Джулия Хиберлин

Тайны прошлого

Посвящается Стиву, который читает мне

Глава 1

Несмотря на свое название, Пондер,[1] штат Техас, с населением одна тысяча сто один человек, не лучшее место для размышлений. За исключением четырех месяцев в году, здесь слишком, мать его, жарко, чтобы думать.

Но это хорошее место для того, чтобы затеряться. Как сделала моя мама тридцать два года назад. И тот факт, что она успешно скрывала это от всех, кто ее любил, делает ее чертовски хорошей лгуньей. Не знаю, что это говорит обо мне.

В детстве бабушка предсказывала мне будущее, чтобы удержать на месте. Я очень живо помню тот августовский день, когда красный столбик термометра на заднем крыльце дополз до отметки сорок. Пот щекотал меня под коленками, тонкий хлопковый сарафан прилипал к спине. Мои ноги болтались туда-сюда под кухонным столом, не доставая до пола. Бабушка лущила фасоль в размеренном, успокаивающем ритме. Я смотрела на высокий стеклянный графин с ледяным чаем, в котором плавали листики мяты и четвертинки лимона, и жалела, что не могу в него нырнуть. Бабушка обещала, что гроза из Оклахомы собьет жару после обеда. Вентилятор сдувал со стола карты, а я хихикала и прихлопывала их на место.

Те предсказания давно позабылись, но я до сих пор помню надрывную радость моей мамы, которая играла концерт Баха, послуживший фоном для нашего разговора.

Два года спустя, худший день моей жизни. Я помню в основном холод. Мы с бабушкой стояли в затемненной приемной похоронной конторы, и кондиционер над окном гонял по моим рукам мурашки. Лучи сентябрьского солнца пытались пробиться сквозь шторы. Снаружи было около тридцати градусов жары, но я мечтала о шубе. Мне хотелось лечь и больше никогда не вставать. Бабушка сжала мне руку, словно прочитав мои мысли. Мерле Хаггард просигналил нам из своего пикапа и скрылся. Я могла слышать, как в соседней комнате плачет мама.

Вот такой я и помню маму — присутствующей, но отсутствующей.

Я не такая. Когда я рядом, люди обычно в курсе.

Мне говорили, что у меня странное имя для девушки, что я любопытная, что я слишком хрупкая, чтобы носить пистолет. Первые два утверждения — правда.

Мне говорили, что странно любить одновременно Вивальди и Джонни Кэша, что я слишком белая для Техаса, слишком стройная для любительницы фаст-фуда, что мои волосы слишком длинные и прямые, что выгляжу я как балерина из Нью-Йорка, а не как бывшая чемпионка ковбойских чемпионатов. (В Техасе Нью-Йорк — всегда ругательство.)

Мне говорили, что моей сестре Сэди и мне не стоило бить Джимми Уокера в пятом классе, потому что он до сих пор плачется об этом психологу.

Мне говорили, что детство в Пондере должно было быть идеальным, с белым штакетником и всякими такими делами. Я отвечала, что лучше знакома с колючей проволокой и могу подтвердить это шрамами на животе.

Я очень рано узнала, что в мире все не такое, каким кажется. Милый мясник из «Пиггли Виггли», который оставлял кости для наших собак, избивал свою жену. Младшая сестра королевы школьного выпускного на самом деле была ее дочерью, которую та родила в седьмом классе. Вот какова жизнь.

В городках вроде Пондера все знают твои секреты. По крайней мере, так я думала раньше. Я никогда не считала свою маму, легендарную пианистку Первой баптистской церкви Пондера, женщиной, которой есть что скрывать. Я никогда не думала, что, вскрыв письмо от незнакомки, я потяну за нить, которая распустит целый гобелен. Что однажды в поисках правды я буду перетряхивать все воспоминания до единого.

* * *

Письмо пришло пять дней назад, и я перечитала его сорок два раза. Оно было розовым и пахло духами незнакомой мне женщины. Его доставили в среду, прямо в папин кабинет, вместе с приглашением от «Докторов Без Границ» и брошюрой новой выставки в музее Амона Картера.

Папин секретарь, Мелва, бывшая учительница и вдова лет, пожалуй, семидесяти, выбрала это письмо из пачки как нечто такое, что мне стоит прочитать. Личное, сказала она. Не отпечатано на компьютере. Открытка с соболезнованиями, наверное, потому что это один из тех немногих случаев, когда люди до сих пор считают нужным писать от руки.

Когда я открыла конверт и пробежала глазами строки, выведенные аккуратным женским почерком, подо мной качнулась земля. Дрожь зародилась внизу, у пальцев ног, и поднялась до самого сердца, хоть я и не поняла, почему письмо произвело на меня такой мгновенный эффект.

Вполне возможно, что женщина, написавшая его, была аферисткой. Или просто ошиблась с адресатом. Написала другой Томми МакКлауд или перепутала буквы фамилии.

После каждого из сорока двух раз, что я перечитывала письмо, мне хотелось прыгнуть в свой пикап и рвануть домой к маме, пусть даже мамы там не было, а дом остался пустой оболочкой, где уцелевшую мебель накрыли выцветшими простынями в цветочек, будто создав маленькую лужайку под крышей.

Но домом были еще и бесконечные мили земли, мерцающие от жары, и теплые воспоминания, звенящие в воздухе вместе с цикадами. Дом притягивал меня как магнит. Мое тело могло быть в сотнях миль оттуда, но душа оставалась там, вцепившись в старый дуб у забетонированного пруда, где я училась плавать по-собачьи.

Говорят, что плечи Линдона Джонсона[2] расправлялись, а сам он успокаивался, как только видел землю своего ранчо под крыльями «борта номер один». Моя бабушка называла его эгоистичным психом, но его поразительная связь с родным клочком земли для меня означала, что с ним все нормально. Я пыталась уехать навсегда, пробить себе новый путь, но счастливее всего и безопаснее всего чувствовала себя на Ранчо Элизабет, где родился мой прапрадедушка и где выросла я сама.

Не особо вдумчивые люди сказали бы, что я так и не повзрослела. Такие называют меня беглянкой.

Но если бы кто-то спросил, я сказала бы, что временно сбилась с пути — с тех пор как четырнадцать лет назад более трехсот килограммов говядины наступили мне на запястье на арене родео в Лаббоке, штат Техас, и сшибли меня с пьедестала седла в обычную смертную жизнь. Черному Дьяволу понадобилось всего две секунды на то, чтобы раздробить двенадцать костей в моей кисти и запястье, а вместе с ними и туманные мечты моей мамы о том, что можно оторвать меня от родео и превратить в концертирующую пианистку. Мои пальцы так и не вернулись в норму.

Прощай, степень в престижном институте музыки Кертиса. Прощайте также, университетские соревнования по родео, потому что даже после года физиотерапии я не могла раскрутить лассо. И здравствуй, тот самый страх, что появляется после травмы у кэтчеров, не давая им правильно бросить мяч, сколько бы тысяч раз это ни получалось у них раньше.

А что я знала, кроме Баха и родео? Когда зажили сломанные кости, я уехала из дома, злая и обиженная, не знающая, чьи мечты мне теперь придется воплощать. Провела первый год в Европе, моталась с рюкзаком по хостелам — классика жанра. Четыре года в Техасском университете принесли мне диплом по детской психологии, еще три года я работала над докторской диссертацией в Рисе. Пять лет в Вайоминге, на Ранчо Хэло — некоммерческой организации, где использовали лошадей в попытках выманить обратно в жизнь больных и эмоционально неуравновешенных детей. Туда меня загнали интернатура и неотразимость докторской степени. Примерно в тот же период я ощутила, как гаснет неотразимость и возвращается моя любовь к лошадям.

А две недели назад умер папа, и я вернулась домой, в Пондер. Насовсем. Я не говорила этого вслух, но знала, что больше не уеду отсюда.

Стоит мне на миг прикрыть глаза, и я вижу каждое слово на розовой надушенной бумаге, паутину почерка, от которой все полетело кувырком.

Дорогая Томми, — начиналось письмо. Ты когда-нибудь задумывалась о том, кто ты?

Да все время, отвечала я про себя. Всегда. Но не так, как вы думаете.

Я ищу свою дочь, которую похитили 15 июля 1981 года, когда ей исполнился годик.

Я еще раз быстро прикинула в уме. Ее похитили тридцать один год назад, а мне сейчас тридцать два.

Ее зовут Адриана Марчетти.

Она итальянка. А я бледная. На солнце меня обсыпает веснушками. И волосы у меня светлые.

Я большую часть жизни потратила на то, чтобы тебя найти. Я знаю, что ты моя дочь.

Мне очень хотелось заорать на эту невидимую женщину. Моя мама никогда не лжет. Никогда. И больше всего на свете ее расстраивало, когда врали ее дочери. А мой отец? Это вообще немыслимо.

Но сейчас и я не могла себе лгать. Потому что было еще одно письмо на ту же примерно тему. Оно всплыло на ранчо в Вайоминге. Официальное, с моим именем «Томми Энн МакКлауд» за пластиковым окошком конверта.

В конверте была карта социального страхования с новеньким номером, а письмо сообщало мне, что внутренняя ревизия социальных номеров, выпущенных за последние пятьдесят лет, выявила сотни чиновничьих ошибок. Первые три цифры моего номера отображали не то место, в котором я родилась согласно свидетельству о рождении.

Так что «пользуйтесь этим номером».

Ерунда. Для них. Но тот номер всю жизнь был частью меня самой. Я привыкла к нему, как привыкла к своим волосам, к коту Клайду, который жил у меня в детстве, к дате моего рождения. Это были те немногие цифры, которые я могла называть автоматически, они хранились в моем мозгу вместе с другими паролями и кодами доступа, которых требовала жизнь в двадцать первом веке. Смена номера в моем паспорте, на страховых и кредитных картах — это был кошмар.

Но я никогда не звонила им с вопросами. А зачем?

То письмо давно уже исчезло вместе с мусором. Передо мной бодро светился папин «Мак». Я набрала в «Гугле» «Администрация социального обеспечения», нашла нужный номер, загнала его себе в телефон и десять минут слушала механическую чушь оператора, которому плевать было на траур и эмоциональную нестабильность чьей-то дочери, возможно, похищенной около тридцати лет назад. Я орала в трубку: «Представителя!» до тех пор, пока фальшивый голос не сдался и не переключил меня на живую женщину, представившуюся как Кристал.

— Несколько лет назад мне прислали по почте новый номер, — сказала я ей. — Меня зовут Томми МакКлауд.

— Мммм-хм. Сотни людей получили новые номера. У вас возникли проблемы?

— Я просто хотела бы узнать… почему? Где первые три цифры, идентифицирующие место моего рождения? — задав вопрос, я тут же сообразила, что могла бы просто нагуглить эту информацию и сберечь себе уйму времени.

— И вы интересуетесь только сейчас. Впрочем, неважно. Дайте мне первые три цифры старого номера и новый номер. — Я послушно зачитала их, и Кристал вернулась на линию пару секунд спустя. Наверняка погоняла «Гугл».

— Чикаго, Иллинойс.

— Я родилась в госпитале Форт-Ворса, Техас.

— Да, мадам, — нарочито терпеливым тоном сказала она. — Потому вы и получили новую карту.

— И вместе с ней уйму проблем, — сказала я, разозлившись на ее покровительственный тон и желая отвлечься от причины, по которой я вообще решила ей позвонить.

— Мадам, у вас есть конкретные проблемы, с которыми лично я могу помочь вам сейчас? Карты были выданы в ответ на повышение угрозы безопасности нашей нации, чтобы уменьшить мошенничество с использованием личных данных. Вам безразлична безопасность нации?

Ах, эта тактика двадцать первого века: свалить вину на клиента. Вчера представитель телефонной компании сказал мне, что нужен месяц, для того чтобы провести к ранчо в Пондере телефонную линию и Интернет. Когда я попыталась возразить, он спросил меня, правда ли я считаю, что достойна потеснить всех остальных клиентов в очереди? И разве мне неизвестно о потопах в Техасе? Я не нашлась, что ответить. Чернозем на папиных полях посерел и потрескался от жары. Я мысленно увидела, как представитель компании жмурится и наугад тычет пальцем в список под названием «Природные катастрофы: оправдания наших простоев».

— Вы сомневаетесь в моем патриотизме? — спросила я у Кристал, думая о том, что это ее имя не настоящее и что ее сухощавая неамериканская задница наверняка сейчас торчит в Индии. — Или зачитываете сценарий? Тогда советую вам сменить текст.

— Я отключаю вас с пометкой «абонент отключился», — ответила она.

— Что?

Тишина на другом конце линии. Кристал меня «отрезала».

Но это уже не имело значения. Я не могла больше отрицать факты.

Факты, которые предоставило мне письмо Розалины Марчетти. Ее дочь Адриана была похищена в Чикаго, штат Иллинойс. Розалина хотела, чтобы я отправилась к ней в течение нескольких будущих недель. Расходы за ее счет.

Знала ли она, что недавно умер мой отец? Ведь именно так работают аферисты, хладнокровно просматривая некрологи — те редкие случаи, когда необычные имена, как правило, пишут без ошибок.

Ведь вот в чем проблема: мало кто, не считая кровных родственников, мог правильно написать мое имя, да и кровные часто ошибались.[3]

Я перечитала письмо в сорок третий раз, чувствуя себя двенадцатилетней девчонкой, которая забилась в угол конюшни с фонариком и книжкой ужастиков и отчаянно хочет предупредить героиню о риске, но в глубине души знает, что можно защитить ее на день, на месяцы, на годы, навсегда — просто закрыв эту чертову книгу. Оборвав историю на середине.

Я уставилась на подпись Розалины Марчетти. Она надменно раскинулась в правом нижнем углу листа — размашистая, с завитушками. А под ней, как запоздалая мысль, корчилась фраза:

И ангелы плакали.

Глава 2

— Томми, ты в порядке?

Знакомый скрипучий голос. Голос, как у моего отца, шершавый от дыма и пыли древесных опилок. Я подняла голову со стопки бумаг. Если зажмуриться, можно представить, что это папа. Высокий, угловатый, со стрижкой за пятнадцать баксов в парикмахерской «У Джо», в джинсах и сапогах, которые явно знакомы с коровами, с лицом, напоминающим техасскую землю, с морщинами от солнца, сухости и сигарет. Проклятые сигареты. Я попыталась выбросить из головы образ папы, каким он был в конце, — с кислородным баллоном, который следовал за ним повсюду, как верный пес.

— Вэйд. Привет. — Я протянула свои упрямые волосы через старую резинку, которую откопала в ящике, и забросила «хвост» за спину. — Я проснулась. Только не знаю, с чего начать разбор папиных бумаг.

Я хотела сказать, что в этой комнате мне становится физически больно. Но вместо слов развела руками, показывая на потертый дубовый стол, сколоченный двести лет назад каким-то ковбоем. Столешницу составили из кусков и обломков, отчего она напоминала гигантский пазл. Без единого гвоздя. В три года я любила спать на этой столешнице. Папа хвастался, что потребовалось пятеро мужчин, чтобы пронести этого гиганта в дверь кабинета.

Огромный кожаный диван в углу до сих пор хранил вмятину в форме длинного папиного тела. Пластиковый мешок с одеждой из химчистки, ковбойские джинсы и слегка растянутые рубашки висели на дверце шкафа; упаковка пива «Корона Лайт» и две упаковки «Доктор Пеппер»[4] стояли на дощатом полу у маленького холодильника — зло, перешедшее по наследству, как и сигареты, которые его убили. Впрочем, я бросила курить в шестнадцать, в тот день, когда папа выбил сигарету из моих рук, застав меня курящей за сараем. Это был единственный раз, когда он меня ударил. Но зависимость от «Доктора» сохранилась.

Мой взгляд перескочил на фото за головой Вэйда, то, из другой жизни, — выгоревший кадр, на котором папа и Вэйд позировали в форме федеральных маршалов. Обнимали друг друга за плечи, из уголков улыбающихся губ торчали сигары. Хороший был день, всегда говорил папа. Плохой парень получил по заслугам.

В этом восстановленном историческом здании 1800 года, скотном дворе Форт-Ворса, плохие парни когда-то получали по заслугам каждую неделю — обычно свинцовой пулей в спину. Иногда это происходило в салуне на первом этаже, иногда, совершенно внезапно, в этой самой комнате, когда плохой парень пыхтел между раздвинутыми ногами женщины, готовой на все ради пары монет.

За последние тридцать лет, засев в окружении жутких призраков прошлого, мой папа превратил наследие своей семьи в мультимиллионное газовое и нефтяное дело. Ему помогали секретарь, семеро юристов, два консультанта по инвестициям и человек, который стоял сейчас передо мной, развалившись так, как могут только ковбои в своих джинсах, и прикрыв пах потрепанной шляпой Тони Лама,[5] которую он сжимал своей огромной рукой.

Вэйд Митчелл был на десять лет моложе папы и мог стать наследником его огромного дела, как уточнялось в папином завещании, если только я сама не заинтересуюсь бизнесом. Моя сестра Сэди давным-давно вычеркнула себя из списка кандидатов.

— Не хочу давить, Томми, но ты приняла решение?

Сначала я даже не поняла, о чем он говорит. О своей работе? О Розалине Марчетти? Но откуда он мог о ней узнать? Я нервно прикоснулась к розовому листу. А затем вспомнила настойчивый шепот Вэйда на поминках в доме тети Ребекки.

— Ты о ветряной ферме? — спросила я у него.

— Да. Это то, что нужно решить на этой неделе. «БиТи Пауэр» хочет поставить еще сотню турбин в Стивенвилле. Если не согласимся мы, они выберут другое место. И еще они приглядываются к нашей собственности в Биг Диппер возле Берни.

— Я не знаю, — медленно ответила я.

— Томми, тебе стоит оставить принятие этих решений мне. За аренду они платят довольно много.

— Тогда почему до сих пор столько споров? Семьдесят пять турбин уже на месте?

Я лишь раз побывала на нашей земле после того, как на ней поставили турбины. И это место вызывало смешанные чувства. Громадины угнездились рядом со старым домом, и в них была своя странная красота: вздымаясь выше статуи Свободы, турбины медленно вращали лопастями на ветру, превращая равнины в странный инопланетный ландшафт, когда с наступлением ночи на них начинали мигать красные огоньки.

— О чем ты?

— О том самом. Несколько лет назад папа поставил на этой земле семьдесят пять турбин, оставив вариант для расширения. Ты думаешь, все прошло гладко?

Вэйд явно удивился тому, что я владею этой информацией. Или тому, что мне вообще не наплевать.

Вэйд не особо мне нравился. Он был грубым, вечно вертелся где-то поблизости и, когда мы были еще маленькими, часто гонял нас, чтоб не приставали к папе. Но когда-то они вместе попадали в трудные ситуации, в которых не было ничего, кроме пистолетов и поддержки друг друга. Совместное насилие — это как суперклей для людей.

— Фермер с севера поднял в прессе большую бучу, — прорычал Вэйд. — Вроде как наши турбины портят ему вид из окна. А город счастлив: наши налоги пошли на финансирование школ. И торфяное поле теперь негласно принадлежит им.

— Пару месяцев назад я говорила папе, что турбины беспокоят детей, — ответила я. — И лошадей.

— Это еще что за фигня?

— Возле реабилитационного ранчо, где я работаю, тоже устроили ветряную ферму. Мы не видим турбины, но они достаточно близко, чтобы слышать их. Дети называют их шепчущими чудовищами. И лошади плохо спят. После того как турбины вывели на полную мощность, многих детей постоянно тошнит. Это называется синдромом ветряных турбин.

Вэйд нахмурился.

— Томми, нам сейчас не до этой хипповской хрени. Твой отец хотел совершить эту сделку. Будешь тянуть время, и мы потеряем два миллиона долларов вот так, — он щелкнул пальцами и склонился над столешницей, слишком близко к моему лицу. — Нельзя принимать решения, основываясь на паре курсов психологии, заявках кучки больных детей и капризах четвероногих. В бизнесе решения принимаются не так.

Он особо подчеркнул голосом «не так», явно смягчив вертевшееся на языке более точное определение. Мы оба знали, что Вэйд — натуральный ковбой, пусть и имеющий за плечами сельскохозяйственный факультет в техасском университете сельского же хозяйства и механизации. Единственной достойной терапией он считает бутылку виски «Старый Рип Ван Винкль» и час стрельбы из пистолета по мишеням.

— Биг Диппер — чудесный участок земли, — сказала я ему. И проглотила комментарий о том, что от получения докторской степени меня отделяет всего пара месяцев. — Нетронутый. Не так уж много осталось мест с природными ручьями и реками.

— Это рекреационная зона, — согласился Вэйд. — Но люди за нее больше не платят и уж точно не выложат такую сумму.

Мы никогда не продали бы эту землю. Я уставилась на него тяжелым взглядом. Он намеренно не хотел меня понимать. А я не хотела понимать его.

Тоска по папе лилась из нас обоих и впитывалась в щели пола, как когда-то в них впитывалась чья-то кровь.

Я знала, что Вэйд рыбачит по субботам со своим двадцатипятилетним сыном-аутистом, ни разу не нарушив единожды данного обещания. Знала, что ковбойские сапоги Вэйда сделаны на заказ у Лэдди, контора которого дальше по улице, и заказ этот сделан из-за хромоты, о которой он никогда не говорит. Невзирая на свою хромоту, он настаивал на том, чтобы вынести нашу мать из дома, когда она покидала его навсегда, обвиснув тряпичной куклой на чужих руках.

Он, по большому счету, был хорошим парнем, умным мужчиной. Я знала это. Просто он мне не нравился.

— Убирайся, — сказала я, потому что не хотела показывать ему своих слез.

— Да, мадам. Позвони, когда я тебе понадоблюсь. Это случится скорее, чем ты думаешь. — Он жестом обвел деревянные шкафы вдоль стен, собравшуюся на столе почту, компьютер, с которым я еще не разобралась… И сердце у меня оборвалось, потому что я знала: он мне действительно понадобится.

Взявшись за дверную ручку, Вэйд обернулся.

— Томми, ты чертовски неграмотно подходишь к делу. Но, должен сказать, я рад видеть в тебе огонек. Я уж думал, тот ростбиф навсегда вытоптал из тебя твой знаменитый характер. — Его лицо смягчилось. — Я слышал, что ты до сих пор крута в седле. Может, нам стоит как-нибудь вместе проехаться и все утрясти?

Он тихо прикрыл за собой дверь.

Мой взгляд заскользил по стенам, слезы размывали очертания ковбоев, шлюх и картежников на исторических фото, которые папа извлекал по одному из пыльных шкатулок и антикварных магазинов.

Взгляд задержался на изображении Этты Плейс, прекрасной и непостижимой девушки Сандэнса Кида. Фотография висела на почетном месте над дверью, это было любимое папино фото, подарок от мамы на Рождество, вынутый из сверкающей серебряной шкатулки.

Длинные темные волосы собраны кверху, серые глаза, стройное грациозное тело. Этта не выглядела ни жестокой, ни дикой, но все клялись, что именно такой она и была.

Почему никто не знал ее настоящего имени? Действительно ли она была проституткой, когда познакомилась с Сандэнсом Кидом? И куда она исчезла? Как можно прожить жизнь без начала и без конца?

В детстве я часто сидела на твердом полу перед этой фотографией, скрестив ноги, задрав голову и страстно желая, чтобы Этта заговорила, поведала мне свои тайны, но однажды папа взглянул на меня поверх своего стола и сказал:

— Она загадка, милая. Одна сплошная проклятая загадка.

Глава 3

Через пять минут после ухода Вэйда я перевернула страницу своей жизни, позволив смелой, но глупой героине рвануть вперед.

Интересно, что означает моя привычка говорить о себе в третьем лице и использовать слова вроде «смелая»? Мои коллеги предложили бы четкий термин «склонная к дизассоциации». Сэди бы добавила: «не идущая на контакт».

Розалина Марчетти может оказаться аферисткой, сказала я себе. Или сталкером с навязчивой идеей. Эмоционально неуравновешенной. Опасной.

Но я должна узнать.

Мои пальцы застучали по клавиатуре папиного компьютера, внезапно ожив после недели парализующей нерешительности. Потребовалось всего тринадцать минут на то, чтобы найти правильную Розалину Марчетти в архивах «Чикаго Трибьюн». И когда я говорю «правильную», на самом деле я имею в виду совсем — совершенно — неправильную.

Розалина Марчетти, в девичестве Рози Лопез, во времена стриптиз-карьеры именующаяся куда более поэтично — Алая Роза, 27 января 1980 года вышла замуж за чикагского гангстера Энтони Марчетти. Месяц спустя Марчетти предстал перед судом и получил пожизненное заключение по обвинению в шести убийствах, растратах и взяточничестве. Наказание казалось слишком легким. Место Энтони Марчетти было только в аду. Он жестоко расправился с агентом ФБР, его женой, тремя детьми и агентом, который охранял их на конспиративной квартире. Но суд оставил ему шанс на досрочное освобождение.

Марчетти холодно смотрел на меня со свадебной фотографии: смуглый харизматичный тип. Он выглядел так, словно ему в равной степени комфортно было бы отправиться в оперу и мелко нарубить очередной труп у себя в кладовой. Невесты обычно сияют звездами на таких фотографиях, но эта новобрачная, Роза, смущенно пряталась от объектива, скрывая лицо в тени. И просто смешно было думать, что кто-то из этих людей может иметь ко мне хоть какое-то отношение.

Их мелодрама на этом не закончилась. Еще пару минут поиска — и история Розалины подтвердилась. Через шесть месяцев после свадьбы она родила малышку, которой очень не повезло. Не повезло, потому что девочку похитили на третий день после ее первого дня рождения. У меня заболел живот, но я продолжала читать один из «горячих» сайтов о настоящих преступлениях, статистика которого высветила мне сто тридцать шесть тысяч посещений. Через несколько дней похититель прислал Розалине палец ее дочери. Я посмотрела на свои руки, убеждаясь, что все пальцы на месте. Почему Розалина не спросила о пальце в своем письме?

Деталей почти не было. Мне снова пришлось справляться с нервной дрожью, когда я выяснила, что имя девочки — Адриана Роза Марчетти — все еще в списке активного поиска ФБР. Ее так и не нашли.

Алая Роза теперь жила за высокой оградой на пышной вилле в итальянском стиле, на северном берегу Чикаго. Энтони Марчетти все еще сидел в тюрьме. Она с ним так и не развелась. Согласно сообщениям в разных колонках общественных новостей, Роза была щедрым благотворителем в делах, касающихся СПИДа, пропавших без вести и библиотек.

Но я смогла отыскать только ее имя. За исключением свадебного фото, ее снимков нигде не было.

Глаза слегка жгло. Я уже больше двух недель не могла проспать более четырех часов — с тех пор, как звонок Сэди за пару часов до рассвета сообщил мне о смерти папы.

Нужно было идти. Это будет первая ночь, которую я проведу на ранчо, а не у Сэди, и там не будет простыней и еды в холодильнике, не считая «Миллер Лайт» и колы, приобретенной для папиных друзей, которые иногда заезжали на ранчо поохотиться. Папа шесть месяцев назад попросил нашу экономку закрыть дом и с тех пор работал только здесь, здесь принимал душ, здесь же и спал, если только дела не уводили его в Ворсингтон.

До дома было минимум сорок пять минут езды. Возможно, сегодня лучше заночевать тут.

За окнами западной стены я видела лишь чернильную темноту, скрывавшую даже кирпичную стену соседнего здания, до которой можно было дотянуться рукой из окна. Другие офисы в папином здании — страховое агентство, кабинет ортодонта, адвокатская контора — опустели уже в шесть вечера, так что я осталась наедине с призраками. Щелкнул кондиционер, и мое сердце слегка подпрыгнуло.

Еще одна мысль не давала мне покоя.

Понадобилось всего два клика, чтобы выяснить, где находится Энтони Марчетти.

Двадцать дней назад его перевели из одиночной камеры тюрьмы строгого режима в Крест-Хилл, штат Иллинойс, в обычную камеру Форт-Ворса, штат Техас. Марчетти готовился к досрочному освобождению. И до его местонахождения было двадцать пять минут езды.

Кто-то явно играл со мной, либо там, наверху, либо здесь, на земле.

Вдруг мои усталые глаза засекли движение — размытый мазок зеленого.

Кто-то был в комнате, у двери.

Моя правая рука автоматически выхватила беретту «М9», которую отец держал в специальной кобуре под столешницей, и я прицелилась в голову мужчины, которого никогда раньше не видела. На все это у меня ушло примерно три секунды. Хорошая мышечная память.

Давным-давно мы с Сэди тренировали это движение, выхватывая своими маленькими ручками водяные пистолеты. Тогда нашей целью было намочить противника и успеть вытереть пол, пока папа не вернулся из зала совещаний.

— Ого! — Незнакомец резко остановился на входе в комнату.

Этот парень мог оказаться заблудившимся туристом. Симпатичный, но не в моем вкусе. Стареющий сынок богатых родителей. На нем была лаймово-зеленая рубашка-поло, похожая на флаг какой-то страны, а на левом бицепсе виднелся маленький розовый пони. Его рваные джинсы баксов за сто пятьдесят должны были бы выглядеть так, словно он много работает со скотом, но вместо этого при взгляде на них становилось ясно, что трепал и рвал их рабский труд вьетнамских швей.

Он притворялся.

Я, поклонница «левайсов», работала со скотом с шести лет, поэтому джинсы стали первым очком не в его пользу. Были и другие, к примеру, короткие волосы, уложенные с помощью мусса в неестественную прическу.

— Вы заблудились? — осторожно спросила я. — Это частные владения.

Не сводя с беретты глаз, он сполз на кожаный стул лицом ко мне. Положил на стол маленький цифровой диктофон, поставил на пол кейс.

— Мне будет уютней, если вы это опустите, — сказал он мне. — Я из журнала «Техас Мансли». У нас есть общий знакомый. Лидия Прэтт. Я не хотел вас пугать, я просто думал, что могу перехватить вас здесь и назначить время нашей встречи. Вот моя визитка. — Он запустил карточку по столу. — На звонки по мобильному вы не отвечали.

В его истории звенела пара правдивых нот, но от него самого мои нервы вопили не тише подростков-чирлидеров.[6] Я опустила пистолет, вернула его в кобуру под столом и взяла визитку.

Джек Смит. Ведущий журналист. Журнал «Техас Мансли». Два телефонных номера, номер факса с индексом Остина, имейл.

— Зовите меня Джек, — сказал он, улыбаясь и протягивая руку, которую я не собиралась пожимать.

Убирайся. Это слово звенело в моей голове. Я посмотрела на свой телефон. Два пропущенных звонка, у номера — индекс Остина. В этом, похоже, он тоже не врал.

— И?.. — спросила я.

— Я работаю над статьей об успехах иппотерапии при лечении детей с проблемой агрессивного и антисоциального поведения. Лидия сказала мне, что вы с ней вместе работаете над исследованиями. И я выпросил у нее ваш номер.

Правда. Лидия Прэтт была профессором, моим бывшим наставником в Университете Техаса, а также дистанционным партнером по исследованиям.

— И как вы прошли через главную дверь внизу? — спросила я. — Компьютерная система безопасности автоматически запирает ее после пяти.

Он пожал плечами.

— Дверь была открыта.

— Откуда вы знали, что я буду здесь?

— Я же репортер, — сказал он так, словно это все объясняло. — В пятницу я взял интервью у Лидии в Остине. Она упомянула, что вы в Форт-Ворсе. Я переключился на новую статью, и оказалось, что мы с вами в одном городе, в одно время. Парень, у которого я сегодня брал интервью, сказал, что у вашего отца здесь имелся офис.

— Кто это был? У кого вы брали интервью?

— Я должен защищать свои источники.

Этот парень раздражал своей болтовней вообще и, в частности, привычкой выражаться так, словно зачитывает реплики из сценария.

— Сейчас не лучшее время, — резко сказала я. — Мои исследования сосредоточены прежде всего на детях с опустошающей травмой. Самоубийство родителей, смерть родственника. Иппотерапия — лишь часть моих изысканий. А вам лучше уйти.

— Подумайте, — настаивал Смит, не двигаясь с места. — Я уверен, что вы сможете добавить что-то интересное. Статья поможет вам найти новых инвесторов. Я не отниму много времени. И до вечера понедельника буду «У Этты Плейс».

«У Этты Плейс». Это, наверное, какая-то дурацкая шутка. Я с трудом удержалась от взгляда на ее фотографию. «У Этты Плейс» — это был мотель в даунтауне, кормившийся за счет спекуляции на версии о том, что после смерти Кида Этта пряталась в Форт-Ворсе и, скрывшись под именем Юнис Грэй, содержала пансион. Точнее, если почитать хоть что-то, кроме приглаженного сайта этого мотеля, Юнис владела борделем. И я уверена, что она не требовала указанных на сайте ста пятидесяти баксов, а то и больше, за номер, какие бы непристойные удовольствия там ни предлагались.

Сэди назвала бы это интуицией. Зна́ком — возможно, от самой Этты. Моя сестра, художница, верила в магнитное исцеление, в то, что летом нужно ходить топлесс, в похищения инопланетянами и в то, что в наших венах течет ведьмовская кровь, перешедшая к нам от бабушки.

Джек Смит поднялся на свои длинные ноги. Я последовала за ним через кабинет Мелвы, по узкому коридору и затем по лестнице, ведущей к закрытой входной двери.

— Просто хотела проверить, — мило отметила я. Замок, как оказалось, работал исправно.

— Ну надо же! — Его улыбка стала шире. — Маленький глюк в компьютере, видимо.

Я не ответила. Папа говорил мне, что охранная компания клялась: их особая система работает надежно как часы и настолько же сложна технически.

— Над какой же статьей вы корпите? — спросила я. — Что привело вас в Форт-Ворс?

Губы Смита снова сложились в улыбку, которая меня так раздражала.

— Я знаю, где похоронен Джимми Хоффа,[7] — сказал он и замолчал, оставив слова висеть в горячем воздухе.

Дверь нашего здания выходила на боковую улочку, в стороне от скопления туристов, от баров и дороги, по которой днем гоняли скот. Город экономил на ее освещении, так что Смит, зашагавший в конец квартала, быстро превратился в тень. В свете фонарей главной улицы его рубашка засветилась неоновым светом, а затем он исчез за углом. Я выждала некоторое время, чтобы удостовериться, что он не вернется. Вынула пистолет из-за пояса, куда заткнула его незаметно для Смита.

Этому «репортеру» стоило бы носить американские джинсы свободного кроя, и не только потому, что они мне больше нравятся.

К примеру, они бы лучше скрыли кобуру на его лодыжке.

Джинсы обычно правдивы.

Джек Смит, репортер он или нет, был притворщиком с большой буквы «П».

* * *

Полчаса спустя я отправила компьютер спать, выключила свет и, выходя, проверила, надежно ли закрыта дверь папиного кабинета. В моей сумочке лежал пистолет, а рядом с ним — письмо Розалины Марчетти.

А сама я очутилась в маленьком мирке Мелвы. Уютность пространства удваивалась с помощью диванчика для ожидающих, хотя такие техасцы, каким был мой папа, не заставляют людей ждать.

Мелва всегда оставляла включенной напольную лампу, когда уходила из офиса четко в 17:31, но сегодня, именно сейчас, лампа лишь подчеркивала сгустившиеся тени. На двадцатисемидюймовом мониторе ее «Мака» светилось фото шестилетнего внука, одетого на Хэллоуин в костюм Франкенштейна, отчего странная хай-тек-радуга растекалась по портрету Чарльза Рассела,[8] висевшему на стене за ее креслом.

Я собирала храбрость в кулак, готовясь пройти по темному коридору.

Мысленно, ни на дюйм не отступая от двери папиного кабинета, я прошагала весь путь до гаража, где оставила свой пикап. По коридору, по лестнице, наружу, в жаркую ночь, вдоль двух пустых кварталов, до самого гаража. И никакие пропитанные текилой туристы в жестких, только что купленных ковбойских шляпах не явились составить мне компанию.

Мысленно же в одиночестве я поднялась на скрипучем лифте на третий этаж. Пересекла полосатую от теней бетонную дорожку, дошла до старого папиного «шеви» — одна. Задергалась, открывая дверь, потому что к тому времени я уже панически хотела только одного — забраться внутрь и защелкнуть замок изнутри. Дистанционного пульта древней машине не полагалось.

Стоя все там же, в безопасном мирке Мелвы, глядя в темноту коридора, я подумала было вернуться и провести ночь на папином диване, в ложбинке, оставленной его телом, с пистолетом у изголовья. Но вместо этого набрала знакомый номер на мобильном, надеясь, что скрип над моей головой издают не Джек Смит и не Этта Плейс. И не мой покойный папа, разозлившийся оттого, что какая-то незнакомка заявила на меня свои права.

Глава 4

Дыхание получалось быстрым и отрывистым. Я не видела ничего, кроме тьмы и маленьких осколков света — блесток, кружащихся в целой галактике черноты. Вытянутые вверх руки болели, ладони вжимались в обитую атласом крышку гроба. Я слабела. Это продолжалось уже несколько часов.

Приглушенно, но очень близко зазвонил телефон. Кто-то был там, над моей могилой, над шестью футами красной глинистой почвы, в которой копошились земляные черви. Кто-то мог помочь мне. Я начала кричать, так громко, что проснулась от собственного крика.

Так оно обычно и заканчивалось. Этот сон преследовал меня как минимум десять раз в год, и хуже всего была невозможность угадать, когда именно он приснится, когда я проснусь, взмокнув от пота, захлебываясь слюной, отчаянно пытаясь вдохнуть. Была лишь одна ночь — памятная ночь на третье сентября, которую я всегда проводила с лошадьми в поле, не позволяя себе прилечь, — когда я точно была освобождена от этого кошмара. Но все остальные ночи года мне приходилось засыпать под зловещий смех жути, которая могла повториться в любую из них.

Мои сны с самого детства не обходились без физических последствий. Если во сне я падала с лошади и просыпалась от удара о землю, задница у меня болела еще целый час. Две ночи назад мне снился секс, я проснулась за миг до оргазма, и понадобилось всего пару движений пальцами, чтобы испытать его наяву. Но это, возможно, потому, что в последнее время секса в моей жизни нет совсем.

Несколько ударов сердца — и серая пропасть сна осталась позади. Я в номере люкс в «Ворсингтоне». Мое тело взмокло от пота, волосы прилипли к шее. Сердечный ритм замедлился при виде тщательно расправленных белых простыней, антикварного резного шкафа и вишневого покрывала, все еще аккуратно сложенного в ногах кровати.

Виктор из Эль-Сальвадора был более чем счастлив отвезти меня вчера ночью от двери папиного офиса в своем желтом такси, проводить внутрь, поливая историями о собственной безнадеге на личном фронте, а затем передать из рук в руки швейцару отеля. За последние десять лет визитки Виктора прочно обосновались в каждом бумажнике МакКлаудов, с того самого Рождества, когда он заснул у ленты приема багажа, дожидаясь меня с задержанного до трех часов ночи рейса из Чейенна. Сорок пять миль до ранчо мы преодолели уже к рассвету, но при этом Виктор потребовал от меня лишь стандартной оплаты. Все МакКлауды в тот год страдали от кишечной инфекции, у каждой кровати стояли ведра, которые кто-то принес из конюшни. И все же папа выполз из постели, в пижаме и шлепанцах, и вручил Виктору хрустящую стодолларовую банкноту на чай.

Моя племянница Мэдди нарисовала знак, приклеенный теперь к спинке переднего пассажирского сиденья его машины. «Лучший Таксист на Земле!» — сообщал знак, а ниже веселый коричневый человечек махал из-за криво нарисованного руля косо нарисованного такси, ехавшего по коряво нарисованной зелено-голубой планете.

Я надеялась, что детский рисунок Мэдди хоть немного сгладит ту предвзятость, которой Виктора окружали после теракта 11 сентября. Меня бесил тот факт, что ему пришлось прикрепить три американских флажка в салоне — для того чтобы подбодрить пассажиров.

Телефон провопил еще дважды, и я сделала невероятное усилие, пытаясь отыскать его в пышных облаках одеяла.

— Где тебя носит? — осведомилась Сэди, как только я прижала трубку к уху.

— Который час? — сонно спросила я.

