд», «Дейли экспресс» и особенно еженедельник «Обэн таймс».

— Ага! — теперь в голосе звучало уже чистое удовлетворение. — Я начинаю вас узнавать, Каролина. Так что я должен искать и с какой целью?

Снова потребовалось немало времени, чтобы, пользуясь этим дурацким шифром, все ему объяснить.

— Я распоряжусь, чтобы мои люди немедленно занялись этим. В полночь получите информацию.

— В полночь вы уже сможете оставить ее себе. Это слишком поздно!

— Вы требуете от меня невозможного, Каролина, — процедил он сквозь зубы и что-то невнятно бормотнул. — Я сделаю все, что в моих силах. В девять.

— В четыре, Аннабелла.

— Сегодня? В четыре часа дня? Но ведь полдень уже миновал! Вы действительно сошли с ума!

— Сэр, вам достаточно десяти минут, чтобы засадить за эту работу десяток людей, двадцати минут — двадцать человек, ну и так далее. Перед вами открыты все двери, а особенно кабинетов Скотланд-Ярда. Аннабелла, не забывайте, что профессионалы никогда не убивают для. удовольствия. Убивают, когда что-то вынуждает их, чтобы, например, выиграть время. Каждый выигранный час — козырь для них. Каждый час, который мы у них отбираем, — наш козырь. Я надеюсь, вы не считаете их любителями?

— Соединитесь со мной в четыре, — сказал он усталым голосом. — Посмотрим, что я смогу для вас сделать. Что вы собираетесь сейчас делать, Каролина?

— Собираюсь спать. Должен я наконец выспаться!

— Естественно. Особенно когда нам нельзя терять, по вашим словам, Каролина, ни часа:

После этого ядовитого замечания, дядюшка Артур прервал связь. Конечно, ему-то предстоит выспаться сегодня ночью, в то время как я не могу об этом даже мечтать. Я, правда, не обладаю даром ясновидения, но по поводу ближайшей ночи мои предчувствия были так велики, что их было бы не спрятать даже в здании Эмпайр Стэйт Билдинг. Они были так же велики, как те, что охватили меня в связи с «Шангри-Ла».

Будильник зазвонил ровно без десяти четыре. Я чувствовал себя еще хуже, чем тогда, когда после скудной трапезы, состоящей из тушенки и консервированного картофельного шоре, ложился спать. Если бы у Скаураса было хоть немного такта, он пригласил бы нас на обед.

Я не просто старел, я начинал уже чувствовать себя старым. Слишком долго уже я работал на дядюшку Артура. Платил он хорошо, но время и условия работы всегда были отвратительными. Я мог бы дать голову на отсечение, что сам дядюшка Артур не видел в глаза банки тушеной говядины в собственном соку со времен второй мировой войны. И вообще, человек, который постоянно задается вопросом, сколько еще часов, сколько еще секунд осталось ему жить на свете, очень быстро расходует себя.

Ханслет вышел из своей каюты как раз в то мгновение, когда я выходил из своей. Выглядел он не лучше меня… Молодежь могла бы иметь массу поводов для беспокойства, если бы рассчитывала на оборону, организованную такими старыми грибами, какими в эту минуту мы с Ханслетом были.

Проходя через салон, я с сожалением подумал о тех типах, которые гладко говорят о великолепии западного побережья Шотландии вообще, а района Торбэя особенно, описывая его как неповторимый рай для мореходов. Наверняка ноги их не было на этом побережье. Флит-стрит, улица лондонских журналистов, — вот их родина, и они за всю свою жизнь не выезжали за ее границы. Банда писак и неучей, специализирующихся на туристической пропаганде, для которых угол Кингс Кросс определял северные границы цивилизации! Впрочем, может, они и не были такими уж невеждами, если у них хватило ума самим поселиться южнее Кингс Кросс.

Было четыре часа осеннего дня, что, к сожалению, означало меньше дня, чем ночи. Солнце еще не зашло, по крайней мере так должно было быть, но с тем же успехом оно могло и зайти, поскольку не имело никаких шансов, что его лучи пробьют массу клубящихся на небе черных туч, которые двигались на восток, к темному горизонту. Густые и тяжелые потоки дождя, превращавшие залив в некое подобие сковородки с кипящим маслом, ограничивали видимость до трехсот — четырехсот метров. Сам городок, расположенный в тени обрывистых склонов, поросших соснами, исчез совершенно. На северо-западе появились огни. Это, наверное, возвращался Скаурас, уже проверивший свои стабилизаторы. На сияющей кухне «Шангри-Ла» повар наверняка уже готовил великолепный обед, на который, увы, мы приглашены не были. Я старался не думать о еде, но это было выше моих сил. Пришлось с этим смириться и двинуться вслед за Ханслетом в машинное отделение.

Ханслет надел наушники и присел около меня с открытым блокнотом. Искусством стенографии он владел так же великолепно, как и многим другим. Я очень надеялся, что его способности будут использованы в полной мере, так как дядюшке Артуру будет что мне рассказать. Так оно и случилось.

— Примите мои сердечные поздравления, Каролина! — начал дядюшка без всяких вступительных слов. — У вас действительно была великолепная идея.

Несмотря на обычную монотонность голоса, мне удалось уловить в нем каплю тепла. Я мог бы поверить даже в некоторую доброжелательность с его стороны, если бы не знал, что всяческие радиопомехи во время бури иногда создают такого рода впечатление. Достаточно было, что он не облаял меня сразу.

— Мы нашли эти сберегательные книжки, — далее последовала лавина номеров, дат, величин вкладов, то есть информация, которая меня совершенно не интересовала. — Последние вклады были сделаны двадцать седьмого декабря: по десять фунтов в двух случаях. Все счета в данное время на одну сумму — семьдесят восемь фунтов четырнадцать шиллингов и шесть пенсов. Счета открыты, — он прервался, чтобы выслушать мои поздравления, после чего продолжил: — Но это еще не все, Каролина. Ваша идея поиска загадочных случаев гибели или заявлений о пропавших без вести на побережье в районе Инвернесс, и Арджилл была совершенно великолепна. Повторяю: великолепна! И почему только, черт побери, она не пришла вам в голову раньше! У вас есть под рукой карандаш?

— У Харриет есть.

— Тогда начнем. На шотландском побережье уже много лет не было такого количества морских катастроф, как в этом сезоне. Начну с прошлогодней истории. «Пинто», солидная моторная яхта, покинула Кайль-оф-Локальш в восемь утра четвертого сентября. Пункт назначения — Обэн, где ее ожидали после полудня. Никогда туда не пришла и вообще бесследно исчезла.

— Какая погода была тогда, Аннабелла?

— Я ожидал этого вопроса, — кроме всего прочего, дядюшка Артур страшно раздражал меня этой мешаниной скромности и самодовольства. — Я проверил это в метеослужбе. Сила ветра — один балл, море спокойное, небо чистое. Перейдем к этому году. Шестое апреля и двадцать шестое апреля. «Ивнинг Стар» и «Дженни Роз» — два рыболовецких судна с восточного побережья, одно из Буки, другое из Фрезербурга.

— Но оба вели лов на западном побережье? — спросил я.

— Мне очень не нравится, когда вы таскаете козыри из моих рук! Оба судна базировались в Обэне, оба ловили лангуст. «Ивнинг Стар» пропал первым и был потом найдем на скалах у побережья Ислэя. А «Дженни Роз» исчез бесследно. Ни один из членов экипажа также не был обнаружен. Следующий случай — семнадцатого мая. На этот раз речь идет о знаменитой гоночной яхте «Кап Грис Нес», построенной в Англии и плавающей под английским флагом несмотря на иностранное название. Хозяином ее был очень опытный моряк. У него была прекрасная команда, принесшая ему несколько побед на регатах, организованных Королевским яхт-клубом. Сами понимаете, какой класс!. Яхта вышла из Лондондерри в хорошую погоду, направляясь на север Шотландии. Была найдена месяцем позже на скалах острова Скай.

— А экипаж?

— Что за вопрос! Исчез. И наконец, последний случай, происшедший несколько недель назад, восьмого августа. Переоборудованное спасательное судно «Кингфишер», прекрасно оснащенное. Хозяин — прекрасный моряк, с ним жена и двое детей — сын и дочь. Вышел из порта в ночь, погода была прекрасная. Пропал вместе с экипажем.

— Откуда вышел?

— Из Торбэя.

Вот это слово действительно было поводом для его гордости. Впрочем, для моей тоже.

— Вы по-прежнему думаете, что «Нантсвилл» плывет по направлению к Исландии или какого-нибудь отдаленного норвежского фиорда? — спросил я.

— Никогда ничего подобного и не думал, — стрелка барометра дядюшки Артура неожиданно упала с положения «дружески» до положения «нормально», то есть до позиции, расположенной между «холодно» и «мороз». — Надеюсь, даты этих случаев много чего напомнили вам, Каролина.

— Да, эти даты напомнили мне разные дела, Аннабелла.

И действительно, напомнили. «Ивнинг Стар» распорол себе брюхо на скалах Ислэя через три дня после того, как на юге Ирландии пропало транспортное судно «Холмвуд». «Дженни Роз» испарилась на три дня позже «Антары», пропавшей без следа в канале Сент-Джордж. «Кап Грис Нес», гоночная яхта, закончившая свое существование на скалах острова Скай, пропала в тот же самый день, что и фрахтовое судно «Хэдли Пайонир». «Кингфишер» затонул двумя днями позже последнего выхода в море парохода «Хуррикэн Спрэй». Трудно было отнестись к этим происшествиям как к серии совпадений. Слишком многие элементы тут повторяются, и потому я позволю себе отнести тех, кто этого не видит, к гигантам интеллекта, предводитель которых мог быть президентом Южной Африки, глубоко убежденным сегодня, в двадцатом веке, что Земля совершенно плоская и один лишний шаг может привести каждого к катастрофическому падению. Шансов, что только случай спровоцировал такое совпадение дат, практически не существовало. Мне казалось, что пропажа четырех небольших судов в одном секторе перечеркивает всякую возможность случайности, и я сказал об этом дядюшке Артуру.

— Не будем тратить время на вещи очевидные, — холодно ответил он. Это было не слишком вежливо с его стороны по той простой причине, что сам он эти «очевидности» не замечал еще четыре часа назад, когда я обратил на них его внимание. — В эту минуту самое важное для нас — это вопрос: что делать? Между Ислэем и островом Скай очень много места. И вообще, насколько благодаря этим данным мы продвинулись вперед?

— Какие связи, Аннабелла, вы можете использовать, чтобы привлечь к сотрудничеству радио и телевидение? — спросил я.

Наступила тишина, потом раздался зловещий голос:

— Чего вы, собственно, хотите, Каролина?

— Хочу подбросить еще одно происшествие в хронику.

— Ну что ж, такие вещи практиковались во время войны ежедневно. После войны, насколько я помню, тоже был один или два таких случая… Люди из Би-Би-Си и Ай-Ти-Эй не принадлежат к категории послушных…

По его тону было легко понять, что он думает о тех, кто не позволяет никому совать нос в свои дела. Это была весьма любопытная реакция для человека, который недаром считался непревзойденным мастером в этой области.

— Если мне удастся их убедить, что наша попытка не имеет ничего общего с политикой и служит исключительно общественному благу, может, и удастся. Так что вы хотите?

— Информировать слушателей, что на юге от Скай находится терпящее крушение судно, которое посылало в эфир SOS. Что сигнал неожиданно прервался, что точное местонахождение судна неизвестно, что следует предполагать худшее, и так далее… Операции по спасению начнутся завтра на рассвете. Вот и все.

— Думаю, что это удастся сделать. Но зачем это все?

— Тогда у меня появится предлог прогуляться в ту сторону, не вызывая никаких подозрений.

— Вы собираетесь использовать «Файркрэст» для розыска и бороздить море по всему подозрительному району?

— Конечно, Аннабелла, у нас с Харриет есть недостатки, но мы же все-таки не идиоты. Ваш «Файркрэст» — это соломинка, на которой я не решился бы без хорошего метеорологического прогноза переплыть даже лондонский пруд, а здесь нас подбрасывает на семи баллах. Кроме того, поиски в этом районе на подобном судне потребовали бы целой человеческой жизни. Мне это не годится. На восточной оконечности острова Торбэй, на расстоянии восьми километров от городка, находится небольшой заливчик с песчаным пляжем, окруженным горами и лесом. Мне нужен хороший вертолет в личное пользование. Причем на рассвете.

Теперь вы считаете идиотом меня, — я явно разозлил его пренебрежительным отзывом о «Файркрэсте», с которым он носился как с писаной торбой. — Вам кажется, что мне стоит только щелкнуть пальцами и на рассвете перед вами появится вертолет?

— У вас впереди четырнадцать часов. В пять утра вы были готовы щелкнуть пальцами, чтобы вертолет появился здесь в полдень. Семь часов. Вполовину меньше. Я, конечно, понимаю, что желание притащить меня в Лондон, чтобы расправиться со мной, прежде чем выбросить с работы, важнее сегодняшней ситуации.

— Соединитесь со мной в полночь, Каролина. Я очень надеюсь, что вы знаете, что делаете.

— Так точно, адмирал, — сказал я и дал отбой.

При этом я не имел в виду: «Да, адмирал, я знаю, что делаю». Правильнее звучало бы так: «Да, адмирал, я надеюсь, что я знаю, что делаю».

Если Скаурас заплатил меньше пяти тысяч фунтов за ковер, который лежал в его салоне, значит, он купил подержанную вещь. Размером пять на девять метров, выдержанный в коричневых, темно-зеленых и золотых тонах, этот ковер лежал как поле вызревшего хлеба. Это впечатление усиливала его толщина, такая невероятная, что ходить по нему было так же непросто, как вброд по реке. Я никогда в жизни не видел более роскошного ковра, если не считать роскошных гобеленов, покрывавших в этом же салоне добрые две трети стен от пола до потолка. Честно говоря, рядом с этими гобеленами ковер мог показаться просто дешевкой. Там же, где переборки все-таки были видны, можно было разглядеть обшивку из ценных тропических пород дерева. Из этого же материала был сделан и великолепный бар, находившийся в глубине салона. Диваны, кресла и табуреты у бара были обиты зеленой кожей с золотым тиснением, что само по себе стоило целое состояние. Столь же ценными были и низкие столики, сделанные из кованой меди. На деньги, вырученные от их продажи, можно было в течение года кормить семью из пяти человек, даже если бы она предпочла столоваться в баре отеля «Савой».

На правой стене висели две картины Сезанна, а на левой — две Ренуара. Эти картины были уже чистым безумием. Здесь у них не было шанса. Наверное, они лучше бы себя чувствовали на камбузе.

И я тоже. По поводу Ханслета сомневаться также не приходилось. Не потому, что наши твидовые пиджаки и шейные платки из лучшего лондонского магазина плохо сочетались с темными галстуками и фраками остальных гостей. И не потому даже, что сам тон беседы, казалось, должен был быть напоминанием нам о нашем статусе мелких ремесленников. Разговоры об акциях, о крупных сделках, о миллионах долларов всегда угнетающе действуют на представителей низших классов. Однако не надо было быть особенно крупными специалистами о этом деле, чтобы понять, что тема беседы вовсе не была вызвана желанием произвести на нас впечатление. Для этих людей в изысканных «бабочках» бизнес был высшим смыслом жизни, а потому и основной темой их бесед.

Но среди гостей, кроме нас, было еще двое, явно не чувствовавшие себя здесь в своей тарелке: директор Парижского торгового банка Жюль Бискар, маленький лысый человечек, и шотландский адвокат Маккаллюм, крупный и шумный тип. Не думаю, что они страдали больше меня, по показывали они это гораздо более откровенно.

Что-то явно портило атмосферу, однако экран немого кино не смог бы показать, что именно. Все было на невероятно высоком уровне. Глубокие кресла приглашали отдохнуть, огонь в камине — впрочем, совершенно излишний — создавал интимный настрой, улыбающийся Скаурас был гостеприимен в высшей степени, стюард в безупречно белом смокинге являлся на малейший звук, наполнял бокалы и исчезал, словно растворялся в воздухе… Все было изысканно и приятно. Однако, если воображаемое кино было бы звуковым, зрители легко поняли бы, отчего я предпочитал камбуз.

Скаурас велел наполнить свой бокал, сделав это в четвертый раз за те едва ли сорок пять минут, которые мы провели там, улыбнулся своей жене, сидевшей в кресле по другую сторону камина, и провозгласил в ее честь тост:

— Твое здоровье, моя дорогая! Я пью за твою снисходительность к нам. Для тебя это утомительная поездка. Благодарю!

Я все время присматривался к Шарлотте Скаурас. И не я один. Сейчас к ней были устремлены глаза всех присутствующих. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: миллионы глаз устремлялись к ней в те времена, когда благодаря ей целая Европа осаждала кинотеатры. Во времена своей наибольшей славы она не была ни слишком молода, ни особенно красива. Впрочем, это и не нужно, когда речь идет о великой актрисе, а не об одной из тех, которым красота заменяет талант. Теперь это была немолодая леди, несколько поблекшая, с округлившейся фигурой. И, несмотря на это, мужчины по-прежнему смотрели на нее как загипнотизированные.

Шарлотта Скаурас уже приближалась к сорока годам, но и сейчас всех притягивало ее лицо. Измученное лицо человека, который в жизни много смеялся и думал, чувствовал и страдал. Ее темные красивые глаза несли в себе мудрость десяти столетий. В любой морщинке — а их было уже более чем достаточно на ее лице — чувствовалось больше характера, чем в мордашках целого батальона современных красоток, заполонивших обложки толстых журналов, кошечек с великолепными, но совершенно пустыми глазами. Я уверен, что, помести в одну комнату с Шарлоттой Скаурас полсотни таких красоток, на них никто бы и не взглянул, как никто не смотрит на репродукцию картины великого мастера, когда рядом висит его оригинал.

— Ты очень добр, Энтони, — сказала Шарлотта Скаурас. У нее был глубокий голос с легким акцентом, а ее грустная напряженная улыбка вполне гармонировала с темными кругами под глазами. — Но ты же знаешь — я никогда не скучаю.

— Даже в таком обществе, Шарлотта? — голос Скаураса был особенно добродушен. — Собрание Административного совета компании Скаураса в водах Шотландии наверняка менее приятное занятие, чем путешествие в водах Леванта в сопровождении твоих аристократических дамских угодников. Посмотри на Доллмана… — он кивнул головой в сторону высокого худого светловолосого мужчины в очках, лицо которого казалось небритым. Джон Доллман был генеральным директором пароходства Скаураса. — Ну как, Джон? Можете вы соперничать с молодым графом Хорли? Что вы значите по сравнению с человеком, у которого, правда, в голове опилки, но зато пятнадцать миллионов фунтов на счету в банке?

— Боюсь, что очень немного, сэр Энтони, — Доллман производил впечатление такого же большого человека, как и сам Скаурас, и точно так же не обращал внимания на смущение и неловкость, сопутствующие этому странному собранию. — У меня гораздо больше мозгов, — подхватил он тему, — но гораздо меньше денег. К тому же я наверняка не так весел и остроумен, как он.

— Молодой Хорли действительно был душой вашего общества, по крайней мере, мне так кажется, особенно если при этом не было меня. Вы его знаете, мистер Петерсен? — неожиданно обратился Скаурас ко мне.

— Я слышал о нем, сэр Энтони, но я не вращаюсь в этих кругах, — мои манеры не уступали по изысканности манерам других.

— Гм…

Скаурас улыбнулся двум мужчинам, сидевшим около меня. Фамилия одного из них была не слишком англосакской — Герман Лаворски. Как мне было сказано, он был финансовым советником хозяина — толстый добродушный тип с живыми глазами, раскатистым смехом и неисчерпаемым запасом некогда рискованных анекдотов. Он так мало походил на финансиста, что, по моим подозрениям, не имел себе равных в этой области. Другой был совершенно лысым, средних лет, с лицом сфинкса, украшенного усами в форме перевернутого велосипедного руля. Именно такие усы носил когда-то на Диком Западе знаменитый Уильд Билл Хичкок. И хотя этот господин с головой, очень напоминавшей дыню, носил громкий титул лорда Чарнли, он работал в Сити в качестве простого биржевого маклера.

— А что ты скажешь, Шарлотта, об этих двух наших приятелях?

— Боюсь, что я не поняла тебя, — ответила хозяйка дома, глядя на своего мужа с тем же самым выражением.

— Как же так? Я ведь очень ясно выражаюсь. Меня беспокоит общество, которое я навязываю такой молодой и красивой женщине. Как вы считаете? — неожиданно обернулся он к Ханслету. — Разве вы не думаете, что Шарлотта молода и красива?

— Вы и сами это знаете, сэр Энтони, — Ханслет откинулся на спинку кресла и великосветским движением сплел пальцы рук, включаясь в игру хозяина салона. — Но что есть молодость, сэр Энтони? Не знаю, — он улыбнулся Шарлотте. — Однако знаю точно, что леди Скаурас никогда не коснется ничто иное, Если же разговор идет о внешности вашей супруги, то вопрос излишен. Десять миллионов европейцев, к которым я тоже принадлежу, уже давно дали на него ответ.

— Уже давно… Вы правы, мистер Ханслет. Однако меня интересует настоящее время, — старый Скаурас снова улыбнулся, но в его улыбке уже не было прежнего тепла.

— Ваши продюсеры, миссис Скаурас, подбирали самых скверных операторов в Европе, — улыбнулся Ханслет хозяйке. — Вы уж простите мне это замечание.

Если бы у меня в руках была шпага и я был бы наделен соответствующими правами, я немедленно произвел бы Ханслета в рыцари. Естественно, после того, как с помощью этой шпаги расправился бы со Скаурасом.

— Вижу, рыцарские времена еще не миновали, — улыбнулся магнат.

Маккаллюм и Бискар смущенно шевельнулись в своих креслах. Сцена была чертовски неприятная. А Скаурас продолжал:

— Моя дорогая, я только хотел сказать, что лорд Чарнли и Лаворски не могут конкурировать с твоим брызжущим молодостью Уэлшблудом, американским нефтепромышленником, или с твоим Доменико, испанским графом, который ночами читал тебе лекции по астрономии на Эгейском море, — он опять посмотрел на Лаве реки и Чарнли, и его взгляд, казалось, говорил: «Сожалею, господа, но вы для этого непригодны».

— Как-то не чувствую себя этим оскорбленным, — беззаботно заявил Лаворски. — И у меня, и у лорда Чарнли есть свои достоинства. А кстати, я уже давно не видел юного Доменико.

Лаворски в совершенстве владел искусством произносить заранее приготовленные реплики в заранее предвиденные моменты и мог бы быть великолепным суфлером в театре.

— И долго не увидите. Во всяком случае, на моем судне и на моих землях… Впрочем, поблизости от них тоже. Я обещал ему, что проверю цвет его благородной кастильской крови, если еще хоть раз встречу на своем пути… Извините, друзья, что я заговорил об этом. Господа Ханслет и Петерсен, ваши бокалы пусты.

— Ваше приглашение, сэр Энтони, доставило нам большое удовольствие, — ответил я. Добродушный, старый, глупый Калверт, слишком тупой для того, чтобы заметить, что происходит вокруг него. — Но, к сожалению, нам пора возвращаться. Ветер все крепчает, и мы хотели спрятать «Файркрэст» за островом Гарве, — я подошел к иллюминатору и раздвинул шторы, которые показались мне при этом такими же тяжелыми, как противопожарный театральный занавес. Ничего удивительного, что «Шангри-Ла» нуждалась в стабилизаторах при такой добавочной тяжести. — Мы оставили зажженными навигационные огни и свет в каюте, чтобы наблюдать отсюда, не сдвинулся ли катер. Незадолго до нашего ухода пополз якорь…

— Очень жаль, что вы так рано покидаете нас, — странно, но это прозвучало совершенно искренне. — Но моряк всегда поймет заботы другого моряка.

Он нажал на кнопку звонка, дверь отворилась, и в салон вошел невысокий человек с дочерна загоревшим лицом. На рукавах его синей куртки были нашиты золотые полоски. Это был капитан Блэк, он уже сопровождал нас во время экскурсии по королевству Скаураса. Именно он показывал нам разбитый передатчик.

— Капитан Блэк, будьте добры подать к трапу моторку. Господа Ханслет и Петерсен спешат.

— Прошу прощения, сэр Энтони, но боюсь, что им придется обождать.

— Обождать?

Старина Скаурас умел выразить недовольство, не будучи недовольным.

— Опять барахлит, — извиняющимся тоном сказал капитан Блэк.

— Проклятые карбюраторы! Могу спорить, что речь о них. Вы были правы, капитан Блэк, вы были правы. Больше никто не уговорит меня купить бензиновый мотор для лодки. Будьте добры сообщить нам, когда повреждение будет исправлено, а также распорядитесь о наблюдении за «Файркрэстом». Мистер Петерсен беспокоится о крепости якоря.

— Не беспокойтесь, — сказал Блэк. Я так и не понял, ко мне или к Скаурасу были обращены эти слева. — Все будет в порядке.

Следующие пять минут Скаурас посвятил критике бензиновых моторов и восхвалению дизельных, а затем, несмотря на наши возражения, вынудил и меня, и Ханслета выпить еще по порции виски. Конечно, наши протесты не были проявлением вражды ни к виски, ни к Скаурасу, просто виски исключительно плохо влияет на успех любого рода ночных миссий.

В девять часов хозяин нажал на кнопку, вмонтированную в подлокотник его кресла, и сразу открылись дверцы шкафа, и нашим взорам предстал экран большого телевизора.

Дядюшка Артур не забыл обо мне. Диктор как раз описывал драматическим голосом страшную судьбу рыбацкого судна «Морэй Роз», на котором отказало управление и который тонул сейчас где-то на юге от Скай. Было объявлено о большой спасательной акции, которая начнется на рассвете. Диктор заверял, что будет предпринято все для спасения судна и экипажа.

Скаурас выключил телевизор, прослушав новости.

— Море, — сказал он, — забито дураками, которым нельзя даже носа высовывать за волнорез. Кстати, кто-нибудь слышал последнюю сводку погоды?

— Метеообсерватория на Гебридах обещала юго-западный ветер в восемь баллов после семнадцати часов, — спокойно проговорила Шарлотта Скаурас.

— С каких это пор ты слушаешь метеосводки? — удивился Скаурас. — И вообще, с каких пор ты слушаешь радио? Хотя, честно говоря, моя бедная подруга, других развлечений у тебя здесь нет. Восемь баллов… Черт побери! Если этот рыбацкий катер идет со стороны Кайль-оф-Локальш, то, похоже, он окажется в самом центре заварушки. С ума сошли… Тем более что у них есть радиосвязь, передали же они как-то известие о своем положении. Совсем с ума сошли! Или они не слушали сводку, или не обратили на нее внимания… Впрочем, это одно и то же. Безумцы!

— Эти безумцы, возможно, в эту минуту погибают или уже погибли, — заметила Шарлотта.

Круги под ее глазами, казалось, увеличились и потемнели, но в глазах этих все еще горел огонь.

Несколько секунд Скаурас неподвижно смотрел на нее, и тишина так сгустилась, что, казалось, если он сейчас щелкнет пальцами, этот щелчок прозвучит как пистолетный выстрел. Но Скаурас отвернулся с улыбкой ко мне.

— Вы только гляньте на эту маленькую женщину, мистер Петерсен. Такая чувствительная, заботливая мать! Только детей не имеет. Вы женаты, Петерсен?

Я улыбнулся ему в ответ, размышляя, плеснуть ли ему виски в лицо или лучше дать ему чем-нибудь тяжелым по голове. В конечном итоге я решил воздержаться. Во-первых, это все равно ничего бы не дало, а во-вторых, мне совершенно не улыбалась перспектива добираться до «Файркрэста» вплавь.

— К сожалению, нет, сэр Энтони.

Он повторил мои слова, громко смеясь, после чего добавил не поддающимся толкованию тоном:

— Мистер Петерсен, вы уже наверняка миновали тот возраст, в котором говорят подобные наивные слова.

— Мне тридцать восемь лет, но, к сожалению, у меня до сих пор не было случая сделать это, — сказал я с улыбкой. — Это старая история, сэр Энтони. Те, которых хотел я, не хотели меня, и наоборот.

Это не совсем соответствовало истине. С моей брачной жизнью покончил водитель «бентли», влив в себя предварительно, по мнению врачей, не менее бутылки виски. Браку моему было в то время меньше двух месяцев. Это объясняло и мои шрамы на левой щеке. В то время как раз дядюшка Артур вытащил меня из фирмы, достававшей обломки со дна моря. В результате ни одна девушка, зная мою профессию, не захотела бы выйти за меня замуж. Шрамы мне тоже не помогали. Впрочем, я никому и никогда не признался бы, чем занимаюсь. Да я и права на это не имел.

— Если вас это не обидит, мистер Петерсен, — заявил Скаурас, — я бы сказал, что у вас великолепно развито чувство юмора.

Хорошая шутка — Скаурас, беспокоящийся, чтобы кого-нибудь не обидеть! Его рот, так напоминающий застежку-«молнию», как будто немного смягчился, а слова как будто подтверждали ностальгию улыбки.

— Я, конечно, пошутил, — продолжал он. — Безбрачие имеет свои преимущества, а молодость проходит. Шарлотта?

— Да? — карие глаза недоверчиво посмотрели на мужа.

— Ты не можешь кое-что принести мне из каюты?

— А горничная? Она…

— Дорогая, это очень личное. А как уже намекнул нам мистер Ханслет, ты намного моложе меня… — Скаурас улыбнулся Ханслету, как бы подтверждая невинность своих слов. — Снимок, который стоит на моем ночном столике…

— Что?

Шарлотта внезапно выпрямилась и впилась руками в подлокотники кресла, словно собираясь выпрыгнуть из него. Изменения произошли в этот момент и в поведении Скаураса, взгляд его стал холодным и твердым. Он медленно отвел глаза от ее рук. Она поняла, побледнела и быстрым движением одернула приподнявшиеся при резком движении рукава платья. Однако я успел заметить сине-красные круги кровоподтеков, виднеющиеся на обеих ее руках, сантиметров на десять повыше локтей. Это были действительно совершенно круглые кольца, такие не остаются ни от удара, ни от сильного сжатия пальцами. Скорее, такие знаки может оставить крепко затянутый шнур.

А Скаурас уже снова улыбался, подзывая к себе старшего стюарда. Шарлотта без слов встала и вышла. На какое-то мгновение я даже засомневался, не приснилось ли мне все это, но дядюшка Артур платил мне отнюдь не за то, чтобы я видел сны наяву.

Она вернулась через несколько минут, держа в руках фотографию в рамке размером восемнадцать на двадцать четыре, протянула ее Скаурасу и села на прежнее место. В этот раз она с особенной тщательностью одернула рукава своего платья.

— Господа, на этой фотографии вы видите мою жену! — объявил Скаурас, вставая с кресла, чтобы показать всем портрет брюнетки с темными глазами, улыбающимися над высокими, чисто славянскими скулами. — Это моя первая жена Мадлен. Мы были женаты тридцать лет. Супружество действительно не такая уж скверная вещь. Это Мадлен, господа!

Если бы во мне оставалось еще хоть десять граммов человеческой благопристойности, я должен был в эту минуту сбить его с ног и растоптать. Публично заявить, что держит фотографию первой жены на своем ночном столике, и заставить вторую жену пойти и принести этот снимок — это уже переходило все границы! А если еще прибавить к этому следы шнура на руках Шарлотты… Нет, Скаурас не стоил даже пули…

Однако ничего этого я сделать не мог. Тут я был совершенно бессилен. Старый негодяй говорил все это со слезами на глазах. Он, конечно, играл комедию, но играл великолепно. Слеза, которая медленно скатывалась по его щеке, стоила Оскара. Если это действительно было игрой, то самой величайшей, какую я когда-либо видел в жизни. Иначе надо было бы признать, что перед нами старый, грустный, одинокий человек, который на минуту забыл о всем белом свете, глядя на фотографию единственного существа, которое он любил и всегда будет любить и которое отнято у него судьбой навсегда. А может, так оно и было на самом деле…

Возможно, если бы рядом с этим образом не было бы другого — образа неподвижной, гордой и униженной Шарлотты, которая застывшими глазами смотрела на огонь в камине, — кто знает, может, и я почувствовал бы комок в горле. Но вид этой женщины помог мне овладеть своими чувствами.

А вот Маккаллюм, шотландский адвокат, повел себя совершенно иначе. Бледный от бешенства, он встал, пробормотал что-то о своем самочувствии, пожелал нам доброго вечера и удалился. Бородатый банкир последовал его примеру. Скаурас даже не повернул в их сторону головы. Странным, колеблющимся шагом он вернулся к своему креслу, глаза его были пусты, он, так же как его вторая жена, полностью казался ушедшим в свои мысли. Не поднял он головы даже тогда, когда в салон вошел Блэк и сообщил, что нас ждет моторка.

Очутившись снова на палубе «Файркрэста», мы выждали, пока моторка, доставившая нас на борт, удалилась на приличное расстояние, после чего приподняли ковер, лежащий на полу в салоне. Приподняв затем газету, заблаговременно подложенную под ковер, мы увидели на тонком слое муки, рассыпанной под газетой, четыре великолепных оттиска подошв. Проверили мы затем и двери обеих носовых кают, машинного отделения и лаборатории. Шелковые нити, которые мы перед отъездом на «Шангри-Лa» разместили на всех этих дверях, были порваны.

Судя по отпечаткам ног, на «Файркрэсте» в наше отсутствие побывало по крайней мере двое. В их распоряжении было больше часа. Мы с Ханслетом тоже потратили не меньше часа, пытаясь понять, что именно они искали. Увы, мы не нашли ничего, что бы могло объяснить нам цель визита.

— Как бы там ни было, — сказал я, — по крайней мере, мы теперь знаем, зачем они затащили нас на «Шангри-Ла».

— Это объясняет только то, почему моторка не могла отвезти нас, когда мы об этом попросили. Просто она была здесь.

— Что же еще может быть?

— Есть еще что-то. Не знаю точно, в чем тут дело, но наверняка за этим кроется что-то еще.

— Ладно, поговорим завтра утром… Когда в полночь свяжетесь с дядюшкой Артуром, попробуйте вытянуть из него всю возможную информацию о людях, находящихся на борту «Шангри-Ла», и о враче миссис Скаурас-первой. Мне хотелось бы знать как можно больше об этой леди.

Я подробно объяснил Ханслету, что именно меня интересует, и под конец попросил его отвести нашу посудину к острову Гарве. Я не мог ему помочь, поскольку мне предстояло встать в полчетвертого.

— Когда вы сделаете все это, у вас будет время выспаться, — сказал я на прощание Ханслету.

Я должен был прислушаться к его словам. Вот уже во второй раз я был просто обязан выслушать его. Для его же блага. Увы, я не сделал этого, и Ханслет получил далее слишком много времени для сна.

Среда: с 5 ч. утра — до сумерек

«Темно, как в жилетке дьявола» — так определяют местные жители то, что я увидел, когда Ханслет, как я и просил, разбудил меня и подал стакан чаю. Черное небо, черные деревья и проливной дождь, сводящий видимость к полному нулю. Дерево распознать можно было только в ту минуту, когда в него врежешься, яму — когда в нее свалишься.

Дядюшка Артур передал в полночь, что вертолет будет на месте и что я напрасно трачу время. Я очень редко в чем-то полностью соглашался с дядюшкой, но как раз сейчас и был этот редкий случай.

Я уже начинал думать, что никогда не найду этот проклятый вертолет. Никогда бы не поверил, что может быть так трудно найти дорогу ночью на пространстве в каких-то там пять миль лесистой местности. И нельзя сказать, что мне пришлось при этом преодолевать реки и буйные потоки, карабкаться на скалы, спускаться в пропасти, продираться сквозь густые заросли. Торбэй — умеренно поросший лесом остров, слегка лишь холмистый. Путешествие через весь остров было бы прекрасной воскресной прогулкой для активного восьмидесятилетнего старца. И хотя я вовсе не могу сойти за такового, но в эти минуты мне казалось, что именно им я и являюсь. Другое дело, что это, увы, не был воскресный полдень.

Неприятности начались уже в тот момент, когда я попытался высадиться на побережье Торбэя напротив острова Гарве. Даже при ярком дневном свете можно было вполне сломать себе тут шею, а в полной темноте это было просто попыткой самоубийства. Попробуйте вообразить себе, что вы обуты в сапоги на резиновых подошвах и пытаетесь тащить резиновую лодку по скользким валунам, покрытым водорослями. Учитывая при этом, что некоторые валуны достигают двух метров в поперечнике, а до берега двадцать никогда не кончающихся метров.

Упав в третий раз, я разбил фонарь и набил себе несколько синяков, после чего участь фонаря разделил наручный компас. Зато глубиномер, что можно было предвидеть, остался цел, а глубиномер, как всем известно, совершенно необходимая вещь при попытке отыскать дорогу в темном густом лесу.

Добравшись несмотря ни на что до берега, я выпустил воздух из лодки, спрятал ее вместе с мотором и направился вдоль берега. Это было вполне разумно: через некоторое время я должен был обязательно выйти к песчаной бухте, которую я назвал дядюшке Артуру как место посадки вертолета. На самом деле деревья спускались здесь к самой воде, берег был весь изрезан бухтами, а я не видел дальше собственного носа. В результате я, естественно, регулярно оказывался в воде. Выгребая из моря в третий раз, я решил несколько изменить свою трассу и углубиться в лес. Это даже не было вызвано опасением промокнуть я уже промок до нитки, поскольку, естественно, не взял с собой резиновый комбинезон. Я ведь собирался гулять по лесу и летать на вертолете. Не боялся я также повредить сигнальные огни, с помощью которых я должен был подать знак пилоту, поскольку они были тщательно упакованы в прорезиненное полотно. Причина была очень проста — двигаясь с такой скоростью, я добрался бы до бухты не раньше полудня.

Единственное, на что я теперь ориентировался, не имея компаса, было направление ветра и общее расположение острова. Бухта, которая была мне нужна, находилась на востоке, ураганный ветер несся с запада, а значит, пока ветер с дождем бьют мне в спину, я иду в правильном направлении. Кроме того, я знал, что остров пересекает с востока на запад гряда скалистых холмов, покрытых соснами, Достаточно было двигаться вдоль нее, чтобы не сойти с верной дороги. Теоретически все было очень просто, а в действительности не совсем, тем более что ветер постоянно менял свое направление в зависимости от ширины лесного массива.

Ровно за полчаса до восхода солнца — а установил я это благодаря часам, поскольку темнота была по-прежнему непроницаемая, я начал сомневаться, что успею вовремя. Задавал я себе также и вопрос, сумеет ли при таких условиях пилот найти место нашей встречи. Я не сомневался, что он сумеет сесть в защищенной с трех сторон от ветра котловине, но сумеет ли он найти ее — это вопрос. Кроме того, я знал, что вертолет теряет управляемость при определенной силе ветра, хотя, увы, не знал, какова эта сила. И все это означало, что пилот может не явиться, а мне предстоит проделать эту прогулку в обратном направлении, найти лодку и под проливным дождем, в холоде и голоде ждать наступления темноты, чтобы добраться до «Файркрэста». Мои сорок восемь часов отсрочки, уже и так сократившиеся до двадцати четырех, уменьшились бы еще на двенадцать часов. Я бросился бежать.

Пятнадцатью минутами позже, налетев на бесчисленное количество стволов железной твердости, я услышал далекий звук мотора. Звук медленно приближался. Вертолет прибыл раньше назначенного срока, черт бы его побрал! Сядет, убедится, что никого нет, и улетит. Я был настолько угнетен и так отупел от этих постоянных ударов головой о дерево, что даже не подумал о том, что в такой темноте пилот не найдет бухты и уж тем более не сядет в ней. Сначала я даже подумал было использовать один из своих сигнальных огней, чтобы, по крайней мере, показать ему, что я есть, что я приближаюсь. И я уже почти распаковал его, но потом запаковал обратно. Ведь мы договорились, что мои бенгальские огни я использую для указания места посадки, и если я использую их сейчас, пилот направится сюда, сломает о верхушки деревьев винт, и все будет кончено и для него, и для меня.

Я еще ускорил движение. К сожалению, мне уже много лет не приходилось бегать на большие расстояния. Легкие мои издавали звуки испорченных кузнечных мехов, дыхание прерывалось, и все-таки я продолжал бежать, натыкаясь на деревья, путаясь в кустах, падая в мелкие грязные расщелины. Низкие ветви деревьев били по моему лицу, но самым неприятным оставались стволы, из которых я, кажется, не обошел ни одного. Я вытянул перед собой руки, но и это не спасло меня. Тогда я поднял сухую ветвь и пытался заслоняться ею — напрасные усилия. Деревья атаковали меня со всех сторон, и в конце концов у меня создалось впечатление, что весь лес этого проклятого острова встал на моей дороге. Моя голова стала казаться мне самому шаром для игры в кегли, с той только существенной разницей, что в кегельбане шар сбивает кегли, а тут деревья-кегли постоянно сбивали мою бедную голову-шар. Все это время шум мотора вертолета то усиливался, то затихал, и один раз мне даже показалось, что он улетел совсем, но вскоре я опять услышал его. Постепенно небо на востоке начало светлеть, но сам остров оставался для пилота погруженным во мрак ночи.

Внезапно земля ушла у меня из-под ног, я вытянул вперед руки и напряг мускулы, чтобы несколько смягчить падение на склон ущелья, но, увы, я не задержался на нем. Я катился и катился по отвесному склону, поросшему колючими кустами, и в первый раз за эту ночь мечтал встретить на пути какое-нибудь дерево, все равно какое, лишь бы задержало мое падение. Сколько же сосен росло на этом склоне? Не знаю, знаю только, что я ухитрился не встретить ни одной. Если бы это была расщелина, она наверняка была бы самой большой на острове, но это была вовсе не расщелина: я перекатился через какой-то бугор, и неожиданно трава уступила место песку, поверхность земли стала плоской, и я оказался на берегу острова. И хотя я задыхался и никак не мог отдышаться, я благословил судьбу и миллионы лет, которые превратили в песчаный пляж острые скалы, веками охранявшие берег от моря.

Я встал. Это было то место, куда я стремился, единственный песчаный залив на острове. Правда, в рассветной мгле он показался мне намного меньше, чем я предполагал, рассматривая его на карте. С востока снова послышался шум вертолета, по моим оценкам он был где-то в двухстах метрах от меня. Я побежал ему навстречу, достал из кармана сигнальную ракету, сорвал с нее водонепроницаемую упаковку и рванул взрыватель. Яркий бело-голубой свет заставил меня прикрыть глаза рукой. Через тридцать секунд, когда ракета уже догорала у моих ног, издавая при этом ужасающую вонь, вертолет уже был надо мной. Пилот включил два вертикальных прожектора, которые залили резким светом беловатый песок бухты. На всякий случай я отошел подальше, вертолет садился, его полозья погрузились в песок, шум мотора смолк, винт медленно останавливался, пока не замер без движения. Мне еще никогда не приходилось летать на вертолетах, но видел я их достаточно часто. Этот показался мне огромным.

Я приблизился к машине. Дверца открылась, мне в лицо ударил свет фонаря, и голос с уэльским акцентом спросил:

— Вы Калверт?

— Угадали. Можно подняться к вам?

— А откуда я знаю, что вы действительно Калверт?

— Из моих слов. Не усложняйте ситуацию, молодой человек. У вас нет полномочий идентифицировать меня.

— А у вас нет никаких документов? Никаких бумаг?

— Ну, будьте же рассудительны. Вас что, в школе не инструктировали, что у некоторых людей никогда не бывает удостоверений личности? Вам что, кажется, что я просто так, случайно оказался здесь в это время? И случайно имел в кармане сигнальную ракету? Этак вы рискуете еще до наступления сумерек оказаться безработным. Что и говорить, хорошее начало для совместной работы.

— Мне велено быть крайне осторожным, — голос звучал напряженно и по-прежнему недоверчиво. — Лейтенант Скотт Уильямс, — холодно представился он. — Для того чтобы лишить меня работы, вам надо быть адмиралом.

Я поднялся на борт вертолета, уселся в кресло и захлопнул за собой дверь. Он не подал мне руки. Вместо этого он зажег маленькую лампочку на потолке и вскрикнул:

— Что у вас с лицом?

— Вам не нравится мое лицо?

— Оно все в крови и все исцарапано.

— Это, наверное, сосновые иголки.

Я рассказал ему, как добирался до этой проклятой бухты, потом спросил:

— Почему мне прислали такую огромную машину? В ней, наверное, можно разместить целый батальон.

— Ровно четырнадцать человек. Мне, Калверт, приходилось проделывать безумные вещи, но вылететь на какой-нибудь керосинке в такую погоду я не отважусь. Баки у меня полны…

Это означает, что горючего хватит на целый день?

— Более ли менее. Это зависит от скорости. А что вам нужно?

— Немножко вежливости. Прежде всего. А может, вы просто не любите вставать слишком рано?

— Я пилот морской спасательной службы, Калверт, Эта машина — единственная на нашей базе, способная вести разведку в такую погоду, а я знаю, что в эту минуту в этом районе тонут люди. Моя святая обязанность — найти их и помочь им. Именно это я сейчас должен делать, а не играть в непонятные игры. Однако я получил другой приказ. Так что же вы хотите от меня?

— Вы имеете в виду «Морэй Роз»?

— Так вы тоже слышали об этом? Да, именно ее я имею в виду.

— «Морэй Роз» не существует и никогда не существовала на свете.

— Что вы несете? Я сам слышал сообщение.

— Я расскажу вам столько, сколько вам необходимо знать, лейтенант. Я должен обследовать этот район, не обращая на себя особого внимания. Именно для этого я выдумал всю историю с тонущим судном.

— Это правда?

— Да.

— И в вашей власти оказалось передать это сообщение по радио и телевидению?.. Черт побери! Я начинаю верить, что вы могли бы выбросить меня из флота!

Он улыбнулся и протянул мне руку.

— Простите меня, мистер Калверт. Скотт Уильямс, для друзей — Скотти, к вашим услугам. Что будем делать?

— Вы хорошо знаете береговую полосу и острова этого района?

— Как собственный карман. Я уже восемнадцать месяцев несу тут службу. Выполнял спасательные акции, кроме того — учения совместно с наземной службой и флотом, поиск пропавших альпинистов и прочее. Много работаю с морской пехотой.

— Что ж, хорошо. Я ищу место, в котором можно было бы спрятать большой моторный катер. Метров двенадцать — пятнадцать длиной. При этом речь может идти и о большом ангаре, и о каком-то укромном месте в бухте или в устье реки, прикрытом сверху деревьями, где можно бросить якорь. И все это в районе между Ислэем и Скаем.

Он протяжно свистнул.

— Приличное расстояние! Между этими двумя островами несколько сотен километров побережья, не считая малых островков. В сумме эта трасса, видимо, насчитывает несколько тысяч километров. Сколько вы отводите для этого времени? Месяц?

— Десять часов. До захода солнца. Мы сразу можем отбросить все заселенные места, все места, где возможен лов рыбы, а также все районы регулярных морских рейсов. Это меняет ситуацию?

— Еще бы! А что вы, собственно, ищите?

— Я уже говорил — укрытый катер.

— О’кэй, это ваше дело. Откуда начнем?