— Одиннадцать утра. И тебя нет на ранчо. Я стою на крыльце, так что не ври по этому поводу. Ты сказала, что проведешь ночь здесь. — Ее обвиняющий тон был оправдан.

— Ох, Сэди, прости! Я задержалась в офисе… — Я обдумывала, сказать ли ей для начала о Вэйде, или о надоедливом репортере, или о женщине, которая утверждает, что я вовсе и не сестра Сэди.

Но сказала только следующее:

— Я решила взять пример с папы и сняла номер в «Ворсингтоне». Я думала, что встану в семь и буду на ранчо раньше тебя.

Сэди и Мэдди, моя племянница, жили в двух милях от ранчо, в двойном трейлере с семейным названием «Жестянка Желаний». Трейлер стоял на чудесном участке, который Сэди пока что не решилась застроить.

— Ага, ну да. Словно ты сможешь оторваться от своей пуховой перинки на рассвете. Это было оптимистично. Но зато ты наконец поспала.

Она резко сменила тему.

— Томми, вчера вечером, после твоего ухода, у мамы был небольшой припадок.

Мигом проснувшись, я резко села и обнаружила три крошечных пустых бутылки из-под водки на столике, а также тот факт, что я совершенно голая, если не считать пурпурных стрингов.

— Почему ты не позвонила?

— Я не хотела тебя беспокоить, ты же возишься сейчас с папиными делами, и, боже, никто из нас больше на это не способен. К тому времени, как я к ней добралась, мама уже успокоилась. Она сказала, что у нее просто разболелась голова, и спросила, почему все так беспокоятся. А санитары в это время собирали тарелки, которыми она швырялась по комнате. За это ей выдали немного «В».

«В» означало валиум. Мне кажется, что со временем любое слово в английском языке начнут сокращать до одной-двух букв. Сэди, пристрастившаяся к общению со своим айфоном, шла в ногу с этой тенденцией, я же слегка отставала. Через сотни лет, наверное, лингвисты будут изучать наш язык и писать отчеты (короткие) о том, как неэффективно мы использовали свой мозг. Ну зачем подбирать длинное слово, если прокатит сокращение? Зачем держать в голове пятнадцать слов, которые означают одно и то же? Поэзия, нюансы, ритм — все это потеряет свое значение.

— Она тебя узнала? — спросила я у сестры.

— Нет. Ну, то есть да, но не сразу. После того, как мы сходили к Ирэн. — Сэди помолчала. — И немного прогулялись по полю.

Я снова легла на кровать. Неудивительно, что Сэди так легко меня простила.

— И что Ирэн?

— Я же слышу твой тон, Томми.

Для людей вроде моей сестры есть свои определения. «С приветом» — слишком грубо. Я предпочитаю «с широкими взглядами». Сэди — моя полная противоположность и одновременно самая любимая личность на земле.

Но вот для Ирэн в моей голове собраны совершенно другие слова.

— Она заставила ее лечь на стол. Ей кажется, что мама аккумулирует слишком много энергии у себя в голове, и от этого у нее головные боли и проблемы с памятью. — Сэди перевела дыхание. — Томми, клянусь, я видела, как из нее поднимается что-то похожее на туман. Мама даже вздрогнула. А потом мы мило пообедали в «Кэтфиш Кинг». Ты же знаешь, как она любит «Кэтфиш Кинг». Она называла меня Сэди Луиза. Она уже сто лет меня так не называла.

Я вовремя удержалась, проглотив фразу о том, что за улучшение маминой памяти Сэди должна благодарить жареную рыбу, а не бывшую католичку/ведьму/инструктора по йоге, имеющую пристрастие к марихуане.

Два года назад врачи диагностировали у мамы раннюю стадию деменции. Одиннадцать месяцев назад папа сдался и перевел ее в больницу, специализирующуюся на болезни Альцгеймера и ее многочисленных непроизносимых кузинах.

Неизлечимо. Есть только лекарства, которые могут облегчить состояние, но обычно не помогают кардинально. Нам всем было сложно это принять, но только Сэди до сих пор страстно искала сверхъестественное чудо, которое могло бы вернуть нам маму.

— Это замечательно, — осторожно ответила я.

— Правда?

— Правда. Ты молодец.

Я не лгала. Возможность выбраться оттуда на некоторое время наверняка пошла маме на пользу. Да и кто я, беглянка, такая, чтобы критиковать способы Сэди заботиться о маме, пока ее сестрица, как обычно, в сотнях миль к северу?

Мы закончили беседу, договорившись встретиться на ранчо в середине дня, с куриными КРБ и утверждением мира. «КРБ» — это куриные рубленые бифштексы.

Я провела двадцать потрясающих минут, подставив спину шикарному водному массажеру в душе, эквиваленту сильных мужских рук, которые разминают тебе мышцы, не требуя ничего взамен.

И пока я вытиралась, мой мозг, до сих пор без устали работающий, выдал очередную картинку. Мама выдергивает сорняки в саду, напевая себе под нос грустную блюзовую песню, которая странно чужда и яркому дню, и мелиссе, и кориандру у ее колен — самым радостным из растений. И все же мелодия чудесна. Она завораживает. Мне лет тринадцать, и я стою в паре метров от мамы, нарезая сирень для милых саше, которые бабушка любит укладывать в ящички с бельем.

Когда я спросила, мама рассказала мне, что это песня Этель Уотерс, классика двадцатых годов. Она сказала, что ее мама пела ей эту песню, когда она сама была маленькой. Мама почти не говорила о своей матери, и те несколько слов, крошечный лучик света, стали редким подарком.

Странная колыбельная, подумала я. Больше похожая на оплакивание.

Разве слезы в моих глазах не говорят тебе ни о чем?

Вскоре после того, как у мамы диагностировали болезнь Альцгеймера, я стала одержима всеми версиями композиции «Am I Blue». Элла Фитцджеральд, Линда Ронстадт, Рэй Чарльз, Бэтт Мидлер, Вилли Нельсон. Тогда казалось, что мне просто не хватает той мамы, которая помнила все слова, я будто надеялась поймать ее голос, записать в память, как на диктофон, чтобы снова услышать его в своей голове.

Но теперь я подумала, а возможно ли, что в свои тринадцать лет я подсознательно уже чуяла — что-то не так. И песня была подсказкой.

Холодный палец страха пробрался под толстый махровый халат, собственность отеля. Я вздрогнула. Посмотрела в зеркало и велела себе собраться, расчесывая пальцами мокрые пряди волос, спускавшиеся до середины спины.

Я никогда не верила в каскады, выстриженные челки и утюжки для выравнивания. Я просто мыла волосы. Расчесывала. И позволяла сохнуть на воздухе.

Я стригла свои волосы только один раз, три года назад, подарив их маленькой девочке по имени Дарси. В ее случае «А» означало алопеция, облысение. Она приехала на ранчо в жутком искусственном парике, с эмоциональными шрамами, которые на твоем сердце могут оставить только другие двенадцатилетние мальчишки и девчонки. Дарси больше всего на свете любила лошадей. А на втором месте после лошадей стояли мои волосы. Когда она уезжала, местный парикмахер состриг сорок сантиметров моего «добра». Я положила отрезанные волосы в пакет в качестве прощального подарка, что звучит странно, но на самом деле странным не являлось.

Майра, моя хорошая подруга, работавшая психологом на нашем ранчо, позже затащила меня к себе.

— Это не по протоколу, — сказала она.

— Думаешь, это было неправильно?

— Не знаю. Но, Томми, меня беспокоит не Дарси. И не другие дети. У тебя здесь самый высокий процент эффективности. Я не просто так отдаю тебе самых сложных детей. И именно о тебе я сейчас беспокоюсь. Ты слишком глубоко ныряешь. И я боюсь, что в следующий раз ты можешь отрезать себе нечто такое, отчего потечет кровь.

Я не была уверена, метафора это или нет.

— Я просто не знаю другого способа, — возразила я. — И я всегда отпускаю этих ребят.

— Ты позволяешь им уйти, Томми. Но ты никогда их не отпускаешь.

Я подхватила джинсы с пола у кровати, где оставила их прошлой ночью, понюхала подмышки персиковой футболки, которую взяла напрокат у Сэди, потому что в моем чемодане закончилась чистая одежда, нашла под кроватью бюстгальтер, откопала там же один ботинок… Второй нашла у двери.

Быстро оделась и проверила пистолет в сумочке.

Оружие не казалось мне лишним даже при свете дня. А потом я позвонила вниз и попросила вызвать такси, которое отвезет меня обратно к папиному пикапу в Стокъярдс. Виктор, как я помнила, сегодня обедает с одинокой мамочкой, с которой познакомился онлайн.

Глава 5

Я решила подниматься по лестнице, потому что все журналы советуют так поступать.

Те же самые журналы советуют никогда не заходить в крытые парковочные помещения в одиночку, даже при свете дня.

Позже, вспоминая о происшедшем, я размышляла, что же защекотало мне шею — пот или интуиция, когда я сделала первый шаг. Я не из тех женщин, которые ходят, зажав ключи в кулаке на манер кастета, и готовы дать отпор возможным насильникам, но я все же осторожнее обычных людей, а моя паранойя зашкалила еще восемнадцать часов назад.

Мой отец был последним из многовековой линии федеральных маршалов, солдат, хранителей закона Дикого Запада. Один из наших предков, по легенде, пристрелил самого Клайда Бэрроу. Мой покойный дедушка — ветеран двух войн, шериф округа Вайс, фанатично обучал нас с Сэди стрельбе по мишеням и рукопашному бою — каждое воскресенье, когда бабушка ложилась подремать после обеда. Рукопашная в основном состояла из хихиканья и выбивания соломы из паха самодельного чучела, которое мы пинали по кругу вокруг батута. В данном случае главной целью дедушки было развить в нас уверенность в себе, и это сработало. Так что интимные места парней никогда нас особо не пугали.

На середине второго лестничного пролета, ведущего в гараж, я услышала над головой голоса. Симфонию приглушенных голосов, вибрирующих ударов и отрывистых стонов. Кого-то избивали.

И куда мне идти? Вверх? Вниз? Герой я или нет? Сердце заработало так, словно я уже пять минут шагала по беговой дорожке, настроенной на ускорение.

Возможно, у меня просто разыгралось воображение? Да. Наверняка это всего лишь бригада строителей. Или туристы. Ну разве плохие парни станут чудить воскресным утром посреди туристического рая, известного своей дорогой одеждой в стиле вестерн, седлами на барных стульях и рестораном, в котором Дж. Р. Ивинг ел свои любимые сырые стейки?

Пот ручейками стекал у меня по груди, по шее, по спине.

Не смей, не смей, НЕ СМЕЙ поддаваться панике.

Я шептала себе эти слова, словно мантру, будто они действительно могли мне помочь, а сама стягивала ботинки и медленно, осторожно поднималась по лестнице, стараясь не наступить на осколки пивных бутылок. Дверь, выходящая на площадку третьего этажа, была открыта, что делало меня отличной мишенью, так что я опустилась на четвереньки и тут же попала коленом на пятисантиметровый осколок стекла. Я вытащила его, не думая, вздрогнула, почувствовала, как намокают от крови мои любимые джинсы.

Туристы.

Я взмокла от пота. На лестнице не было вентиляции, и температура поднялась градусов до сорока. Бетонные плиты спасали от прямых солнечных лучей, пропуская только тонкие полоски света. Глаза целую секунду привыкали к полутьме. Папин пикап стоял в двадцати футах от меня, там же, где я вчера его оставила.

На этом этаже было припарковано всего с десяток машин, между которыми зияло страшноватое открытое пространство.

Это важное замечание, потому что действо разворачивалось в дальнем углу гаража, машин через семь от меня.

Трое людей. Двое стоят, их лица скрыты в тени под широкополыми ковбойскими шляпами. Третий на полу, осел, как тряпичная кукла, под ударами. Пока что никто из них не смотрел в мою сторону.

Я дважды моргнула, не в силах поверить, что действительно это вижу.

Сегодня рубашка-поло на нем была расцвечена под Карибы.

Какого дьявола Джек Смит позабыл у моего пикапа? Решил меня выследить? Довольно эгоистичная реакция с моей стороны, поскольку тем бедолагой на полу оказался именно он. Я отступила назад, на лестницу, сбежала на середину пролета и набрала 911.

— Помогите, — прошептала я. — Парня забивают до смерти. Третий этаж. Стоянка Стокъярдс.

— Мадам, вы хотите сообщить об избиении? — Я слышала шорох клавиатуры.

Я нажала «отбой».

Вполне логично было бы спуститься по лестнице и выйти обратно на солнышко. Больше всего мне хотелось оставить Джека Смита самостоятельно разбираться с его проблемами, в частности, потому, что эти двое парней вполне могли сейчас оказывать мне услугу. Но глухой удар тяжелого ботинка по мягкой плоти напомнил мне о старике из Пондера, который раньше прилюдно избивал свою собаку.

Один из незнакомцев продолжал пинать Джека, второй прислонился к машине, скрестив на груди руки. Стоны Джека прекратились, движения тела стали рефлекторными, он уже не защищался. Плохо.

Я выхватила из сумочки ключи, глубоко вдохнула и, пригибаясь, хромая и подпрыгивая, перебежала к пассажирскому сиденью моего пикапа. Опустилась коленями на бетонный пол, чтобы вставить ключ в скважину. С тем же успехом я могла вогнать перочинный нож в мое многострадальное колено. Потребовалась вся моя сила воли, чтобы не заорать.

Я потянула дверь на себя, заползла животом на сиденье из потрескавшейся искусственной кожи, вытянула руку. И сжала пальцы на рукояти спрятанного под сиденьем пистолета. Я выскользнула из пикапа, выглянула из-за бампера и прицелилась.

Папин пистолет в моей сумочке не был заряжен.

Но игрушка 45-го калибра под водительским сиденьем пикапа — была. В отличие от папиного пистолета, этот ложился мне в руку как влитой, он был привычнее зубной щетки и теннисной ракетки. Дедушка подарил мне его на мой двадцать первый день рождения, после того как мама ушла спать. В нашей семье многое происходило, только когда женщины спали.

«Для девушки пистолет великоват, — предупредил меня дед, — и отдача может сбить тебя с ног, если ты не умеешь с ним обращаться. Но ты научишься. Это должно стать твоей второй натурой, иначе толку от оружия тебе не будет».

Хватка, стойка, прицел.

Практика, практика, практика.

Год спустя дедушка решил, что я прошла его курс обучения, и позволил мне самой носить пистолет.

Двое незнакомцев, похоже, спорили о том, стоит ли засовывать Джека в багажник черной «эскалады».

— Эй! — заорала я, как идиотка, выбегая к ним с пистолетом в вытянутой руке. Я представила себе несколько поколений опытных защитников закона МакКлаудов, вздрогнувших на небе и пристально взглянувших на меня с высоты птичьего полета. — А ну-ка, руки вверх!

— Какого черта? — развернулся ко мне более крупный парень.

Я отступила за красный минивэн, прицеливаясь поверх его капота в левый нагрудный карман этого парня.

— Бубба, кажется, у нас тут девчонка с пистолетом.

Бубба? В последний раз я слышала это имя, когда мне было шестнадцать, — я тогда встречалась с его носителем. А теперь Бубба шагал ко мне, спокойный и безоружный, прямо через освещенный участок пола. Широкий нос. Злобная усмешка. Черный стетсон[9] из бобрового фетра — такие стоят баксов пятьсот. Ботинки из страусиной кожи.

Этот не притворщик. Самый настоящий реднек.[10]

— Это не просто девчонка, Расти, — сказал Бубба, которого, похоже, не беспокоила перспектива заиметь пулю в сердце. — Кажется, это наша девчонка. — Он ткнул в экран своего айфона. — Глянь сюда, милашка, у меня твоя фотка. Я не причиню тебе вреда. — Он шагнул еще ближе, протягивая телефон.

— Я тебя пристрелю! — завопила я. — Стой на месте!

Он улыбнулся и продолжал шагать. Тридцать футов от меня. Двадцать.

Хватка, стойка, прицел. В моей голове ревел белый шум.

— Я уже вызвала полицию. Ты не веришь, что я могу выстрелить? — Я прицелилась в игрушку, «Джека в коробочке», торчащего на антенне белой «вольво» справа от его головы. Та разлетелась на приятно мелкие пластиковые кусочки. Живой Джек смог собрать себя в сидячее положение, но его рука торчала под неестественным углом. От Джека Смита помощи ждать не приходится. Кажется, ему сломали как минимум три ребра.

Я не была уверена, что стану стрелять в этого парня, и, судя по его взгляду, он это понял. Пара секунд — и он меня просто заломает. Дедушкины уроки рукопашной проносились в моей голове, пока он, все так же улыбаясь, продолжал приближаться.

Когда он оказался в метре от меня, я выпрыгнула из-за вэна и произвела эффектный и эффективный высокий пинок в район его паха. Балетный класс, который я посещала каждую среду, оправдал свое существование в моей судьбе.

— Ах ты, сучка! — захрипел мужик. Одной рукой он схватился за пах, а другой вцепился мне в волосы, когда я пробегала мимо. Жуткий рывок вниз — и он пришпилил меня к полу собственным весом, поставив ботинок мне на грудь. Я увидела длинные светлые пряди волос, свисавшие из его кулака.

Не люблю в этом признаваться, но у меня пунктик по поводу волос. И когда этот гад навис надо мной, сжимая в лапе вырванный из моего скальпа материал, я забыла, что только что боялась.

Обеими руками я резко вывернула его ботинок, изо всех сил, в самую болезненную и неудобную из возможных позиций. Окованный сталью носок развернулся на девяносто градусов, нападавший потерял равновесие. Его телефон упал на пол. Он испустил очередной вопль. А я дернулась в сторону, когда сто десять кило жира и мускулов рухнули на бетон.

Теперь моя левая щека вжималась в холодный пол в паре дюймов от острых носков его ботинок и его же телефона. На экране сияла моя фотография — выставленная на страничке с биографией на сайте Ранчо Хэло. Времени на размышления не было. Я поднялась на ноги и побежала к Джеку и второму нападавшему, двигаясь на чистой ярости, злости, упрямстве и… без намека на план действий.

Что со мной случилось? Я ведь не хотела связываться с этими громилами. Я не хотела, чтобы в моей сумочке лежало розовое письмо. Я не хотела, чтобы папа ждал, когда установят надгробие на его могиле, где сейчас поверх рыхлой земли чернели на августовской жаре сотни роз на длинных стеблях.

— НА КОЛЕНИ! — заорала я второму бандюге.

Я не слышала, как они подъезжали, но внезапно рядом со мной завизжали тормоза двух полицейских машин, и четверо копов в форме — аналог целого батальона для воскресного утра в Форт-Ворсе — выскочили из них с пистолетами наготове. Я подобралась, целясь в голову плохого парня номер два.

Я стояла в паре дюймов от Джека, который глазел на меня отупевшим взглядом.

— Твои волосы. Такие красивые, — сонно пробормотал он. — Как у ангела.

Полицейский осторожно вынул пушку из моей руки.

— Разрешение есть? — спросил он у меня.

Я молча кивнула.

— Поверю вам на слово. Но давайте пока вернем его на место.

Техасские копы могут быть вежливыми. Его губы все еще шевелились, рассказывая мне о том, что можно пользоваться перцовым баллончиком или более подходящим для девушки пистолетом. Техасские копы могут быть сексистами. Дедушка советовал никогда с ними не спорить. Восемьдесят процентов техасских служителей закона, заявлял он, одинаковы: для них служба и власть — пожизненный наркотик.

Другие копы были заняты тем, что надевали наручники на двух бандитов, внезапно ставших смирными как овечки и такими же молчаливыми. И все же парень в черной шляпе подмигнул мне. Пряди моих волос он сунул в нагрудный карман как сувенир, до того как полицейский пригнул его голову и толкнул парня на заднее сиденье патрульной машины.

Улыбаясь мне из-за стекла, он одними губами сказал: Не за что, Томми.

* * *

Копы настаивали на том, чтобы я отправилась с ними в госпиталь, «на всякий случай», хотя я уверена, думали они о том, что для женщины весом в сорок восемь килограммов, попытавшейся балетным движением свалить мужчину весом в сто десять, таблеток пока не придумали.

Они напомнили мне, что в Техасе действует закон о скрытом ношении оружия, когда заметили рукоятку папиного пистолета в моей сумочке, а потом забросали меня вопросами о событиях последних двадцати минут. Я рассказала им правду: о том, что Джек Смит был в папином кабинете вчера вечером и что раньше я никогда его не видела. Я ничего о нем не знала, не считая того факта, что он обладает способностью бесить и других людей, не только меня.

Я понятия не имела, почему мы с Джеком оказались в гараже в одно и то же время. Звучало неправдоподобно даже для меня, но фамилия МакКлауд произвела впечатление («Из тех самых МакКлаудов?» — спросил кто-то из копов). Я опустила подробности о том, что в телефоне Буббы светилась моя фотография. Слишком сложно было бы это объяснить.

В больнице, пока мое колено орошало кровью белоснежную больничную простыню, я попыталась через Интернет в телефоне найти «Джек Смит Техас Мансли».

Ни-че-го.

Поиск выдал уйму других Джеков Смитов, живых, мертвых, зависающих в Твиттере, но ни один из них не работал в «Техас Мансли».

Дежурному врачу потребовалось полчаса на то, чтобы срезать левую штанину моих джинсов в районе бедра, а потом прочистить и зашить весьма некрасивую рану с точностью старой бабушкиной машинки «Зингер». Затем, с горстью рецептов на антибиотики, я нашла Джека, припарковавшегося на каталке в пункте первой помощи под капельницей с морфином. Больничный халат открывал загорелые тренированные руки с четко очерченными бицепсами, которые напомнили мне о гребце из Гарварда, с которым я когда-то была знакома.

— Кто ты? — потребовала я. — Какое у тебя ко мне дело?

— Голубой фруктовый лед, — сказал он.

— Что? Во рту пересохло? Хочешь, я позову медсестру? — Я попыталась не слишком заметно рыться в пластиковом пакете с его личными вещами, который был очень кстати подвешен рядом на металлическом столбике кровати — спасибо заботливой сиделке.

— Ангел, — сказал он.

— Я тебе не ангел. — Мои попытки незаметно выудить его бумажник привели к тому, что тот лишь провалился глубже в пакет. Я не видела ни пистолета, ни кобуры. Может, мне просто почудилось. Или, что более вероятно, пистолет отобрали копы. И где, к слову, сами копы?

— Чикаго, — пробормотал он.

Я резко выдернула руку из пакета.

— Что ты сказал? Да прекрати жать на кнопку! Джек!

Слишком поздно. Джек уже уплывал в морфиновую спячку.

Чикаго.

Это слово меня не отпустит.

Глава 6

Около четырех часов я выехала на хайвей, отматывая мили в направлении Сэди, и мое колено пульсировало в отвратном ритме, в унисон с нарастающей болью в затылке. Каждые пару минут я поглядывала в зеркало заднего вида. Никто меня не преследовал.

Кожу на голове все еще жгло. В зеркале больничного туалета я разглядела покрасневшее и опухшее место на левом виске — раненое эго беспокоило меня куда сильнее колена.

Пухлощекий новичок-полицейский, Джеффри Как-то-там, был настолько мил, что забрал папин пикап из гаража и подогнал его к больнице. Оставил на стоянке у входа, довез меня к нему на коляске, помог забраться, раз шесть спросил, в порядке ли я и смогу ли вести машину, — сделал все что мог, разве что напрямую не попросил мой номер. В любой другой день я бы заинтересовалась. Кавалерия в жизни не помешает.

Обычно я любила водить: безлюдные равнины Техаса, редкие ограды и стада коров, безбрежное синее небо — от них я чувствовала себя свободней, чем после четырех рюмок текилы, и ехала домой в облачке уютной расслабленности. Сегодня я мчалась в туче раздражения.

Я должна рассказать Сэди о письме. Почему я раньше этого не сделала? Я размышляла об этом все сорок минут знакомой дороги в Пондер, маленький городок, граничащий с нашим семейным ранчо, и меня радовало, что эти мысли наконец вытеснили из головы то, что беспокоило меня больше всего: Энтони Марчетти, мясник, сидящий сейчас в тюремной камере Форт-Ворса. Не то чтобы я хоть на миг поверила, что он как-то со мной связан, но последние события намекали, что кто-то, и, возможно, не один, ошибочно в это верит… И это плохо для моей семьи, особенно если сцена в гараже имеет к этому отношение.

Возможно, Джек Смит стал обычным свидетелем, репортером, который просто ошивался у моего пикапа и случайно им помешал. Возможно, их настоящей целью была я. Но почему? До сих пор единственной странностью в моей жизни было письмо Розалины, но оно не несло никакой угрозы. Это был просто взрыв эмоций горюющей матери.

Нет, Джек явно замешан. Ну какой репортер станет носить резервный пистолет? А для основного оружия кобура на лодыжке чертовски неудобна.

Джек сказал: «Чикаго».

Розалина жила в Чикаго.

Энтони Марчетти стер с лица земли целую семью.

В Чикаго.

Все это было странно и почти невероятно. Я свернула на Ай-35 и газанула. Пару минут спустя я оказалась в деловом районе Пондера, что, конечно, является шуткой.

Мой родной город испокон веков жил за счет двух вещей: «Стейкхауса» и призраков Бонни и Клайда. В «Стейкхаусе» Пондера с 1948 года подавали жареные бычьи яйца — приличия ради именуемые в меню как «закуска из говядины» — и вполне приличные стейки. А Бонни и Клайд ухитрились ограбить банк Пондера.

Годы спустя, когда Уоррен Битти и Фэй Данауэй показались тут для съемок фильма, они застали ту же картину — пыльный участок дороги, пара водонапорных башен, три церкви и железнодорожные пути посредине. Хотела бы я, чтобы Пондер получил свое имя за поэтичные закаты, названные на городском сайте «лучшими в мире». Но город назвали очень, очень давно, в другом веке, в честь В.А. Пондера, крупного землевладельца. В Техасе земля — это сила. Мне ли не знать. Моей семье принадлежит уйма акров.

Я свернула на главную улицу, Бэйли-стрит, развернулась на полупустой парковке у «Стейкхауса», и мой желудок заурчал в предвкушении заказа навынос — я позвонила и заказала три обеда с куриными стейками. Ранний ужин для Сэди, Мэдди и меня, как я и обещала.

«Стейкхаус» в Пондере был единственным местом в мире, где ради порции печеной картошки требовался предварительный заказ. Но стоило запустить зубы в их картошечку, идеально приправленную, идеально пропеченную четко при двухстах шестидесяти градусах в огромной духовке, и становилось легче легкого запомнить, что заказывать ее нужно за день.

Но сегодня я настроилась на жареное.

Дверь-ширма хлопнула за моей спиной, и я увидела в затененном углу Бэтти Лу, принимающую заказ у стайки древних леди в соломенных шляпках с разноцветными лентами. Стайка спорила по поводу трех долларов наценки в меню комплексных обедов. Бэтти Лу обещала им скидку для престарелых горожан и одновременно поправляла покосившуюся рамку с фотографией и автографом Фэй Данауэй на стене из грубо отесанного камня.

— А филе у вас нежное? — спросила у нее одна из женщин, тыча пальцем в самый дешевый пункт меню.

— Никто никогда не жаловался, что не может прожевать, — прорычала Бэтти Лу. Самый вежливый ответ из ее арсенала. — Простите, мадам, я на секундочку. — Она махнула мне рукой в сторону кассы.

Бэтти Лу, крашеная блондинка с алой помадой и в ковбойских джинсах, совершенно не выглядела ровесницей своих престарелых посетительниц, хотя и была ею.

Она быстро оглядела меня, отметила спутанные волосы, состояние моих джинсов и колена, обмотанного кучей бинтов. От нее ничего не укрылось. Впрочем, за последние двадцать лет она не раз видела меня в куда худшем состоянии — иногда после падения с быка на родео, иногда в облаке запашка, источником которого может быть лишь то, что выскочило из-под лошадиного хвоста.

Мы с Бэтти Лу прошли обычный рутинный ритуал: она протянула мне три горячих, экологически небезопасных контейнера из пенополистирола, в которых таились тысячи потрясающе вкусных калорий, а я протянула ей сорок пять долларов, куда входили и щедрые чаевые.

— Как твоя ма? — спросила она. — Передай, что я по ней скучаю. Последний кусок шоколадного пирога я завернула для Мэдди, так что не смей запускать в него вилку.

— Спасибо, Бэтти Лу. Мама все так же. Я передам ей привет. — Тоже часть ритуала. Мне нравилось, что для Бэтти Лу эти простые слова еще не потеряли смысла.

Пять минут спустя, жадно поедая по пути картошку-фри из верхнего контейнера, я вернулась на дорогу через город, проехала Дженьюари-лейн (странно, что в честь других месяцев улицы не называли), продуктовый магазин, затем ветеринарную клинику. Через несколько минут я свернула на дорогу, которая быстро видоизменилась: вместо гладкого черного асфальта под колесами оказались предательски плюющийся гравий и клубящаяся пыль. По ней я тряслась, пока вдалеке не показалось наше семейное ранчо, дом на вершине холма под защитой раскидистых дубов. Но, чтобы до него добраться, мне предстояло одолеть еще более неровную грунтовую дорогу, вьющуюся между полей, на которых прошло наше детство.

Я притормозила у двойного трейлера Сэди, который она любовно украсила разноцветными завитками с помощью краски из баллончиков. Свой временный дом Сэди поставила на потрясающе красивом участке земли. Тут здорово было наблюдать закаты, а еще отсюда открывался вид на зацементированный пруд, который сейчас сиял ярко-оранжевым, словно в него налили фанты.

Я впервые осознала, насколько Сэди и Мэдди уязвимы здесь, особенно по ночам, на этом открытом участке земли. Мишени.

Я вышла из пикапа и остановилась. Новый образец скульптуры возвышался надо мной фута на три — витая башня из разноцветных банок из-под колы и пива, полосок ржавой жести и бутылочных пробок, прикрепленных к старому столбу изгороди. Древняя кукла, которую я помнила еще по детской коллекции Сэди, венчала эту штуку, прикрученная проволокой. Кажется, куклу звали Молли. Ее светлые волосы и желтое платье видали и лучшие дни. А вот пустые голубые глаза оставались такими же жуткими.

Но, не считая куклы, скульптура была странно очаровательна, словно своеобразное дополнение к трейлеру, покрытому грубыми мазками в стиле поп-арт того же авторства. В ящиках для растений пышно разрослись маргаритки, белые петунии, мексиканский вереск — вполне процветающие, несмотря на сорокаградусную жару.

— Тебе нравится? — спросила Сэди, появляясь из-за скульптуры с кусачками в руках. Возможное оружие, заметила я, на случай, если Сэди оно понадобится. — Я назвала ее «прошлая ночь», в честь того свидания вслепую, которое устроила мне Ирэн. О чем она только думала? Ему как минимум пятьдесят. И у него всего пять волосин. А по дороге он уже пытался запустить свою лапу мне в джинсы. Хорошо, что я ношу стрейч и у него не получилось. — Она ткнула кусачками в сторону моих ног. — Отлично смотрится, кстати. Что случилось?

— Внутри, — уклонилась я.

Пока она собирала с земли свои инструменты, я составляла список наших физических различий. Сэди была не слишком высокой, зато длинноногой, как папа. Мы часто загорали с ней в бикини, вытянувшись на расшатанных садовых креслах и намазавшись «Криско»[11] или детским маслом, а потом каждые полчаса сравнивали прогресс, сдвигая наши руки. Я вечно проигрывала. Сэди прожаривалась до золотистой корочки, а лучшее, что удавалось мне — розовый оттенок жвачки. Ее темные волосы были прямыми, как у меня и мамы, но она всегда безжалостно их состригала. Моей сестре повезло — или не повезло — унаследовать милые, открытые черты лица, которые бестолковые мужчины часто принимали за признак доступности.

Сегодня на ней была ее любимая летняя одежда. Заляпанные краской обрезанные шорты. Ярко-розовый топ, открывавший пару дюймов плоского живота. Дешевые пластиковые шлепанцы на последнем издыхании. Минимум макияжа. Широкая улыбка. Сэди зарабатывала на жизнь, сгибая платину и золото в потрясающе тонкие украшения, которые казались работой фей, и выжигая на них крошечной паяльной лампой узоры. Ее работы за бешеную цену уходили в галереях Нью-Йорка и Сан-Франциско. Она отказывалась строить дом, хотя вполне могла позволить себе любой особняк, благодаря прибыли с газовых скважин. Дом — это что-то слишком уж постоянное, говорила она, а ее музы обитали здесь, среди эвкалиптов и каменных дубов. Внутри трейлера другие музы развлекали ее с помощью системы объемного звучания, айпода, спутниковой тарелки и плазменного телевизора.

— Тооооооооомми!

Моя племянница Мэдди выскочила из дверей босиком, с развевающимися каштановыми хвостиками, одетая в застиранную рубашку с принтом «Спасем Залив», которая спускалась ей до колен.

— Чем сегодня займемся? — нетерпеливо спросила она. — Ты принесла что-то хорошее?

— Ага. — Я протянула ей диск с фильмом «Убить пересмешника», который взяла напрокат в больничной комнате ожидания, и куриный стейк.

— Ты лучшая тетя в мире! — заявила моя девятилетняя племяшка, порывисто обнимая меня за талию и тут же отскакивая, как на пружинах, чтобы побыстрее приступить к священному действу. К горлу подкатил ком. Как только Мэдди скрылась в трейлере со своей добычей, Сэди шагнула ко мне от навеса, под которым прятала инструменты.

— Томми, что у тебя с лицом? Ты словно вот-вот расплачешься. — Ее глаза непроизвольно заморгали, и я уже знала, что сейчас будет. — Почему ты сегодня стреляла?

Вот и главная проблема при общении с Сэди. Она унаследовала бабушкин дар. Стоит ей поморгать, быстро, так, что многие этого даже не заметят, — и будьте уверены, она выдаст какое-нибудь предсказание или «чувство».

Она принюхалась.

— Я чую запах.

— Правда? — недоверчиво спросила я. Сэди нравилось признавать наличие сверхъестественных способностей у других, но не у себя, хотя как раз ее дар был… ну… настоящим.

Она открыла дверь трейлера.

— Давай сначала сядем.

Это было все равно что войти в промышленный холодильник — от ледяного воздуха перехватило дыхание. Я заперла за нами дверь, и Сэди удивленно на меня посмотрела.

— Снаружи еще светло, — сказала она.

Я только кивнула.

Трейлер, как всегда, сиял безупречной чистотой. Мэдди уже устроилась на полу перед телевизором и как раз открывала свой контейнер. Мы с Сэди уселись по разные стороны столика в кухонном уголке из красной кожи и тоже принялись за еду.

Когда-то моя подруга из «зеленых», рожденная на севере, спросила с отвращением: «Ну как здравомыслящему человеку может нравиться жирная хлебная корка вокруг куска красного мяса?» Тому, кто задает такие вопросы, ответила я тогда, объяснять что-либо вообще бессмысленно.

Я запустила зубы в идеально прожаренное блаженство и, предусмотрительно понизив голос, поделилась с Сэди сокращенной пятиминутной историей о письме Розалины, о результатах моего поиска в Интернете — информации о ее жестоком муже-мафиози, о том, что в папин офис неожиданно явился человек по имени Джек, и о драке в гараже. При этом я снова опустила тот факт, что напавшие на Джека знали, кто я такая. Я и так дала ей слишком много поводов для волнения.

— Не говори маме, что доставала пистолет, — предупредила Сэди, когда я закончила, и это прозвучало довольно смешно, потому что мама даже не помнила, кто я такая. — И почисти его завтра.

Сэди была изумительно практична, несмотря на свое «витание в облаках». В нашей семье к чистке оружия всегда относились, как к религии, главным проповедником которой был дедушка.

— Ага. — Я показала на сумочку, одновременно ныряя в недра холодильника. — У тебя осталась только одна «Корона».

— Вот и доставай. — Сэди дотянулась до моей сумочки, вынула из нее розовый конверт, помятый и растрепанный оттого, что я постоянно его теребила.

Я вернулась с пивом на свое место и стала наблюдать, как глаза Сэди бегают по строчкам, которые я запомнила наизусть. Она читала, а я повторяла про себя каждое слово, ощущая, как сводит желудок.

Ты когда-нибудь задумывалась о том, кто ты?

Моя память закончила чтение на пару секунд раньше Сэди. Я смотрела, как она поворачивает конверт, изучает марку и обратный адрес, а затем рассматривает конверт против света — и находит маленький темный квадрат. Сэди вытащила крошечную фотографию, застрявшую в сгибе. Как я могла ее не заметить?

Милая темноволосая женщина стоит на заснеженной земле перед строгим домом. На руках она держит крошечного ребенка. Следующие слова Сэди вернули ощущение покалывания в шее — от ужаса, которого я не чувствовала с самого детства.

— Томми, я хочу тебе кое-что рассказать, — сказала она, и я осознала, что знакомый мне мир ускользает прочь.

* * *

Сэди вскочила, нашла возле раковины губку и принялась нервно протирать барную стойку. Ее глаза смотрели куда угодно, только не на меня. Я никогда не разделяла ее фанатичной страсти к уборке. И эта особенность всегда казалась мне странной для художника.

— Это было в ту ночь, когда ты уехала в Вайоминг. В первый раз, проходить интернатуру. Я застала их врасплох.

Она замолчала.

— Кого застала? — В моем голосе звучало нетерпение. Я думала, что мы всегда и всем делились друг с другом. Ну, по крайней мере, она, как мне казалось, рассказывает своей сестричке все.

— Маму и папу. Томми, пожалуйста, не злись на меня.

— Сэди, просто скажи уже.

— Они тогда ссорились на кухне. За столом. Они не знали, что я вошла в дом. Было уже поздно. Снаружи стемнело. А я задержалась с лошадьми в конюшне. Шел дождь, я промокла. И начала уже подниматься наверх, чтобы принять душ, но остановилась. Я никогда до этого не слышала, чтобы они так друг на друга злились.

Я заметила, как дернулось нежное горло Сэди, когда она тяжело сглотнула.

— Мама говорила, что тебе опасно ехать в Вайоминг, что это слишком далеко. Что папе лучше остановить тебя. Папа сказал, что она должна ему доверять. Разве он до сих пор плохо нас защищал? Он сказал, что для тебя это самое безопасное место на земле, потому что оно затеряно в лесу. И что они тебя не найдут.

Мама всегда волновалась, когда мы забирались далеко от дома. В прекрасном, вымышленном мамой мире я поступала в техасскую музыкальную академию, становилась учительницей, выходила замуж, строила на ранчо свой собственный дом и рожала троих детей — все это к моему нынешнему возрасту. После того, как бык растоптал мое будущее в качестве пианистки, мама представляла для меня еще более скучную жизнь.

Но кто такие «они»?

Сэди посмотрела на дочь, которая прикипела взглядом к черно-белому изображению Глазастика,[12] и еще сильнее понизила голос.

— Папа сказал… ох, я не знаю, стоит ли тебе об этом рассказывать.

Казалось, она вот-вот расплачется.

— Папа сказал — что?

— Он сказал: «Пока я живу и дышу, она в безопасности…» — Сэди замялась.

— Да говори уже, чтоб его. — Мой голос звучал сердито и требовательно. Я знала, что сейчас она произнесет нечто, чего я слышать не хочу.

— «…я люблю ее как родную». Вот что сказал папа.

Вот и он. Мой первый уверенный шаг в бездну лжи.

— Томми, но это ничего не значит.

Мы обе знали, что это означает все. Но она продолжала притворяться.

— Вот почему я ничего тебе не рассказывала. На следующее утро все было нормально. Мама сделала омлет с сыром и зеленым чили, мой любимый. Она улыбалась, она была расслабленной, словно ничего и не случилось. Тот разговор показался мне сном. А может, мне правда все это приснилось.

При всех деталях, вплоть до чили в омлете. Точно не сон. И следующие ее слова это подтвердили:

— Было эгоистично с моей стороны хранить этот секрет. — Она помедлила. — Просто я очень злилась, что ты так далеко уезжаешь. Нечестно с моей стороны, я знаю. Но что в этой жизни честно? Мэдди к тому времени уже поставили диагноз, мы переехали обратно на ранчо. Папа обо всем заботился. А я была развалиной, одинокой матерью без цели в жизни. Я так хотела, чтобы ты вернулась домой и все исправила.