— Летим на восток до побережья, потом километров тридцать на север, чтобы оказаться в тридцати километрах южнее места старта. Затем обследуем пролив Торбэй, а также острова на запад и север от Торбэя.

— Через пролив Торбэй проходит путь регулярного пассажирского рейса.

— Верно, но эти пассажирские суда ходят только два раза в неделю. Мы же отбрасываем только те пути, по которым суда ходят ежедневно.

— О’кэй, пристегните ремень и наденьте шлем с наушниками. Нас порядочно потрясет. Вы, надеюсь, не страдаете морской болезнью?

— Отнюдь. А зачем наушники?

В жизни мне не приходилось видеть такого головного убора, а тем более таких наушников. Десяти сантиметров в ширину, не меньше трех толщиной, сделанные из пористой резины. Миленький микрофон на стальной пружине был прикреплен к шлему так, что находился прямо у губ.

— Они защищают уши, — ответил лейтенант. — Ваши барабанные перепонки вполне могут не выдержать гула мотора, и тогда вы оглохнете по крайней мере на неделю. Чтобы было понятно, вообразите себя в стальном барабане, по которому бьет дюжина пневматических молотов. Приблизительно такое начнется, как только мы полетим.

И действительно, гул был именно таким, как он обещал. Даже в шлеме с наушниками я чувствовал себя, как в этом его барабане, и казалось, что они совсем не смягчают звук. Рев проникал в каждый уголочек моего мозга через все кости лица и черепа. Зачем эти наушники? Но стоило только чуть-чуть отвести от уха наушник, чтобы понять, что именно имел в виду лейтенант, говоря о лопнувших барабанных перепонках. Он не шутил, и даже с наушниками через несколько часов полета я чувствовал, что у меня лопается голова. Время от времени я поглядывал на темное, вытянутое лицо молодого валлийца, сидящего рядом со мной. Он спокойно сносил этот грохот в течение многих лет. На меня же пришлось бы уже через неделю надевать смирительную рубашку. Подбадривало меня только сознание, что мне не придется пробыть на борту этого вертолета неделю. Всего восемь часов. Впрочем, они и так показались мне длиною в год.

Первая же часть нашего полета оказалась первой среди целого ряда неудач, которые ожидали нас в течение дня в самых разных местах. Через двадцать минут полета я увидел речку, впадающую в море. Мы пролетели над ней вверх по течению километра два, когда кроны деревьев, растущих по обеим ее берегам, полностью сомкнулись.

— Я хочу посмотреть, что там, — возбужденно прокричал я в микрофон.

— О’кэй, я видел тут место, подходящее для посадки. Метров четыреста отсюда.

— Зачем? У вас же есть воздушный трап. Вы не можете спустить меня на нем?

— Если бы вы знали столько, сколько знаю я, на тему ветра скоростью восемьдесят километров в час в узком ущелье, вы наверняка не предлагали бы мне этого даже в шутку. Я надеюсь все-таки доставить свою машину на базу в целости и сохранности.

Он повернул вертолет и посадил его в прикрытом скалой месте. За пять минут я добрался до деревьев, а еще через пять был уже снова в вертолете.

— Ну и что?

— Ничего. Речка перегорожена огромным упавшим дубом. Там никто не пройдет.

— Можно было специально его положить.

— Исключено. Ствол весит по крайней мере три тонны и явно давно там валяется.

— Ну что ж, не могло же нам повезти с первого раза.

Через несколько минут мы опять наткнулись на устье реки. И хотя она казалась мелковатой даже для лодки, мы все-таки направились вверх по ее течению. Однако уже в восьмидесяти метрах от устья вода покрылась молочно-белой пеной, какая бывает только над порогами, и мы вынуждены были вернуться.

Был уже ясный день, когда мы достигли самой северной точки определенного мною маршрута. Плоское побережье уступило тут место высоким отвесным скалам, почти вертикально падавшим в море.

— Это далеко тянется? — спросил я, указывая на восток.

— Около двадцати километров, до бухты Лардж.

— Вам знакомы эти места?

— Я часто там бываю.

— Есть там какие-нибудь пещеры, впадины?

— Ни одной.

Собственно, именно такого ответа я и ожидал.

— А в той стороне? — я указал пальцем на запад, где сквозь пелену дождя и низких туч проступало гористое побережье. Скалы там тоже вертикально сходили к морю до самого входа в пролив Торбэй.

— Там даже чайки не вьют гнезд, можете мне поверить.

Я поверил ему, и мы полетели обратно к месту старта, откуда повернули на юг. Между островом Торбэй и шотландским побережьем поверхность моря была покрыта толстым слоем белой пены. Мощные остроконечные волны беспрерывной чередой катились на восток. Нигде не было видно ни одного судна, даже самые крупные из них укрылись в гавани. Наш вертолет бросало в воздушные ямы, он дрожал и трясся, как обезумевший поезд, сходящий с рельсов. Если говорить честно, часа такой езды было более чем достаточно, чтобы возненавидеть все вертолеты на свете на всю оставшуюся жизнь… Правда, когда я представил себе, что нахожусь сейчас в море на «Файркрэсте», у меня появилось некоторое уважение к вертолету, а особенно к искусству его пилота.

Мы пролетели километров тридцать на юг, если, конечно, можно назвать полетом эти скачки в воздухе. К тому же эти километры троекратно увеличились, поскольку мне надо было обследовать все проливчики между островами и материком, все естественные гавани, все фиорды. Мы летели на высоте шестидесяти метров, иногда даже меньшей, потому что резкие порывы дождя исключали работу «дворников», и, чтобы увидеть поверхность моря, иногда приходилось спускаться до уровня волн. Но, несмотря на все это, я был уверен, что мы ничего не пропустили в этом районе. Мы видели все, и не увидели ничего.

Я посмотрел на часы. Было полдесятого. Время шло — результатов не было.

— Сколько еще вертолет может выдержать? — спросил я.

Уильямс был спокоен и не производил впечатления измученного. Мне казалось, что его даже забавляет этот полет.

— Мне приходилось преодолевать на нем по сто пятьдесят морских миль в худшую, чем сейчас, погоду, — ответил он, явно очень довольный собой. — Думаю, что лучше спросить, сколько еще выдержите вы.

— Я? Ну, с меня достаточно уже сейчас. Но какое это имеет значение, если я все равно должен продолжать поиски. Давайте вернемся к месту старта и облетим все побережье Торбэя. Прежде всего южное. Потом направимся на север вдоль западного побережья, потом на восток — до поселка, а затем вдоль пролива.

— Здесь вы отдаете приказы.

Уильямс направил вертолет на северо-запад, заложив при этом такой вираж, что буквально уничтожил мой желудок.

— В ящике позади вас вы найдете сандвичи и кофе, — предложил лейтенант.

Я предпочел оставить еду там, где она находилась.

Мы потратили сорок минут на преодоление сорока километров, чтобы добраться до восточного мыса острова. Мы буквально преодолевали каждый метр, борясь с бушующим ветром. Видимость была почти нулевой, так что Уильямс был вынужден ориентироваться только по своим приборам. В таких условиях он должен был уже десять раз потерять цель, но — о чудо! — песчаный залив появился перед нами сквозь завесу дождя и туч именно там, где мы его и ждали. Я начинал доверять Уильямсу, человеку, который хорошо знал, куда летит и что делает. Зато я перестал доверять себе, поскольку начинал сомневаться в том, что знаю, куда лечу и что собираюсь делать. На мгновение передо мной возник образ дядюшки Артура, но я быстренько направил свои мысли в другую сторону.

— Взгляните! — раздался голос пилота где-то в середине южного побережья Торбэя. — Вот вроде бы прекрасное место для того, кто хочет что-то спрятать.

Он был прав. Белый четырехэтажный каменный дом в грегорианском стиле стоял на поляне в ста метрах от берега, возвышаясь над уровнем моря метров на тридцать. Можно найти десятки таких домов в самых неожиданных местах, разбросанных по пустынным островам Гебридского архипелага. Для меня навсегда останется тайной, кто и с какой целью их построил. Однако мое внимание привлек не столько сам дом, сколько большой ангар, который находился на берегу бассейна, соединенного с морем каналом. Уильямс уверенно посадил машину под защитой деревьев, растущих позади дома.

Я вытащил из-под рубашки пластиковый пакет и вынул из него два пистолета. Люгер я положил в карман, а маленький немецкий «лилипут» спрятал в рукаве. Уильямс делал вид, что ничего не видит, и тихо посвистывал.

В доме уже давно никто не жил. Крыша местами обвялилась, соленый морской воздух разрушающе подействовал на краску. Сквозь разбитые стекла окон я видел пустые комнаты и свисающие со стен рваные, заплесневелые обои. Полы были покрыты грудами мусора. Поверхность неглубокого оврага, ведущего вниз к миниатюрной гавани, была покрыта мокрым мхом. Глубокие следы, оставляемые моими сапогами, свидетельствовали о том, что никто другой уже давно не проходил здесь — других следов не было. Ангар был большим, по крайней мере двадцать на шесть метров. Но это было все, что можно было сказать о нем. Огромные ворота на тройных петлях, а также два больших замка были съедены ржавчиной. Я почувствовал тяжесть люгера в своем кармане и пожалел сам себя.

В следующие двадцать минут мы нашли еще два таких дома с ангарами. Их проверка в принципе не имела смысла, и все-таки я тщательно обследовал оба. Последние обитатели этих жилищ, видимо, умерли еще до моего появления на свет. А когда-то здесь жили большими семьями хорошо обеспеченные люди со своими амбициями, верой в самих себя и свое будущее. Иначе они не строили бы таких огромных усадеб для своих больших семей. Теперь же от них ничего не осталось, кроме этих рассыпающихся памятников, единственных свидетелей обманутой в своем оптимизме судьбы. Я видел такие же дома — совершенно другие и все-таки такие же — на плантациях Южной Каролины и Джорджии, дома в колониальном стиле, с большими белыми портиками, пожираемые разросшимися зелеными дубами и оплетенные серым испанским мхом. Это тоже была очень грустная картина. Призрак мира, который сгинул.

На западном побережье Торбэя мы тоже ничего не нашли. Обогнув на некотором расстоянии городок Торбэй и остров Гарве, мы взяли курс на восток, вдоль южного побережья пролива, подгоняемые сзади сильным штормовым ветром. По дороге мы встретили две маленькие деревушки, обе с разваливающимися причалами, и ничего больше.

Вернувшись опять к пашей песчаной бухте, мы направились на север, долетели до пролива и повернули на запад. Два раза нам пришлось останавливаться, сначала, чтобы обследовать озерко метров сорока в поперечнике, укрытое среди деревьев, а потом — чтобы осмотреть комплекс промышленных строений. Уильямс сообщил мне, что еще несколько лет назад здесь вырабатывали специальный сорт песка для лучших марок зубной пасты. Там мы задержались на пять минут, за это время Уильямс позавтракал в гордом одиночестве. Я, правда, в какой-то мере уже привык к тряске в вертолете, но аппетит у меня все равно не появился.

Был уже полдень, а это означало, что я истратил половину отпущенного мне времени без какого бы то ни было результата. Я начинал подумывать, что меня вообще ждет полное фиаско. Дядюшка Артур наверняка будет в восторге. Я посмотрел на карту.

— Теперь придется действовать просто наудачу, — сказал я. — Мы должны рискнуть. Можем, например, лететь вдоль пролива до мыса Долман напротив острова Гарве, а потом — вдоль озера Хинард, — это озеро имело приблизительно десять километров в длину и один в ширину, было вытянуто в восточном направлении, а на нем было полно островков. — Или вернемся к мысу Долман и облетим южный берег полуострова до мыса Каррар. Дальше двинемся на восток, на южное побережье Лох Хаурона.

— К Лох Хаурону? — повторил Уильямс. — Мистер Калверт, это наверняка последнее место, где я стал бы делать посадку на всем западном побережье Шотландии. Вы найдете там только обломки и скелеты. Там полно рифов, водоворотов и опасных подводных течений. Этого добра там больше, чем во всей остальной Шотландии. Даже местные рыбаки не осмеливаются туда приблизиться. Вот взгляните, тут пролив между островами Дюб Сджэйр и Бэллар, у самого входа в Лох Хаурон. Самое опасное место. Когда местные рыбаки говорят о нем, их пальцы сжимаются на стаканах виски. Они называют это место «Глотка мертвеца».

— Веселый народ тут живет, судя по всему! Ну, нам уже пора.

Ветер продолжал свирепствовать, море под нами бурлило по-прежнему, но дождь прекратился, и это облегчало нам поиски. Между песчаным карьерой и мысом Долман мы не обнаружили ничего подозрительного. То же ждало нас и на озере Хинард. Между этим островом и мысом Каррар, двенадцать километров в западном направлении, мы обнаружили только две маленькие деревушки, тянувшиеся по берегу моря у подножия скал. Один Бог знал, чем кормятся их жители, если они вообще существуют. Мыс Каррар был просто зловещим местом. Огромные острые скалы, разрезанные ущельями, валуны, торчащие из воды, волны величиной с дом, разбивающиеся о скалы, и свирепствующий среди всего этого ветер — воистину жуткая картина. А у подножия, в потоке белой пены, — маленький маяк, уже не действующий.

Мы повернули сперва на север, потом на северо-восток и так облетели все южное побережье Лох Хаурона.

На свете есть много мест, пользующихся дурной репутацией, но немногие из них действительно ее заслужили. Зато такие местечки, как проливы Гленко в Шотландии, где произошла отвратительная резня, или Брандер, вполне заслужили свою репутацию.

Не нужно было обладать особым воображением, чтобы почувствовать, что место это исключительно мрачное и опасное. Черные скалистые берега не покрывала никакая растительность. Четыре вытянувшихся на восток островка не делали эту местность ни живописней, ни гостеприимней. Вдалеке было видно, как сближались все больше друг с другом южный и северный берег, творя узкий и опасный каньон между мрачными горными массивами. С подветренной стороны острова вода была черной, как чернила, а дальше была видна только кипящая белая пена. Море клубилось. Только сумасшедший мог бы решиться ввести сюда судно.

Однако мне показалось, что по крайней мере парочка таковых здесь имелась. Едва мы отлетели от островка, я заметил расщелину в прибрежных скалах, точнее говоря, маленькую бухточку, окруженную скалами, размером всего в два теннисных корта. С морем ее соединял канал метров девяти в ширину. Я посмотрел на карту. Бухта называлась «Маленькая подкова», что было не слишком оригинально, но очень удачно, В бухте стояло достаточно большое судно, похожее на переделанный военный катер. Дальше виднелось небольшое плато, а за ним — карабкающееся в гору русло высохшей реки. На плато, возле четырех палаток цвета хаки копошились какие-то люди.

— Может быть, это как раз то, что мы ищем? — спросил Уильямс.

— Может быть.

Но это было не то. Я понял это сразу, как только увидел маленького человечка в очках, с большой бородой, который бросился к вертолету, увидев нас. Одного взгляда на еще семь или восемь бород было достаточно, чтобы подтвердить первое впечатление. Эти люди не смогли бы взять на абордаж даже весельную лодку. Они вовсе не работали, как мне сперва показалось, а просто пытались закрепить свои палатки, которые ветер угрожал сорвать и унести. Корма их судна была полузатоплена, само судно имело резкий левый крен.

— Приветствую вас! — воскликнул бородач, протягивая мне руку. — Мы чрезвычайно рады вас видеть.

Я пожал протянутую руку и присмотрелся к судну, лежащему на одном боку.

— Вы потерпели крушение? — спросил я после первых приветствий. — Ну, я думаю, ничего страшного. Вы ведь не на необитаемом острове все-таки, а в Шотландии.

— О, мы прекрасно знаем, где находимся, — он недовольно замахал руками. — Три дня назад мы бросили здесь якорь, но во время бури судно получило пробоину. Очень неприятный случай.

— Судно получило пробоину, уже когда стояло здесь? И стояло оно именно там, где находится в данный момент?

— Именно так.

— Да, это неудача! Вы из Оксфорда или Кембриджа?

— Естественно, из Оксфорда, — он, казалось, был шокирован моей неграмотностью. — Мы члены смешанной геолого-биологической экспедиции.

— Что ж, камней и воды здесь в окрестностях достаточно, — сказал я мягко. — Повреждение серьезное?

— Выломана доска. Боюсь, собственными силами нам не справиться.

— Продуктов у вас достаточно?

— Да.

— А передатчик?

— Только приемник.

— Пилот вертолета немедленно сообщит о вас и попросит прислать сюда плотника и инженера, как только погода несколько исправится. Всего вам хорошего.

— Вы уже улетаете? — у него отвисла челюсть. — Так просто?

— Мы из военно-морской спасательной службы. Ищем терпящее бедствие судно.

— А! Мы слышали об этом вчера по радио.

— Сперва я подумал, что это вы, но, как видите, ошибся. Вы уж нас простите, но нам надо еще обследовать большое пространство…

Мы опять полетели на восток, но на пол пути к Лох Хаурону я запротестовал.

— Хватит. Вернемся к тем четырем островкам и начнем от самого восточного… Сейчас посмотрю… Он называется Эйлен Оран. А потом, проверяя следующие, вернемся к Лох Хаурону.

— Я думал, что вы собираетесь летать, пока не достигнете своей цели.

— Я изменил свои намерения.

— Как хотите. Тут приказываете вы. Направление — север, Эйлен Оран. Полетели.

Да, Уильямс был необычайно тактичным человеком.

Тремя минутами позже мы уже летели над островом — пятьдесят гектаров камня без стебелька травы. По сравнению с Эйлен Ораном каторжная тюрьма в Алкатрасе могла показаться милым, зеленым местечком, где приятно провести отпуск. И все же мы нашли дом, из трубы которого к тому же шел дым. Рядом с домом, в котором явно кто-то был, находился ангар. Каким бы образом ни добывал себе хозяин этого дома средства для пропитания, было ясно, что делал он это не обрабатывая почву. А значит, он должен был иметь хоть какое-то суденышко, чтобы ловить рыбу и покидать остров, поскольку не вызывало сомнений, что, с тех пор как Роберт Фултон изобрел пароход, сюда не заходило никакое судно, совершающее регулярные рейсы.

Уильямс высадил меня в двадцати метрах от ангара. Я как раз обходил его, когда мне пришлось внезапно задержаться. В принципе, я всегда внезапно задерживаюсь, когда мне в желудок резко упирается ствол оружия. Потом должно было пройти некоторое время, чтобы я отдышался и сумел выпрямиться.

Он был высокий, седой и тощий, лет за шестьдесят. Не брился он по крайней мере неделю, а рубашку, впрочем, без воротничка, не менял, наверное, с месяц. В руках он держал двустволку, может, не слишком современную, зато старую надежную модель калибра двенадцать. По сути — даже лучше кольта, если надо снести кому-нибудь голову с такого, как в данном случае, небольшого расстояния. Левый ствол был направлен прямиком в мой правый глаз. Когда старик заговорил, я понял, что он не читал ни одной из тех многочисленных книг, в которых живописалось знаменитое шотландское гостеприимство.

— Откуда вы взялись, черт вас побери?! — рявкнул он.

— Меня зовут Джонсон. Опустите, пожалуйста, ружье. Я…

— Что вы тут делаете, черт побери?!

— Вы необычайно вежливы, — добродушно заметил я.

— Э, человече, я не буду повторять вопрос!

— Спасательная служба. Мы ищем судно, которое где-то в этом районе терпит бедствие.

— Я не видел здесь никакого судна. А вы убирайтесь отсюда!

Он опустил ствол, целясь теперь в мой желудок. Наверное, он не хотел пачкать рук, если бы возникла необходимость хоронить меня.

— Угрожая мне, вы рискуете угодить в тюрьму.

— Может быть… А может, и нет. Но одно я знаю точно — этот остров принадлежит мне, Дональду Макишерну, а охранять свою собственность я умею.

— Должен признаться, что вы действительно делаете это превосходно, — сказал я, и ружье снова стало подниматься, так что я быстро добавил: — Убираюсь, убираюсь, и не трудитесь говорить мне «до встречи», я сюда никогда не вернусь.

Когда мы стартовали наконец, Уильямс спросил:

— У него что, действительно в руках было ружье?

— Да. Он наверняка не является поклонником политики протянутой руки, о которой столько говорится в описаниях Шотландии.

— Кто этот тип?

— Скорее всего, тайный агент Министерства туризма Шотландии, проходящий тут стажировку перед отъездом за границу с пропагандистской миссией. В любом случае он не имеет ничего общего с теми, кого я ищу. Но он явно чем-то обеспокоен, даже испуган.

— Почему вы не заглянули внутрь ангара? Я готов спорить, что вы нашли бы там катер. Правда, кто-нибудь, укрытый за камнями, мог держать на прицеле и спину этого психа, и вход в ангар.

— Именно это и было причиной моего отступления. Если бы я не подумал именно об этом, я мог бы очень быстро разоружить старика.

— Но это было бы очень рискованно. Он мог бы успеть развалить вам голову.

— Оружие — это моя специальность. Двустволка не была даже снята с предохранителя.

— Прошу прощения, — на лице Уильямса можно было прочесть великое смущение. Он не умел скрывать свои чувства, как я. — Что делаем дальше? — спросил он.

— Остров номер два, на западе, — я глянул в карту, — Крэйджмор.

— Там вы только зря потеряете время. Я знаю его. Однажды пришлось забирать оттуда раненого.

— Раненого? Каким образом?

— Порезался ножом для потрошения рыбы. Очень глубокая была рана, к тому же инфицированная.

— Для потрошения каких рыб — китов?

— Нет, акул. Тех, которых называют пилигримами. Их здесь почти так же много, как макрели. Их ловят из-за печени. Из печени большой акулы можно добыть около тонны рыбьего жира… — он показал на карте маленький пунктик. — Вот тут поселок Крэйджмор. Он покинут жителями после первой мировой войны. Мы сейчас к нему приближаемся. А кстати, зачем это люди селятся в таких забытых Богом местах?

Он был прав. Не было никаких сомнений, что это именно Богом забытое место. Если бы я оказался перед выбором — поселиться на Северном полюсе или в Крэйджморе, — я не знаю, что бы я выбрал. Четыре старых дома на крохотном мысу, несколько рифов, служащих волнорезом, узкий опасный проход между рифами и рыбацкие суда, танцующие на волнах в крохотном порту, — вот и все. Ворота первого дома, расположенного метрах в восьми от берега, были открыты. Я заметил несколько акул на камнях между морем и домом. Люди, стоящие на берегу, махали руками — приветствовали нас.

— Вы можете меня тут высадить?

— Что вы собираетесь тут делать?

— Еще не знаю. Вы можете сесть хоть на крышу. Вы что, раненого втягивали канатом?

— В том-то и дело. Здесь негде сесть, а на крышу опасно. Я не хотел бы спускать вас на канате при таком ветре и не имея еще одного помощника. Вам обязательно садиться?

— Нет, если вы поручитесь за этих людей.

— Совершенно спокойно. Я хорошо знаю их шефа, австралийца Тима Хатчинсона. Большинство рыбаков побережья поручилось бы за него без колебаний.

— Прекрасно. В таком случае летим на следующий — Бэллар.

Мы пролетели над островом один раз, этого было достаточно, чтобы понять: даже муха не могла бы жить на Бэлларе.

Пролетая над проливом между Бэлларом и Дюб Сджэйром, мы увидели «Глотку мертвеца», представшую во всем своем величии, способном отпугнуть даже самых отважных рыб. Пять минут в этих водах в скафандре подводника или даже в лодке, и — я убежден — никто уже никогда не услышал бы обо мне. Ветер дул против течения, делая из поверхности моря ведьмин котел. Волны нельзя было даже различить. Водная масса пенилась, кипела и бурлила, постоянно меняя цвет от белой до иссиня-черной. Короче, это не было тем местом, куда можно пригласить тетушку Глэдис прогуляться вечерком в лодке.

И все-таки возле острова Дюб Сджэйр можно было найти место для спокойной прогулки с тетушкой. Это нередко случается, когда приливы и отливы, борясь друг с другом в узких проливах между островками, создают любопытное, малоизученное явление: спокойная поверхность воды на крохотном пространстве бурного моря. Именно это мы наблюдали здесь — между южным и восточным оконечностями острова, на пространстве приблизительно в полторы тысячи метров длиной и триста шириной, море было идеально спокойно, а воды его черны. Эзе производило невероятное впечатление.

— Вы на самом деле хотите тут приземлиться? — спросил Уильямс.

— А это очень рискованно?

— Нет. Я, правда, тут никогда не садился, но вообще вертолеты приземляются тут часто. Только я убежден, что примут вас тут, как на Эйлен Оране. Хозяева нескольких десятков частных островков в этом районе крайне не любят, когда к ним являются без приглашения, А о хозяевах Дюб Сджэйра можно сказать, что они просто не выносят этого.

— Слухи о гостеприимстве этих горцев все больше кажутся мне преувеличенными. Что, в Шотландии царит закон — «мой дом — моя крепость»?

— Вы правы, определение «крепость» тут более чем кстати. Именно здесь находится старый замок клана Далвинни.

— Далвинни — это название города, а не клана.

— Возможно, но что-то вроде этого — язык можно сломать. Как бы там ни было, в замке живет глава этого клана лорд Кирксайд, бывший губернатор провинции. Важная шишка, но сейчас он отошел от политики. Он покидает пределы своего острова только во время Игр Шотландии, а кроме того, раз в неделю отправляется в Палату лордов, чтобы облаять там архиепископа Кентерберийского.

— Да, я слышал об этом оригинале. Презирает Палату представителей и каждые два дня произносит на эту тему длиннющие речи.

— Точно. Но в последнее время он немного утих. После того, как в авиационной катастрофе потерял старшего сына и жениха дочери. Это произошло несколько месяцев назад. Лорда это совершенно сломило. Кстати, его очень уважают местные жители.

Мы пролетели над южным мысом острова, и неожиданно нашим глазам предстал замок. Несмотря на свою остроконечную крышу с бойницами и круглые башни, замок, конечно, не мог равняться с Виндзорским или там Балморалем. Это был скорее карманный экземпляр, но зато прекрасно расположенный. Замок лорда Кирксайда стоял на самой вершине пятидесятиметровой отвесной скалы. Острые зубцы скал у подножия замка делали совершенно ненужным предварительное убийство человека, от которого захотел бы избавиться хозяин, его достаточно было бы просто выбросить из окна.

Направо от замка тысячелетняя эрозия камня сотворила небольшой пляж шириной около тридцати метров. Наверное, великого труда стоило сооружение здесь маленькой гавани, охраняемой двумя рядами волнорезов с проходом между ними не больше семи метров шириной. Находящийся в глубине искусственной гавани ангар мог вместить только весельную лодку или небольшой катер.

Уильямс поднялся повыше, чтобы мы могли пролететь над замком. Его строения стояли буквой П, открытой в сторону суши. Главный фасад, обращенный к морю, венчался двумя башнями с бойницами. На одной из них была укреплена семиметровая мачта с флагом, на другой — еще выше — телевизионная антенна. Как ни странно, остров был не так уж неплодороден, за замком виднелась широкая аллея, покрытая травой, которая вела к самому северному окончанию острова. На такой траве наверняка было бы трудно играть в гольф, для этого она была слишком густа и слишком высока. Уильямс пытался сесть именно на эту аллею, но ветер отнес нас, и мы приземлились у стены, почти у края пропасти.

Я вылез из вертолета и, косясь на пасшихся здесь коз, попытался обойти замок с северной стороны, но совершенно неожиданно в буквальном смысле столкнулся с какой-то девушкой.

Сталкиваясь с девушкой на далеком шотландском острове, можно ожидать, что она будет в национальной шотландской юбочке. Без этой юбки девушку на Гебридах просто трудно себе вообразить. Так же как и без свитера из шотландской шерсти и коричневых башмаков. К тому же она должна быть черноволосой красоткой с дикими, таинственными зелеными глазами. И зваться она должна обязательно Дирдре. Но та, которую увидел я, была совсем не такой. За исключением, может быть, глаз, которые, правда, не были ни зелеными, ни таинственными, зато дикими — наверняка. Ее светлые волосы были весьма модно подстрижены, челка падала на лоб, закрывая его до бровей, и можно было догадаться, что даже при самом слабом ветре волосы закрывали все ее лицо. На ней была матросская блуза в поперечные сине-белые полоски и выгоревшие джинсы, которые, похоже, были сшиты прямо на ней с помощью специальной машинки, так как влезть в них было просто невозможно. В довершение всего на загорелых ногах вообще не было никакой обуви. Приятно было сознавать, что цивилизующее влияние телевидения проникло даже в самые отдаленные уголки.

— Добрый день, мисс… — начал я.

— У вас что, испортилась машина?.

— Собственно говоря, нет…

— Что-нибудь случилось? Нет? В таком случае хочу обратить ваше внимание на то, что это частные владения, и я требую, чтобы вы продолжили свой полет. Незамедлительно.

По моей части тут, похоже, ничего не было. Вот если бы она протянула мне руку с приветственной улыбкой, тогда она наверняка оказалась бы в моем черном списке. Но тут меня встречали так, как и принято на этих островах. Усталого путника здесь не принято встречать у ворот с протянутой навстречу рукой, ему просто суют под нос кулак. И хотя в руках у нее не было страшного дробовика, как у Макишерна, и фигурка у нее была поизящнее, она, тем не менее, имела с ним много общего. Я немного наклонился, чтобы получше разглядеть ее. У нее был такой вид, словно она провела большую часть ночи и все утро в мрачных подземельях замка. Бледное лицо, бескровные губы, темные круги под глазами… И такой красоты серо-голубые глаза, каких я никогда в жизни не встречал.

— Так что же, черт побери, вы тут делаете?

— Ничего… Вы даже говорите не так, как местные девушки, поскольку ни одна местная девушка не обратилась бы ко мне подобным образом. Что ж, жаль. Сон о Дирдре кончился. А где ваш старик?

— Мой кто? — единственный ее глаз, который я мог лицезреть, казалось, сейчас испепелит меня. — Вы, видимо, хотели сказать — мой отец?

— Именно так, извините меня. Лорд Кирксайд.

Не нужно было быть великим психологом, чтобы понять, что передо мной дочь хозяина замка. Прислуга, как правило, не имеет таких манер.

— Лорд Кирксайд — это я.

Я обернулся, чтобы увидеть обладателя столь важного голоса. Это оказался высокий мужчина за пятьдесят, с орлиным носом и густыми бровями. На нем был серый твидовый костюм, серая охотничья шляпа, в руках — трость.

— Что тут делается, Сью?

Сью. Значит — Сьюзен.

— Моя фамилия Джонсон, — сказал я. — Из воздушно-морской спасательной службы. Нам сообщили о терпящем бедствие судне «Морэй Роз», где-то на юге от Скай. Мы решили, что, если оно еще держится, ветер мог отнести его в этот район. Мне очень…

— А Сью уже была готова сбросить вас в пропасть, прежде чем вы успели открыть рот? — он нежно улыбнулся дочери. — Да, такова уж моя Сью. Боюсь, что она терпеть не может репортеров.

— Такое бывает, — ответил я. — Только при чем здесь я? С журналистикой меня ничто не связывает.

— Когда вам, мистер Джонсон, было двадцать, вы умели отличать репортеров от нормальных людей? Лично я — нет. Сейчас-то я способен распознать журналиста за километр, впрочем, так же как и вертолет спасательной службы. Кстати, Сью, дорогая, ты тоже могла бы это сделать. К сожалению, мистер Джонсон, мы вряд ли сможем вам помочь. Я с моими людьми провел последнюю ночь на вершине скалы, пытаясь увидеть какой-нибудь знак — огни, ракету или что-нибудь подобное. Мне очень прискорбно это говорить, но мы не увидели ничего.

— Я весьма признателен вам, сэр. Очень жаль, но мы далеко не всюду встречаем такое стремление к сотрудничеству.

С того места, где я стоял, можно было разглядеть раскачивающуюся мачту суденышка биологов из Оксфорда. Само судно и палатки были скрыты за горным хребтом.

— А почему вы опасаетесь журналистов, сэр? — спросил я хозяина замка. — Попасть на Дюб Сджэйр гораздо труднее, чем в Вестминстер или Палату лордов.

— Наверняка, мистер Джонсон, — ответил лорд Кирксайд с улыбкой, и его холодные глаза потеплели. — Но может, вы слышали о постигшем нас горе? Мой старший сын Дягонатан и Джон Роллинсон, жених Сью…

Я подумал о темных кругах под серо-голубыми глазами Сьюзен и о том, что все-таки очень трудно поверить в их связь с трагедией, случившейся несколько месяцев назад. Неужели она так его любила?

— Я не репортер, сэр, и, поверьте мне, не люблю совать нос в чужие дела.

Это было правдой: терпеть не могу совать нос в чужие дела. Но так сложилось, что это было моей профессией, которая, кстати, неплохо меня кормила. Но вслух я этого говорить не стал — это было бы крайне неуместно в таких обстоятельствах.

— У нас произошла катастрофа, — сказал лорд, показывая на длинную аллею, бегущую к скалам, — у Джонатана был свой самолет, маленький «бичкрафт». Здесь самолет поднялся в воздух… Журналисты очень хотели сделать репортаж прямо отсюда. Они прибыли на катере, на вертолете… Отвратительно! Естественно, мы очень радушно их встретили… Может, вы и ваш пилот выпьете по глотку виски?

Что бы ни говорил Уильямс, все-таки лорд Кирксайд был сделай из другого теста, чем его дочь и Макишери. В любом случае, и в этом уже убедился архиепископ Кентерберийский, он был противником намного более опасным, чем Сью и Дональд.

— Благодарю вас, сэр. Вы очень любезны, — ответил я. — Но у нас совсем мало времени, уже приближается ночь.

— Я вас понимаю, мистер Джонсон, хотя… Мне кажется, что шансов найти судно у вас немного.

— Боюсь, сэр, что вы правы, но долг есть долг.

— Мы ценим людей, которые верны своему долгу до конца. Всего вам хорошего, мистер Джонсон, и желаю вам успеха.

Он пожал мне руку и пошел. Его дочь, с минуту поколебавшись, наконец тоже подала мне кончики пальцев и улыбнулась. Порыв ветра открыл ее лоб, и я подумал, что мечта о Дирдре с Гебридских островов не так уж призрачна. Сью была обворожительна. Я вернулся к вертолету.

— У нас осталось мало времени и кончается бензин, — приветствовал меня Уильямс. — Через час у яге будет совсем темно. Куда летим?

— На север. Вдоль этого травянистого побережья, которое мы видели. Насколько я понимаю, оно служило стартовой полосой для небольших туристических самолетов. А потом дальше, через скалы. Только не будем спешить.

Уильямс выполнил то, о чем я его просил. Летели мы низко, никто на островах не мог нас заметить. Потом мы направились на запад, далее — на юг и наконец — на восток, по направлению к тому месту, откуда мы стартовали.

Солнце было уже на горизонте, и внизу под нами была уже, скорее, ночь, когда мы добрались наконец до песчаной бухты Торбэй. Я уже с трудом различал черные контуры островка, покрытого лесом, слабый блеск серебрящегося песка и верхушки рифов, отделяющих бухту от открытого моря. Сближение с землей казалось мне в таких условиях очень опасным, но Уильямс выказывал такую уверенность в себе, что показался мне похожим на гордую мать, которой на конкурсе младенцев удалось сунуть председателю жюри пятифунтовый банкнот.

Я тоже был спокоен. Хотя я и не разбирался в вертолетах, зато умел почувствовать первоклассного пилота, особенно если сидел с ним рядом. Нервировала меня только неизбежность еще одной мучительной прогулки в одиночестве по ночному лесу, хотя в этот раз я мог ее проделать без спешки.

Уильямс вытянул руку, чтобы включить прожектора, но свет возник за секунду до того, как он дотронулся до выключателя. Ослепляюще яркий свет ударил с земли, скорее всего, из прожектора, размещенного где-то на самом берегу. Мгновение луч шарил по небу и наконец задержался на нашей кабине, осветив ее полуденным солнцем. Уильямс закрыл глаза рукой и стал крениться вперед, уже мертвый, в то время как его белая полотняная рубашка постепенно окрашивалась алой кровью. Его грудная клетка была буквально разнесена. Я бросился за спинку кресла в поисках иллюзорного спасения от пулеметных очередей, крошащих стекла. Вертолет падал, медленно вращаясь вокруг своей оси. Я попробовал ухватиться за штурвал, на котором еще были стиснуты руки пилота, но в это мгновение пули стали осыпать вертолет под другим углом. Может, стрелок сменил цель, а может, внезапное падение машины дезориентировало его, только пули били теперь по мотору вертолета, и металлический звук их ударов о кожух мотора смешивался со звуками взрывов и отголосками рикошетов. Неожиданно мотор заглох, как если бы вдруг отключили питание. Вертолет безжизненно повис в воздухе, но только на мгновение, а я ничего не мог сделать. Я только напряг мышцы в ожидании страшного удара, но удар не был страшным, скорее, невероятно громким. Вертолет упал не в воду, а зацепился за внешнюю сторону скалы, выступающей из моря.

Я попробовал добраться до дверей, но это оказалось невозможным. Они нависали высоко надо мной, поскольку падали мы носом вниз, и я оказался брошенным на приборную доску. Я был слишком слаб и контужен ударом, чтобы быстро что-то предпринять. Ледяная вода стала медленно заполнять кабину сквозь разбитые стекла. Наступила гробовая тишина, но продолжалась она недолго — снова заработал пулемет. Пули прошили верхнюю часть обшивки, а потом разнесли стекло прямо над моей головой. Мне казалось, что стреляют в меня, и я пытался как можно глубже втянуть голову в воду. А потом, видимо вследствие смещения центра тяжести под давлением воды и ударами пулеметных очередей, вертолет внезапно наклонился вперед, с минуту продержался в таком положении, а потом соскользнул со скалы и рухнул в море.

Среда: от начала сумерек — до 20 ч. 40 мин

Одна из самых глупых побасенок, полный идиотизм, распространяемый людьми, которые не знают, о чем говорят, это утверждение, что смерть в воде — спокойная, легкая и безболезненная штука. Абсолютная ложь! Смерть в воде — один из самых кошмарнейших видов смерти. Я очень хорошо с этим знаком, потому что испытал на собственной шкуре, и, можете мне поверить, меня это в восторг отнюдь не привело. Голова у меня разрывалась, будто в нее накачали сжатый воздух, глаза и уши заложило страшной болью, нос, рот и желудок были полны соленой воды, а мои клокочущие легкие распирали пары бензина, который, казалось, только и ждал, чтобы кто-нибудь чиркнул спичкой. Вот если бы я открыл рот, чтобы погасить пожар, сжиравший мои легкие, если бы я сделал хоть один вдох, который, скорее всего, стал бы последним в моей жизни, тогда, возможно, я бы и обрел покой… после смерти. Но в этот момент мучительной борьбы за жизнь мне было очень трудно поверить в это.

Проклятую дверь заклинило. Впрочем, чему тут было удивляться, после того как корпус вертолета ударился сперва о скалу, а потом о дно моря. Я толкал ее плечом, тянул на себя, бил в нее кулаками, но она не поддавалась. Кровь бушевала в моих ушах, легкие разрывали ребра, выдавливая из меня жизнь. Я уперся обеими ногами в приборную доску, ухватился за ручку двери и начал трясти ее изо всех сил с энергией человека, смотрящего в лицо смерти. Дверь не поддалась, зато ручка осталась в моих руках, а сам я, как выброшенный из катапульты, полетел в другой конец кабины. Я понял, что мои легкие больше не выдержат, и решил предпочесть смерть этой страшной агонии. Я выпустил из себя воздух и приготовился глубоко вдохнуть морскую воду, один глоток которой должен был стать для меня последним.

Я сделал шаг вперед и набрал полные легкие воздуха. Воздуха сжатого, полного паров бензина и масел, но — воздуха.

За время моей карьеры у дядюшки Артура мне приходилось дышать воздухом Атлантики, тяжелым ароматом виноградников Эгейского моря, резким запахом норвежских сосен и упоительным, как шампанское, воздухом Альп. Но ни один из них не шел ни в какое сравнение с фантастической мешаниной кислорода, азота, бензина и масел в этой воздушной подушке, образовавшейся в хвостовой части моего вертолета. И был этот воздух таким, каким и должен был быть.

Вода доходила мне до шеи, но я не обращал на это внимания и жадно вдыхал воздух, гася пожиравший меня изнутри пожар. Только после этого я предпринял попытку отодвинуться как можно дальше в глубину хвостовой части машины. Теперь вода доставала мне до груди. Я сделал несколько движений рукой, чтобы сориентироваться, на сколько мне еще хватит воздуха. В абсолютной темноте это не было легким делом, однако я прикинул, что смогу продержаться минут десять — пятнадцать, учитывая еще и плотность воздуха.

Осторожно перебравшись влево, я вдохнул побольше воздуха, погрузился в воду и поплыл к дверям для пассажиров, находящимся за креслом пилота. Я надеялся, что мне удастся их открыть. Двери не было. Было место, где она должна была находиться. Удар вертолета о скалу и дно моря, заблокировавший правые двери, вырвал левые. Убедившись в этом, я вернулся в мою воздушную подушку, чтобы немного отдышаться. К сожалению, воздух в ней был теперь гораздо менее приятным.

Но теперь, зная, что могу выбраться в любую минуту, я не спешил. Я был убежден, что на поверхности меня дожидаются очень крутые ребята с оружием в руках, Весь мой опыт свидетельствовал, что главными достоинствами этих людей были последовательность и добросовестность в работе. По их мнению, работа, сделанная наполовину, была невыполненной работой. Сюда они могли попасть только на каком-то судне, и судно это наверняка находилось в данный момент точнехонько над затонувшим вертолетом. Они, конечно, уже праздновали успех, но одновременно не забывали следить за поверхностью моря, не покажется ли там случайно чья-либо голова.

Я размышлял о том, что скажу дядюшке Артуру, если, конечно, доберусь до «Файркрэста» и если вообще смогу когда-нибудь с ним связаться. Я потерял «Нантсвилл», я послал на смерть Бейкера и Дельмонта, я позволил неизвестному врагу раскрыть себя, а после визита таможенников к нам на борт у меня не было в этом сомнений. Наконец, я послужил причиной смерти Скотта Уильямса и гибели вертолета, принадлежавшего военно-морским силам. А кроме того, из сорока восьми часов у меня осталось только двенадцать, которые, впрочем, дядюшка Артур вполне мог, выслушав мой рапорт, превратить в ноль. Итак, моя карьера тайного агента закопчена, поскольку те рекомендации, которые мне, возможно, даст дядюшка Артур, не позволят мне наняться даже сторожем в последнюю лавчонку. Все это так. И о при чем здесь дядюшка Артур? Это были мои. счета, и только я мог по ним платить, как бы низко ни оценивались мои шансы на успех. Боюсь, что в эту минуту я во всем мире не нашел бы букмекера, который поставил бы на мой успех иначе, как один к тысяче, Только сумасшедший мог еще довериться мне.

Я задал себе вопрос, как долго эти парни будут торчать там наверху. Эта мысль тут же разбудила во мне другую, от которой мой рот сразу наполнился горечью бензиновых паров. Главным был вопрос — как долго я могу ждать. Или я уже переступил черту? Меня охватила паника. В горле застрял комок, и мне пришлось сделать над собой известное усилие, чтобы глотнуть тяжелеющий воздух и проглотить этот комок.

Я попытался вспомнить все, что связано с подводными работами, которыми мне пришлось в свое время заниматься. Как долго я уже был под водой? На какой глубине? Сколько продолжалось погружение вертолета на дно моря?

В таких обстоятельствах человек совершенно теряет ощущение времени. Вода накрыла меня с головой приблизительно на полпути ко дну, секунд через двадцать. Попытки открыть эту проклятую дверь продолжались минуту или немного больше. Потом больше минуты приходил в себя, оказавшись в этой воздушной подушке. Чтобы найти вторую дверь, я потратил еще секунд тридцать. Но сколько времени я потерял с тех пор? Шесть минут, семь? По крайней мере семь. Итого, около десяти минут. Страх снова стиснул мне горло.

На какой глубине я находился? Собственно, это был вопрос жизни и смерти. Судя по давлению, можно было предположить, что вертолет находится глубоко. Однако в скольких метрах от поверхности моря? В двадцати? Тридцати? Сорока? Я попробовал припомнить морскую карту. Канал Торбэй — а он проходил довольно близко от восточного побережья острова — достигал глубины ста пятидесяти метров. Я, однако, находился у самого берега, но это могло означать, что надо мной пятьдесят метров воды, если не больше. Если это действительно так, я погиб! Что говорят предписания по снижению глубинного давления? «Человек, находящийся десять минут на глубине более пятидесяти метров, должен регулярно задерживаться при подъеме на поверхность, в сумме не менее восемнадцати минут». Когда человек дышит сжатым воздухом, в его тканях осаждается азот, а когда он всплывает, кровь переносит азот в легкие, которые выделяют его в процессе дыхания. Если подниматься на поверхность слишком быстро, легкие не успевают выделять азот, в результате чего в крови образуются пузырьки азота, что приводит к крайне мучительной, парализующей человека кессонной болезни. С глубины в тридцать шесть метров и то надо подниматься не меньше шести минут. У меня же не было никаких возможностей задерживаться при подъеме, а каждая дополнительная секунда пребывания в вертолете делала мое возвращение на поверхность все более опасным и болезненным. От всех этих мыслей мысль о тех, кто ждет меня во всеоружии наверху, как-то потеряла остроту. Я пару раз вздохнул как только мог глубже, чтобы заполнить все клеточки легких кислородом, прошел под водой к вырванной ударом двери и поплыл вверх, стараясь не слишком торопиться.

Падая на дно морское, я совершенно потерял представление о времени. То же самое произошло со мной и теперь, при подъеме. Я плыл медленно, чтобы максимально использовать запас кислорода в легких. Каждые десять секунд я выпускал изо рта немного воздуха, чтобы отрегулировать давление в легких. Вода надо мной была такая темная, как будто я находился на глубине не менее ста метров. Я не видел никакого просвета. И вдруг неожиданно, за мгновение до того, как у меня кончился запас воздуха в легких, я заметил, что вода как-то светлеет, и тут же ударился обо что-то головой. Я схватился за это «что-то», подтянулся и начал жадно хватать воздух, ожидая появления декомпрессионных судорог.

Их не было, а это значило, что я был на глубине не более двадцати — двадцати пяти метров.

На протяжении последних десяти минут моему рассудку досталось не меньше, чем телу, и даже, как оказалось, больше, иначе не могло случиться, чтобы я сразу не распознал то, за что держался. Это был руль небольшого катера, и если бы это требовало еще каких-либо доказательств, то их бы мне представили два медленно вращавшихся сантиметрах в шестидесяти от меня винта. Я вынырнул как раз под ожидавшим меня катером. Это уже был пресловутый рок. С тем же успехом я мог вынырнуть прямо под лопастями винта и быть оскальпирован. Впрочем, это могло произойти в любую минуту, стоило только тому, кто был у руля, несколько подать назад. К счастью, я был слишком занят опасностями, грозившими мне в эту минуту, чтобы еще беспокоиться о том, что только могло произойти.

На расстоянии тридцати — сорока метров от правого борта я увидел скалы. По отношению к катеру они были неподвижны, это говорило о том, что катер стоит на месте, а его винты вращаются только для того, чтобы нивелировать силу ветра и течения. Время от времени яркий сноп света обшаривал воду вокруг. Я не сомневался, что команда внимательно наблюдает за поверхностью моря и их оружие снято с предохранителей, хотя мне никого не было видно. Не видел я также и самого судна, хотя мне обязательно надо было его запомнить. Я вытащил из ножен кинжал и вырезал большое U на нижней тыльной стороне руля.

И тут я услышал голоса, их было четыре. Я узнал их сразу. Если бы даже мне пришлось жить вечно, я все равно никогда не забыл бы ни один из них.

— С твоей стороны ничего, Квинн?

Это был Имри, человек, организовавший на меня охоту на палубе «Нантсвилла».

— Все спокойно, сэр.

Я почувствовал, как у меня поднимаются волосы на голове. Квинн, он же Дюрран, — липовый таможенник. Человек, который чуть не задушил меня.

— А с твоей стороны, Жак?

— Ничего. Они уже пятнадцать минут как скрылись под водой. Надо иметь стальные легкие, чтобы еще быть в живых.

— Все. Смываемся, — подвел итог Имри. — Все получат премию за ночную работу. Крамер?

— Слушаю, капитан Имри, — голос был такой же хриплый, как и у Имри.

— Полный вперед! Идем к проливу.

Я изо всех сил оттолкнулся ногами от руля и постарался нырнуть как можно глубже. Вода за мной вскипела и засветилась фосфорическим блеском. Я плыл на глубине двух-трех метров в сторону рифов. Как долго? Не знаю. Скорее всего, не больше минуты. Мои легкие уже не очень слушались меня. Когда я вынырнул, море было пусто. Только вдали я увидел слегка фосфоресцирующий силуэт удаляющегося судна. Прожекторы были уже выключены. Капитан Имри свое задание выполнил. Суденышко плыло в полной темноте, не светились даже позиционные и бортовые огни.

Я не спеша доплыл до скалы и, ухватившись за нее, застыл в воде, чтобы дать моим измученным мышцам, да и всему организму, снова обрести силы. На это у меня ушло не меньше пяти минут. Мне никогда не пришло бы в голову, что силы могут полностью покинуть человека за каких-нибудь пятнадцать минут. Я с удовольствием провалялся бы на этой скале несколько часов, даже целый день, но спустя пять минут я снова погрузился в воду и поплыл к берегу. Время работало против меня.

Трижды я делал попытки взобраться с надувной лодки на борт «Файркрэста», и трижды мне не удавалось этого сделать. Высота борта не превышала ста двадцати сантиметров, но для меня это была целая гора. Десятилетний мальчишка с легкостью преодолел бы это препятствие, но я не был десятилетним мальчишкой. Я был очень старым Калвертом.

Я окликнул Ханслета, но он не пришел мне на помощь, хотя я звал его трижды. «Файркрэст» был темным, неподвижным и мертвым. Куда он делся, черт побери?! Спал он, что ли? Или сошел на берег? Нет, этого он сделать не мог, так как обещал оставаться на судне на случай, если с нами захочет связаться дядюшка Артур. Значит, спит? Я почувствовал, как во мне поднимается слепая и бессмысленная ярость. Это уже было слишком! Особенно после того, что мне пришлось пережить! Я заорал изо всех сил, а потом ударил по стальной обшивке рукояткой люгера. Но Ханслет не появился и после этого.

Наконец на четвертый раз мне удалось вскарабкаться на палубу. То есть в конце концов я все-таки лег брюхом на борт, держа в руках нос резиновой лодки, а потом просто свалился на доски палубы. Закрепив лодку, я пошел на поиски Ханслета, приготовившись сказать ему пару теплых слов.

Однако мне пришлось оставить их для себя. Я обыскал судно от носа до кормы, я не пропустил ни одного помещения. Ханслета не было. Не было и следов поспешного ухода или борьбы. Стол в каюте не был накрыт, а на камбузе не было грязной посуды или остатков еды. Всюду было чисто, все было в образцовом порядке. Только Ханслета не было нигде.

Я прошел в салон, опустился в кресло и попробовал объяснить себе его отсутствие. Эти попытки продолжались минуты три, потому что я вообще не был способен о чем-либо думать. Я встал и вышел на палубу, чтобы убрать лодку и подвесной мотор. Хотя теперь я не собирался изощряться в поисках места хранения для них… Впрочем, у меня не было и сил для этого. Я просто выпустил воздух из лодки и убрал ее вместе с мотором в задний трюм. Если кто-нибудь еще решит обыскать судно, я просто всажу в него пулю. При этом он может представиться даже полковником жандармерии, директором следственной полиции, генеральным инспектором или кем-то там еще. Все равно я сначала всажу в его ногу пулю, а потом уже выслушаю, что он там хотел мне сказать. Ну а если я признаю одного из моих приятелей с «Нантсвилла», я буду целиться в голову.

Я прошел обратно на корму, чувствуя себя совершенно больным. Вертолет покоился на дне моря вместе с пилотом, грудь которого разворотили очередью из пулемета. Одного этого было достаточно, чтобы я чувствовал себя умирающим.

Я разделся и крепко растерся полотенцем, и эти несложные движения окончательно лишили меня сил. Ничего удивительного, последние три четверти часа тоже никак нельзя было назвать отдыхом. Я бежал, спотыкался, ударялся о стволы деревьев этого проклятого леса, искал и надувал лодку. А спуск ее на воду был уж чистейшей акробатикой. Конечно, это было делом крайне изнурительным, но чтобы у меня была такая полная пустота в голове и ватные ноги… Я ведь был сильным человеком, сильным и весьма тренированным… Приходилось признать, что полное изнурение коснулось не столько тела, сколько сердца и мозга.

С трудом одевшись, я, конечно, не забыл и о шейном платке. Синяки, оставленные на моей шее клешнями Квинна, теперь расцвели всеми цветами радуги. Я заглянул в зеркало и увидел в нем собственного дедушку. Лицо деда на смертном одре — глубокие морщины, желтая кожа. Только что кожа на лице не имела восковой гладкости, а была буквально пошинкована иглами сосен. Я производил впечатление больного черной оспой.

Я проверил свои люгер и «лилипут», которые, перед тем как покинуть Дюб Сджэйр, вложил в водонепроницаемый футляр, после чего позволил себе принять хорошую порцию виски. Это на меня хорошо подействовало. Мои красные кровяные тельца вновь стали на ноги и постепенно начали свой хоровод. Мне показалось, что неплохо было бы подкрепиться еще, и я уже протянул руку к бутылке, по именно в эту минуту я услышал шум мотора. Оставив в покое бутылку, я выключил свет, хотя сквозь плотные шторы его и так не было видно снаружи, и занял позицию за открытыми дверями салона.

По сути дела, я был уверен, что это совершенно излишняя предосторожность, поскольку моторка могла только привезти назад Ханслета. Но почему, черт побери, он не использовал нашу лодку, укрепленную на корме? Видимо, кто-то отвез его на берег, а теперь привез обратно.

Мотор заработал медленнее, потом выключился, снова включился, замолк, и я услышал удар по корпусу «Файркрэста», гул голосов, шаги на палубе и шум удаляющегося мотора.

Шаги раздались прямо над моей головой. Гость был один и направлялся в сторону рубки. Это была уверенная поступь человека, который знает, куда идет. Но это не были шаги Ханслета. Я сжался в укрытии, вытащил люгер, снял его с предохранителя и приготовился достойно встретить гостя, в лучших традициях жителей шотландских гор.

По стуку дверей рубки я определил, что гость побывал в рубке, а потом покинул ее, и я увидел сноп света его карманного фонарика, которым он освещал лестницу, спускаясь ко мне в салон. Внизу он на мгновение остановился, и луч фонарика стал обшаривать стену в поисках выключателя. Я сделал шаг вперед, обхватил согнутой рукой его шею, одновременно дав ему коленом по почкам и сунув дуло люгера в его правое ухо. Приходилось действовать жестко — это мог быть мой друг Квинн. Крик боли убедил меня в ошибке.

— То, что у тебя в ухе, это не слуховой аппарат, мой мальчик, — предупредил я, — это дуло люгера. Легкое нажатие на спусковой крючок — и тебя нет. Для тебя же лучше не нервировать меня.

Перспектива путешествия в иной мир явно не устраивала его, и он остался стоять неподвижно, только из его горла вырывались какие-то нечленораздельные звуки. То ли он хотел что-то сказать, то ли глотнуть воздуха. Я немного ослабил свою хватку.

— Медленно протяни левую руку и поверни выключатель, — велел я.

Он сделал это очень осторожно и, действительно, очень медленно. В салоне стало светло.

— Подними руки вверх… Выше!

Образцовый пленник выполнял все мои поручения очень старательно. Я развернул его внутрь салона и велел сделать три шага и повернуться ко мне лицом.

Он был среднего роста, на нем была каракулевая куртка и меховая казачья папаха. Холеную седую бороду разделяла пополам полоска черных волос. Другого такого украшения, наверное, в мире не было. Загорелое лицо было красным от гнева, а может, от удушья. Он без моего разрешения опустил руки, уселся на диване, достал монокль и, сунув его себе в глаз, уставился на меня с холодной яростью. Я посмотрел на него точно так же, положил люгер в карман, налил в стакан виски и подал его контр-адмиралу сэру Артуру Арнфорд-Джессону, командору Ордена Бани и владельцу целой коллекции других наград, кстати, моему шефу.

— Вам следовало постучать, сэр.

— Действительно! Вы всегда так принимаете гостей?

Судя по его голосу, я слишком долго сжимал его шею.

— У меня не бывает никаких гостей, адмирал. И друзей здесь у меня нет. Тут у меня только враги. По крайней мере, те, кто до этой минуты приходили сюда, были врагами. Впрочем, вас я никак не ожидал.

— Остается надеяться, что меня вы действительно не ожидали, — он помассировал себе шею, глотнул виски и закашлялся. — Я и не собирался сюда… Калверт, вы хоть имеете представление, сколько слитков золота находилось на борту «Нантсвилла»?

— Я знаю их стоимость — около миллиона фунтов стерлингов.

— Восемь миллионов, если хотите знать точно. Как правило, золото, которое дядя Сэм гребет лопатой в Европе, чтобы заполнить свой Форт Нокс, перевозят в небольших количествах. По соображениям безопасности. Но в этот раз Английский банк был уверен, что беспокоиться не о чем — на борту были наши агенты. Банк задержал доставку, и поэтому на корабль загрузили сразу тысячу четыреста сорок слитков, впрочем, не информируя об этом ни единого человека. Сейчас банк в панике. А правительство!.. И мне придется всю эту кашу расхлебывать!

Естественно, он приехал сюда, чтобы кашу расхлебывал я. Что, впрочем, было действительно совершенно естественно.

— Вы должны были предупредить меня… о своем прибытии.

— Я пробовал! Но в полдень вы не вышли на связь. Это элементарная ошибка и, боюсь, очень существенная! Вы, Калверт, проигнорировали приказ, вы и Ханслет! Тогда я понял, что дела очень плохи и я должен взять их в свои руки. Я прилетел на самолете, а сюда меня доставил спасательный катер.

Я припомнил виденный нами в проливе катер, который отчаянно боролся с волнами.

— Где Ханслет? — спросил дядюшка Артур.

— Не знаю.

— Не знаете? — спросил он уже обычным спокойным тоном, который я не выносил. — Калверт, вы больше не владеете ситуацией? Правильно я вас понял?

— Так точно, сэр. Боюсь, что, скорее всего, его похитили. Хотя и не знаю как… Что вы делали последние два часа, сэр?

— Что?!

Почему, черт побери, он не вынет из глаза монокль! Он носил его не из снобизма, его правый глаз практически был слеп, но его вид с моноклем страшно раздражал меня.

— Спасательный катер, на котором вы приплыли, адмирал, должен был прийти два часа назад. Я видел его с вертолета. Почему вы сразу не отправились на «Файркрэст»?

— Я сделал это. Мы подошли к «Файркрэсту» в сумерках, но на борту никого не было. В вашей кладовке я не нашел ничего, кроме фасоли в банке, поэтому я отправился перекусить в другое место.

— Отель «Колумб» тоже не предложил бы вам ничего лучшего. Может, только гренку к этой фасоли, да и то если повезет.

«Колумб» был единственным отелем в Торбэе.

— О нет! Я съел прекрасный ужин. Копченую форель, телячье филе, а к этому — прекрасное рейнское вино. На «Шангри-Ла».

Тень улыбки сопутствовала его словам. Адмирал приоткрыл свою ахиллесову пяту; слово «лорд» было для него самым приятным из всех, но барон с семизначной цифрой годового дохода значил для него столько же, сколько и лорд.

— На «Шангри-Ла»?.. Припоминаю, вы мне говорили, что хорошо знаете Скаураса. Не так ли? Вы говорили, что хорошо знаете миссис Скаурас, а также ее мужа. Ну, и как там старый Тони?

— Прекрасно, — ответил он ледяным голосом.

Дядюшка Артур понимал шутки, но не распространял их на мультимиллионеров.

— А его жена?

— Гм… Хорошо.

— Мне кажется, не слишком. Я видел ее бледной, несчастной, с черными кругами под глазами. Выглядела она почти так же, как я сейчас. Супруг третирует ее. И физически, и психически. Вчера вечером он публично оскорбил ее. А еще я видел на ее руках синяки и кровоподтеки от веревки. Как это объяснить, сэр?

— Это совершенно исключено! Я был знаком с первой миссис Скаурас. Она в начале года умерла в Ницце…

— В психиатрической клинике. Скаурас сам мне об этом сказал.

— Это не играет роли. Она боготворила его, и он безумно любил ее. Человек не может так измениться, А кроме того… сэр Энтони — джентльмен.

— Вот как? В таком случае расскажите мне, как он заработал свои первые миллионы. Вы видели сегодня миссис Скаурас?

— Да. Она появилась позднее, — медленно сказал дядюшка Артур, — когда мы ели филе.

Это опоздание его явно не удивило.

— Мне показалось, честно говоря, что она не слишком хорошо себя чувствовала. На правом виске у нее был синяк, упала, поднимаясь на борт. Ударилась головой о поручни.

— Не о поручни, а о кулак своего супруга. Однако вернемся к моменту вашего прибытия на «Файркрэст», если вы позволите, сэр. Всюду ли вы побывали и все ли проверили?

— Я осматривал судно, только кормовая каюта была заперта, я не смог в нее попасть. Я подумал, что там находится что-то такое, что вы не хотели бы показывать случайным гостям.

— Или что-то, что гость, прибывший сюда перед вами, не хотел вам показать… Например, Ханслета под хорошей охраной. Наши друзья, скорей всего, ждали меня или известие о моей смерти. Если бы я погиб, они убили бы Ханслета или взяли бы его как пленника. Если бы я вернулся, убили бы обоих. К тому времени они уже поняли, что я слишком много знаю, чтобы продолжать любоваться этим светом. Необходимо время, чтобы открыть сейфы и вытащить оттуда столько тонн золота. Наши друзья знают, что время — их злейший враг, и это их очень беспокоит.

— Ожидали известия о вашей смерти? — механически повторил дядюшка Артур. — Не понимаю.

— Вертолет, который вы мне прислали, был сбит сегодня сразу после захода солнца. Пилот погиб, машина на дне моря. Имри и его сообщники думают, что и я там нахожусь.

— Еще лучше!

Дядюшка Артур почти не проявил никаких эмоций, как будто сыпавшиеся на него удары ошеломили его совершенно, но, скорее, можно было предположить, что он обдумывал, как аккуратно, но решительно сказать мне, чтобы я подумал о другой работе. Он закурил тонкую длинную, невероятно черную сигару и затянулся несколько раз.

— Когда мы вернемся в Лондон, — сказал он, — напомните мне, Калверт, чтобы я показал вам секретные папки, где находятся копии ваших рапортов.

— Хорошо, сэр.

— Два дня назад я имел удовольствие ужинать с помощником государственного секретаря. Он спрашивал меня, какая из стран Европы имеет лучших агентов. Я ответил, что не знаю, но в любом случае могу назвать лучшего тайного агента Европы — Филиппа Калверта.

— Очень мило с вашей стороны, адмирал.

Если бы я мог убрать с его лица маску из бороды, виски, сигары и монокля, быть может, истинное выражение его лица позволило бы мне догадаться, что на самом деле рождается в его мозгу.

— Тридцать шесть часов назад, сэр, вы хотели выбросить меня с работы…

— Если вы этому поверили, — спокойно ответил дядюшка Артур, — значит, вы способны поверить во все что угодно, — он выпустил клуб вонючего дыма и продолжил: — В вашем персональном деле можно прочитать: «Неспособен вести нормальное следствие. Легко теряет к нему интерес и устает. Максимальную продуктивность достигает в ситуациях безнадежных, в которых недосягаем». Именно так написано в вашем персональном деле, Калверт. Не стану же я ампутировать себе правую руку.

— Вы знаете, сэр, кто вы есть?

— Старый дьявол в духе Макиавелли, — не без удовлетворения признался дядюшка Артур. — Ну, ладно. Вы знаете, что здесь, собственно, происходит?

— Да, сэр.

— Дайте мне еще порцию виски, мой мальчик, да побольше, и расскажите, что случилось. Вернее, расскажите мне все, что, как вам кажется, вы знаете или о чем догадываетесь.

Я налил ему солидную порцию виски и подробно рассказал обо всем, что случилось и что я думал об этом. Естественно, я открыл ему ровно столько, сколько счел уместным.

Он ни словом не перебил мой рассказ, а когда я кончил, спросил:

— Значит, вы считаете, что место действия — Лох Хаурой?

— Да, так мне кажется. Я не говорил об этом никому и думаю, никто меня там не видел. И все-таки мое описание было кем-то передано. По радио, конечно. Какой-то катер ждал нас, меня и Уильямса. Катер мог прибыть только из Торбэя или откуда-нибудь поблизости. Лох Хаурон слишком далеко; чтобы приплыть оттуда, нужно в десять раз больше времени, чем потратил на это вертолет. Вывод из всего этого очень простой: именно тут, на суше или на море, находится действующий радиопередатчик. А другой — на Лох Хауроие.

— Значит, эта якобы экспедиция из Оксфорда? Хотя… Но они могут иметь передатчик на борту.

— О нет, адмирал! Это всего лишь бородатые подростки, — я поднялся и раздвинул шторы. — Их судно действительно повреждено. Корма сидит на дне. При этом надо заметить, что они сами этого не сделали и несчастным случаем это тоже не было. Кто-то должен был приложить к этому руку. Еще один загадочный случай во время навигации — их что-то на этом побережье стало очень иного в последнее время.

— Зачем вы раздвинули шторы?

— Как раз из-за этих мелких происшествий, адмирал, Я боюсь, что скоро такое произойдет здесь. Ночью кто-то обязательно должен появиться на «Файркрэсте». Наши друзья думают, что мы мертвы, Ханслет и я… Или Ханслет в плену, а я мертв… Они никак не могут оставить «Файркрэст» торчать среди порта. Это могло бы вызвать у многих удивление и тревогу. Значит, они придут сюда на моторке, поднимут якорь, направят судно в канал, прервут подачу морской воды, охлаждающей мотор, откроют кингстоны и пересядут в свою моторку, А дальше им останется только проводить «Файркрэст» поклоном — судно медленно затонет, последовав за вертолетом на дно моря. Для честных жителей Торбзя это будет означать лишь то, что мы с Ханслетом на закате подняли якорь и ушли.

— А потом погибли в сражении с ураганом, так вы думаете?

— Я уверен!

— Не понимаю только, что это имеет общего со шторами?

— Это подтвердит мое предположение, что передатчик находится где-то очень близко.

— Все равно не понимаю, какая связь…

Дядюшка Артур явно нервничал.

— Лучшее время, чтобы затопить судно, — это пик отлива. Особенно если кто-то хочет, чтобы судно утонуло в каком-то определенном месте. Это время наступит не раньше часа ночи, значит, команда наших друзей прибудет на «Файркрэст» около полуночи. Но если теперь, после того как я раздвинул шторы, к нам, задыхаясь от спешки, сразу примчатся гости, это будет означать, что за нами следят и что радист находится неподалеку, на суше или на море.

— Ну и что из этого? — раздраженно спросил дядюшка Артур. — С чего это они должны, как вы выразились, задыхаясь, примчаться сюда?

— Постарайтесь, сэр, понять мою логику. Ханслет у них в руках. То есть будем надеяться, что это так, мне бы не хотелось думать о другой причине его отсутствия… Я — мертв, но у них нет доказательств этого. Неожиданно они видят свет в нашем иллюминаторе. «Калверт воскрес из мертвых! — говорят они. — Или на борту кто-то из его друзей, которых мы не знаем. Следует немедленно их ликвидировать!» И сразу отправляются к нам. Задыхаясь от спешки.

— Не вижу причин так веселиться по этому поводу, — проворчал дядюшка Артур.

— Могу процитировать вам, адмирал, ваши собственные слова: «Если вы поверили в это, вы можете поверить всему что угодно».

— А вы должны были сначала проконсультироваться со мной. Я же вам сказал, что решил взять дело в свои руки.

Дядюшка Артур пошевелился в своем кресле. Лицо его было по-прежнему неподвижным, но я знал, что ему не по себе. Он был прекрасным организатором, но работа исполнителя — всякие там удары по голове, карабкание на скалы, откуда ты можешь каждую минуту сорваться в пропасть, и тому подобное, — это было не для дядюшки Артура.

— Мне очень жаль, — сказал я, — но в таком случае придется по возвращении в Лондой внести изменения в мою характеристику. Особенно в тот фрагмент о лучшем агенте Европы.

— Оставим это, — пробормотал дядюшка Артур. — Значит, вы утверждаете, что ваши приятели вот-вот появятся здесь? Судя по всему, они уже в дороге и вооружены до зубов. Профессиональные убийцы… А нам не следует… приготовиться к достойной встрече? Черт побери, у меня нет даже оружия!

Я протянул ему свой люгер.

Дядюшка Артур взял револьвер в руки, проверил, заряжен ли он, снял с предохранителя и наконец снова уселся в свое кресло с крайне неуверенной миной.

— Вам не кажется, Калверт, что нам следует отплыть отсюда? Они перестреляют нас, как уток.

— У нас есть время, адмирал. Ближайший дом или судно находятся на расстоянии полутора километров от нас, на востоке. Это означает, что им надо еще пройти эти полтора километра, притом еще — против ветра. Они, естественно, побоятся включать мотор и придут на веслах. Так что у нас в запасе еще порядком времени. Вернемся пока к озеру Хаурон. Экспедиция к этому делу непричастна — они не смогли бы завладеть даже резиновой лодкой, не то что пятью большими судами. Зато Дональд Макишерн ведет себя весьма подозрительно. Он был до смерти напуган. Но с другой стороны, я не уверен, что, когда мы с ним говорили, в его спину не был направлен десяток стволов. Хотя все это слишком уж ясно и примитивно для профессионалов.

— А может быть, профессиональные преступники рассчитывают именно на такую реакцию своего коллеги? Вы же утверждаете, что Дональд был явно испуган. Именно на это и мог быть расчет.

— Возможно, он и замешан в деле, но не непосредственно. Перейдем теперь к этим ловцам акул. У них есть судно, необходимый инвентарь, и, видит Бог, это действительно твердые парни. Но в их пользу говорит тот факт, что они живут там уже несколько лет, все их знают и уважают. Кроме того, мы легко могли бы при желании проконтролировать всю их систему пересылки рыбьего жира. Итак, остается Дюб Сджэйр. Лорд Кирксайд и его красотка Сью.

— Мисс Сьюзен Кирксайд, — поправил меня дядюшка Артур. — Я знаю лорда Кирксайда, — по его тону можно было понять, что это само собой разумеется. — И если еще можно представить, что я ошибаюсь по поводу сэра Энтони, хотя и за него я мог бы поручиться, то что касается лорда, я совершенно убежден, что он не способен совершить нечестный поступок или вообще как-то войти в конфликт с законом.

— Я тоже. Он крутой человек, но стоит, если можно так выразиться, на стороне ангелов.

— А его дочь? Я ее не знаю. Что вы о ней думаете?

— Очень современная девушка. Производит впечатление такой, которая знает, чего хочет, знает, что говорит, и сумеет постоять за себя. На самом деле она отнюдь не такова. Это, скорее, весьма старомодная девица в модных шмотках.

— Итак, Кирксайды вне подозрений, — в его голосе слышалось откровенное облегчение. — Остаются эти люди из Оксфорда, несмотря на презрение, которое вы к ним испытываете, остров Макишерна и ловцы акул. Я бы все-таки обратил внимание прежде всего именно на них.

Мне было совершенно безразлично, на что он решил прежде всего обращать внимание. Пора было уже выйти на палубу, о чем я ему и сообщил.

— У нас уже осталось, наверное, немного времени? — спросил дядюшка Артур.

— Да, адмирал. Выключим свет в салоне, а то они очень удивятся, заглянув в иллюминатор и никого там не увидев. Зато включим свет в двух каютах, и прежде всего на корме. Задняя палуба будет вся залита светом, благодаря чему нос окажется в абсолютной темноте. И именно там мы и спрячемся.

— Где? — голос звучал не слишком уверенно.

— Вы пройдите в рубку, сэр. Ее двери открываются наружу. Я попрошу вас держать руку на ручке двери. Когда вы почувствуете, что кто-то нажимает на нее снаружи, — могу вас заверить, что движение будет очень осторожным, — вы должны подождать пока дверь не приоткроется на сантиметр, а затем ударить по ней изо всех сил чуть пониже ручки. Если ваш гость после этого не полетит в воду со сломанным носом, то, по крайней мере, ему придется заказывать себе зубные протезы. Ну а я займусь другими гостями.

— Каким образом?

— Я расположусь на крыше салона. Свет с кормы на нее не падает. Против света они увидеть меня не смогут, откуда бы они ни подошли.

— И что вы будете делать?

— Оглушу его или их. Добрая монтировка, обернутая тряпкой, свою задачу выполнит.

— А почему нам просто не ослепить их неожиданно светом и не закричать «руки вверх!

Дядюшке Артуру явно не пришелся по душе мой план.

— Это очень опасные убийцы, людей такого сорта надо бить без предупреждения. Может, это и не слишком по-джентльменски, но зато дает шанс выжить. Кроме того, звук по воде расходится очень далеко, а ветер сейчас дует в сторону Торбэя, значит, все должно быть тихо и без выстрелов.

Дядюшка Артур не сказал больше ничего, и мы заняли наши посты. Все еще лил проливной дождь, но теперь меня охраняла прорезиненная накидка. Я лежал на крыше салона и время от времени сжимал и разжимал пальцы. В правой руке я держал монтировку, в левой — небольшой нож… Они появились через пятнадцать минут. Послышался тихий удар резиновой лодки по обшивке левого борта. Я дернул за шнурок, который через открытый иллюминатор рубки соединял меня с дядюшкой Артуром.

Их было двое. Мои глаза успели привыкнуть к темноте, и я увидел первого гостя, бесшумно вскарабкавшегося на борт прямо подо мной. Он привязал канат и подождал своего коллегу, после чего они вместе направились в сторону носа.

Первый из них издал дикий крик, когда дверь, как мы убедились позднее, ударила ему прямо в лицо. Мне повезло меньше, чем адмиралу. Второй среагировал быстрее кошки и был застигнут моей монтировкой, уже падая ничком на палубу. Удар пришелся по плечу или по спине — не знаю, как бы там ни было, я сразу упал на него. В руке он держал пистолет или нож, тоже не знаю, но если бы я потратил хоть мгновение, чтобы проверить, что же это было, меня уже не было бы на свете. Я нанес удар левой рукой, и мой противник перестал двигаться.

Я прошел мимо тела первого гостя, который продолжал стонать от боли, лежа на палубе, миновал дядюшку Артура, вошел в салон и, задернув шторы, включил свет. Потом почти волоком я затащил стонавшего типа в салон и бросил его на ковер. Этого человека я не узнал. Правда, его собственная мать или жена тоже не узнали бы его. Дядюшка Артур любил солидную работу и приготовил для хирурга-косметолога трудную задачку.

— Пожалуйста, направьте на него свое, оружие, сэр, — сказал я адмиралу, который с легким ошеломлением оглядывал дело своих рук, причем лицо его казалось бледнее обычного. — Если он только двинется, убейте его.

— Но… вы посмотрите на его лицо… Нельзя ведь…

— Лучше посмотрите на это, — ответил я, поднимая оружие, которое этот тип уронил на ковер. Американская полиция называла это «танкеткой» — двустволка с отпиленным на две трети стволом и на столько же — прикладом. — Если бы он выстрелил, у вас, сэр, вообще не было бы лица и даже головы. Вы полагаете, сэр, что сейчас уместно будет сыграть роль Флоренс Найтингель, героической сестры милосердия времен войны, при раненном герое?

Это был совсем не тот тон, которым можно было пользоваться в беседе с дядюшкой Артуром, и я не сомневался, что мое персональное дело снова обогатится несколькими страничками по возвращении в Лондон, если, конечно, мы вообще вернемся. Но в данный момент я ничего не мог поделать с собой. Я прошел мимо дядюшки и вышел на палубу.

В рубке я прихватил электрический фонарик и, прикрыв его рукой, чтобы свет не был виден издали, направил луч вниз, на лодку наших гостей. Она была, конечно же, надувной, с навесным мотором. Выполнив работу, они собирались уйти отсюда, не слишком утруждая себя. Я перетащил лодку на правый борт, чтобы ее не было видно из Торбэя, а затем привязал канат к мотору и вытащил ее на палубу. С помощью фонарика я внимательно осмотрел ее. Лодка была начисто лишена каких-либо знаков, ровным счетом ничего, благодаря чему можно было бы определить, какому судну она принадлежит. Я разрезал ее и выбросил за борт.

Вернувшись в рубку, я отрезал метров семь электрического провода в изоляции, вышел на палубу и привязал мотор к ногам убитого, обыскав предварительно его карманы. Они были пусты, впрочем, я подозревал это заранее. Все-таки я имел дело с профессионалами. Я глянул на его лицо. Нет, этого человека мне не приходилось видеть. Я вынул из его все еще сжатой руки пистолет и, высвободив две перекладины из перил, осторожно спустил за борт мотор, а вместе с ним и тело. Черные воды Торбэйской гавани приняли и мотор, и человека без единого звука. Я вернулся в салон и плотно закрыл за собой дверь.

Дядюшка Артур и его пленник успели сменить свои позиции. Опершись о стену, незнакомец вытирал полотенцем окровавленное лицо и при этом жалобно стонал. Должен признаться, что, если бы у меня был сломан нос и размозжены челюсти, я бы тоже жалобно стонал. Дядюшка Артур сидел в кресле, держа в одной руке пистолет, а в другой стакан виски. Он присматривался к делу своих рук со смесью удовлетворения и брезгливости. Он глянул на меня и сказал, указывая подбородком на пленника;

— Он испачкал нам ковер! Что мы с ним будем делать?

— Сдадим его в полицию.

— В полицию? Я предполагал, что у вас есть некоторое предубеждение против полиции.

— Предубеждение — это не то слово, но ведь время от времени следует пересматривать свои позиции.

— А его приятель тоже туда отправится?

— Кто, сэр?

— Ну, сообщник этого…

— А, нет. Я бросил его за борт.

Дядюшка Артур отнюдь не улучшил вид нашего ковра, пролив на него виски.

— Что вы с ним… сделали?

— Пусть вас, сэр, это не смущает, — ответил я, показывая рукой на пол. — Тридцать пять метров глубины и пятнадцать килограммов металла, привязанного к ногам…

— Глубины… моря, вы хотите сказать?

— А что, по-вашему, я должен был с ним сделать? Устроить похороны за государственный счет? О, простите! Я забыл сказать, что он при этом был мертв. Я вынужден был его убить.

— Вынуждены?.. Вынуждены… Почему, Калверт?

— Никаких «почему», адмирал. Я не собираюсь оправдываться. Я убил его, потому что иначе он убил бы и меня и вас, и сейчас мы оба были бы там, где теперь он. Вообще, нужно ли оправдываться, убив человека, на счету которого множество убийств? А если он даже еще никого не убил, то сегодня он прибыл сюда наверняка для того, чтобы это сделать. Я ликвидировал его, не задумываясь, так же как ликвидировал бы скорпиона.

— И все-таки вы не имеете права подменять собой закон!

— Имею и всегда буду иметь в тех случаях, когда вопрос стоит: он или я.

— Возможно, вы и правы, — вздохнул дядюшка Артур. — Должен признаться, есть огромная разница между чтением ваших рапортов, Калверт, и участием в ваших акциях… Но также должен признать, что очень удобно иметь в таких случаях вас под рукой. Ладно… Сдадим этого человека в полицию.

— Но сначала я хотел бы прогуляться по палубе «Шангри-Ла» и поискать там Ханслета.

— Поискать Ханслета? Верно. Но понимаете ли вы, Калверт, что если Скаурас имеет по отношению к нам враждебные намерения, как вы утверждаете, то он наверняка не даст нам искать у себя Ханслета?!

— Вы правы, сэр. Однако я не собираюсь устраивать обыск с оружием в руках. Я бы не прошел там и десяти метров. Я собираюсь просто спросить, не видел ли его кто-нибудь. Если эти люди на борту «Шангри-Ла» действительно бандиты, которых мы ищем, то было бы чрезвычайно полезно понаблюдать за их реакцией, когда они увидят мертвеца, поднимающегося на их палубу. Да еще такого мертвеца, который прибыл с судна, на которое они выслали двух профессиональных убийц. Было бы также очень славно присмотреться к ним, когда минет час возвращения наших гостей.

— Конечно, Калверт. Если они преступники…

— Я буду знать это еще до того, как мы с ними распрощаемся и покинем «Шангри-Ла».

— Каким образом? А кроме того… — он замолчал, сунул себе в глаз монокль и, посмотрев на меня, злорадно закончил: — А кроме того, как объяснить им, что мы знакомы?

— Если они ни в чем не повинны, им не понадобятся никакие объяснения. В противном случае они все равно не поверят ни одному нашему слову.

Я взял из рубки канат, отвел нашего пленника в каюту на корме и приказал ему сесть спиной к одному из наших генераторов. Он и не пытался сопротивляться. Я обмотал его канатом, а потом привязал к генератору. При этом я крепко привязал его ноги, а руки оставил свободными, чтобы он мог привести в порядок свои раны с помощью полотенца и холодной чистой воды, которую оставил рядом с ним в ведре. Уходя, я проверил, нет ли поблизости от него острых инструментов, с помощью которых он мог бы освободиться или, возможно, покончить жизнь самоубийством. Впрочем, и та и другая возможность были мне безразличны. Его судьба меня не беспокоила.

Покончив со всем этим, я запустил мотор, поднял якорь, включил навигационные огни и пошел по направлению к «Шангри-Ла». Неожиданно всю мою усталость как рукой сняло.

Среда: с 20 ч. 40 мин. — до 22 ч. 40 мин

На расстоянии около двухсот метров от «Шангри-Ла» я опустил на тридцать метров якорь, погасил навигационные огни, включил габаритные и прошел в салон.

— И как долго мы будем теперь ждать? — спросил дядюшка Артур.

— Недолго. Я предлагаю вам надеть дождевик, сэр. Сейчас начнется снова ливень, и мы двинемся.

— Вы думаете, что за нами наблюдают в бинокль?

— Без сомнения. Они по-прежнему наблюдают за нами и гадают, что могло случиться и что стало с их бандитами, которые отправились нас интервьюировать. Естественно, если Скаурас и компания преступники.

— Тогда они явятся, чтобы выяснить все это.

— Не раньше чем через час, а может быть, даже два.

Они еще надеются на возвращение своих эмиссаров. Они могут предполагать, что или наши приятели потратили больше времени на дорогу и приплыли после нашего ухода, или у них что-то случилось с лодкой.

Дождь снова с силой забил по крыше салона.

— Нам пора, сэр.

Мы вышли через двери камбуза, на ощупь добрались до кормы, спустила на воду лодку и сошли на нее по трапу, Я отвязал канат, ветер и течение с большой скоростью понесли нас к порту, в результате чего мы проскочили мимо «Шангри-Ла» на расстоянии не меньше ста метров. Мне пришлось включить мотор, и мы поплыли обратно к судну Скаураса.

С правого борта «Шангри-Ла» на балке был закреплен большой катер. Кормовая его часть находилась метрах в пяти от освещенного трапа. К нам навстречу вышел матрос в дождевике и смешной шапочке, какие носила вся команда этого судна, и принял у нас канат.

— Добрый вечер, друг мой, — сказал дядюшка Артур. — Сэр Энтони на борту?

— Так точно, сэр.

— А мы можем его увидеть?

— Будьте добры подождать… О Боже! Да ведь это вы, адмирал!

— Адмирал Арнфорд-Джессон. А вы, как мае помнится, тот человек, который отвозил меня на берег после обеда.

— Так точно, адмирал. Я проведу вас в салон, сэр.

— Я полагаю, моя лодка может постоять тут немного? — спросил дядюшка Артур, давая мне понять таким образом, что я понижен до чина его водителя.

— Конечно, сэр!

Они поднялись на палубу и исчезли на корме. Несколько секунд я рассматривал тоненькую проволоку, по которой поступал ток к прожектору, освещавшему основной трап, и пришел к выводу, что особого сопротивления он мне не окажет. После этого я пошел за ними, но был вынужден укрыться за вентиляционной трубой от возвращавшегося матроса. Я не сомневался, что через двадцать секунд он поднимет крик, обнаружив пропажу водителя адмирала. Меня уже, однако, не интересовало, что случится через двадцать секунд. Я уже добрался до приоткрытых дверей салона.

— О нет, — говорил дядюшка Артур, — я очень сожалею, что был вынужден нарушить ваш покой… Благодарю, совсем немножко… Не слишком много содовой, благодарю.

Адмирал решительно возлюбил в эту ночь виски.

— За вашу красоту, миссис Скаурас. Господа, ваше здоровье. Я вас не отвлеку надолго. Мы очень обеспокоены, я и мой приятель… Минутку… Я полагал, что он идет за мной…

В эту самую минуту я и вошел, опуская одновременно воротник штормовки, закрывавший мне пол-лица, и снимая капюшон, скрывавший оставшееся.

— Добрый вечер, миссис Скаурас, — вежливо сказал я. — Добрый вечер, господа. Прошу простить мне мое неожиданное появление.

В салоне находилось шесть персон, расположившихся у камина. Сэр Энтони стоял, прислонившись к переборке, остальные сидели — Шарлотта Скаурас, Доллман, Лаворски, лорд Чарнли и какой-то незнакомец.

Меня очень занимала их реакция. На лице Скаураса я увидел удивление или беспокойство, смешанное с неудовольствием. Шарлотта ответила на мое приветствие с какой-то натянутой улыбкой. Кстати, я имел возможность убедиться, что дядюшка Артур не преувеличивал, говоря о ее синяке. Он действительно был весьма внушителен. Незнакомец не отреагировал вообще. Лаворски и Доллман как будто превратились в мрамор, а лорд Чарнли производил впечатление человека, которого внезапно тронули за плечо во время ночной прогулки по Сельскому кладбищу. Причем это впечатление отнюдь не было созданием моего воображения. Подтвердил его Сухой треск бокала, упавшего из рук лорда на ковер. В этой викторианского, стиля мелодраме наш аристократ маклер не был тем, у кого чиста совесть. Другие, конечно, тоже, но они умели это скрыть. Их лица выражали то, что их хозяева хотели выразить.

— Бог мой, Петерсен! — голос Скаураса выражал удивление, хотя и не такое, какое должен вызвать входящий в комнату покойник. — Я и не подозревал, что вы знакомы, господа.

— Знакомы. Мы много лет работаем вместе в ЮНЕСКО, Тони, — дядюшка Артур часто выдавал себя за британского сотрудника ЮНЕСКО. Это действительно было прекрасным прикрытием для его заграничных вояжей. — Морская биология, правда, не слишком связана с культурой, но все-таки это очень важная наука. Петерсен — один из лучших моих сотрудников, Он прекрасный лектор, умеющий захватить аудиторию. Я доверял ему много миссий в Европе, Азии, Африке, Южной Америке, — это был факт; правда, там речь шла не совсем о лекциях. — Я даже не знал, что он находится здесь, но мне сообщили об этом в гостинице… О, прошу прощения! Мы прибыли совсем не для того, чтобы рассказывать вам о себе, нам нужно было спросить вас о Ханслете, коллеге Петерсена и в какой-то мере моем тоже. Мы не можем нигде его найти. И в поселке его тоже никто не видел. А поскольку «Шангри-Ла» стоит на якоре ближе всех к нам, мы подумали…

— Боюсь, что ничем не могу вам помочь, — сказал Скаурас и скинул вопрошающим взглядом остальных. — А вы?

Он нажал кнопку звонка, появился стюард, которому было поручено опросить экипаж.

— Когда пропал ваш коллега, мистер Петерсен? — спросил наконец Скаурас.

— Понятия не имею. После полудня я покинул судно и отправился искать образцы фауны, которые мне сейчас нужны для экспериментов… Некая разновидность ядовитых медуз, впрочем, следы встречи с ними вы видите на моем лице, — я преувеличенно громко рассмеялся и потер свои шрамы. — Ханслет остался на судне работать в лаборатории. Когда я вернулся, его не было.

— Ваш коллега умел плавать? — спросил незнакомец, высокий брюнет лет сорока с быстрыми, глубоко посаженными глазами.

Лицо без выражения, казалось, было местной специализацией, так что и я пытался удержать свое в неподвижности. Не было это слишком легким делом.

— Боюсь, что нет, — не задумываясь ответил я. — И боюсь, что вы подозреваете то же, что и я. На «Файркрэсте» корма не снабжена перилами. Один неосторожный шаг и…

Я прервался, потому что в салон вошел стюард и доложил, что никто из экипажа не видел Ханслета.

— Я должен немедленно сообщить об этом сержанту Макдональду, — сказал дядюшка Артур.

Это намерение было поддержано всеми присутствующими, так что мы встали. Дождь опять превратился в ливень. Когда мы подошли к трапу, я сделал вид, что поскользнулся, отчаянно взмахнул руками и, потеряв равновесие, полетел в воду, ухватившись при этом за подмеченный ранее электропровод. В темноте, при проливном дожде и ураганном ветре, наступила суматоха, и прошло несколько минут, пока меня выловили и подняли на палубу. Скаурас разыграл самаритянина и предложил мне весь свой гардероб, но я отказался, и мы с дядюшкой Артуром отплыли в сторону «Файркрэста».

Всю обратную дорогу мы хранили молчание.

— Какую побасенку вы преподнесли им, чтобы объяснить свое присутствие, сэр? Я имею в виду ваше торжественное прибытие к ним на борту спасательного судна военно-морского флота его Королевского величества.

— О, это замечательная история! Я сообщил им, что в Женеве сорвалась очень важная конференция, потому что на нее не прибыл некий профессор Спенсер Фриман. Самое замечательное, что это правда. Все газеты об этом пишут. Фриман отложил поездку по нашей просьбе, но этого, конечно, никто не знает. Я рассказал Скаурасу, что его присутствие на конференции было совершенно необходимым и что был сигнал о его пребывании где-то в этих местах, где он собирает образцы морской фауны, а также о том, что мне поручено сопровождать профессора в Женеву.

— Тогда почему вы отослали свой катер? Это может показаться подозрительным.

— Отнюдь. Если бы Фриман на самом деле находился где-то здесь, я не мог бы его найти раньше завтрашнего утра. И я сказал им, что моего сигнала ожидает вертолет, который вывезет нас отсюда.

— Конечно, вы не обязаны были знать, что телефонная связь нарушена, и ваши объяснения могли бы быть приняты, если бы вы, сэр, перед визитом на «Шангри-Ла» не отправились бы на «Файркрэст». Люди, которые прятали в кормовой каюте Ханслета, конечно, заметили спасательное судно и дали знать о нем на «Шангри-Ла». Таким образом, Скаурас знает, что вы, сэр, лжете, как зубной врач, перед тем как вырвать зуб без наркоза. Короче говоря, вы раскрыты! Поздравляю вас, адмирал, вы имеете честь быть зачисленным в ту же категорию людей, что и я; ни одна страховая компания не захочет вас страховать, даже если вы в сто раз повысите ставку. Не так ли?

— Я вижу, что наш визит на «Шангри-Ла» лишил вас всяких сомнений относительно того, кем являются люди, находящиеся на этом судне.

— Да, сэр. Вы видели реакцию Чарнли, этого патентованного маклера.

— Но ведь это мелочь! А вы делаете из нее такие серьезные выводы, Калверт.

— Очень серьезные, сэр, — ответил я, направляясь в каюту, где лежал мой костюм для подводного плавания. — Кстати, адмирал, вспомните мое падение в воду. Оно было преднамеренным. Я не говорил вам, что, когда я сидел в воде, держась за руль катера моих убийц, я вырезал знак в форме буквы U. На деревянной части руля моторки с «Шангри-Ла» точно такой знак.

— Понимаю, — дядюшка Артур удобно расположился на диване, сверля меня суровым взглядом сквозь свой чертов монокль. — Вы, Калверт, забыли предупредить меня о своих намерениях, — заявил он наконец ледяным тоном.

— Не забыл, адмирал. Я просто не знал, что вы такой блестящий актер, — сказал я, снимая с себя промокшую одежду.

— Разумно. Оставим это. Итак, у вас не осталось никаких сомнений?

— Я бы выразился несколько иначе. Просто это явилось дополнительным подтверждением. Вы заметили, сэр, темноволосого человека, сидевшего рядом с Лаворски? Ну, тот, что интересовался, умеет ли Ханслет плавать. Я готов поставить сто фунтов против пенса, что он не присутствовал на ужине.

— Действительно, нет. Откуда вы это знаете?

— Очень просто. Он в это время командовал катером, с которого был сбит вертолет, убит Уильямс и люди которого устроили охоту на меня. Зовут его Имри, капитан Имри. Мы познакомились с ним на палубе «Нантсвилла».

Дядюшка Артур кивал в такт моим словам головой, но мысли его явно были заняты костюмом для подводного плавания, который я натягивал на себя.

— Зачем, черт побери, вы это надеваете? — спросил он.

— О, прошу прощения, сэр! Я как раз собирался сообщить вам, что намерен делать дальше. Я собираюсь совершить маленькую прогулку на «Шангри-Ла», вернее, на ее катер, и оставить там крохотный датчик и пачку сахара. Конечно, если вы, сэр, не возражаете.

— И именно для этого вы уничтожили освещение главного трапа?

— Именно, адмирал. И хотел бы вернуться туда прежде, чем они его починят.

— Не могу в это поверить! — повторял дядюшка Артур, тряся головой.

Сначала я подумал, что он имеет в виду ту скорость, с которой я совершил вторую прогулку на «Шангри-Ла», но оказалось, что он думает совершенно о другом.

— Никак не могу поверить, что Тони Скаурас замешан в этом грязном деле и даже, можно сказать, погряз в нем по уши. Нет, здесь что-то не так. Мы что-то пропустили. Это невозможно! Вы знаете, что он скоро должен получить титул пэра Англии?

— Да? А он мне говорил, что собирается подождать, пока цены немного упадут.

Дядюшка Артур ничего не ответил, В нормальных условиях он принял бы мою реплику как смертельное оскорбление, тем более что ему самому предстояло при переходе на пенсию стать пэром. Ему нужно было быть совершенно потрясенным, чтобы смолчать.