Об этом она могла и не говорить. Я помнила. Но желание выстроить собственную жизнь, быть самой собой тогда перевесило все остальное.

Сэди снова опустилась на диванчик, потянулась ко мне через стол.

— Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Я проигнорировала ее жест. Я не хотела ее утешать. Я ничего не чувствовала.

— Вы о чем говорите? — Теплое тело Мэдди внезапно прижалось к моему боку.

Мы не ответили.

— А знаешь, из них можно сделать джорты, — сказала она.

— Что? — удивилась я.

Мэдди оттягивала меня от края, шаг за шагом.

— Твои джинсы. Можно обрезать и сделать шорты. Джорты.

Глава 7

Я уехала от них после оживленной партии в шахматы с Мэдди, причем вместо фигур у нас были многочисленные солонки, перечницы и тюбики губной помады. Запомнить, что означает ту или иную фигуру, было игрой само по себе.

Мне начинало казаться, что Мэдди специально теряет фигурки, чтобы играть становилось еще сложнее и интереснее.

Я обожала эту малышку.

Милая, непоседливая, смелая и очень, очень умная. Когда Сэди забеременела в свои девятнадцать, а парень сбежал от нее, никто из нас и не представлял, что это на самом деле одна из лучших вещей, случившихся в нашей семье, и в то же время одна из самых выматывающих.

В мозгу Мэдди без приглашения поселился маленький «орешек». Однажды, когда ей было три, она упала со спины животного — прошла наш всеобщий ритуал посвящения в Девчонки МакКлауд. Сканер в пункте неотложной помощи показал зловещую тень. Папа тут же взялся за дело. Поездки в клинику Майо, онкологический центр Андерсона, бостонскую детскую… Несколько курсов лучевой терапии не произвели на опухоль никакого впечатления — все попытки внешнего влияния она игнорировала.

Но и не увеличивалась. Уже шесть лет Мэдди последовательно превосходила своих одноклассников во всем: в беге, чтении, письме. Один раз в год она проходила МРТ и врачи Форт-Ворса устраивали консилиум, раз за разом приходя к одному и тому же выводу. Неврологи говорили, что с каждым месяцем возрастает вероятность того, что Мэдди проживет вполне нормальную жизнь. Иногда мне начинало казаться, что лучше не знать, что происходит у нас внутри.

Глядя на ее личико, на нахмуренные пушистые брови, на то, как она выстраивает стратегию игры, чтобы стереть меня с лица земли, я пообещала себе, далеко не впервые, что ничему не позволю забрать ее у меня. Ни враждебному обитателю ее мозга, ни злобным силам внешнего мира.

Сэди наблюдала за нами с кушетки, обновляя свой сайт украшений в макбуке. Мы почти не разговаривали до тех пор, пока я не собралась уезжать.

Меня ждала первая ночь вне крошечной гостевой спальни Сэди, на нашем фамильном ранчо, в доме у дороги — ночь, запланированная еще до событий этого долгого дня. Теперь у меня появилась еще одна веская причина устроиться в другом месте. Я хотела отвлечь те злобные силы, которые на меня нацелились, и проложить себе новый путь.

Сэди проводила меня до пикапа. Протянула мне старый пакет из «Нордстрома», в который уложила свою одежду, и бумажную сумку на веревочных ручках с обувью. Предложение мира.

— Это тебе на первое время, — сказала она.

Наши размеры почти совпадают, ее вещи будут мне лишь слегка в обтяжку. Я так торопилась на самолет, услышав о папе, что уложила минимум одежды, а из обуви у меня была только пара потрепанных ковбойских сапог, в которых я улетала.

А теперь я лишилась и джинсов. Зато приобрела пару джортов.

— Томми, ты могла бы привезти ко мне свою одежду. Я не против ее постирать. Уже не помню, когда в последний раз работала старая мамина машинка.

— Я в порядке. Не стоит беспокоиться.

Я захлопнула дверцу, но она осталась стоять у машины, скрестив руки на груди в той воинственной позе, которой я не видела с тех пор, как в четыре года Сэди разозлилась на папу за то, что не дал ей объездить на гольф-мобиле всю нашу собственность. Я опустила стекло.

— Когда ты уезжаешь? — спросила она. — Я имею в виду в Вайоминг? Вернешься к тем детям и своему исследованию? Ты ведь можешь просто забыть обо всем. Оставить ранчо и дела Вэйду, он позаботится.

«Снова сбежишь», хотела она сказать.

— В том-то и дело, Сэди. Я не уеду. Не в этот раз. — В темноте я не могла прочитать выражение ее лица. — Пожалуйста, будь осторожнее, — сказала я ей. — Закрывайся. И включи ту дорогущую систему безопасности, которую установил Вэйд.

— Я хорошо подготовлена, — ответила сестра. Если моя немногословность ее и беспокоила, она не показывала этого. — А то, что ты посоветовала, для нас стандартная процедура.

Я включила первую передачу и судорожно вздохнула. Все, что я любила больше всего на свете, помещалось в крошечный жестяной трейлер, торчащий посреди прерии. И я не собиралась позволять кому-то вроде Розалины Марчетти отнять это у меня. Или обесценить.

— Мы навсегда, — произнесла я слова, которые, будучи девчонками, мы часто писали вместе на тротуаре у школы, на песке пляжей, на запотевших окнах в машине.

Сэди смотрела, как я уезжаю, ее фигурка в зеркале заднего вида становилась все меньше и меньше, пока ее окончательно не поглотила тьма.

* * *

Пикап тащился по колдобинам. Сквозь кроны деревьев мне уже подмигивали запрограммированные системой безопасности фонари у дома. Раз в месяц здесь появлялась команда уборщиков, открывались окна, выметалась пыль, но дом пустовал с тех пор, как мама попала в больницу. Не могу сказать, что меня так уж радовала одинокая ночь после событий последних суток, ведь я не знала, что таится в темноте за освещенным периметром, под луной, которая то выныривала из-за облаков, то пряталась обратно.

Я вышла из пикапа, забросила рюкзак на плечо, в правой руке сжимая пистолет сорок пятого калибра, а в левой чемодан, и двинулась на веранду. Выудила ключ из-под потрескавшегося горшка в кашпо у крыльца. Фамильный призрак покачивался где-то рядом от мягкого ветерка. Воздух был влажным и свежим, как перед грозой. Дверь привычно взвизгнула, когда я толкнула ее и набрала охранный код.

Мы с Сэди еще не разобрали мамины вещи. Нам обеим не хотелось признавать, что она никогда не вернется.

Но я думала о том времени, когда придется многое признать.

Дом казался опустевшим и гулким, будто скорлупа того, что было тут раньше. Я поспешно защелкала выключателями, прогоняя тени, уронила у лестницы рюкзак и пакеты, прошла по коридору, но не в комнату мамы в новейшем крыле, а в сторону кухни и центральной фигуры моего детства — длинного дубового фермерского стола, за которым мы ели, смеялись, учились решать алгебраические уравнения, оставляли на дереве царапины и отпечатки. К столу, за которым ссорились мама и папа.

Я открыла салунную дверцу уютной подсобки рядом с кухней. Это было любимое место мамы. У широкого окна, которое папа прорубил специально для нее, стоял мамин антикварный столик. Когда-то из этого окна можно было увидеть, как гуляют ленивые коровы, буйствует природа и две маленькие девочки задумывают игры, которые время от времени заканчиваются наложением швов.

Здесь я сжималась в комочек на полу, в пятне солнечного света, и наблюдала, как мама работает со счетами или пишет письма.

Эта комната всегда была для меня надежным убежищем. И если мама что-то прятала, то именно здесь я смогу это найти.

Я положила пистолет на столешницу, отодвинула фаянсовую фигурку пианистки, вазу с морскими раковинами и маленький сборник стихов Эмили Дикинсон в синем бархатном переплете.

Пистолет рядом с ними смотрелся ужасно. Его характер навсегда изменился сегодня, когда я впервые выстрелила от страха.

Мамино окно зияло большим черным провалом в ночь. Уличные фонари освещали только фасад дома, а сегодняшняя сумасшедшая луна скрылась за тучами.

Мне представилось бледное лицо, выныривающее из темноты за окном, как пловец, поднявшийся из глубин к поверхности озера.

Там может стоять человек, угроза, а я не узнаю о нем, пока меня не осыплет осколками.

Прекрати, велела я себе. Перестань немедленно!

Я дернула шнур занавесок, закрывая окно.

Столешница поддалась легко. Внутри стол представлял собой лабиринт отделений и маленьких ящичков.

Средний ящик в верхнем ряду всегда завораживал нас с Сэди — его маленькая замочная скважина была сделана в виде резной обезьянки, прикрывающей лапами глаза.

Но ирония сегодня была мне недоступна. Я подергала ящик, но он не поддавался. Я открывала и закрывала остальные десять, но в них оказался обычный мусор: скрепки для бумаг, старые ключи от машины, связка резинок для купюр, горсть разномастных пуговиц.

Большой ящик справа я оставила напоследок и теперь рванула его от всей души. Я знала, что там: простой белый официальный конверт с мрачной надписью «Прочитать после моей смерти». Мама, в качестве последнего своего осознанного действия, показала мне, где именно он находится. Похоронные приготовления, сказала она. Я перевернула конверт, борясь с желанием сломать печать. И сознательно отправила его обратно в ящик. Для начала мне нужно было уяснить совсем другие вещи.

Царап-царап. Крыса пробралась под пол?

Нет. Окно. Что-то царапало снаружи.

Там ничего нет, сказала я себе. Совсем как в детстве, когда мы с Сэди лежали в своих кроватях на втором этаже и подкалывали друг друга, представляя ужасы, собирающиеся в ночной тьме, и рассказывая о них.

Я отодвинула занавеску, очень осторожно, потому что девятилетней Сэди не было рядом, чтобы заплатить мне доллар за этот подвиг.

Не лицо. Просто ветка, скользящая по стеклу.

Ветер усиливался, обещая грозу. Луны не было. Я опустила занавеску и проверила замки на всех дверях и окнах. Закончив, я поняла, что чувствую себя почти что в безопасности.

Порывшись в большом шкафу над стиральной машиной, я нашла пуховую подушку нужной степени мягкости и несколько полосатых синих простыней, которые пахли так, словно их только что сняли с веревки за окном.

На половине моего пути наверх усталость пересилила мою паранойю по поводу жути, крадущейся рядом в темноте. Перевязанное колено болело. Я включила свет в своей комнате, увидела голый двуспальный матрас и ярко-желтую мебель в сочетании с красными занавесками, по которым мчались черные пони.

Остатки энергии я истратила на размышления о судьбе. Я думала о ней, стягивая ботинки, расстилая выглаженные простыни, распуская растрепанный узел волос, засовывая пистолет под подушку — большое «нельзя» в семье МакКлаудов.

Я думала о моем брате Таке, который часто сидел на краю этой кровати и рассказывал мне сказки на ночь, и о том, как он погиб в автокатастрофе на свой восемнадцатый день рождения, оставив в моем детстве бездонную пропасть. Я думала о Розалине, которая до сих пор ищет свою похищенную дочь. Я думала об Энтони Марчетти, убийце детей, и о том, какое, к дьяволу, отношение он может иметь ко мне.

Когда я закрыла глаза, начался дождь.

* * *

Я не знала Рокси Мартин, но я видела газовый шлейф ее выпускного платья, все еще свисавший бирюзовым призраком с ветви столетнего дуба через полчаса после того, как она перестала дышать. Эта сцена вертелась у меня в голове, как кино. Искореженный кабриолет «мерседес» в овраге. Проблески полицейских мигалок, перегородившие дорогу патрульные машины, прожекторы, направленные на силуэты троих мужчин, которые внизу, у реки, ищут среди обломков останки красивой девушки. Гул вертолета первой помощи, опустившегося на черную дорогу перед нами.

О Рокси я читала в газетах — на следующий день, и на следующий: спортсменка, звезда волейбольной команды, дочь матери-одиночки и жертва старшеклассника, который напился на танцах водки, налитой в пластиковую бутылку из-под минералки. Он выжил в той аварии, отделавшись ушибом селезенки и сломанными ногами.

Это было четыре года назад. Я была в Вайоминге, возвращалась на Ранчо Хэло после выходного, везла лекарства для заболевшей лошади. Я застыла тогда в пикапе, почти ослепшая от мигалок, не в силах отвести взгляд от аварии. Я не могла дышать. Я, на полпути к своей докторской степени по психологии, впервые в жизни обнаружила у себя все признаки панической атаки.

И могла даже отследить ее источник.

Мой брат Так.

Подобного приступа паники у меня больше никогда не было. Но этим утром, после недолгого прерывистого сна в моей старой кровати, я сидела за маминым кухонным столом, и моя рука тряслась, когда я разбирала пистолет, чтобы почистить его.

Я могла оказаться дочерью монстра. Я впервые за долгое время позволила себе осознать эту мысль. Откровение Сэди по поводу папиных слов распахнуло передо мной темную бездну.

Я люблю ее как родную.

Мое детство могло оказаться обманом. Моя ДНК, эта чрезвычайно важная двойная спираль, досталась мне от стриптизерши и гангстера.

Мама с папой могли оказаться чемпионами по лжи. Похитителями. И Сэди могла перестать быть мне родной сестрой.

Когда острая боль ударила меня в грудь, я поднялась и попыталась отдышаться, медленно, судорожно, зачем-то открыв холодильник, — видимо, хоть так пытаясь избежать поездки в Паника-сити.

Упаковка из двенадцати банок «Доктор Пеппер» стояла на почетном первом плане. Каждый раз, оказываясь в Техасе, я жила по рекламному слогану «Доктор Пеппер» 20-х годов: «Выпей, чтобы поесть, в десять, два и четыре». Слоган появился благодаря давно почившему ученому из Университета Колумбии, который определил, что в это время суток люди переживают естественный спад энергии. Лично я время от времени спасалась «Пеппером» в период от шести до восьми часов утра. Сейчас было 7:08, как показывали часы с петухом, висевшие над старой газовой плитой. Петух раньше орал каждый час, пока папа не выяснил, как его заткнуть.

Я открыла банку и сделала ледяной, вкусный, сладкий глоток своей законной альтернативы кокаину. Тридцать девять граммов сахара поступили в кровь, и эффект от них уступал разве что пятидесяти граммам из аналогичной баночки «Оранж Краш». Мэдди унаследовала то же отношение к сахару, особенно после недолгих попыток пить только воду, как советовала одна из ее телевизионных поп-принцесс. Но, как истинная дочь МакКлаудов, через две недели она вернулась к «Доктор Пеппер».

Когда кровяное давление снизилось до приемлемых величин, я подняла с пола сумочку и выудила телефон. Меня ждали три сообщения голосовой почты.

Первое от полиции Форт-Ворса. Рука у Джека Смита сломана не была, обошлось растяжением связок. Нападавших освободили. Оба объяснили происшествие как обычный случай «дорожной ярости», заявили, что Джек подрезал их на Ай-35 и показал неприличный жест. Они последовали за ним на парковку «поговорить», и Джек первым на них напал.

Я не верила в это ни на грамм, но история была хороша, потому что мы жили в Техасе, где людям не всегда ясны правила. Я сделала мысленную пометку: позвонить в полицию и узнать настоящие имена напавших на Джека Смита. В Техасе «Бубба» вряд ли было уменьшительным именем. Зато могло оказаться, к примеру, обоснованной кличкой.

Мне очень не нравилось, что я разозлила двух незнакомцев со склонностью к насилию и моей фотографией в телефоне, а еще меньше нравился факт, что они теперь на свободе.

Второе сообщение, от Сэди, было коротким: «Позвони мне после “Доктора Пеппера”». Петух намекал, что еще слишком рано.

Третье было от самого Джека Смита. Он интересовался, не хочу ли я подъехать утром к его отелю. Без объяснений.

Прости, Джек, у меня на сегодня другие планы.

А затем я вспомнила, что не проверила имейл, и пришлось делать это через телефон, потому что ни беспроводного, ни обычного Интернета на ранчо не было. Читать письма на крошечном экране было неудобно, и я собиралась проверить почту еще вчера, с ноутбука Сэди, но забыла. Как выражалась бабушка — завертелась.

Я проглядела пятнадцать сообщений со знакомых адресов. В основном интернет-магазины с предложениями услуг. Удалить. Удалить. Удалить. Удалить. Удалить. Удалить.

После чистки осталось всего пять писем. Четыре были от персонала Хэло: ребята интересовались, как у меня дела. Мило и искренне. Я буду скучать по ним.

Последний имейл не подходил ни под одну из категорий. Не обычный спам, но и не личное. С адреса maddog12296@yahoo.com.

Тема письма: «Защити от этого тех, кого ты любишь».

Будь в конце темы восклицательный знак, я бы тут же удалила письмо, решив, что это предупреждение пьяным водителям или реклама желудочных баллонов.

Но знака не было, и я открыла письмо.

В сообщении зиял пустой белый квадрат. Без слов. Без картинки с улыбающимся стройным клиентом желудочной хирургии, держащим на вытянутых руках старые джинсы размером с цирковой шатер.

Мой палец застыл на секунду, прежде чем я решилась кликнуть по вложению. Экран телефона залило размытыми пикселями. Я закрыла экран и попыталась снова. Та же раздерганная мозаика крошечных плиток.

Глубоко внутри зашевелилась тошнота. Ерунда, сказала я себе. Это неправильное письмо, его отправляли не мне.

И все же.

Несложно ведь отследить имейл или улучшить изображение. Я могла бы отправить файл из письма на мой ноутбук, но у меня не было нужных программ. И умения ими пользоваться, раз уж на то пошло. А обращаться в коммерческую фотолабораторию я не хотела.

И в полицию. Пока еще нет.

Если это ерунда, я буду выглядеть дурой. Если не ерунда, я потеряю контроль над ситуацией.

Стоит обратиться к властям, и игра изменяется бесповоротно. Не всегда к лучшему, говорил дедушка.

В последние несколько дней я очень четко слышала его голос.

Паника снова проснулась, потянулась, зевнула и свилась внутри, как скользкий хищный угорь.

Я же психолог, заверила я себя. А не перепуганная девочка.

Когда-то я получила университетскую премию за реферат на тему «Творчество Альфреда Хичкока и влияние кинематографических техник на поведение современных сталкеров».

Я могла сыграть в эту игру и выиграть.

Я знала правила.

Но даже в моей голове это звучало неправдоподобно.

Я посмотрела на часы, согнув пальцы левой руки, — непроизвольное движение, которое стало привычкой с тех пор, как много лет назад с меня сняли гипс.

Нужно было собраться.

Мама ждала.

Глава 8

Я завернула на стоянку перед Центром Доброго Самаритянина, запутавшись в мыслях о прошлом и внезапно загрустив от воспоминания о мамином столе, о том дне, когда она поймала меня за попыткой открыть средний ящик при помощи шпильки.

Мне было девять, и незадолго до того я провела выходные в постели, в компании простуды и «Энциклопедии Браун».[13] В тот день мамины пальцы, обычно такие нежные, оставили у меня на руке синяк размером с монету, который не сходил еще неделю.

Позже, в тот же день, она извинилась, принесла мне коробку кексиков «Хостесс» и колу с толченым льдом. Глаза у нее были красными, словно она плакала. Мама извинилась, но ясно дала понять, что мне больше не стоит этого делать. Никогда.

Только что в зеркале заднего вида я заметила мужчину в ковбойской шляпе, выходящего из черного пикапа. Еще пара часов, и я точно сойду с ума.

Весь последний год мама прожила в этом доме, в компании очень грустных людей. Снаружи все выглядело как Диснейленд для взрослых, с грандиозной аркой входа, с площадкой для гольфа, окруженной цветочными клумбами и деревьями. Искусственные кувшинки покачивались на поверхности маленьких прудов. Кованые скамейки ждали гостей, которые редко сюда приходили.

Но тщательно замаскированная реальность этого места била по глазам, стоило лишь войти в дверь: просто больничные палаты в форме буквы «Г», просто люди, надеющиеся на чудо. Дорогие обои, хорошая мебель и милые картины на стенах ничего не значили — выход отсюда был только один.

Когда мама начала терять рассудок, папа нанял для нее постоянную сиделку, но у нас было слишком много земли, а маме нравилось гулять. После очередной истории с ночными поисками — верхом и на машинах — он сдался.

Открылась стеклянная дверь, и в ноздри мне ударила затхлая вонь мочи и средств для дезинфекции. От этого запаха не избавиться, сколько бы денег ты ни платил. Не спасут даже восемьдесят две тысячи долларов в год — плата за то, чтобы маму обслуживали опытные сиделки и терапевты, специализирующиеся на деменции.

Деньги для нашей семьи были как теплое покрывало, сложенное на краю кровати, надежное, всегда под рукой, но не из тех вещей, которыми будешь пользоваться без настоящей необходимости. Только если станет очень, очень холодно. Папа учил нас этому с самого раннего детства. Наши предки гнули спины, работая на земле, которая нам досталась, напоминал он Сэди и мне.

И каждый раз, заходя сюда, я возносила маленькую благодарственную молитву тем предкам. Сегодня я молилась еще и о том, чтобы мужчина из пикапа уже оказался в палате с любимой тетушкой, терпеливо напоминая ей в сотый раз, кто он такой.

Но он возвышался у стойки регистратуры, спиной ко мне. И весело болтал со светловолосой девушкой-волонтером, щеголявшей новой укладкой. Двигался он вяло, почти апатично, но я видела много таких «черепах» с удивительно быстрым ударом. Я сменила направление и зашагала к знакомой женской фигуре, сидящей на инвалидном кресле посреди зоны отдыха.

— Здравствуйте, миссис Хэтэвей, — радостно сказала я, опускаясь перед ней на корточки. Из такой позиции я могла бы рассмотреть незнакомца, но он отошел. Кажется, это не один из тех бандюг в гараже, но я хотела удостовериться. Или за мной послали целый отряд реднеков?

Я снова обратила взгляд к миссис Хэтэвей, которая, увидев меня, отвлеклась от своей добровольной восьмичасовой работы — обмена чириканьем с канарейками из вольера для птиц, занимавшего весь угол комнаты, от пола до потолка.

И сама она в своем ярко-желтом халате была немного похожа на канарейку. Дочь миссис Хэтэвей рассказала мне, что когда-то ее мать была ресторанной певицей, но уже много лет не издает ни звука, не считая «общения» с канарейками. Я надеялась, что в эти моменты она видит, как улетает отсюда или как кланяется в ответ на благодарные аплодисменты. Миссис Хэтэвей обняла меня, чмокнула в щеку, испачкав лосьоном для лица, и снова зачирикала птичкам. Мама и миссис Хэтэвей иногда сидели вместе, в те редкие дни, когда их личные миры сходились на неведомой орбите.

— Увидимся позже, милая, — сказала я ей.

Когда я поворачивала в коридор, ведущий к палатам, мужчина у стойки опустил голову. Лицо скрылось в тени под широкополой шляпой. Он смеялся. Возможно, просто флиртовал со старушкой в момент ее просветления, о чем она будет рассказывать подругам за бриджем, чтобы те ей позавидовали. Нам ведь всем в душе по шестнадцать, не так ли?

Остановившись у палаты № 125, я трижды постучала. Мама не ответила, так что я открыла дверь своим ключом. И притворила ее за собой, жалея, что на двери нет засова. Никогда не доверяла любителям флирта, потому что, когда дело касалось мужчин, мне, похоже, с рождения было лет тридцать.

Мама раскачивалась взад-вперед у окна, выходившего в сад. За этот вид из окна мы доплачивали четыреста долларов в месяц. В комнате царили мрачные тени сумерек, потому что мама больше не любила ни солнечного света, ни ламп. Можно было хоть весь день щелкать выключателями, она упрямо вырубала все освещение.

Судя по всему, она опять меня не узнала. Я давно уже научилась не расстраиваться. Когда Вэйд на похоронах папы говорил свою речь, мама накрыла мою ладонь своей и наклонилась ко мне, чтобы спросить: «Кто умер?»

— Можно мне расчесать тебя? — Она не ответила, но позволила мне поднять себя и провести к креслу перед туалетным столиком. Я встала за ее спиной, осторожно вынимая шпильки из маминой прически. Ее волосы, до сих пор шелковистые и длинные, напоминали белоснежный водопад.

Я взяла расческу и начала медленно расчесывать их, считая каждое движение. Так мама расчесывала меня, когда я была маленькой и у меня выдавался трудный день. Кожу на голове покалывало еще час после этого. Я считала вслух, мой голос был единственным звуком, нарушавшим тишину ритуала, и одной из немногих вещей, которые позволяли маме расслабиться.

Сегодня я злилась. Сегодня мне очень хотелось сбежать навсегда, чтобы всем нам стало лучше.

— Мам, я правда твоя дочь? — вдруг спросила я. — Или меня украли? — Голос срывался на высокие ноты. — Ты удочерила меня?

Если Розалина не лгала, то это был единственный хороший вариант. Мама и папа могли удочерить меня, не зная, что я похищена.

— Детка, — произнесла она.

— Не надо «деток», — сказала я так резко, что мама вздрогнула. — Вот, посмотри.

Я протянула ей фотографию молодой Розалины Марчетти с ребенком, возможно, мной, на руках. Мама отвернулась, нервно перебирая пальцами ткань платья на коленях.

— Кто эта женщина? Ты ее знаешь? Она написала мне это письмо. — Я положила розовый лист ей на колени. Мама сбросила его на пол. Я нагнулась за письмом, пытаясь справиться со злостью, зная, что злость мне не поможет. Потом судорожно вздохнула.

— Она пишет, что ты лгала мне. Что она моя настоящая мать, — мягко продолжила я. — Ее зовут Розалина Марчетти, мама. Она замужем за убийцей.

— Она красивая девочка, — мамин голос шелестел, как сухая бумага. — И ты красивая девочка.

Она протянула мне руку, жестоко искореженную артритом. Еще одна часть ее тела отказывалась ей служить. Когда-то элегантные пальцы, которые порхали над пианино каждый вечер моего детства, которые учили меня магии великих композиторов.

Иногда, во время моих упражнений на разработку пальцев, она рассказывала мне истории: что у Баха было не меньше двадцати детей, что полное имя Моцарта при крещении — Иоганн Хризостом Вольфганг Теофил Моцарт, что Вивальди называли Рыжим священником за цвет волос и что после долгой болезни его похоронили в безымянной могиле. Что у Рахманинова были огромные руки с длинными пальцами, которые растягивались над клавишами, как резиновые, а Шопен так любил Польшу, что, уезжая, наполнил ее землей серебряную шкатулку и завещал похоронить ее вместе с ним. И что никто не понимал гениальности этих людей, пока они были живы.

А в лучшие дни мама садилась со мной рядом и играла что-то из Дюка Эллингтона или Билли Холидей и пела их песни своим чистейшим альтом. Печальная, игривая, очень умная. Такой была моя мама. Неужели она была еще и лгуньей?

В октябре или ноябре, когда угасали последние осколки лета, мы распахивали все окна, и папа слышал нашу музыку даже из амбара. Он рассказывал, что и лошади замирали, прислушиваясь. Мама говорила, что ей нравится мысль о том, что ветер подхватывает ноты и они вечно парят над нашими прериями.

— Так ты украла меня? — настаивала я. — Я тебе не родная?

Она тянулась ко мне. Мне показалось, что мама хочет меня обнять, но вместо этого она уверенно потянула меня за неряшливый узел волос.

Она развернула меня к зеркалу и прижалась щекой к моей щеке.

И долго рассматривала наши общие черты — тонкая структура кости, мягкие прямые волосы, печаль в глазах.

— Мама, мне нужна твоя помощь! — взмолилась я шепотом. — Я боюсь.

Впервые в жизни я произнесла это вслух.

Ее лицо осталось спокойным и бесстрастным.

В сумраке отражения я видела девушку, которой она была когда-то. Себя. Ошибки, кажется, не было.

Перед уходом я попросила у нее ключ, который мама всегда носила на серебряной цепочке.

Она без возражений позволила мне снять его со своей шеи.

* * *

Когда я подошла к машине, на месте черного пикапа подозрительного мужчины было пусто.

Нужно выяснить личности нападавших, напомнила я себе. Возможно, я даже смогу добиться ордера, запрещающего им ко мне приближаться. Хотя это может лишь разозлить их еще сильнее, постоянно напоминая о моем досадном существовании.

Жаль, что я понятия не имела, с какой чертовщиной связалась. Один из тех мужчин искал и нашел мою фотографию на сайте Ранчо Хэло. Черт его дери. Наверное, стоит кому-то об этом сказать. Я запустила руку под сиденье, проверяя наличие верного сорок пятого. Все еще там. Некоторые люди успокаиваются, поглаживая теплых пушистых питомцев, я же выросла в компании холодной стали.

К депрессии, которая каждый раз накрывала меня после визита к маме, добавилось растущее чувство чего-то жуткого, словно невидимые монстры затаились вокруг, выгадывая время, провожая меня от кровати до пикапа и обратно. Но я могу лишь двигаться вперед, сказала я себе, и быть настороже. И уж точно не стоит пугать пока Сэди и Мэдди.

Я попросила сестру встретить меня в доме часа в два, и она уже ждала на дорожке. Мэдди сидела на земле по-турецки и раскладывала по кучкам мелкую гальку, сортируя ее по цвету. Когда пикап зашелестел по дорожке, она подняла голову. От ее широкой улыбки моя тревога стала еще сильнее.

— Я думаю, мы поступаем правильно, — заверила меня Сэди, когда мы шагали к двери, но я чувствовала, что она тоже ощущает себя виноватой. Крошечный ключ на цепочке мама всегда носила на шее. Она никогда его не снимала, даже купаясь в реке или душе, и никогда не отвечала ни на один из вопросов о нем. Нас, маленьких, завораживал красный камешек на головке ключа, и мы свято верили, что это волшебная вещь. Нам казалось, что это ключ от спрятанного сундука с сокровищами, и однажды летом мы даже копали ямы, пытаясь найти этот сундук.

Мама тогда сурово наказала нас и заставила засыпать все раскопанное. Разве мы не знали, что лошади и коровы могут переломать себе ноги, попав в такую яму? Позже тем вечером, укладывая нас спать, папа рассказал, что этот ключик — от маминой шкатулки с драгоценностями. Мама, говорил он, нашла его на пепелище дома, в котором сгорели ее родители. В то время мы с Сэди мало что знали о мамином прошлом. Но обе не поверили папиному объяснению. Зачем же маме носить на шее такое болезненное напоминание?

Мы зашли в дом, и в первую же секунду я застыла от едкого аромата.

Знакомого.

Сбивающего с толку.

— Чувствуешь запах? — спросила я.

Сэди обернулась.

— Какой? Хороший или «тут что-то сдохло»?

— Лаванда. Пахнет лавандой. Как те букеты, которые мама раньше расставляла по дому. И я не помню, чтобы утром отодвигала занавески.

— Томми, ты точно в порядке? — Сэди внимательно ко мне приглядывалась. — Можем сделать это позже. Или завтра.

— Я ничего не чувствую, тетя Томми. — Мэдди энергично обнюхивала каждый угол.

— Дай мне ключ, — решительно сказала Сэди. — Давай уже закончим с этим, Томми. — Она взяла меня за руку. — Ты идешь?

— Да, — ответила я, вымучивая улыбку. — Давай закончим.

Мэдди схватила меня за руку своей маленькой потной ладошкой, шероховатой после игры с гравием. Когда мы дошли до стола, она отпустила мою ладонь и провела пальцами по резной обезьянке, которая «не видела зла» и так восхищала в детстве меня и Сэди.

— А обезьянка подглядывает! — поддразнила ее Сэди, надеясь разрядить атмосферу, пока поворачивался ключ в замке. Мэдди закатила глаза, демонстрируя, что слишком взрослая для таких игр.

Но ничего не случилось.

— Заржавел, — заключила Сэди. — Мэдди, принеси мне WD-40, он в кухне, под раковиной.

Этот аэрозоль или же смачный плевок были папиными фирменными способами чинить все, что ломалось на ранчо. Но аэрозоль не помог. Как и плевки Мэдди на заклинивший замок. Этот ключ — от чего-то другого. И я перевела дыхание. Конечно, все не могло быть так просто.

— Похоже, папа про ключ не соврал, — сказала Сэди. — И мне не кажется, что это к лучшему.

В конечном итоге не «Энциклопедия Браун» учила меня открывать замки — меня учил дедушка. Правда, я редко пользовалась этим навыком. Раза два или три. Или пять.

Я вытащила из волос шпильку и принялась за работу. Замок поддался сразу же, и я вытащила маленький узкий ящичек, умещающийся в ладони. Я увидела, что в нем, и у меня оборвалось сердце.

— Просто старая колода карт, — разочарованно протянула Мэдди.

Колода карт с двумя поблекшими лебедями на рубашках, стянутая розовой резинкой, из тех, которыми скрепляют газеты в рулон, прежде чем бросить их на крыльцо.

Но мы с Сэди знали, что это вовсе не обычные карты. Помедлив, я вынула их. Они казались горячими, словно живыми. Карты не были добрым знаком. Однако Мэдди, первой заметившая его, радостно воскликнула:

— Смотрите!

К нижней карте колоды, четверке червей, был прижат второй ключ, новенький, официального вида, с выбитым номером.

Ключ от депозитной ячейки в банке.

* * *

Мы с Сэди не верили, что эти карты все еще существуют. Наш кузен Бобби изрядно преувеличивал их значимость в наследии МакКлаудов, как, впрочем, и многое другое.

Когда мы были детьми, Бобби убеждал нас с Сэди, что на поле за амбаром инопланетяне рисуют свои круги (Ван Гогом на тракторе был сам Бобби), что в одном из ручьев на нашей территории живет древний монстр (на самом деле — беременный бобер) и что секретная составляющая напитка «Доктор Пеппер» содержит сливовый сок (что вполне может быть правдой). Бобби был мальчишкой со множеством странных увлечений. Он все лето бродил с пластиковым пакетом, куда складывал умирать черных мух, которых виртуозно ловил прямо в воздухе.

Мама говорила нам, что эта привычка вовсе не признак того, что Бобби вырастет серийным убийцей, и просила нас быть терпеливыми, потому что его папа плохо с ним обращался. Мама не говорила прямо, но мы знали. Мы видели шрамы и синяки на ногах Бобби — красноречивые признаки того, что родители до сих пор считают нормальным срывать ветки с деревьев и лупить ими маленьких мальчиков, идя против всех законов природы.

Когда пару лет назад меня спросили, почему я решила работать с детьми, ведь это предполагает серьезную эмоциональную вовлеченность, я, к собственному удивлению, ответила: «Из-за Бобби».

В одну из суббот, в те времена, когда я ходила в среднюю школу, мама вытащила нас посмотреть, как Бобби в качестве питчера принимает участие в игре Малой Лиги — на сорокаградусной жаре, — и лишь один-единственный раз он не смог послать мяч как положено. Его отец тогда заорал с трибуны: «Ты кусок дерьма!» и ушел, топая ногами, оставив Бобби на поле одного, без возможности доехать после игры домой. Бобби выбил трех оставшихся бэттеров. Позже его отец хвастался, что это он вдохновил сына своим воплем.

В тот день, когда Бобби рассказал нам о Таке и об этих картах, взрослые отправили нас во фруктовые сады, приказав набрать как минимум семьдесят пять персиков на брата. Бабушка предупредила, что если кому-то из нас придет в голову швыряться персиками, то нам все лето придется отрабатывать свою глупость на варке джема — работе горячей, полной пара, в ходе которой я ни разу не упустила шанса обжечься о кастрюлю, где стерилизовались банки.

Впрочем, Бобби мгновенно возместил нам с Сэди отсутствие развлечений, тут же влетев кубарем в свежую коровью лепешку. Ему в то время было десять, он был слишком крут, чтобы плакать, и потому отчаянно пытался сохранить лицо.

— Эй, а я слышал историю о вашем брате, — сказал он, когда мы дошли до пруда в стремлении ополоснуться.

— Не смей говорить о нашем брате. — Сэди стукнула его кулаком по руке. — Это неуважительно, он же мертв. И вообще — не твое дело. Боже, как ты воняешь!

— Не упоминай имя Господа всуе, — автоматически заметила я.

— Клянусь, эта история вам понравится. Она жуткая. Мама мне рассказала. Ну ладно вам! Это же из первых рук.

Мы с Сэди пожали плечами. Все истории Бобби были «из первых рук». Но нам так не хватало деталей, связанных с Таком, лицо которого исчезало из памяти, как фотография под водой. Он умер, когда мне было шесть, а Сэди только три.

Это мама была виновата. Она никогда не рассказывала нам о брате. Она стерла все признаки его существования, убрала из дома все фотографии с ним.

Мы присели, давая Бобби просушиться, но при этом усадили его на достаточном расстоянии — чтоб не пахло.

— Ну давай, — скомандовала я.

— Мама говорит, что ваша бабушка добрая баптистка, но ей часто приходится бороться с духами. Они приходят к ней по ночам, во сне. Даже медиум с техасской ярмарки говорил, что ваша бабушка одна из них, даже более сильная. Вы вообще знаете, что ваша бабушка может угадывать будущее по картам? Мама говорила, что она даже торнадо может предсказать.

Бобби ждал выражения шока на наших лицах, но эту часть истории мы с Сэди уже знали. Мы знали о «предчувствиях» бабушки, потому что иногда из-за них нас не выпускали гулять. И нас не удивляло, что бабушка может предсказывать не только погоду.

Мы часто пользовались этим и просили ее рассказать нам о будущем — но для предсказаний бабушку нужно было застать в нужном настроении. Иначе она отправляла нас прочь, мягко напоминая, что «жизнь должна быть сюрпризом».

Бобби поймал муху, великодушно отпустил и продолжил:

— Ну вот, в ту ночь, когда ваш брат… ну, умер, ему как раз же исполнилось восемнадцать. И ваша бабушка собиралась сделать ему карточный расклад специально ко дню рождения. Ну вот, она разложила, и вдруг все эти темные карты начали переворачиваться.

Бобби явно был доволен собой: он отлично видел, что полностью завладел нашим вниманием. Понизив голос на октаву, он подполз ближе. Я до сих пор помню вонь коровьего навоза и затхлой воды, которыми пропитался весь Бобби и даже его слова.

— Потом ваша бабушка стянула те карты резинкой и отказалась на них гадать. Ваш брат только рассмеялся, поцеловал всех на прощанье и поехал праздновать с друзьями. Около полуночи он подбросил друга, а затем отправился домой сам. И решил срезать по проселочным дорогам. Говорят, он ехал слишком быстро. А посреди сельской дороги стояла фура с выключенными фарами, водитель напился в стельку и спал. Так влетел в нее и погиб, не успев ничего понять.

Я буквально ощутила поток горячей крови на лице и боль в животе, словно Бобби нанес мне свой коронный удар правой. Рот Сэди распахнулся перепуганной «о».

Нам никогда не рассказывали деталей аварии. Я много лет собиралась проверить газетные архивы Форт-Ворса и узнать, сходятся ли факты с историей Бобби. Но так и не собралась.

Тогда же я с яростью выпалила:

— Заткнись, Бобби. Просто заткнись на фиг.

— Меня сейчас стошнит. — Сэди скрутило в сухом позыве.

Но Бобби это Бобби, он не мог заткнуться, а у меня были заняты руки: я убирала волосы Сэди с ее лица.

— Ваша бабушка никогда больше не прикасалась к тем картам, — настойчиво продолжал он. — На них, кажется, были нарисованы утки. Я слышал, что она похоронила колоду на ведьмовской церемонии.

Я угрожающе шагнула вперед, и Бобби сделал то, что умел лучше всего на свете. Он побежал.

Персики, которые мы с Сэди собрали, бабушка превратила в двенадцать баночек джема, но вся та партия показалась мне горькой.

Глава 9

Я перевернула ключ на ладони, благодаря небо за гравировку из букв «БДЗ» на одной из его сторон. Иначе нам пришлось бы искать таинственную депозитную ячейку по всему необъятному штату Техас — а то и в остальных сорока девяти штатах, — и поиск завел бы нас в неведомые дали.

Но все оказалось предельно просто. На поиски ушло примерно тридцать секунд старомодного перелистывания справочника «Желтые страницы». И вот оно, скромное объявление в правом нижнем углу на странице 41. «Банк Дикого Запада», № 320 по Вест-Серд-стрит.