— Охотнее всего я бы арестовал всю эту банду Скаураса, — сказал я. — К сожалению, у нас связаны руки. Мы беспомощны. Но поскольку мы теперь знаем то, что знаем, не окажете ли вы мне маленькую услугу, адмирал, прежде чем мы сойдем на берег? Мне сейчас необходимо знать две вещи… Первое — правда ли, что сэр Энтони заменил на днях стабилизаторы «Шангри-Ла» на верфи Клайда. Очень немного есть верфей, которые могут выполнить такую сложную работу… Люди все-таки слишком часто лгут без всякой пользы… Второе — предпринял ли лорд Кирксайд какие-нибудь шаги для признания за своим младшим сыном титула погибшего старшего. У него, кажется, был титул виконта.

— Хорошо, — усталым голосом сказал дядюшка Артур. — Приготовьте передатчик, я узнаю все, что вы хотите, — мысль, что один из его потенциальных коллег в Палате лордов обычный бандит, все-таки потрясла его. — И прошу вас, Калверт, прежде чем вы выйдете, подайте мне бутылку виски.

Быстрота, с какой дядюшка Артур уничтожал виски, навела меня на мысль, что близкое соседство с нами одной из лучших шотландских винокурен — просто жест судьбы.

Я опустил крышку фальшивого дизеля на пол машинного отделения. Мне показалось, что она весит тонны, и я замер в неподвижности, прежде чем у меня достало сил вернуться к порогу.

— Адмирал!

— Иду, иду! — он появился со стаканом в руке. — Все готово?

— Я нашел Ханслета, сэр.

Он приближался медленно, как во сне.

Наш большой передатчик исчез. Исчезла также вся взрывчатка, аппараты для подслушивания и маленькие переносные передатчики. Чтобы поместить его в столь узкое пространство, им пришлось согнуть его пополам. Голова Ханслета лежала на руках, а руки — на коленях. Лида не было видно. Полусидя-полулежа, он производил впечатление человека, мирно сидящего у согретой солнцем стены в теплый летний полдень… Я сказал ему в последний вечер, что он может спокойно и долго спать… Это «долго» растянется для него на вечность.

Я дотронулся до его лица. Оно было еще теплое. Смерть, видимо, наступила не раньше чем три часа назад. Я постарался повернуть к себе его лицо, голова сразу упала набок, как у сломанной тряпичной куклы.

Я медленно повернулся к дядюшке Артуру. Лицо его было теперь холодным, желчным и жестоким. Никогда бы не подумал, что мой шеф может так выглядеть. Нет, решительно придется пересмотреть свой взгляд на него… Хотя… Конечно, дядюшка Артур не достиг бы своего положения, не обладай он определенными качествами. Прежде чем остановиться на его кандидатуре, две-три очень могущественные особы должны были обыскать всю страну в поисках человека, обладающего не только указанными качествами, но и определенной квалификацией. И если их выбор пал на сэра Артура, то наверняка потому, что он отвечал всем этим требованиям. Полное отсутствие милосердия, скорее всего, было при этом на первом плане, по как-то раньше мне это в голову не приходило.

— Разумеется, убит, — сказал дядюшка Артур.

— Да, сэр.

— Каким образом?

— Сломаны шейные позвонки.

— Сломаны? У такого крепкого мужика?

— Я знаю человека, который делает это одним поворотом рук. Это Квинн, убийца Дельмонта и Бейкера… И чуть-чуть не мой.

— Понимаю… Калверт, разумеется, вы найдете этого человека и уничтожите его, — голос звучал спокойно, почти равнодушно. — Средства, к которым вам придется прибегнуть, меня не интересуют. Вы можете воссоздать картину происшедшего, здесь?

— Да, адмирал, — когда речь заходила о том, чтобы восстановить события, которые уже никто не мог исправить, всегда искали меня. — Наши приятели — или приятель — прибыли на борт «Файркрэста» сегодня утром, вскоре после того, как корабль покинул я. Перед восходом солнца. Днем они не отважились бы это сделать. Каким-то образом они обезвредили Ханслета и продержали его пленником целый день. Доказательством этого может послужить тот факт, что он не связался с вами в положенное время, то есть в полдень. Был он еще пленником, когда вы появились на палубе «Файркрэста». Вы не могли об этом догадаться, так как их катер вернулся на «Шангри-Ла» — не торчать же им тут целый день.

— Нет никакой необходимости расставлять все точки над i.

— Прошу простить, сэр. Через час или два после того, как вы, адмирал, покинули «Файркрэст», сюда вернулись Имри и компания и сообщили о моей гибели. Был это и смертный приговор для Ханслета. Убил его Квинн. Способ был выбран, вероятно, по тем соображениям, что выстрелы далеко слышны, а удар ножом оставляет слишком много крови. Затопить «Файркрэст» до полуночи они не могли, а ночью планировали вернуться и отвести его в пролив… Вот так… Но, несмотря ни на что, я все-таки считаю, что Квинн выбирает тот или иной способ убийства потому, что он психопат, убийца по призванию, любящий убивать как можно более жестоким способом.

— Да, — спокойно подтвердил дядюшка Артур. — А потом они стали думать, куда спрятать труп, и остановились на нашем фальшивом моторе. Передатчик и все прочее они выбросили в море или взяли с собой, а на их место засунули Ханслета… — неожиданно дядюшка Артур взревел, да так, что я и предполагать не мог наличия у него таких голосовых возможностей. — Но откуда, черт побери, они могли знать, что мотор фальшивый?! — голос его столь же неожиданно превратился почти в шепот. — Это вы мне можете объяснить? Предательство или преступная, небрежность?

— Преступная небрежность, сэр, вы правы. Моя преступная небрежность. Если бы я мог ответить на все вопросы, Ханслет не лежал бы сейчас здесь. Я не сумел предвидеть важные вещи, а вернее и точнее, понять их. В ту ночь, когда к нам явились мнимые таможенники, я чувствовал, что они нашли что-то ценное для себя именно в машинном отделении. Сначала они старательно осматривали все чуть ли не сквозь лупу, а потом вдруг потеряли интерес ко всему и буквально талоном закончили обыск. Ханслет предполагал, что их открытие связано с аккумуляторами, но я считал себя самым умным и не принял во внимание его подозрений. Будьте добры, сэр, возьмите фонарик и присмотритесь к аккумуляторам.

Он окинул меня ледяным взглядом, но фонарик взял и минуты две рассматривал аккумуляторы.

— Ничего не вижу особенного, — наконец сказал он, выпрямляясь.

— Мнимый таможенник был более наблюдателен. Правда, он, в отличие от вас, сэр, знал, что ищет. Он искал мощный передатчик, а не эту дешевку, что у нас в рубке. Он искал следы толстого кабеля, идущего от батареи, возможно, следы мощных зубчатых зажимов.

Дядюшка Артур чертыхнулся и снова склонился над аккумуляторами. Теперь ему хватило нескольких секунд. Он выпрямился.

— Вы правы, Калверт.

Глаза его остались жесткими, но в них уже не было холода.

— Теперь только я понял, что они были в курсе всех моих планов! — вскричал я. — Они знали, что Ханслет останется сегодня один на «Файркрэсте», а я на рассвете отправляюсь навстречу вертолету. Достаточно было кому-то с озера подтвердить, что я там что-то ищу, чтобы они приняли решение об уничтожении вертолета. И весь этот маскарад с разбитыми передатчиками был нужен им для того, чтобы я поверил, что только мы владеем связью в этих краях. Нужно было действительно быть полным слепцом!..

— Вы очень кричите, Калверт, — отозвался дядюшка, — а ваши выводы лишены логики.

— Я ведь говорил вам, что, когда мы с Ханслетом пили на борту «Шангри-Ла», «Файркрэст» посетили гости. Но мы не поняли зачем… О Боже мой!..

— Вы приложили уже достаточно сил, чтобы доказать мне, что я, если речь идет об аккумуляторах, не более сообразителен, чем вы. А теперь вы просто повторяетесь…

— Дайте мне закончить, сэр, — решительно сказал я, хотя знал, что шеф терпеть не может, когда его прерывают. — Они спустились в машинное отделение, все тщательно осмотрели, заметили, что четыре гайки на крышке правого дизеля не покрыты краской, в то время как на гайках левого мотора краска лежит. Им оставалось поднять крышку и подсоединить выход нашего передатчика к своему маленькому, который они укрыли за аккумуляторами. Естественно, все это они привезли с собой, так как очень хорошо знали, что именно им понадобится. Ну а потом они спокойно слушали наши беседы, узнали наши планы, наши намерения и соответственно этому строили свои действия. Они справедливо решили, что не стоит лишать нас связи, так как мы можем найти другой способ, лучше иметь возможность получать информацию непосредственно от нас.

— Но зачем они уничтожили это свое превосходство? — он указал пальцем на пустой кожух мотора.

— Это уже не было превосходством, — ответил я измученным голосом. — По той простой причине, что я уже погиб, а Ханслет был задушен.

— Да-да, конечно. О Боже, какая все-таки жестокость! — он вынул монокль из глаза и кулаками потер себе веки. — И они прекрасно знали, что мы найдем труп Ханслета, когда захотим воспользоваться передатчиком. Теперь я начинаю понимать, что вы имели в виду, когда говорили о страховании нашей жизни. Скаурас и компания не знают точно, что нам известно, но они не могут рисковать, сохраняя нам жизнь. Тем более что речь идет о миллионах фунтов. Они просто вынуждены тихонько ликвидировать нас.

— Надо поскорее убираться отсюда, — сказал я. — Это единственный выход сейчас. Мы и так очень долго здесь торчим. Возможно, они уже в дороге. Оставьте себе, сэр, этот люгер. На море мы будем в относительной безопасности, но сначала нам придется перевезти на сушу Ханслета и этого типа из кормовой каюты.

— Вы правы, Калверт, их надо отвезти на сушу.

Поднятие якоря с помощью электролебедки — занятие не для идиота. Плохо стоящая нога, слишком широкие брюки, развевающийся на ветру плащ — одним словом, кусочек материала, попавший между цепью и барабаном, — и у вас нет руки или ноги. Это опасно даже при хороших атмосферных условиях, но, когда работаешь на скользкой от воды и к тому же раскачивающейся палубе в полной темноте, а с неба при этом падают потоки воды, все это превращается в смертельный номер. Впрочем, если нас услышали бы на «Шангри-Ла», было бы еще хуже.

Возможно, я был слишком погружен в эту работу, а может, звук, издаваемый цепью, заглушал все иные, только я не сразу среагировал на чей-то зов, хотя он донесся до меня дважды.

Это звучало как отдаленный женский голос. Поначалу я подумал, что он донесся с какого-нибудь маленького судна, каких в порту было полно. В конце концов, чтобы измерить, сколько джина выпивается на британских судах после захода солнца, надо было бы задействовать ЭВМ… Но голос раздался снова, с более близкого расстояния. Явная тревога, звучавшая в нем, исключала дальнейшие рассуждения о морском пьянстве. Этот голос взывал о помощи. Я выключил лебедку, и в моей руке неизвестно как оказался «лилипут».

— На помощь!.. Спасите!..

Голос был приглушенный, зовущий, безнадежный. Я тихо направился в ту сторону, откуда раздавался звук, но внезапно задержался, вспомнив о судьбе Ханслета. А если этот голос идет из лодки, где два господина, вооруженные автоматами, только и ждут хоть одного слова или луча фонарика, чтобы нажать на спуск? Тогда Калверт мгновенно окажется в компании своих предков, да и то только в том случае, если те захотят принять в нее идиота.

— Прошу вас, помогите!.. Прошу вас!..

И все-таки я начал действовать. Не потому, что отчаяние в голосе звучало совершенно натурально, а потому, что голос этот принадлежал, без сомнения, Шарлотте Скаурас. Я протолкнул между нижними прутьями фальшборта резиновый амортизатор, постоянно висевший на нем.

— Леди Скаурас? — спросил я.

— Да, это я. Благодарю вас, благодарю. О Боже!

Рот ее, видимо, был полон воды, она тяжело дышала и говорила с трудом.

— Я спустил амортизатор, ухватитесь за него.

— Да, я нашла его…

— А теперь попробуйте, держась за него, вскарабкаться на палубу.

— Нет… Не могу.

— Не отчаивайтесь, я помогу вам.

Я хотел пойти поискать дядюшку Артура, но он уже стоял рядом со мной.

— В воде миссис Скаурас, — шепнул я ему на ухо. — Возможно, это ловушка, но не думаю. Если вы увидите свет, стреляйте не раздумывая.

Он не ответил, но я почувствовал, — что его рука тянется в карман за люгером. Я перешагнул через фальшборт и по канату спустился вниз, до резиновой обшивки судна, после чего протянул руку и схватил пловчиху. Она отнюдь не обладала сложением эльфа, к тому же к ее бедрам был привязан большой пакет. Я же был уже далеко не так силен, как когда-то. Да что — когда-то! Даже настолько, как каких-нибудь двое суток назад. И все-таки, с помощью дядюшки Артура, я втащил ее на палубу. Мы занесли ее в салон и положили на диван.

Думаю, если бы мы сфотографировали сейчас Шарлотту, ни один из больших иллюстрированных журналов не поместил бы снимка на своей обложке. Ее черные брюки и элегантная блузка выглядели так, словно провели в соде больше месяца. Длинные спутанные и мокрые волосы прилипли к голове и щекам, лицо было смертельно бледно, а в огромных глазах плескался страх. Тушь сплывала по лицу темными струйками, и, если ко всему этому прибавить, что красавицей она не была никогда, легко понять, что, считая ее особой привлекательной, я представлял собой чистейший случай отклонения от нормы.

— Дорогая… Дорогая… — повторял дядюшка Артур, снова почувствовавший себя в аристократическом обществе. Стоя перед Шарлоттой на коленях, он неловко пытался вытереть ее лицо платочком. — Ради Бога, что случилось? Коньяка, Калверт, коньяка! Что вы стоите?! Рюмку коньяка!.

Дядюшке Артуру явно казалось, что он в кабаке. К счастью, немного коньяка у меня еще оставалось. К несчастью, совсем немного.

— Если вы позаботитесь о миссис Скаурас, — сказал я, подавая ему стакан, — я, с вашего позволения, закончу подъем якоря.

— Нет-нет! — запротестовала спасенная, закашлявшись от коньяка, — они не придут сюда раньше, чем через два часа… Я это точно знаю… Я их слышала. Адмирал, происходит что-то страшное! Я была вынуждена бежать. Бежать любой ценой…

— Дорогая миссис Скаурас, прошу вас, не отчаивайтесь, — посоветовал дядюшка Артур, как будто наша гостья как раз размышляла, стоит ли ей погружаться в бездну отчаяния и сомнений. — Выпейте еще, дорогая миссия Скаурас.

— О нет, только не это!

Я вздрогнул, думая, что она отпихивает от себя великолепный коньяк, которым я гордился, но быстро понял, что этот крик относится к выражению «миссис Скаурас».

— Называйте меня Шарлотта! Никаких «миссис Скаурас». Шарлотта Мейнер… Шарлотта…

Удивительные существа эти женщины! Они никогда не теряют ощущения, что в данный момент самое важное, а что второстепенное. Команда «Шангри-Ла» как раз закончила приготовление чего-то вроде атомной бомбы домашней работы и собиралась забросить ее в окно нашего салона, а очаровательная дама не думала ни о чем ином, как о том, чтобы к ней обращались по имени.

— Что вас заставило бежать? — спросил я.

— Калверт! — запротестовал дядюшка Артур. — Миссис Скау… прошу прощения, Шарлотта пережила страшный шок. Дайте ей прийти в себя! Она не…

— Нет-нет… — она с трудом приподнялась на жестком диванчике и взглянула на меня с бледной улыбкой, полуиспуганной, полуиронической. — Да, мистер Петерсен… или Калверт… в конце концов, фамилия не так уж важна. Вы правы, актрисы умеют владеть своими эмоциями. Здесь я не на сцене, и все-таки… — новый глоток коньяка вернул цвет ее щекам. — Начиная с какого-то времени я заметила, что на «Шангри-Ла» происходят весьма странные вещи. На яхте появились новые люди, без всякого повода была заменена вся команда. Меня с моей горничной часто оставляли в гостинице на берегу, в то время как яхта совершала какие-то загадочные рейсы. Мой супруг, сэр Энтони, не трудился мне что-либо объяснять. Он вообще очень изменился со времени нашей свадьбы. Я подозреваю, что он принимает наркотики. Видела я у него и оружие… Когда эти странные люди появлялись на борту яхты, муж отправлял меня к себе сразу после обеда… Можете мне поверить, что совсем не ревность была причиной этого, — она печально улыбнулась нам. — Последние два дня меня преследовало ощущение, что приближается кризис… После того как вы покинули нас сегодня, сэр Энтони опять отослал меня. Я покинула салон, но осталась в коридоре и услышала, как Лаворски сказал: «Ваш адмирал, Скаурас, такой же делегат ЮНЕСКО, как я — сын Нептуна. Я знаю, кто он такой на самом деле. И все это знают, Все слишком далеко зашло, а ваш приятель слишком много знает. Его приятель тоже. Так что вам придется выбирать — или мы, или они». Потом заговорил капитан Имри — о, как я ненавижу этого человека! — «В полночь я пошлю Квинна, Жака и Крамера. В час они уже откроют кингстоны «Файркрэста» посреди пролива».

— У вашего супруга милые друзья, — буркнул я.

— Мистер Петерсен, — сказала она, как-то нерешительно глядя на меня, — конечно, если не Калверт, как зовет вас адмирал, или Джонсон, как, я слышала, называет вас Лаворски…

— Я понимаю, такое количество имен привело вас в растерянность. Меня зовут Филипп Калверт.

— Хорошо, Филипп, — она произнесла это имя по-французски, что прозвучало очень приятно в ее устах. — Вы совершенно не отдаете себе отчета в происходящем. Вы еще шутите в такую минуту! Ваша жизнь под угрозой и…

— Мистер Калверт… — прервал ее дядюшка Артур, делая ударение на первом слове, видимо, шокированный фактом, что аристократка и представитель плебса обращаются друг к другу по имени. — Мистер Калверт не всегда удачно формулирует свои мысли, но он прекрасно понимает степень опасности, грозящей нам. Вы очень храбрая женщина, Шарлотта! — ну конечно, аристократы могут обращаться друг к другу по имени. — Вы очень рисковали, подслушивая их разговор. Если бы они заметили…

— Они заметили, адмирал, — уголки ее рта едва заметно приподнялись. — Это послужило одной из причин, почему я здесь. Я приплыла сюда, потому что узнала, что вам грозит опасность, а также потому, что сама имела поводы для опасений. Меня заметил в коридоре сэр Энтони. Он отправил меня в каюту.

Она поднялась на дрожащие ноги, повернулась к нам спиной и подняла свою мокрую блузку. Через всю спину наискосок тянулись три синих кровоподтека.

Дядюшка Артур превратился в соляной столп. Я подошел поближе, чтобы осмотреть раны: полосы шириной сантиметра два покрывали всю верхнюю часть спины, соединяясь под лопатками. Из многих мест сочилась кровь. Я осторожно коснулся пальцами поврежденной кожи. Не было сомнений — следы свежие и натуральные. Шарлотта от прикосновения даже не вздрогнула. Я отошел, она повернулась лицом к нам.

— Не очень-то красивая у меня спина, — улыбнулась она. — Болит она тоже весьма сильно. Но я могла бы показать вам кое-что еще похуже.

И снова эта улыбка!

— О нет, ради Бога! — взмолился дядюшка Артур. — Я не хочу этого видеть, моя бедная Шарлотта. Сколько вам пришлось вынести! Это ужасно! Этот… тип… Этот монстр… это не человек! Дьявол! Возможно, он делал это под влиянием наркотиков… Нет, этого вообще понять нельзя!

Лицо его было багровым от гнева, голос срывался так, что можно было подумать — Квинн уже держит его за горло.

— И никто бы не поверил, что такое возможно! — не мог успокоиться шеф.

— Кроме Мадлен, его первой жены, — внесла поправку Шарлотта. — Теперь я понимаю, почему она неоднократно лежала в психиатрических клиниках… Но я не собираюсь идти тем же путем. Я покрепче Мадлен Скаурас. Потому я собрала манатки и сбежала.

Она показала на пластиковый мешок, привязанный к поясу.

— Если они обнаружат, что вы исчезли, не станут тянуть до полуночи с прибытием сюда, — сказал я.

— О моем бегстве они не узнают до утра. Я всегда запираю двери своей каюты на ключ. Сегодня я просто сделала это снаружи.

— Хорошая мысль. Но у вас могут быть неприятности, если вы немедленно не переоденетесь. Вы наверняка сбежали с «Шангри-Ла» не для того, чтобы умереть от воспаления легких. В моей каюте вы найдете полотенца. А потом мы устроим вас в отеле «Колумб»..

Конечно, мне могло показаться, что у нее сразу поникли плечи, но выражение проигрыша в ее глазах отнюдь не было созданием моего воображения.

— Я надеялась, что вы придумаете что-нибудь лучшее, — сказала она. — Вы хотите поселить меня там, где они будут искать в первую очередь. И вообще, нигде в Торбэе я не буду чувствовать себя в безопасности. Мой, муж найдет меня и отправит в частную клинику. Нет, моя единственная надежда в бегстве. И ваша тоже. Почему нам не бежать вместе?

— Нет, — сказал я.

— Вы не любите сложных ситуаций, да? — она была угнетена и оскорблена, но одновременно сохраняла гордость. Повернувшись к адмиралу, Шарлотта взяла его за обе руки. — Сэр Артур, вы английский дворянин, я обращаюсь к вашему благородству! — ну ясно, не то что эта деревенщина Калверт! — Умоляю, разрешите мне остаться!

Дядюшка Артур бросил взгляд на меня, поколебался, посмотрел на Шарлотту Скаурас и безнадежно утонул в ее бездонных очах.

— Конечно, дорогая! Вы здесь у себя, и ваши желания — закон для нас! — и он сломался пополам в поклоне столь же аристократичном, как его монокль и борода.

— Благодарю вас, сэр Артур, — она с улыбкой посмотрела на меня, но в ее улыбке не было ни удовлетворения, ни триумфа, она была просто дружеской. — Филипп, я хотела бы, чтобы это решение было единогласным.

— Если адмирал. берет на себя смелость подвергнуть вас еще большему риску, это его воля, и мое согласие необязательно. Я дисциплинирован и не противоречу начальству.

— Трогательная покладистость, — отозвался дядюшка Артур кислым тоном.

Неожиданно в моем мозгу зажглась красная сигнальная лампочка. Вернее, их зажглась целая куча, и мне стало все ясно — все, кроме того, почему я не понял этого раньше.

— Прошу меня простить, сэр, — сказал я. — Я не должен был подвергать сомнению ваше решение. Вы абсолютно правы: место миссис Скаурас здесь, на борту. Но я вынужден добавить, что, пока мы стоим на якоре в Торбэе, миссис Скаурас должна, оставаться в каюте.

— Это очень разумно, — мягко сказал дядюшка Артур.

Он был просто в восторге, что я сменил свою позицию и уступил желаниям аристократии.

— Это протянется недолго, — добавил я, улыбаясь Шарлотте. — Через час мы покинем Торбэй.

— Меня не касается, какие именно вы предъявите ему обвинения, сержант Макдональд, — сказал я и перенес взгляд с него на мужчину, закрывающего разбитое лицо полотенцем. — Проникновение на судно с целью грабежа. Нападение и побои. Нелегальное ношение оружия с намерением совершить преступление. Можете выбирать, что вам больше нравится.

— Послушайте, все это не так просто! — Макдональд положил свои огромные лапы на стол и посмотрел на пленника, а потом снова на меня. — Он не совершал разбойного нападения, мистер Петерсен. Он просто поднялся на борт вашего судна, а закон этого не запрещает. Нападение и побои? Его скорее можно принять за жертву. Нелегальное ношение оружия? Но я не вижу у него никакого оружия.

— Упало в море.

— О, это только предположение. У нас нет ни единого доказательства, что он хотел совершить преступление.

Этот Макдональд начинал уже раздражать меня. Он весьма успешно облегчил работу опереточным таможенникам и сейчас столь же успешно вставлял мне палки в колеса.

— Еще пять минут, и вы скажете, что это все вообще только плод моего горячечного воображения. Может, я просто сошел на берег, набил морду первому встречному и привел сюда свою жертву, по дороге вымыслив для вас целую историю? Даже вы не настолько глупы, чтобы поверить в это.

Смуглое лицо сержанта налилось кровью, а костяшки пальцев, сжавшихся в кулаки, побелели.

— Очень прошу вас сменить тон!

— Если вы будете продолжать играть роль идиота, то и разговаривать с вами я буду соответственно. Вы его арестуете или нет? У меня есть свидетель. Он внизу, у пирса, если вы хотите его видеть. Это контр-адмирал сэр Артур Арнфорд-Джессон, очень важный государственный чиновник. Или его свидетельство также сомнительно для вас?

— Когда я видел вас в последний раз, с вами был некто мистер Ханслет…

— Он по-прежнему находится на борту «Файркрэста». Допросите моего пленника, он подтвердит вам это.

— Я послал за доктором. Надо привести в порядок его лицо. Я не понимаю ни слова из того, что он говорит.

— Это не имеет ничего общего с состоянием его лица, — сказал я. — Все дело в том, что он говорит по-итальянски.

— По-итальянски? Ну, эту проблему можно решить. Владелец кафе «Остров» тоже итальянец.

— Тем лучше. Он сможет задать нашему другу четыре коротких вопроса: где его паспорт, каким образом он попал в Англию, на кого он работает и где живет.

Сержант окинул меня долгим, выразительным взглядом.

— Судя по всему, вы весьма странный биолог, мистер Петерсен.

— А вы весьма странный полицейский, мистер Макдональд. Спокойной ночи.

Я вышел из комиссариата и остановился в тени телефонной будки. Минуты через две прибыл какой-то человек с небольшим кожаным чемоданчиком в руке и вошел в комиссариат. Минут через пять он вышел. Ничего удивительного — обычный врач мало что мог сделать для пациента, которому требовался стационар.

Некоторое время спустя двери комиссариата растворились, и в них показался сержант Макдональд в темном, застегнутом на все пуговицы плаще. Он быстро пошел по направлению к морю, не. оглядываясь ни направо, ни налево, что очень облегчило мою задачу. Вскоре он свернул к каменной пристани, спустился вниз, освещая мокрые ступени карманным фонариком, и притянул к себе привязанную в этом месте лодку.

— Почему, черт побери, они не снабдили вас передатчиком или хотя бы телефоном для срочных сообщений? Не говоря уже о том, что вы рискуете простудиться в такую погоду, добираясь на «Шангри-Ла».

Он медленно выпрямился, отпустил лодку и тяжелой походкой старого человека поднялся на мол. Лодка исчезла в темноте.

— Что вы сказали о «Шангри-Ла»?

— О, я не хотел бы задерживать вас, сержант. Долг выше частных проблем. А первейший ваш долг — это интересы ваших хозяев. Отправляйтесь-ка побыстрее и сообщите, что один из их наемников тяжко избит и что мистер Петерсен имеет большие сомнения по поводу порядочности сержанта Макдональда.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — ответил сержант глухим голосом. — «Шангри-Ла»… Я не имею ничего общего с «Шангри-Ла».

— Великолепно. Значит, вы отправляетесь ловить рыбу. Правда, вы забыли удочки.

— Занимайтесь своими делами и не лезьте в чужие! — неожиданно резко парировал он.

— Именно этим я и занимаюсь, сержант. А вы себя выдали. Неужели вы думаете, что меня очень интересует наш итальянский друг? Нисколько. По мне, так можете обвинить его хоть в том, что он играл в карты на улице.

Я притащил его только для того, чтобы получить подтверждение вашей связи с этими типами. Я хотел видеть вашу реакцию, чтобы рассеять свои сомнения. И вы отреагировали так, как я и предполагал.

— Я, конечно, не самый умный человек, мистер Петерсен, — ответил Макдональд с достоинством, — но и не полный идиот. Я просто подумал, что вы один из них или преследуете ту же самую цель… Теперь я понял, что это не так. Вы работаете на правительство.

— Да, можно сказать, что я своего рода правительственный чиновник. «Файркрэст» стоит тут, и было бы лучше, если бы вы поговорили с моим шефом.

— Ваш шеф не имеет права отдавать мне приказы.

— Как вам будет угодно, — вежливо сказал я и отвернулся.

Отойдя на несколько шагов, я неожиданно спросил его:

— Кстати, о ваших сыновьях, сержант… Этих шестнадцатилетних близнецах, которые, как мне сказали, погибли в Крэйджморе…

— Что с моими сыновьями?

— Да ничего. Просто мне будет очень неприятно, когда однажды мне придется сказать им, что их собственный отец пальцем не пошевелил, чтобы спасти им жизнь.

Он окаменел и замолк, но не оказал никакого сопротивления, когда я взял его за руку и повел к «Файркрэсту».

Дядюшка Артур уже успел вернуть себе свой внушительный облик. Он даже не приподнялся, когда я ввел в салон Макдональда, и не предложил ему сесть. Пронзенный взглядом василиска, еще усиленным моноклем, несчастный сержант застыл в неподвижности.

— Итак, вы совершили промах, сержант, — начал адмирал своим тихим монотонным голосом, от которого волосы могли встать дыбом. — Ваше поведение равносильно признанию вины. Мистер Калверт сошел на берег с пленником и петлей, вполне пригодной для того, чтобы вас повесить. И вы тут же сунули голову в эту петлю. Не слишком умно с вашей стороны, сержант. Вы не должны были тут же кидаться к своим друзьям.

— Они мне не друзья, сэр, — с горечью ответил Макдональд.

— Я вам сообщу о мистере Калверте — Петерсен это псевдоним — то, что сочту необходимым. Но если вы перескажете хоть что-нибудь из того, что услышите, хоть кому-нибудь, вы потеряете службу, пенсию и малейшую надежду найти работу в Англии в любом качестве. Естественно, после того как проведете энное количество лет в заключении за раскрытие государственной тайны. Я лично сформулирую обвинительный акт против вас, — он сделал паузу, чтобы потом добавить венчающую этот образец риторического искусства фразу: — Я ясно выразился?

— Вы выразились предельно ясно, — мрачно сказал сержант.

Дядюшка Артур рассказал ему то, что считал нужным, и закончил свою краткую лекцию пожеланием, чтобы с этой минуты мы могли рассчитывать на самое искреннее сотрудничество с нами со стороны стража общественного порядка.

— Мистер Калверт приписывает мне во всем этом роль, которую я отнюдь не играю, — по-прежнему хмуро сказал Макдональд.

— Черт побери! — не выдержал я. — Не надо строить из себя ребенка, сержант. Вы прекрасно знали, что таможенники фальшивые, что у них не было фотокопировального аппарата, что их визит на наше судно имел целью исключительно уничтожение нашего передатчика или передатчиков. Вы знали, что они не могли вернуться на берег в такую погоду и что на самом деле то, на чем они прибыли к нам, было катером с «Шангри-Ла». Отсюда вы отплыли с потушенными огнями, и ни одно судно не покинуло после этого гавани. Мы бы услышали его. Единственным признаком жизни, который мы видели в эту ночь, был свет в рубке «Шангри-Ла», где они разбивали собственный передатчик, точнее, один из них. И потом, откуда вы могли знать, что телефонный кабель поврежден именно в проливе? Именно в проливе и никак иначе, а? На мой вопрос, есть ли надежда на быстрое восстановление связи, вы ответили отрицательно… Почему? Ведь естественно было бы с вашей стороны попросить таможенников по возвращении их в Глазго позвонить в бюро ремонта. Но вы знали, что на материк они не вернутся. И точно так же вы знали, что ваши сыновья живы, поскольку иначе вы закрыли бы их счета в сберегательном банке.

— Об этом я действительно забыл, — медленно сказал Макдональд. — Если говорить о других вещах, то, боюсь, они слишком сложны для меня. Я вижу, адмирал, что моя песенка спета. Они предупредили меня, что в случае чего убьют моих мальчиков.

— Если вы обещаете мне полное сотрудничество, сержант, — сказал дядюшка Артур, — я лично сделаю все, что в моих силах, чтобы вы сохранили свой пост, в Торбэе до глубокой старости. Кто эти таинственные «они»?

— Единственные, которых я знаю, это капитан Имри и два таможенника — Дюрран и Томас. Настоящее имя Дюррана — Квинн. Фамилий других я не знаю. Они появляются в моем доме с наступлением темноты. Два раза я был на «Шангри-Ла» для встреч с Имри.

— А что вы скажете о сэре Энтони Скаурасе?

— Вот этого-то я как раз не понимаю, — Макдональд беспомощно пожал плечами. — Он очень хороший человек, сэр. Великолепный!.. По крайней мере, я до сих пор так считал. Но если вы, сэр, говорите, что он замешан во все это… Любой может попасть в дурную компанию… Но все-таки это очень странно, сэр.

— Действительно. А какова была ваша роль, сержант?

— В последние месяцы тут делались странные вещи. Пропадали суда, люди, рыбаки находили свои сети порванными прямо тут, в гавани. Таинственным образом ломались моторы судов, стоящих на рейде. Все это проделывал капитан Имри, чтобы помешать судам оказаться в каком-то определенном месте в такое время, когда они были бы очень некстати для него.

— А ваша задача, как я понимаю, заключалась в том, чтобы со всей тщательностью, но без малейших результатов провести расследование? — спросил дядюшка. Артур. — В таком случае вы были для них совершенно незаменимым помощником, сержант. Человек в вашем возрасте, за спиной которого безупречная карьера, — вне всяких подозрений, Скажите мне, пожалуйста, так чего же они, собственно, добиваются?

— Богом клянусь, сэр, этого я не знаю.

— Вы действительно даже ничего не предполагаете?

— Нет, сэр.

— Так я и думал. Именно так работают подобные люди. И вы, конечно, не знаете, где находятся ваши сыновья?

— Не знаю, сэр.

— А что питает вашу уверенность, что они еще живы?

— Я видел их три недели назад на борту «Шангри-Ла». Оба хорошо себя чувствовали…

— Неужели вы так наивны, сержант, что верите в их благополучное возвращение к вам, когда все это дело закончится? А вы подумали о том, что ваши мальчики знают своих похитителей в лицо и смогут поэтому опознать их и выступать в качестве свидетелей против них?

— Капитан Имри заверил меня, что с ними не случится ничего плохого, если я буду работать с ними. И еще он мне сказал, что только кретины совершают ненужное насилие.

— Значит, вы убеждены, что эти люди не пойдут на убийство?

— На убийство? О чем вы говорите, сэр?

— Калверт! Угостите сержанта доброй порцией виски.

Когда речь шла об угощении за счет моих запасов, дядюшка Артур всегда проявлял исключительную широту души… Кстати, он не счел нужным предусмотреть для меня даже самого небольшого фонда на представительство… Я угостил сержанта двойной порцией виски, но одновременно, чувствуя, что мне грозит скорое банкротство, угостил и самого себя. Сержант быстро расправился со своим стаканом, и я, взяв его под руку, повел в машинное отделение. Когда мы вернулись, он без сопротивления принял следующую порцию виски. Лицо его было серым как пепел.

— Я уже говорил вам, сержант, что Калверт предпринял сегодня разведывательную акцию на борту вертолета, — продолжил как ни в чем не бывало дядюшка Ар-тур. — Я забыл уточнить только, что вечером пилот этого вертолета был убит. Не сказал я вам и о том, что в течение шестидесяти часов были убиты два моих лучших агента. А теперь вы видели Ханслета. И что, вы до сих пор полагаете, что мы имеем дело с благородными разбойниками, для которых жизнь человеческая священна?

— Что я должен делать, сэр?

На загорелом лице Макдональда постепенно появлялись краски, взгляд стал твердым и холодным, хотя одновременно в нем появились признаки отчаяния.

— Сейчас вы вместе с Калвертом отнесете труп Ханслета в ваш комиссариат, вызовете врача и распорядитесь провести вскрытие. Нам нужно официальное заключение о причине смерти. Для суда. Остальные трупы, скорее всего, никогда не будут найдены. Затем вы отправитесь на «Шангри-Ла» и сообщите Имри, что мы привезли вам Ханслета и какого-то итальянца. А также скажите, что слышали, как мы говорили о возвращении в Клайд за новым эхолотом и подкреплением. Скажите Имри, что у нас на это уйдет не менее двух дней. Кстати, вы знаете, где перерезан в проливе телефонный кабель?

— Да, сэр. Я сам его перерезал.

— По возвращении с «Шангри-Ла» отправляйтесь туда и восстановите связь. До рассвета. И также до рассвета вы, ваша жена и ваш старший сын должны исчезнуть. Если хотите жить, вас должно быть невозможно найти тридцать шесть часов. Вы меня понимаете?

— Я понимаю, что вы, сэр, ждете от меня, но не понимаю, почему я должен это сделать.

— Прежде всего вы должны исполнить приказ и ни о чем не спрашивать. Да, еще одно. У Ханслета нет семьи… Мало кто из моих людей имеет семью… Его можно похоронить в Торбэе. Вы должны устроить все, чтобы похороны произошли в пятницу пополудни. Мы с Калвертом хотим принять в них участие.

— В пятницу? Но ведь это… послезавтра!

— Именно послезавтра. К этому времени все должно кончиться, и ваши мальчики снова будут дома.

Макдональд долго смотрел на дядюшку Артура и наконец спросил:

— Откуда у вас, сэр, эта уверенность?

— Я вовсе не могу сказать, что полностью уверен в этом. Но посмотрите на Калверта — он уверен. К сожалению, сержант, закон об охране государственной тайны никогда не позволит вам рассказать своим приятелям, что однажды вы работали вместе с Филиппом Калвертом. Все, что сделать невозможно, Калверт сделает наверняка. Я верю, что и в этот раз он добьется успеха. Во всяком случае, я очень ему этого желаю.

— Мне остается только присоединиться к этой надежде, сэр, — ответил Макдональд, опустив голову.

Еще бы! Я тоже желал себе этого и вовсе не испытывал той уверенности, о которой, говорил адмирал. Но атмосфера была так заряжена отсутствием веры, что я решил отказаться от идеи подливать еще масла в огонь. Я соорудил на своем лице улыбку, полную уверенности в самом себе, и повел Макдональда в машинное отделение.

Ночь со среды на четверг: от 22 ч. 40 мин. — до 2 ч. утра

Их прибыло трое — наших убийц. Не в полночь, как мы ожидали, а в двадцать два часа сорок минут. Если бы они явились на пять минут раньше, то наверняка реализовали бы свои намерения, поскольку в это время мы еще стояли у пирса. И виноват в этом был бы только я, ибо это именно я, после того как мы отнесли в комиссариат тело Ханслета, настоял на том, чтобы нанести визит единственному в Торбэе аптекарю. При этом мне обязательно нужно было иметь при себе Макдональда, так как аптекарь ни за что не хотел совершить маленькое мошенничество. Макдональд тоже не пришел в восторг от моей идеи, так что мне пришлось потратить по крайней мере пять минут на уговоры, угрозы и прочее, чтобы наконец получить от аптекаря маленькую скляночку с зеленой наклейкой и надписью: «Таблетки». К счастью, ветер дул мне в спину, и я успел явиться на «Файркрэст» ровно в двадцать два часа тридцать минут.

На атлантическом побережье Шотландии не бывает бабьего лета, и эта ночь не была исключением. Дул холодный ветер, море было покрыто густой мглой, видимости — никакой. Мне пришлось включить прожектор на крыше рубки, как только мы отчалили от пристани. Надеясь только на компас, я мог просто не заметить узкого прохода между Торбэем и островом Гарве или рисковал налететь на одно из многочисленных мелких суденышек, стоящих на якоре в этом проходе. Тем более что сигнальные огни в этой полной мгле были совершенно невидимы.

Прожектор был расположен в передней части рубки. Я направил его луч как можно ниже и обшарил море широкой дугой до сорока градусов с каждой стороны «Файркрэста». И тут же обнаружил первую весельную лодку на расстоянии пятидесяти метров от нашего левого борта. Весла в уключинах были обернуты белым полотном, что, естественно, смягчало звук. Фигура того, кто был на веслах, напоминала мне Квинна. Другой сидел лицом ко мне, на нем был непромокаемый плащ и берет, а в руке он держал автомат. И хотя на таком расстоянии трудно было определить точно, но мне показалось, что это немецкий «шмайссер». Скорее всего, это был Жак, крупный специалист в этих делах. Рядом с ним я заметил третью фигуру с каким-то коротким оружием в руке, которое угадывалось по слабому металлическому блеску. Итак, господа Квинн, Жак и Крамер явились, чтобы засвидетельствовать свое уважение адмиралу, как и предупреждала Шарлотта, только что намного раньше…

Шарлотта стояла справа от меня в рубке с момента поднятия якоря. Все время нашего пребывания в порту она провела в запертой на ключ каюте с погашенным светом. Слева от меня наслаждался чистым ночным воздухом дядюшка Артур, покуривая одну из своих любимых сигар. Я взял электрический фонарик и одновременно пощупал свой правый карман, чтобы убедиться в наличии «лилипута».

— Откройте дверь рубки, закрепите ее снаружи и отойдите в сторону, — велел я Шарлотте. — Адмирал, возьмите штурвал, — повернулся я к дядюшке Артуру. — Когда я дам команду, резко поверните его влево, а потом так же резко вернетесь на прежний курс.

В полном молчании они выполнили мои команды. Я услышал легкий щелчок крючка, закрепившего дверь рубки снаружи. В этот момент наша скорость не превышала трех узлов в час. Лодка с гостями уже находилась не больше чем в двадцати пяти метрах. Двое, сидевшие лицом к нам, закрыли глаза руками, заслоняясь от нашего прожектора. Квинн перестал грести. Если наша посудина будет продолжать идти тем же курсом и с той же скоростью, мы пройдем в трех метрах от них.

Я увидел, как Жак прицелился в наш прожектор, и перевел рычаг управления на максимальную скорость. Мотор взревел, и «Файркрэст» резко рванулся вперед.

— Полный налево! — крикнул я.

Дядюшка Артур резко повернул штурвал, вода под нами закипела, и «Файркрэст» повернул вправо. Автомат с глушителем в руках у Жака бесшумно плюнул огнем, пули засвистели вокруг алюминиевой мачты, не задев ни прожектор, ни саму, рубку. Квинн понял, что я намереваюсь сделать, и резко опустил весла в воду, но было уже поздно.

— Взять прежний курс! — крикнул я и, переведя рычаг на нормальный режим работы мотора, выскочил через открытую дверь на палубу.

«Файркрэст» врезался в лодку в том месте, где сидел Жак, и разнес в щепки нос. Сама лодка перевернулась, а трое ее пассажиров оказались в воде. Остатки лодки и две барахтающиеся фигуры медленно двигались со стороны правого борта. Я осветил фонариком ближайшую фигуру, это оказался Жак, держащий инстинктивно свой автомат над головой, хотя он и так был уже мокрым. Я соединил ладони, держа дуло «лилипута» параллельно фонарику, и дважды выстрелил. В том месте, где только что было лицо Жака, расцвел алый цветок, а сам он быстро исчез под водой, как будто втянутый акулой. Автомат последовал за ним. Я не ошибся — это был «шмайссер»…

Я обшарил лучом фонарика поверхность моря и обнаружил еще одну фигуру. Но это был не Квинн. Он, видимо, укрылся за остатками лодки или нырнул под «Файркрэст». Я пару раз выстрелил в этого третьего, он закричал, но крик тут же сменился бульканьем. Наконец все утихло, и я услышал, как рвет рядом со мной Шарлотту Скаурас. Но у меня не было времени успокаивать впечатлительную даму. И вообще… что она делала на палубе?!

У меня действительно были дела поважнее. Например, необходимо было удержать сэра Артура от попытки разрезать надвое старый пирс в Торбэе, поскольку это наверняка не было бы встречено с пониманием местными жителями. Представление адмиралов о нулевой позиции штурвала, видимо, сильно отличалось от такового у простых смертных, поскольку наше судно под мудрым водительством дядюшки Артура успело развернуться на двести семьдесят градусов. Дядюшка, несомненно, был бы великолепен за штурвалом финикийской галеры, специализированной на разрезании пополам вражеского судна, но посреди Торбэйской гавани он не очень-то справлялся.

Я влетел в рубку, дал «полный назад» и развернул штурвал влево, после чего мне пришлось снова нестись на палубу, чтобы буквально в последнюю минуту втащить Шарлотту в рубку, пока она не лишилась головы при столкновении с обросшим водорослями столбом в начале пирса. Трудно сказать, чиркнули ли мы бортом о пристань или нет, но на облепивших ее крабов страху навели несомненно.

Вместе с Шарлоттой я снова вернулся в рубку, задыхаясь от этих прыжков на палубу и обратно. Такая жизнь любого лишила бы сил.

— При всем моем уважении к вам, адмирал, позвольте вас все-таки спросить, что, черт побери, вы пробуете сделать?

— Я? А что случилось?

Адмирал был испуган, как разбуженный в январе медведь.

Я поставил на «медленно вперед» и по компасу направил судно в том направлении, в каком мы шли до встречи с нашими друзьями, то есть на север.

— Придерживайтесь, пожалуйста, этого курса, сэр, — сказал я адмиралу. — Я пока проверю еще раз море.

Передав штурвал дядюшке Артуру, я включил прожектор. На черных водах не было и следа лодки. Мне казалось, что ночная битва должна была разбудить всех жителей Торбэя — револьверные выстрелы далеко разносятся по воде. Однако никто не подавал признаков жизни. Никакого движения! Ни одного зажженного огня! Можно было предположить, что уровень джина в бутылках был в эту ночь ниже обычного.

Я глянул на компас. Воистину берег притягивал дядюшку Артура, как пчелу притягивает цветок или магнит железные опилки. Мы снова шли к берегу! Я отобрал у него штурвал деликатно, но решительно.

— Вы чуть не вмазались в пристань, сэр, — сказал я.

— Мне тоже так показалось, — дядюшка вынул платок и протер монокль. — Проклятый монокль не ко времени запотел. Надеюсь, вы только что на палубе стреляли не для того, чтобы кого-то попугать?

За последний час дядюшка Артур стал необычайно воинственным. Он очень ценил Ханслета.

— Я пристрелил Жака, их специалиста по автоматическому оружию, и Крамера. Квинну удалось скрыться.

Ситуация складывалась отнюдь не лучшим образом. Практически я был одинок посреди этой бури и тьмы. Мне было давно известно, что дядюшка Артур неважно видит даже при дневном свете, но мне и в голову никогда не приходило, что ночью он становится слеп, как летучая мышь. Да еще такая летучая мышь, которая не имеет радара, позволяющего ее более удачливым собратьям чувствовать приближение скал, перешейков, островков и других препятствий, о которые мы могли разбиться… Итак, я мог рассчитывать только на себя, а это требовало радикального пересмотра моих планов, хотя я совершенно не мог себе представить, что тут можно было изменить.

— Жак и Крамер, — проговорил дядюшка Артур. — Совсем неплохо. Жаль, что к ним не присоединился Квинн, но все равно неплохо. Шеренги противников тают. Как вы полагаете, они рискнут еще преследовать нас?

— Нет… И для этого Имеется четыре причины. Во-первых, они до сих пор не знают, что приключилось. Во-вторых, две их сегодняшние вылазки потерпели крах и теперь они должны немного отдышаться. В-третьих, для погони они вынуждены будут использовать свою моторку — не ту, что на «Шангри-Лa», — а ее слышно уже на расстоянии ста метров, и это слишком опасно для них. И в-четвертых, стоит слишком густой туман. Смотрите, как исчезли огни Торбэя. Нет, они не станут нас преследовать хотя бы по той простой причине, что не сумеют нас найти.

До сих пор единственным источником света в рубке был голубоватый отблеск компаса. Неожиданно зажглась лампа на потолке. Держа руку на выключателе, Шарлотта Скаурас смотрела на меня таким диким взглядом, как будто я был пришельцем с Марса. Из ее глаз исчезло выражение восхищения, время дружеских взглядов явно кануло в прошлое. Голос ее стал ниже и слегка дрожал.

— Что вы за человек, Калверт? — о, она уже не называла меня Филиппом. — Вы… вы… Нет, это ужасно! Вы убили двоих, а теперь спокойно беседуете, как будто ничего не случилось. Кто вы, собственно, такой? Профессиональный убийца? Нет, это вне человеческого понимания! У вас нет сердца? Никакие чувства вам не знакомы? У вас не бывает угрызений совести?

— Бывают, миссис Скаурас. Например, я очень стыжусь, что не убил Квинна.

Она окинула меня взглядом, полным ужаса, а потом повернулась к дядюшке Артуру.

— Я видела этого человека, сэр Артур, — заговорила она громким шепотом. — Я видела, как пули разрывали его лицо… Калверт мог арестовать его… надеть наручники… отдать в руки полиции… Но он ничего этого не сделал. Он убил его! И второго тоже. Это было настоящее, сознательное, преднамеренное убийство! Зачем, адмирал?!

— Никаких «зачем», дорогая Шарлотта, — в голосе дядюшки Артура звучало раздражение. — Здесь не нужны никакие объяснения. Калверт убил их, потому что иначе они бы убили нас. Именно для этого они сюда и явились. Вы сами, Шарлотта, сказали нам об этом. Раздумывали бы вы над оправданностью убийства ядовитой змеи? А эти люди ничем не лучше. А что касается ареста…

Дядюшка Артур сделал паузу, быть может, для того чтобы улыбнуться, а может, чтобы припомнить, что я сказал ему несколько часов назад…

— «Ничья» — не для этой игры, — продолжал он. — Тут убивают или бывают убиты. Это опасные люди, убийцы, им нельзя давать шанс.

Дорогой старый дядюшка! Он запомнил мою лекцию и повторил ее почти слово в слово.

Шарлотта долго растерянно смотрела на адмирала, потом повернулась и вышла, бросив мне на прощание ледяной взгляд.

— Ну вот, адмирал, теперь вы такой же плохой, как и я.

Она появилась снова ровно в полночь и снова зажгла свет. Волосы ее были старательно уложены, а лицо казалось менее опухшим. На ней было белое платье из синтетики. По тому, как она держала плечи, я понял, что у нее все еще болит спина. Она кивнула мне с какой-то робкой улыбкой, но я не ответил на приветствие.

— Полчаса назад, когда мы обходили мыс Каррар, — сказал я вместо этого, — я чуть не разнес маяк. Сейчас я надеюсь, что мы идем на север к Дюб Сджэйру, но возможно, что я держу курс прямо в середину этого острова. Темнее не может быть и в заброшенной шахте. У меня слишком мало опыта в вождении судна такой категории, тем более в самых опасных водах Королевства. Наша скромная надежда на успех зависит от моего зрения. Вот уже час, как мои глаза начали привыкать к темноте. А теперь все полетело к черту. Да погасите вы этот проклятый свет!

— Простите! — свет погас. — Я не подумала…

— Свет вообще нельзя зажигать! Даже в вашей каюте. Меня беспокоят не только скалы Лох Хаурона.

— Простите ради Бога… Я очень сожалею о тех словах, которые я сказала вам недавно… Я для этого и пришла… сказать, что я очень сожалею о сказанном и о том, что так стремительно ушла. У меня нет права судить других. И кроме того, я не подумала. Но вы должны понять… Я была в шоке. Видеть, как убивают… Даже не убивают… Это была, скорее, экзекуция. Я понимаю позицию сэра Артура: «Убить или быть убитым», но ведь вы ничем не рисковали… Вы это сделали так, как будто это было для вас чем-то совершенно обычным…

Голос ее дрожал все сильнее, пока совсем не замер.

— Ну что ж, дорогая, вы очень точно сформулировали свои мысли, — вмешался дядюшка Артур. — Только я должен вывести вас из заблуждения: Калверт сегодня убил не двоих, а троих. Третьего — еще до вашего прибытия на наше судно. И все-таки Филипп Калверт — не убийца. У него действительно не было выбора. Вы сказали, дорогая, что он убивает совершенно хладнокровно, не мучаясь потом угрызениями совести. В каком-то смысле вы правы, потому что иначе он просто сошел бы с ума. На самом деле это для него совсем не так просто. Он работает не из-за денег. Можно даже сказать, что оплата его труда совершенно не соответствует уровню этого труда. — Это я напомню шефу при первом же разговоре наедине! — Занимается Калверт своим делом также и не из любви к сильным ощущениям, поскольку его увлечения лежат совсем в других областях — это музыка, астрономия, философия. Но есть вещи, которые волнуют его больше всего: он хочет, чтобы люди понимали разницу между добром и злом, законом и беззаконием, и, когда эта разница уж слишком затирается и зло грозит уничтожением добру, он не колеблется перед применением средств, необходимых для возвращения равновесия. И в конце концов это делает его, вероятно, лучше нас с вами, дорогая Шарлотта.

— Вы забыли еще кое о чем, адмирал, — решился вставить я. — Ко всему вами сказанному необходимо добавить, что еще я повсеместно знаменит своей трогательной любовью к детям.

— Прошу меня простить, Калверт, я понимаю, что вам могло быть не очень приятно все это слушать, но я должен был это сказать. Если Шарлотта сочла необходимым вернуться и извиниться перед вами, я счел необходимым сказать ей пару слов правды о вас.

— Ну, я думаю, что Шарлотта вернулась сюда не только по этой причине, но еще и потому, что ее пожирает женское любопытство, куда это мы направляемся.

— Вы не возражаете, если я закурю? — спросила Шарлотта;

— Если вы не будете чиркать спичками перед моими глазами.

Она закурила сигарету и сказала:

— Вы угадали, меня действительно пожирает любопытство. Но не по поводу того, куда мы направляемся, это я знаю. Мы идем к Лох Хаурону, вы же сами мне об этом сказали. Зато я хотела бы знать, что здесь происходит. Что означает эта страшная таинственность? Эти ваши странные появления на «Шангри-Ла»? Что именно оправдывает убийство трех людей за один вечер? Кто вы, собственно, такие и что здесь делаете? По правде говоря, сэр Артур, я никогда не верила, что вы являетесь представителем ЮНЕСКО, теперь я утвердилась в этом. Может, вы мне ответите? Кажется, я имею право знать правду.

— Не говорите ей ничего, — посоветовал я дядюшке Артуру.

— А почему бы нет? — засопел дядюшка. — Хочет этого или нет миссис Скаурас, но мы действительно сидим в одной лодке. А кроме этого, она действительно имеет право все знать. Впрочем, через несколько дней вся эта история и так перестанет быть тайной.

— Вы не подумали об этом, сэр, когда угрожали сержанту Макдональду за разглашение государственной тайны.

— Это так. Но я сделал это, чтобы он не осложнил все дело, рассказывая направо и налево обо всем… А миссис Скаурас… Я хотел сказать, Шарлотта… Она не может этого сделать, я совершенно убежден в этом. Шарлотта наш милый и старый друг, я ей абсолютно доверяю. Она должна все знать.

— У меня такое впечатление, — сказала Шарлотта спокойно, — что ваш сотрудник, адмирал, не очень меня любит. А может, он вообще не любит женщин?

— Очень люблю, — ответил я. — Я только хотел напомнить адмиралу одно из его золотых правил: «Никогда, никогда, — я не помню, сколько должно быть этих «никогда», но не меньше пяти, — ничего никому не рассказывать без абсолютной необходимости». В данном случае я не вижу этой абсолютной необходимости.

Дядюшка Артур закурил одну из своих отвратительных сигар, показывая тем самым, что он совершенно меня игнорирует. Его золотые правила, естественно, никак не распространялись на представителей британского высшего света.

— Дорогая Шарлотта, — сказал он, закурив, — речь идет об исчезновении судов. Точнее, пяти, не считая некоторого количества совсем, мелких.

— Также пяти, — уточнил я.

— Именно так. Пятого апреля этого года на южном побережье Ирландии продал пароход «Холмвуд». Тут было ясно, что речь идет о пиратском нападении. Команда содержалась в укрытии два или три дня, после чего была отпущена на волю, целая и невредимая. Самого парохода больше никто никогда не видел. Двадцать четвертого апреля в канале Сен Джордж бесследно пропало моторное судно «Антара». Семнадцатого мая такое же судно, «Хэдли Пайонир», исчезло у северного побережья Ирландии. Шестого августа торговое судно «Хуррикэн Спрэй» покинуло порт Клайд и исчезло. Наконец, в последнюю субботу та же судьба постигла «Нантсвилл» вскоре после того, как он покинул Уэксфорд. Во всех случаях команда вернулась. У всех этих судов была еще одна общая черта — все имели на борту ценный груз. В трюмах «Холмвуда» находилось южноафриканское золото стоимостью более двух с половиной миллионов фунтов. На «Антаре» — неошлифованные бразильские алмазы для промышленных целей. Их цена — полтора миллиона фунтов стерлингов. На «Хэдли Пайонир» было почти на два миллиона фунтов ошлифованных и неошлифованных изумрудов из Колумбии. «Хуррикэн Спрэй», который шел из Роттердама в Нью-Йорк с остановкой в Глазго, имел на своем борту более трех миллионов фунтов в ошлифованных алмазах. Наконец, «Нантсвилл» имел на борту золотые слитки стоимостью восемь миллионов долларов. Это были резервы, затребованные Министерством финансов Соединенных Штатов.

Мы понятия не имеем, от кого пираты получают информацию. Выбор судов, даты и порты отправления и прибытия, стоимость грузов — все держалось в строгой тайне. И все-таки пираты были точно информированы. Калверту кажется, что он уже знает источник информации. Но уже после того как исчезло третье судно, было ясно, что мы имеем дело с прекрасно организованной бандой.

— Вы хотите сказать, что Имри замешан в это дело? — спросила Шарлотта.

— «Замешан» — не то слово, — сухо сказал дядюшка Артур. — Нельзя исключить, что именно он является мозгом всего дела.

— Не будем забывать о нашем старом приятеле Скаурасе, — добавил я. — Он тоже увяз в этой истории по уши.

— Вы не имеете права утверждать это! — немедленно запротестовала Шарлотта.

— Не имею права? — спросил я. — А почему? С чего это вдруг вы кидаетесь защищать этого мастера кнута? Кстати, как там ваша спина? Или это такой пустяк, что вы давно о нем забыли?

Она молчала. Дядюшка Артур также молчал, но это было совсем другое молчание. После паузы он продолжил:

— После исчезновения «Хэдли Пайонир» у Калверта подвилась идея укрыть наших людей, вооруженных передатчиками, на некоторых судах, транспортирующих ценные грузы. Как вы понимаете, мы без труда получили согласие судоходных компаний и заинтересованных правительств. Наши агенты с необходимым запасом провизии укрылись в трюмах или в других подходящих помещениях. Только капитан знал о них. В определенное время они подавали сигналы, длящиеся по пятнадцать секунд. Эти сигналы принимали специальные станции, расположенные вдоль атлантического побережья в тех районах, где были найдены команды пропавших судов, а также радарные устройства «Файркрэста». Наш «Файркрэст», дорогая Шарлотта, судно особенное во многих отношениях… — я уже было подумал, что он начнет хвастаться своими достижениями в проектировании, но, к счастью, он вовремя вспомнил о моем присутствии. — Эти сигналы помогали нам следить по карте за интересующими нас объектами, — продолжил дядюшка Артур. — Между семнадцатым мая и шестым числом августа ничего не произошло, никаких нападений. Скорее всего, им помешали светлые и короткие ночи. Шестого августа пропал «Хуррикэн Спрэй», на борту которого не было наших агентов. Мы располагали только тремя командами. Но двое наших лучших агентов находились на «Нантсвилле», корабле, который в субботу вышел из Уэксфорда, а несколькими часами позже, при выходе из канала, был захвачен пиратами. Бейкер и Дельмонт сразу стали подавать сигналы, и мы их получали каждые полчаса. Калверт и Ханслет ожидали в Дублине, когда…

— Да! — прервала Шарлотта. — Но где мистер Ханслет?

— Мы до этого доберемся. «Файркрэст» вышел наконец из гавани, но, вместо того чтобы следовать за похищенным «Нантсвиллом», он шел перед ним предполагаемым нами курсом. У мыса Кинтайр они собирались остановиться и ждать «Нантсвилл», но с юго-запада надвинулся шторм, и «Файркрэст» вынужден был искать тихое место. Когда «Нантсвилл» подошел к мысу Кинтайр, наш радиопеленг показывал, что он по-прежнему движется на север, так что предполагалось, что он обогнет мыс с запада. И Калверт пошел на риск: он поплыл на север, к озеру Фрайн, а оттуда — в канал Кривая.

Ночь ему пришлось провести в бассейне Кринана, так как вечером шлюзы закрывают. Он, конечно, мог приказать их открыть, но не хотел этого делать, так как ветер к ночи достиг десяти баллов и сменил направление, а судно такой величины, как «Файркрэст», не может при таких условиях покинуть Кринан, если у членов его команды есть семьи и дети. Впрочем, если нету, то тоже не может.

А «Нантсвилл» тем временем свернул на запад и ночью вышел в Атлантический океан. Мы уже решили было, что потеряли его. Теперь-то мы понимаем, зачем они предприняли этот маневр: это был лучший способ борьбы с западным ветром, а к тому же они вовсе не хотели весь следующий день маячить у берегов. Они предпочитали прийти к месту своего назначения прямо из открытого моря после захода солнца. Ночью погода несколько успокоилась. Калверт покинул Кринан на рассвете, в то самое время, когда «Нантсвилл» свернул, на восток. Бейкер и Дельмонт по-прежнему каждые полчаса подавали сигналы. Последний мы получили в двадцать два часа двадцать минут. А потом наступила тишина.

Дядюшка Артур сделал паузу, и его сигару на мгновение осветила темную рубку красным огнем. С этими сигарами он мог бы составить себе состояние, предложив судоходным компаниям услуги по дезинфекции торговых судов. После паузы он продолжил свой рассказ, но уже в гораздо более быстром темпе, словно все дальнейшее доставляло ему только страдание, в чем, впрочем, я и не сомневался.

— Мы не знаем, что там произошло. Возможно, они выдали себя неосторожным поступком, но я в этом сомневаюсь. Быть может, кто-то из пиратов случайно нашел их укрытие, что, скорее всего, тоже вещь невозможная, так как тот, кто случайно наткнулся на таких агентов, как Бейкер и Дельмонт, уже не имел бы возможности наткнуться на них вторично. Калверт считает, что радист пиратов по несчастной случайности настроился на ту волну, на которой работали Бейкер и Дельмонт, как раз в те пятнадцать секунд, которые длился сигнал. В таком случае пиратам воистину повезло. Хотя при такой близости передатчиков у радиста должны были при этом лопнуть барабанные перепонки… Ну, о дальнейшем можно легко догадаться. Последние данные указывают, что «Нантсвилл» шел курсом 082, то есть по направлению к озеру Хаурон, Правдоподобное время прибытия — заход солнца. Калверт, мог с легкостью добраться туда, его дорога была, в три раза короче, чем у «Нантсвилла», но он предположил, что Имри, раскрыв Дельмонта и Бейкера, догадался, что мы следуем за ним и знаем его цель. Он также считал, что если «Нантсвилл» будет и дальше идти своим курсом, то он способен послать на дно с помощью выстрелов или тарана любое судно, которое попытается помешать ему войти в Дох Хаурон. В результате всех этих рассуждений Калверт поставил «Файркрэст» на якорь в бухте Торбэй, а сам отправился на разведку, и, когда «Нантсвилл» действительно появился у входа в Лох Хаурон, он уже был там в надувной лодке с мотором в костюме для подводного плавания. В ночной темноте Калверту удалось подняться на борт «Нантсвилла», впрочем, название корабля было уже изменено, одна мачта демонтирована, надстройки перекрашены, флаг, под которым он шел, сменен. И все-таки это несомненно был «Нантсвилл».

На следующий день «Файркрэст» оказался заблокированным в бухте из-за непогоды. Тем не менее Калверт организовал поисковый полет на вертолете. Он искал или «Нантсвилл», или место, где он мог быть спрятан. Но тут он совершил ошибку, так как посчитал, что судно покинуло Лох Хаурон, направившись к шотландскому побережью, поскольку, по его мнению, капитан Имри отдавал себе отчет в том, что нам известно, куда он направлялся. Кроме того, это озеро, соединенное с морем, является, по всем данным, последним местом, где психически здоровый моряк пробовал бы укрыть свое судно. Иначе говоря, Калверт думал, что «Нантсвилл» вышел из Лох Хаурона с наступлением сумерек, которые позволили ему незаметно миновать пролив Торбэй и направиться в сторону материка. Поэтому свои поиски он ограничил побережьем и проливом. Сейчас он убежден, что судно находится на озере — Хаурон, и мы отправляемся туда проверить это… Вот и вся история, моя дорогая Шарлотта. А теперь, если вы позволите, я хотел бы на часочек прилечь. Ох уж эти ночные приключения! Я уже не мальчик, дорогая, и нуждаюсь в сне.

Это мне понравилось. Меня тоже нельзя было назвать юным, и мне казалось, что я не спал уже несколько месяцев, в то время как дядюшка Артур ложился всегда ровно в полночь и сейчас просрочил это время на целых пятнадцать минут. Правда, с другой стороны, моим главным честолюбивым стремлением было желание достичь пенсионного возраста, а потому мне все равно ничего не оставалось, как навсегда отстранить адмирала от штурвала.

— Несомненно, я услышала от вас правду, — отозвалась Шарлотта, — но ведь не всю. Где мистер Ханслет? Кроме того, я спрашиваю себя, каким образом удалось мистеру Калверту взойти на борт «Нантсвилла» и что он там увидел?

— Моя дорогая, есть вещи, которые вам лучше не знать. Не стоит волновать вас понапрасну… Оставьте это нам.

— Боюсь, сэр Артур, что в последнее время вы не слишком приглядывались ко мне, — спокойно заметила Шарлотта.

— Не понимаю вас.

— Видимо, от вас ускользнул тот факт, что я давно уже не ребенок, да и молодой женщиной меня уже не назовешь. Поэтому прошу не обращаться со мной как с несовершеннолетней. Если, конечно, вы действительно жаждете отдохнуть сегодня ночью…

— Ну, хорошо… Если вы так настаиваете… Тогда прошу принять к сведению, что Калверт отнюдь не обладает монополией на насилие. Он действительно был на борту «Нантсвилла» и нашел там моих людей, Бейкера и Дельмонта… Мертвыми. Оба были заколоты, — голос дядюшки Артура звучал абсолютно спокойно. — А сегодня вечером был убит пилот вертолета, на котором летал Калверт, а сам он едва выбрался живым из сбитой машины. Часом позже был убит Ханслет. Калверт нашел его здесь по возвращении со сломанной шеей.

Сигара дядюшки Артура успела вспыхнуть раз пять, прежде чем Шарлотта сумела выдавить из себя хоть слово.

— Это настоящие чудовища, — прошептала она наконец сдавленным голосом. — Чудовища… Как вы можете бороться с такими людьми?

Дядюшка Артур, прежде чем ответить, выпустил несколько клубов дыма.

— Лично я не собираюсь меряться с ними силами. Генералы редко принимают участие в рукопашной схватке. А вот Калверт будет бороться с ними и победит. Спокойной ночи, друзья мои.

Он вышел. Я не стал ему противоречить, но знал, что Калверт уже не может бороться с ними, потому что у него не было уже больше сил. Калверт был одинок со своим слепым как крот шефом и с женщиной, поведение и слова которой заставляли его не терять бдительности, Калверт нуждался в помощи. В неотложной помощи.

После того как дядюшка Артур вышел, мы остались в рубке одни, Шарлотта и я. Наедине с тишиной. Но тишина эта ласкала ухо. Дождь бил по крыше, вода была черной, а серые клубы тумана сгущались с каждой минутой. Скорость пришлось уменьшить, вести становилось все труднее. К счастью, на «Файркрэсте» был прекрасный автопилот, гораздо лучший рулевой, чем я, не говоря уже об адмирале.

— Что вы собираетесь делать сегодня ночью? — неожиданно спросила Шарлотта.

— Как вижу, вы действительно желаете знать все. Должен еще раз подчеркнуть, что дядюшка. Артур… прошу прощения, сэр Артур и я осуществляем операцию совершенно секретную. Поэтому сохранение тайны является нашей обязанностью и должно быть абсолютным.

— Вы смеетесь надо-мной? Вы ведь прекрасно знаете, что я тоже участвую в этой операции.

— Прекрасно! Мне как раз придется раз или два за эту ночь покинуть судно, и мне очень нужен надежный человек, который присмотрит за ним в мое отсутствие.

— Но у вас есть сэр Артур.

— Да, конечно. И я необычайно ценю его суждения и ум, но в настоящих условиях я с удовольствием обменял бы все это на пару молодых здоровых глаз. Учитывая все, что он вытворял сегодня у штурвала, я прихожу к выводу, что сэр Артур не должен никуда выходить без таблички «Слепой». А как у вас со зрением?

— Оно уже, конечно, не то, но еще вполне на уровне.

— Значит, я могу на вас положиться?

— На меня?.. Но я ведь совсем не разбираюсь в яхтах!

— Вместе с дядюшкой Артуром вы составите великолепный тандем. Я когда-то видел вас в главной роли в одном французском фильме, где вы…

— О Боже! Мы вообще не покидали студии. У меня был дублер даже в бассейне.

Я выглянул из рубки.

— На этот раз дублера у вас не будет. Не будет и бассейна. Вместо этого — Атлантический океан в оригинале. Шарлотта, мне действительно нужна пара хороших глаз. Вы будете курсировать туда и обратно, стараясь не налететь на скалы, пока я не вернусь. Сумеете?

— Нет. Но постараюсь. У меня ведь нет выбора? Где вы собираетесь сойти на берег?

— На Эйлен Оране и на Крэйджморе. Это два островка в глубине Лох Хаурона. Естественно, если я их найду.

— Эйлен Оран и Крэйджмор! — повторила она со своим легким французским акцентом, который, казалось, сглаживал шероховатость кельтского языка. — Как эти названия далеки от наших драм и ненависти, от грабежа и убийств! Они просто дышат романтизмом.

— Это очень обманчивое впечатление, моя дорогая, — внимание! «Моя дорогая» — из репертуара дядюшки Артура. — Эти островки дышат скорее мрачным одиночеством, они пусты и скалисты. Но именно там находится ключ ко всей тайне.

Она ничего не ответила. Я смотрел вперед и думал, кто кого первым увидит: я — Эйлен Оран или он — меня. Через несколько минут я почувствовал на плече руку. Дрожащую руку. Не знаю, что это были за духи, но она их покупала наверняка не в торговом доме и не на арабском базаре. Я подумал, что никогда не сумею понять невероятную женскую душу: сегодня вечером ей грозила такая большая опасность, что она вынуждена была бежать, не останавливаясь перед необходимостью в ужасную погоду переплыть почти половину торбэйской гавани. И все-таки, прежде чем прыгнуть в воду, она прихватила флакончик французских духов.

— Филипп?

Это, надо признать, звучало гораздо лучше, чем «мистер Калверт». Но я был рад, что дядюшка Артур при этом не присутствовал, — его бы это крайне шокировало.

— Да?

— Мне очень жаль… — можно было подумать, что она действительно сожалеет. По крайней мере, это не было похоже ни на заученный текст, ни на попытку воспользоваться актерским опытом. — Я очень сожалею о том, что сказала… Я ведь не знала ничего о Ханслете, Дельмонте и Бейкере… И о вашем пилоте. Они ведь были вашими друзьями… Мне очень жаль, Филипп.

И все-таки она несколько переиграла. К тому же она стояла слишком близко. Потребовался бы пинцет, чтобы просунуть между нами игральную карту. И потом, запах этих духов, отнюдь не дешевых… Спецы от рекламы из еженедельников с блестящими обложками назвали бы их одуряющими. В моей голове все громче раздавался звонок тревоги. Я решил оградиться от дьявольского наваждения и подумать о более возвышенных вещах.

Она молчала и только сильнее сжала мою руку. Я почувствовал себя на седьмом небе. Единственное, что мне не давало окончательно потерять равновесие, это пробуждающий уверенность равномерный звук дизеля за нашими спинами. «Файркрэст» мотало на волнах, но все-таки он пробирался вперед. Неожиданно я обратил внимание на метеорологические аномалии: после полуночи температура несомненно поднялась. Мне захотелось поговорить с ребятами из Кента по поводу их гарантий, что стекло ни при каких условиях не запотеет. Но возможно, таких условий они все-таки не предвидели. Я уже приготовился включить автопилот, просто для того, чтобы чем-нибудь заняться, когда Шарлотта сказала, что идет вниз, и предложила мне чашку кофе.

— Согласен, — сказал я, — но при условии, что вам не понадобится свет и что вы не наступите при этом на дядюшку, простите, сэра Артура.

— Можете смело говорить «дядюшка Артур», это ему очень подходит.

Она стиснула еще раз мою руку и исчезла. Аномальное поведение температуры в районе Гебридов быстро прошло, и гарантии относительно стекла стали снова совершение оправданными. Я рискнул передать «Файркрэст» попечению автопилота и помчался в передний трюм за костюмом для подводного плавания, который и перенес в рубку.

На приготовление чашки кофе Шарлотте понадобилось двадцать пять минут. На пропане это делается вообще-то гораздо быстрее, даже если принять во внимание все трудности, связанные с работой в темноте. Мировой рекорд в медленном приготовлении кофе в открытом море. Я услышал звон стекла, когда она проносила кофе через салон, и усмехнулся сам себе в темноте. Но в следующее мгновение я вспомнил о Ханслете, Бейкере, Дельмонте и Уильямсе, и улыбка сошла с моего лица.

Не до смеха мне было и тогда, когда я сошел на сушу в Эйлен Оране, снял комбинезон и укрепил свой переносной прожектор на скалах, направив его луч в сторону моря. Я не улыбался, но не по той причине, по которой я стер с лица улыбку получасом раньше, когда Шарлотта принесла в рубку кофе. Мне было не до смеха, поскольку я сомневался, достаточно ли десяти минут, чтобы объяснить Шарлотте и дядюшке Артуру, как удержать судно в небольшом секторе, ориентируясь по определенной точке на берегу: «Двигаясь по компасу на запад, держите нос против ветра и волн. При малой скорости этого достаточно. Если уйдете слишком далеко, сворачивайте на юг. Но ни в коем случае не на север! Иначе вас выбросит на скалистый берег Эйлен Орана. Потом сверните на восток, идя на половинной скорости, потому что, если уменьшите скорость, подставите борт под ветер и волны. Затем резко сверните на север, а потом медленно — на запад. Видите эти волны прибоя? Они должны быть в двухстах метрах от вашего правого борта, пока вы идете на запад, и немного подальше — на обратном пути на восток…» И т. д., и т. д.

Они торжественно обещали мне придерживаться моих инструкций и производили при этом впечатление оскорбленных явным отсутствием доверия к ним. И все-таки мое беспокойство было вполне обоснованным, поскольку ни один из них не проявлял особых способностей в том, чтобы отличить волнорез западный от восточного или береговые буруны от простых пенящихся волн.

Придя в отчаяние, я сказал, что укреплю на берегу прожектор, который будет служить им маяком. И теперь мне осталось только молиться, чтобы дядюшка Артур не совершил того же, что совершил один капитан французской фелюги XVIII века, который принял огни, зажженные пиратами на скалах Кориуэла, за путеводную звезду и разбился о рифы. Адмирал сэр Артур, возможно, и был слишком интеллигентен, чтобы сделать что-нибудь подобное, но море все-таки не было его домом.

Лодочный ангар был почти пуст. В нем была только старая прогнившая лодка с лопнувшим корпусом и мотором, напоминавшим кучу ржавого железа. Я искал не этого, а потому отправился в сторону дома. В одном из окон горел свет — в половине второго ночи. Окно находилось в той части дома, которая смотрела на море. Я добрался до него и осторожно заглянул внутрь. Небольшая комната, чистая, уютная, стены, беленые известью, дорожка на полу, огоны в камине. Дональд Макишерн, по-прежнему небритый, по-прежнему в той же рубашке, сидел в глубоком плетеном кресле и смотрел в огонь. Он смотрел в догорающее пламя как человек, которому больше нечего делать, как только смотреть на догорающее пламя. Я обошел дом, осторожно нажал на ручку двери и вошел.

Он услышал меня и повернулся, — не торопясь, как человек, которому уже никто не может причинить зла. Он глянул на меня, на пистолет в моей руке, перевел взгляд на висящий на стене карабин и снова погрузился в кресло.

— Кто вы такой, черт побери?

— Меня зовут Калверт. Я был здесь вчера, — я стянул с головы резиновый капюшон, он узнал меня. — Это оружие сегодня уже не понадобится вам, Макишерн. Впрочем, вы и вчера не сняли его с предохранителя.

— У вас наметанный глаз, — медленно произнес он. — Да и патронов в ружье не было.

— И за вами никто не стоял?

— Не понимаю, о чем вы говорите, — устало ответил он. — И вообще, чего вы хотите?

— Хотелось бы узнать, почему вы так плохо меня вчера приняли.

Я положил револьвер в карман.

— Кто вы такой?

Сегодня он выглядел еще более старым и совершенно сломленным.

— Я уже говорил вам: Калверт, меня зовут Филипп Калверт. А вам было приказано не подпускать к дому гостей, не правда ли? Сегодня вечером я задал несколько вопросов вашему другу Арчи Макдональду, сержанту полиции в Торбэе. Он сказал мне, что вы женаты. Только я почему-то нигде не вижу миссис Макишерн.

В его покрасневших глазах появился блеск, он приподнялся, но быстро снова опал в своем кресле.

— Однажды вечером, мистер Макишерн, вы вышли на лодке в море и видели вещи, которые вам не надо было видеть. Вас схватили, привезли сюда, забрали вашу жену, а вам было сказано, что, если вы откроете рот, вы уже никогда не увидите свою жену живой. Еще они велели вам оставаться дома, на случай, если кто-то наведается сюда и, не застав вас, может поднять тревогу. А чтобы вы в приступе умопомешательства не подняли тревогу сами, они сломали ваш мотор. При этом сделали все очень ловко, прикрыв его мешками, смоченными морской водой. Теперь его вид свидетельствует только о вашем небрежном отношении к нему.

— Да, вы нравы, именно так все и было.

Он по-прежнему не отрывал застывшего взгляда от огня. Говорил он шепотом, будто размышляя вслух не. отдавая себе отчета в этом.

— Они забрали мою жену и испортили лодку. Вяли из шкафа все мои сбережения… Хоть бы оставили нас вместе, Мэри и меня… Она старше меня на пять лет.

— Как же вы жили с тех пор?

— Каждые пятнадцать дней они доставляют мне консервы… Немного… Молоко в банках. У меня есть запас чая… Время от времени я ловлю рыбу… — он сморщил лоб, как будто внезапно до его сознания дошло, что со мной в его дом вошла надежда. — Кто вы? Вы не из тех, но и на полицейского не похожи. Нет, вы точно не полицейский. Их я знаю… Вы кто-то другой…

Я чувствовал, как в его сердце снова входит надежда, видел это в его глазах, в его лице. Он какое-то время внимательно приглядывался ко мне и наконец сам ответил на свой вопрос:

— Я знаю, кто вы. Вы работаете на правительство. Конечно, вы — агент тайной службы.

Черт побери! Я готов был снять шляпу перед стариком. Я пришел к нему ниоткуда в своем костюме для подводного плавания, и этот человек опознал меня без малейшего колебания! Ну и как тут говорить о каменных лицах людей — хранителей государственных тайн?! На мгновение меня позабавила мысль о всяческих указах, которыми будет угрожать дядюшка Артур этому человеку, чтобы гарантировать сохранность этих тайн. Только ведь Дональду Макишерну, проведшему шестьдесят лет на Эйлен Оране, не очень-то и было что терять. Любая тюрьма показалась бы ему шикарным отелем. И поскольку любая угроза казалась мне напрасной, я сказал в первый раз в жизни:

— Действительно, я агент тайной службы. И я верну вам вашу жену, мистер Макишерн.

Он кивнул головой.

— Это будет добрый поступок, мистер Калверт, но вы плохо знаете этих хищников, с которыми вам придется иметь дело.

— Если я когда-нибудь получу орден, то это случится по ошибке, мистер Макишерн, но если говорить о другом, то я очень хорошо знаю, что мне угрожает. Доверьтесь мне, все будет хорошо. Вы воевали?

— Вам кто-то это сказал?

— Нет, но это чувствуется.

— Благодарю вас, сэр, — его спина распрямилась. — Сержант пятьдесят первой высокогорной дивизии, двадцать два года выслуги.

— Сержант! Да еще из пятьдесят первой! Великолепно, мистер Макишерн. Многие люди, и не только шотландцы, утверждают, что на свете не было лучше дивизии.

— Дональд Макишерн не станет спорить с этим, сэр, — тень улыбки появилась на его лице. — Я понимаю, сэр, что вы хотите мне сказать; солдаты пятьдесят первой дивизии не имеют обычая бежать от противника или поддаваться ему… — он неожиданно сорвался на ноги. — Что это я все болтаю! Я непременно иду с вами, мистер Калверт!

— Благодарю вас, мистер Макишерн, — тепло сказал я, положив руки ему на плечи. — Вы уже достаточно навоевались в жизни. Предоставьте теперь это мне.

— Скорее всего, вы правы, сэр. Я понимаю — я могу только помешать такому человеку, как вы.

Обессиленный, он снова опустился в свое кресло. Я направился к двери.

— Спокойной ночи, мистер Макишерн. Скоро я доставлю сюда вашу жену.

— Скоро она будет здесь… — он поднял на меня влажные глаза, а голос его выражал надежду, так же как и лицо. — Вы знаете, мистер Колверт, — сказал он, — я ведь в это верю.

— Можете рассчитывать на это. Я приведу ее сюда сам, и ничто на свете не доставит мне большего наслаждения. В пятницу утром.

— В пятницу? Так быстро?

Он смотрел вдаль, смотрел в одну какую-то точку, лежащую где-то на расстоянии миллиарда лет отсюда, и не видел меня, стоявшего в дверях. Настоящая улыбка, улыбка счастья осветила его измученные глаза.

— В эту ночь, мистер Калверт, так же как и в следующую, я не сомкну глаз.

— Вы наверстаете это в пятницу вечером, мистер Макишерн!

Большие слезы надежды и радости текли по его серым небритым щекам. Я тихо прикрыл дверь, оставив его наедине с мечтами.

Четверг. от 2 ч. — до 4 ч. 30 мин. утра

Я сменил Эйлен Оран на Крэйджмор, а причин улыбаться по-прежнему не было. Никак я не мог быть довольным, поскольку оставленные на «Файркрэсте» Шарлотта и адмирал составляли такую команду, что оставалось только молить Бога о сохранении нам всем жизни. К тому же северный мыс Крэйджмора был гораздо, больше изрезан ущельями, а значит, куда опаснее южной части Эйлен Орана. В довершение всех бед туман продолжал сгущаться. В моей голове постоянно билась мысль, сумею ли я выполнить обещание, данное Макишерну. Но если бы у меня было время на размышления, я нашел бы еще с полдюжины причин для скверного настроения. Слава Богу, у меня не было на это времени, поскольку ночь кончалась, а я должен был еще сделать кучу работы до наступления рассвета.

Два рыбацких катера бились на волнах в маленькой естественной гавани Крэйджмора, и это снимало мои опасения, что кто-то может услышать, как я карабкаюсь на палубу. Опасность зато представлял большой остекленный фонарь на крыше ангара, который использовали для разделки акул. Свет был так ярок, что любой местный обитатель, страдающий бессонницей, запросто мог меня увидеть. Но тут же меня утешила мысль, что этот же самый фонарь служит для дядюшки Артура прекрасным ориентиром.

Это была большая моторная лодка около пятнадцати метров длиной, построенная таким образом, что могла подставить лоб любому урагану. Содержали ее в образцовом порядке, и оборудована она была всем, что только пожелаешь. Мои шансы явно начинали расти.

Вторая лодка была точной копией первой, прямо близнецы. Я добрался до берега, спрятал свой акваланг так, чтобы до него не добрался прибой, и направился в сторону ангара, стараясь держаться в тени. В ангаре я нашел стальные бочки, ванны и целый арсенал жестокого оружия, явно предназначенного для потрошения акул. Кроме того, там были останки акул, которые издавали ужасающее зловоние. В жизни такого не встречал. Мое отступление было больше похоже на бегство.

Первый дом, который я осмотрел через окно, с помощью фонарика, не оправдал моих ожиданий. Я увидел Комнату, покинутую не меньше пятидесяти лет назад.

Уильямс был прав — жители оставили эти места еще до первой мировой войны. Лишь обои выглядели так, словно были наклеены вчера — странный и не поддающийся объяснению феномен, известный на западных островах. Какая-нибудь заботливая бабушка — а дедушки в те времена готовы были скорее подписать договор с дьяволом, чем шевельнуть пальцем в доме, — наклеила купленные по случаю обои, а пятьдесят лет спустя дешевая бумага выглядит новехонькой.

Второй дом был также пуст. Рыбаки жили в третьем, наиболее удаленном от ангара доме. Мне очень хорошо-были понятны причины, по которым они желали держаться как можно дальше от своего вонючего места работы. Если бы это касалось меня, я бы вообще предпочел жить в палатке на другой стороне острова.

Я осторожно открыл хорошо смазанную дверь, вошел внутрь и зажег фонарик. Жившие здесь когда-то бабули наверняка не похвалили бы этих сеней, зато деды пришли бы в восторг. Одну стену целиком занимали полки, забитые всяческим провиантом. Было там не меньше двух дюжин ящиков с виски и несколько десятков ящиков с пивом. Уильямс говорил мне, что эти рыбаки — австралийцы, и теперь я убедился, что и в этом ему можно было верить. Три другие стены были предоставлены живописи. Тут не был представлен какой-то определенный стиль, зато впечатляло разнообразие красок, какого не найдешь даже в крупных музеях и картинных галереях. Я протиснулся между мебелью, сделанной наверняка не руками искусных мастеров, и открыл внутреннюю дверь. За ней был небольшой коридор, а в нем я увидел две двери справа и три слева. Я решил, что шеф должен занимать самую большую комнату, а значит, он спит за первой дверью направо.

Я осторожно вошел в комнату. Она удивила меня своим комфортом. В свете карманного фонарика я увидел прекрасные ковры, тяжелые шторы, пару удобных кресел, большую дубовую кровать, дубовые шкафы и книжные полки. Над кроватью висела лампа с красивым абажуром. Эти дикие австралийцы явно придавали большое значение уюту и комфорту. Я нажал на выключатель, и в комнате зажегся свет.

На двойной кровати спал мужчина. Рост лежащего человека определить очень трудно, но мне подумалось, что он не сможет выпрямиться в этой комнате, потолок которой находится на высоте ста девяноста двух сантиметров, не получив при этом хорошего сотрясения мозга. Повернутое в, мою сторону лицо было частично закрыто волосами и буйной бородой. Таких роскошных бород мне вообще никогда не приходилось видеть. Человек этот спал как убитый.

Я подошел к постели, ткнул ему в ребра дуло револьвера и сказал:

— Просыпайся.

Он проснулся, а я ретировался на безопасное расстояние. Австралиец протер глаза волосатыми руками и, опершись о матрас, сел. Признаться, я ожидал увидеть одежды из звериных шкур, но на нем оказалась элегантная пижама, которой я мог только позавидовать.

Почтенные граждане по-разному реагируют, когда посреди ночи их будит чужой человек, использующий в этих целях дуло пистолета. Они бывают или напуганы, или приходят в бешенство. Однако мой бородач повел себя совершенно иначе. Его глаза, скрытые под густыми бровями, смотрели на меня, как глаза бенгальского тигра, приготовившегося к прыжку, в конце которого его ждет заслуженный завтрак. Я отодвинулся еще на несколько шагов.

— Не пробуй! — предостерег я его.

— Спрячь этот револьвер, малыш, — его голос, казалось, звучал из глубокой пещеры. — Спрячь, а то мне придется встать, чтобы дать тебе по шее и отобрать его самому.

— Ну и условия! — сказал я обиженно. — А если я спрячу его, ты все равно дашь мне по шее?

Он подумал, прежде чем отрицательно покачать головой. Потом он протянул руку к ночному столику, вынул из коробки сигару и закурил ее, не спуская с меня глаз. Острый, кислый запах распространился по комнате, и мне пришлось применить большое усилие, чтобы не кинуться открывать окно, что, конечно, не принято делать в чужом доме. Теперь меня уже не удивляло, как он живет поблизости от ангара. По сравнению с его сигарами, сигары дядюшки Артура источали аромат, сравнимый с ароматом духов Шарлотты.

— Прошу простить мое внезапное появление. Вы мистер Хатчинсон? Тим Хатчинсон?

— Я. А ты кто, малыш?

— Филипп Калверт. Я хотел бы воспользоваться одним из ваших передатчиков, чтобы связаться с Лондоном. Кроме того, я хотел просить вас о помощи. И вы даже не представляете, как срочно она мне нужна. Без вашей помощи очень много людей и огромная куча фунтов могут погибнуть в ближайшие двадцать четыре часа.

Он выпустил, прямо как Везувий, целую тучу отравляющих газов, с минуту наблюдал, как она поднимается к потрескавшемуся потолку, и наконец уставился на меня.

— Ты смеешься надо мной, малыш?

— Ты, волосатая обезьяна! Мне совсем не до шуток! И будьте любезны, мистер Тимоти; перестаньте называть меня, малышом.

Он наклонился вперед, а в его черных как уголь глазах появился опасный блеск. Но минутой позже он откинулся на спинку и рассмеялся.

— Туше, как говорила моя французская гувернантка. Если вы не шутите, Калверт, то что, собственно, вы тут делаете?

И я понял, что этот тип и пальцем не пошевелит, если я не выложу ему всей правды. А его помощь мне действительно была необходима. Так я второй раз за ночь и второй раз в жизни признался, что являюсь агентом тайной службы. К счастью, со мной не было дядюшки Артура, который в этот момент вел непримиримую борьбу со стихией за свою жизнь. Его давление и так пошаливало, а мое двукратное признание и вовсе могло лишить его жизни.

Австралиец какое-то время размышлял над услышанным, после чего сказал:

— Тайная служба?.. Ладно… Если, конечно, вы не бежали из сумасшедшего дома. Вообще говоря, люди оттуда никогда не признаются, где работают…

— Верно, но я вынужден это сделать. Впрочем, вы все равно бы догадались, услышав то, что мне придется вам рассказать.

— Я сейчас оденусь, а вы пойдите пока в большую, комнату и выпейте виски, — по движению его бороды можно было понять, что он улыбается. — Я буду через две минуты.

Я оставил его одного, нашел виски, угостил себя хорошей порцией и заодно осмотрел картинную галерею Крэйджмора. Вскоре вошел Тим, одетый в черное с ног до головы. Скорее всего, метр девяносто два сантиметра у него было лет в двенадцать, и он продолжал расти до сегодняшнего дня. Он. глянул на свои картины и ухмыльнулся.

— Кто бы мог ожидать, а? — оказал он. — Крэйджмор соревнуется с галереей Гуггенхайма, колыбелью культуры! А вам не кажется, что эту дивчину слишком прикрывают серьги?

— Вы, без сомнения, разграбили лучшие галереи мира, — с восхищением сказал я.

— Ну, я не такой уж знаток. Просто люблю Ренуара и Матисса… — это было настолько неправдоподобно, что, вероятно, было правдой. — Вы, как я понял, спешите, так можете обойтись без подробностей.

Я обошелся без подробностей. И все-таки эти объяснения заняли достаточно много времени, потому что, в отличие от Макдональда и Шарлотт, Хатчинсон услышал не просто правду, но всю правду.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Это самая грязная история, какую я слышал в жизни. И вдобавок под самым нашим носом!.. А, так это вы летали сегодня днем на этой стрекозе? Друг, у тебя был тяжелый день, не говоря уже о дальнейшем.

Иногда было трудно понять, австралиец Тим или американец. Уже после у меня была возможность узнать, что он провел много лет, охотясь на тушканчиков на побережье Флориды.

— Вы уж простите мне это обращение — «малыш». Конечно, вам было неприятно. Так чего вы ждете от меня, Калверт?

Я ответил, что мне нужна его личная помощь на целую ночь, готовность его судов и команд на ближайшие двадцать четыре часа, а также его передатчик на пять минут.

— Договорились. Я вызываю своих ребят, а вы можете немедленно воспользоваться передатчиком.

— Я предпочел бы сразу отправиться с вами на «Файркрэст», оставить вас там, а уж потом вернуться и передать в Лондон то, что мне надо.

— Похоже, вы не слишком доверяете своей команде?

— Боюсь, мы в любую минуту можем увидеть нос моего судна разносящим двери вашего дома.

— У меня есть лучшее предложение. Я сейчас вытащу за, ноги двоих моих мальчиков, и мы отправимся вместе на «Шермэйне» — это тот катер, который стоит ближе всех к ангару. Я подскочу на борт вашего «Файркрэста» и буду курсировать поблизости, пока вы наиграетесь с передатчиком. Потом вы перейдете на «Файркрэст», а мои ребята приведут «Шермэйн» обратно.

Я вспомнил о бушующих бурунах у входа в гавань и спросил Хатчинсона:

— А вы. считаете, что в такую ночь можно вывести в море такой маленький катер?

— А чем вам не нравится эта ночь? Прекрасная ночь! Лучше и не придумаешь. Мне приходилось видеть, как мои ребята выходили в море вечером во время декабрьской бури… Но это другая история.

— Несчастный случай?

— Да еще какой серьезный! У нас кончились запасы, и мои мальчики спешили в Торбэй до закрытия винных магазинов. Ну, пошли.

Я ничего не ответил, но мысль, что этот человек будет около меня всю ночь, вернула мне оптимизм.

— Двое моих людей женаты, — сказал Хатчинсон нерешительно. — И вот я думаю…

— Не беспокойтесь, они ничем не рискуют. Зато награда их ждет внушительная.

— Не портьте игру, Калверт. За такие дела денег не берут.

— Я вовсе не собираюсь вас покупать, мистер Хатчинсон. Мне уже хватает жертв в этом деле, и я совсем не хочу, чтобы вы к ним присоединились. Просто страховая компания назначила большую награду, и я уполномочен предложить вам половину.