Забавно. За все годы, проведенные в Форт-Ворсе, я умудрилась ни разу его не заметить. И уж точно не слышала упоминаний о нем ни от папы, ни от Вэйда. Так зачем же мама им пользовалась?

— Мам, нам пора идти, — сказала Мэдди, повиснув у матери на руке. — Уже почти три.

— Мы сегодня записываемся в школу, — извиняющимся тоном сказала мне Сэди. — Фамилии с «М» начинают записывать с половины четвертого. А еще нужно оклеить ее шкафчик бумагой с «пацификами» и купить коробку для завтраков с изображением Тейлор Свифт.[14] Это надолго. В банк мы сможем заехать и завтра. Не думаю, что мы сегодня вернемся до закрытия.

У двери она помедлила.

— Так что ты собираешься делать?

— Поеду в банк.

Я отчаянно не хотела ехать туда одна. Не хотела открывать ящик с мамиными секретами в странном банке, когда рядом не будет никого, кто способен меня поддержать. Но еще больше мне не хотелось ждать. Или без особой необходимости втягивать во все это Сэди и Мэдди. Нужно было закончить дело быстро и безболезненно, насколько это возможно.

— Томми, ты уверена? Ты выглядишь… не совсем здоровой.

Я знала, что она думает о лаванде. И боится, что ее старшая не-боящаяся-быков сестра вдруг решила пойти по пути своих пациентов.

— Все в порядке, — соврала я. — Заберу вещи, суну в пакет, привезу сюда. И вечером мы все вместе его откроем.

Сорок пять минут спустя помощник банковского менеджера мгновенно уничтожила этот простой план. Мисс Сью Биллингтон, стоило мне переступить порог банка, вышла мне навстречу с такой улыбкой, словно собиралась продать мне последнюю модель «бьюика». На ней была униформа от Джей Си Пенни: темно-синий костюм-двойка, белая рубашка, темно-бежевые чулки и черные туфли «Изи Спирит» на шпильках. С левой стороны жакет на талии слегка топорщился. Она была полностью упакована. А также имела с собой невидимую красную ленту, которую наматывала мне на голову последние семь минут. Мы глазели друг на друга поверх сияющей стеклянной столешницы, совершенно пустой, если не считать компьютера, телефона, ручки и новенького нетронутого блокнота с логотипом банка.

Голос у нее был мягким, высокомерным, и говорила она с придыханием. Я смотрела на ее губы, сжатые в розовую от помады куриную гузку, на морщинки у губ, щедро подчеркнутые излишками тонального крема под пятнами более темной пудры — подобранной, по всей видимости, в тон чулкам.

Крошечный ротик без устали повторял:

— Никоим образом.

— Я ее дочь, — попыталась я снова. И подтолкнула к ней мои водительские права, оставив на стекле жирную полосу. — И ее опекун. Нам с сестрой переданы права распоряжаться всеми ее законными средствами. И я держу в руке ключ от ее депозитной ячейки.

— Пожалуйста, снизьте тон, мадам. Я слышала вас и в первый, и во второй раз. — Она говорила медленно, напомнив мне учительницу из воскресной школы, которая когда-то припечатала меня ярлыком «грешница» после того, как я подняла руку и предположила, что ада может и не быть. Кажется, зря я тогда выдала слово «концептуально». Бабушка рано взялась за пополнение нашего с Сэди словарного запаса.

— Мисс МакКлауд, ваша мать не вела с нашим банком никаких дел, помимо аренды ячейки. Согласно данным в компьютере, — она сделала паузу и трижды щелкнула по клавише пробела, — ячейку не открывали уже несколько лет. Мы не ознакомлены с законными основаниями, согласно которым вы представляете интересы миссис МакКлауд. Вы не принесли с собой никаких документов. И не вы указаны тем единственным человеком, который имеет разрешение на доступ к депозиту.

— А кто? — нетерпеливо спросила я.

— Мисс МакКлауд, вы должны знать, что я не имею права разглашать эту информацию. Я знаю лишь то, что в ваших водительских правах проставлена та же фамилия. Довольно распространенная, смею заметить. Мы живем в эпоху поддельных удостоверений, и вам стоило бы благодарить нас за подобные меры предосторожности.

Откровенно говоря, она была права. Я это знала. И пнула себя за то, что не поговорила перед поездкой с маминым адвокатом.

— Мы только что похоронили отца, — тем не менее настаивала я.

— Я искренне соболезную, — сухо ответила мне Сью Биллингтон.

Я поднялась, чтобы уйти, и она просияла белоснежными коронками, которые наверняка обошлись ей в размер месячной зарплаты. И решила напоследок выдать мне информацию, за которую, как она думала, я буду ей благодарна.

— Вашей сестре и вам лучше скоординироваться с братом, вам так не кажется? Он был здесь недавно, с таким же вопросом о депозите. Но, стоит заметить, он был куда более вежлив.

С этими словами она нагнулась, достала бумажный платок из коробочки под столом и с деловитым выражением лица стерла со столешницы отпечатки моих пальцев.

* * *

Шагнув из банка под ослепительное солнце, я тут же нацепила свои «Мауи Джим», размышляя о том, почему люди думают, будто солнцезащитные очки помогают им прятаться.

Никогда в жизни я не чувствовала себя такой уязвимой и настолько незащищенной.

Справа от меня совершенно невинная юная мамочка толкала коляску с новорожденным и понятия не имела, что я смотрю на ее спящего ребенка не потому, что он милый ангелочек под одеяльцем с утками, а потому что я хочу предупредить его: жизнь окажется совершенно непредсказуемой. Даже если забыть о смерти папы, о деменции мамы, об их явной лжи. Одной только смерти Така было достаточно.

Новая волна горя накрыла меня с головой. Из-за папы? Или Така? Я попыталась сморгнуть слезы.

Кто мог представиться Таком? Зачем?

Мужчина в деловом костюме, сидевший на скамье через улицу, пытался справиться с огромным сэндвичем и знать не знал, что я думаю о нем: Это ты? Ты притворился моим покойным братом? Ты следишь за мной?

Вылезай из своей головы, посоветовал мне мой подкованный в психологии мозг. Займись делом.

Парень с сэндвичем выбросил в урну остатки своего раннего обеда и зашагал по улице, чтобы вернуться в скучный офис… или встретиться с громилой в ковбойской шляпе, который ездит на черном пикапе.

Я заняла его место на скамейке и позвонила В.А. Мастерсу, нашему семейному юристу. Гений юриспруденции, дедушкин сокурсник в Университете Техаса, не пользовался технологиями, изобретенными после электрической точилки для карандашей, — к примеру, мобильником. Его такая же древняя секретарша по имени Марша пообещала отловить для меня босса старомодным способом — пройтись до «Риски», где подают барбекю и где он привык по вечерам выпивать большой бокал чая со льдом и четырьмя ложечками сахарозаменителя, расписывая свои судебные планы на завтрашний день.

После разговора я заключила, что В.А. ничего не знал об этом ключе и содержимом банковской ячейки, что это был еще один мамин секрет, из тех, что выскакивают на свет спустя многие годы, как сурок после долгой спячки. На миг я даже обрадовалась, что мисс Биллингтон, вооруженная стеклоочистителем и километрами красной ленты, будет стоять неприступной крепостью на пути любого, кто захочет добраться до сейфа раньше меня.

Я закончила разговор и почувствовала себя немного лучше. И пожалела, что надела такую короткую юбку, наугад выудив ее из пакета Сэди, потому что швейцар, стоявший через дорогу, явно наслаждался видом. Потные бедра липли к деревянной скамье, как у первоклашки. Белая футболка Сэди с крошечным сердечком из розовых пайеток облегала меня как вторая кожа, а вырез был слишком глубок. Что же до ее коротких красных ковбойских сапожек… ну, кроме них, у меня были только шлепанцы, и я буквально слышала, как бабушка с небес отчитывает меня за неприемлемость пляжной обуви в городе.

Я приподняла очки и проверила часы на мобильном — 17:14 — а затем снова опустила очки на нос.

— Так ты решила прийти.

Голос был низким, грубым, раздался он сзади, и я чуть не улетела со скамьи носом вперед.

Я обернулась.

Джек Смит с улыбкой скользнул на скамью рядом, забрасывая здоровую руку на спинку, почти мне на плечи. Вторая рука висела на перевязи.

Однорукого мужчину я точно могла победить. Сумочка стояла на земле возле моих ног. В переднем ее кармашке лежал — скорее всего, давно просроченный — перцовый баллончик. Папин разряженный пистолет остался на ранчо. Верный сорок пятый был на своем месте, под сиденьем пикапа.

И куда, черт его побери, подевался швейцар? Другая сторона улицы опустела. Пора сматываться.

— Расслабься, — сказал Джек. — Что с тобой не так?

— Что ты здесь делаешь? — рыкнула я, сбрасывая его руку.

— Издеваешься? Я здесь живу. — Он небрежно указал рукой на ту сторону улицы. — Ты ведь пришла сюда после моего приглашения поговорить?

Я проследила за направлением его пальца.

— Сообщение у тебя на телефоне, — нетерпеливо повторил он.

Ох, черт!

«У Этты Плейс». Название, почти неразличимое отсюда, было выведено золотыми буквами на старомодной дощечке над дверью. Я в последние пятнадцать минут слишком глубоко ушла в свои мысли, ухитрившись не заметить отель. Словно сама Этта тянула за ниточки, и, кажется, не в мою пользу.

— Давай поднимемся ко мне в номер, — сказал он, вставая. — Поговорим наедине.

— Ты же не всерьез?

— А жизнь тебя побила, правда, Томми? Но я просто хочу помочь. Так что не волнуйся.

— Да неужели? — саркастично спросила я, скользя взглядом по его джинсам. Бугра нет ни возле пояса, ни на лодыжке. Мокасины. На босу ногу. Видна граница загара, которая остается только от низких носков, как у бегунов или моряков.

Он наклонился ближе, открыв мне прекрасный вид на коллекцию синяков и ссадин.

— Я врал тебе, признаюсь, — сказал он, — насчет статьи, над которой работаю. Мне на самом деле плевать на лошадей.

Я неуклюже поднялась.

— На этой ноте нам пора прощаться, Джек Смит.

Я успела сделать три шага прочь, и он заговорил снова. Слишком спокойным, небрежным тоном, от которого меня пробрала дрожь.

— Очень жаль, Томми. Я мог бы рассказать тебе пару вещей о твоей матери. Ингрид. Хоть это и не настоящее ее имя.

— Что ты сказал?

Он либо игнорировал меня, либо не слышал, быстро шагая прочь и уже добравшись до края тротуара перед входом в гостиницу.

Он хотел, чтобы я за ним гналась.

Ладно, Джек Смит.

Поиграем в догонялки.

Я оказалась у входа секунд через десять после того, как он исчез внутри. Швейцар тут же распахнул передо мной дверь, взглядом прикипев к моей заднице.

— Пятьсот баксов в час, — рыкнула я. Выражение его лица потянуло примерно на столько же.

* * *

Джек открыл дверь номера с милым названием «Чердачок Этты», как только я собралась постучать во второй раз. Ему наверняка пришлось перепрыгивать через две ступеньки, чтобы опередить лифт, на котором я поднималась.

— Добро пожаловать в мой люкс для новобрачных.

«Чердачок Этты» располагался на четвертом этаже возле пожарного выхода. Уютное многоцветное стеганое одеяло на кровати. Довольно приятный диван. Открытый ноутбук на кровати.

Беретта девятого калибра и сияющий серебристый магнум «смит-вессон» на антикварном письменном столике.

Джек отошел и поднял беретту. Самое время было решить, что наша встреча была ошибкой и что информация, которую он собирался мне сообщить, того не стоила. Магнум был обалденным охотничьим оружием. Я стреляла из него только раз, и мне хватило. Джек щелкнул предохранителем и положил беретту на место.

— Все дело в истории, над которой я работаю, — извиняющимся тоном сказал он. — Не хочу, чтобы ты подумала что-то не то. Я обычно не ношу оружия. Мне хватает моих рук. — Он сделал два коротких выпада в мою сторону, здоровым кулаком ударяя воздух. Я видела, как вздулись его мускулы. Джек снова глупо улыбнулся.

Приятель, вчера твои приемы сработали отвратно.

Я стояла, не шелохнувшись, у двери и пыталась принять решение.

Зайти в комнату и закрыть дверь. Или сбежать отсюда ко всем чертям. Я была уверена, что этот парень сумасшедший. Джек не вписывался ни в один из знакомых мне психологических портретов. Я перебирала длинный список возможных диагнозов. Шизофрения, нарциссизм, биполярное расстройство…

Мифомания, искусство придумывать всякую дрянь.

— На самом деле, — сказал он, — я работаю над профайлом Марчетти в связи с его досрочным освобождением. Ты же знаешь, кто такой Энтони Марчетти?

Я едва заметно кивнула. Сюрпризом это не было, зато напомнило мне, зачем я сюда пришла. Информация.

— Я так и думал. Войди и закрой дверь, ладно?

Я закрыла дверь, прекрасно понимая, что вот так и пропадают без вести молодые женщины. Плетеный ковер на полу был слишком узким, чтобы завернуть мое тело полностью. Ноги будут торчать. Это плюс.

Я наблюдала, как Джек переходит от окна к окну, задергивая занавески.

— Так будет прохладнее, — между делом заметил он. — Техасское солнце кусается.

Он присел на краю кровати так, чтобы магнум оказался в пределах досягаемости.

— Я здесь потому, что Марчетти раздал несколько взяток, чтобы перевестись из Иллинойса в Техас незадолго до своего освобождения. Странно, тебе не кажется? Пару месяцев назад я пытался взять у него интервью, но он молчал как рыба. Впрочем, я довольно умелый следователь. И нарыл несколько вещей, которые он не хотел бы мне сообщать. К примеру, о твоей матери. Я уверен, что именно он послал в гараж тех ребят, подозревая, что я могу тебе проболтаться.

— Это ошибка. — Голос прозвучал слабее, чем мне хотелось бы, особенно в присутствии этого человека, этого Джека, который без спроса вломился в мою жизнь. Какое идиотское и распространенное имя. Джек Райан. Джек Бауэр. Джек Руби. Джек Потрошитель. Джек-из-коробочки.

— Все это не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к моей семье. — Я вдруг поняла, что в глубине души все еще цепляюсь за эту веру.

Он внимательно меня изучал.

— Что именно ты знаешь о Марчетти?

— Почти ничего.

— Я думаю, в этом ты лжешь, — его голос внезапно стал резким. — Один из моих источников сообщил, что с тобой связалась жена Марчетти. Розалина. Это имя тебе знакомо, не так ли?

Джек давил на меня. Мягко. Жестоко. Он был из тех мажоров, что в студенческом братстве приглашают на пиво тех, кто дал обет не пить. Из тех, кто всегда широко улыбается, но в душе имеет черную дыру.

— Ладно, не отвечай, — сказал он. — Но я проверял тебя и выяснил пару странных деталей. — Он резко оттолкнулся от кровати здоровой рукой.

— Например? — пролепетала я.

— Для начала, твой номер социального страхования принадлежит мертвой девочке.

* * *

Первое имя моей мамы — Ингрид. Позже я узнала, что это неправда. Она сама выбрала себе это имя.

Когда я болела, мама вытирала мне лицо влажной салфеткой и рассказывала семейную легенду, довольно жуткую.

Ее прабабушку тоже звали Ингрид — Ингрид Маргарет Анкрим. В конце 1800-х Ингрид, тогда еще подросток, пересекла суровый Атлантический океан на корабле, идущем из Германии в Америку. К тому времени как корабль, избитый штормами и потерявший бо́льшую часть пассажиров, бросил якорь в гавани Нью-Йорка, волосы шестнадцатилетней Ингрид полностью поседели. Стресс, говорили ей. Ингрид мечтала умереть, глядя, как капитан хоронит в море троих ее братьев и сестру — выбрасывает их за борт, обернутых в простыни, как сломанных кукол.

Эту часть истории мама всегда рассказывала шепотом. Ингрид наблюдала, как ее мать замыкается и становится молчаливой, представляя себе, как ее дети лежат в ледяной тьме на дне океана, и лишь Богу известно, какие твари живут рядом с ними в толще воды.

Мама говорила, что мы с ней обе унаследовали глаза той Ингрид — бездонную зелень. Маме досталась в наследство еще одна черта — она рано поседела. Первая белая прядь появилась в ее волосах к двадцати годам. Единственная прядь. Однажды, закрашивая ее во время ежемесячного ритуала над кухонной раковиной, мама сказала нам с Сэди, что раньше незнакомцы останавливали ее и интересовались, где ей сделали такую «стильную вещь». Мы никогда не спрашивали, зачем мама ее скрывает.

Может, потому, что все девочки считают матерей безусловно красивыми. И моя мама действительно была красавицей. Это было видно по тому, как вели себя с ней мужчины, даже давно и счастливо женатые, — с той очаровательной неловкостью, от которой вам становится за них стыдно. Мамины мягкие светлые волосы, когда она их распускала, спадали, как говорила бабушка, «до самого копчика». Когда бы мама ни становилась на весы, стрелка показывала ровно пятьдесят килограммов. Ей идеально подходили джинсы «Вранглер», 27х27. Мама была из тех редких женщин, которые могут войти в магазин, взять с полки одежду своего размера и купить ее без примерки.

Она ненавидела жестокость — даже пауки, забравшиеся к нам в дом, с почетом выносились на улицу на бумажке.

Она так и не смогла привыкнуть к жутким грозам, которые приходили в Техас каждую весну. Когда на северо-востоке возникала темная стена туч, мама становилась дирижером общей паники. Мы бегали от окна к окну и открывали-закрывали их, чтобы добиться идеального потока воздуха, о котором мама слышала по Национальному радио и который должен был спасти наш дом от разрушения ветром.

Она ужасно готовила и потрясающе играла в шахматы.

Она была печальной.

Мы с Сэди часто просыпались среди ночи от грустных звуков ее пианино, долетавших с первого этажа. Иногда мы пробирались на лестницу и подглядывали между перилами, как мама в своем черном шелковом халате движется, словно чувственная змея, играя для аудитории, состоящей из единственного ковбоя — нашего папы. Мы тогда не понимали глубины ее таланта. Просто знали, что она лучшая церковная пианистка в Пондере, штат Техас, потому что все вокруг так про нее говорили.

Но я не собиралась рассказывать об этом Джеку Смиту. Я гадала, каждое ли его предложение — ложь, или все-таки через одно.

* * *

— Ты выглядишь так, словно собралась упасть в обморок. Присядь. — Он похлопал ладонью по кровати. — Я могу постоять на твоем месте, если так тебе будет спокойнее.

Снова мягкость. Но я на нее не куплюсь.

— Как зовут мою мать? — Я боролась с желанием спрятать голову между коленями.

— Женовьева Рот.

Женовьева.

— Это бессмыслица, — сказала я, пытаясь взять себя в руки. — Ты ее не знаешь. Она не из тех женщин… Она никогда не связалась бы с мафией. Или с убийцей. Это просто смешно.

— Ты расскажешь мне, что знаешь о матери, а я добавлю деталей.

Здоровая рука Джека удерживала карандаш над отельным блокнотом: он готовился записать мои слова.

Ответила я не сразу.

— До свадьбы ее звали Ингрид Кесслер. Она родилась в маленьком городке, в штате Нью-Йорк. Когда она заканчивала школу, ее родители погибли при пожаре. Других близких родственников у нее не было. Она говорила нам, что все ее прошлое, все, что она любила, сгорело вместе с домом и родителями. У мамы не было денег на колледж, поэтому она отправилась в Нью-Йорк — строить музыкальную карьеру. Она играла в барах, работала официанткой, забеременела моим братом, Таком, от случайного кавалера.

Из номера под нами раздались голоса, затем грохнул о пол чемодан и захлопнулась дверь. Мужчина и женщина. Смеющиеся. Отделенные от нашего кошмара одним лишь полом-потолком. Несколько дюймов.

— Я уверена, что мама была одинока, когда познакомилась с папой, — продолжила я чуть громче. Возможно, мужчина и женщина тоже меня услышали. — Он пришел пообедать в кафе, где она работала. Заказал глазунью из четырех яиц и огромную порцию бекона с острым соусом. Он был крупным мужчиной. Метр девяносто пять. Четыре месяца спустя они поженились.

Не знаю, почему я выдала все детали. Возможно, произнесенные вслух, они звучали более правдоподобно. А может, я разговорилась оттого, что мне никогда не надоедала эта история в мамином исполнении.

— Она рассказывала, что папа ее спас. Отвез ее и моего брата в Техас, на ранчо, к своей большой семье. Папа всегда шутил, что мама превратилась из янки в настоящую техасскую девушку. Вскоре у них родилась я, а через три года Сэди.

— И жили они долго и счастливо. — Явный сарказм.

— Знаешь что, ты, скотина. Удивительно, что тебя лупят не каждый день.

Телефон Джека пискнул. Сигнал СМС-сообщения. Он взглянул на экран.

— Продолжим чуть позже. Я тебе позвоню.

И сорок секунд спустя я уже торчала на тротуаре, с головокружением, в ярости, не понимая, как профессионал моего уровня, приученный разбирать по слоям человеческие души, не смог добиться от Джека Смита ни грамма сведений. Он гениально сыграл на моем страхе.

С давящим чувством я вошла в крытый гараж, где пару часов назад оставила свой пикап. Гараж был совсем не похож на тот, в котором мне пришлось стрелять, и находился он на другом конце города, в удобном месте, неподалеку от «Банка Дикого Запада». И все равно это был крытый гараж.

Мне повезло: в лифте я ехала с красивой, какой-то эфемерной молодой парой, профессиональными оркестровыми музыкантами, которые обнимали кейсы с инструментами и спорили о том, кто лучший виолончелист всех времен — Ростропович или Казальс.

Мама бы поделилась мнением, подумала я.

Но на втором этаже мне пришлось выйти одной, и взгляд тут же заметался по парковке, оценивая обстановку, пока я шагала к папиному пикапу. Я нервно заглянула в его кузов, потом в машины, припаркованные по обе стороны от него. Пустой синий «мустанг» справа, зеленый джип последней модели слева. Казалось, что джип забит мусором по самую крышу — осталась только узенькая «бойница» для обзора сзади.

Синдром накопительства, подумала я. Люди с таким расстройством обычно начинают собирать мусор с подросткового возраста. И большинство не обращается к специалисту лет до пятидесяти. Пока позади не останется целая жизнь, полная бессмысленного стыда.

Подойдя ближе, я заметила, что хлам в машине разложен аккуратнее, чем я предполагала. Машина была забита бумагами и папками, не мусором. Но все равно производила впечатление, что хозяин одержим. Крошечный золотой медальон на цепочке свисал с зеркала заднего вида.

Выруливая из гаража, я снова мысленно себя пнула.

Я не спросила у Джека об имени мертвой девочки, с которой мы делили номер социальной страховки. А может, не только номер.

Глава 10

Я больше не знаю, кто я.

Я произнесла это вслух, в пикапе, на полпути домой к Сэди.

Я — результат вранья.

И это новое знание делает меня опрометчивой.

Я не должна была заниматься всем в одиночку.

Не стоило заходить с Джеком Смитом в отель. Рядом со мной на сиденье зажужжал мобильный, и я подпрыгнула, пикап мотнуло на встречную и чуть не впечатало в чей-то «Фольксваген-жук».

Я выровняла машину, схватила телефон и уставилась на экран под грохот собственного пульса.

Марша, секретарь В.А.

Я ткнула в сенсорный экран.

— Алло? Марша? Алло?

Она сразу перешла к делу.

— Здравствуй, милая. Звоню сообщить, что В.А. занесло на полтора метра. Ты же знаешь, как он не любит упускать важные детали. Он не знал вообще, — она подчеркнула последнее слово с помощью техасского акцента, — что твоя мама тайно ведет дела с банком. Сейчас он уже там. Заставил их открыться в нерабочее время, только ради того, чтобы он разобрался. Слава богу, я его слегка успокоила перед тем, как он позвонил президенту банка. — Она шумно вздохнула. — Дикого Запада. Даже для Техаса название дурацкое. Я бы скорее отстрелила себе палец, чем понесла им свои деньги, или спустила бы их на воскресной распродаже. Но президент там оказался вполне вменяемым. Как выяснилось, его папа — Билли Боб Джордан, который в прошлом выступал против В.А. в суде. Ты его помнишь?

Марша всегда спрашивала, помню ли я кого-то, кого никогда не знала. И если я быстро не соскакивала с темы, меня ожидали подробности родословной очередного Билли Боба вплоть до годов существования Конфедерации.

— Ну, по крайней мере, его не занесло на два с половиной метра. Или на три.

Марша много лет подряд оценивала степень «заноса» В.А. Когда цифра достигала более полутора метров, появлялась необходимость в бутылке виски и полицейском.

— Вы знаете, когда я смогу забрать ящик?

— Ну, милая, уже поздно. Я сказала В.А., что лучше не давить на банк без лишней необходимости. Их мисс Биллингтон, похоже, носит на поясе ту еще штучку. Но они открываются в 8:30. Ты бы появилась там сразу после открытия. Хочешь, В.А. тебя встретит?

Ее любопытство явно возрастало, но я не клюнула на наживку, хотя и доверяла ее благоразумию. Марша когда-то сказала, что даже человек с раскаленным клеймом не получит от нее ни грамма информации, и я ей верила. Информации о богатых и влиятельных клиентах В.А., которой она владела и держала при себе, хватило бы, чтобы забить все депозитные ячейки всех банков в округе Таррант.

— Спасибо, я справлюсь, — сказала я, глядя, как желтый «жук» исчезает за вершиной холма.

Папа всегда говорил, что жизнь — игра дюймов.

Всего пара лишних дюймов на повороте, и все это могло закончиться.

Я могла закончиться.

Подобно Таку.

* * *

Трейлер Сэди оказался незаперт.

Пару дней назад я бы даже не обратила внимания. И не стала бы перекладывать сорок пятый из-под сиденья в отделение для перчаток или класть папин пистолет, который я зарядила, заехав домой, обратно в сумочку. И не стояла бы пять минут на обочине, не доехав до трейлера, чтобы убедиться, что за мной на грунтовой дороге не светятся чужие фары.

— Сэди, какого черта дверь открыта?

Я заходила с искренним намерением сначала поздороваться, но вместо этого у меня вырвалось злобное замечание.

Мэдди, заткнувшая уши наушниками айпода, радостно помахала мне, одновременно засыпая кислотно-желтым сыром разваренные макароны. Подгоревший крошащийся гамбургер ждал на сковородке, когда его перевернут. Две пустых синих коробки на стойке. Двойное меню. Меня приглашали на обед.

Сэди, погрузившаяся в свои дела за кухонным столиком, подняла глаза, только когда я грохнула засовом чуть сильнее, чем требовалось.

— Мэдди только что кормила кошек и, наверное, забыла. Не надо так нервничать.

Ты не понимаешь. В нашу вселенную десантировалось зло. А ты играешь в карты.

— Возможно, она оставила их в том же порядке, — пробормотала Сэди, среагировавшая на мое появление так, словно мы расставались на пять секунд, а не на пять часов.

Только теперь я поняла, что она делает. Раскладывает на огнеупорном столике бабушкины карты, ряд за рядом. Каждая карта была мне как нож в сердце. Возвращение в тот жуткий день казалось мне оскорблением памяти о Таке. Сэди была слишком маленькой, сказала я себе. Она не запомнила той боли. Тех рыданий и криков. Для нее все это было просто историей.

— Она, наверное, делала быстрый расклад, — бубнила Сэди.

Бабушка любила две особые техники гадания. Более сложная называлась «Четыре веера». Тот, кому гадали, должен был выбрать наугад тридцать две карты, бабушка брала их и раскладывала четырьмя веерами по восемь карт — каждый веер раскрывал один из аспектов жизни: прошлое, будущее, отношения, работа. В основном бабушка делала расклады во время чаепитий после изучения Библии — для леди из воскресной школы, которые считали гадания богохульством и при этом верили каждому ее слову.

До смерти Така бабушка всегда пользовалась одними и теми же картами — потрепанной колодой с двумя розовыми лебедями на рубашке. После его смерти, если удавалось уговорить ее на расклад, бабушка брала одну из колод, которые папа и работники ранчо по пятницам использовали для игры в покер. После смерти Така я только раз видела, как она взялась за эту, старую колоду.

Для нас, детей, бабушкин любимый метод назывался «быстрый расклад», и она всегда добавляла: «У нас нет времени на эту ерунду».

Она брала пятьдесят две карты и одного джокера, раскладывала их на столе рубашкой вверх. Нам нужно было ладонями размешивать эти карты, пока бабушка не велела остановиться и выбрать себе двадцать одну.

А потом, затаив дыхание, мы наблюдали, как она переворачивает их одну за другой.

Сэди продолжала свой собственный расклад.

— Валет бубен означает Така, рядом тройка червей — это праздник. А это было третьего сентября — в день его рождения. Уверена, бабушка не считала это совпадением.

Она перевернула следующую карту. Пиковый туз. Почему ему приписывают такие силы?

— Чем ближе туз к карте Така, тем ближе трагедия, — сказала Сэди.

Она перевернула еще четыре карты. Король пик. Дама бубен. Дама червей. Джокер.

— Посмотри. Пиковый король означает кого-то недоброго, мужчину. Бубновая дама может представлять маму — она блондинка. Или мама может быть королевой червей, это карта материнской фигуры. А вот что означает джокер, я не уверена.

Судя по всему, Сэди относилась к бабушкиным раскладам серьезнее меня. И, словно читая мои мысли (а может, и правда читая), она кивнула на свой ноутбук со словами:

— Я только что быстро прошла пару уроков онлайн.

Мой любимый итог бабушкиного расклада включал в себя червового туза — любовь, конечно же, и трефового валета — обещание того, что я встречу загадочного темноволосого незнакомца. Однажды я все лето приглядывалась к одному из симпатичных мигрантов, которые работали у нас на ферме. Забыв о карте, которая следовала в моем раскладе сразу за ними, о предупреждении — двойке пик. Измена.

Прекрати.

— Сэди, хватит. Не надо их переворачивать. Глупо же думать, что они в том же… — я понизила голос. — В том же порядке, спустя все эти годы.

Мэдди копалась в холодильнике, изо всех сил делая вид, что не слушает.

— Это жутко, — продолжила я. — И глупо. Так попал в аварию, потому что какой-то глупый эгоистичный водитель решил напиться. К сожалению, такое происходит каждый день. И как ты можешь помнить, когда у Така день рождения?

— Помню, потому что это день его смерти. Потому что бабушка каждый год говорила мне не подходить к маме в этот день. Разве тебя она о том же не предупреждала?

Она помедлила, собирая карты.

— Я знаю, что ты веришь, — сказала она. — Ты же видела трость.

— Трость? — Я отлично понимала, о чем она говорит.

— В ночь бабушкиных похорон. Мама разрешила нам спать вместе, в гостевой комнате на первом этаже, на большой кровати с пуховой периной. Я проснулась посреди ночи. Ты сидела и смотрела на пол. И мы обе видели тень бабушкиной трости на ковре.

Трости с ручкой в виде змеиной головы, которую дедушка вырезал из цельной дубовой ветки и отполировал своими руками. Трости, которая постукивала то тут, то там на Бэйли-стрит, где бабушка прогуливалась каждую субботу. Трости, которая разломилась надвое, когда бабушка упала с заднего крыльца и сломала бедро за две недели до своей смерти от пневмонии.

— Она приходила попрощаться, Томми. Это был ее способ.

Хватит. Я решила сменить тему.

— Сегодня я видела Джека Смита. Теперь он заявляет, что работает над профайлом Энтони Марчетти. Говорит, что мама как-то с этим связана.

Сэди оторвалась от карт и уставилась на меня.

— Ты ему веришь?

— Да… нет… он мало что сказал. И он лжец. Но это письмо от женщины, которая считает меня своей дочерью, — как понимать его? И мой загадочный номер соцстрахования? Джек Смит говорит, что он принадлежит мертвой девочке.

Мэдди принесла нам по миске макарон с сыром и по гамбургеру, покрытому мучными крошками. Салат «айсберг» почти терялся под щедрой плюшкой майонеза.

— Вы, пожалуйста, ешьте, — попросила она. — Разговоры у вас гадкие. Вы меня просто пугаете.

Сэди улыбнулась ей.

— Через минутку, дорогая.

И, развернувшись ко мне, заявила:

— Тебе нужно позвонить Хадсону Бэрду.

* * *

На следующее утро я проснулась в своей детской спальне после семи часов сна без сновидений — спасибо розовой таблетке, которую я нашла в папиной аптечке.

Ни похмелья, ни вины, ни волнений о побочных эффектах, по крайней мере до тех пор, пока неминуемое исследование спустя годы не докажет, что я была неправа. С моей стороны казалось безрассудным вот так выключаться в пустом доме, учитывая все происходящее, зная, что я не услышу, если кто-то проникнет сюда. Но я решила, что если не посплю, мне уж тем более не удастся все это пережить.

Сработало. Утром я проснулась почти похожей на себя прежнюю. И первым делом, все еще в желтой хлопковой пижаме (откопала вчера в комоде) времен посещения мною старшей школы, я уперла руки в бока и оглядела гостиную. А затем сдернула простыни со всей мебели, включая большое пианино, и отнесла их в стирку. Хватит с меня призраков.

Пришлось глубоко вздохнуть и задержать дыхание, прежде чем я решилась снять старое стеганое покрывало с папиного любимого кресла, с которого открывался вид на широкое окно.

Вторым моим шагом стал «Доктор Пеппер». Третьим — звонок Вэйду и сообщение о том, что ему стоит заключить контракт с ветряной фабрикой в Стивенвилле.

— Но не продавай им Биг Диппер, — сказала я. — У меня на него планы. И с этого дня ты официально становишься главным. Только советуйся со мной по важным вопросам, как советовался с папой.

— Ты молодец, Томми, — заявил Вэйд. — Я обо всем позабочусь. Я чту память твоего отца. И, Томми… предложение покататься вместе все еще в силе.

Закончив разговор, я снова задумалась о том, насколько Вэйд в курсе наших семейных секретов. Мотивы его верности были непроницаемы, как темные воды вокруг Алькатраса.[15]

Все так же, в пижаме, я вернулась наверх и вытащила пачку стикеров из рюкзака с распечатками и заметками по моей докторской, которую я заканчивала онлайн, — спасибо Лидии Прэтт, моему куратору и бывшему профессору Университета Техаса.

Взгляд задержался на ксерокопии фото Алекса Вартона, парнишки со шрамом, как у Гарри Поттера. Алексу было тринадцать, он родился в Техасе и попал к нам на ранчо год назад. Папа прочитал о нем в «Форт-Ворс Стар-Телеграм». Он сотрудничал с социальными службами и отправил Алекса ко мне, на Ранчо Хэло, полностью оплатив лечение.

Два года тому назад Алекс видел, как его отец закалывает мать столовым ножом на дорожке перед их съемным домом. За то, что ему не понравился обед. Свинина со сливками, грибной суп, картофельное пюре и рагу из консервированных овощей. Когда тот сукин сын отыскал Алекса, забившегося в прачечную, мальчик поднялся на ноги и трижды выстрелил в него из пистолета, который его мама прятала в коробке из-под порошка «Тайд».

Его отец остался парализованным на всю жизнь. Некоторые люди так просто не умирают.

— Собери Алекса в цельную личность, — сказал мне папа.

Я размышляла о том, возможно ли это, выдержит ли разбитая душа такое количество пластыря, и тем временем сматывала в рулон золотистый ковер, чтобы освободить дубовый пол и начать выкладывать на нем дорожки из стикеров. Это был мой стандартный подход к исследованию любой проблемы с детьми на Хэло.

Слово «мама» на розовой липучке оказалось в центре моего маленького проекта. От него хаотично разбегались все мои вопросы, написанные на синих листках. На желтых я записала имена всех «игроков» и выстроила их по вертикали. Энтони Марчетти. Розалина Марчетти. Джек Смит. Таинственный «брат». Даже Сью Биллингтон, которая наверняка знала больше, чем говорила.

Внезапно я подпрыгнула от щелчка тридцатилетнего кондиционера и вздрогнула от потока холодного воздуха. Бумажки затрепетали, готовые улететь.

Все это не имело ни малейшего смысла.

Это была паутина безумного паука.

Глава 11

Эффект розовой таблетки выветрился быстро. К одиннадцати утра мой живот снова начал тревожно бурлить. Мне хотелось только одного — проглотить еще одну таблетку, а то и две, и забраться обратно в постель.

Проспать это все.

Но мы с сестрой договорились встретиться у банка и вместе поговорить с мисс Биллингтон. С утра у Сэди была встреча с дистрибьютором ее украшений в «Даллас Маркет Центр», и, по чудесному совпадению, в то же время на ранчо появились парни, которые должны были провести мне Интернет.

Я проверила парковку на наличие подозрительных черных машин, подвезла Мэдди в лагерь чирлидеров, где четыре раза в год собирались школьные команды Пондера. Логическая половина моего мозга уверяла меня, что Мэдди будет здесь в полной безопасности. Она обожала этот лагерь, что слегка тревожило нас с Сэди. В Техасе девочек с раннего детства учат, как нравиться парням. И меня пугал тот день, когда Мэдди отправится в среднюю школу с девчонками, которые носят крошечные сумочки от Гуччи стоимостью от двухсот долларов и считают жвачку и слабительное достаточной заменой ланчу.

Я напомнила себе, что я это пережила.

Сэди ждала меня перед банком, чирикая с бездомным, который сидел со своими скромными пожитками на брусчатке у кирпичной стены, неподалеку от строгой стеклянной двери с четкими золотыми буквами: «Банк Дикого Запада». Я тут же почувствовала себя виноватой за четырехдолларовый стаканчик кофе из «Старбакса». Бездомный смеялся над чем-то, что сказала ему Сэди, а она протянула ему немного денег. Он вежливо приподнял свою грязную бейсболку с логотипом «Ковбои Далласа».

— Привет, — сказала Сэди, заметив меня. — Давай покончим с этим.

Наши ноги едва успели коснуться мраморного пола, а мисс Биллингтон, в идентичном вчерашнему костюме от Джей Си Пенни, на этот раз коричневом, уже летела навстречу.

— Вы, наверное, сестра, — обратилась она к Сэди, подозрительно ее разглядывая. Мне не терпелось увидеть, кто из них победит. Я ставила на сестру.

— Какой чудесный жемчужный комплект! — воскликнула Сэди, протягивая ей руку.

— О, спасибо, — неохотно протянула мисс Биллингтон. И затем: — Это фамильная вещь, ей уже семьдесят пять лет.

Через десять минут мисс Биллингтон уже была просто «Сью», а Сэди была «племянницей», которую та хотела бы иметь вместо настоящей, из Нью-Джерси, которая никогда не звонит. Личная информация била из нее, как фонтан Лас-Вегаса: ее кот Шило страдал диабетом, ее розы «Принцесса Диана» в этом году покрылись черными точками, она почти накопила на круиз по Кабо[16] для холостяков, которым за сорок…

Ну и кто здесь психолог, спросила я про себя.

Удобно придвинувшись к безупречному столу Сью, мы написали свои имена над пунктирными строчками, поставили инициалы в нужных местах и показали водительские права.

Моя рука немного дрожала, подпись вышла корявая, неровная. Я надеялась, что Сэди не заметила.

В качестве финальной демонстрации душевного родства со Сью Биллингтон Сэди вынула из кармана упаковку салфеток «Клинекс» и вытерла каплю жидкости, которая соскользнула с крышки моего старбаксовского стакана.

Сью просияла.

Сэди шепнула мне:

— А она не так уж плоха.

И я подумала: интересно, какой была бы жизнь, если бы я умела обращаться со взрослыми людьми так же просто, как с детьми и лошадьми?

Мы потопали за Сью послушной цепочкой, мимо окон с коваными решетками, мимо скульптуры Ремингтона в натуральную величину — ковбоя на вздыбившейся лошади. Наверняка копия. А ведь вчера я ничего этого не заметила.

Когда мы подошли к дальней стене, Сью быстро вытащила магнитную карту и провела ею по едва видимой щели в дубовой панели. Открылась маленькая дверь. Я начала думать, что мама отлично понимала, что делает, когда доверяла свои секреты «Банку Дикого Запада».