— Это совсем другое дело! Получить деньги со страховой компании — одно удовольствие. У них денег куры не клюют. Но я протестую против половины, Калверт. За день работы, особенно после того как основное вы сделали уже сами… Нет, это не пойдет. Четверть для нас и три четверти для вас и ваших коллег.

— Вы получите половину, Хатчинсон. А другая половина предназначена на возмещение ущерба жертвам всей этой авантюры. Например, этой пожилой паре с Эйлен Орана, которая на старости лет получит целое состояние, о котором и в жизни не мечтала.

— А вы? Ничего?

— Нет. Я получаю жалованье. Впрочем, я предпочел бы не говорить на эту грустную тему. Мы вообще не имеем права получать награды.

— Вы хотите сказать, что позволяете себя лупить, стрелять в себя из автомата, топить в море и убивать десятью разными способами исключительно за жалкое жалованье?! Что вами движет? Для чего вы, черт бы вас побрал, все это делаете?

— Это не слишком оригинальный вопрос. Я сам его себе задаю по крайней мере десять раз на день… А сейчас особенно часто. Впрочем, все это неважно, нам пора.

— Я разбужу моих людей. Предвкушаю, Как потекут у них слюнки при мысли о золотых часах с выгравированными инициалами, которые предложит им страховая компания. Обязательно с выгравированной надписью! На этом мы будем настаивать.

— Награда выдается не в натуре, а наличными. А зависит она от того количества золота, которое мы сумеем вернуть. Груз с «Нантсвилла» будет найден целиком, это почти точно. Что касается других судов… Награда определена в десять процентов. Вы получите пять. В самом худшем случае это будет равняться четыремстам фунтам стерлингов для вас и ваших ловцов акул. Максимальная сумма может достичь восьмисот пятидесяти тысяч.

— Повторите-ка это еще раз.

Он производил впечатление человека, на голову которого рухнула телевизионная башня.

— За такую сумму вы можете рассчитывать на весьма серьезную помощь, мистер Калверт. Можете ничего больше не говорить. И не вздумайте давать по этому делу объявлений в прессе. Я в вашем распоряжении.

Без сомнения, Тим Хатчинсон был тем человеком, в-котором я нуждался. Даже полмиллиона фунтов не были слишком большой наградой за помощь, которую он предоставил мне в эту жуткую ночь, когда дождь лил потоками, а туман все сгущался, так что я уже не мог отличить клубящихся и пенящихся в схватке друг с другом волн от прибрежных бурунов.

Хатчинсон был представителем той редкой расы, для которой море было родной стихией. А если добавить к природным данным еще не меньше двадцати лет практики, можно легко представить себе, какой он был профессионал. Это как с асами автомобильного спорта, такими как Нуволери или Кларк, способ вождения которых остается для всех тайной. Вот так и Хатчинсон. Он вел свой катер так, что ему мог позавидовать любой штурман с большой океанской яхты. Даже среди профессиональных рыбаков немного нашлось бы специалистов такого класса.

Его мощные руки управлялись со штурвалом с необыкновенной нежностью. Он обладал зрением совы, а по шуму волн определял, разбиваются ли они на воде, на скалах или на песке. И уж совсем непонятным способом Тим догадывался о их силе и направлении. В голове у него явно была счетная машина, которая мгновенно регистрировала направление и скорость ветра, течения и судна и столь же быстро выдавала ему искомый результат. Я мог бы поклясться, что Тим носом чует сушу даже в тех случаях, когда направление ветра никак этому не способствует. Нам всем оставалось только молча стоять в клубах отравляющего газа его сигар и переваривать ужасающее открытие: рядом с ним ни один человек не может похвастать, что он хоть что-нибудь понимает в морском деле.

Хатчинсон провел «Шермэйн» на полной скорости между Сциллой и Харибдой узкого прохода этого так называемого порта. Из клубящейся пены по обеим сторонам катера, в нескольких метрах от борта, скалили, зубы рифы, а он, казалось, не обращал на них никакого внимания. По крайней мере, он и взгляда на них не бросил. Двое из его «мальчиков», бугаи под два метра ростом, каждый, демонстративно зевали. Тим нашел «Файркрэст» метров на сто раньше, чем мне стало казаться, что я различаю какие-то смутные контуры на фоне ночной тьмы, и пришвартовал к нему свой катер так ловко, как мне не удалось бы среди бела дня припарковать свой автомобиль.

Мы перебрались на борт «Файркрэста», страшно напугав Шарлотту и дядюшку Артура, которые, естественно, не видели и не слышали нашего прибытия. Я представил им Хатчинсона, объяснил ситуацию и вернулся на борт «Шермэйна». Пятнадцать минут понадобилось мне на то, чтобы связаться с Лондоном, передать самое необходимое и снова вернуться на «Файркрэст».

За это время Тим и дядюшка Артур успели подружиться и понимали друг друга с полуслова. Бородатый австралийский великан со староанглийской учтивостью величал дядюшку «адмиралом», не забывая всунуть это слово в каждую вторую фразу. Дядюшка Артур просто плавился от его комплиментов и явно чувствовал себя гораздо спокойнее, имея Тима на борту.

— Куда теперь? — спросила Шарлотта, и по ее тону я с некоторой обидой понял, что и она чувствует теперь себя гораздо увереннее.

— На Дюб Сджэйр. Придется нанести — визит лорду Кирксайду и его очаровательной дочери.

— Дюб Сджэйр? — повторила она удивленно. — А я была уверена, что ключ к этой загадке находится на Эйлен Оране и Крэйджморе.

— В определенном смысле это так и есть. Если иметь в виду небольшие, скажем так, вступительные тайны. Но главный путь ведет нас на Дюб Сджэйр, к подножию радуги.

— Вы говорите загадками, — несколько раздраженно сказала Шарлотта.

— А я очень хорошо его понимаю, — добродушно заявил Хатчинсон. — У подножия радуги, или у ее основания, мадам, — желтый цвет, цвет золота, иначе говоря, золотой клад.

— Лично я больше всего сейчас хочу кофе и готов приготовить его для всех, — сказал я.

— Думаю, мне лучше пойти прилечь, — отозвалась Шарлотта. — Я очень устала…

— Миссис Скаурас, — запротестовал я, грозя ей пальцем, — я пил кофе, приготовленный вами, теперь ваша очередь пить мой кофе.

— Уговорили. Только, пожалуйста, побыстрее.

Я справился с кофе даже более чем быстро и уже через пару минут вернулся с четырьмя чашками, в которые-успел налить кипятка, насыпать растворимого кофе, сахару и… чуточку еще кое-чего в одну из них. На кофе никто не пожаловался, а Тим Хатчинсон выпил его одним глотком.

— Я, собственно, не вижу причин, которые мешали. бы всем вам троим лечь поспать, — сказал он. — Конечно, если вы не считаете, что без. вас я не справлюсь.

Никто так не считал, и первая исчезла Шарлотта, сказав на прощание, что она засыпает на ходу, в чем я не сомневался. Через несколько минут ее примеру последовали и мы с дядюшкой Артуром. Тим обещал разбудить меня при приближении к западному побережью Дюб Сджэйра. Дядюшка Артур закутался в одеяло и мгновенно заснул на диванчике в салоне, а я лег в своей каюте.

Через три минуты я встал, разыскал треугольный напильник, бесшумно проскользнул к каюте Шарлотты и легонько постучал в ее дверь. Не услышав, как я и ожидал, ответа, я вошел в каюту, тихо закрыл за собой дверь. и включил свет.

Шарлотта спала как убитая. Ей не удалось даже добраться до постели, и она, полностью одетая, лежала на ковре. Я уложил ее на койку, укрыл двумя одеялами, а затем, приподняв один из рукавов, еще раз внимательно осмотрел кровоподтеки, оставленные веревкой.

Каюта была не слишком велика, и мне хватило минуты, чтобы найти то, за чем я сюда и пришел.

Сойти на берег без акваланга, затрудняющего каждое движение, — это было великое наслаждение. К тому же Тиму удалось, несмотря на полную мглу и дождь, высадить меня прямо на каменный пирс. Хотя как он его нашел, так и осталось для меня величайшей загадкой. Он отправил меня на нос «Файркрэста» с фонарем в руке, и неожиданно из полной тьмы передо мной появилась каменная стена пирса, которую, по моему разумению, можно было найти только с помощью радара. Судно плясало на отвесных волнах. Тим дал задний ход и держал такие обороты, чтобы нос «Файркрэста» плясал почти на одном месте, на расстоянии меньше метра от пирса. Дождавшись пока я, улучив удобный момент, спрыгнул на берег, Хатчинсон дал «полный назад» и мгновенно растворился в темноте. Я попробовал вообразить себе дядюшку Артура, проделывающего такой трюк, но в этой ситуации фантазия мне начисто отказала. Все, на что она оказалась способна, это представить моему внутреннему взору дядюшку, спящего сном праведника и видящего во сне свои лондонские апартаменты.

Путь от пирса до плато, лежащего над ним, был крутым и каменистым, и вряд ли кто-либо до меня пытался им пользоваться. Правда, в этот раз я не был особенно перегружен. Кроме тяжести. собственных лет, я тащил только фонарик, револьвер и клубок исключительно прочной веревки. Последнее совсем не потому, что собирался сыграть роль Дугласа Фэрбенкса, штурмуя неприступные стены замка лорда Кирксайда. Просто печальный опыт научил меня считать веревку обязательным орудием при ночных прогулках по скалистым островам. И все-таки, несмотря на ничтожный вес моего снаряжения, достигнув плато, я вынужден был отдышаться, прежде чем продолжить свое путешествие.

Оставив замок справа, я направился на север, идя вдоль травянистой аллеи, с которой старший сын лорда Кирксайда стартовал в день своей гибели в обществе своего будущего шурина. Двенадцать часов назад я пролетал над этой аллеей вместе с Уильямсом после беседы с лордом и его дочерью. Аллея эта кончалась обрывом, и мне казалось, что там, над берегом, я видел то, что и хотел увидеть. И теперь мне надо было удостовериться в этом.

Травянистая полоса была ровной и плоской, Я быстро шел по ней, не пользуясь фонарем, впрочем, я и так не решился бы зажечь его в такой близости от замка. Сам замок казался спящим — темный, без единого огонька. Но это никак не могло служить гарантией, что пираты в ожидании моего визита не выставили на галереях караулы. По крайней мере, я бы это на их месте обязательно сделал.

Неожиданно я споткнулся обо что-то мягкое, теплое, живое и резко упал на землю.

Мои нервы были уже много часов напряжены до предела, и реакция моя была молниеносной. В руке у меня уже был нож, и я знал, как не дать ему подняться на ноги… Но он поднялся. На все четыре, потому что именно столько у него их было, Страшная вонь, исходившая от него, чуть не заставила меня досчитать его клиентом ангара Хатчинсона. Никогда и никто не сумеет объяснить мне, почему вообще козел, пасущийся на утопающем в цветах лугу, так пахнет! Естественно, я принес извинения четвероногому приятелю, почему-то не воспользовавшемуся своими рогами. При этом я подумал, что отчего-то у Эррола Флинна, например, никогда не случается такого рода приключений, и, даже если ему приходится падать, свеча в его руке даже не гаснет, в то время как мой фонарик, в резиновом корпусе, с лампочкой, вмонтированной в резину, с гарантированно небьющимся стеклом, разлетелся к чертовой бабушке. Пришлось вытащить из кармана мини-фонарик, нечто вроде светящегося карандаша, и испробовать его под пиджаком. Правда, это оказалось совершенно и лишней предосторожностью — даже светлячок посмеялся бы над этим лучиком. Я сунул фонарик обратно в карман и отправился дальше.

Почуяв, что я уже недалеко от пропасти, я встал на четвереньки и дальнейший путь проделал в этом малоудобном положении, освещая себе путь, если это можно так назвать, уже упоминавшимся «карандашом», Через пять минут я добрался до края скалы и сразу нашел то, что — искал: вспаханную полосу земли шириной около полуметра. Рана была свежей… ну, может, не слишком, так как кое-где уже появились ростки молодой травы. Все это как нельзя лучше подтверждало мои предположения. Это была стартовая полоса самолета, направленного в сторону моря на полных оборотах двигателя, но… без пассажиров. Этому самолету не удалось набрать достаточной скорости, чтобы подняться в воздух, и он упал с обрыва в море, взрыв в месте своего падения землю. Именно это мне и надо было увидеть, чтобы все мои предположения превратились в уверенность и сложились в единую картину: разрытая земля на Дюб Сджэйре, поврежденное дно судна оксфордских биологов, темные круги под глазами Сьюзен Кирксайд…

Внезапно позади меня раздался легкий шорох. В том положении, в каком я находился в данную минуту, меня мог столкнуть в пропасть даже пятилетний ребенок… Я мгновенно развернулся, держа в вытянутых вперед руках револьвер и фонарик, но это был всего-навсего мой старый друг козел. Заметив зловещий блеск в его желтых глазах, я уже начал было опасаться, что он явился, — дабы отомстить мне за свой прерванный сон, но, к счастью, это было не так. Его явно привело сюда или любопытство, или внезапно вспыхнувшая тяга к дружескому общению. Я осторожно, косясь на его рога, отодвинулся от пропасти, нежно, как мог, погладил его по голове и поспешил ретироваться. Еще несколько таких приключений, и меня хватит удар еще до наступления рассвета.

Тем временем дождь, так же как и ветер, несколько утих, зато туман стал еще более плотным. Мгла буквально клубилась вокруг меня, лепилась к одежде и почти лишала меня возможности двигаться. Видимость уменьшилась до четырех метров. Ненадолго мной овладело беспокойство за Хатчинсона, затерянного где-то в этой белой вате, однако я быстро понял, что ему будет гораздо легче выпутаться из своей ситуации, чем мне из моей. Я шел вперед, стараясь, чтобы ветер дул в мою правую щеку, поскольку только это служило залогом, "что я иду по направлению к замку.

В результате я только случайно не врезался головой в каменную стену, окружавшую замок. Но хотя этого мне удалось избежать, ответить на вопрос, с правой или левой стороны от ворот я нахожусь, было для меня непосильной задачей. Я пошел вдоль стены влево, стараясь в темноте нащупать калитку и при этом ни во что не врезаться. Уже через десяток метров я почувствовал, что стена сворачивает под прямым углом. Это означало, что я нахожусь с восточной стороны замка, то есть слева от главного входа. Пришлось развернуться и идти в обратном направлении.

Мне крайне повезло, что я подходил именно с этой стороны и ветер дул мне в лицо, иначе бы мне ни за что не учуять запаха табачного дыма. Запах этот, конечно, не шел ни в какое сравнение с отравляющим веществом, выделяемым сигарами Хатчинсона, и все-таки это был табачный дым. Кто-то курил около ворот. Тот, кто первым запретил курение на посту, был весьма неглупым человеком. И охраннику у ворот предстояло теперь в этом убедиться. Меня никто никогда не учил, как укрощать козлов на краю пропасти, зато многочисленные способы ликвидации охраны были крепко вбиты в мою голову.

Человек опирался об угол ворот. Огонек сигареты давал возможность достаточно точно определить местоположение его лица. Я зажал в руке дуло револьвера и ждал. Когда он затянулся в третий раз и кончик его сигареты раскалился достаточно, чтобы максимально затруднить ему возможность что-либо видеть перед собой, я сделал резкий шаг вперед и нанес сильный удар рукояткой револьвера по тому месту, где должна была находиться его голова. Естественно, если он был нормально сложен. К счастью, его сложение не было аномальным.

Он упал на меня, я подхватил его, и в это время что-то весьма чувствительно ударило меня в бок. Я позволил ему продолжать свое падение самостоятельно и занялся предметом, вонзившимся в мой плащ. Это был штык с весьма, скверным, на мой вкус, острием, насаженный на карабин калибра 7,69. Меня это несколько удивило: откуда тут армейский карабин? Наши друзья должны были быть весьма обеспокоены; если принимали такие меры предосторожности. Но у меня уже не было времени выяснять, как много они знали или подозревали. Впрочем, у них его тоже не было. Приближался день.

Я взял карабин и направился в. сторону пропасти, нащупывая перед собой дорогу штыком. Таким образом я страховался от возможности слишком поспешно оказаться в том месте, за которым есть уже только Вечность. Благополучно добравшись до края пропасти, я двинулся обратно, держа карабин таким образом, чтобы его приклад оставлял в грунте две параллельные полосы, кончающиеся у края скалы. Когда забрезжит рассвет и новый стражник начнет искать своего предшественника, он увидит эти следы и сделает правильный вывод.

Разоруженный мною тип слабо стонал. Прекрасно. Если бы он был без сознания, мне пришлось бы его нести. Я сунул ему в рот платок, и стон прекратился. Это было очень негуманно, ибо, имей он насморк, его ждала бы смерть от удушья в течение нескольких ближайших минут. Но у меня не было времени на обследование его гайморовых пазух, и вообще, моя жизнь волновала меня гораздо больше, чем его.

Он не пробовал ни бежать, ни сопротивляться, тем более что к этому времени его ноги уже были опутаны веревками, а руки крепко связаны за спиной. Кроме того, в его ребра жестко упирался мой револьвер. Я велел ему идти вперед, и он пошел. Когда мы добрались до расщелины, ведущей к пристани, я велел ему лечь на землю, привязал его руки к лодыжкам и оставил лежать там. Дышал он, по моим наблюдениям, достаточно, свободно.

Сам я вернулся к воротам и, убедившись, что там не появился другой стражник, двинулся к парадному входу замка. Двери не были заперты. Я отворил их, крайне сожалея, что не одолжил у своего пленника фонаря, который у него наверняка был. В холле царил полнейший мрак. Больше всего я боялся опрокинуть какое-нибудь средневековое рыцарское снаряжение или выколоть себе глаз, наткнувшись на острие старинного меча или оленьих рогов. Пришлось вытащить из кармана мой минифонарик, но, увы, батарейки сели, и с его помощью нельзя было рассмотреть даже циферблат часов, поднесенных к самым глазам.

Еще вчера, глядя из вертолета, я отметил, что замок имеет форму симметричного квадрата, но занимает только три его стороны. Следовало предположить, что если парадные двери находятся в средней части замка, обращенной к морю, то главная лестница — прямо напротив. В таком случае я мог двигаться более свободно, так как вряд ли кто-либо стал бы устанавливать доспехи или рога в центре холла.

Так оно и оказалось. Я спокойно добрался до лестницы, но, поднявшись на десять ступенек, обнаружил, что дальше лестница раздваивается. Я выбрал правую сторону, так как именно оттуда брезжил слабый свет. Шесть ступеней, новый поворот, восемь ступеней — и я оказался в коридоре. Именно здесь и находился источник увиденного мной света. Я мысленно благословил архитектора, выбравшего в качестве материала для лестницы мрамор, благодаря чему мне удалось преодолеть двадцать четыре ступени абсолютно бесшумно…

Свет проникал сквозь приоткрытую дверь, и я рискнул заглянуть внутрь. Все, что мне удалось увидеть, это часть шкафа, кусок ковра и угол постели, с которой свисала нога в ботинке. Из комнаты раздавался мощный храп. Я толкнул дверь и вошел внутрь.

Собственно, целью моего визита в замок была встреча с лордом Кирксайдом. Но хотя мне и не были известны привычки лорда, не подлежало сомнению, что он ее имел обыкновения ложиться в постель в ботинках, брюках, подтяжках и спортивной каскетке. Точно так же и карабин с примкнутым штыком вряд ли был обычным спутником лорда Кирксайда в постели. Лицо спящего прикрывал козырек каскетки. Большой фонарь и наполовину опорожненная бутылка виски украшали ночной столик. Стакана нигде не было видно, впрочем, он и не был нужен, так как, судя по всему, я имел дело с одним из тех, кто умеет пользоваться простыми радостями жизни, не давая при этом соблазнить себя дешевыми реверансами современной цивилизации. Передо мной несомненно находился верный страж, который со всей ответственностью подготовился сменить на рассвете своего предшественника у ворот шотландского замка. Только уже некому будить его, и нет сомнений, что без посторонней помощи ему не проснуться раньше полудня. А проснувшись, он ощутит великую жажду, и потому я бросил в початую бутылку несколько таблеток из тех, что получил от аптекаря в Торбэе. После этого я мог со спокойной совестью покинуть комнату, прихватив с собой его мощный фонарь.

Следующая дверь слева вела в ванную. Грязная раковина, над которой висело не менее грязное зеркало, два слипшихся помазка, баночки с кремом для бритья, а на полу два полотенца, которые, возможно, когда-то были белыми, — все это не оставляло сомнений в том, что именно здесь часовые освежались после сна. Нетронутая белизна фарфоровой ванны на этом фоне могла только укрепить такую уверенность.

Вторая обнаруженная мною спальня была столь же грязна и захламлена, как и первая, и несомненно принадлежала тому любителю сигарет, которого я оставил на дороге к пристани подышать свежим воздухом.

Я перешел к обследованию помещений с другой стороны коридора в левой части центрального строения, где, по моим расчетам, должен был находиться лорд Кирксайд. И верно, первая же проверенная мною комната принадлежала ему, в чем меня окончательно убедило содержимое платяного шкафа. Однако кровать была нетронута, лорда в комнате не было.

По закону симметрии следующим помещением была ванная. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы оценить, как неуютно было бы в ней нашим доблестным стражникам. Почти больничная чистота этого места выдавала аристократическое происхождение ее хозяина. В идеально оснащенной аптечке, висевшей на стене, я позаимствовал лейкопластырь, которым заклеил большую часть стекла, также позаимствованного, фонарика. Прежде чем покинуть ванную, я сунул в карман остатки пластыря.

Следующая дверь была заперта на ключ. Но замки, которые употребляли в эпоху, когда строилось родовое гнездо Кирксайдов, не были для меня проблемой. Я вынул из кармана лучшую в мире отмычку — полоску твердого целлулоида — и просунул ее в щель между дверью и рамой на высоте задвижки. Несколько оттянув дверь в сторону петель, я продвинул свою отмычку поглубже и, повторив операцию, замер. Никаких звуков, однако, ни из комнаты, ни с другой стороны коридора, где спал часовой, я не услышал.

Я приоткрыл дверь и снова затаил дыхание. В комнате горел свет. Я заменил фонарь в руке на револьвер, встал на колени и резко толкнул дверь. В следующую же минуту я спокойно встал на ноги, закрыл за собой дверь и подошел к кровати. Сьюзен Кирксайд, правда, не храпела, но спала так же глубоко, как и доблестный страж по другую сторону коридора. Волосы ее были подобраны голубой шелковой косынкой, и я мог теперь рассмотреть ее лицо. По словам отца, ей был двадцать один год. Но, глядя на нее спящую, с темными кругами под глазами, я не дал бы ей больше семнадцати. Журнал, который она читала перед сном, выпал из ее рук и валялся на полу. На ночном столике стакан с водой соседствовал со снотворным. Сьюзен Кирксайд было трудно заснуть в замке Дюб Сджэйр. Я не сомневался в этом.

Обнаружив в углу комнаты умывальник, я вымыл руки, причесался, привел себя в порядок и проверил в зеркале, смогу ли я дружески и в то же время уверенно улыбнуться. Из зеркала на меня глянул человек, которого, несомненно, разыскивает полиция многих стран мира.

Мне понадобилось не меньше двух минут, чтобы вытащить ее из глубин забвения. Скорее всего, именно длительность этого процесса спасла меня от крика ужаса, какой обычно вызывает внезапное появление в собственной спальне посреди ночи чужого человека. Сделав, неимоверное усилие над собой, я все-таки изобразил на своем лице самую обаятельную из своих улыбок, но у меня не было ни малейшей надежды на успех.

— Кто вы?! — голос ее дрожал, а заспанные глаза были расширены страхом. — Не притрагивайтесь ко мне! Не смейте ко мне прикасаться! Иначе я закричу…

— Я не собираюсь прикасаться к вам, Сью Кирксайд. Впрочем, ваши крики не соберут здесь слишком большого общества. Не бойтесь меня и, ради Бога, говорите шепотом. Мы оба не заинтересованы в привлечении к себе чьего-либо внимания. Это было бы крайне безрассудно с вашей стороны. Вы со мной не согласны?

Она смотрела на меня застывшим взглядом, губы ее шевелились, как будто она хотела что-то сказать, но страх понемногу исчезал из ее глаз. Неожиданно она села на кровати, и сказала:

— Вы мистер Джонсон. Человек из вертолета.

Резкое движение открыло обворожительные плечи.

— О! — заметил я. — Осторожнее. Мы не в Фоли Бержер!

Она мгновенно натянула одеяло до подбородка.

— На самом деле меня зовут Филипп Калверт. Я работаю на правительство и здесь нахожусь в качестве друга. Вы ведь нуждаетесь в друге, Сьюзен, разве не так? И вы, и ваш отец. Я хотел сказать — лорд Кирксайд.

— Что вы хотите? — прошептала она. — И что вы здесь делаете?

— Я прибыл сюда, чтобы положить конец вашим бедам. Я здесь, чтобы получить приглашение на вашу свадьбу с достопочтенным мистером Джоном Роллинсоном. Нижайше прошу назначить ее на конец будущего месяца, в это время у меня будет несколько свободных дней.

— Пожалуйста, уходите отсюда!.. Уходите! — голос ее был полон отчаяния. — Вы все погубите. Умоляю вас, уходите! Если вы действительно наш друг, вы должны немедленно покинуть замок. Умоляю!

— У меня создается впечатление, что эти люди основательно промыли вам мозги. И вы верите их обещаниям, Сьюзен? А в Санта Клауса? Они никогда не выпустят вас из своих когтей! Эти люди никогда не оставят вас в покое, потому что они не могут оставить за собой кого-то, кто мог бы их выдать. Даже тех, кто только косвенно соприкоснулся с их грязными делами.

— Это не так! Я была вместе с отцом, когда мистер Лаворски клятвенно заверил его, что ни с кем ничего плохого не случится. Мистер Лаворски сказал: «Мы — бизнесмены, а убийство и бизнес не имеют между собой ничего общего». И я видела, что именно так он и думает.

— Лаворски? Значит, это был Лаворски… Ну, возможно, тогда он именно так и думал, но с тех пор его приятели и он сам уже убили четверых, не говоря уже о том, что четыре раза пробовали убить меня.

— Вы, лжете! Вы все это выдумали! Такие вещи… в наши дни уже не происходят! Ради Бога, оставьте нас в покое!

— Великолепные слова в устах дочери главы старого шотландского клана, — сказал я сухо. — С вами нельзя иметь дело. Где ваш отец?

Она несколько покраснела и передернула плечами.

— Не знаю. Вчера в половине двенадцатого ночи за ним пришел мистер Лаворски вместе с капитаном Имри. Отец не сказал мне, куда уходит. Он вообще никогда со мной не делится… Почему вы сказали, что со мной нельзя сговориться?

— Он не сказал, когда вернется?

— Почему вы сказали, что со мной нельзя иметь дело?

— Потому что вы слишком молоды, не слишком проницательны, не обладаете никаким жизненным опытом и готовы верить всему, что только захочет вбить в вашу головку отпетый негодяй и убийца. А прежде всего, потому что вы не хотите мне верить. Вы просто не желаете положиться на единственного человека, который может вам помочь. А потому позвольте мне сообщить вам, мисс Кирксайд, что вы просто маленькая, легкомысленная и твердолобая девчонка. Я даже готов пойти еще дальше и сказать, что достопочтенному мистеру Роллинсону очень повезло, что он не женится на вас!

— Что все это значит?

В принципе молодым девушкам неимоверно трудно контролировать выражение своего лица, но Сьюзен Кирксайд этим искусством владела в совершенстве — ее лицо осталось неподвижным.

— Это значит, что он не женится на вас, так как будет покойником! — грубо сказал я. — А умрет он обязательно, и только потому, что его невеста, Сьюзен Кирксайд, не захотела ничего предпринять. Потому что она оказалась настолько слепа, что не может отличить ложь от правды.

Внезапно на меня нашло вдохновение. Я расстегнул воротник и снял с шеи шарф. Она побледнела.

— Ну, как вам нравится это? — спросил я.

— Квинн? — прошептала она.

Я мог видеть себя в зеркале, ее туалетного столика, и мне это тоже очень не понравилось. Рукоделие Квинна было в полном расцвете. Калейдоскоп красок прямо бушевал на моей шее.

— Ну и ну! Вы, оказывается, знаете его имя. Его самого вы тоже знаете?

— Я знаю их всех. Почти всех. Повар рассказывал мне, как во время одной, из вечерних попоек на кухне Квинн похвалялся, что играл когда-то в театре роль душителя, пока однажды не поссорился со своим партнером из-за женщины и не задушил его на самом деле. — Она с трудом отвела глаза от моей шеи. — Но я приняла все это за похвальбу, — закончила она совсем тихо.

— А Лаворски, Имри и других — за миссионеров?.. А Жака и Крамера вы тоже знаете?

Она кивнула.

— Сегодня вечером я убил их. Обоих. Они убили моего друга и пробовали сделать это же со мной и моим шефом. Потом я убил еще одного, который тоже пытался нас ликвидировать. Кажется, его звали Генри… Ну, теперь вы можете оценить ситуацию? Или по-прежнему считаете, что мы играем в игрушки, распевая при этом веселые песенки?

Моя шоковая терапия подействовала на нее далее слишком хорошо. Лицо ее было уже пепельно-серым.

— Кажется, меня сейчас вырвет, — прошептала она.

— Позднее, — холодно ответил я, хотя на самом деле больше всего мне хотелось сейчас обнять ее и утешить милыми, нежными, глупыми словами. Но как ни тяготила меня уже роль хама, у меня просто не было выбора. — У нас нет времени заниматься пустяками. В конце концов, вы собираетесь выходить замуж или нет?.. Да? Прекрасно! Так когда вернется ваш отец?

Она посмотрела на умывальник в углу комнаты, как бы раздумывая, вырвет ее или все-таки не вырвет, после чего перевела взгляд на меня и сказала:

— Вы не лучше других. Убийца…

Я взял ее за плечи и хорошенько встряхнул.

— Сказал вам отец, когда вернется?

— Нет!

Она смотрела на меня с отвращением. Давненько ни одна женщина не смотрела на меня так. Я отпустил ее плечи.

— Вы хотя бы знаете, что вообще делают здесь все эти люди?

— Нет.

Я поверил ей. Ее отец, конечно, знал это, но скрыл от дочери свою печальную осведомленность. Лорд Кирксайд был слишком хитрым старым лисом, чтобы надеяться, что незваные гости покинут дом, не ликвидировав предварительно его обитателей. Но он мог при этом питать слабую надежду на то, что, если его дочь ничего не будет знать, если он сможет поклясться, что она ничего не знает и ни в чем не ориентируется, пираты сохранят ей жизнь. Увы, если он действительно верил в это, ему необходимо было немедленно обратиться к психиатру. Только можно ли было в чем-то упрекать его? Если, бы я сам оказался в его шкуре, если бы мне пришлось, как ему, барахтаться в этом болоте, разве я не хватался бы так же за любую подвернувшуюся соломинку?

— Одно мне уже ясно: вам известно, что ваш жених жив, — сказал я. — Так же как и то, что живы ваш брат и другие люди. Их держат здесь, не так ли?

Она молча кивнула.

— Сколько их?

— Двенадцать по крайней мере. Среди них есть даже дети: три мальчика и одна девочка.

Счет сходился: два сына Макдональда, мальчик и девочка, которые находились на борту переоборудованного спасательного судна. При всем том, что я и на секунду не поверил в Туманность Лаворски, о которой говорила мне Сьюзен, то, что случайные свидетели преступлений еще живы, меня не удивило. Слишком просто все это объяснялось.

— Вам известно, где именно их содержат? В таком замке, как этот, наверняка найдутся подходящие подземелья.

— Здесь действительно, есть очень глубокие подвалы. Вот уже четыре месяца, как мне не разрешают даже близко к ним подходить.

— Ну что ж, всему свое время. Одевайтесь. Вы проводите меня туда!

— В подземелье? — она опять смотрела на меня с ужасом. — Вы с ума сошли? Отец говорил мне, что ночами там дежурит не меньше трех человек.

Личный состав охраны уже сократился на два человека, но я не решился ей об этом сказать. Ее мнение обо мне и так оставляло желать лучшего.

— Они вооружены… Нет, вы просто сошли с ума. Я с вами туда не пойду.

— Меня это не удивляет. Но из-за вашей отвратительной трусости погибнет мистер Роллинсон, — я почти ненавидел самого себя за эти слова. — Лорд Кирксайд и благородный Роллинсон! Что за счастливый отец! Что за счастливый жених!

Пощечина, которую она мне залепила, была ярким свидетельством моей победы.

— Не делайте этого больше, мисс Кирксайд, вы можете разбудить часового, — сказал я, потирая щеку. — Одевайтесь, пожалуйста.

Я уселся на пол у ее постели, глядя на дверь и размышляя о более возвышенных вещах. С меня уже было достаточно женщин, рассказывающих мне, какой я отвратительный тип.

— Я готова, — наконец сказала она.

На ней была та же пиратская форма, что и днем: обтягивающая блуза и джинсы, из которых она выросла еще в пятнадцать лет. Чтобы все это надеть, ей понадобилось тридцать секунд. Поразительно!

Четверг: от 4 ч. 30 мин. — до рассвета

Держась за руки, мы спустились вниз. Скорее всего, я был последним человеком, с которым она согласилась бы очутиться на необитаемом острове, но тем не менее она держалась за меня изо всех сил.

У подножия лестницы мы свернули вправо. Время от времени я включал фонарь, впрочем, совершенно безо всякой нужды, так как Сьюзен знала тут все закоулки. Пройдя холл, мы двинулись по коридору налево, вдоль восточного крыла замка. Пройдя метров восемь, она задержалась у каких-то дверей.

— Кладовая, — прошептала она. — А за ней кухня.

Я нагнулся, чтобы посмотреть в замочную скважину. Абсолютная темнота. Я открыл дверь, и, миновав небольшой коридорчик, мы оказались на кухне. Осветив ее фонарем, я убедился, что она пуста.

Сьюзен говорила мне о трех часовых. С тем, что был снаружи, вопрос можно было считать решенным. Другой контролировал галереи. Нет, Сьюзен не знала, в чем заключалась его роль, но заранее можно было отбросить подозрение, что он занимался астрономией или высматривал парашютистов. Лично я подозревал, что он наблюдает за морем, высматривая военные корабли или рыболовные суда, которые могли бы приблизиться на опасное расстояние и помешать честным людям заниматься своим делом. Правда, в такую ночь, как сегодня, ему все равно ничего не увидеть. Третий, по словам Сью, охранял, задние кухонные помещения, где находился еще один выход из замка, а также несчастных узников, запертых в подземелье.

За кухней оказалась моечная, а за ней — лестница, ведущая в коридор. Справа откуда-то доходил слабый свет. Сьюзен приложила палец к губам, и мы бесшумно двинулись вперед. Осторожно выглянув из-за угла коридора туда, откуда шел свет, я обнаружил отнюдь не следующий коридор, а лестницу, самую крутую, какую только можно себе вообразить. Две или три слабые лампочки, расположенные достаточно далеко друг от друга, освещали толстые, уходящие круто вниз стены, которые, казалось, чем дальше, тем больше смыкаются друг с другом, как железнодорожные рельсы. Первая лампочка находилась на расстоянии метров пятнадцати от нас над чем-то вроде небольшой лестничной площадки. Нас отделяло от, нее приблизительно семьдесят ступеней. Внизу под нами виднелся переход, ведущий с поперечной галереи, которая сворачивала вправо. Посередине перехода на табуретке сидел человек с карабином на коленях. Судя по всему, эти люди обожали тяжелую артиллерию, И значит, мне был необходим маневр.

— Куда, черт побери, ведут эти ступени? — шепотом спросил я.

— К ангару для яхт, — ответила Сью.

Действительно, куда еще они могли вести! Великолепный Калверт! Летал над Дюб Сджэйр, видел замок, ангар, отвесную скалу между ними и даже не подумал о том, что для их соединения нужна лестница.

— Этот ход вправо ведет в подземелье?

— Да…

— Далековато приходится ходить за шампанским.

— Это не винные погреба. Когда-то они употреблялись как резервуары для воды.

— И никакого другого хода к ним нет?

— Нет.

— Стоит нам спуститься хоть на пять ступеней, как этот замечательный молодой человек превратит нас в сито. Вы с ним знакомы?

— Это Гарри. Отец говорит, что он армянин. Его фамилию выговорить невозможно. Он действительно молод, но очень жесток и… вообще отвратительный.

— О! Неужели у него хватило наглости поднять глаза на дочь владельца замка?

— Да… Это было ужасно, — она приложила руку к губам. — От него пахло чесноком.

— Ну, его трудно винить. Я бы и сам попробовал счастья, если бы не приближался уже к пенсионному возрасту. Окликните его, пожалуйста, и извинитесь.

— Что?!

— Вы не приняли его ухаживаний, значит, следует перед ним извиниться. Будьте добры сказать ему, что вы не сумели сразу оценить его благородный характер… и все такое прочее, что хотите. Не забудьте при этом упомянуть, что вашего отца нет в замке и это единственная оказия… Ну и так далее.

— Нет!

— Сьюзен!

— Он ни за что мне не поверит.

— Ну что вы! Самомнение мужчин не знает границ. Кроме того, услышав ваши слова, он начнет подниматься по ступеням, а оказавшись в двух метрах от вас, вообще перестанет мыслить. Он все-таки мужчина!

— Вы тоже мужчина и находитесь не в двух метрах от меня, а в двадцати сантиметрах!

Классический пример женской логики!

— Я говорил уже вам, что нас разделяет возраст. Итак, быстрее!

Она неохотно кивнула, а я укрылся в темном углу, снова зажав в руке дуло револьвера.

Услышав голос Сью, часовой быстро поднялся наверх, держа перед собой свой карабин, но, узнав девушку, тут же забыл о нем. Сьюзен начала разговор, однако, судя по всему, она могла и не утруждать себя этим. Гарри был нетерпелив. Он буквально бросился к ней. Что значит горячая армянская кровь! Мне пришлось сделать только один шаг и два движения. Он упал. Я связал его, а поскольку у меня не было в запасе больше носовых платков, я оторвал кусок материи от его рубашки и соорудил из него замечательный кляп. Сьюзен смеялась, но в ее смехе несомненно присутствовал элемент истерики.

— В чем дело? — спросил я.

— Это из-за Гарри… Какой пижон! Посмотрите, у него шелковая рубашка… Вы никого не уважаете, мистер Калверт.

— Никого, если вы имеете в виду таких, как Гарри. Поздравляю, у вас неплохо получилось.

— Удовольствия мне это не доставило. В этот раз от него несло виски.

— Молодежи свойственны странные вкусы, — сказал я мягко. — Во всяком случае, это лучше запаха чеснока.

Мы спустились вниз. Собственно, ангар не был ангаром в полном смысле этого слова. Скорее, это была огромная пещера, несомненно, натурального происхождения. В глубине в обе стороны, параллельно линии берега, расходились два туннеля. С борта вертолета все выглядело не так. Ангар площадью в шесть или восемь квадратных метров, возведенный в глубине небольшой искусственной гавани, казался убежищем для небольших яхт. На. самом деле здесь легко разместился бы наш «Файркрэст». На восточной стороне ангара виднелись четыре металлических кнехта. Нельзя было также не заметить, что совсем недавно поверхность бассейна была расширена, а платформа, служащая пристанью — увеличена. Но в целом все, несомненно, выглядело, так же, как сотню лет назад.

Я попробовал с помощью шеста определить глубину бассейна, но даже не достал до дна, а значит, суда, отдыхавшие здесь, могли входить в пещеру и выходить из нее, не обращая внимания на такие мелочи, как прилив или отлив. Ангарные ворота с нестандартно широкими створками производили впечатление чрезвычайно крепких.

Якорная площадка была пуста, впрочем, именно такой я и ожидал ее увидеть. Наши друзья были крайне предусмотрительны. И все-таки многочисленные инструменты и приспособления, загромождавшие всю рабочую площадку, не оставляли сомнений в том, чем они тут занимаются: воздушный компрессор со стальным резервуаром, оснащенным выходными вентилями; ручной двухцилиндровый насос двойного действия; скафандры для подводных работ, гибкие, незаламывающиеся воздуховоды с металлическими клеммами; кабели, для переговоров под водой; точно такие же, как и у меня, подводные очки и целый штабель приготовленных к употреблению баллонов со сжатым воздухом.

— Лично меня все это уже не могло ни удивить, ни восхитить. Уже два Дня я был уверен, что все это где-то должно находиться, и уже прошло несколько часов с той минуты, как это «где-то» приобрело для меня четкие географические границы. Удивило меня только несообразное количество всего этого, но у меня не было оснований сомневаться в том, что среди недостатков наших приятелей не значилось отсутствие организаторских талантов.

Ни этой ночью, ни позднее я так и не увидел подземелья, в котором томились пленники.

Я вернулся на площадку, где до этого дежурил Гарри, и, свернув с нее влево, добрался до большого, с низкими сводами сырого зала, в котором обнаружил стол из пивных ящиков, несколько стульев из того же материала и гнусного вида ложе в углу. Початая бутылка виски на столе, видимо, принадлежала Гарри и служила ему дезодорирующим средством от чеснока.

В глубине этого помещения я обнаружил массивные деревянные двери, замкнутые на столь же массивный железный замок. Самая лучшая в мире отмычка была бессильна перед ним, а вот небольшая порция пластиковой взрывчатки, похоже, дала бы требуемый эффект. Взяв это себе на заметку, я вернулся к Сьюзен, ожидавшей меня на верхней площадке лестницы.

Гарри между тем успел прийти в себя и пробовал протестовать. Но, к счастью для дочери хозяина замка, кляп из рубашечного шелка успешно противодействовал его попыткам. Правда, глаза его все равно говорили больше, чем нужно. Сьюзен Кирксайд сидела на табуретке с карабином, направленным в грудь пленника, но при этом выглядела более чем перепуганной. Впрочем, совершенно напрасно: Гарри был перетянут веревками, как рождественский окорок.

— Сьюзен, — начал я, — эти люди в подземелье… Они же находятся там уже неделю, а некоторые даже месяц. Когда мы выведем их оттуда, они будут слепы, как летучие мыши, и вряд ли сумеют устоять на ногах.

— Вовсе нет! Их каждый день выводят на свежий воздух часа на полтора. И хотя нам запрещено даже смотреть на них, я это частенько делаю. Хотя папа был категорически против, и сэр Энтони тоже.

— О!.. Наш дорогой Тони Скаурас! Он тоже сюда наведывается?

— Естественно, — она явно была изумлена моим вопросом. — Лаворски и Доллман — это же его сотрудники. Разве вы не знали об этом? Мой отец и сэр Энтони очень дружны… вернее, были дружны. Раньше я часто навещала его в Лондоне.

— А теперь они охладели друг к другу? — осторожно спросил я.

Сьюзен перешла на конфиденциальный тон, который явно прибавлял ей прелести.

— Сэр Энтони просто потерял голову после смерти своей первой жены. Потом он женился второй раз… На какой-то французской актрисе, которая полностью подчинила его себе. Это очень нехорошая женщина. Второй брак ни капельки не помог ему.

— Сьюзен, — покорно сказал я, — вы действительно удивительная девушка! Вы даже представить себе не можете, как я сожалею, что уже стар для вас… А вы ее хорошо знаете?

— В жизни не видела.

— Именно так я и думал… Так что, вы считаете, что бедный сэр Энтони теперь сам не знает, что делает?

— Он совершенно запутался. Но все равно он очень хороший. Ну, может, был хороший.

— Эта путаница привела к четырем трупам у нас и трем — у него.

— Потрясающе! Сержант Макдональд говорит о нем как о благодетеле рода человеческого, Сьюзен утверждает, что он очень хороший человек… Интересно, что бы она сказала, увидев спину Шарлотты?

— Каким образом кормят узников? — спросил я.

— У нас два повара. Они и относят туда еду.

— Есть еще какой-нибудь персонал в замке?

— Никакого. Еще четыре месяца назад они заставили отца уволить всю прислугу.

Теперь мне стало окончательно ясно, почему так выглядела ванная стражников.

— Сьюзен, о моем вчерашнем полете над замком в вертолете было по радио сообщено на «Шангри-Ла». Где находится передатчик?

— А вам всегда все надо знать?

— Пожалуйста, Сьюзен, можете называть меня «мистер, который хотел все знать», если вам доставит это удовольствие, но при этом ответьте на мой вопрос.

— Он в помещении под парадной лестницей. Но оно заперто на ключ.

— Ну, это ерунда. Если понадобится, я могу открыть двери Британского банка. Подождите минутку…

Я снова спустился в помещение для охраны и вернулся с бутылкой виски.

— Возьмите это, — сказал я Сьюзен. — И сберегите ее.

Она посмотрела на меня неподвижным взглядом.

— Вам это. действительно необходимо?

— О, сладкая, невинная юность! — рявкнул я злобно. — Конечно, необходимо! Я — алкоголик.

Я ослабил веревки, которые стягивали ноги Гарри, и помог ему подняться. За этот вполне автоматический жест доброй воли он тут же попытался отплатить, лягнув меня правой ногой. К счастью, последние четверть часа полной неподвижности не способствовали обострению его рефлекса: я избежал удара, зато он не избежал сдачи с моей стороны. Когда я поставил его на ноги во второй раз, он был тихий, как овечка.

— Почему?.. Почему вы его ударили?

Голубые глаза снова были полны страха.

— Почему? Ничего себе! А ему можно?

— Все вы одинаковые!

— Всё, достаточно. Заткнитесь наконец!

Я чувствовал себя старым, больным, измученным и совершенно не способным следить за остроумием и приличием своих ответов.

Радиопередатчик этих господ был просто чудом последней модели и явно принадлежал к оснастке военно-морского флота. Я не стал тратить время на размышления о том, как они его заполучили; не было сомнений, что этой банде были подвластны и не такие штучки.

Я включил аппарат, настроил его и попросил Сьюзен принести мне лезвие.

— Вы не хотите, чтобы я слышала ваш разговор?

— Думайте что хотите, только исполните то, о чем я вас прошу.

Если бы на ней были не брюки, можно было бы сказать: «Она удалилась, шурша юбками».

Передатчик работал на всех частотах, начиная с самых длинных и кончая ультракороткими. Уже через две минуты я получил ответ от SPFX, станции, которая круглый год работала в режиме прослушивания эфира. Все-таки это было очень мило со стороны пиратов — дать мне в руки такой великолепный аппарат.

Сьюзен вернулась раньше, чем я начал говорить. Сам процесс занял у меня десять минут, причем шифр я использовал только при определении географических координат и называя фамилии. Я говорил медленно, отчетливо, не повторяясь, поскольку и так каждое мое слово записывалось на магнитную ленту. Я дал подробные указания, уточнил радиочастоту, детально описал устройство замка, после чего задал несколько необычайно важных вопросов, касающихся последних событий на Французской Ривьере.

Где-то в середине сеанса брови Сьюзен поднялись так высоко, что совершенно исчезли под ее светлой гривкой. Зато у Гарри был вид быка, которого ведут на бойню. Я настроил передатчик на прежнюю волну, выключил его и встал.

— Ну, вот и все, — сказал я. — Исчезаю.

— Что вы сказали?

Ее серо-голубые глаза, расширенные до этого от изумления, теперь раскрылись еще больше от страха. Брови так и не вернулись на свое место.

— Исчезаю. Ухожу. И вы очень ошибаетесь, если думаете, что я собираюсь провести в вашем проклятом замке хотя бы на одну минуту больше, чем это необходимо. Я уже достаточно сегодня подвергал себя риску. Или вы думаете, что я собираюсь остаться здесь до возвращения этих тружеников морских глубин?

— Тружеников глубин?

— О, не обращайте внимания на мои слова, — я совсем забыл, что она не в курсе дел наших друзей. — Калверт раскланивается!

— Но у вас же есть револьвер! — вскричала она, явно уже впадая в бешенство. — И вы можете… можете взять их в плен.

— Что взять в плен?!

О, черт, что я говорю!

— Ну, этих часовых. Они спят на втором этаже.

— Сколько их?

— Восемь или девять. Точно не знаю.

— Точно она не знает! За кого вы меня принимаете, юная леди? За супермена? Или вы просто желаете моей — смерти? Хватит шутить. До свидания. И выслушайте меня очень внимательно, Сьюзен: ни слова о том, что здесь произошло. Никому. Даже отцу. Иначе вы не увидите Джонни во фраке и цилиндре. Ясно?

Она схватила меня за руку.

— Вы же можете взять меня с собой.

Голос у нее был решительный, но в глазах по-прежнему таился страх.

— Могу. Могу взять вас с собой и завалить все дело. Сам факт вашего исчезновения произведет эффект выстрела и провалит все. Мы можем выиграть только в том случае, если они не узнают, что кто-то был здесь сегодня ночью. При малейшем подозрении они упакуют манатки и исчезнут еще до наступления рассвета. Сейчас я не могу больше ничего сделать. Нет ни малейшего сомнения, что, если мы уйдем с вами вместе, они перебьют всех этих несчастных в подземелье. Я уж не говорю о вашем отце и о Макишерне, которого ликвидируют по дороге, чтобы заткнуть ему рот. Вы хотите этого, Сьюзен? Господь свидетель, как хотелось бы мне вызволить вас отсюда! Я тоже не из камня сделан. Неужели вы этого не понимаете? Если они обнаружат, что маленькая Сью покинула остров, они сразу поймут что к чему. Вы не можете сейчас исчезнуть.

— Хорошо, — спокойно сказала она. — Но вы кое о нем забыли.

— Склеротик проклятый! О чем?

— Гарри. Он должен исчезнуть, иначе заговорит он.

— Он исчезнет. Так же как и тот, что стоял у ворот. Я обезвредил его по дороге сюда.

В ее глазах я снова увидел страх, но уже не обращал на это внимания. Я закатал левый рукав и лезвием сделал на руке небольшой надрез. Не слишком глубокий — моя кровь была нужна мне самому, — но достаточный для того, чтобы окрасить острие штыка длиной пять-шесть сантиметров. Потом я протянул Сьюзен лейкопластырь, и она покорно заклеила мне ранку. Я опустил закатанный рукав, и мы двинулись: впереди Сьюзен с бутылкой виски и фонарем, за ней Гарри со связанными руками и спутанными веревкой ногами, за ним я с карабином в руках. Когда мы добрались до холла, я вернулся и запер дверь той же отмычкой, которой ее отпер.

Дождь прекратился совсем, ветер утих, зато туман стал еще гуще, а температура воздуха упала до нуля. Это была настоящая шотландская золотая осень во всей ее красе.

Мы нашли то место у края пропасти, где я оставил первый карабин со штыком. Электрическим фонарем я пользовался теперь свободно, а вот разговаривали мы шепотом. В такой мгле часовой на галерее не мог ничего увидеть даже в пяти метрах от себя ни в какой бинокль, а вот услышать нас мог. Звук в тумане ведет себя очень странно: то приглушается, то внезапно распространяется очень далеко и четко.

На случай, если Гарри придет в голову попробовать спихнуть меня в пропасть, я положил его животом вниз, после чего принялся несколько подправлять декорации. Прежде всего каблуками и прикладом карабина я взрыл землю, воткнул в нее штык того курильщика, который стоял у ворот, а штык Гарри положил таким образам, чтобы его окровавленное острие торчало из травы. Потом я разлил вокруг виски и поставил бутылку так, чтобы она сразу бросалась в глаза.

— Что тут произошло? — спросил я Сьюзен.

— Совершенно ясная картина. Пьяная драка. При этом они поскользнулись и. упали в пропасть.

— Вы что-нибудь слышали?

— О, я слышала, как двое ругались в холле, и даже вышла из комнаты. Один из них сказал: «Гарри, теперь твоя очередь». А Гарри ответил: «Еще чего! Если ты мужчина, выйди со мной». Не могу повторить тех ужасных ругательств, которые они при этом адресовали друг другу. Потом они, по-прежнему ругаясь, вместе вышли, а я вернулась в постель.

— Великолепно. Именно так все и было.

Сьюзен проводила нас до того места, где я оставил свою первую жертву. Он еще дышал. Я использовал оставшуюся веревку, чтобы связать их вместе, на расстоянии метра друг от друга, а свободный конец веревки оставил у себя в руке. Опытный альпинист опоясался бы этим концом, но я никак не мог этого сделать. У моих пленников руки были связаны за спиной, и им было достаточно трудно балансировать на крутых уступах. Я же ни в коем случае не собирался вместе с ними кувыркаться по отвесному склону, если хоть один из них потеряет равновесие.

— Благодарю вас, Сьюзен, — сказал я. — Благодарю вас за помощь. Ложитесь поскорей, только не принимайте снотворного, а то им может показаться странным, что вы спите до полудня.

— Я бы предпочла проснуться послезавтра, мистер Калверт. Но вы можете положиться на меня, я не подведу вас. Ведь все будет хорошо, правда?

— Обязательно.

Глядя на меня, она нервно сплетала и расплетала пальцы.

— Вы ведь могли бросить этих людей в воду, — наконец произнесла она. — И руку порезать вы могли не себе, а Гарри… Простите мне все те неприятные слова, которые я вам сказала… Мистер Калверт, вы действительно делаете только то, что сделать необходимо… Мне кажется, что вы совершенно удивительный человек. Просто великолепный!

— Все рано или поздно убеждаются в этом, — скромно сказал я, но она уже исчезла в тумане.

Мне было очень жаль, что я не мог разделить ее мнение обо мне. Я вовсе не чувствовал себя великолепным. Я был до изнеможения измучен физически, к тому же меня просто ело поедом беспокойство, так как самые лучшие планы ничего не стоят, когда в игру входит такое количество самых разнообразных обстоятельств. Мне пришлось несколько раз пнуть ногой обоих своих пленников, прежде чем они поднялись с земли, но именно от этого мне стало несколько легче.

Медленно, гуськом мы спускались по этому опасному склону. Я замыкал шествие, держа в левой руке фонарик. Правая моя рука была занята веревкой, связывавшей пленников… А собственно, почему я действительно пустил кровь себе, а не Гарри? Черт побери, ведь это его кровь должна была быть на штыке! Это было бы просто разумнее.

— Надеюсь, прогулка была приятной? — вежливо осведомился Хатчинсон.

— Во всяком случае, скучной я бы ее не назвал. Вам бы наверняка понравилось.

Хатчинсон, не отвечая, вел «Файркрэст» сквозь туман и ночь.

— Может, откроете мне тайну? — не выдержал я наконец. — Каким образом вы определили положение судна, чтобы вернуться и подойти к пристани? Туман сейчас еще гуще, чем прежде, а вам пришлось почти полночи кружить в море, не имея никакого ориентира, плюс волны, течение и так далее… И в результате вы прибываете в назначенное место точно в назначенный срок. Этого я никогда не пойму.

— А я обладаю шестым чувством — навигационным, — торжественно заявил Хатчинсон. — А также у меня есть карта с обозначенными глубинами. И если вы, Калверт, на нее глянете, то увидите в этом районе, на глубине восьми саженей, мель длинной приблизительно в одну десятую мили, расположенную в трех пятых мили западнее старой пристани. Я отправился навстречу ветру и течению и ждал, пока эхолот покажет, что я над мелью. Тогда я бросил якорь. За пять минут до назначенного вами срока я поднял якорь и позволил ветру и приливу донести меня до того места, откуда я отплыл. Это так просто.

— Вы меня разочаровали, — сказал я. — И в первый раз вы причалили, используя эту же технику?

— Более или менее. Только в тот раз ориентироваться пришлось не на одну мель, а на пять, а также использовать несколько волн. Ну вот, теперь вы знаете все мои тайны. Куда теперь?

— А дядюшка Артур ничего вам не сказал?

— Вы его недооцениваете. Он сообщил мне, что никогда не вмешивается в ваши дела во время… Как это он сказал?.. Ах да, во время проведения полевых операций. Он мне так объяснил: «Я только координирую. Разрабатывает и реализует операции Калверт».

— Иногда его можно выносить, — признался я.

— Если верить тому, что он мне тут рассказал о вас, то это большая честь — сотрудничать с вами.

— Не говоря уже о чести получить четыреста, а может, и восемьсот тысяч фунтов.

— Естественно — даже не говоря об этой чести. Так куда теперь?

— Домой. Если вы сможете его найти.

— Крэйджмор? Ну, это-то я могу… Кажется, мне придется погасить сигару, а то я уже не вижу даже стекла рубки… А где, кстати, дядюшка Артур?

— Он занят другими делами. Допрашивает пленных.

— Много ли можно из них вытянуть, если учесть их состояние?

— Не думаю…

— Ну, следует признать, что прыжок с пристани на палубу дело и нелегкое, и небезопасное. Особенно при такой качке и… с руками, связанными за спиной.

— Одна сломанная рука и одна сломанная нога — это неплохой счет. Можно сказать, что им повезло. Могло быть хуже.

— Это уж точно. Могли вообще не допрыгнуть до палубы, — Хатчинсон высунул голову в боковое окно рубки. — О, это вовсе не моя сигара затемняла горизонт, — сказал он. — Могу курить дальше. Видимость действительно нулевая. Придется рассчитывать только на приборы. Включите, пожалуйста, лампу под потолком, так, по крайней мере, мы сможем нормально видеть карту, показания эхолота и компаса. А радару это не мешает.

Я исполнил просьбу, и его глаза широко раскрылись при виде моего наряда.

— Вы собрались на карнавал? — попытался сострить он.

— Попрошу не оскорблять мой халат, — высокомерно заявил я. — А вообще-то, все три имеющиеся в моем распоряжении здесь костюма насквозь промокли и безнадежно испорчены.

В это время в рубке появился дядюшка Артур, и я поинтересовался:

— Вам сопутствовала удача, сэр?

— Один из них потерял сознание, — с явным самодовольством сообщил дядюшка. — Другой стонет так громко, что не слышит моих вопросов. Будьте добры, Калверт, расскажите коротенько о вашей прогулке.

— Сэр, я как раз собирался пойти прилечь. К тому же я уже все, что мог, вам рассказал.

— Да-да, полдюжины фраз, которые к тому же я плохо слышал из-за мяуканья этих ваших пленников. Мне необходимо, Калверт, знать все, причем очень подробно.

— Но, адмирал, я чувствую себя совершенно вычерпанным.

— А вы никогда и не бываете в другом состоянии. Может, вы сумеете найти тут бутылку виски?

Хатчинсон осторожно кашлянул.

— Если вы позволите, адмирал…

— Ну разумеется, мой мальчик! — «мальчик» был сантиметров на тридцать выше шефа. — И кстати, Калверт, раз вы уж идете за виски, принесите стакан и для меня.

Воистину этот дядюшка Артур был страшным человеком!

Пять минут спустя я пожелал им спокойной ночи. Шеф был в бешенстве. Как я понял, он подозревал, что в своем рассказе я опустил самые драматичные и волнующие моменты. Но я действительно уже с трудом держался на ногах. Проходя мимо, я заглянул к Шарлотте.

Этот спящий на ходу близорукий восьмидесятилетний аптекарь из Торбэя мог, в конце концов, ошибиться в дозе. Тем более что ему вряд ли приходилось слишком часто отпускать снотворное местным аборигенам.

Но я недооценил старого аптекаря. Хватило минуты, чтобы разбудить Шарлотту, когда мы совершенно сверхъестественным способом нашли то, что жители Крэйджмора называли своим портом. Я велел ей одеться — маленький трюк с моей стороны, чтобы она не догадалась о моей осведомленности о том, в каком виде она спит, — и предложил следовать за мной на берег. Через четверть часа мы уже все были в доме Хатчинсона, а еще через пятнадцать минут, после того как раненых, наложив шины на их переломы, заперли в отдельном помещении, я наконец, лег. Комната, которая была мне предоставлена, видимо, принадлежала председателю отборочной комиссии Крэйджморской картинной галереи, поскольку именно в ней были сосредоточены самые роскошные экспонаты. Я засыпал с мыслью о том, что, если бы какой-нибудь университет решился бы назначить награду маклерам по продаже недвижимости, первую получил бы тот, которому удалось бы продать домишко на Гебридах, расположенный в радиусе действия запахов из ангара, где резали акул. И в эту минуту дверь распахнулась, зажегся свет и передо мной предстала Шарлотта.

— Ради Бога, — взмолился я, — дайте мне поспать!

— На вашем месте я ни за что бы не гасила свет, — ответила она, рассматривая произведения искусства, украшавшие стены.

— Эти рисунки интересуют меня в данную минуту ровно столько же, сколько те, которые частенько украшают стены общественных уборных, — ответил я, с трудом разлепив наконец глаза. — К тому же я не привык принимать дам посреди ночи и не знаю, чем бы мог сейчас вам служить.

— Если вы боитесь, вы в любой момент можете позвать на помощь дядюшку Артура. Он спит рядом. Могу я сесть? — спросила она, косясь на изъеденное молью кресло.

И действительно уселась. На ней было все то же немнущееся белое платье, волосы аккуратно причесаны, но это все, что можно было сказать в ее пользу. За исключением, возможно, легкого оттенка иронии в том, что она говорила. Но ее лицо и глаза, казалось, принадлежали другому человеку. В этих мудрых карих глазах, которые знали все о жизни, радости и страдании, в глазах, которые сделали из нее самую известную актрису эпохи, теперь были только грусть и безнадежность. А также страх. Это было странно: теперь, когда она избавилась от своего супруга и его сообщников, страх должен был исчезнуть, но он по-прежнему таился в ее темных очах. Именно это так изменило и состарило ее. Легкие морщинки в углах губ и у глаз, так очаровательно подчеркивавшие ее улыбку, теперь казались следствием многих лет боли и отчаяния. Лицо Шарлотты Мейнер исчезло, а без него казалось, что Шарлотта Скаурас вообще не имеет лица. Передо мной сидела измученная тревогой, стареющая женщина, и все равно рядом с ней картинная галерея Крэйджмора перестала существовать.

— Вы мне не доверяете, Филипп?

— Боже, к чему такие слова! С чего бы это я не доверял вам?

— И вы смеете об этом спрашивать? Вы очень странно себя ведете. Вместо того чтобы отвечать на мои вопросы, отделываетесь от меня чем придется или говорите первое, что придет вам в голову. Я достаточно взрослый человек, чтобы понять это. Так что же я сделала, Филипп, такого, что лишилась вашего доверия?

— Иначе говоря, вы обвиняете меня в том, что я лгу? Ну что ж! Иногда я действительно несколько искажаю факты, может, даже пару раз мне пришлось прибегнуть ко лжи. Но это было связано исключительно с профессиональными проблемами. Вам лично я никогда не сказал бы неправды.

Я действительно так думал и не собирался ей лгать… Разве только в ее собственных интересах. А это уже совсем другое дело.

— Но почему, Филипп?

— Я не сумею объяснить вам этого. Я мог бы сказать, что не лгу красивой женщине, если ее уважаю, но вы тогда ответите мне, что я подвергаю правду слишком сильному испытанию. Впрочем, в таком случае вы совершили бы ошибку, так как правда только тогда правда, когда ее рассматривают с точки зрения говорящего. Прошу не понять этого неправильно. Я мог бы вам сказать, что не лгу потому, что мне очень тяжко видеть вас покинутой, не имеющей никого, кто мог бы утешить вас в те минуты, когда вы особенно в этом нуждаетесь. Но и это вы могли бы неправильно понять. Я мог бы сказать, что не лгу друзьям, но боюсь вызвать этим ваш гнев: Шарлотта Скаурас не братается с наемными правительственными убийцами. Все это не имеет смысла, Шарлотта, и вы сами видите, что я не знаю, что ответить вам. Но это все и не имеет значения. Главное, вы должны мне верить, что никогда я не причиню вам никакого вреда. И никто этого не сделает, пока я рядом с вами. Возможно, вы не верите мне… Возможно, ваша женская интуиция объявила забастовку…

— О нет! Она даже работает сверхурочно, — взгляд ее был решителен, лицо непроницаемо. — Я абсолютно уверена, — продолжала она, — что могу спокойно вручить вам свою жизнь.

— А вы не боитесь, что я ее присвою?

— Она этого не стоит. Но, может, я и не хочу, чтобы вы мне ее возвращали?

Теперь она смотрела на меня без страха, а потом перевела взгляд на свои сплетенные руки. Она так долго рассматривала их, что я невольно последовал ее примеру, однако не заметил в них ничего особенного.

— Вы хотите знать, зачем я пришла? — отозвалась она наконец с улыбкой, которая ей совсем не шла.

— Нет, — ответил я. — Вы мне уже сказали это. Вы хотели услышать от меня одну историю. Особенно ее начало и ее конец.

— Да, — призналась она. — Когда я еще только начинала в театре, я играла маленькие роли. Но и тогда я знала, какое они имеют значение для всей пьесы. В этой пьесе, написанной самой жизнью, я тоже играю очень маленькую роль. Но в этот раз я не знаю, о чем вообще идет в ней речь. Я появляюсь на три минуты во втором акте, не зная, что произошло в первом. Возвращаюсь на минутку в четвертом и не знаю третьего. И уж вообще не имею ни малейшего понятия о развязке всей этой драмы. Это унизительно для женщины.

— Вы действительно не знаете начала?

— Поверьте мне, Филипп. Я клянусь вам.

Я поверил ей, потому что и сам знал, что это правда.

— В таком случае, будьте добры, принесите мне что-нибудь укрепляющее. Вы найдете это в большой комнате. У меня действительно уже нет сил.

Она охотно выполнила мою просьбу, и то, что она принесла, так взбодрило меня, что она наконец смогла услышать то, о чем просила.

— Был некогда такой триумвират, — начал я. — Это определение грешит некоторой неточностью, но достаточно близко к правде… Сэр Энтони, Лаворски, его бухгалтер, но прежде всего — финансовый советник, а также Джон Доллман, генеральный директор пароходных компаний, связанных с нефтяной компанией вашего мужа, но неинтегрированных из-за налоговых соображений. Сначала я думал, что Маккаллюм, шотландский адвокат, и парижский банкир Жиль Бискар входят в эту компанию, но я ошибался, по крайней мере в отношении Бискара. Он был приглашен под предлогом деловых переговоров, а на самом деле — чтобы выудить из него информацию для подготовки новой аферы. Бискар вовремя что-то учуял и смылся, О Маккаллюме мне ничего не известно.

— Я не знаю Бискара, но могу сказать, что ни он, ни Маккаллюм не жили на «Шангри-Ла», а остановились в отеле «Колумб», где провели несколько дней, и дважды были приглашены к нам на ужин. С тех пор как вы были у нас, я их больше не видела.

— Им не слишком пришлось по вкусу то, как с вами обращался ваш муж.

— Мне еще меньше… Я знаю, зачем был приглашен Маккаллюм. Мой муж собирается зимой начать строительство нефтеперегонного завода в Клайде, и Маккаллюм готовит для этого всякие договора. Энтони полагает, что к концу года он соберет достаточное количество свободного капитала, чтобы вложить его в это дело.

— Наверняка. Очень, кстати, милое определение для самого грандиозного грабежа, какой я только в жизни встречал… Так вот, я полагаю, что мне удастся доказать, что Лаворски является инициатором и мозгом всего этого дела. Именно он в один прекрасный день пришел к мысли, что империя Скаураса нуждается в притоке свежей крови в виде свободного нового капитала. И нашел для воплощения этой идеи в жизнь способ, который, видимо, был ему ближе всего.

— Но у моего мужа никогда не было недостатка в деньгах. У него всегда были самые роскошные яхты, самые роскошные самолеты, самые роскошные дома…

— Я имею в виду совсем другое. Ему не хватало денег в том смысле, в каком их не хватало половине миллионеров, которые во времена Великой Депрессии прыгали из окон нью-йоркских небоскребов. Нет, дорогая, вы ничего не понимаете в серьезных финансовых делах, — это замечание в устах человека, влачащего существование на мизерную зарплату, было поистине великолепно! — Так что не прерывайте меня… Лаворски напал на гениальную идею: заняться крупным пиратством — перехватывать суда, транспортирующие от одного до многих миллионов фунтов. Не меньше.

От изумления она открыла рот, и я позавидовал ее зубам. Половину своих я потерял в борьбе с врагами дядюшки Артура. А сам чертов дядюшка, двадцатью пятью годами старше меня, может похвастаться полным набором натуральных здоровых зубов.

— Вы все это выдумали, — прошептала она.

— Выдумал все это Лаворски. Мне просто не хватило бы воображения. Итак, цель была конкретизирована. Оставалось решить три проблемы: каким образом добывать информацию о времени и месте выхода в море судов с ценным грузом; как перехватывать эти суда; где и как укрывать их, пока будет идти вскрытие сейфов и перегрузка на свои суда. Первая проблема особых трудностей не представляла. Они просто подкупили несколько крупных банковских чиновников. Подтверждением этого может служить попытка с Бискаром. Очень сомневаюсь, что когда-нибудь нам удастся поставить этих людей перед судом. Зато вполне возможен арест и предъявление обвинения их главному информатору, их козырному тузу — нашему доброму другу лорду Чарнли, присяжному маклеру. Тут необыкновенно важный момент. Ведь чтобы все это грандиозное дело процветало, им было необходимо сотрудничество с самим страховым королем Ллойдом или, по крайней мере, с кем-то от Ллойда. С кем-то таким, как лорд Чарнли, который благодаря своей профессии ориентируется во всех морских страхованиях Ллойда… И, пожалуйста, не смотрите на меня так — я теряю нить рассказа… Так вот, большая часть ценных грузов застрахована у Ллойда. Какой-то их частью занимается Чарнли, а значит, знает их стоимость, отправителя, название судна и дату выхода в море.

— Но лорд Чарнли богатый человек!

— Это только кажется. Когда-то он действительно был богат. Но мог же он поставить не на того коня в каком-то деле или неудачно сыграть на бирже… Так или иначе, но он нуждался в деньгах. Возможен и другой вариант. Ведь деньги — это как алкоголь. Одни его переносят, а другие нет. И этим последним, чем больше они его имеют, тем больше надо… Вторую проблему — похищение судов — разрешил Доллман. Для него это не представляло труда. Ваш муж частенько отправляет свои нефтеналивные суда в достаточно темные, малоцивилизованные местности, а потому нуждается в таких же темных и малоцивилизованных сотрудниках. Я даже не думаю, что Доллман сам подбирал пиратские команды. Он воспользовался с этой целью услугами капитана Имри, у которого весьма богатая биография. Именно он получил от Доллмана задание прочесать флот Скаураса и подобрать людей, годных для задуманной работы.

Когда команда была собрана, Скаурасу, Лаворски и Доллману оставалось только выжидать, пока в море выйдет очередное судно с ценным грузом на борту. Именно в такие моменты они помещали вас с горничной в отель, а вместо вас на борту «Шангри-Ла» появлялись пираты и их жертвы. Используя определенные приемы, о которых я вам еще расскажу, Имри и компания захватывали суда, «Шангри-Ла» перевозила плененную команду на сушу, а пираты в это время перегоняли захваченное судно в заранее подготовленное укрытие… Шарлотта, где бы вы спрятали судно?

— Я?.. Не знаю… В Арктике, в пустынном норвежском фиорде, на безлюдном острове… Нет, это не так просто. Судно — это слишком большой предмет.

— Отнюдь, нет ничего проще. Теоретически судно можно спрятать где угодно, стоит только открыть кингстоны и устроить в трюме пару небольших взрывов.

— Так просто?

— Так просто. Думаю, что в настоящий момент наиболее посещаемым и переполненным морским кладбищем является западная часть пролива на восток от Дюб Сджэйра — этакое небольшое спокойное местечко, носящее милое название «Глотка мертвеца». Выждав момент, когда море спокойно и не наблюдается никаких там приливов и отливов, вы приводите свою добычу на облюбованное место, открываете кингстоны и… буль, буль, буль… Если сравнить таблицу приливов и отливов со временем исчезновения судов, можно совершенно точно определить, что пять из них были затоплены около полуночи. «Исчезли в полночь», как выражаются поэты. Правда, для заинтересованных страховых компаний дело это было начисто лишено лирики. «Глотка мертвеца»… Можно ли было найти лучшее название?… Боже! До меня только что дошло! Это название крупным шрифтом напечатано на карте, и его может увидеть каждый. Только для Калверта самое темное место находится под фонарем…

Но Шарлотта уже не слушала меня.

— Дюб Сджэйр? — спросила она. — Но ведь это остров лорда Кирксайда.

— Именно поэтому там и устроили тайник. Выбор был сделан вашим мужем, по крайней мере с его участием. Я только недавно узнал об узах дружбы, связывающих Скаураса с лордом Кирксайдом. Я виделся с ним вчера, но он держал язык за зубами. Так же как и его очаровательная дочь.

— Вы успели обзавестись здесь большими связями. Лично я с ней не знакома.

— О, об этом можно только пожалеть! Она считает вас охотящейся за золотом авантюристкой. Ото очаровательная девушка. К сожалению, она очень боится за свою жизнь. И еще за жизнь нескольких близких ей людей.

— Но почему?

— Как вы полагаете, Шарлотта, как удалось нашему триумвирату убедить лорда Кирксайда помочь им в их славных делах?

— Быть может, они купили его?

— Купить джентльмена! К тому же шотландца и главу клана! Вы ошибаетесь. Всего золота мира было бы недостаточно, чтобы уговорить лорда Кирксайда даже проехаться без билета в автобусе. Да что я говорю! Лорд Кирксайд не заметил бы этого автобуса, даже если бы он проехал по его животу. Этого старика подкупить невозможно. А потому ваши очаровательные друзья похитили его старшего сына. Младший живет в Австралии. А заодно, чтобы предотвратить возможный удар со стороны его дочери, — ее жениха. Я практически не сомневаюсь, что официально они уже считаются мертвыми.

— О, нет!.. Боже, нет!..

Она прижимала руку к губам, голос ее дрожал.

— Боже! Да! Это очень логично и результативно. Для этих же целей они похитили сыновей Макдональда и жену Макишерна — чтобы обеспечить себе молчание этих людей и их сотрудничество.

— Но… но люди ведь не могут так просто исчезнуть!

— А мы и не имеем дело с дилетантами, Шарлотта. Разговор идет об очень опытных, умных, почти гениальных уголовниках. Все исчезновения закамуфлированы под гибель при несчастном случае. Несколько бедолаг действительно исчезли. Это были те, кого случай привел к месту захоронения судов на маленьких частных яхтах как раз в тот момент, когда очередное похищенное судно было подготовлено уже к затоплению.

— А полицию не удивило, что столько яхт затонуло в одном и том же месте?

— Две из. них были отведены на пятьдесят миль дальше и выброшены на рифы. Третья погибла еще где-то. Четвертая исчезла, выйдя из Торбэя, но одно исчезновение не могло возбудить подозрений.

— Это похоже на правду… Да, это правда, — она повторяла эти слова, одновременно качая головой, как бы не веря сама себе. Наконец она сказала: — Да, все это складывается в единую, очень ясную картину. Только о чем теперь говорить? Они во всем прекрасно ориентируются. Я полагаю, что они знают о ваших подозрениях относительно Лох Хаурона и просто теперь смоются оттуда.

— А почему вы думаете, Шарлотта, что мои подозрения как-то связаны с Лох Хауроном?

— Дядюшка Артур еще вчера вечером сказал мне об этом, — произнесла она удивленно. — Разве вы не помните?

Действительно, я забыл об этом. Отсутствие сна частенько провоцирует предивные оговорки. Предательские оговорки! Хорошо хоть, что эту не слышал дядюшка Артур.

— Да, вы правы, это уже закат Калверта, — сказал я. — Я начинаю терять голову… Конечно, смоются. Но не раньше чем через два дня. Они уверены, что у них еще достаточно времени впереди. С того момента как мы передали им через Макдональда, что идем в Клайд за подкреплением, прошло всего восемь часов.

— Понимаю, — сказала она неуверенно. — А что вы делали сегодня ночью на Дюб Сджэйре, Филипп?

— Немногое мне там удалось, — еще одна ложь. — Однако этого было достаточно, чтобы развеять последние сомнения. Я добрался вплавь до ангара и убедился, что это чертовски интересный ангар. Он раза в три больше, чем это может показаться снаружи, и забит снаряжением для подводных работ.

— Для подводных работ?

— О Боже, неужели вы так наивны? А как, вы полагаете, можно добыть груз из затопленного судна? Они используют для этого специальный катер, который базируется в ангаре на Дюб Сджэйре.

— И это все, что… что вам удалось там найти?

— А что бы вы хотели еще там увидеть? На самом деле у меня было намерение осмотреть замок… И я нашел там бесконечной длины лестницу, ведущую из ангара прямо в замок. Я уже начал было подниматься, но там, повыше, сидел милый молодой человек о карабином в руке. Как я предположил, нечто вроде стража. Он попивал виски прямо из бутылки, но это не мешало ему следить за лестницей. Ему ничего не стоило продырявить меня сразу в нескольких местах. Так что я предпочел ретироваться.

— Боже! Но мы же в отчаянной ситуации! У вас нет передатчика. Вы не можете вызвать сюда подкрепление. Что же делать, Филипп?

— Я собираюсь вечером отправиться туда на «Файркрэсте». В салоне под диваном спрятан ручной пулемет, дядюшка Артур и Хатчинсон имеют револьверы, так что мы можем Произвести нечто вроде разведки. Ворота ангара неплотно замыкаются, так что, если мы не увидим там света, значит, эти водолазы заняты вылавливанием остатков груза, и мы можем их подождать. Когда они вернуться, им придется открыть ворота ангара, и свет будет виден на расстоянии трех километров. Пока они будут заниматься погрузкой на свою яхту добычи с четырех захваченных раньше судов, ворота, конечно, будут закрыты. И вот тогда-то мы и протараним их носом «Файркрэста». Ворота не производят впечатления слишком уж крепких. Таким образом мы захватим их врасплох. И могу вас заверить, Шарлотта, что ручной пулемет способен натворить много бед в небольшом замкнутом помещении.

— Они вас убьют! — она села на край моей постели, глаза ее расширились от испуга. — Не делайте этого, Филипп! Прошу вас, не делайте этого! Вас убьют! Бога ради!

Она была уверена в моей гибели!

— У меня нет другого выбора, Шарлотта. И у нас, и у них остались считанные часы.

— О, Филипп, Филипп! Ради меня, не делайте этого!

Она действительно плакала, хотя мне трудно было в это поверить.

— Не могу.

На мои губы упала слеза, соленая, как морская вода.

— Нет, Шарлотта, я могу сделать для вас все, о чем вы попросите, но только не это. Я должен туда идти.

Она медленно встала. Плечи ее дрожали от рыданий, лицо было залито слезами. Мгновение она колебалась, потом выключила свет.

— Филипп, более сумасшедшего плана просто не может быть, — сказала она, медленно выходя из комнаты.

Я остался лежать с широко открытыми в темноте глазами и размышлял о ее словах. Это действительно был самый сумасшедший план, какой только можно вообразить, и я радовался, что мне не придется воплощать его в жизнь.

От полудня четверга, до рассвета пятницы

— Дайте мне поспать!

Я крепче закрыл глаза. Я мертв. Нет меня. Рука, потряхивавшая мое плечо, представлялась мне огромной лопатой. И все-таки мне пришлось открыть глаза.

— Который час?

— Уже больше Двенадцати. Вы не можете спать до вечера.

— Двенадцать? Я просил вытащить меня из постели в пять утра. Да знаете ли вы…

— Посмотрите сюда!

Хатчинсон подошел к окну. Я кое-как слез с кровати и на негнущихся ногах последовал за ним. Чувствовал я себя отвратительно, хуже быть не могло. Хатчинсон кивнул в сторону окна и спросил:

— Что вы об этом думаете?

— А что я могу думать, если в этом проклятом тумане ничего не видно?

— Вот именно — туман. Вспомните сводку, которую передавали ночью. Вы забыли? Они говорили, что к утру туман рассеется.

Туман мгновенно рассеялся в моей несчастной голове. Я бросился поспешно одеваться, выбирая менее промокшую одежду. Впрочем, она вся была влажной и холодной, но мне было не до того. Мысли мои были уже далеко. Пираты затопили «Нантсвилл» в понедельник вечером во время отлива, но водолазы наверняка не могли сразу начать работы. На следующий день — тоже, так как, судя по состоянию моря в относительно защищенной гавани Торбэя, к «Глотке мертвеца» просто нельзя было подобраться. Но вчера вечером работы начались, это несомненно, поскольку в ангаре на Дюб Сджэйре не было их катера. Владельцы «Нантсвилла» утверждали, что сейф на нем старый и не устоит перед современным автогеном. На его вскрытие пиратам нужно было не больше двух-трех часов. Можно было не сомневаться, что Лаворски и компания оснащены по последнему слову науки и техники. Перетранспортировка слитков золота могла закончиться уже к сегодняшнему утру. При сменной работе двух команд, по три водолаза в каждой, поднять слитки наверх можно было достаточно быстро. И все-таки не настолько, чтобы справиться с восемнадцатью тоннами в течение одной ночи. Это подсказывал мне и мой собственный опыт в спасательной службе, где меня и подобрал дядюшка Артур. Нет, нашим славным героям нужна была еще одна ночь. Но этот туман стоил любой ночи! Ничто не мешало им продолжать работу и с наступлением дня.

— Тряхните, пожалуйста, дядюшку Артура и скажите ему, что мы выходим в море. На «Файркрэсте».

— Он захочет идти с нами.

— Ничего, он прекрасно понимает, что должен остаться. Вы скажите ему одно: «Глотка мертвеца».

— А разве мы идем не на Дюб Сджэйр?

— Вы же знаете, что мы не можем атаковать их до наступления полуночи.

— Да, я забыл… Вы правы, раньше полуночи мы не можем их атаковать.

«Глотка мертвеца» вовсе не подтверждала своей репутации. Погода была мягкой, и невысокие волны лениво катили с юго-запада. «Файркрэст» спокойно миновал остров Бэллар, обогнул северный мыс восточного побережья Дюб Сджэйра и направился на юг со скоростью, близкой к нулевой. Мы заткнули выхлопные трубы под водой, и поэтому шум мотора был почти не слышен в рубке даже при открытых дверях. Впрочем, двери рубки были оставлены нами открытыми совсем не из желания наслаждаться шумом собственного мотора.

К этому времени мы уже прошли половину того отрезка поверхности воды, расположенного восточнее «Глотки мертвеца», который я вчера видел с борта вертолета в виде кипящего котла. Сегодня вода была абсолютно спокойной. В первый раз я увидел, что Хатчинсон проявляет признаки озабоченности.

Он ориентировался исключительно по эхолоту и карте и ни разу даже взгляда не бросил за окно рубки. Только иногда посматривал на компас.

— Вы уверены, Калверт, что здесь на глубине четырнадцати саженей есть отмель и именно здесь находится затопленный корабль?

— Почти не сомневаюсь. Нигде в другом месте они не могут этого сделать. Вот посмотрите, здесь, например, глубина менее десяти метров, но их это не может устроить, так как во время отлива из воды торчали бы мачты. Отсюда и до отмели, о которой я вам говорил, все пространство практически занято рифами, да и наклон дна слишком отвесный, так что затопленное судно могло бы просто соскользнуть вниз. Там, где глубина от тридцати до шестидесяти метров, работать можно только с очень сложным специальным оборудованием.

— Но это чертовски узкая отмель, — пророкотал Хатчинсон. — Максимум двести метров. Как они могли быть уверены, что судно осядет именно на нее?

— При идеально спокойной воде это не проблема. А они свое дело знают.

Хатчинсон выключил мотор и вышел из рубки. «Файркрэст» медленно продвигался во мгле. Дальше борта не было видно ровным счетом ничего. Вскоре Хатчинсон вернулся.

— Боюсь, что вы правы, — сказал он. — Кажется, я слышал шум мотора.

Я тоже напряг слух и услышал характерный шум компрессора.

— А почему вы этого боитесь? — спросил я.

— Потому что догадываюсь, что вы собираетесь делать. Ведь вы хотите тоже спуститься на дно, не правда ли?

— Дело не в том, чего я хочу. Не настолько уж я ненормальный, чтобы хотеть этого. Но… Если я не сделаю этого, уже сегодня во второй половине дня весь груз с «Нантсвилла» будет снят, катер отправится на Дюб Сджэйр за остальной добычей, и задолго до полуночи эти господа исчезнут вместе со всем товаром. Так что мне придется этого захотеть.

— Калверт, вы должны взять половину нашей доли награды. Половину! Ведь мы ничего не делаем!

— Согласен на холодное пиво в торбэйском отеле.

А пока прошу отвести «Файркрэст» в надежное место и удерживать его там. Я не намерен по возвращении с «Иантсвилла» провести остаток жизни, кружа в водах Атлантики.

В его глазах отчетливо читалось: «Если вернетесь…» Но он промолчал и направил судно к тому месту, где слышался шум компрессора.

— Осталось около одной десятой мили, — наконец объявил он.

— Трудно быть уверенным в этом тумане.

— Бросьте якорь.

Я повиновался. Но использовал не обычный, подвешенный на цепи, а маленький, укрепленный на нейлоновом канате длиной около сорока саженей. Якорь тихо лег на дно. Я закрепил конец каната, вернулся в рубку и принялся прилаживать на спине баллоны.

— Запомните, — напутствовал меня Хатчинсон, — как только всплывете на поверхность, отдайтесь волнам. Отлив начинается на северо-востоке, и волны сами принесут вас сюда. Уже на расстоянии двадцати метров вы услышите подводную выхлопную трубу. И пожелайте себе, чтобы к этому времени не рассеялся туман, иначе мне придется отсюда сматываться, а вам вплавь добираться до Дюб Сджэйра.

— Да, весьма заманчивая перспектива. А сами вы что будете делать, если они погонятся за вами?

— Нет проблем. Они не оставят своих водолазов, поскольку совершенно не заинтересованы в том, чтобы потом на «Нантсвилле» была обнаружена парочка трупов.

— Немножко такта, Хатчинсон! Не надо мне сейчас рассказывать о трупах водолазов.

Их было трое на палубе «Нантсвилла». Они работали с предельной скоростью, какую только можно достичь на большой глубине, в этом мире медленных движений. Добраться до них не составило для меня труда. Я плыл, ориентируясь по звуку компрессора, и нырнул только на расстоянии трех метров от их катера. Под водой я быстро нашел кабели, сигнальные канаты и основной толстый стальной трос. Именно он-то мне и был нужен как указатель направления. Я медленно плыл вдоль него, пока не увидел впереди свет. Тогда я отклонился вбок и продолжал спускаться, пока мои ноги не ощутили под собой опору. Это была палуба «Нантсвилла», и именно на ней был укреплен двойной прожектор. Соблюдая возможную осторожность, я стал приближаться к источнику света.

Наконец я увидел двоих. Они стояли в своих утяжеленных сапогах над открытым люком. На них были, как я и полагал, классические шлемы и скафандры с воздушными трубками и сигнальными тросами, видимо, объединенными с телефонными проводами. На мне был другой костюм. В моем нельзя было бы работать в таких условиях из-за слишком маленького резерва сжатого воздуха, в то время как они могли находиться здесь целых полтора часа и отводить от тридцати до сорока минут на поэтапное всплытие. У меня не было намерений провести там столько времени. Да что говорить! Я бы с удовольствием не пробыл там и минуты, так громко и быстро билось мое сердце. Боялся ли я? «Еще чего! — сказал я себе. — Такие, как я, никогда не боятся! Это только давление. Только давление воды, которое мешает мне дышать».

Стальной трос, вдоль которого я спускался, закончился металлическим кольцом, на котором, на четырех цепях, висела квадратная стальная корзина. Двое водолазов вытягивали из трюма приблизительно по одному железному ящику в минуту и устанавливали их в корзине. Ящики были небольшими, но казались очень тяжелыми. Неудивительно! Четыре слитка золота по тринадцати килограммов каждый… Целое состояние.

Исходя из того что на «Нантсвилле» находилось около трехсот шестидесяти таких ящиков, я попробовал вычислить время, требующееся для всей операции по перегрузке. В стальной корзине можно было уместить шестнадцать ящиков, и, значит, на это должно было уйти шестнадцать минут. Подъем корзины, ее разгрузка и возвращение на дно — еще минут десять. Итак, двадцать шесть минут на шестнадцать ящиков или сорок ящиков в час и шестьдесят — за полуторачасовое погружение одной смены. К этому следует добавить сорок минут на подъем водолазов (первая пауза продолжалась не менее двенадцати минут, вторая — двадцати четырех) и двадцать — на передачу своих костюмов другой смене и спуск ее на дно. В сумме это давало час. Короче говоря, на подъем шестидесяти ящиков с золотом уходило два с половиной часа, по двадцать четыре ящика в час.

Теперь самым важным был вопрос: сколько ящиков еще оставалось в трюме. Следовало это проверить немедленно, так как запас воздуха в моих баллонах уже не оставлял мне много времени.

Как раз в это время трос напрягся, и стальная корзина стала медленно подниматься вверх, в то время как оба водолаза направляли ее движение с помощью шестов, чтобы не дать ей зацепиться за корабельную оснастку.

Я осторожно приблизился к краю люка, противоположному тому, у которого стояли эти двое, и с еще большей осторожностью нырнул в него. Впрочем, особые предосторожности на самом деле были излишни, так как фонарь, которым пользовались водолазы, отбрасывал очень узкий круг света. Мои заледеневшие и уже опухшие руки сразу коснулись трубки воздуховода и сигнального троса, и я быстро отдернул их. Подо мной, справа, я заметил движущееся пятно света. Несколько движений руками — и я увидел его источник. Он находился на шлеме третьего водолаза, орудующего внутри сейфа. Сейф отнюдь не был открыт ключом, в его боковой стенке зияло огромное отверстие, не оставлявшее сомнений в том, что здесь пользовались автогеном. Отверстие это было величиной не менее ста восьмидесяти на сто двадцать сантиметров.

Я подплыл ближе и заглянул внутрь сейфа. Лампа под потолком позволила мне разглядеть металлические ящики, установленные прямо под отверстием. Их оставалось еще сто двадцать штук.

Что-то скользнуло по моей руке, и я увидел, что это тонкий нейлоновый шнур, который этот тип пытался привязать к ручке ящика. Я быстро отодвинулся, хотя он стоял нагнувшись и спиной ко мне. У него явно были какие-то сложности, но в конце концов ему удалось завязать несколько узлов на ручке ящика, после чего он вытащил прикрепленный к поясу нож.

Я успел было подумать, зачем ему нож, но мои размышления не были долгими. «Номер третий» мог заметить меня краем глаза, пока стоял, наклонившись, мог почувствовать внезапное напряжение нейлонового шнура, когда он скользнул по моей руке… А может, просто его шестое чувство было развито гораздо сильнее моего… Трудно утверждать, что он бросился на меня. На глубине двадцати — тридцати метров все движения напоминают движения при замедленной съемке. И все-таки он оказался слишком подвижным для меня. Медленно реагировало не столько мое тело, сколько мозг, и, когда он напал на меня, мой рефлекс сработал, как он мог бы сработать у мешка с цементом. Свой нож он держал в опущенной руке, вверх пятнадцатисантиметровым острием. Надо сказать, что так держат нож только очень нехорошие люди и только с преступными намерениями. И какого только черта он полез за ножом? Скорее всего, это было чисто рефлекторным движением. Для того чтобы ликвидировать такого, как я, или даже двоих таких, никакой нож ему не был нужен: это был Квинн собственной персоной.

Я смотрел на него как загипнотизированный, питая слабую надежду, что он пригнет голову, чтобы подбородком нажать на кнопку телефонного вызова. Напрасно! Квинн никогда не нуждался в помощи! Губы его растянулись в почти сладострастной улыбке. Подводная маска, которая была на мне, делала практически невозможным разглядеть мое лицо, но он, видимо, догадывался, с кем имеет дело. Его лицо приобрело выражение, которое можно сравнить только с выражением лица человека в момент наивысшего религиозного экстаза. Он согнул колени и позволил воде приподнять себя, пока не оказался почти надо мной, под углом в сорок пять градусов, и тогда он бросился на меня, заранее набирая размах правой рукой.

В то же мгновение я очнулся от сковавшего меня паралича и резко оттолкнулся левой ногой от внутренней стенки сейфа. У меня под рукой оказалась трубка воздуховода Квинна, и я потянул ее изо всех сил, надеясь этим лишить моего противника равновесия. Одновременно я почувствовал в боку острую боль, и что-то резко рвануло мою правую руку. Я упал навзничь на палубу и перестал видеть Квинна. Но не потому, что потерял сознание или Квинн исчез из моего поля зрения. Квинн на моих глазах исчез в потоке кипящей белой пены, потому что для каких бы больших нагрузок ни были предназначены резиновые воздуховоды, они не способны выдержать удар ножа самого сильного человека, какого только я в жизни встречал. Квинн, промахнувшись, сам себе перерезал трубку, по которой к нему шел сжатый воздух.

И теперь уже ничто не могло спасти его здесь, при давлении в три или четыре атмосферы. Вода уже заполнила половину его скафандра. Я взял нейлоновый шнур и, действуя, скорее, инстинктивно, опутал им конвульсивно двигающиеся ноги Квинна, стараясь при этом остаться недосягаемым для его страшных рук. Я не сомневался, что их силы могло еще и теперь хватить на то, чтобы забрать меня с собой. Кроме того, я подумал, что, когда те двое наверху, обеспокоенные появлением воздушных пузырей из трюма, появятся здесь, чтобы проверить, что произошло, они могут решить, что Квинн запутался в шнуре и, пытаясь освободиться, перерезал воздуховод. Связывать ноги умирающему, вместо того чтобы оказать ему помощь, — не слишком рыцарский поступок. Однако меня не мучила совесть ни тогда, ни позже. Квинн был всего лишь безумцем, чудовищем, убивающим для удовольствия. Впрочем, я думал не о нем, а о несчастных узниках Дюб Сджэйра, которые тоже могли погибнуть… Поэтому я просто бросил его подыхать, а сам быстро поднялся к потолку трюма и укрылся там.

Первые два водолаза уже спускались в трюм, разматывая по дороге сигнальные канаты. Я подождал, пока их шлемы окажутся ниже моих ног, ухватился за канат от стальной корзины и, держась за него, начал подъем. Внизу я провел ровно десять минут, поэтому, когда мой ручной лот показал, что до поверхности осталось четыре метра, я сделал трехминутную остановку в целях декомпрессии. Квинн в это время наверняка уже был мертв.

Вынырнув, я поступил так, как советовал мне Хатчинсон, и без всякого труда отыскал «Файркрэст». Тим помог мне подняться на палубу, за что я был ему бесконечно благодарен.