Дверь за нами закрылась, и мы очутились в комнате, обшитой деревянными панелями, достаточно большой, чтобы вместить десяток человек, если все они выдохнут. В комнате не было ничего, кроме камер на паучьих лапах кронштейнов по углам и плоского экрана, который светился синим на манер встроенного аквариума. Экран находился у стальной двери. Сью нажала шесть цифр на панели и прижала ладонь к экрану. Сканер за пару секунд считал все линии и завитки с ее руки. Технологии Джеймса Бонда всегда восхищали меня, хотя в наши дни даже на воротах Дисней Уорлда установлены сканеры отпечатков, чтобы посетители не делились пропусками и не лишали Микки Мауса девяноста долларов за дневное посещение.

Щелкнул замок на двери, Сью напряглась и открыла ее, и мы дружно шагнули прямо под дуло пистолета.

Я инстинктивно дернула Сэди за руку, толкая ее к себе за спину.

— Не хотел пугать, — охранник растягивал слова с техасским акцентом, одновременно пряча оружие в кобуру. — Стандартная процедура. Привет, Сью.

Бейдж, свисавший на шнурке с его шеи, гласил «Рекс Фриби, начальник охраны». Мы очутились в стеклянном террариуме, логове не в меру ретивого Рекса.

Сквозь стекло с трех сторон виднелись большие залы, от пола до потолка уставленные стеллажами с сотнями металлических ящиков, на каждом из которых виднелся большой номер и логотип банка, тот же, что и на объявлении в «Желтых страницах»: два дерринджера,[17] скрещенные в букву «Х». Подвесные светильники под потолком заливали комнату уютным современным светом. Бо́льшую часть свободного пространства занимали сияющий мраморный стол для конференций и дюжина мягких кожаных стульев.

— Сколько стоит аренда вашего сейфа? — спросила я, думая о том, что комната выглядит как помещение из романа Джона Гришэма. Его персонажи обычно начинали в аду, но пробивали себе путь к солнечным пляжам, напомнила я себе.

Сью самодовольно улыбнулась.

— Крайне дорого. Но наши клиенты могут себе это позволить.

Рекс помахал своим значком перед сенсором. Стеклянная стена справа соскользнула в сторону, ровно настолько, чтобы мы могли пройти. Сью маршем прошлась до ячейки № 1082 и вставила свой ключ в скважину. Эту процедуру я знала по фильмам. Я вытащила свой брелок, вставила мамин ключ во вторую скважину… И мы услышали громкий щелчок. Сью с легкостью вытащила ящик из ячейки и уложила его на стол.

— Пока-пока, — пропела Сью, и они с Рексом вышли из комнаты. Мне вдруг представилось, что это просто шоу. Что они наверняка сейчас подтянут стулья к мониторам, на которых транслируется вид со всех возможных углов.

— Привет, я Пи-Ви Херман,[18] — сказала Сэди, раскручиваясь на кресле.

— Помаши в камеру, — ответила я, пытаясь поддержать ее легкий тон, и потянула крышку на себя, открывая ящик.

А затем я застыла: страх снова захлестнул меня изнутри. Сэди прекратила играть с креслом. Ее затылок доставал едва ли до середины кожаной спинки цвета бургунди, а ноги болтались дюймах в шести над полом. В обычный день я бы рассмеялась.

— Может, тут держат свои вещи профессиональные баскетболисты? — пробормотала Сэди. — Или миллиардеры-гиганты. Это что, газетные вырезки?

Я неохотно повернулась к ящику. Не миллион долларов наличными. И не кузен алмаза Хоупа.[19] Всего лишь странная коллекция потрепанных газетных вырезок, окрашенная временем в золотисто-коричневый цвет. Похоже, из разных газет и разных городов.

Они казались совершенно безвредными и именно поэтому пугали меня до одури.

Я быстро просмотрела пару заголовков: КЛУБ САДОВОДОВ ВСТРЕЧАЕТСЯ ПО ЧЕТВЕРГАМ; ДЖО ФРЕДРИКСОН СТАНОВИТСЯ ПРОКУРОРОМ ОКРУГА; В ЛИТТЛ-РИВЕР НАЙДЕНА МЕРТВАЯ ЖЕНЩИНА.

И ни намека на то, чем маму так заинтересовали именно эти статьи, что заставило ее их хранить. Я отложила остальные вырезки на потом и вытащила со дна ящика остаток его содержимого: белый деловой конверт, в котором было запечатано нечто объемное.

— Открывай, — сказала Сэди. — И давай уже выйдем отсюда.

Я вскрыла ногтем клапан и вытащила стопку чеков. Семь были выписаны на имя Ингрид Митчелл, остальные на имя Ингрид МакКлауд. У меня закружилась голова. Сколько же имен у моей матери? Чеки были выпущены фондом «Шора», чем бы он ни был. Пять лет, начиная с марта 1980 года, первого числа каждого месяца выписывалась одна и та же сумма: полторы тысячи долларов. Я быстро умножила — девяносто тысяч. Деньги за шантаж? Но мама их так и не обналичила. Она тридцать два года прятала эти чеки. Ровно столько, сколько лет я прожила на этой планете.

Сэди открыла большой пакет из оберточной бумаги, любезно предоставленный Сью Биллингтон, собрала в него все и уложила пакет в свой рюкзак.

А затем включила красный зуммер под центром стола, как нас с ней проинструктировали, чтобы Сью и Рекс могли освободить нас из этой тюрьмы для спящих секретов.

Кровь грохотала в моем мозгу, смывая все мысли, кроме одной.

Мама была лгуньей.

* * *

После быстрого ленча в новом суши-баре мы разошлись, чтобы Сэди могла забрать домой дочь. Ничто не сравнится с сомнительной сырой рыбой, которую в жаркий техасский день запивают баночкой «Доктора Пеппера».

Десять минут спустя я уже нервничала у стола дежурного в «Форт-Ворс Стар Телеграм», почтенного стошестилетнего заведения, ведущего смертный бой с айфонами и айпадами, как и прочие городские газеты Америки.

Одну ногу за другой, напоминала я себе. Не споткнись.

Нельзя сказать, что я полностью доверяю хоть одной газете, но человеку, работавшему на эту, я рискнула бы доверить собственную жизнь. Он вышел из лифта в ярко-оранжевой футболке с принтом «Университет Иллинойса», туго натянутой на пухлом животе и едва прикрывающей пояс докерсов, на которых виднелись остатки чего-то итальянского, что он ел на обед.

Лайл Матьясовски, выпускающий редактор отдела «Хер-НИТ» (при модернизации его должность зазвучала как «редактор отдела Новых Информационных Технологий», но Лайл добавил префикс, выражая свое отношение), был старомоден во всех смыслах этого слова. Я подозревала, что Лайл, получивший свою кличку от репортеров за пышную прическу в стиле Лайла Ловетта и привычку к поэтическим выражениям, покупал себе футболки на блошиных рынках Далласа.

Ему нравилось слушать, как техасские мясники треплют его имя, а затем объяснять, насколько они неправы. В его резюме значились должности в «Нью-Йорк Таймс» и «Нэшнл Энквайрер», где он зарабатывал немалые деньги за написание заголовков вроде «ДВАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ ДОЧЬ ОБНАРУЖИЛА В ПОДВАЛЬНОМ ХОЛОДИЛЬНИКЕ ЗАМОРОЖЕННЫЙ ТРУП конфеты из материнского молока». Никто не знал, почему этот янки решил поселиться у нас. Это еще одна загадка Лайла.

Но главным было другое: он являлся одним из ДП. Друзей папы. Они годами оказывали друг другу разные услуги. Со времен моей учебы в старшей школе папа настаивал, чтобы я всегда носила в кошельке визитку Лайла, вместе с визитками В.А. и Виктора. Никто не знал, с чего начались отношения папы и Лайла, все знали только, что они друзья. Начало их дружбы было как искра, из которой зародилась вселенная.

— Если ты МакКлауд и ты в беде, тебе нужен друг в прессе, друг в суде и, конечно же, друг на лошади, — говорил папа.

Лайл, В.А., Вэйд.

Как только я увидела Лайла, мое лицо сморщилось. К счастью для меня, Лайл давно уже стал знатоком таких гримас, потому что шестьдесят процентов журналистов живут на коктейле из антидепрессантов.

Он проводил меня к лифту, мимо пытливых взглядов репортеров, шокированных и полных надежды на то, что газета снова набирает персонал (но уж наверняка не того, кто носит красные сапоги), затем в кабинет на третьем этаже — крошечную кабинку в уголке. Лайл никогда не любил роскоши.

Я встречалась с ним раз, наверное, пятнадцать. Но никогда раньше здесь не была. Металлический стол в стиле пятидесятых годов — судя по тем немногим его частям, которые виднелись из-под груды репортерских блокнотов, заметок, пресс-релизов, — выглядел так, словно каждую неделю на него выпускали кур. Флуоресцентные лампы были выключены, зато горела маленькая антикварная лампа с плафоном. Коричнево-зеленое кресло неведомого науке возраста ютилось в углу. Судя по виду, оно могло таить в себе заразу, способную выкосить всех сотрудников «Телеграм» задолго до торжества новейших технологий.

Стены были увешаны газетными передовицами в рамках — Лайл не стал выставлять напоказ свои награды и подчеркивать успехи, просто подобрал те заголовки, которые ему понравились.

ГОЛОВЕ ИРАКА НУЖНЫ РУКИ.

ТАЙФУН РАЗРУШАЕТ КЛАДБИЩЕ: НАЙДЕНЫ СОТНИ ТРУПОВ.

НАСЛЕДНИКИ ХРИСТА ВЫБИРАЮТ НОВОГО ЛИДЕРА.

СУЩЕСТВУЕТ ЛИ КОЛЬЦО МУСОРА ВОКРУГ УРАНА?

Я неконтролируемо рыдала в кресле имени биологической катастрофы, уставившись на юмористический заголовок: БРИТАНСКИЕ УЧЕНЫЕ ОБНАРУЖИЛИ ДРУГ ДРУГА.

Лайл закрыл дверь, дернул за шнурок, опуская древние пыльные жалюзи, выкатил из-за стола свой стул на колесиках и сел рядом. Мир, наверное, перевернулся: репутация Лайла не предполагала в нем сентиментальности и отзывчивости. Я надеялась, что он не станет гладить меня по голове, иначе успокоиться я не смогу. Объятие или любой другой физический контакт, означавший сочувствие, это худшее, что можно предложить южанке, если вы надеетесь остановить ее истерику.

Лайл выдержал дистанцию в полметра и подал мне со стола пыльную коробку с салфетками.

— Я сожалею о твоем отце. Не было шанса сказать тебе об этом на похоронах. Мне его не хватает. Он умел… обращаться со словом.

Лайл не смотрел мне в лицо, что было весьма вежливо с его стороны — соленые дорожки стекали по обе стороны моего носа и попадали в рот. Потекшая тушь жгла мне веки. Я выпалила:

— Я не поэтому тут.

Он бесстрастно наблюдал, как я вытаскиваю из сумочки свои вещи первой необходимости: не очень чистую бутылочку детского лосьона для защиты от солнца, недоеденный батончик «Херши», две бутылочки антибактериального геля для рук (одна пустая), конверт с просроченными купонами, две связки ключей, аптечную бутылочку «Ксанакса»[20] (еще одно полезное ископаемое из папиной аптечки), новенький крючок для чистки лошадиных копыт, который я купила на распродаже за день до отлета из Вайоминга, и, наконец, у самого дна я откопала письмо от Розалины Марчетти.

В пухлых руках Лайла листок казался совсем хрупким.

Моя жизнь в его руках. Самое затасканное клише из всех возможных. Он быстро прочитал письмо, перечитал, а затем подтянул кресло обратно к компьютеру и несколько минут тарабанил по клавиатуре.

— Она жена Энтони Марчетти, — задумчиво произнес Лайл. Вместо «что за ерунда» или «не стоит беспокоиться».

Именно поэтому я пришла к нему. Папа говорил, что Лайл всегда называет вещи своими именами и способен отделить правду от наносной чепухи.

— Ты его знаешь? — Мой голос прозвучал слабо. — Марчетти.

— Я знаю его историю. Мафия Чикаго, аферы, хищения, убийство, досрочное освобождение. Я знаю, что он сейчас сидит неподалеку, в одной из камер местной тюрьмы. Часть новой программы по обмену заключенными с Иллинойсом и еще четырьмя штатами. Они собираются перевести его в Одессу. По крайней мере мой репортер накопал только это. Что заставляет меня задуматься. Насколько я понял, ты собираешься сама о нем узнавать?

Я кивнула, размышляя о том, что у Техаса мало причин отвечать Энтони Марчетти согласием. Заведение в Одессе было слишком приятным местом для такого жестокого правонарушителя, освобождение которого Техас вряд ли захотел бы поставить себе в заслугу.

Тюрьма, построенная всего два года назад, приобрела репутацию самой высокотехнологичной в мире и была рассчитана на пять тысяч заключенных мужского и женского пола. Финансирование ее постройки было сложным уравнением с учетом штатных и федеральных фондов, в итоге там собрался диковинный коктейль заключенных, а само учреждение стало политическим кошмаром, особенно в тех случаях, когда техасские губернаторы «забывали» расшаркиваться с Вашингтоном. То есть всегда. Один из губернаторов любил напоминать, что штат может в любое время выйти из состава США, поскольку в договоре 1845 года, когда Техас вошел в Соединенные Штаты, это оговорено, хоть оговорку и не считали правомочной. (Ага, тот самый губернатор с «жуткой» рифмой к фамилии, который решил выскочить на президентскую арену как чертик из табакерки.[21])

А еще была Труди Лавонн Картер, вдова миллиардера, нефтяного магната из Хьюстона, которая предложила пожертвовать шестьсот миллионов долларов и пятьдесят акров земли, на которой должен был разыгрываться техасский спектакль, таким образом добавив к общему клубку интересов новые нити.

Законодательный орган штата едва не отказался от ее финансового подарка «из моральных соображений». Юмор ситуации достиг истинно техасского размаха. Труди была убежденной противницей смертной казни в Техасе и нечеловеческих условий содержания заключенных. Она поставила в известность сенаторов штата: она подпишет чек только в том случае, если сама сможет выбирать архитектора и утверждать планы. Она настаивала на световых люках, кондиционировании воздуха, увеличении площади камер. Однажды ей пришлось навещать дальнего родственника в удушающей техасской тюрьме — без кондиционеров, в середине июля. Впечатлений ей хватило надолго.

Труди, к счастью или нет, выиграла.

— Парень по имени Джек Смит постоянно… натыкается на меня, — выдала я Лайлу. — Заявляет, что он репортер и работает над историей Энтони Марчетти для «Техас Мансли». Говорит, что Марчетти добился перевода при помощи взяток. — Я пока решила не сообщать о происшествии в гараже.

— Никогда о нем не слышал, — хрюкнул Лайл, прокрутив в памяти список всех техасских журналистов.

— Он утверждает, что моя мама как-то связана с этим. — Лицо Лайла было непроницаемым, как всегда. — И я получила анонимный имейл. Возможно, это просто чепуха. Но тема сообщения меня беспокоит. — Я вытащила телефон из внешнего кармана сумочки и коснулась экрана. — Третье письмо сверху.

Он прочитал сообщение от maddog12296 вслух:

— Защити от этого тех, кого ты любишь.

— Откройте приложение, — сказала я. — Там все размыто.

— Да, — согласился он. — Размыто.

Лайл потянулся через стол и положил телефон передо мной. Я порылась в рюкзаке, нашла конверт из банка и перебросила ему.

— А вот это было в депозитной ячейке мамы, причем она никогда нам о ней не говорила.

— Скажи, что это не для печати, — заявил Лайл.

— Зачем? Вы же не станете меня выдавать.

— Просто скажи.

— Это не для печати.

— Это как передача доллара адвокату. Маленькая защита для тебя и меня, чтобы я мог отвечать так всем вышестоящим. Есть Руперт Мердок,[22] а есть мы, простые смертные, вынужденные придерживаться кодекса. — Он снова скользнул за компьютер. — Перешли тот имейл с приложением на llmat@fwstar.com.

Я повозилась с телефоном, и через пару секунд имейл выскочил у него на мониторе.

— У меня есть человек, который сможет это проверить. Посмотрим, можно ли отследить айпи-адрес и привести фотографию в порядок.

— То есть вы думаете, что это серьезно, — сказала я.

Лайл хрюкнул своим специфическим образом, что могло означать и «да», и «нет», и «может быть».

— Кто будет проверять? — настаивала я. — Один из ваших репортеров? Фотограф?

Он не ответил. От папы я знала, что Лайл поддерживает контакт с парой хакеров из «черной» фрилансерской базы журналистики.

Я снова нарушила тишину вопросом, на этот раз личным.

— Как вы думаете, что мне теперь делать? — Голос у меня немного дрожал.

— Я думаю, тебе стоит сидеть здесь и рассказывать мне все до последнего хрюка и пука, ничего не утаивая, даже цвета глаз этого чертового мистера Джека Смита. Я начну копать эту тему. Можешь сообщить об этом полиции, но я не уверен, что на данном этапе они смогут хоть чем-то помочь.

Он помолчал, оценивая мое несчастное состояние, красные глаза, краденую бутылочку «Ксанакса» и волосы, растрепанные, как у уставшей горничной. Я поняла, что он все еще размышляет над моим вопросом.

— Тебе стоит нанять телохранителей для семьи, Томми. А затем сесть на самолет и выполнить желание Розалины Марчетти.

Глава 12

В четверть седьмого я закончила разговор с Лайлом и вскоре добралась до полуподвала под зданием суда, находившегося примерно в пяти кварталах от редакции газеты.

Комната в полуподвале была заполнена такой разношерстной группой женщин, какую я и не предполагала увидеть где-то, помимо бейсбольного матча. Бейсбол и страх — лучшие уравнители. Мексиканки, престарелые горожанки, подростки, домохозяйки из пригорода — этих женщин объединяло одно: они все чего-то боялись.

Перед классом стоял мужчина, Хадсон Бэрд, служивший по контракту на шоу ужасов в Ираке и Афганистане. Когда-то он был моим любовником, а теперь учил женщин уважать свой страх.

Сорок пять минут я провела на складном стуле в углу, пока женщины пытались повторить простые защитные приемы Хадсона на манекенах, выстроенных вдоль стены, — удар в подбородок основанием ладони, удар большими пальцами по глазам, удар коленом в пах.

Хадсон кружил вокруг.

— Давайте, девушки, чуть меньше Дженнифер Энистон, чуть больше Анджелины Джоли. Убедитесь, что после вашего удара этот гад уже не сможет засорять генофонд.

С каждым ударом, выпадом и хихиканьем я все больше сомневалась в разумности идеи прийти сюда и привлечь Хадсона к своему делу. Я посмотрела на дверь. Может, он меня не заметил. Но Хадсон, словно прочитав мои мысли, поймал мой взгляд и подмигнул. Заметил — причем, наверное, с первой же секунды.

Сэди говорила, что он приходил на похороны папы, сидел на последней скамье в церкви, поэтому я его не увидела. Грубо было бы сейчас встать и уйти.

Чертова Сэди. Черт бы ее побрал за то, что рассказала мне: Хадсон вернулся из зоны военных действий и согласился вести сегодня это занятие в качестве услуги другу. Черт бы ее побрал за то, что выяснила и записала время и место, сунула записку мне в сумку и напомнила без слов, что я никогда никого не любила так, как Хадсона.

Со временем бо́льшая часть класса занялась отработкой упражнений. На бабушку с заднего ряда, ту, что с тростью и сногсшибательным ударом левой ногой, я бы даже рискнула сделать ставку.

— Колени, глаза, горло, пах, — сказал Хадсон. — Повторите.

— Колени, глаза, горло, пах, — послушно прочирикали ученицы.

— Туда и нужно целиться. Не забывайте.

Последние пятнадцать минут занятия женщины сидели на ковре, скрестив ноги, и слушали подробную лекцию Хадсона о том, как работают в Техасе законы об оружии, каковы преимущества и недостатки ношения пистолетов и перцовых баллончиков.

Аудитория завороженно внимала. Хадсон всегда оказывал такое впечатление на женщин. Сэди относила его к категории парней, которых можно привести домой и познакомить с мамой, но если мама вдруг узнает, что он творит с тобой по ночам, она будет в шоке.

Когда он улыбался, сильнее проступали веселые морщинки у глаз и ямочки на щеках. Он был неотразим — Джеймс Франко и Клинт Блэк в одном флаконе, магнит из сексуальной энергии, очарования и интеллекта. Когда Хадсон не улыбался, его губы складывались в твердую непроницаемую линию, и непроизвольно хотелось отступить на шаг.

Я много лет назад отступила и с тех пор продолжала пятиться.

— Вы стреляете в целях самозащиты, и пуля попадает в кого-нибудь. Это только начало ваших проблем, — сказал Хадсон женщинам, поднимая ладонь, чтобы защититься от волны протестов. — Неважно, были ли ваши действия оправданы. Вы должны нанять адвоката для расследования. После того, как вас оправдают, адвокат также понадобится, когда ваша «жертва» припечатает вас гражданским иском. — Он улыбнулся. — Эй, леди, такова жизнь в Америке, доме свободных людей.

Когда он закончил, девчушка-подросток, державшая свой айфон у колена на случай появления срочного комментария в «Фейсбуке», вскинула руку.

— А мне стоит купить пистолет?

— Нет, — отрезал Хадсон.

Она поморщилась и выпалила второй вопрос:

— А перцовый баллончик в качестве брелка?

— Это зависит от того, насколько ты злишься на своих парней.

— Меня родители сюда отправили.

— Да, — кивнул он, указывая на худенькую женщину в очках с проволочной оправой, которая подняла карандаш, на миг прекратив записывать в черном блокноте каждое его слово. Ее правый глаз заплыл синяком. — У вас вопрос?

Она прочистила горло.

— Какой именно пистолет вы посоветовали бы мне?

— Я бы вообще не советовал вам носить пистолет, — мягко ответил Хадсон, — если у вас недостаточно практики и он не подходит вам, как перчатка. Скажем так, многие женщины предпочитают револьверы сорок второго калибра или девятимиллиметровые. Некоторые пользуются автоматическим пистолетом Кольта. Все эти модели вполне эффективны и просты в применении. При достаточной практике, — подчеркнул он. — Никогда не пользуйтесь пистолетом, если боитесь его.

Она это записала.

Кому сегодня опаснее возвращаться домой, подумала я, мне или ей?

Мне хотелось умолять ее не возвращаться к мужчине, который оставил ей такой синяк.

Женщина лет тридцати, выпиравшая из своего розового комбинезона, как торт из формы, энергично замахала бриллиантовыми кольцами.

— Ладно, а как насчет такой ситуации? Мужчина с пистолетом приближается ко мне, а у меня пистолета нет. Каково мое первое действие? — Она замолотила руками по воздуху, имитируя карате.

— У него пистолет? — переспросил Хадсон.

— Да, и большой. — Она ничего не могла с собой поделать. И скосила глаза на его пах.

— А у вас нет?

— Именно. Так что мне делать в первую очередь?

Хадсон скрестил руки на груди и прислонился к классной доске, на которой были обозначены две нормативные дистанции для стрельбы, одну из которых я практиковала по воскресеньям.

— В первую очередь, — протянул он с техасским акцентом, — поступайте, как я. А я бы дал оттуда деру, да как можно скорее.

Аудитория взорвалась смехом, подростки помогли подняться престарелым леди, домохозяйки обступили Хадсона и засыпали его дополнительными вопросами, а я ждала в углу и думала о том, как унять жар моего тела до того, как он подберется слишком близко.

И вот наконец последняя женщина вышла за дверь, Хадсон уверенно зашагал ко мне, а я могла думать только о том, как он выглядит, оседлав быка, — воплощение грации и силы, сражающееся за свои восемь секунд.

Его проклятием стала скотина по кличке Бурильщик весом в тонну. Кличка имела отношение не к нефти, а к запасам западнотехасского тестостерона.

Мы с Хадсоном познакомились на родео, в тот год, когда мне исполнилось восемнадцать. Восемь месяцев сумасшедших скачек, страстных споров и секса в конюшнях, от которого пугались все кони. Никогда в жизни я не чувствовала себя настолько живой. А теперь он впервые за последние шесть лет оказался так близко ко мне, и я почти не могла дышать.

— Ну, Томми, — медленно, растягивая слова, произнес он. — И чем же я могу тебе помочь?

Впервые за последние две недели я захотела выглядеть лучше, а его взгляд все скользил по моему лицу без косметики, что, как он всегда говорил, ему особенно нравилось.

Никаких прелюдий, я сразу перешла к делу.

— Мне нужен кто-то из твоих приятелей-полицейских, чтобы проводить меня завтра в городскую тюрьму на встречу с убийцей, который может оказаться моим настоящим отцом.

— По рукам, — просто сказал он. — Если угостишь парой стаканов «Дульче Виды».

* * *

Час спустя мы сидели в расписанной граффити деревянной кабинке заведения под названием «Лассо», дыша клубами дыма, который в нашу сторону выдыхал чувак, похожий на Санта-Клауса, помешанного на черной коже.

Под курткой с шипами на Санте была футболка с надписью «Ты никогда не увидишь мотоцикл возле офиса психолога». Я решила не принимать это на свой счет.

Эта берлога в центре города обслуживала полицейских и байкеров, между которыми завязывалась почти невозможная дружба — после многих лет совместного распития пива и попыток не свалиться с барных стульев. Я не хотела знать, какие жизненные вопросы решаются в этом баре между двумя «враждующими» сторонами, то и дело выкрикивающими новые заказы. Но, несмотря ни на что, сидя здесь, я чувствовала себя в безопасности. Полчаса Хадсон усердно внимал мешанине диких фактов и всплескам моих эмоций, потом сам прочитал письмо, а затем сделал несколько звонков. И мое желание исполнилось. Завтра утром, ровно в шесть. Похоже, все знакомые Хадсона Бэрда либо задолжали ему услугу, либо хотели, чтобы он задолжал ее им. Теперь и я пополнила их ряды.

Я теребила ламинированный список, включающий сто пятьдесят видов пива со всего мира, и думала о том, принесет ли мне официантка порцию напитка из Фредериксберга под названием «Не Тупая Блондинка». Сегодня я чувствовала себя Изрядно Тупой Блондинкой, прямо-таки канонической.

Снова оказаться так близко к Хадсону Бэрду, зависеть от него было опасно. Однажды из-за меня он чуть не убил человека. Пока я валялась на больничной койке со своими переломами, он нашел распорядителя родео, который в последнюю минуту поставил в список Черного Дьявола, быка, неофициально исключенного в тот год из соревнований за свирепость: до этого он едва не убил двух других женщин-наездниц. Мне просто не повезло с жеребьевкой.

Хадсон не винил быка. Тот был первоклассным атлетом, выполнявшим свою работу, он был полутонной мышц и мог подпрыгнуть в воздух на полтора метра и вертеться на скорости сотня миль в час.

Нет, Хадсон винил человека, который усадил меня на этого быка. После того что Хадсон сделал с ним в баре «Стокъярдс», я просто не могла с ним встречаться.

По крайней мере так я себя убеждала. На самом деле я боялась встретиться с собственным будущим. Бык раздробил не только мою руку. Я сама рассыпалась на кусочки, я была уничтожена и не знала, что от меня осталось. У нас было еще одно свидание, очень неловкое, и с тех пор он перестал звонить. Иногда я думала, что, если бы один из нас решился на первый шаг, произнес бы еще хоть слово, мы могли бы уже пожениться и развестись, выгорев от накала чувств и силы характеров обоих.

Наши отношения основывались на страсти, больше не было ничего, объясняла я Сэди в то время. Я лгала. Мы слишком много спорили, это правда. Но понадобилось шесть месяцев исцеления, чтобы понять: я любила Хадсона. И понадобилось восемь лет, чтобы вновь неожиданно встретиться на праздновании Нового года в Далласе, на вечеринке, которую устраивал бывший ковбой, с которым мы оба дружили. На следующий день Хадсон улетал в Ирак. В полночь я поцеловала его на прощание, убеждая себя, что поступила бы так же, будь это любой другой парень, улетающий на войну.

— Ну и как твоя лошадиная психология? — спросил Хадсон, заказывая еще пива и возвращая меня к реальности. А мне так хотелось, чтобы волшебство затянулось.

— Я лицензированный иппотерапевт, — ответила я. — Так что все путем. — Я покачала головой. — И мне правда нравится. Лошади — чудесные учителя. Им мозги не запудришь. Им не мешают человеческие эмоции. Они не жалеют детей, им плевать на их прошлое. С лошадьми нужно быть властным и уважительным, иначе ничего не получится. Но ты, конечно же, это знаешь.

Он улыбнулся.

— Когда мне было шесть лет, меня учил жеребец по имени Грех. Некоторые потом говорили, что учитель он был никакой.

Официантка, проходя мимо, опустила нам на столик картонку жареных халапеньо с начинкой из крем-сыра. При этом она намеренно мазнула пальцами по руке Хадсона, забирая у него пустой стакан. Мне стало неприятно. Глупая, неуместная реакция.

— Я веду малолетних правонарушителей, в основном работаю с ребятами, которые ведут себя агрессивно, — я пыталась поддерживать нейтральную беседу. — Они объезжают наших мустангов. Великолепное зрелище. Один бунтующий дух против другого. — Я укусила перчик и поймала каплю сыра у подбородка. — А как у тебя дела? Как Афганистан?

— Катастрофа во всех ее смыслах, — мрачно ответил он. И медленно лениво улыбнулся. — А у тебя по-прежнему самый мягкий и сексуальный акцент на планете. Парни на родео с ума по нему сходили. Говорили, что у тебя сердце тигра и лицо ангела.

Я ничего не могла с собой поделать. Я рассмеялась. Хадсон меня очаровывал, да и алкоголь делал свое дело. Я чувствовала себя так, словно дрейфую по теплой реке.

— Что, думаешь, ковбои не могут быть поэтами? — Он наклонился ко мне и убрал выбившуюся прядку волос мне за ухо. Прекрати, взмолилась я про себя. — Перед тобой и раньше сложно было устоять, а теперь практически невозможно.

Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, как покалывает кожу в том месте, где его палец коснулся моей щеки. Я только что пережила два худших дня в моей жизни. И не была готова к полноценному флирту с Хадсоном, особенно, если для него это была лишь игра.

— Ты боишься? — спросил он мягко и тихо.

— Тебя? Или Энтони Марчетти? Ответ «да» на оба вопроса.

— Тебе не обязательно встречаться с Марчетти. Есть другие способы.

— Мне самой это нужно, — коротко ответила я. — Я ценю твою помощь. И я теперь в долгу перед тобой.

— В таком случае это тем более плохая идея. — Он погладил пальцем тыльную сторону моей ладони. — Я обычно собираю долги.

Хадсон откинулся на спинку стула.

— Ты понимаешь, что у тебя будет только десять минут? Вне его камеры. И рядом с тобой будет Рафаэль. Ты понимаешь, что теперь, когда я в курсе, я полностью в деле? И буду на страже каждого дюйма твоей прекрасной задницы. Ты согласна на эти условия?

— Да, — тихо ответила я. — Согласна.

— Мне нужно будет на пару дней уехать из города, это по работе. Не делай глупостей, пока я не вернусь. Просто встретиться, просто познакомиться.

Я слышала его, но думала совсем о другом.

— Ты собираешься назад? — выпалила я, и он знал, что я говорю о пустыне, в песках которой я так боялась его потерять.

— Нет, — ответил он. — Никогда.

* * *

На следующее утро, перед рассветом, я натягивала джинсы, ежась от результата усердной работы кондиционера. Волосы еще не просохли после душа. Я не собиралась наряжаться на встречу с Марчетти. Взглянув на свое бледное отражение в большом зеркале на двери ванной, я пожалела, что позволила Хадсону уговорить меня на пару порций текилы.

А потом склонилась над унитазом и меня стошнило.

Вчера ночью я немного засиделась в «Гугле», отыскивая детали об Энтони Марчетти. Детали эти были достойны плохого голливудского фильма.

Я нашла сайт Хораса Финкеля, коренного жителя Чикаго, сантехника двадцати четырех лет от роду, который заявлял себя «ведущим историческим блоггером десяти главных криминальных лордов Чикаго».

До убийства семьи Беннет Марчетти был первой ракетой, поставлявшей героин в южную часть Чикаго. Блог открыто связывал его с тринадцатью убийствами, но ни одно из них не было доказано полицией (или Хорасом).

Блоггер описывал Марчетти как романтическую фигуру, любителя прогуливаться по Раш-стрит в черном дизайнерском пальто с красным шарфом на шее и двухметровым телохранителем за плечом. Марчетти считал красный шарф своим талисманом, потому что тот был на нем во время неудачного покушения конкурентов. Позже он якобы символично использовал красные шарфы, чтобы душить предателей.

Неважно было, правда это или нет. Важно было то, что Энтони Марчетти был человеком, в случае с которым это могло оказаться правдой.

Я протерла лицо холодной салфеткой и пять минут чистила зубы, избавляясь от привкуса рвоты. Подкрасила свои зеленые (покрасневшие после вчерашнего) глаза, нанесла тональный крем, но скрыть солнечный ожог не вышло.

Я попыталась забыть о том, как мы с Хадсоном танцевали медленный танец на истертом сапогами полу под фальшивое пение Санты, выводившего в караоке «Friends in Low Places» Гарта Брукса. Из бара мы вышли в половине двенадцатого, и, когда я отказалась следовать за ним в отель, где он временно окопался, Хадсон заказал мне большую чашку крепкого черного кофе. И проводил до папиного пикапа, припаркованного на открытой площадке у суда. Он заставил меня выпить половину чашки, прежде чем отпустил за руль. Без поцелуя. Добрый знак, сказала я себе.

Волосы почти высохли, я расчесала их и, как всегда, решила не укладывать. Пнула в сторону кучку вчерашней одежды, беспечно сброшенной на скрипучий деревянный пол, и отправилась к высокому гардеробу в спальне. Два ряда ящиков всегда принадлежали Сэди, третий был мой.

Я открыла нижний и отодвинула в сторону рассыпающуюся ленту выпускника, корону с тремя недостающими камнями и полупустую упаковку тампонов. Коробка из-под сигар пряталась в углу, под стопкой вылинявших от времени «лошадиных» лент за победы. Я спрятала ее туда неделю назад, как только нашла в ящике папиного кабинета. И теперь приподняла крышку, задохнувшись от запаха табака и ощущения потери. Я погладила воспоминания пальцами — наручники, несколько старых фотографий, вылинявший красный платок, часы, папин серебряный значок федерального маршала.

Потерла слова, выгравированные под орлиными крыльями: «Справедливость. Надежность. Служба».

Мы с Сэди были слишком маленькими, чтобы помнить что-либо о папиной работе. Я всегда чувствовала, что это был путь, который выбрал для отца наш дедушка.

Так или иначе, папа никогда не рассказывал про те годы. Он мало говорил, особенно о личном. Точка. И все то время, что мы его помнили, он был просто карикатурой на техасского фермера. Каждый день вешал свою ковбойскую шляпу на один и тот же крючок на кухне — сразу как заходил в дом.

Он был сексистом, как все мужчины его поколения. Не прикасался к грязным тарелкам, не складывал одежду. Ровно в пять обед должен был быть на столе, а все его дети уже за столом — в ожидании папы. Нас могли наказать за то, что кровати застелены неидеально. Если они с мамой ссорились, мы знали, что уступит она.

Но он был всегда с нами. Когда мама исчезала в своей комнате или в своих мыслях, он оставался на месте. Как скала. И любимицей у него была я, не Сэди. Мы охотились, мы рыбачили, мы ездили верхом — и все это в уютной тишине, которую я больше ни с кем не могла испытать.

Я уронила значок обратно в коробку и покопалась в ней еще, пока не нашла старый снимок, который и собиралась найти.

Маленькая девочка с длинными спутанными волосами сидела на пегой лошади и улыбалась высокому мужчине в ковбойской шляпе, державшему лошадь под уздцы. Он улыбался в ответ. Его загорелое лицо рано постарело от палящего техасского солнца. Это был хороший день, хоть я и не помнила почему. Папа, видимо, тоже так думал, иначе бы не хранил эту фотографию.

Почему ты не сказал мне, что я не родная?

Я сунула фотографию в задний карман, на удачу или чтобы успокоиться. Или для того и другого.

Запищал мой телефон на прикроватном столике. Ранний имейл от Лайла, с прикрепленным файлом. Возможно, ему уже удалось очистить изображение.

В теме говорилось: сначала сядь.

Я не стала садиться или читать текстовое сообщение.

Я сразу кликнула по вложению. И застыла, когда на экране возникло маленькое безжизненное тело в пижаме со зверюшками из «Улицы Сезам». В луже крови.

Я едва успела добежать до ванной, как меня снова стошнило.

* * *

Друг Хадсона Рафаэль взял меня под локоть и повел по бесконечному серому коридору. Ноги в носках липли к вощеному линолеуму пола. Меня попросили снять обувь и все украшения, а затем женщина-охранник обыскала меня, так тщательно, что это больше походило на массаж. Мне почти захотелось заплатить ей за это.

Я не помнила подробностей получасовой езды сюда. Головная боль от похмелья угнездилась в виске и пульсировала в такт сердцу. Желудок до сих пор бурлил, как озеро в шторм, явно не собираясь успокаиваться и нормально работать.

Но я все равно двигалась.

Двигайся, или Мэдди умрет, как та маленькая девочка.

— Хадсон объяснил тебе правила, верно? — Рафаэль сунул магнитную карту в щель тяжелой двери из черных стальных прутьев. — Не подходи к камере на расстояние ближе полуметра. У тебя десять минут. Или меньше. Посмотрим, как выйдет. Пока что он послушный парень. Милый и тихий. И мы не хотим, чтобы ты испортила ситуацию.

В этом блоке располагались по обе стороны прохода пять идентичных камер, обычно предназначенных для временного содержания заключенных перед отправкой в более опасное заведение беспощадного штата Техас, где мы пользовались правом законно убивать людей. Камеры здесь были размером примерно с мою кладовую. Почти все пространство было занято сияющими унитазами из нержавеющей стали и узкими койками с тонкими матрасами. Места для утренних занятий йогой здесь не оставалось.

Камеры, мимо которых я шла, были пустыми, стопки белоснежного крахмального белья лежали на койках в ожидании новых гостей. Бесцветное холодное гнездо, вызывающее клаустрофобию.

Я вздрогнула. Я пробыла тут всего пару минут, а мне уже хотелось кричать. Это было воплощение моего личного ада.

Мы резко остановились у последней камеры слева. Энтони Марчетти уже стоял, взявшись за решетки чистыми руками с отличным маникюром. Из наушников на пустой койке доносилась смутно знакомая классическая музыка.

Я не могла ее определить.

— Здравствуй, Томми, — тихо сказал он.

Его ледяные голубые глаза прошили меня электрическим разрядом. Раньше я думала, что такое бывает только в дешевых криминальных романах. Меня это потрясло — мгновенное сокращение дистанции, падение в темную бесконечную пропасть. И еще возникло странное ощущение, что это я за решеткой, а не он.

Марчетти не выглядел стариком, которого изломала тюремная жизнь. С возрастом он стал еще красивее, черные волосы пронизала седина, длинное жилистое тело говорило о постоянных занятиях в тюремном спортзале.

Я знала, благодаря своим исследованиям, что для наркобарона он исключительно образован: он получил магистерскую степень в престижной Северо-Западной школе менеджмента. Наденьте на него костюм от Армани, и он легко сойдет за крупного корпоративного хищника. Я чувствовала себя его добычей.

— Меня предупредили о твоем приходе. Ты боишься меня? — спросил он с легким итальянским акцентом. Я попыталась справиться с паникой, но мышцы лица меня не слушались.

На миг мне показалось, что он видит меня насквозь и знает, что полчаса назад меня тошнило над фотографией девчушки, которую он убил.

В имейле Лайла говорилось, что «технику» сразу же удалось справиться с изображением, понадобилась пара минут с фотошопом. «Техник» смог отследить, откуда отправитель загрузил это фото: с развлекательного сайта, предлагавшего фотографии с мест преступлений за месячную плату в размере двадцати долларов.