— Рад видеть вас снова, Калверт, — сказал он. — Никогда бы не поверил, что когда-нибудь мне придется умирать от страха тысячу раз в минуту, но приходится признать, что последние полчаса попортили мне много крови! Как пошло?

— Очень хорошо… У нас еще есть время. По крайней мере, пять-шесть часов.

— В таком случае я поднимаю якорь.

Тремя минутами позже мы уже двинулись в путь, а еще через три минуты мы уже были посреди «Глотки мертвеца» и плыли на северо-восток вместе с приливом. Я спустился в салон, где шторы были по-прежнему тщательно задернуты, хотя в этом и не было уже никакой необходимости: туман и не думал рассеиваться. Я разделся и занялся промыванием весьма скверной на вид раны, которая тянулась от нижнего ребра до плеча. До меня дошел звук включения автоматического управления, и через минуту на пороге показался Хатчинсон. Густая растительность на лице Тима не позволяла мне по его выражению понять, что он думает о моей ране. Но молчал он достаточно выразительно.

— Что случилось, Калверт? — наконец спросил он меня.

— Квинн. Я наткнулся на него в сейфе судна.

Он молча помог мне наложить повязку. Только когда с этим было покончено, он сказал:

— Квинн мертв.

И это не было вопросом.

— Он перерезал свой воздуховод, — объяснил я и рассказал Хатчинсону обо всем, что произошло внизу.

Мы не сказали друг другу и десяти слов до самого Крэйджмора. Он не поверил мне. И никогда не поверит.

Дядюшка Артур тоже не поверил мне, и я знал, что он не поверит мне даже на смертном ложе. Но его реакция была совершенно иной: он был в восторге. Он действительно был совершенно беспощаден в таких делах. Но самое любопытное заключалось в том, что, как мне показалось, пятьдесят процентов заслуги в проведении этой якобы экзекуции он приписал себе.

— Всего двадцать четыре часа назад, — сказал дядюшка, попивая чаек, — я попросил Калверта найти этого индивидуума и уничтожить его любыми средствами. Должен признать, что способ был выбран исключительно элегантный — перерезанная трубка воздуховода… Чисто и четко, мой мальчик. Поздравляю!

Шарлотта Скаурас мне поверила. Почему? Не знаю, но она поверила мне. Она сняла бинты, промыла мне рану и наложила очень профессиональную повязку. Я вынес все, не моргнув глазом и не скрежеща зубами, чтобы не рушить ее веру в крепость и стойкость тайных агентов. Поэтому, вместо того чтобы кричать, я рассказал ей все, что со мной приключилось, а потом поблагодарил ее за заботу и доверие. В ответ она улыбнулась мне.

Шесть часов спустя, за двадцать минут до назначенного отплытия «Файркрэста», она уже мне не улыбалась. Она смотрела на меня так, как обычно смотрят женщины, когда они полны решимости чего-то добиться, но при этом знают, что ничего у них не выйдет.

— Я очень сожалею, Шарлотта, — сказал я, — но все это не имеет смысла. Вы не можете идти туда с нами. Об этом не может быть и речи.

На ней были свитер и черные брюки, специально надетые для ночной эскапады.

— Мы отправляемся не на пикник, — объяснял я. — Вы сами утром говорили, что там не обойдется без стрельбы. Я категорически не желаю, чтобы вас убили.

— Я останусь внизу, Филипп. Я носа не высуну на палубу. Я вас умоляю разрешить мне сопровождать вас!

— Речи нет.

— Но вы же говорили, что сделаете для меня все на свете!

— Чтобы вам помочь — да. Чтобы вас убили — нет, Я не могу допустить, чтобы с вами что-нибудь случилось, Шарлотта.

— Правда? Я так много для вас значу?

Я улыбнулся и кивнул головой.

— Это так важно для вас, Филипп?

Я снова кивнул головой. Она долго смотрела на меня, и в ее глазах я читал вопрос, а ее губы дрожали от непроизнесенных слов. Потом она сделала шаг ко мне, обняла меня за шею и попробовала задушить. По крайней мере, так это понял я своей совершенно разрегулированной от частых встреч с Квинном башкой. На самом деле она прижалась ко мне, как прижимаются к дорогому существу, прощаясь навсегда. Может, она была медиумом, ясновидящей, может, ее глазам явился бедный неподвижный Калверт, плавающий хребтом вверх в темных водах ангара на Дюб Сджэйре? Что ж, я тоже мог легко представить себе эту картинку. Я понемногу начинал задыхаться в ее объятиях и уже собирался отреагировать так, как надлежит реагировать в таких обстоятельствах, но она неожиданно оторвалась от меня, вытолкнула из каюты и закрыла дверь на ключ.

— Наши друзья уже дома, — сказал Тим Хатчинсон.

Мы обошли Дюб Сджэйр с южной стороны и держали курс вдоль южного берега Лох Хаурона. Моторы мы выключили задолго до приближения к маленькой гавани и теперь, пользуясь приливом, достаточно быстро дрейфовали на северо-восток.

— Вы были правы, Калверт, — снова отозвался Тим. — Они собираются удрать, как только взойдет луна.

— Калверт почти всегда бывает прав, — заявил дядюшка Артур, давая таким образом понять, что это он так воспитал Меня. — А что теперь, мой мальчик?

Туман был уже не такой плотный, и видимость увеличилась до ста метров, так что можно было видеть полосу света в форме буквы Т, образованную плохо прилегающими друг к другу створками ангарных ворот.

— Мы уже на месте, — сказал я. — Ширина «Файркрэста» — четыре с половиной метра, ворот — шесть метров. Никаких навигационных знаков на воротах нет. Зато есть прибой скоростью в четыре узла. Мистер Хатчинсон, вы уверены, что мы сумеем ворваться в ангар на скорости, достаточной, чтобы разбить ворота, но недостаточной для того, чтобы разбиться самим о скалы в глубине ангара?

— Есть только один способ проверить это, — ответил Тим и нажал на стартер.

Разогретый мотор включился мгновенно. Шума его почти не было слышно, так как выхлоп уходил под воду. Не ускоряя хода, Тим повернул на юг, потом какое-то время шел на запад, повернул на север и, сунув в рот сигару, дал полный газ. Спичка, поднесенная им к сигаре, осветила спокойное, сосредоточенное лицо…

С минуту ничего не было видно, Хатчинсон слегка свернул на северо-запад, и мы увидели свет в форме буквы Т. Он стремительно приближался к нам. Я взял в левую руку автомат, открыл левую дверь рубки и замер в ожидании, упираясь одной ногой в палубу, другой в пол рубки. Дядюшка Артур должен был занять такую же позицию с правой стороны. С напряженными мышцами, слегка согнув колени, мы ждали удара — полная остановка «Файркрэста» должна была произойти более чем резко.

На расстоянии сорока метров от ворот Хатчинсон несколько сбавил скорость и слегка свернул с курса. Буква Т несколько сместилась вправо и оказалась прямо перед нами. Пройдя — метров двадцать, Хатчинсон дал «полный вперед», и «Файркрэст» рванулся к тому месту, где должен был находиться невидимый для нас волнорез. На мгновение мне показалось, что мы взяли, слишком влево и вот-вот разобьемся об этот волнорез, но Хатчинсон внезапно рванул штурвал вправо, и мы скользнули ко входу в гавань, даже не оцарапав драгоценное судно дядюшки Артура. В тот же момент Хатчинсон выключил мотор, а я подумал, что, даже посвятив тренировкам всю оставшуюся жизнь, я не буду способен на такой маневр.

Я предупредил Хатчинсона, что причалы находятся с правой стороны ангара и потому именно там должен находиться катер пиратов. Учитывая это, Хатчинсон направил «Файркрэст» под углом к светящейся щели, а потом резко повернул штурвал влево, чтобы ударить в самую середину ворот. За мгновение до удара он включил двигатель на «полный назад», поскольку наш план вовсе не предусматривал возможность разнести в щепки о заднюю стену ангара сам «Файркрэст».

Наше появление на сцене, если можно так выразиться, оказалось еще более впечатляющим, чем мы предполагали. Мы-то надеялись, что от удара нашего носа лопнет основной засов и ворота откроются посередине. Вместо этого не выдержали петли, и в результате мы вошли внутрь, сопровождаемые страшным грохотом, волоча на себе створки ворот. При этом, естественно, мы порядком потеряли скорость. Передняя мачта, в алюминиевом кожухе которой находилась любимая телескопическая антенна дядюшки Артура, зацепилась за стреху и с отвратительным металлическим скрежетом обломилась прямо над рубкой, в результате чего мы потеряли еще узел. Еще какую-то часть скорости отобрал у нас винт, лопасти которого из всех сил крутились в обратном направлении. И все же у нас хватило скорости, чтобы с грохотом и треском вклиниться между стеной ангара и пиратским катером для подводных работ. И в следующую же секунду нас остановил мощный удар, а ангар заполнили звуки крошащегося дерева. К счастью, их источником оказались висящие у нас на носу ворота, а не корпус «Файркрэста», чего решительно не выдержала бы психика дядюшки Артура. Хатчинсон поставил яхту на небольшую скорость, чтобы удержать ее на месте после удара, и включил мощный прожектор. Не для того чтобы осветить ангар, и без наших стараний хорошо освещенный, а для того чтобы ослепить зрителей. Все это заняло несколько секунд.

Я вышел на палубу с автоматом в руках. Нашим глазам предстало то, что в туристических справочниках назвали бы деловой суетой. Вернее, то, что было ею, до того как наше появление приковало всех к своим местам. Из трюма катера, стоящего у правого борта классического рыбацкого судна длиной метров в двенадцать, на нас завороженно смотрело три пары глаз. На палубе двое держали ящик, а несколько дальше третий уже протянул руки к колыхавшемуся на тросе следующему, да так и застыл. И этот ящик был единственным движущимся в этот момент предметом. Тип, обслуживавший лебедку и весьма смахивавший на мнимого таможенника Томаса, стоял, прижав один рычаг к груди, а другой как бы отпихивая от себя вытянутой застывшей рукой. Вид у него был такой, как будто лава Везувия превратила его в статую еще две тысячи лет назад. Еще двое стояли, склонившись над водой в глубине ангара, прерванные в момент вытягивания наверх большого ящика. Двое водолазов помогали им. Надзирал за работами стоящий слева на платформе капитан Имри. Рядом были и его хозяева — Доллман и Лаворски. Это был великий день реализации их великого дела, и они не хотели потерять ни крошки своей добычи.

Меня лично прежде всего интересовало именно это трио. Я вышел вперед, чтобы увеличить себе зону обстрела и одновременно показать этим господам, что они у меня на мушке.

— Всем троим подойти ближе, — приказал я. — Капитан Имри, сообщите своим людям, что, если кто-нибудь из них шевельнется, я вас убью. Я уже ликвидировал четырех ваших дружков, что мне стоит присоединить к ним еще троих! Тем более что такой негодяй, как вы, Имри, заслуживает смерти, а не пятнадцати лет тюрьмы, как это предусмотрено новыми законами. Надеюсь, вы мне поверите на слово, капитан?

— Верю, — ответил он низким мрачным басом. — Сегодня днем вы убили Квинна.

— Он заслужил свою смерть.

— Да, ему следовало расправиться с вами еще тогда, на «Нантсвилле». И сам был бы теперь жив, и вас не было бы тут.

— Переходите один за другим на «Файркрэст». Первым — Имри. Он наиболее опасен сейчас. Затем Лаворски, затем…

— Стоять!.. Совершенно неподвижно! — услышал я за спиной. Голос был глухой, но пистолет, упирающийся в мой позвоночник, говорил сам за себя. — Шаг вперед, правую руку вверх, не дотрагиваясь до автомата!

Я подчинился и теперь держал автомат только левой рукой за дуло.

— Положите автомат на палубу!

В качестве дубинки в таких обстоятельствах автомат мне пригодиться не мог, а потому я выполнил требование. Два или три раза мне уже приходилось попадать в капкан, а потому я, чтобы показать, что являюсь профессионалом, поднял обе руки вверх и медленно повернулся.

— Ну и ну! Шарлотта Скаурас!

Старый Калверт и в этом случае знал, как поступить. Я знал, что делать, что говорить и каким тоном; этакий обведенный вокруг пальца тайный агент, ироничный, НО горько разочарованный.

— Что за встреча! Но, черт побери, дорогая подруга, как вам удалось проникнуть сюда?

Она по-прежнему была одета в свитер и черные брюки, но они уже не были такими опрятными, как тогда, когда я ее видел последний раз, поскольку она промокла до нитки. Лицо ее было пепельно-серым и начисто лишено выражения. Карие глаза казались остановившимися.

— Я вылезла из окна моей комнаты и спряталась в кормовой кабине «Файркрэста».

— Великолепно! Но вам следовало переодеться.

— Погасите прожектор! — приказала Шарлотта Хатчинсону.

— Доставьте ей удовольствие, — посоветовал я Тиму.

Он подчинился, и мы оказались сданными на милость пиратам.

— Бросьте револьвер в воду, адмирал! — включился капитан Имри.

— Послушайтесь совета этого джентльмена, сэр, — сказал я.

Дядюшка Артур повиновался, а Имри и Лаворски уверенным шагом двинулись к нам. Они могли теперь позволить себе это, поскольку в руках у всех их людей чудесным образом появилось оружие.

— Да нас здесь ждали! — оценил я ситуацию.

— Естественно, — весело ответил Лаворски. — Наша дорогая Шарлотта предупредила нас даже о точном времени вашего появления. А ведь вы не ожидали этого, Калверт?

— Откуда вы знаете мою фамилию?

— Благодаря Шарлотте, несчастный глупец! Единственной нашей ошибкой была недооценка ваших способностей.

— Итак, миссис Скаурас послужила вам подсадной уткой.

— Скажем лучше — приманкой, — ответил Лаворски, потирая руки.

Было похоже, что он будет смеяться до слез, когда меня начнут резать на кусочки.

— Вы клюнули на эту приманку и проглотили крючок, поплавок и все остальное. Очаровательная приманка, снабженная маленьким передатчиком и револьвером в пластиковом чехле. Впрочем, передатчик ведет свое происхождение из вашего правого мотора… Ха-ха-ха! С той минуты как вы покинули Торбэй, мы знали о каждом вашем движении. Ну, как вам все это нравится, господин тайный агент Филипп Калверт?

— Мне это совсем не нравится. Что вы собираетесь с нами делать?

— О, не стоит изображать ребенка! Наивный вопрос — что мы с ними сделаем?.. Я думаю, вы это сами знаете, Калверт. А вот я хотел бы узнать у вас, как вы нашли этот наш тайничок?

— Я не разговариваю с убийцами.

— Прекрасно! — согласился Лаворски. — Я думаю, мы сначала прострелим стопу адмирала, через минуту — лодыжку, затем — бедро, затем…

— Я понял, — прервал я его. — У нас на «Нантсвилле» был свой передатчик.

— Это мы и сами знаем. А вот как вы обнаружили Дюб Сджэйр?

— Благодаря судну оксфордских геологов. Оно стояло на двух якорях, и спереди, и сзади, в маленьком заливчике, в котором не было рифов, и тем не менее получило пробоину. Естественным путем это никак не могло произойти, а значит, кто-то помог им в этом. Они были слишком близко от вас. Стоило им отойти от пристани, и они оказались бы прямо напротив и ангара, и стоящего на якоре катера для подводных работ. Это было самое ваше бездарное дело…

— Я знал, что он это заметит! — рявкнул Лаворски, поворачиваясь к Имри. — Вспомните, я тогда возражал. Что еще, Калверт?

— Дональд Макишерн с Эйлен Орана. Это его надо было похитить, а не его жену. Затем Сьюзен Кирксайд. Вы не должны были разрешать ей бродить по околице с кругами под глазами. Вы когда-нибудь видели молодую, брызжущую здоровьем девушку с такими кругами? Наконец, след, оставленный хвостом самолета на краю пропасти в том месте, где вы сбросили в воду самолет старшего сына лорда Кирксайда. Вам следовало каким-нибудь способом уничтожить этот след. Он был виден с борта вертолета.

— Это все?

Я кивнул головой, Лаворски посмотрел на Имри.

— Думаю, ему можно верить, — подтвердил капитан Имри. — Никто из наших не мог проболтаться. Впрочем, именно в этом мы и хотели убедиться… Что ж, начнем.

«Быстрота, четкость, результативность — прекрасная команда», — подумал я.

— Еще два вопроса. Перед смертью я хотел бы узнать две вещи. Я уверен, что, как профессионалы, вы поймете меня.

— Ладно. Даю вам две минуты. Мы спешим.

— Где сэр Энтони Скаурас? Собственно, он должен быть здесь.

— Он действительно здесь. В замке, вместе с лордом Кирксайдом и лордом Чарнли. «Шангри-Ла» стоит на якоре в западной гавани.

— Благодарю. Второй вопрос. Согласны ли вы, мистер Лаворски, что это вы вместе с Доллманом придумали всю эту махинацию и заставили лорда Чарнли выдать тайны компании Ллойда? Подтвердите ли вы, что это Доллман выбрал капитана Имри для подбора команды? И что именно вы отвечаете за похищение и затопление судов, откуда потом и доставали ценный груз? А также, что одновременно вы ответственны, непосредственно и косвенно, за гибель наших людей?

— Сейчас уже слишком поздно отрицать факты, — смеясь, отвечал Лаворски. — Неплохо мы это все провернули, а, Джон?

— Очень хорошо, но мы зря тратим время, — с яростью рявкнул Доллман.

Я повернулся к Шарлотте, по-прежнему целящейся в меня из револьвера.

— Мне предстоит умереть, — сказал я ей. — Поскольку это произойдет по вашей вине, я бы хотел, чтобы вы довели свое дело до конца.

Я взял ее за руку и потянул к себе, так что оружие уперлось мне в грудь, и опустил руки.

— Поспеши, — сказал я ей.

Наступила такая тишина, что стал слышен приглушенный звук нашего мотора. Все глаза были направлены на меня, я. был уверен в этом, хотя стоял ко всём спиной. Впрочем, именно с этой целью я и решился на столь драматический жест.

Дядюшка Артур сделал шаг вперед от правой двери рубки.

— Вы с ума сошли, Калверт?! Она убьет вас! Она же с ними…

Темные глаза актрисы застыли — иначе это нельзя было назвать. Это были глаза женщины, которая чувствует, что земля уходит у нее из-под ног. Палец ее оторвался от курка, ладонь разжалась, и револьвер упал на палубу со стуком, который многократно отозвался эхом в ангаре и окружающих его галереях. Я взял Шарлотту за руку.

— Мне кажется, — сказал я, — что миссис Скаурас оказалась не на высоте. Придется подобрать кого-нибудь другого для столь ответственного задания…

Крик боли заглушил мои слова в тот момент, когда Шарлотта ударилась о высокий порог рубки, в которую я, действительно, может, слишком грубо, бросил ее. Но в этот момент я не мог рисковать. Бывший начеку Хатчинсон подхватил ее и вместе с ней исчез из поля зрения. В следующую же секунду я бросился за ними в открытую дверь рубки со скоростью профессионального игрока в регби, когда он чувствует, что двенадцать пар рук хватают его в двух метрах от ворот. И все-таки я был побежден дядюшкой Артуром, проявившим исключительный инстинкт самосохранения…

— Не стрелять! — голос гремел в пещере, отражаясь от стен. — Не стрелять, иначе вы все погибнете! Автоматы направлены на каждого из вас. Повторяю: одна пуля, и все погибнут! Медленно повернитесь и посмотрите.

Я поднялся на колени и глянул из окна рубки, а потом встал и вышел на палубу. Я наклонился поднять с палубы мой автомат, и это было самое смешное и бесполезное движение, какое я только в жизни сделал. Потому что если чего-то и было в избытке в ангаре, то это наверняка автоматов. Их было двенадцать. Двенадцать автоматов в двенадцати парах рук, самых сильных и самых решительных рук, какие только можно было себе вообразить. Рук коммандос. Двенадцать великолепных парней стояли полукругом в глубине ангара, мощные, спокойные, решительные, в шерстяных беретах, в маскировочных серо-черных комбинезонах, в резиновых сапогах… Их руки и лица были цвета угля, а глаза белели на черном фоне, как в плохом спектакле из негритянской жизни в исполнении белых людей.

— Руки вверх! Бросьте оружие! — приказал один из этих парней, ничем не отличающийся от других. — Никаких глупостей. Бросайте оружие и не двигайтесь! — гремели команды. — Мои люди — отборные стрелки, натренированные стрелять при малейшем движении. И поверьте, их никто не учил ранить, они умеют только убивать.

Они поверили ему. Я тоже. Оружие упало, все стояли не шевелясь. Наступила тишина.

— Руки за голову!

Они сделали и это. За исключением одного Лаворски, который больше не улыбался.

Черт побери, как были натренированны эти ребята! Не было произнесено ни одного слова, не сделано ни одного жеста, но стрелок, который стоял ближе других к Лаворски, бесшумно и мгновенно приблизился к нему и сделал почти незаметное движение прикладом автомата. Когда Лаворски поднялся с окровавленным лицом, на том месте, где у человека должны быть зубы, у него была дыра. Он сплел руки на шее.

— Мистер Калверт? — спросил командир группы коммандос.

— Это я.

— Я капитан Раули, сэр. Королевский флот.

— Замок?

— В наших руках, сэр.

— «Шангри-Ла»?

— Также, сэр.

— Узники?

— Двое моих людей, сэр, как раз пошли наверх, чтобы их освободить.

— Сколько у вас охраны наверху? — спросил я Имри.

Капитан молча сплюнул на палубу. Человек, который занимался Лаворски, поднял автомат.

— Двое, — поспешно ответил Имри.

— Двоих ваших ребят хватит, капитан Раули?

— Надеюсь, сэр, их часовые не окажутся настолько глупы, чтобы сопротивляться им.

Едва он кончил фразу, как сверху, с лестницы, донеслась короткая автоматная очередь. Раули пожал плечами.

— Теперь им уже поздно умнеть. Робинсон, поднимитесь наверх и откройте дверь. Сержант Эванс, расставьте этих людей вдоль стены в две шеренги: один сидит, один стоит — через одного.

Эванс выполнил приказ, и теперь мы могли спокойно сойти на причал. Я представил капитану Раули дядюшку Артура, соблюдая при этом, конечно, весь положенный ритуал. Честь, отданная капитаном адмиралу, была безукоризненна. Дядюшка Артур просто растаял от счастья.

— Великолепно, мой мальчик! — сказал он Раули. — Великолепно! Хорошенько просмотрите рождественский список награжденных. Вас он наверняка заинтересует. Но что это?! Я вижу еще несколько наших друзей.

Группа, которая показалась на верху лестницы, не была монолитна. Впереди шли четверо незнакомцев с мрачными лицами — без сомнения, бандиты Имри. За ними спускались сэр Энтони Скаурас и лорд Чарнли, эскортируемые четырьмя парнями, уверенные руки которых свидетельствовали о их принадлежности к команде Раули. Процессию замыкали лорд Кирксайд и его дочь Сьюзен.

Что думали эти четверо из сопровождения, не знаю, но другие не скрывали своего изумления.

— Мой дорогой Кирксайд! Мой дорогой друг! — восклицал дядюшка Артур, поспешая пожать руку хозяина замка. — Я счастлив, что вы живы и здоровы. Теперь все позади.

— Что происходит? — спросил лорд Кирксайд. — Вы что, их всех… схватили?.. Всех?.. Где мой сын? Где Роллинсон?.. Что это?

Наверху раздался приглушенный взрыв. Дядюшка Артур вопросительно посмотрел на Раули.

— Пластиковая взрывчатка, адмирал.

— Отлично, отлично! Через минуту, лорд, вы их сами увидите, — сказал дядюшка Артур и направился к стене, где в одной шеренге с бандитами, с руками, сплетенными за головой, стоял старый Скаурас.

Дядюшка Артур взял сэра Энтони за обе руки, опустил их вниз, а затем принялся трясти его правую руку с такой силой, будто хотел выдернуть ее из сустава.

— Вас поставили не по ту сторону, мой дорогой Тони; Идите за мной.

Дядюшка Артур явно переживал самую великую минуту в своей долгой жизни, подводя Скаураса к лорду Кирксайду.

— Это был страшный сон, мой дорогой. Что за ужас! Но теперь все уже кончилось.

— Зачем вы это сделали? — дрожащим голосом спросил Скаурас. — То зло, которое я вам…

— Вы имеете в виду миссис Скаурас? — прервал его дядюшка Артур, взглянув на часы. — Настоящую и единственную миссис Скаурас? Мадлен Скаурас? Уже больше трех часов назад она прилетела в Лондон из Ниццы и в настоящий момент находится в лондонской клинике.

— О Боже! Что вы этим хотите сказать? Вы сами не знаете, о чем говорите! Моя жена…

— Ваша супруга в Лондоне, Мой дорогой старый друг. Мы прекрасно осведомлены о том, что присутствующая здесь Шарлотта носит фамилию Мейнер и всегда ее носила.

Я приглядывался в этот момент к Шарлотте и видел на ее лице крайнее изумление — она ничего не понимала. И вдруг в ее глазах затеплился огонек надежды.

— Мы все знаем, — продолжал между тем дядюшка Артур. — В начале года, когда началось повальное исчезновение судов, Лаворски, и Доллман похитили и спрятали вашу жену, Мадлен Скаурас, чтобы таким образом принудить вас к сотрудничеству. Они завидовали вашим миллионам и вашему могуществу, Тони. Это они придумали всю эту пиратскую аферу и зашли в своей наглости так далеко, что даже инвестировали свою добычу в ваши предприятия. Но Мадлен удалось бежать, и их ситуация стала трагической. К несчастью, им было известно, какая глубокая и верная дружба соединяет Мадлен Скаурас с Шарлоттой Мейнер, и они пригрозили Мадлен Скаурас, что Шарлотта погибнет, если она снова не исчезнет. Мадлен сдалась и вернулась, после чего на Французской Ривьере было официально объявлено, о ее смерти. А им в это время пришла в голову великолепная мысль подвесить над вашей головой, Тони, два дамокловых меча и таким образом совершенно лишить вас воли. Они задержали и Шарлотту, распространив при этом слух о вашей женитьбе, что, с одной стороны, окончательно хоронило Мадлен, а с другой — облегчало им контроль над вами обоими.

Дядюшка Артур был слишком деликатным человеком, чтобы заодно сообщить, что психическое заболевание Мадлен, которым она страдала после мозговой травмы, полученной два года назад в автомобильной катастрофе, за время ее мнимой смерти приняло неизлечимые формы, и ей уже никогда не покинуть клиники.

— Боже всемогущий! Как вам удалось все это раскрыть?. — спросил лорд Кирксайд.

— Это не так уж сложно, — самодовольно ответил дядюшка Артур. — Следует при этом отдать должное моим сотрудникам, — добавил он тут же таким тоном, что сразу же становилось ясно, что это он их всему научил. — Во вторник, в полночь, Ханслет передал мне по радио список лиц, которыми интересовался Калверт. Сведения нужны были подробные и как можно скорее. Этот разговор был перехвачен на «Шангри-Ла», но бандиты все равно не поняли, о чем идет речь, так как все. имена были зашифрованы. Затем Калверт рассказал мне, что в этот вечер сэр Энтони разыграл перед ним явную комедию. И все-таки далеко не все было в этом игрой. Боль из-за утраты жены показалась Калверту истинной. И тут возникал серьезный вопрос. Человек, так любящий свою покойную жену, как правило, не женится через два-три месяца на другой без важного для этого повода. А повод Калверт видел только один: Мадлен Скаурас жива, она похищена бандитами, а сэр Энтони является объектом шантажа.

Я связался с французской полицией, они вскрыли захоронение на кладбище под Ниццей, рядом с клиникой, в которой якобы умерла Мадлен. Гроб был наполнен щепой. Вы ведь знали об этом, Тони?

Старый Скаурас медленно кивнул головой. Казалось, что он воспринимает все происходящее как сон.

— Уже через полчаса французская полиция нашла врача, который выдал свидетельство о смерти. Уже вечером он. был арестован и обвинен в убийстве. Во Франции отсутствие тела в гробу является достаточным поводом для предъявления такого обвинения. Естественно, врач тут же привел представителя власти в свою клинику и предъявил ему содержавшуюся там Мадлен Скаурас. Этот славный целитель, старшая сестра и еще несколько особ находятся сейчас в тюрьме в Ницце. Тони, дорогой, почему вы не обратились к нам?

— В их руках была Шарлотта. И… они говорили, что сразу убьют Мадлен. Что бы вы сделали на моем месте?

— Не знаю, — искренне ответил дядюшка Артур. — Ну, что бы там ни было, Мадлен Скаурас вполне прилично себя чувствует. Сегодня в пять утра это было сообщено Калверту по радио… Кстати, для этого Калверт воспользовался тем передатчиком, который Лаворски установил здесь, в замке.

Сэр Энтони Скаурас и лорд Кирксайд, потрясенные, молчали. Лаворски продолжал выплевывать свои зубы, а у Долямана было такое выражение, как будто его вот-вот хватит удар. Шарлотта широко раскрыла свои и так огромные глаза и как-то странно смотрела на меня.

— Это правда, — заговорила Сьюзен, — я была вместе с ним. Но он просил меня никому ничего не говорить.

Она подошла ко мне и, очаровательно улыбаясь, взяла за руку.

— Простите меня за все, что я наговорила вам сегодня ночью. Вы самый великолепный, мужчина, какого я знаю. Конечно, за исключением Ролли.

На лестнице раздались шаги, она обернулась и сразу забыла о самом великолепном мужчине.

— Ролли! — вскричала она. — Ролли!

На лестнице были все: молодой Кирксайд, Роллинсон, близнята Макдональда, экипажи пропавших суденышек и, наконец, маленькая сморщенная старушка в длинном черном платье и черной шали на голове. Я подошел к ней и взял ее за руку.

Миссис Макишерн, — сказал я, — в самое ближайшее время я отвезу вас домой. Ваш муж ждет вас.

— Благодарю вас, молодой человек, — спокойно ответила она. — Это будет очень мило с вашей стороны.

Она освободила свою руку из моей и взяла меня за руку таким жестом, как будто это была ее собственность. То же самое сделала Шарлотта, правда, не так уверенно. Естественно, я позволил ей сделать это не без удовольствия.

— Так вы все обо мне знали, Филипп? Знали с самого начала?

— Да, он знал, — пришел мне на помощь дядюшка Артур. — Но всего он мне так и не рассказал.

— Да тут и рассказывать особенно нечего. Все очень просто, — сказал я, — конечно, если знать определенные факты. Собственно, на некоторые мысли навел меня сам сэр Энтони. Когда во вторник вечером он прибыл на «Файркрэст», он изо всех сил старался меня убедить, что некто разбил его передатчик так же, как и мой, а потому он сам ни в чем не повинен. Я же сделал из этого совсем другой вывод. Настоящая жертва — сказал я себе — отправилась бы в Торбэй, чтобы заявить в полицию или позвонить в Глазго, а возможно, и в Лондон. Если же он явился сюда, значит, он имеет отношение к преступлению.

Сэр Энтони, пусть уж он меня извинит, тут же совершил еще одну ошибку, только усилившую мои подозрения. Мистер Скаурас заметил, что, наверное, тот же человек, который уничтожил наши передатчики, разбил и обе телефонные будки в Торбэе. Это было более чем странно, так как изолировать таким образом остров было невозможно, поскольку в домах жителей городка стоят свои телефоны. Вы, наверное, подумали, что будет слишком подозрительно, если вы заговорите о перерванном телефонном кабеле?.. Но я-то сделал из этого свои выводы.

Кроме того, Макдональд говорил о вас почта как о святом, в то время как на «Шангри-Ла» вы, сэр, вели себя ужасно. Что-то во всем этом не играло… Мелодрама, которую вы разыграли передо мной на «Шангри-Ла», могла меня убедить не более чем на пять секунд. Человек, который так трогательно говорит о своей первой жене, с которой он прожил тридцать лет, не может превратиться в палача своей второй жены, да еще через несколько недель после свадьбы. А уж тем более по отношению к такой очаровательной особе, как Шарлотта.

— О, благодарю, Филипп.

— И когда вы, сэр Энтони, послали Шарлотту за портретом миссис Скаурас, я уже знал, что вас заставили это сделать. Кто? Это я уже тоже знал — Лаворски и Доллман. И если гордая Шарлотта Мейнер согласилась выполнить просьбу, значит, и ее принудили к этому. И скорее всего, те же самые люди. Короче говоря, весь этот прием на «Шангри-Ла» был разыгранным вами обоими представлением. Каждый из вас играл свою, навязанную ему роль.

И тут возникал вопрос: зачем? А затем, что Лаворски хорошо понимал, что маленький передатчик, спрятанный в машинном отделении «Файркрэста», рано или поздно будет нами обнаружен, и они лишатся надежного источника информации о наших действиях. А значит, понадобится новый. Например, Шарлотта с передатчиком в пластиковом мешке. Но как внедрить ее на «Файркрэст»? Очень просто. Надо превратить ее в жертву жестокого обращения со стороны изверга-мужа и подготовить нас таким образом к возможности ее бегства. А ей самой пригрозили, что в случае отказа Мадлен ждет немедленная смерть.

— 'Именно это они и сказали, — кивнула головой Шарлотта.

— В результате, когда мы нашли тело Ханслета, я стал ждать появления Шарлотты. И действительно, она появилась. С подбитым глазом для большего эффекта. Впрочем, краска уже начинает сходить, если хорошенько присмотреться… Кроме подбитого глаза, были еще ужасные полосы на спине от ударов бичом. В пластиковую сумку ей положили пистолет и маленький передатчик, а на прощание сказали: «Будьте послушны, Шарлотта, иначе Мадлен Скаурас будет очень страдать».

— Они употребили именно эти слова, — прошептала актриса.

— Еще со времен войны зрение сэра Артура оставляет желать лучшего, но у меня пока еще с этим все в порядке. И поэтому я увидел, что следы на спине Шарлотты вполне натуральны, но одновременно я увидел и следы обезболивающей блокады, которая предварительно была сделана Шарлотте. Что ни говори, но что-то человеческое еще в них осталось.

— Я мог вынести многое, — глухо сказал Скаурас, — но не это…

— Да, сэр Энтони, я знаю, что именно вы добились обезболивания. Так же как и то, что именно вы добивались гарантий сохранения жизни всем этим несчастным, которые по той или иной причине были похищены. Как я понимаю, вы добились своего, пригрозив передать дело полиции невзирая ни на какие последствия… Так вот, о шрамах Шарлотты. Тут я сразу все понял. Я незаметно провел ногтем по спине Шарлотты, а она даже не вздрогнула. И это после того, как она выкупалась в соленой воде! Сомнений у меня быть уже не могло.

Ну а раз уж, к счастью, мисс Мейнер была с нами, я решил использовать это обстоятельство. Я сказал ей, что после полуночи мы покинем гавань, и она сразу помчалась в свою каюту, чтобы предупредить об этом Лаворски. Он выслал к нам Квинна, Жака и Крамера на час раньше того срока, который вы, Шарлотта, по его приказу назвали нам. Они хотели застать нас врасплох. Что ж, Шарлотта, я могу подтвердить, что в вашем лицо Мадлен Скаурас имеет самого верного друга. Ведь у вас был один выбор: или жизнь Мадлен, или наша. Вы не колебались. Ну а я ожидал этих господ, и Жак с Крамером погибли.

Теперь я говорил уже только с Шарлоттой.

— Потом я сказал вам, что мы идем на Эйлен Оран и Крэйджмор, и вы снова заторопились в свою каюту и передали это Лаворски. Впрочем, это не могло обеспокоить его…

Позднее я заговорил с вами о Дюб Сджэйре, и вы, конечно же, снова собрались идти к себе, но уж в этот раз я не мог позволить вам предупредить ваших друзей. Мне не нужна была в этой ситуации официальная встреча, и поэтому я угостил вас чашечкой кофе собственного приготовления… Вы заснули, едва войдя в каюту, прямо на ковре.

— На ковре? Значит, вы входили в мою каюту?

— Да, Дон Жуан невинный ребенок по сравнению со мной! В дамские спальни я только таким образом и попадаю. Спросите Сьюзен Кирксайд. Я действительно положил вас на койку и заодно воспользовался оказией, чтобы присмотреться к вашим рукам. Следы веревки уже стали исчезать к этому времени. Скорее всего, они применили резиновые жгуты, причем сделали это перед самым прибытием нас с Ханслетом на «Шангри-Ла».

Она утвердительно кивнула головой.

— Возвращаясь же к моему визиту в вашу каюту, Шарлотта… Воспользовавшись случаем, я убедился, что у вас есть пистолет и передатчик. В Крэйджморе вы появились в моей комнате, — чтобы все из меня выудить, но именно в те минуты у вас начался кризис. — Я не солгал, говоря, что доверяю вам. Конечно, сказал я только то, что вы должны были передать Лаворски. И вы исполнили мою немую просьбу, как милая, послушная девочка. Вы рысцой помчались в свою светелку.

— Филипп Калверт, — сказала она сухо, — вы отвратительный лжец, обманщик, вы самый…

— На борту «Шангри-Ла» еще находятся люди Лаворски, — неожиданно вмешался Скаурас, который, видимо, начал приходить в себя. — Они могут…

— Заработать пожизненное заключение, — закончил я за него. — Они уже в наручниках, если люди капитана Раули применяют наручники.

— Значит, вы нашли «Шангри-Ла»? Но это невозможно… в таком тумане, ночью…

— Кстати, — прервал я его, — а как поживает ваш катер с «Шангри-Ла»?

— Катер? Он поврежден… Черт возьми, откуда вы знаете?

— Все знают, что сахарный песок плохо действует на бензиновые моторы. Правда, кусковой сахар действует так же, если его бросить в бензиновый бак, но в среду вечером у меня под рукой оказался только сахарный песок. Вентили наверняка вышли из строя. Заодно я пристроил на внутренней стороне якорного клюза этого катера маленький автоматический передатчик на сухих батареях. Это как раз то место, куда не заглядывают даже раз в году. С той минуты как вы втянули катер на палубу, мы знали каждый ваш шаг, если говорить о местонахождении «Шангри-Ла».

— Каким образом? Я не понимаю.

— А вы взгляните на господ Лаворски и. Доллмана. Или на капитана Имри. Сразу видно, что они все поняли. Достаточно было знать частоту, на которой работал этот передатчик, и сообщить ее нашему другу Хатчинсону. По его указанию один из принадлежащих ему катеров настроился на эту частоту — вот и весь секрет. Ошибиться они не могли. Они и не ошиблись.

— Катеры Хатчинсона? — удивленно переспросил Скаурас.

К счастью, я никогда не грешил излишней скромностью, иначе просто не представляю, что бы со мной стало в этой ситуации, когда на моей персоне сошлось столько восторженных глаз, да еще вдобавок на одном моем плече висела миссис Макишерн, а на другом — Шарлотта. Правда, если быть совсем честным, не все взгляды, устремленные ка меня, излучали дружеские чувства.

— У Тима Хатчинсона два больших моторных баркаса, которыми он и его люди пользуются для ловли акул. Вчера вечером, перед тем ка, к отправиться на Дюб Сджэйр, я воспользовался радиостанцией одного из них, чтобы вызвать подкрепление. Речь шла как раз об этих вооруженных ребятах, которых вы сейчас перед собой видите. Лондон ответил мне, что при такой погоде и нулевой видимости они не могут выслать, ни корабля, ни вертолета. Я ответил, что если говорить о вертолетах, то меня в высшей мере устраивает неучастие этих слишком шумных машин в столь деликатной операции. Зато все; что связано с морским транспортом, я беру на себя, поскольку знаю ребят, для которых проблемы погоды и видимости не имеют никакого значения. Этими людьми были шкиперы Тима Хатчинсона. Именно они отправились в Клайд за командой Раули и привезли их сюда. Но поскольку я опасался, что они могут прибыть слишком поздно, то всячески оттягивал последний акт этой драмы до полуночи. Кстати, когда вы прибыли сюда, капитан Раули?

— В двадцать один тридцать, сэр.

— Значит, по моей вине вы потеряли два часа. Жаль, но, не имея передатчика, я ничего не мог изменить. И вы сразу высадились?

— Так точно, сэр, на надувных лодках. Мы заняли обозначенные позиции и… ждали.

Лорд Кирксайд кашлянул, видимо, размышляя о моих ночных приключениях с его дочерью.

— Однако, мистер Калверт… если вы могли пользоваться передатчиками на баркасах мистера Хатчинсона, то мне не совсем ясно, почему несколькими часами позже вы воспользовались тем, что был в моем замке?

Мое ночное пребывание в спальне. Сьюзен явно не давало ему покоя.

— Если бы я этого не сделал, вы, сэр, уже находились бы на том свете, — ответил я. — Я никак не мог составить план захвата замка, не побывав в нем… Капитан Раули, прошу приглядывать за пленными до рассвета. Под утро за ними придет специальный корабль.

Коммандос собрали своих подопечных на левой галерее и направили на них свет сразу трех прожекторов. Четверо заняли свои посты с автоматами в руках.

— Теперь я понимаю, почему сэр Артур остался со мной сегодня на Крэйджморе, когда вы с Хатчинсоном отправились на «Нантсвилл», — отозвалась вдруг Шарлотта. — Вы опасались, что я пойму правду из разговоров с матросами.

— Ничего нельзя скрыть от вас, мисс.

Она отпустила наконец мою руку и окинула меня. гневным взглядом.

— Вы с самого начала знали, мистер Калверт, кто я такая, и тридцать бесконечных часов позволили мне. страдать! В то время как одного вашего слова…

— Так уж оно сложилось, Шарлотта. Вы обманывали меня, я — вас.

— Другими словами, я должна быть вам благодарна! — горько сказала она.

— Очень надеюсь на это, — холодно заметил дядюшка Артур. — Вы должны быть ему благодарны! Да еще как!

О, это стоило запомнить — дядюшка Артур, сухо разговаривающий с представителем аристократии!

— Если Калверт почему-то не хочет объяснять причин своих поступков, — продолжал между тем. адмирал, — то за него это сделаю я. У него были весьма веские поводы действовать так, а не иначе. Во-первых, если бы вы, мадам, прекратили передавать информацию с «Файркрэста», это очень насторожило бы Лаворски. Возможно, он даже предпочел бы оставить пару тонн золота на дне, лишь бы поскорее отсюда смыться. Такие, как он, имеют крайне обостренный нюх на все, что касается их безопасности. Во-вторых, ничто не заставило бы его признаться во всех совершенных преступлениях, если бы не абсолютная уверенность во все той же безопасности. В-третьих, Калверт должен был создать такую ситуацию, при которой внимание всех было бы сосредоточено на «Файркрэсте», что позволило капитану Раули прибыть сюда и предотвратить пролитие лишней крови. Возможно, именно вашей, дорогая Шарлотта. В-четвертых, и это особенно важно, если бы вы не информировали своих «друзей» буквально о каждом нашем шаге вплоть до прибытия сюда, — а мы даже оставляли двери рубки открытыми, для того чтобы вы могли нас лучше слышать, — здесь произошло бы поистине страшное сражение и многие из нас могли бы погибнуть. Благодаря вам, Шарлотта, бандиты были уверены, что все нити находятся в их руках, что капкан сработан безукоризненно и что Калверт влез в него с руками и ногами, поскольку вы уже целитесь ему в спину.

В-пятых, и это тоже весьма важно, люди Раули были укрыты на галереях и в глубине грота. Кто-то должен был дать им команду к атаке, чтобы они появились в нужный момент и, что еще важнее, одновременно. Так кто мог это сделать, если не вы, дорогая Шарлотта? У каждого из них было при себе принимающее устройство, настроенное на частоту вашего передатчика. Каждое ваше слово было им известно. А частота вашего передатчика была нам известна потому, что ведь он был украден именно у нас. Это был наш передатчик. Калверт, усыпив вас, проверил его и, убедившись, что это тот самый, украденный с «Файркрэста» прибор, передал его частоту коммандос вместе со всем планом операции.

— Вы низкий мошенник и не стоите никакого доверия, — сказала Шарлотта, отодвигаясь от меня.

Глаза ее блестели от слез, а может, от чего-то другого, чего я не умел понять. Я действительно чувствовал себя паршиво от того, как смотрели на меня ее прекрасные карие глаза.

— Боже, это же безумие! — заговорила она снова и снова взяла меня за руку. — Но ведь пистолет мог выстрелить! Я… я ведь могла убить вас, Филипп!

Я погладил ее по руке.

— Вы и сами этому не верите, Шарлотта…

В этой ситуации я счел лишним сообщить ей о том, что, если бы ее пистолет выстрелил, я бы потерял всякое доверие к трехгранному напильнику.

Туман потихоньку рассеивался, над спокойными черными водами вставал рассвет, когда Тим Хатчинсон взял курс на Эйлен Оран.

На палубе «Файркрэста» нас было четверо — Хатчинсон и я, миссис Макишерн и Шарлотта. Я советовал ей воспользоваться на ночь гостеприимством Кирксайда, но она проигнорировала мой совет. Она помогла старой шотландке подняться на борт «Файркрэста» и не проявила ни малейшего желания затем покинуть его. Я уже не сомневался, что упрямство этой женщины доставит мне в ближайшие годы очень много хлопот.

Дядюшка Артур не почтил нас своим присутствием. Даже табун мустангов был бы не в силах вытянуть его из замка. Он расположился в большом салоне Дюб Сджэйра перед камином, в котором потрескивали огромные поленья, и потягивал отличный виски из большого стакана. Он чувствовал себя на седьмом небе, рассказывая о своих подвигах слушателям аристократам, которые затаили дыхание от восторга. Если мне очень повезет, то, может быть, он даже разок-другой упомянет мое имя. Но я бы не стал биться об заклад по этому поводу.

Миссис Макишерн тоже уже чувствовала себя, как в раю. Спокойная пожилая дама со смуглым морщинистым лицом, она улыбалась всю дорогу на Эйлен Оран, где ее так заждались.

Только бы Дональд Макишерн догадался сменить рубашку.

Коротко об авторе

Алистер Маклин

Алистер Маклин родился в 1922 т. в Глазго, Шотландия, где и окончил университет. Во время второй мировой войны служил в военно-морском флоте. В 1954 г. принял участие в литературном конкурсе, и его новелла из морской жизни получила первую премию. В дальнейшем писал шпионские и приключенческие романы, но почти во всех отдавал дань излюбленной теме моря. Маклин любит динамику действия, экзотичность мест событий, сильных, мужественных героев. Несколько произведений писатель опубликовал под псевдонимом Ян Стюарт.

2 февраля 1987 г. скоропостижно скончался в Мюнхене.

Content

Алистер Маклин
48 часов

С вечера понедельника — до 3 ч. утра вторника

Вторник: от 3 ч, утра — до рассвета

Вторник: от 10 ч. утра — до 10 ч. вечера

Среда: с 5 ч. утра — до сумерек

Среда: от начала сумерек — до 20 ч. 40 мин

Среда: с 20 ч. 40 мин. — до 22 ч. 40 мин

Ночь со среды на четверг: от 22 ч. 40 мин. — до 2 ч. утра

Четверг. от 2 ч. — до 4 ч. 30 мин. утра

Четверг: от 4 ч. 30 мин. — до рассвета

От полудня четверга, до рассвета пятницы

Коротко об авторе