Алиса Беннет, маленькая девочка в памяти моего телефона, заработала сайту пятьсот двадцать семь тысяч четыреста пятьдесят три посещения. Она была дочерью агента ФБР, Фреда Беннета, чью семью уничтожили более тридцати лет назад.

Maddog12296 пока что неуловим, писал мне Лайл. Отследить его не удалось.

Лайл никогда не подслащивает пилюлю, говорил папа. Чаще всего мне это нравилось, но именно сейчас — не особо, потому что я не могла выбросить из головы эту девочку, а Марчетти все смотрел на меня, расслабленно опираясь на решетку и скрестив руки.

Рафаэль беспокойно заерзал рядом со мной.

— Задавай вопросы, — напомнил он мне.

Речь, которую я готовила, как одержимая, внезапно разлетелась на осколки.

— Я хочу знать… знаете ли вы мою маму, — начала я нервно, обкусывая сухую кожу вокруг ногтя на большом пальце, — привычка, которая преследовала меня с детства во всех неудобных ситуациях. Я видела, что Марчетти обратил на это внимание, и ждала, что он сделает замечание, которое окончательно растреплет мне нервы.

— В последние тридцать лет у меня было не так уж много возможностей познакомиться, — он обвел жестом крошечную камеру.

— Ваша жена… Розалина Марчетти утверждает, что я ее дочь, — выпалила я. — Она написала мне. — Я сунула руку в карман за письмом, единственной вещью, которую охрана разрешила мне пронести сюда.

Я протянула ему письмо, свернутое и скомканное столько раз, что теперь оно напоминало маленький бумажный мячик. Символ моего желания сжаться и стать незаметной, насколько это возможно.

— Мне нужна ваша помощь, — сказала я Марчетти. — Мне нужно знать, правда ли это.

Только проговорив это вслух, я осознала всю нелепость ситуации — я стою здесь и буквально умоляю убийцу, незнакомца. Он посмотрел на меня с выражением, похожим на жалость, если такое возможно для человека, придумавшего особую пытку с использованием воды и электричества от своего сделанного на заказ серебристого «порше».

Он посмотрел на Рафаэля, игнорируя комок бумаги в моей протянутой руке.

— Зачем вы ее сюда пустили? Девочка явно не в себе. Что же до Розалины, она лгунья. И шлюха. — Он натянуто улыбнулся. — Разговор окончен. — И затем, кивая уже мне: — Береги себя.

Угроза? Или предупреждение? Я не могла понять.

Он отошел от решетки и рухнул на койку, выкручивая громкость настолько, что до меня донеслись звуки сонаты. И отмахнулся от меня рукой, словно отгоняя надоедливое насекомое. Прогнал. Интересно, сколько жизней, кроме жизни Алисы, он оборвал этим простым жестом.

— Мне жаль, — с искренним сочувствием сказал Рафаэль, отводя меня в сторону.

Музыка все звучала.

И теперь я смогла ее узнать.

Марчетти слушал третью часть сонаты до мажор К 309, которую Моцарт сымпровизировал на выступлении более двух веков назад.

Я знала эту малоизвестную деталь, потому что мама играла нам ту же музыку по воскресеньям, прежде чем отправить нас с Сэди в постель.

Энтони Марчетти играл со мной, выводил меня на свою темную дорогу.

Посылал мне знак.

Мы дошли до выхода в конце ряда камер, Рафаэль уже открывал дверь своей картой-ключом, и только тогда с другого конца блока снова донесся голос Марчетти:

— Томми.

Так властно, что я остановилась и обернулась.

— Время вышло. — Рука Рафаэля опустилась мне на плечо.

Я видела только пальцы Энтони Марчетти на прутьях решетки.

Но в тишине пустого бетонного зала я отлично расслышала его мягкое пожелание:

— Передай привет маме.

Глава 13

Передай привет маме.

Ты свихнутый ублюдок. Играющий ту сонату из моего детства.

Скажи мне, Этта, разве фотографии мертвой маленькой девочки в луже крови мне было мало?

Ну вот, теперь я мысленно общаюсь с мертвыми людьми. Почему бы и нет? От живых все равно мало толку. До сих пор Этта мне не отвечала. И это хороший знак. Никаких командных голосов в голове, кроме моего собственного.

Телефон настойчиво мигал зеленым, пока я шла обратно к машине. Солнце поднималось над восьмиэтажной городской тюрьмой, обещая еще десять часов изнуряющей жары. Я просмотрела список пропущенных вызовов. Семь звонков. Четыре от Сэди и три из маминого пансионата. Я взглянула на часы. 6:22. И тут же нажала на «перезвонить» по последнему номеру. Сэди ответила раньше, чем я услышала первый гудок.

— Томми, с мамой что-то происходит. Час назад им даже пришлось вколоть ей успокоительное. Она переворачивала комнату вверх дном, будто что-то искала. И давление у нее было выше нормы, а сердце… Кажется, они назвали это тахикардией. Ночная сиделка сказала, что мамины странности начались еще вчера, когда к ней приходил какой-то мужчина, но буйствовать она начала только утром. Подожди минутку…

Сэди вернулась на линию пару секунд спустя:

— Мне нужно идти. Здесь скорая, они собираются отвезти ее в «Харрис» в Форт-Ворсе. Томми, она такая бледная…

— Я в пятнадцати минутах от… Сэди?

Звонок оборвался. Меня затрясло крупной дрожью.

Небоскребы, красная «тойота» передо мной, синее небо, оранжевое солнце — все сплелось вместе, как в калейдоскопе, рассекая ветровое стекло призмами цвета. Ключи упали на пол.

Мне показалось, что я умираю. Это была не просто паническая атака. Четыре года назад, после первого приступа, мне было стыдно признаться кому-то, что я нашла список советов в Интернете, на случай, если это случится снова.

Голос в моей голове звучал чертовски похоже на рулады доктора Фила,[23] ведущего лицемера моей профессии.

— Номер один: расслабьтесь и измените паттерн дыхания, — гнусавил он с оклахомским акцентом.

Как изменить? Попытаться не дышать?

— Номер два: отправьтесь в «мысленный отпуск», — жизнерадостно продолжил он, и я представила себе его особняк за пятнадцать с половиной миллионов и «Феррари 360 Cпайдер».

Отчаянно пытаясь заткнуть доктора, я зажмурилась и представила, как мы с Мэдди у пруда испытываем новый «Вулли Фюр Баггер», «мушку» для рыбалки, которую на прошлой неделе нашли на сайте Киллроя. Я старательно наматывала мушку, шаг за шагом. Дыхание немного замедлилось, и я перешла к вязанию «Пулл Бэк Нимф». К тому времени, как я завязала узел на «Эмбеллишд Лефти», все закончилось, моя рубашка промокла от пота, а дыхание было поверхностным, но ровным.

Приступ длился тринадцать минут.

Я выехала с парковки и газанула по хайвею в сторону больницы.

* * *

— Боже, Томми, ты выглядишь почти как мама.

Сэди подняла на меня глаза, как только я вошла в переполненную приемную, переступив через двух возившихся под ногами малышей.

— Ее состояние пытаются стабилизировать. Мама почти ничего не понимает, говорит бессвязно, но я надеюсь, что это просто эффект лекарств.

Я удержалась и не напомнила Сэди, что нынче мама и без препаратов очень редко бывает в своем уме.

Она потянула меня в угол, схватив за локоть, и заговорила тревожным шепотом:

— Тот репортер пришел.

— Что? — Я проследила за направлением ее взгляда.

Джек Смит, зажатый у стены между дремлющей старой леди и подростком, маниакально строчащим эсэмэски, дружески помахал мне рукой.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я таким ядовитым тоном, что старушка резко вскинула голову. Пальцы подростка продолжали давить на кнопки.

— Простите, мадам, — Джек извинился перед леди и встал.

— В коридор, — зарычала я. — Быстро.

Ожидающая приема толпа, измученная беспокойством, глазела, как наше маленькое трио шагает в сторону коридора. Мы, наверное, приятно разнообразили их скуку: Джек, сегодня надевший оранжевую рубашку, я, потная и растрепанная, и Сэди, которая явно не осознавала, что на ней до сих пор заляпанные краской очки, которые она надевала, работая с паяльной лампой.

Я осела у стены и помассировала лоб. Сэди скрестила руки и, напряженная, как натянутая тетива, уставилась одновременно на Джека и на меня.

— Я ждал возможности поговорить с вами обеими, — сказал Джек. — У пансионата я оказался одновременно со скорой. Не смотри на меня так, Томми. Ты же не думаешь, что репортер упустит возможность добыть информацию из первых рук.

— Ты видел парня, который напугал нашу маму? — И тут же я подумала: «Черт, да ты, наверно, и есть тот парень».

— Нет. Вчера меня там не было. Я никогда не говорил с вашей матерью. Весь хаос начался еще до моего приезда.

— Сэди, — тихо сказала я. — Я хочу, чтобы вы с Мэдди ненадолго переехали в «Ворсингтон». Мне не нравится, что вы остаетесь одни посреди чистого поля. Для начала нужно все это прояснить.

— А почему бы нам просто не пожить вместе с тобой в доме?

— Потому что мне кажется… я их цель. А нам нужно думать о Мэдди.

И о тебе, Сэди. Я бы с радостью отдала жизнь за мою сестру. Проблема была в том, что она поступила бы так же. А стреляла она куда хуже, чем я.

— Я волнуюсь за тебя. — Сэди смотрела на меня в упор. — Лаванда, запах которой ты почувствовала… Я читала об обонятельных галлюцинациях.

— Фантосмия, — отрезала я. — Скорее всего, единоразовая, и связана она с мигренями, которые начались у меня после смерти папы. — Я заставила себя улыбнуться. — К тому же Хадсон обещал помочь мне.

Я не сказала когда. И как.

И это решило дело. Сэди расплылась в широкой радостной улыбке.

— Ладно, — она кивнула. — Раз уж Хадсон с тобой, я вернусь в палату к маме и позволю тебе самой разобраться с ним. — Она ткнула большим пальцем в сторону Джека.

— Я приду через пару минут.

И я обернулась к Джеку, четко выговаривая каждое слово:

— Меня. Тошнит. От. Твоих. Игр.

Две сиделки, проходившие мимо, повернули головы и замедлили шаг.

— Чуть потише, пожалуйста, — сказал он. И улыбнулся сиделкам: — Все в порядке, леди. Она просто расстроена.

— Ты высокомерный придурок, — громко сказала я, когда женщины исчезли в палате. — Так достаточно тихо?

— Ты слишком часто меня оскорбляешь. Рано или поздно я могу обидеться. — Он проверил дверь слева и затащил меня в кладовку с бельем — изолированный кокон, где каждая полка была доверху набита сложенными серо-белыми простынями, наволочками, одеялами и полотенцами. Уймой того, чем можно меня задушить.

— Чуть больше тридцати лет назад твоя мать попала под программу защиты свидетелей, вместе с маленьким мальчиком, — выпалил он, как только дверь за нами щелкнула замком. — Твоим братом. И младенцем. Обозначенным как «неуточненный».

Его слова показались мне бредом. Моя мама была под программой защиты свидетелей? С Таком? И «неуточненной»… мной?

— И как ты об этом узнал?

— По своим каналам. Мне удалось добыть некоторые файлы ФБР по программе защиты свидетелей.

Резкий стук в дверь напугал нас, и она тут же со скрипом открылась. Заглянула седоволосая медсестра.

— Миссис МакКлауд?

— Нет, нет, я не замужем, — автоматически ответила я и тут же поняла, как глупо это прозвучало.

— Ваша сестра просила вас предупредить. Ей нужно уехать, чтобы забрать дочь. Ваша мать сейчас на седативных препаратах, ее жизненные показатели улучшаются. Состояние стабильное. Вы можете поехать домой и отдохнуть.

— Я ведь даже не увиделась с ней.

— Сейчас ее действительно лучше не беспокоить. — Она помедлила. — Так или иначе, вам следует выйти из нашей кладовой. Мы не позволяем здесь подобных вещей. Это негигиенично.

— Нет, — ужаснулась я. — Мы ничего такого не делаем. С ним?! Да он последний, с кем я бы…

— Все мы так говорим, милая, — спокойно отозвалась женщина, набирая стопку простыней и наволочек и придерживая дверь монументальной правой ногой.

Я взглянула в сторону маминой палаты и решила воспользоваться советом медсестры. Я зашагала к лифту. Джек пошел следом. И шесть этажей мы проехали в тишине.

— А как насчет совместного обеда? — предложил он, когда лифт дернулся, останавливаясь на уровне фойе. — Я угощаю.

— Я хочу увидеть эти файлы, — требовательно заявила я.

Джек придержал дверь лифта для бойкого старичка, который катил кресло с девочкой-подростком в бейсболке «Техасские Рейнджеры» — мертвенно-бледной от химиотерапии.

Еще одна из ошибок жизни.

Мне давно пора заканчивать с нытьем.

Нужно искать способ выбраться из лабиринта.

Пусть даже для этого мне придется заискивать перед ублюдком Смитом.

* * *

— С тобой недорого встречаться. Это хорошо. — Джек впился зубами в третий такито, на который вылил примерно полстакана самого острого соуса из арсенала Кончиты.

Красный ручеек весьма некрасиво сбежал у него по подбородку, оставив кровавую кляксу на повязке. Я знала, что во рту у него сейчас полыхает ад, но на лице Джека это никак не отражалось. Еще один позер. Помню одного недоковбоя, который на свидании заказал себе стейк «с кровью, и чтоб аж дергался».

Такерия Кончиты представляла собой будочку под алюминиевой крышей размером с небольшой прицеп для трейлера. Там едва помещались сама пышнотелая Кончита, огромная канистра сладкого чая, гриль, маленький холодильник, металлическая касса и три ящика-охладителя со льдом и колой. Настоящей колой, разлитой в Мексике, с таким количеством сахара, что от нее зубы болели. Это был единственный безалкогольный напиток, который подавала Кончита.

Она прославилась тем, что говорила покупателям:

— Если вам нужна диетическая кола, вам, ребята, сильно не повезло. Шагайте отсюда в «Тако Бэлл».

В прошлом году Кончита натянула пурпурный зонтик в белых горошинах над одним из трех металлических столиков, выставленных у такерии на участке добела раскаленного бетона. Это было лучшее место в ее заведении. И сегодня Кончита очистила его для нас, заорав из окна на удивленную пару в деловых костюмах:

— Эй! Vamoz! Доедывайте, вам пора идти!

Я много лет была ее преданным клиентом, но ради меня Кончита ни разу не предприняла никаких исключительных действий. Кончита любила мужчин, особенно высоких и способных на хорошую драку. Ее не раз грабили посреди бела дня. Кончита никогда не улыбалась, но Джека она обслужила с самой приятной из своих гримас и даже добавила на его тарелку один бесплатный такито с дичайшим количеством перца.

— Ну и… — сказал Джек, вытирая губы. Было совершенно понятно, что он не собирается говорить, пока его желудок не обуглится от мексиканского счастья. Я ехидно подумала, каково ему будет часа в два ночи.

— Ну и… почему моя мать оказалась в программе по защите свидетелей?

— Томми, мы здесь вроде как в людном месте.

Он жестом указал на ближайший к нам столик на четверых: маленький мальчик тыкал пальцем в айфон; младенец сосал пустышку с такой увлеченностью, будто ему принесли шоколадный милкшейк; усталая мамочка держала на коленях полосатую сумку для пеленок, в которой хватило бы места для еды и развлечений целого маленького народца. Завершала картину чем-то раздраженная техасская бабушка.

— Я не могу поймать здесь вай-фай, — ныл мальчик, встряхивая айфоном, будто детским «Волшебным экраном».

— Ешь свой тако, Эван, — устало сказала мама, в то время как бабушка собралась было открыть рот, но передумала. — И положи мой телефон.

— В нем белые и зеленые штучки, — заныл парнишка, развернув фольгу. — Я хочу в ресторан.

— Эван…

— Вытащи их! — приказал мелкий нацист, царским жестом указывая на неугодные ему кусочки начинки.

— Джек, я не думаю, что эти люди нами интересуются, — сказала я, наблюдая, как мамочка вооружается зубочисткой и послушно приступает к раскопкам на тарелке с такос. — И могу поспорить, что этот мелкий босс не имеет отношения к мафии. Так что связывает мою маму с Энтони Марчетти? И почему это так интересует тебя?

Джек стянул сморщенную пищевую пленку с почти растаявшего домашнего пралине размером с шайбу для хоккея.

— Я интересуюсь всем, что связано с Энтони Марчетти. А след ведет туда, куда ведет. — Он сунул конфету в рот и с усилием задвигал челюстями. — Липкая, — промычал он, указывая на зубы. — Но вкусная.

— В отеле ты говорил, что история, которую мама рассказала мне о своем прошлом, была правдой частично. Что ты имел в виду?

— Оба ее родителя погибли в огне.

— А ты не знаешь, не было ли там чего-то… подозрительного?

— Нет. То есть я не думаю, что было.

— К твоему сведению, я сейчас на грани того, чтобы снова тебя оскорбить. Но рядом дети. Как ты узнал, что Розалина Марчетти связалась со мной?

Он пожал плечами.

— Я же говорил тебе, у меня есть свой источник. ФБР прослушивает и записывает ее болтовню. Она же супруга мафиозного босса, который проворачивает свои дела даже из-за решетки. Федералы много лет пытаются подобраться к нему и его наличным.

— У тебя есть осведомитель в ФБР?

— Ага. У меня чертовски здорово получается их искать. Большинство людей считают меня харизматичным. И даже умным. Фи Бета Каппа.[24] Принстон. Куча знакомых. — Он улыбнулся. — И не надо так удивленно смотреть.

— Ты действительно веришь, что Розалина Марчетти — моя мать? Что Марчетти мой отец? Что меня похитили? Ты знаешь, кто отец Така? Он ведь правда мой брат, да? Кто та мертвая девочка с моим номером соцстрахования? — На последнем вопросе мой голос внезапно сорвался в крик.

Парнишка за соседним столиком отвлекся от телефона, вздрогнув.

— Мама, — сказал он, тыкая в меня пальцем. — Из-за той тетки я проиграл в Дудл Джамп. Я умер.

— Заткнись, пацан, — сказал ему Джек.

Мамочке хватило сил принять возмущенный вид. Бабушка с трудом скрыла улыбку.

Джек повернулся ко мне.

— Я не знаю, кто отец Така. Это твой погибший брат, верно? — Он помолчал, и в голосе у него появилось… сочувствие. — У меня тоже погиб брат. В этом мы с тобой также похожи.

Я не успела ответить: младенец выплюнул соску с такой энергией и скоростью, что та срикошетила от щеки Джека. Младенческой привязанности к пустышке хватило пары секунд, чтобы оценить ошибочность такого решения. Из люльки раздался вой сирены, будто предупреждающей о торнадо.

Джек застыл, явно удивленный пластиковым снарядом и силой стрельбы, на которую оказался способен годовалый карапуз. Я нырнула под стол за пустышкой, а мамочка в это время лихорадочно рылась в шестидесяти трех карманах своей безразмерной сумки.

— Влажные салфетки, — бормотала она. — Где же салфетки для соски? Ах, вот они. — Она вытащила небольшую пластиковую тубу с огромными штампами, обещающими защиту от бактерий.

Бабушка вскочила на ноги.

— Господь всемогущий, ты за это еще и платишь? Соски стерилизуются вот так!

Она выхватила у меня пустышку, сунула в свой пластиковый стакан с ледяным чаем, демонстративно там поболтала и заткнула соской вопящего карапуза.

А затем выхватила телефон у второго внука и строго сказала:

— Ешь свой чертов тако.

Дети заткнулись.

— Бабуля достойна блеснуть в реалити-шоу, — заметил Джек.

— Смит, сосредоточься на мне, хорошо? Я хочу увидеть те файлы из ФБР. О моей матери. О моем брате. И без цензуры.

— Невозможно. Я получил уже урезанную версию. Многое вымарано.

Я полезла в сумочку за ключом.

— Недавно я добралась до содержимого депозитной ячейки, открытой на мамино имя, — сказала я. — Она никому никогда о ней не рассказывала. Даже своему адвокату.

Джек подался вперед, едва ли не капая слюной.

Этот танец я неоднократно вела со своими пациентами. Что-то отдаешь, что-то получаешь. Однако я уже начала понемногу осознавать тот факт, что Джек Смит не похож ни на один тип людей, встречавшихся мне в жизни. Новый сорт консервированной фасоли, сказала бы бабушка. Обычные мои тактики с ним не срабатывали.

— Око за око, — сказала я. — Ты — мне, я — тебе. Линзами не отделаешься.

Моя первая попытка пошутить за последние две недели.

Но мне было не смешно.

В этом мы с тобой тоже похожи, сказал Джек о моем погибшем брате.

Какого черта он имел в виду под «тоже»?

Глава 14

Кристи Кинг было шестнадцать, когда ее отправили на Ранчо Хэло, выудив из системы патронажного воспитания. Беглянка, у которой начиналась гипервентиляция, стоило ей поставить ногу в стремя.

Меня внезапно, совершенно иррационально, захлестнуло чувство вины перед ней.

Достаточно ли я о ней заботилась?

Прежде чем ее спасли, Кристи почти год прожила с сутенером, избивавшим ее каждый день. К нам, на Хэло, она приехала почти в эмоциональной коме. Пару раз в конюшнях, когда я слишком уж старалась заставить ее сесть на коня, Кристи падала в обморок мне под ноги.

Но, кажется, я смогла. Десять уроков спустя она сумела оседлать коня. Еще восемнадцать уроков — и она сидела верхом больше пяти секунд. Спустя двадцать пять уроков она шагом проехала по загону, а я вела ее коня под уздцы. После тридцати занятий она сама смогла проехать пятьдесят ярдов туда и назад. До рыси мы с ней не добрались, но и все вышеперечисленное вполне достойно быть объявленным как победа.

Да, наверное, я была достаточно хороша, потому что Кристи добилась успехов не только в конюшне, но и вне ее. В последний день она обняла меня на прощание, пока социальный работник и ее новая приемная семья нервно ждали ее у микроавтобуса «вольво». Кристи сказала, что я изменила ее жизнь. Что она никогда меня не забудет.

Так что заботилась я хорошо.

Но я не до конца понимала. Я понятия не имела, каково это — задыхаться и чувствовать, как тело и мозг одновременно сопротивляются душе.

Беспомощность.

Желание сбежать.

Я не понимала этого.

До последнего времени.

* * *

После ленча я вернулась в дом, открыла дверь в папин домашний кабинет и включила его копир. Через три часа Джек Смит снова будет наступать мне на пятки.

Он пообещал приехать ко мне на ранчо и привезти свои заметки с файлами по делу Марчетти. Я же обещала поделиться содержимым банковской ячейки.

И не сказала Джеку, что на ранчо к нам присоединится Лайл. Тот сам хотел получить копии чеков и газетных статей и был не против приехать за ними ко мне. Мы оба согласились, что заниматься копированием посреди полной любопытных глаз редакции будет немного глупо. К тому же Лайлу не терпелось посмотреть на Джека.

Что до меня, то я хотела заняться этими вырезками сама, прежде чем они оба сюда нагрянут.

Я оставила макбук заряжаться и разложила на мамином столе семь пожелтевших статей. Лучи послеполуденного солнца из окна окутывали меня, как свет софита, согревая и успокаивая.

Моя мама любила загадки. Все ребята из младшей школы обожали собираться у нас на Хэллоуин, потому что она устраивала невероятно интересную охоту за сокровищами.

Где смерть и красная кровь веками играют в любовь. Записка с подсказкой обнаруживалась в шипах розового куста. Единственное место, где гибель идет раньше жизни. И следующая бумажка находилась в старом словаре, на странице с буквой «Г».

Я заставила себя вынырнуть из омута воспоминаний. Мамин интеллект исчез — пшик, словно его засосало пылесосом, осталась лишь пара чудом уцелевших пыльных катышков и я, отчаянно пытающаяся разгадать главную загадку ее жизни.

Газетные вырезки скрывали нечто крайне важное для нее, в этом я не сомневалась.

Я начала с убитой девушки из Оклахомы. Вылинявшее фото Дженнифер Куган было почти неразличимо, но она явно была красавицей, а на ее голове виднелась корона. Заголовок оказался грубым и строго-деловитым: «Студентка университета изнасилована, застрелена, сброшена в Литтл-Ривер». Бесчувственный подзаголовок уточнял: «По словам полиции, финалистка конкурса “Мисс Национальный Тинейджер” изуродована до неузнаваемости».

Двадцать пять лет назад, в последнюю ночь ее жизни, Дженнифер Куган исполнилось девятнадцать. Она только что закончила первый курс Университета Оклахомы и подрабатывала официанткой, вернувшись на лето в родительский дом в Идабель. Родной городок казался ей в то лето самым безопасным местом на земле, но таковым не являлся. Отработав вечернюю смену в местном ресторане «Кедровый Дом», она подошла к своему голубому кабриолету 72-го года выпуска и встретилась с Дьяволом, тем самым, о котором баптистский проповедник предупреждал ее каждое воскресенье.

Дедушка в свое время очень четко объяснил мне, что маленькие города — это уменьшенные копии мегаполисов. И за тонкими дверями семейных домов точно так же скрывается зло.

Статья была короткой, без подробностей. Девятнадцатилетнюю Дженнифер изнасиловали, пытали, затем дважды выстрелили ей в затылок и сбросили в местную реку. Подозреваемых не было. Это первое и единственное нераскрытое убийство в тех краях за последние сорок лет. Конец истории.

Я задрожала, несмотря на старания солнца. Связан ли с этим Энтони Марчетти? И как он может быть с этим связан? Убийство могло быть его работой, но зачем гангстеру из Чикаго девочка с окраины Оклахомы?

Я двинулась дальше, вчитываясь в каждое слово статьи и пытаясь думать как мама, пытаясь найти хоть что-нибудь, что свяжет ее с этими историями или хотя бы соединит в понятную картину сами истории. Статьи были вырезаны из местных газет дальних городков Оклахомы, Южной Дакоты, Нью-Йорка. В четырех статьях из семи обнаружились грамматические и орфографические ошибки — грустный намек на будущее английского языка и журналистики в целом.

Моим фаворитом стала не история, а фотография водителя скорой помощи из Буна в Северной Каролине. Рядом с ним улыбалась маленькая девочка без переднего зуба, показывая в камеру огромную фасолину, которую извлекли из ее ноздри. Спаситель выглядел лет на восемнадцать, тощий, бледный паренек, из тех, что незаметно сидят на последней парте в школе, о ком не вспоминаешь, пока тебе не понадобится карандаш. Он смущенно улыбался в камеру, словно даже во время снимка искренне удивлялся тому, что сумел получить статус героя.

Минуточку. Глядя на водителя скорой помощи, я внезапно увидела связь, которая, похоже, была не случайна.

Фотографии в шести остальных статьях размещались либо посередине, либо в верхнем правом или левом углу, и все вырезки были сделаны так, чтобы захватить название газеты. А вокруг фотографии с героическим извлекателем фасоли тот, кто вырезал статью, намеренно сделал ножницами завиток, чтобы захватить название города и дату.

Возможно, важны были не истории. Возможно, главными были места и даты. Я побежала на кухню и принялась разорять старый ящик с нашими школьными принадлежностями.

Почти на дне я обнаружила то, что искала — старую, но очень подробную карту США, в последний раз пригодившуюся для жутко нудного и объемного проекта по географии, заданного миссис Стэйтлер, более известной в коридорах средней школы Пондера как миссис Ненавижу ее.

Я подхватила со стола статьи и черный маркер, разложила карту. Каждой статье я присвоила номер от одного до семи, в хронологическом порядке. Затем отметила на карте соответствующие города. И дрожащей рукой провела линии, соединяя эти города вместе.

1. Норман, Оклахома (7 окт. 1986)

2. Идабель, Оклахома (22 июня, 1987)

3. Остин, Техас (1 августа, 1989)

4. Бун, Северная Каролина (24 дек. 1989)

5. Боулдер, Колорадо (25 марта 1990)

6. Су Фолз, Южная Дакота (7 сент. 1992)

7. Рочестер, Нью-Йорк (17 янв. 1996)

Могло ли это быть путем серийного убийцы? Если да, то почему не все статьи описывают убийства? Или это мамин способ подать мне знак, и ответ зашифрован в словах? Или в цифрах? Я разглядывала карту и пыталась найти новые зацепки до тех пор, пока не взбесилась от полного отсутствия результата.

Тогда я прикрепила статьи на карту и отнесла все это обратно в подсобку. Нашла в мамином ящике разномастные кнопки, приколола карту к стене над столом и поправила вырезки возле соответствующих городов.

И все равно не увидела общей картины.

Взялась за ноутбук, собираясь поискать все, связанное с этими статьями, но Интернет отказывался подключаться, хотя мастер и заверил меня утром, что все «бегает как бешеный кролик».

Какого черта?

Кто-то и с Интернетом чудит?

* * *

Лайл приехал в футболке с надписью «Мой сын — отличник медицинского университета».

Сын Лайла не учился в медицинском. У него вообще не было детей.

— Джек Смит, похоже, уволился, — заявил он, как только я открыла дверь. Лайл редко тратил время на приветствия. — Оператор колл-центра в том журнале направил меня на его голосовую почту. Было бы проще, если бы я поговорил с моим другом из «Техас Мансли», но его сейчас нет в городе.

Я указала на серый «Бьюик-Седан», мчащийся по дороге к нам.

— Давай подождем. К подъезду он доберется за минуту и двадцать секунд.

Лайл приподнял бровь.

— Папа назначал нам комендантский час. Во времена старшей школы мы с Сэди ставили секундомер, просчитывая время на дорогу. — Секунды имеют значение. Еще один папин жизненный урок.

Но я ошиблась. Джек добрался вдвое быстрее, подняв колесами цунами пыли. Он хлопнул дверцей машины и зашагал к дому — одна рука все еще на перевязи, вторая пуста.

— Чертов GPS, — прорычал он. Затем грубо добавил: — А это кто?

— Лайл, старый друг семьи, — ответила я. — Журналист, как и ты. Редактор газеты Форт-Ворса. Где обещанные файлы?

Он, естественно, не сдержал слова, в ярости поняла я. А на что я надеялась?

— Рад познакомиться, Лайл. — Джек протянул ему руку, очень меня удивив.

Он уставился на сумасшедшую прическу Лайла, на футболку, утверждавшую, что Лайл — гордый папа.

— И какой у сына средний балл?

Лайл прохрюкал нечто нецензурное.

Мы уселись в кресла у камина в гостиной. Я не стала предлагать стандартный бокал чая со льдом, без которого во времена бабушкиного правления из дома МакКлаудов не уходил ни один гость, даже тот, кого мы терпеть не могли. Возлюби врага своего и все такое. Положи ему пару лишних ложек сахара.

— Файлов нет, — сказал Джек. — Мой источник начал чудить.

Но прежде чем я смогла возразить, он добавил:

— Однако я хочу поделиться тем, что у меня есть. Помнишь человека по имени Энджел Мартинез?

Я покачала головой.

— Он был одним из федеральных маршалов, работавших с этим делом, когда ты была ребенком. Твой дедушка много лет назад рекрутировал его, обучил, а в то лето позвал охранять вашу семью.

— Я не знаю Энджела Мартинеза, — настаивала я. Но, по всей видимости, его знал мой дед. Сколько еще людей врали мне всю мою жизнь? Дедушкина служба в звании федерального маршала закончилась задолго до того, как он начал играть со мной в лошадки, качая на колене.

— Энджел провел три месяца здесь, с вами, когда ты была еще маленькой. Это был последний раз, когда твоя мама приняла официальную защиту свидетеля.

— Так ты говоришь о Мартине? — обалдело спросила я. Мартин, красавец-мексиканец, наш сезонный работник, моя первая любовь. Темный незнакомец, появившийся после бабушкиного гадания с «изменой» в веере разложенных карт.

Мысленно я вернулась в тот вечер, за кухонный стол, в самой скромной своей пижаме, после холодного душа. Я заплетала мокрые волосы в длинную косу, а мама с Мартином играли в шахматы под уютной лампой. По радио тихонько звенела «Тихуана Брасс»: особая программа субботнего вечера посвящалась испанцам.

Мартин провел возле мамы три месяца. Краем сознания я уже тогда удивлялась, почему папа не ревнует, хотя мама даже называла Мартина mi hermano pequeno — младший брат. Даже я ревновала. Мартин сопровождал маму повсюду — в продуктовый магазин, в филармонию Далласа, в церковь на репетиции хора.

— Она говорила, что учит его английскому, — тихо сказала я. — А он учил ее испанскому. Вот почему он так мало работал в поле.

— Энджел родился в Америке. У него магистерская степень по уголовному праву университета Беркли. И он написал один из рапортов, которые передавал мне мой источник. Я пытаюсь связаться с ним. Где вещи из банка?

— Ты ведь не выполнил свою часть нашей сделки. Это все, что ты можешь мне предложить?

— А что ты хочешь услышать? Я не знаю, зачем твоей матери понадобились услуги защиты свидетелей. Уж прости. В документах это было полностью вымарано.

Я смотрела на него с раздражением. Злилась.

— Отдай ему содержимое коробки, — спокойно сказал Лайл.

— А я уж начал думать, что ты немой, — повернулся к нему Джек. — Но ты, похоже, очень умен.

— Немота не означает глупости, — зашипела я на него. — Дети могут онеметь в раннем возрасте после травмы. Иногда на всю жизнь. Но они все равно с нами. Им можно помочь.

Лайл шепнул мне на ухо:

— Доверься мне. Отдай ему вырезки.

Я вышла в папин кабинет и вернулась с коричневым конвертом, на котором написала имя Джека. Я швырнула ему конверт, как бросают фрисби, наплевав на его больную руку и даже надеясь, что он порежется бумагой.

Джек с легкостью его поймал. Пришлось утешиться тем, что под левым глазом у него до сих пор красовалось пятно от нападения «бандита» с пустышкой.

— Это все? — спросил он, ощупывая конверт. — Все, что там было?

— Да.

Он вытащил содержимое и разложил листки на коленях, глядя на них с явным разочарованием.

— Газетные статьи. Странно. И чеки. Из фонда «Шора». Это старая подставная компания, через которую правительство выплачивало свидетелям ежемесячные дотации. Обычно такая финансовая помощь длилась от двух до пяти лет.

— Тогда не было смысла сохранять чеки, — сказала я. — Особенно учитывая, что она их не обналичила.

— Возможно, у нее были на то веские причины. Мой дядя держит на чердаке десяток ящиков с просроченными чеками, на случай, если к нам нагрянет аудит. Люди не доверяют правительству.

Полезной информации ноль.

— Хотите выпить? — Я зашагала на кухню, и они оба последовали за мной. Я открыла холодильник и сунула в него голову, чтобы остыть.

Услышала, как Джек бормочет: «Это что еще за фигня?» и стукнулась затылком о верхнюю полку, поспешно выныривая.

Джек и Лайл застыли на пороге прачечной, завороженно таращась на мою карту с вырезками.

— Планирую будущий отпуск, — язвительно объяснила я, протягивая им две бутылки воды.

Мой телефон, заброшенный в пылу исследований, внезапно заерзал на мамином столе, толкая фарфоровую статуэтку. Я проскочила мимо Джека и Лайла, чтобы схватить его.

— Я в туалет, — заявила я, ощущая ладонью вибрацию телефона. — Пожалуйста, не ходите за мной.

Я вышла из комнаты и отправилась в конец коридора, через спальню родителей, в главную ванную, где пахло приторным ванильным ароматом освежителя воздуха, который горничная прицепила на стену. Неестественный запах. Маме не понравилось бы. Звонок уже переключился на голосовую почту. Экран показал, что на ней уже два сообщения. Я ввела свой код.

— Как дела, солнышко? — тягучий баритон Хадсона нельзя было не узнать. — Работа задержит меня чуть дольше, чем предполагалось, но ты в любое время можешь связаться со мной по этому номеру — в любое, даже ночью. Я слышал от Рафаэля, что Марчетти был не особо общителен на свидании. Я завтра перезвоню. Напоминаю, днем или ночью. Загони этот номер в свой быстрый набор. Слышала меня? Давай.

Телефон автоматически переключился на второе сообщение, зачирикал женский голос, и я поспешно поднесла его к уху.

— Эээ, ты меня не знаешь, я Чарла Поласки? — Она взвизгнула в конце фразы, превратив ее в вопрос. — Я тут в тюрьме, в Одессе. Но я не виновата. Я хочу, чтобы люди об этом знали. Меня обвиняют в том, что я застрелила своего долбанутого мужа, но, если бы я решила его убить, я бы взяла нож, которым он потрошит оленей, и резала бы его очень, очень медленно, начиная с мерзкой мозоли на пальце, которая меня бесила, когда мы трахались. Это уж точно. Но если к делу…

И тишина. Пустота. Звонок оборвался.

Телефон снова зажужжал. Пробивался новый звонок.

— Алло, — сказала я.

— Ух ты, а я не думала, что ты ответишь.

Голос нельзя было не узнать. Скрипучий, визжащий, противный, как первые попытки семилетнего ребенка сыграть на скрипке. Или как кряканье утки с техасским акцентом.

— Чарла?

— Ух ты, это стремно. Ты откуда меня знаешь?

— Вы только что оставили мне сообщение, — нетерпеливо сказала я.

— А, так ты получила. Ты прости, что я отключилась, но сучка Бекки явилась, а я не хочу, чтоб она подслушала. Она через две камеры от меня и маму продаст за пакетик «Скиттлз».

— Кажется, вы ошиблись номером…

— Не, не ошиблась. Он написал мне его на руке несмытым маркером. Ты Томми, да?

Несмываемым, подумала я, а она не стала ждать ответа.

— Ну, короче, да. С тобой там кто-то есть?

— Да. То есть нет, не прямо рядом со мной, я в туалете.

— О. А мне уже два года не дают посрать в одиночестве. Душу бы за свой туалет продала. Ну, я быстро. Тебе все равно лучше отвечать «да» или «нет», на случай, если кто слушает. Они очень сильно настаивали, чтоб я никому не говорила.

Ее голос начал дрожать.

— Тот жуткий охранник из предупредительного пришел ко мне вчера ночью. И сказал, что свое право на телефонный звонок мне лучше использовать, чтобы передать тебе сообщение от здешнего новенького. Сказал, что мне будет очень плохо, если я откажусь.

— Это безумие, — пробормотала я, уже занося палец над кнопкой завершения звонка.

— Твой отец, — сказала Чарла. — Твой отец просил передать: «Никому не верь». И что он защищает тебя. Что, блин, у тебя за папаша? И какого черта меня выбрали, чтоб звонить?

Пауза, затем «ой» и щелчок.

— Чарла? Чарла?!

В трубке повисла тишина.

Глава 15

К тому времени как я в третий раз протерла лицо мокрым полотенцем, Лайл уже грохотал в дверь ванной.

— Томми? Ты в порядке? Извини. Я знаю, что это невежливо. Я беспокоюсь. Прошло уже двадцать минут.

Я открыла дверь и попыталась улыбнуться.

Что означает ваше «никому не верь», мистер Марчетти?

Список включает Лайла? Хадсона?

— Конечно, — ответила я, бросая полотенце на раковину. — Я в порядке. Где Джек?

— Уехал. Кое-что расследовать.

— Это замечательно, — отрешенно пробормотала я. — Что ты о нем думаешь?

— Он действует совершенно не так, как знакомые мне репортеры.

— Но ты доверил ему мамино дело.

— Не повредит. Зачем с ним ссориться? У «Техас Мансли» достойная репутация. А нам на данном этапе нужны ответы, верно? Чем больше помощи, тем лучше.

Я не могла не признать, что Джек на этот раз вел себя почти идеально.

Мы прошли по коридору мимо застывших взглядов черно-белой коллекции предков. Папа говорил, что в те времена на фотографиях никогда не улыбались — это считалось признаком избыточного тщеславия.

Интересно, что бы они подумали о «звезде реалити-шоу» в качестве строчки в резюме и твитах вроде «Привет, народ! Давайте синхронно пердеть в 20:00!»

— Я словно бреду в никуда, — призналась я. — Это безнадежно.

Лайл помедлил. И вытащил из заднего кармана свернутый лист бумаги.

— Я нашел мертвую девочку с твоим номером соцстраховки. Вот несколько распечаток. Я попытаюсь добыть файлы из ФБР… другим способом. Мы работаем над отслеживанием того анонимного имейла. — Он снова помедлил. — Рано или поздно придется подумать о том, чтобы самим поговорить с ФБР.

Я кивнула, размышляя, кого включает в себя Лайлово «мы». Репортеры подозревали в нем хакерские таланты, а я считала, что Лайл для таких занятий слишком умен. И просто знаком с хорошими хакерами.

— Не стоит сейчас отступать, — сказал он мне. — И вообще не стоит. Просто знай, что моя группа тоже в деле.

— Ты знаешь, кто такая Чарла Поласки?

— Конечно. Передовица шрифтом двенадцатого кегля. Она нашла своего мужа, голого и намыленного, с тренером по аэробике, по совместительству учительницей ее дочери и женой городского советника. Им выстрелили в голову и в гениталии. Очень грязная сцена в душевой средней школы. Ну и мечта любого газетчика.

— Она точно виновна?

— Прокурору было просто. Присяжные совещались всего двадцать минут. Поласки заявила, что ее подставили. А почему тебя это интересует?

— Да просто… кое-что слышала. — Я не хотела рассказывать о странном звонке Чарлы.

— Мне нужно на работу, переделывать передовицу. Звезда «Далласских Ковбоев» сломал лодыжку на тренировке. Так что Афганистан потеснится с первой страницы. Но мне не нравится, что ты здесь одна. Насколько я понял, охрану ты так и не наняла.

— Я над этим работаю.

Мы остановились у двери, и я заметила, что он никак не может решить, стоит ли обнимать меня на прощание. Я обняла его первой.

— Папа, где-то там, наверху, очень благодарен, — тихо сказала я, хоть и знала, что Лайл стопроцентный агностик.

Когда он ушел, я набрала номер Сэди. Она доложила, что мама не произнесла ни слова и до сих пор находится на капельницах с успокоительным. В больнице хотели понаблюдать за ней еще пару дней. И, самое главное, они с Мэдди теперь точно останутся в люксе «Ворсингтона». Я прихватила из холодильника баночку «Доктора Пеппера», взяла распечатки Лайла и отправилась на крыльцо посидеть на старых качелях.

Лайл нашел девочку с моим социальным номером. Сьюзен Бриджет Адамс. Просто заплатил веб-сайту, посвященному национальной генеалогии, и пролистал базу умерших, ведущуюся Администрацией Социального Обеспечения.

Я слышала об индексе АСО. Моя кузина с ума сходила по вещам подобного рода. Я знала, что этой базой часто пользуются специалисты по генеалогии. Я только не знала, что в базе содержатся номера социального страхования, а также даты рождения и смерти примерно шестидесяти миллионов людей. Плюс почтовые индексы их последних известных адресов.

И меня беспокоило, что девочку с моим номером социального страхования было так легко отыскать. Это определенно не улучшило моего мнения о программе защиты свидетелей, но, впрочем, кто бы мог представить себе такую базу тридцать два года назад, когда я родилась?

Последняя распечатка на одной странице отличалась от прочих. Ни отметки с адресом сайта, ни намека на то, откуда взяты данные. На странице был список людей по фамилии Адамс, словно скопированный из телефонного справочника, вот только вместо адресов и телефонов в нем стояли номера социального страхования, затем даты смерти и номера со звездочками. Значение звездочки разъяснялось внизу страницы. Номера полицейских дел. Подозрительные смерти? Интересно. Неужели эту информацию хакнули с правительственного сайта?

Сьюзен Бриджет Адамс, рожденная в 1977 году, была отчеркнута желтым маркером вместе с номером полицейского дела. Она умерла в возрасте трех лет. И жутковато было видеть этот девятизначный номер, который я долгие годы автоматически повторяла в кабинетах врачей и в банках, возле имени маленькой девочки в официальном списке погибших. Странно было осознавать, что ее ранняя смерть каким-то образом обеспечила мне защиту.

Проглотив последнюю капельку волшебного напитка, я вернулась в дом, к компьютеру, моля богов беспроводного Интернета о благосклонности. И боги меня услышали. Соединение установилось мгновенно, я сразу же набрала в поисковике индекс последнего известного адреса Сьюзен Адамс. Индекс соответствовал району на южной окраине Чикаго. Еще одна ниточка протянулась к Городу ветров.

А затем я поискала «Адамс и генеалогия». Я не ожидала особого успеха при такой распространенной фамилии, но двадцать минут спустя отыскала веб-сайт, добравшийся аж до четырнадцатого места в списке ссылок «Гугл». «Шумная» черно-белая фотография сердитого мужчины, назвавшегося Дядя Элдон, приглашала меня на удивительно грамотно сделанную страничку семьи Адамс.

Я кликнула по «родовому древу» и почти сразу же нашла «Сьюзи» Бриджет Адамс с единственной пометкой — о причине смерти: «падение».

Ее отец все еще жил по адресу с тем же индексом, возможно, и в том же доме, а мать умерла от рака в конце девяностых годов. Я чуть успокоилась, увидев, что после смерти Сьюзи она родила еще пятерых детей, и все они были живы, если верить информации, обновлявшейся два месяца назад.

На странице была ссылка на базу кладбища Сауслаун. Я перешла по ней, напечатала имя Сьюзи, не прекращая благодарить Дядю Элдона за его страсть к детализации.

Пара секунд — и экран показал мне отсканированную грубую карту кладбища, явно нарисованную от руки и заполненную значками в виде гробов. Не знаю, почему это так меня взволновало. Может, потому, что я видела компьютерный вариант такой же карты за пару дней до похорон папы. В деле маленькой Сьюзи кто-то отсканировал оригинальный карандашный эскиз старого семейного захоронения.

Каждому «гробику» был присвоен номер. Номера соответствовали десяти именам с общей фамилией Адамс и были написаны каллиграфическим старомодным почерком в нижнем углу страницы. Гроб Сьюзи опознавался очень быстро — фигурка была вдвое меньше всех остальных и находилась под углом на краю участка.

Появления могилы под № 426 — могилы Сьюзи — явно не ожидали. Гробокопатели слегка промахнулись с размещением.

Меня грызло разочарование, в основном потому, что я знала: я топчусь по периметру собственной истории. Сьюзи была лишь одной печальной пометкой, ведущей на кладбище в Чикаго, еще одним доказательством существования тайны моей семьи, но и только.

* * *

Час спустя я лежала на кушетке, завернувшись в свое старое пушистое покрывало с Кроликом Питером. Я неслась по хайвею без ограничения скорости после пяти миллиграммов «Ксанакса» из папиной бутылочки и порции виски. На сорокадвухдюймовом телевизоре в углу уютно жужжал матч «Рейнджеров» против «Янки».

Я закрыла глаза и представила свою маленькую квартиру на Ранчо Хэло. Пейзаж с таитянским пляжем висел над камином, яркий мексиканский ковер лежал на потертом сосновом полу, фотографии друзей разместились на маленькой кухне, лоскутное одеяло с сердечками сохло на веревке на фоне почти что лунного ландшафта Западного Техаса. Мне придется заказывать перевозку моих вещей обратно домой. И, что хуже того, придется сообщить коллегам и детям на ранчо, что я не вернусь.

Я задремала, а когда снова открыла глаза, в папином кресле сидел кто-то темный и неразличимый.

В руке силуэта виднелась какая-то вещь.

— На пару секунд ты напугала даже меня, — сказал Джек Смит. — Я стучал. И несколько раз звал тебя по имени.

Он указал глазами на бутылочку с лекарством, стоявшую на кофейном столике рядом с пустым бокалом.

— Сколько ты приняла?

— Меньше смертельной дозы. — Я попыталась выбраться из тумана. Как он сюда проник? Объект в его руке казался мне маленькой банкой с кровью.

Джек убрал лекарство подальше от меня, на каминную полку.

— Я сделал отличный соус «Прего». — Он отсалютовал мне банкой. Я заметила, что он сменил повязку. На ярко-синюю. — Как насчет обеда? Я приехал, чтобы вместе с тобой кое-что разобрать.

Для исследований я точно была не в форме.

Но, к своему удивлению, умирала от голода.

— Давай, — сказала я, закрывая глаза.

Джеку, похоже, совсем не требовалась помощь на кухне, да и я была не в состоянии ему помогать. Он отлично справился с приготовлением салата «Цезарь», теплого французского хлеба и довольно неплохого «томленого» соуса с целой горой тертого пармезана. И принес наши тарелки на двух старых подносах с изображениями «Битлз», которые нашел в кладовой.

Мне не хотелось думать о том, где Джек научился такой простой и теплой заботе, потому что я не хотела воспринимать его как живого человека с чувствами и эмоциями. Одномерного Джека-придурка мне было достаточно.

Он намекнул, что не против остаться на ночь, чтобы мы могли взяться за работу с самого раннего утра. В лекарственном тумане это показалось мне вполне логичным. Мы, как цивилизованная разведенная пара, сошлись на том, что он может занять гостевую комнату на первом этаже. Я сказала ему, где лежат простыни. Стелить для него постель было бы слишком душевно, и я не знала, насколько крепко держусь на ногах. Он настоял на том, что на кухне уберет сам, и позже, когда я укуталась в одеяльце с Кроликом Питером и прикрыла веки, продолжая следить за матчем, он написал своему боссу.

Когда Джек устроился смотреть восьмой иннинг провала «Рейнджеров», я заставила себя подняться.

— Расскажи потом, чем закончится, — сказала я ему. — А я спать.

— Я с тобой. Помогу тебе подняться по ступенькам.

Я пожала плечами и направилась к лестнице, закинув угол одеяла на плечо на манер римской тоги. Джек подхватил меня, когда я оступилась за пару ступенек до финиша.

В своей спальне я сбросила с кровати одежду и рухнула на постель, не поправляя простыни и не собираясь никому желать спокойной ночи.

Меня снова затягивало сонное море, и лишь одна мысль успела пробиться на поверхность.

Разве не очевидно, что Энтони Марчетти предупреждал меня о Джеке?

Разве репортер не поехал бы заниматься расследованием с другим репортером? Или не взялся бы за дело сам? Какого черта я позволила себе потерять осторожность?

Джек повозился у окна, проверяя защелку и опуская занавески, а затем целенаправленно двинулся к кровати.

Подался вперед, нависая надо мной.

Я хотела запротестовать, но не могла.

Он крепко ухватил меня за запястье.

Проверил мой пульс.

Последнее, что я помню, это силуэт Джека на фоне светлого квадрата: он прислонился к дверному косяку моей комнаты.

Понятия не имею, сколько он там простоял.

Глава 16

Разлепить веки мне удалось не сразу. А когда наконец удалось, я не сразу смогла понять, что к чему. Лампы не горели, занавески были задернуты, сквозь них пробивался слабый серый свет.

С лестницы доносилась музыка.

Мечтательная. Печальная.

Мама играла.

Я все еще сплю? Вдалеке загрохотал гром, и первые капли дождя постучались в окно.

Я ущипнула себя за руку. Болело добрых пять секунд. Определенно не сплю. Но музыка все еще слышится.

Откуда она вдруг взялась? И куда, внезапно вспомнила я, подевался Джек?

Я резко села. Вчерашняя одежда так и осталась на мне. Слава Богу.

Спотыкаясь, я побрела в коридор.

Шопен.

— Эй? — позвала я, осторожно сползая по лестнице и наблюдая, как большой рояль появляется в поле зрения, выныривает, словно черное сияющее чудовище из воды. Я почти ожидала увидеть маму, сидящую за ним в больничном халате.

Но табурет был пуст и покрыт тонким слоем пыли.

Гостиная тоже была пуста.

А музыка все играла.

Ноктюрн № 19.

Один из трех любимых маминых ноктюрнов.

Сейчас его ноты долетали из-за закрытой двери на кухню.

И буквально физически тянули меня туда против моей воли.

Я затаила дыхание и толкнула дверь.

И определила источник звука, как только босые ноги коснулись холодной плитки пола. Мамино старое радио возле кухонной раковины. А я думала, что оно сломалось.

Четыре быстрых шага — и я выключила его, резко оборачиваясь, чтобы осмотреть комнату, сориентироваться во внезапной тишине и попытаться успокоить сердце. На столе стояла одна из бабушкиных антикварных чашек, на донышке которой остывал кофе. Рядом с ней лежала дешевая брошюра с картами дорог Оклахомы, которой я раньше не видела. К ней крепилась газетная вырезка с историей Дженнифер Куган.

Дверь в прачечную начала медленно открываться.

И внезапно в доме перестало быть тихо.

Комнаты заполнились леденящим душу воплем. Моим.

Вошел Джек.

— Какого черта? — рявкнул он.

— Ты специально меня напугал, — ответила я, пытаясь отдышаться. — Это ты настраивал радио?

Он странно на меня посмотрел, словно жалея.

— Это хорошая станция. Классическая. Из Далласа.

— Мамина любимая, — глухо сказала я.

— Радио было настроено на нее, когда я включил.

Он шагнул ко мне, и я отшатнулась.

— Есть что-нибудь, что тебя успокоит? Кроме бутылки «Ксанакса».

Ага, твой уход к чертовой матери из моего дома.

— «Доктор Пеппер».

Я рухнула в кресло, потому что ноги казались ватными. Милое лицо Дженнифер Куган улыбалось мне с газетного листа, намекая на мою слишком бурную реакцию.

— Я тут воспользовался твоим компьютером. — Джек протянул мне газировку. — Проверил газетные статьи. Мой источник из ФБР прислал информацию о девушке, которую убили в Оклахоме. Ты уже успокоилась, в состоянии слушать дальше?

Я кивнула, борясь с желанием врезать по его заботливому лицу и обдумывая возможность того, что он не просто гонял поисковик в моем компьютере. Большинство репортеров — черт, большинство людей — никогда не расстаются со своими ноутбуками или смартфонами. Я отчаянно попыталась вспомнить, что у меня там есть такого, что я не хотела бы ему показывать.

— Я подумал, что Дженнифер Куган могла оказаться жертвой мафии. — Он указал на газетный заголовок — ТЕЛО ЖЕНЩИНЫ НАЙДЕНО В ЛИТТЛ-РИВЕР. — ФБР вызвали почти сразу, потому что дело было необычным. Два агента из Оклахомы. Оба уже на пенсии. Дженнифер изнасиловали и застрелили в затылок, а затем сбросили сюда. — Он взял карандаш и обвел голубую загогулину Литтл-Ривер на карте. — К ней скотчем прикрепили шестифунтовые банки с кукурузой и готовым сырным соусом для начос, все из ресторана, где она работала. Одна была привязана к ноге, вторая к груди. Но, помимо этого, все в действиях убийц выглядит профессионально.

— Банка сырного соуса для начос, — жалко отозвалась я.

— Банки относятся к деталям, о которых прессе не сообщали. Убийца или убийцы сглупили, если думали, что банки утащат ее тело на дно реки. Мальчишки, отправившись на рыбалку, обнаружили ее через три дня после исчезновения. Тело застряло между скалами в узком заливе. Но дело в том, что девушка была никем. Самой обычной студенткой колледжа, подрабатывающей летом. Ни одного привода в полицию. Консервативная семья. Постоянная участница конкурсов красоты в старшей школе. «Мисс Национальный Тинейджер» в выпускном классе. Почти не путешествовала, не считая конкурсов и колледжа. Довольно мало девушек ее возраста ведут настолько безопасный образ жизни.

Слова о том, что Дженнифер Куган была «никем», многое говорили о Джеке.

— Как ты на самом деле добыл информацию? — спросила я.

Он вылил остывший кофе в раковину, явно игнорируя мой вопрос.

— Связей между делом Куган и делом твоей матери не обнаружено. Нам не стоит слишком рассчитывать на эти статьи. У твоей матери психическое расстройство.

Расстройства не было, когда она укладывала вырезки в ящик, подумала я. И когда это Джек и я превратились в «мы»?

— Значит, один из твоих источников в ФБР нашел эту информацию в старом деле? Деле Дженнифер Куган? И добыл ее за одно лишь это утро? — Голос у меня стал колючим от скептицизма.

— Я совершенно уверен, что убитая девушка и Энтони Марчетти никак не связаны между собой.

— А кто говорил, что связаны? — Забавно, что Джек тоже вцепился именно в дело Дженнифер Куган.

— Знаешь, Томми, мне лучше уехать. Похоже, я тебя… нервирую.

И ты уже вытащил из меня все, что только мог, подумала я.

Как только за ним хлопнула дверь, я бросила баночку из-под «Доктор Пеппер» в пакет под раковиной, куда складывала перерабатываемый мусор, и прошагала через гостиную по прямой, чтобы закрыть засов. На каминной полке стояла и манила меня бутылочка с лекарством. Я сжала ее в ладони и подумала, уже не в первый раз, зачем это лекарство прописали человеку, который ни разу в жизни не выказал и намека на панику.

Через пару секунд я уже была в туалете маминой спальни — бросила таблетки в унитаз и смыла их.

А затем направилась в прачечную, чувствуя себя уже на порядок лучше.

Лично я еще не закончила с Дженнифер. Ноутбук так и стоял на сушилке, батарея полностью зарядилась. Я вытащила шнур из розетки и перенесла ноутбук за мамин стол. Довольно быстро выяснилось, что сенсационное убийство Дженнифер прогремело по всему штату Оклахома и прилегающим городам Техаса.

Популярная красавица, которой хватило смелости включить песни Уитни Хьюстон в свое конкурсное выступление. Она мечтала о мире во всем мире и карьере учительницы для детей с проблемами слуха. А потом ее изнасиловали, убили и вышвырнули в городскую реку, как мусор, — и все это в родном городе, в котором она ходила за конфетами на Хэллоуин, в котором пекла брауни, собиралась с подругами на пижамные вечеринки и впервые поцеловалась. Ее превратили в жуткое клише, истрепав ее имя на сотнях блогов и сайтов об убийствах, наживающихся на информации о мертвых девушках.

Джекпот мне выпал в виде репортажа неких «Оклахомцев». Когда я набрала в поисковике по их архиву имя Дженнифер Куган, выскочило восемьдесят две статьи. Одну можно было приобрести за три девяносто пять, а за пачку из двадцати пяти статей требовали девятнадцать долларов девяносто девять центов. Без платы приходилось довольствоваться заголовками, примечаниями и двумя первыми фразами из статей.

Я листала список, который два амбициозных репортера три недели забивали статьями на полный разворот, с двустрочными подзаголовками, а затем перешли к ежемесячным дополнениям и через время отметили первую годовщину события статьей на передовице с заголовком ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ДЖЕННИФЕР? Последняя заметка была добавлена всего шесть месяцев назад, и в ней говорилось, что к истории начали принюхиваться создатели сериала «48 часов», оценивая перспективность серии. Продюсеры решили взяться за бойфренда Дженнифер, учившегося в том же университете и пропавшего примерно во время ее убийства.

Я выхватила из сумочки кредитку и весь следующий час распечатывала, читала и подчеркивала нужное.

Это Джек мог считать, что Дженнифер Куган никак не связана с Энтони Марчетти, — я же не была уверена.

А потом, в той же шизофренической манере, которой в последнее время характеризовалась вся моя жизнь, я взбежала по лестнице наверх, выкопала из сумочки розовое письмо, проверила телефонный номер, который уже заучила за эти дни наизусть…

И позвонила — тут же, пока не передумала.

Бодрый голос секретаря сообщил:

— Пфайффер, Смит и Земек. С кем вас соединить?

* * *

Джек Смит обыскал дом, пока я спала.

Не пребывай я в своем текущем обсессивно-компульсивном состоянии вкупе с паранойей, я бы и не заметила. Но признаки были везде. Синие и белые пластиковые формы для льда были разложены в морозилке в другом цветовом порядке. Синий, синий, белый, белый, синий, синий. Ящик в комнате мамы был выдвинут на полсантиметра. Содержимое моего рюкзака пребывало в чуть более компактном беспорядке, нежели обычно.

В «Нордстроме» я уставилась на себя в тройное зеркало, думая о том, что за последние две недели похудела как минимум на размер. Жизнерадостная британка по имени Беатрис разглядывала меня со спины и интересовалась, не думаю ли я, что мне больше пойдет нефритово-зеленый, мятный и оттенок морской волны. А я размышляла, кто же такой Джек Смит — частный детектив на задании или наемный убийца.

Впрочем, сегодня не он, а Розалина Марчетти дергала за ниточки, контролируя все до последней пуговицы. Мистер Земек, ее адвокат в Чикаго, был предельно краток при обсуждении моей завтрашней поездки на встречу с ней. Он устало зачитал мне инструкции Розалины:

— Встреча ровно в два. Дресскод для чая. Наденьте зеленое. Выключите мобильный. Никакого парфюма.

— Зеленое? Оттенка Гринча или молодого укропа?

— Сарказм неуместен. Она эксцентрик. — И затем, с громким выдохом: — Если вам требуется специально покупать одежду, отправьте счет моему секретарю.

— Деньги не проблема, — сказала я.

— Я не сомневаюсь. — И тихий вздох в телефонной трубке. Я представила себе испуганного маленького человечка с толстым животиком и готовностью уйти на пенсию, забыв наконец о жизни, накрепко связанной с женой мафиозного босса.

Не прошло и получаса, как его секретарь забронировала мне номер в центральном отеле Чикаго, который она описала как «самый писк», и отправила мне мой билет с открытой датой возвращения. Сэди пару раз консультировала меня по телефону по поводу одежды и приближающейся поездки. Маму оставили в госпитале до конца недели, после чего она сможет вернуться в пансионат, скорее всего, потеряв остатки памяти.

Беатрис протянула мне стопку зеленой одежды, и через пару минут я вышла из примерочной в мятного цвета платье с таким количеством крючочков и завязочек, что без инструкции не разобраться. Не знаю как, но это количество сработало. До странности элегантно. Подтянуто во всех нужных местах.

Беатрис показала мне большие пальцы.

— Я присмотрю к нему туфли, — сказала она, взглянув на мои потрепанные ковбойские сапоги. — Вернусь через секунду.

Было уже поздно, магазину пришло время закрываться. Она оставила меня в одиночестве перед тремя зеркалами и рядом закрытых примерочных кабинок. Десяти кабинок. Издевательство. Я опустилась на колени и едва на голову не встала, пытаясь рассмотреть, есть ли в кабинках ноги. Телефон зажужжал в оставленной на полу сумочке, почти у самого уха, и я от испуга стукнулась головой о ножку стула.

— Черт!

Мне хотелось швырнуть телефоном в зеркало, но это сулило семь лет неудач.

Я посмотрела на экран. Скрытый номер. Никогда раньше неопознанные номера не казались мне мрачными.

— Томми, ты там одна? — Сегодня голос Чарлы звучал, как у представителя мышиного семейства: писклявый и едва слышный. — Ты уж отцепи от меня этого охранника. Не надо меня втягивать в свою семейную бузу, а?

— Ну так прекрати мне звонить, — зашипела я. — Я и в первый раз все поняла.

— Слушай, ты полегче, ладно? У меня тут и так стресс. Прошлой ночью девчонка из камеры напротив повесилась на шелковых стрингах, которые ее парень припер на своей собственной заднице. Тебе бы понравилось спросонья такое увидеть?

Я не знала, что она имеет в виду — мертвую девушку или факт пикантного переодевания.

Чарла довела свой писк до оперного фальцета.

— У меня от здешней еды жопа стала, как мешок с фасолью. Даже если я выйду, никто меня не захочет, кроме неудачников с маленькой пипиской и закупками в «Волмарте». А теперь мне предстоит офигенная карьера в мафиозной структуре. Так что не смей со мной задираться. Тебе нужно сообщение или нет?

— Вообще-то нет, — сказала я.

— Милая, а лучше, чтоб было нужно. Потому что стремная это фигня. Честно говоря, у твоего папочки охренительные связи — и тут, и на воле. Я здесь уже шесть месяцев, и не могу допроситься у охраны даже лишнего куска пирога, если не дам пощупать себя за сиськи. А сегодня тот гадский охранник показал мне фото из морга — парня, которого они порезали в Хантсвилле пару недель назад. Сказал, что это типа стимул для меня хорошо выполнять работу.

Не называй его моим папочкой.

— Дорогуша, ты слушаешь? Твой папс хочет, чтобы ты знала, цитирую: «Чикаго — это тупик». Как думаешь, это фразочка с двойным смыслом, или как там оно называется?

Глава 17

Я бросила потрепанный папин чемодан на одну из двух кроватей номера и поаплодировала себе за то, что добралась до Чикаго живой, не задушила в аэропорту медлительного зануду, который удивился — удивился! — требованию снять обувь и вытащить ноутбук из сумки при прохождении контроля, и не поддалась панической атаке, когда самолет внезапно задергался на высоте четыре с половиной тысячи метров над землей.

Чемодан — тяжелый бордовый пластик с застарелой сеткой царапин — выглядел настоящим анахронизмом в современном чопорном номере. Номер был не в моем вкусе, зато располагался высоко над шумом Мичиган-авеню. Фокусной точкой тут была напольная лампа с синеватым неоновым светом, вполне способная справиться с функциями ночника.

Почти все в этой комнате было холодно-нейтральным — либо белым, либо белым с металлическим отливом, либо серым, либо черным. Тон явно задавал один из тех дизайнеров интерьера, что берут по триста долларов в час, а цвета, скорее всего, назывались как-то особенно поэтично: «Любовники луны», «Ноябрьский дождь» и «Полночь в Хельсинки». Ага, умная часть моего мозга продолжала работать. А вдохновлял ее, скорее всего, розово-красный лак под названием «Моя тетушка пьет кьянти» на моих ногтях. Педикюр делала Мэдди. На трезвую голову всего юмора не понять.

Еще три часа ожидания.

С самого утра мое тело почти жужжало, как угасающая лампа дневного света. Четверть таблетки «Ксанакса» решила бы вопрос, не поспеши я выбросить всю упаковку.

Рухнув на вторую кровать, я решила, что лучше уж сидеть на Черном Дьяволе, чем в номере отеля в чужом городе одиноко размышлять о том, застрелят меня в ближайшие пару часов или позже отравят дорогим чаем. У меня было чертовски много времени для того, чтобы обдумать сообщение Чарлы.

Я вынула зеленое платье из чехла, просто чтобы занять себя, и попыталась определить, сколько времени потребуется на улаживание вопроса со всеми его застежками и завязками. В магазине я примерила только его, но Беатрис утверждала, что платье идеально. Интересно, стала бы я — та, какой я была неделю назад, — так тщательно выполнять все требования Розалины?

Я открыла мини-бар. «Доктора Пеппера» не было. Пришлось довольствоваться батончиком «Милки Уэй», баночкой «Спрайта» и маленькой упаковкой кешью. Закончив с перекусом, я долго стояла под душем, осторожно наносила макияж, убирала волосы с лица, закрепляя их серебряными бабушкиными гребнями, и все это время пыталась не думать о том, что Розалина Марчетти способна парой слов уничтожить мой мир.

В час тридцать, когда мои нервы уже отчетливо звенели на грани срыва, портье помог мне забраться в такси. Я почти не замечала проносящихся мимо картинок, за исключением моментов, когда водитель-армянин тормозил и поливал туристов на тротуаре отборными американскими ругательствами. Особенно доставалось тем, кто шагал по улице с красной сумкой «Американ Герл». Я насчитала тридцать две таких за один квартал, а потом перестала считать. Я знала, что некоторые мамочки подруг Мэдди запросто просаживают по две тысячи долларов в главном магазине компании на Мичиган-авеню, отправляясь в тур выходного дня «Мамы и дочки».

Мы ползли к цели, и жаркий ветер задувал в окна, полностью уничтожая мою прическу. В Техасе кондиционеры были такой же обязательной частью такси, как и четыре шины. В Городе ветров, судя по всему, нет. Зеленый шелк платья испортили полумесяцы пота под мышками. Я смотрела вправо, на прекрасное синее озеро Мичиган, на белые паруса досок для серфинга и яхт, на пляжи, заполненные носителями всех цветов кожи и бикини.

Мимо пролетали стоп-кадры — красивая девушка в ярко-розовом спортивном бюстгальтере пробегает мимо истощенного бездомного, нацепившего три бейсболки и протягивающего миру пластиковый пакет для мелочи. Велосипедист со сбитым коленом остановился на бетонной велодорожке, осматривая спущенное колесо. Мамочка на пляже пытается перекричать ветер: ее карапуз сорвался с места и мчится к волнам. Я наблюдала моменты жизней, которые никогда не соприкоснутся с моей.

Лейк-Шор-драйв перетекла в Шеридан-роуд, связывающую городскую «муравьиную ферму» с обладателями заоблачных привилегий. Мы проезжали мимо ухоженных газонов, где каждая травинка была точно такого же цвета и высоты, что и соседние, словно каждое утро бригада Умпа-Лумпов,[25] вооружившись маникюрными ножницами и кисточками, доводила эти газоны до идеала. И дома — если можно было назвать просто домами эти архитектурные шедевры — гордо возносились к облакам: виллы в испанском стиле, особняки в колониальном и модерновые геометрические формы по мотивам работ Фрэнка Ллойда Райта,[26] осевшего когда-то в этом городе.

Таксист свернул с Шеридан-роуд, покатил в сторону озера и спустя некоторое время притормозил у массивных черных ворот. Он нажал на кнопку коммуникатора.

— Как вас зовут? — спросил он через плечо.

— Томми. Просто скажите — Томми.

— Не похожи вы на Томми, — сказал он, оборачиваясь. — Вы уверены?

— Просто скажите, пожалуйста.

Он снова нетерпеливо ткнул в кнопку.

— У меня здесь Томми. Вы меня впустите?

— Высадите мисс МакКлауд у ворот. Она может войти.

Голос был мужским и звучал, как у бывшего военного. Или у футбольного тренера техасской команды. Таксист пожал плечами и запросил у меня восемьдесят баксов. Не зная, грабят ли меня, я протянула ему пять хрустящих двадцаток и сказала, что сдачу он может оставить себе. А потом помедлила, не отпуская купюры.

— Еще сотня, если подождете. И еще сотня, когда доставите меня обратно в отель. Я не дольше, чем на час.

Таксист оценивал степень своей заинтересованности, явно щелкая мысленной кассой.

— Ладно. — Он пожал плечами. — Покружу пока. Но через час и пятнадцать минут я уеду.

И он оставил меня стоять у огромной бетонной стены шести метров в высоту, обвивающей огромную территорию и лишь слегка смягченной ветками деревьев с мелкими розовыми цветами, тут и там нависавшими над оградой.

Камера наблюдения на вершине стены повернулась на кронштейне, направив на меня круглую линзу. Я мысленно увидела свои спутанные волосы, вспотевшее лицо, зеленое платье, облепившее места, которые не должны быть облеплены, — это крайне неприлично для приглашенных на чай. Я нервно потеребила на шее ключ, который пыталась вернуть маме, но в больнице этого не разрешили. Посмотрела вправо, потом влево. Никаких ковбойских шляп.

В левой части огромных ворот приоткрылась маленькая металлическая дверь, почти полностью скрытая свесившимися ветвями. Кто-то где-то явно нажал на кнопку. Чувствуя, как все тело напряглось в ожидании опасности, я осторожно вошла на территорию, где царила паранойя Розалины. И оказалась в узкой арке тоннеля, полностью заплетенного виноградом. Конца тоннеля не было видно. За спиной хлопнула калитка, заставив меня подпрыгнуть.

Пришлось размеренно шагать три минуты, и только потом тропинка выгнулась в сторону, где, предположительно, находился дом Розалины. Пять раз мне чертовски хотелось повернуть назад. Дважды шпилька моих только что купленных туфель цвета меди проваливалась в землю, после чего я не выдержала, сдернула их и зашлепала босиком.

Еще несколько минут — и лозы надо мной слегка расступились, пропуская свет. Я заметила, что они оплетают бесшовную металлическую беседку в форме клетки; слева и справа растения были настолько густыми, что я не могла выглянуть через них наружу. Я заключила, что и снаружи сюда не заглянет никто и ничто, кроме камер, время от времени встречавшихся на моем пути. Добравшись наконец до подножия каменной лестницы, я уже вовсю дрожала.

На верхнюю площадку вели двадцать ступенек. Мои глаза не одну секунду заново привыкали к солнцу. Я стояла на двухуровневой террасе у идеальной копии старой итальянской виллы. С одной стороны от пола до потолка шли окна, обрамлявшие бальный зал с тремя массивными хрустальными люстрами. Зал явно был спроектирован так, чтобы в особые ночи гости могли выходить на балкон.

Когда я обернулась, мне в лицо ударил порыв неожиданно прохладного ветра с озера Мичиган. В Техасе такие порывы можно было ощутить, только стоя прямо под кондиционером. Я не видела воды, но знала, что она близко.

Пришлось постучать подошвами туфель по плиткам террасы, избавляясь от налипшей грязи, и надеть их, прежде чем я позволила себе полюбоваться с балкона на самый причудливый сад, что когда-либо видела: лабиринты беседок, мощеных дорожек и фонтанов. Здесь легко было заблудиться. Возможно, это и подразумевалось при устройстве.

— Сад прекрасен, не правда ли? — спросил из-за моей спины женский голос с легким акцентом, и я без предупреждения оказалась лицом к лицу с Розалиной Марчетти. Первое, что я заметила, это ее «переделанные» скулы — хирург подтянул их и сделал резче, отчего она стала похожей на итальянку, а не на мексиканку.

От Рози с поблекшей газетной фотографии почти ничего не осталось. Ее серебристо-белые волосы были собраны в элегантный узел, по сложности сооружения не уступавший саду. Бледно-зеленый брючный костюм обтекал ее тело как свободная кожа, слегка подчеркивая блеск бриллиантов на пальцах, в ушах, на шее.

Розалина оказалась красивее, чем я думала. И она совершенно не была похожа на меня.

— О Господи, — произнесла она, и ее голубые глаза, которые, я помнила, изначально были карими, затуманились. А затем она сгребла меня в почти что искренние объятия.

Я совершенно ничего не почувствовала. Разве я не должна была что-то почувствовать?

— Тш-ш-ш, — предупредила она, как только я попыталась заговорить. — Не здесь.

Розалина взяла меня под локоть и провела по двум пролетам каменной лестницы, спиралью спускавшейся в сад. Камни казались такими древними, словно сам Микеланджело подбирал их.

В центре сада был маленький внутренний дворик с медной скульптурой посередине: маленькая девочка в натуральную величину — ангельские крылья стремятся в небо, руки, раскинутые в ликовании, разбрызгивают воду фонтана.

— Это Адриана, — сказала она. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о ком говорит Розалина. — Этот фонтан я установила на третью годовщину ее похищения.

Боже, пожалуйста, пусть эта девочка не окажется мной.

Четыре садовых дорожки убегали от дворика в густые подстриженные джунгли, и Розалина потянула меня к арке из жимолости, не обращая внимания на эффект, который произвели на меня ее слова. Сверху сад казался идеально поддерживаемой симметрией, но внутри я даже не пыталась отследить направление всех поворотов. Мне было жарко, я устала и отлично осознавала, что Розалина не представляет для меня физической угрозы. В детстве я всегда мошенничала в играх с лабиринтами, зовя на помощь ластик и карандаш.

— Здесь я чувствую себя в безопасности, — сказала Розалина, убирая ветку с моего пути. — Этот сад был спроектирован много лет назад профессором математики из университета Чикаго. Специально для меня. Сейчас он уже мертв. И я единственная, кроме охранников и садовника, кто знает здесь все входы и выходы: карта сада заперта без ключа у меня в голове. — Она постучала пальцем себе по лбу, а я помолилась: пусть окажется, что профессор почил по естественным причинам.

Розалина взглянула на мое платье, на пальцы, неуклюже поправляющие вырез.

— Спасибо, что надела зеленое, — сказала она. — Это лучший камуфляж.

Более чем странно. Неужели Розалина всю жизнь прожила в страхе, горюя по украденной дочери и отчаянно пытаясь раствориться в своем ландшафте?

— Не нужно меня жалеть. — Она словно прочитала мои мысли. — Я сама заключила сделку с дьяволом. С твоим отцом, да. Я была молода, но знала, что меня ждет, если я за него не выйду. Венерические заболевания, агрессивные мужчины, передозировка. В некотором роде, твой отец спас меня, хотя, конечно же, по своим собственным эгоистичным причинам. — В ее голосе слышалась горечь. — Предполагаю, ты уже знаешь эту историю, по крайней мере ее часть.

Твой отец. Она имела в виду Энтони Марчетти? Эти слова у нее звучали так просто.

— С чего вы взяли? — пролепетала я. — Я ничего не знаю.

— Это мое любимое место. — Розалина резко сменила тему, когда мы шагнули в цветной хаос маленького мексиканского садика. Ярко-синяя плитка покрывала землю, в высоких мексиканских горшках росли лимонные деревья и буйствовали красками цветы. Прямо у моего лица развернулся и закричал попугай. Пара садовых стульев в полоску была разделена крошечным столиком, на котором стояли зеленый чайничек и корзина с печеньем. Мне показалось, что мы на южной стороне лабиринта, но так ли это?

— Садись, дорогая, — сказала она. — Я, конечно же, не твоя мать. И ты наверняка ни на миг не поверила в это. Ты же копия Женовьевы. Я всегда считала ее имя претенциозным. Наверняка на самом деле ее звали как-то совершенно обычно. Например, Дженни.

Я вцепилась в главное.

Розалина Марчетти не моя мать.

Моей мамой была та, что пеленала меня на ночь, как буррито. Так, что закрывала глаза и задерживала дыхание всякий раз, когда я влезала на быка.

Моя мама лежала сейчас на больничной койке в Техасе, а ее сознание блуждало по лабиринтам болезненного сна.

— И не нужно так на меня смотреть, — поспешно добавила Розалина. — Это была лишь маленькая ложь во благо. Я хотела сама ввести тебя в курс дела. Иначе ты не проделала бы весь этот путь, ты просто выследила бы Энтони. Я знала, что ты любопытна. Ты психолог. Ты помогаешь маленьким детям. А дело именно в маленькой девочке. В моей дочери. Я должна знать, что с ней случилось. И я знаю, что Энтони знает. Я хочу, чтобы ты заставила его рассказать. — Она отмахнулась от осы морщинистой рукой с французским маникюром. — Он уж наверняка не откажет в просьбе своей давно потерянной дочери.

А я считала, что Энтони Марчетти еще как сможет мне отказать. И не собиралась больше верить ни единому слову Розалины.

— Ты в долгу передо мной. — На ее лице неожиданно блеснула гримаса бывшей стриптизерши, мафиозной шлюхи, пережившей все. — Ты и твоя мать, вы в долгу передо мной. Моя девочка похищена из-за вас.

— Расскажите. Пожалуйста. — Слова дались мне с трудом, но ей хватило и этого сдавленного шепота.

— Я была Алой Розой, — с гордостью сказала она. — Ни одна другая стриптизерша не притягивала их так, как я. Энтони и его парни появлялись практически каждую ночь. Я встречалась с одним из его бульдогов, Артуро.

Она сделала крошечный глоток чая и скрестила вытянутые ноги.

— Если алкоголь и наркотики в обмен на минет можно считать любовью, — сухо продолжила она, — то мы с Артуро любили друг друга. Энтони был жеребцом, конечно же, но не из моей лиги. Мы много времени проводили в баре на Раш-стрит, там стояло пианино, и твоя мать играла на нем и пела после десяти. Энтони пил мартини и слушал ее, пока на улице не начинали грохотать мусоровозы.

Она посмотрела на меня со смесью ревности и восхищения.

— Ты так на нее похожа — это почти жутко. Те же волосы, те же движения. Энтони и твоя мать восхищались друг другом. Она не могла ему сопротивляться. Этой его темной харизме. — Ее голос стал резче от сарказма. — Так начался их великий роман. И вся история покатилась к черту. Я забеременела. Твоя мать забеременела. С той только разницей, что меня на аллее за баром изнасиловал один из дружков Артуро. Всеми возможными способами, если ты знаешь, о чем я. Артуро после этого на меня даже не смотрел.

— Мне очень жаль, — искренне сказала я. — А что произошло с моей матерью?

— Энтони убил агента ФБР. Это было мерзко. Он пристрелил всю семью того человека. И каким-то образом в этом оказалась замешана твоя мать. Энтони умолял власти защитить ее. Настоящий подвиг, учитывая его резюме. Умолять кого-то. Но я выяснила, что он просто запугал присяжных, и дело с концом.

Как, как, как могла мама ввязаться в такую историю?

Розалина Марчетти помолчала с довольным видом.

— И все же, тридцать лет спустя, Энтони сидит за решеткой.

— Я не понимаю… — Я снова запиналась. — Вы сказали, что вы с Энтони не были… парой.

— Он сделал мне предложение сразу после убийств. Если я выйду за него, мы с моей девочкой будем обеспечены до конца наших дней. Но он ничего не скрывал: я стану мишенью для его врагов, пока твоя беременная мать выбирается из города. У нее уже был старший сын. И она никогда не говорила, кто его отец. Не такая уж чистюля, какой себя выставляла.

Эта женщина играла роль мученицы и наслаждалась каждым моментом. Я придержала злые слова, потому что не хотела, чтобы она замолчала.

— Энтони после этого всегда называл меня Алой. Но не добавлял «Роза», поэтому звучало нежнее. Я не могу сказать, что он не был со мной честен по поводу рискованности нашего брака. Но я не ожидала, что это затронет Адриану. Знаешь, ведь тот, кто ее похитил, считал, что она — это ты. Ребенок Энтони. С тех пор я всегда осторожна.

Что-то в этой части истории звучало фальшиво, но я не могла уловить эту фальшь. Меня учили считывать признаки лжи по лицу, но это лицо не выказывало ни единого — госпожа Марчетти смотрела мне прямо в глаза и не отворачивалась.

Она указала на дом.

— Это моя тюрьма. Моя крепость. Я могу щелкнуть выключателем в любой комнате и увидеть все уголки дома и сада. Кажется, иногда мои мальчики подсматривают за мной в душе, но… — она улыбнулась, — я не против. Иногда я даже устраиваю стриптиз у кровати. Но это просто бонус. Я хорошо плачу охране.

Я вытрясла из головы непрошеную картинку.

— Я все же не понимаю. Почему сейчас? Как вы меня нашли?

— Ты веришь в судьбу, Томми?

Я подумала о бабушке и ее картах, о том, что сижу в лабиринте чужого сада, и это буквально метафора всей моей жизни.

— Так вот, я верю, что это судьба привела тебя ко мне, Томми, — изрекла Розалина.

— Кто-то сказал вам, где я живу, — сухо ответила я.

Она жеманно смутилась.

— Я не могу сказать кто.

Внезапно я осознала, что принесла с собой диктофон, но так и не подумала его включить. Я полезла в сумочку, якобы за салфеткой, сдвинула нужный рычажок и сменила направление нашего разговора.

— Так вы не знаете, что именно моя мама знала о тех убийствах?

— Понятия не имею.

— А почему вы так уверены, что Энтони Марчетти — мой отец?

— Я уверена. Поройся в его прошлом. И попутно спроси его о моей Адриане. Попроси его подарить мне хоть немного покоя.

Я посмотрела на часы. Прошел уже целый час. К черту тонкости. Мне необходимы ответы.

— Вы в курсе, что Энтони Марчетти перевели в Техас, поближе к моей семье?

— Я этого не знала. — Розалина выглядела искренне удивленной.

— Мне кажется, что моей семье угрожают, но я не знаю, от кого исходит угроза.

— Возможно, тебе стоит спросить федералов, которые даже сейчас пытаются заглянуть за мой забор. — Розалина коротко хохотнула. — Вообще-то, милая, нельзя верить ни единому слову ФБР. И Энтони тоже, конечно. Он мастер создавать иллюзии. А ребята из ФБР — они врут, врут, врут, пока не получат желаемого. Они пытаются заставить нас нервничать. И уже много лет прослушивают мои телефоны. Неужели они думают, я не знаю? Они хотят отследить все денежные потоки, до сих пор дрейфующие сюда и отсюда.

Она поднесла чашку, а вместе с ней — бриллиантовую вспышку к бледным губам, и я подумала о том, что ее стриптиз наверняка до сих пор стоит просмотра.

Мне вдруг стало не важно все то, что она могла бы добавить. Мне отчаянно хотелось выбраться. Но когда я поднялась со стула, эта женщина потянула меня обратно.

— Пока еще нет, — сказала она, оглядываясь. — Я хочу тебе кое-что передать. — Розалина вынула из кармана брюк маленькую красную коробочку для драгоценностей — элегантную штучку с пружинной защелкой.

Из тех, что обещают нечто приятное.

Казалось странным, что Розалина вдруг пожелала сделать мне подарок, — возможно, это вещица, которую когда-то для нее покупал Марчетти. Так или иначе, я не хотела брать это в руки.

Розалина быстро развеяла мои сентиментальные мысли.

— В ней палец моей дочери.

И не было слов в английском языке, чтобы ответить на это. По крайней мере, я таких слов не нашла.

— Осторожно, не урони! — Розалина подхватила коробочку, чтобы та не упала. Моя рука, похоже, снова отказывалась работать.

— Ты что, в обморок собралась? Ай, диос мио, только не это! — На самом деле я не собиралась терять сознание. Я просто нагнулась за бутылкой холодной воды, стоявшей в ведерке со льдом у стола, и прижала ее к щеке.

— Прости, Томми, — сказала она. — Не стоило мне так тебя шокировать. — А затем: — Он мумифицировался.

Как будто от этого все становилось лучше.

Отчаянно пытаясь не потерять меня, она затрещала:

— Копы отдали мне его много лет назад, через шесть месяцев после того, как похититель его прислал. Сказали, что я могу похоронить этот палец вместо нее. Что она мертва, и мне нужно смириться с этим.

— Они сделали тест на ДНК? — Я слышала свой голос, спокойный и логичный. Невидимая часть меня разгуливала между кустиками мексиканского шалфея, отвлеченно наблюдая за нашим безумным чаепитием. Краем сознания я удивилась тому, что садовник сумел вырастить эти кусты в Чикаго. Я почти ощущала щекой прикосновение листьев.

— Нет, — ответила Розалина. — В те времена редко делали подобную экспертизу. Они, похоже, поверили, что это она. И, честно говоря, я никогда не хотела узнать это наверняка. До сих пор. Я старею. Мне осталось не так уж много.

Коробочка лежала на столе между нами, своим красным бархатом напоминая мне красный плащ из «Списка Шиндлера». Единственное пятно цвета в мире, который сошел с ума. Красный цвет шарфа, который Энтони Марчетти сделал своим фирменным знаком. Я вынула из ведерка кубик льда и провела им по шее. Я очень старалась не дать воли своему воображению и не представлять, как может выглядеть детский палец, отрезанный тридцать один год назад.

— И что, по-вашему, я могу с этим сделать? Насколько я поняла, вы нанимали детективов расследовать дело Адрианы.

— Все, что считаешь нужным, — ответила Розалина. — Ты ведь дочь, которой у меня никогда не было.

Последняя загадочная фраза.

Дневной свет уже уходил, и теперь Розалина оказалась в тени дерева — на поверхность вынырнула Алая Роза. Во время нашего разговора она забыла про свой «итальянский» акцент. И теперь говорила, как та, кем она когда-то являлась, как мексиканка-бунтарка, которая шла против моральных устоев, когда те начинали давить на нее. Отчаянье расходилось от нее волнами. И теперь я видела границы ее голубых линз. Они не могли скрыть страдания, которое поселилось в ее глазах. Я уже видела такие глаза раньше — такими глазами смотрела перед собой моя мама на похоронах Така.

Усилием воли я заставила себя взять коробочку. Я справлюсь. Возможно, я прожила всю жизнь, чтобы оказаться именно здесь, посреди джунглей Розалины, оплетенных виноградными лозами и чувством вины. Возможно, все мои исследования, все, что я постепенно узнавала о детских травмах, было лишь подготовкой к этому моменту. Возможно, мне суждено найти Адриану. Возможно, она еще жива и знает ответы на все вопросы.

Я думала об этом, одновременно осознавая, кто такая Розалина Марчетти. Гениальный манипулятор и патологическая лгунья.

Я задала еще один вопрос, чтобы ее проверить.

— Когда вы обняли меня на террасе, вы же искали на мне микрофон?

— Конечно, — ответила Розалина. — Всегда лучше подстраховаться.

Глава 18

Я подставила спину тугим струям шикарного водного массажа в душе отеля. Мы с Розалиной расстались на вполне приемлемой ноте, учитывая все обстоятельства, — не врагами и не друзьями.

Она, похоже, была довольна тем, что я хотя бы поговорю с Марчетти. Я ничего не обещала по поводу пальца, но уложила его в сумочку, даже не думая о том, чтобы открыть коробку, по крайней мере пока, и уж точно не у нее на глазах.

Розалина позволила мне покинуть свои владения по вьющейся тропинке, куда менее драматично, чем обустроила мой вход. Я опоздала на две минуты, но таксист ждал.

Несмотря на кажущуюся лживость, детали в рассказах Джека и Розалины сходились так четко, что это невозможно было игнорировать. Я повернулась и подставила лицо напору горячей воды, мысленно возвращаясь к Сэди и нашему вчерашнему разговору в больнице.

Я отправилась туда проведать маму, но на самом деле мне нужна была поддержка Сэди — перед поездкой в Чикаго мне нужно было, чтобы младшая сестричка уверила меня, что все будет хорошо. Мы сидели в кабинке больничного кафетерия, пили черный кофе, налитый со дна графина, и пытались справиться с куском сухого лимонного пирога, который спасали лишь капельки белого крема.

И я рассказала ей обо всем: о моем тюремном свидании с Энтони Марчетти, о подробностях нераскрытого убийства Дженнифер Куган, о маленькой девочке с моим номером социального страхования, похороненной в Чикаго, о фотографии Алисы Беннет, убитой вместе со всей семьей во время мафиозных разборок тридцать лет назад, о почти смешных предупреждениях от писклявой убийцы собственного мужа, ждущей приговора суда. Поделилась подозрениями о том, что Джек Смит вовсе не тот, кем притворяется.

— Три маленькие девочки, — задумчиво сказала Сэди, расплющивая вилкой последние крошки пирога. — Если считать пропавшую дочь Розалины.

С этой точки зрения я на историю не смотрела. А Сэди всегда умела слегка повернуть конструкцию, чтобы мой взгляд уперся в недостающее.

Ее длинные ноги были вытянуты в проход. На ней была тугая белая футболка, джинсы с низкой посадкой, перехваченные кожаным ремнем в стиле вестерн; коричневые шлепанцы, розовый лак на ногтях ступней, маргаритки на нем — творчество Мэдди. Серебряные серьги-колечки, весь макияж — лишь тонкая подводка, коротко стриженые волосы, которые она то и дело лохматила пальцами, усталые голубые глаза… И все же парень, протиравший пол через два столика от нас, не мог отвести от нее глаз.

Она завораживала. Возможно, таково проклятие всех женщин МакКлауд, или проклятие тех, кто с нами когда-либо пересекался.

А позже на приподнятой градусов на сорок больничной койке между нами неподвижно лежала мама, накачанная лекарствами. Капельница тихонько снабжала ее полезными веществами, а линии на кардиомониторе топорщились знакомым рисунком. Она была слишком молода для такого финала. Некоторым людям суждено прожить самую значимую часть жизни за краткий, очень насыщенный отрезок времени. Возможно, мама была из таких людей. Возможно, думала я, она прожила ту самую часть своей жизни еще до того, как я родилась.

— Поверить не могу, что она нам столько врала, — сказала я Сэди, нарушив давящую тишину. — И папа тоже.

Я ждала от нее сочувствия. Не дождалась.

— А почему нет? — спросила сестра. — Ты всегда думала, что мама у нас идеальная. И детство у нас идеальное. Ты просто не хотела замечать ничего другого. Мама неплохо притворялась, но она так никогда и не оправилась после смерти Такера. Никогда.

Сэди поправила мамино покрывало в третий раз после нашего возвращения в палату.

— После того как ты уехала в колледж, я много раз видела, как она в одиночестве смотрит на его фотографию, сделанную во время бейсбольного матча в школе. Она хранила ее в коробке под кроватью. В тот год они с папой официально разошлись по разным спальням, хотя я думаю, что к тому времени они уже много лет не спали вместе. Он любил ее, но не мог до нее достучаться. Никто из нас не мог.

— Я не могла, — сказала я, думая о том, как умудрилась пропустить такую пропасть в отношениях моей семьи — меня же учили замечать и исправлять это.

Пока Сэди взбивала подушку, я вспомнила, как сидела с мамой за пианино. Жаркий день. Мои маленькие пальцы вспотели на клавишах. Я все играла Си-бемоль мажор вместо минора. И делала это специально: я злилась, что мама не разрешила мне покататься с Таком.

А потом услышала знакомые тяжелые прыжки: Так спускался по лестнице. Он перепрыгнул последние три ступеньки — солнечные очки на голове, широкая улыбка, весь готов к побегу. Сорвиголова, как часто говорила мама. Но я всегда думала, что он обычный мальчишка.

Брат дернул меня за «хвостик».

— Минор, а не мажор, Томми.

— Спасибо, — ехидно отозвалась я.

— Не задерживайся, — попросила его мама. — У меня один из тех дней.

И что-то непроизносимое и печальное проскочило между ними двоими.

Слова были маминым лассо, которое она бросала без промаха. Они всегда ловили тебя на взлете и сжимали горло чуть сильнее, чем надо. И ты никогда не знал, в какой момент она возьмется за веревку. На этот раз, с Таком, мама промахнулась. Он и его конь не возвращались до самой полуночи. Еще три дня напряжение в доме было таким звенящим и тяжелым, что я вообще не говорила, опасаясь, что одно слово — и все мы взорвемся вместе с домом.

Было ли это нормально? Дети не знают, что такое нормально.

Но я не поделилась этими мыслями с Сэди, пока она меняла воду в стакане и открывала новую коробку салфеток, пока придвигала к изголовью кнопку вызова медсестры, хотя мама ушла слишком далеко, чтобы это понять.

— Прости, — сказала я. — Мне нужно было остаться с тобой.

— Не извиняйся. Я ведь не злюсь на тебя, Томми. Я даже на нее не злюсь. Я просто запуталась. И мне страшно. Я беспокоюсь за Мэдди. И очень хочу, чтобы все это закончилось.

Я услышала нотку, молящую нотку, которую Сэди всю жизнь использовала, чтобы попросить поддержки. Я же была для Сэди старшей сестрой, которая дописывала за нее реферат на тему «Римская империя в период упадка» и помогала сбежать через окно нашей спальни на школьную вечеринку или свидание.

Сестры МакКлауд были командой.

— Ты же знаешь, что бы там ни обнаружилось, ты все равно будешь для меня сестрой, — сказала она. — Так что выясни все, Томми. Пусть это закончится.

* * *

Мне казалось, что он похож на картошку-фри. На хрустящую палочку.

Но я не могла открыть коробочку.

Утро. 7:22. Я уже два часа как не сплю в своем номере, завороженная синеватым светом напольной лампы и окруженная кошмарными мыслями о разложившемся детском пальчике, а горький голос Розалины все продолжает звучать в моей голове. Странно, что, кроме самой Розалины, я не увидела в ее доме ни одного человека. Ни горничной. Ни охранника. Был только бестелесный мужской голос из динамика.

Я не стала ждать утреннего звонка от портье и просто выскочила из постели. Быстро приняла душ, натянула джинсы, снова одолженные у Сэди, как и обтягивающая футболка — на этот раз с изображением улыбающегося синего Будды. Нанесла немного макияжа, добавила прозрачный блеск для губ. Закрепила узел волос парой желтых карандашей — с такой прической я делала все школьные уроки. А на сегодня у меня было новое домашнее задание.

Я вышла из отеля на запруженную пешеходами Мичиган-авеню, которая для девушки с ранчо вроде меня буквально вибрировала агрессией. Курьер на велосипеде выругался и резко свернул, когда я очутилась у него на пути; ухмыляющийся бездомный сильно стукнул меня в плечо; чей-то брифкейс на отлете ударил меня по костяшкам пальцев — и все это по пути в кафе через пару кварталов от отеля. Бизнесмен с брифкейсом продолжал размашисто шагать и лаять в свою беспроводную гарнитуру. В Техасе я бы уже выслушивала извинения, а то и приглашение на свидание.

Мне нравились города с живым пульсом, но жить я могла только там, где есть небо над головой. До́ма небо было буквально везде, как голубая мраморная миска для хлопьев, которой гигантский ребенок накрыл нас, спасая от своей собаки. А здесь оставалась лишь память о небе, узкие ленты, которые можно было заметить между стенами небоскребов, если оставалось время поднять голову.

Но, с другой стороны, в толпе было безопасно.

Дождавшись кофе, я отошла как можно дальше вправо по тротуару, одной рукой сжимая бумажный стаканчик, а другой GPS с мерцающей красной точкой. Точкой была я сама, в двадцати минутах ходьбы от Чикагской общественной библиотеки Гарольда Вашингтона — колосса из гранита и красного кирпича, усевшегося на углу Стэйт-стрит и Конгресс Парквей. Я немного постояла перед ним, мешая прохожим и наслаждаясь видом.

Высокие стрельчатые окна, ловившие солнечный свет со всех сторон, жуткие крылатые горгульи на крыше, застывшие в ожидании волшебника, который их оживит. Внутри тысячи посетителей каждый день выбирали что-то из шести миллионов книг, доказывая, что печатные издания переживут любую катастрофу не хуже тараканов.

Закрыв за собой дверь, я словно отрезала себя от безумия улиц, где люди спешили, спешили, спешили. Я пила тишину, словно чистую ключевую воду.

Здесь мир замедлялся до ритма вдумчивого обучения, подвластный лишь библиотекарям, чьей образованности и методичности хватило бы для того, чтобы занять президентское кресло или же для карьеры серийного убийцы.

Посещение библиотек в других городах было для меня чем-то вроде хобби. Библиотеки колледжей, городские читальные залы, частные… Не имело значения. Сегодня меня вел дополнительный интерес — предположение Лайла.

«Пожалуйста, выключите мобильные телефоны и пейджеры», — вежливо сообщала табличка. Восклицательного знака не требовалось. С помощью древнего доцента за первым столом я довольно быстро определила свою цель: три пролета вверх по видавшей виды мраморной лестнице.

Я прошла мимо читального зала с десятками свежих газет со всего мира и вошла в комнату со стеклянной стеной, где надо мной нависли ряды стеллажей с потертыми металлическими ящиками.

В этой комнате оказался лишь один обитатель. Худенькая девушка в черном с ног до головы и единственной серьгой в виде черепа, всем своим видом говорящая «я студентка последнего курса», подняла на меня взгляд от томика Сартра и неожиданно милым голосом поинтересовалась:

— Чем я могу вам помочь?

Она провела меня к шкафу с катушками микрофильмов, помогла выбрать нужные даты и публикации, проводила к ближайшему проектору и обучила древнему искусству чтения и копирования микрофильмов. Я заверила ее, что в этом деле я не новичок.

Как-то я провела адское лето, исследуя старые микрофильмы с записями из психиатрических клиник, будучи интерном у двух сварливых профессоров Техасского университета, которые постоянно ссорились по поводу того, чье имя будет стоять первым под совместной журнальной статьей, которая и сейчас, десять лет спустя, не была опубликована.

Девушка-панк улыбнулась, показывая, что проблеск невинности в ней еще жив, хотя череп серьги и таращился на меня с мрачностью горгулий с библиотечной крыши. Я хотела спросить, разделяет ли она экзистенциальные позиции Сартра и верит ли, что наши жизни лишь чистые листы бумаги, на которых мы пишем истории без всякой помощи Бога. И еще я думала о том, добралась ли она до концепции mauvaise foi, «дурной веры», той части, где говорится о занятиях самообманом во избежание чувства вины.

Но она наверняка записала бы меня в психи, что на данный момент было почти правдой, так что я оставила все вопросы при себе. Когда девушка ушла, я установила первую катушку, включила проектор и начала листать объявления и заголовки, отыскивая нужную мне дату: 3 января 1980 года.

Я могла бы найти статью и в онлайн-архивах «Чикаго Трибьюн», но Лайл сказал, что с живыми печатными источниками не сравнится ничто. И я его понимала. Онлайн-исследования казались какими-то стерилизованными. Мне нравилась оригинальная подача.

Заголовок, прямой и кричащий, был набран шрифтом двенадцатого кегля: УБИТА ЦЕЛАЯ СЕМЬЯ.

Сопутствующие фотографии показывали, как полицейских тошнит в заснеженные кусты перед неприметным кирпичным домом с покатой крышей, обнесенным желтой полицейской лентой, — лучший снимок, который газетный фотограф смог сделать, чтобы попасть в экстренный ночной выпуск.

Я нажала на кнопку копирования страницы и пробежала глазами статью:

ЧИКАГО — семья из пяти человек и неопознанная женщина были найдены застреленными в затылок вчера, в тихом польском районе Норт-Сайда.

Полиция идентифицировала жертв как Фредерика и Андреа Беннет. Имена троих детей и второй женщины не разглашаются.

Полиция проникла в дом в 21:30 после звонка соседа, который жаловался на непрерывный собачий лай.

Стефан Пиетричик, сосед, заявил, что семья убитых въехала в дом пару недель назад и мало с кем общалась.

— Нам с женой было странно, что дети не выходят играть, — сообщает Пиетричик, проживший в этом районе четверть века. — И родители были неразговорчивые. Но все мы радовались, что наконец кто-то починит тот дом. А теперь жалеем, что они не отправились со своими проблемами куда подальше. Теперь наши дома обесценились к чертям.

Агенты ФБР прибыли в дом сразу же после сообщения патрульных об убийстве. Как сообщила представитель ФБР на месте преступления, дальнейшие детали будут раскрыты на сегодняшней пресс-конференции.

Я промотала дальше. На следующий день передовица сообщала, используя чуть меньший кегль: СЕМЬЯ АГЕНТА ФБР УНИЧТОЖЕНА МАФИЕЙ. Ниже шли фотографии жертв, включая школьные фото детей: шестилетней Алисы и двух братьев, десятилетнего Роберта и четырехлетнего Джо.

Какие малыши… Ну как человек мог нажать на курок, глядя на их невинные лица?

Я присмотрелась к главной фотографии — разбитые окна, пустая дорожка, безликий ландшафт — все признаки конспиративной квартиры. По словам ФБР, семья Беннетов переехала сюда из родного дома в элитном районе Нэпервилла. Неопознанная женщина была агентом ФБР, обеспечивавшим их безопасность.

Историю пять недель трепали на главных страницах газет, со временем раскопав, что Фред Беннет под прикрытием расследовал дела мафии. И наконец торжество справедливости: мафиозный босс Энтони Марчетти явился с повинной, сообщив судье, что «вошел в состояние аффекта, о чем глубоко сожалеет» после того, как обнаружил факт внедрения Беннета.

Прокурор не настаивал на смертном приговоре, потому что Марчетти избавил штат Иллинойс от затрат на судебные разбирательства. В итоге жуткий убийца получил шанс на досрочное освобождение. Не было ни единого упоминания доказательств любого рода, не было сказано, каким образом ФБР настолько быстро узнало, что Марчетти виновен в шести жутких смертях.

До сих пор ничто не противоречило словам Розалины.

Я посмотрела на часы. Два часа просто испарились. Мимо меня прошла женщина средних лет в розовом спортивном костюме и еще более розовых кроссовках «Пума», одарила меня смущенной улыбкой. Я сделала ошибку, улыбнувшись в ответ.

— Как вы? — спросила она, подчеркивая «вы».

— Спасибо, хорошо. — Я отвела взгляд, мысленно умоляя ее не начинать разговор. Из библиотечной сумки на ее плече торчал генеалогический вестник. А разговоры о генеалогии короткими не бывают. Даже объяснения по поводу экзистенциализма занимают меньше времени.

Женщина тут же прочитала язык моего тела, и я ощутила слабый укол вины. Она направилась к читальному креслу в дальнем углу, где принялась за карманное издание «Анны Карениной», с закладкой примерно на первой трети книги. Это было больше, чем в свое время осилила я. Она перевернула страницу, и под ее рукой на правом боку я заметила бугорок. Инсулиновая помпа? Кардиомонитор? Пистолет?

Где-то на окраине сознания зашевелился тот факт, что в штате Иллинойс запрет на скрытое ношение оружия едва ли не самый суровый во всех Штатах. Гражданские лица не могут его носить.

Опасливо поглядывая на любительницу генеалогии в розовом костюме, я сменила микрофильм и запустила новую катушку, на этот раз за июль 1981 года.

КТО ОТРЕЗАЛ ПАЛЕЦ МАЛЕНЬКОЙ АДРИАНЫ?

Я подавила вскрик, изумившись внезапности заголовка, хотя специально выбирала местный таблоид, который жадно цеплялся за все подробности громких похищений и убийств. Еще полтора часа — и я нашла как минимум тридцать статей репортера по имени Барбара Турман, у которой не было никаких моральных проблем с заявлениями неназываемых источников и упором на собственное мнение.

Турман намекала на то, что Розалина наркозависима и наверняка сама причастна к исчезновению дочери. Розалина заявляла, что девочку вырвали у нее из рук на переднем дворе дома ее бабушки, на Саус-Сайд, когда они были там в гостях. Но никто не слышал криков Розалины, никто не видел двоих людей в масках, якобы уехавших на черном «мерседесе». Ни бабушка, ни малолетние бандиты, прогуливавшие школу на ближайших улицах, ни старик по соседству, растивший петунии в идиллическом маленьком дворике.

Одна из статей выдавала мрачные детали по поводу пальца: как его доставили (обычной почтой, в простом коричневом конверте, с крошечным потеком засохшей крови в углу), какая записка к нему прилагалась («Осталось девять. Клац, клац. Ты знаешь, что делать»), как среагировала Розалина (проглотила упаковку аспирина и попыталась заколоть себя кухонным ножом, прежде чем ее отправили в больницу).

Последняя статья мадам Турман, прямолинейная и построенная только на личном мнении, находилась на третьей странице под фотографией чудесной кареглазой девочки и заголовком: ЧТО СКРЫВАЕТ ПОЛИЦИЯ?

И, судя по всему, полиция заставила Барбару Турман замолчать. Всего два коротких месяца расследования — и дело о похищении Адрианы Марчетти отправилось на дальнюю полку с пометкой «не раскрыто». Еще двадцать минут я нажимала на нужные кнопки, копируя все статьи об Адриане, экономя себе шестьдесят баксов, но при этом зарабатывая жуткую головную боль.

Я потерла виски. Книги на полках казались мне холодными незнакомцами с давящими взглядами. Библиотека перестала казаться убежищем.

Розовая Леди исчезла.

Она олицетворяет собой хорошие вещи, сказала я своему циничному мозгу, когда час назад в последний раз засекла притопывание розовых кроссовок. Профилактика рака груди. Прекрасный литературный вкус. Она наверняка хорошая мать и много лет подряд срезала корочки с детских сэндвичей с арахисовым маслом и желе, хоть и считала это глупостью, как моя мама.

А теперь, когда мне так страшно и одиноко, она вдруг исчезла.

Глава 19

Девушка-панк теребила свою серьгу в виде черепа и рисовала довольно удачную карикатуру на Рода Благоевича[27] в полосатой тюремной робе. Я подошла к ней, вооруженная своими бумагами и микрофильмами.

— У вас, насколько я вижу, все удачно, — сказала она. — Оставьте фильмы на столе. Я сама их потом уберу. Нужно же отрабатывать свою минимальную ставку.

— Волосы отлично получились, — ответила я, указывая на пышную копну на карикатуре.

— Я издаю газету о продажных политиках Чикаго и их раннем детстве. Вы знаете, что в детстве этот парень начищал прохожим ботинки, чтобы семья могла оплачивать счета? Можно было предположить, что он станет приличным человеком.

Можно было. Или нет. Некоторые дети считают, что достойны большего, а некоторые уверены, что недостойны жить. Я еще не до конца поняла все это.

— Не подскажете, где здесь туалет?

Она зажала пальцами нос, молча меня предупреждая, а когда отпустила его, я заметила крошечную дырочку над ноздрей — наверняка «гнездо» для второго черепа.

— Идите по центральной лестнице. Нужно подняться на четыре пролета. Повернете налево и обратно по рядам. Туалет будет в углу.

Я медленно поднялась на четыре пролета. Никто за мной не шел. Я прошла мимо стеллажей, вдыхая запах старой кожи и бумаги, и почувствовала себя спокойнее, словно книги шептали мне: «Успокойся, мы твои друзья». В других обстоятельствах я принесла бы сюда спальный мешок и застряла в библиотеке на месяц. То же я говорила когда-то про папин амбар. Я погладила издание «Улисса», когда оно попалось мне на глаза — мой маленький ритуал. Возможно, однажды я прочитаю тысячи других образчиков прекрасной литературы, не включенных в школьную программу Пондера.

— Простите. — Рядом внезапно возник мужчина и задел меня, пытаясь достать книгу с верхней полки.

От него сексуально пахло — дорогим одеколоном и буйством гормонов. На вид ему было немного за двадцать, жилистое, атлетичное тело. Он улыбался мне из-под козырька бейсболки «Чикаго Кабс». Все любили «Кабс». Кроме «Уайт Сокс». И «Кардиналов».[28]

— Как жизнь, Томми? Я Луи.

И прежде чем я успела спросить, откуда он меня знает, парень обернулся ко мне полностью. Я отшатнулась, мельком подумав, может ли злодей соскочить с пыльных страниц романа-нуар.

— Я не красавчик, а? — Толстый красный шрам сбегал от его глаза до середины щеки. Какая бы жуть с ним ни приключилась, Луи повезло, что она не приключилась на пару миллиметров левее. Иначе он ослеп бы на один глаз.

Он подался назад и расслабленно прислонился к полке.

— При таких вот встречах я первым делом говорю, что это старая школьная травма. Не все верят. А потом я говорю, что многое из той ситуации вынес. Пусть спросят урода, который подсек меня у края поля на игре против «Хаббард Саус». Сбил с меня шлем. И пятеро навалились сверху. Я из-за крови ничего не видел. — Он лениво провел пальцем по шраму. — Тут была планка. Застряла в щеке. Представляешь картинку?

Он вытащил пачку сигарет. Я понимала, что он в курсе правил библиотеки, и потому держала рот на замке.

— Но хренов мяч я тогда удержал, — сказал он, затягиваясь. — А мудак, который меня сбил… Я его поимел. Четко. Его девушку. Его бабки. Его жизнь. И лицо у него теперь выглядит не лучше.

Сумасшедший маньяк в секции модернистов. Он знал мое имя. И он, наверное, родственник Буббы, с которым я не так давно столкнулась в гараже.

— У меня нет пистолета, — сказал он.

— Хорошо, — ответила я. — Отлично.

И тревожно огляделась в надежде увидеть уютную леди в розовом. В надежде, что сработает детектор дыма.

— Мне кажется, ты и без него сделаешь, что я скажу. Люди обычно соглашаются.

Он шагнул мне за спину и обнял рукой за шею, словно любовник.

Я молча кивнула. Мне очень хотелось в туалет.

— Я знаю, где сейчас твоя маленькая милая племяшка. На катке. В красных шортах с надписью «Круть» на заднице. Вот скажи мне, почему матери позволяют девчонкам выходить из дома в шортах, которые рекламируют их задницы? — Он затянулся сигаретой и выдохнул дым мне в лицо, что не было проблемой, поскольку дышать я перестала пять секунд назад.

— На ней футболка с цыпленком, — радостно продолжал он. — Волосы завязаны в «хвост». Мой друг считает ее милашкой. В его вкусе. Но я уверен, что в его вкусе все маленькие девочки без исключения.

Он раздавил сигарету о зеленый переплет книги, оставив черную «о» — крошечный перепуганный рот.

Свободной рукой он вынул из кармана телефон.

— Давай сверимся с моим приятелем. Узнаем, как там дела в Техасе.

На меня накатило воспоминание о теле Мэдди на больничной каталке, в переплетении капельниц, в окружении врачей, которые только что обнаружили опухоль в ее мозгу. Сейчас, при мысли, что к ней может прикоснуться незнакомец, я испытала ту же тошнотворную беспомощность и слабость. Луи сдвинул руку мне на плечи, телом прижимая меня к стеллажу.

— Я дам тебе что угодно, — сказала я. — Любые деньги. Только не трогайте Мэдди.

Его рука сжалась на моем плече, почти до боли, но ровно настолько, чтобы любой вошедший принял это за обычные объятия, прелюдию к сексу среди книг.

Он нажал на кнопку. Мой мочевой пузырь снова заныл, и я пожалела о кофе и прогулках к автомату с колой. Страх за Мэдди вертелся в моем животе, как личинка Чужого.

— Привет, друг, — сказал он в телефон. — Как там наша малышка? Возле торгового киоска… заказывает жареные маринованные огурцы, «Доктор Пеппер»… и кислых желатиновых червячков. Слушай, да Томми же мне не поверит. Кто будет такое есть?

Мэдди.

Мэдди будет.

У нее странная тяга к соленым огурцам. Она добавляет их даже в макароны с сыром.

Слезы жгли мне глаза.

— Пожалуйста, хватит, — взмолилась я. — Скажите вашему другу, чтоб шел домой. Я заплачу ему. Заплачу вам.

Он вздернул мой подбородок, грубо стер слезы с моих щек, царапнув обгрызенным ногтем. Сунул палец в рот и облизал его. А затем медленным, чувственным движением вытащил карандаши из моих волос, позволил узлу распуститься, поправил упавшие мне на грудь пряди. Обычные жесты, но я никогда еще не чувствовала себя настолько униженной.

Я не могла говорить. Я просто застыла. Его глаза и бугор в районе паха говорили, что демонстрация власти ему по вкусу. Неудивительно, что жертвы изнасилований чувствуют себя виноватыми. Как я могла ему такое позволить? Я же родом из Техаса. Я член Национальной стрелковой ассоциации США. Мой выпускной класс голосованием присудил мне титул «Лучше всех надерет задницу».

Все потому, напомнила я себе, что он сжимал в руке сияющий ключ к моему миру и в любой момент мог зашвырнуть его в океан. У него была Мэдди.

Мой мучитель внезапно изменился, словно понял, что сбился с курса.

— Энтони Марчетти сел за то убийство, ясно, сучка? И все должно остаться как есть. Вам с мамашей лучше отвалить от этого дела.

Он сдернул с моего плеча библиотечную сумку и бросил на пол всю работу моих последних четырех часов. Лицо Марчетти, больше не улыбавшегося, смотрело вверх со старого фото, упавшего к моей ноге. Вид у него был не такой угрожающий, каким я его помнила. Неужели он может быть невиновен? И какое дело этому уроду до старого убийства?

Однако Луи закончил делиться информацией.

— Ты пришла сюда в поисках одного, — сказал он. — А выйдешь, глядя совсем в другую сторону.

Он подобрал мои волосы вверх, подвернул, чтобы они казались короче. Снял свою бейсболку и нахлобучил на меня, удерживая волосы на месте.

— Мгновенная стрижка, — улыбнулся он, словно сам изобрел трюк, который девочки-подростки практикуют уже много лет.

Затем он сдернул через голову свою красную футболку, оставшись в белой майке «Чикаго Кабс» с пятном пота посередине. Проследил, как мой взгляд скользит по очертаниям пистолета за поясом его джинсов.

— Я соврал. — Он пожал плечами. — Жуткая привычка. Вечно меня за нее били. Надевай это поверх своей футболки.

Я медлила.

— БЫСТРО надевай.

Я настолько отчаялась, что даже подумала: Розовая Леди могла тоже захотеть в туалет. Она могла заметить, как напряженно я шагаю, как неуклюже спускаюсь по главной лестнице с этим Шрамом, и могла догадаться, что он вовсе не любовь всей моей жизни. Она могла заметить его пистолет. Вызвать охранника.

— Молча иди, поняла? Держи меня за руку. И голову не поднимай.

Мы неуклюже преодолели главный читальный зал, шагая, как влюбленная парочка верных фанатов «Кабс». А потом он потянул меня к стеллажам на противоположном конце этажа. Не к лестнице. Он наблюдал, как меняется выражение моего лица.

— Да ну, разве ты сомневалась, что у меня есть план? — Мужчина за ближайшим столиком внимательно на нас посмотрел.

— Улыбнись ему, — мурлыкнул мой похититель мне в ухо. — Давай, ради Мэдди.

И я улыбнулась. Мы оба ему улыбнулись, и мужчина улыбнулся в ответ.

— Это их год, — сказал он библиотечным шепотом, указывая на мою бейсболку, и снова уткнулся в свою газету.

Моя надежда утекала сквозь пальцы по мере того, как мы уходили все дальше из поля зрения читавшего, и Луи ускорял шаг, направляясь к стеллажам у дальней стены. Он толкнул дверь, помеченную «Только для персонала», и мы оказались на холодной бетонной лестнице.

— Мой отец может добыть планы любого здания, ему достаточно просто позвонить, — похвастался он. — Вот под этой библиотекой бомбоубежище.

На этот раз он не лгал. Мы спустились в подвал — огромную, ярко освещенную комнату с бесконечными рядами запертых шкафов с книгами и артефактами. Вздрогнув, я представила себе, как остаюсь наедине с Луи в закрытом бомбоубежище, но у моего сопровождающего были другие идеи. Он повел меня по прямой к тяжелой черной двери, находящейся справа в дальней стене, к пометке «Тоннель. Только для экстренных случаев».

Я вгляделась в тени слабо освещенного коридора и ощутила прилив оптимизма. Наши шансы в темноте могли сравняться. Но Луи читал мои мысли еще лучше, чем Сэди. Секунда — и я очутилась на полу, ободрав щеку о неровный бетон, а моя рука оказалась болезненно завернутой за спину.

— Даже не думай.

Он заставил меня встать, ткнул пистолетным дулом мне в спину, и я, спотыкаясь, зашагала вперед под приглушенные звуки автомобильных сигналов и стройки, от которой дрожал потолок над нами. Луи шагал в сосредоточенной тишине, толкая меня вперед по узкому тоннелю. Через несколько минут мы вышли в забитый ящиками подвал соседнего здания на противоположной стороне улицы.

Луи быстро нашел лестницу, прогнал меня на два пролета вверх, потом через дверь под ослепительное солнце, и мы тут же затерялись в толпе туристов на Мичиган-авеню. Я ощутила мгновенный и необоснованный всплеск злости на Хадсона, которому сама же не додумалась сообщить, что уезжаю из штата. Как он мог позволить такому случиться?

Луи сжал мою руку и потянул меня вперед сквозь стену чужих спин на переполненном тротуаре. Что случится с Мэдди, если я сбегу? Что случится с ней, если я не стану сопротивляться?

— Что ты хочешь от меня узнать? — отчаянно спросила я, спотыкаясь. — Скажи мне хотя бы это.

— Не притворяйся, будто не знаешь. Мамы с дочками треплются обо всем.

— Ты собираешься меня убить? — Я намеренно остановилась у витрины, притворяясь, что разглядываю сумочку от Луи Виттона, красующуюся на подставке, словно редкая скульптура да Винчи, рядом с ценником в тысячу долларов.

— Заткнись! — на этот раз он шипел, и женщина, проходящая мимо, прожгла его взглядом. Ко мне, его «девушке», которую обижали, она явно прониклась симпатией.

— Вам не нужно все это терпеть, — быстро сказала она. — Есть места, где вам помогут.

— Не лезьте не в свое дело, леди. — Он сжал пальцы у меня на руке, оттаскивая прочь. — Пошли, здесь мы переходим.

На самом деле я сама собиралась побродить здесь, в парке Миллениум, самом горячем туристическом месте, известном потрясающей акустической эстрадой, похожей на инопланетный корабль. Я, конечно, жалела, что первый взгляд на скульптуру «Боб» пришелся на момент такого стресса, но она все равно восхитила меня: сто десять тонн сияющей нержавеющей стали в форме гигантской почки. Синее небо, парящие облака, городской пейзаж, крошечные фигурки зевак — все это отражалось в ней, искажаясь волшебным образом.

Но что восхитило меня больше всего — глядя на «Боб», я могла бы поклясться, что заметила в толпе обладательницу розового костюма, стоявшую где-то за пятьдесят зевак от нас. Розовые костюмы могли обладать в Чикаго той же популярностью, что и красные сумки «Американ Герл», но надежда, глупая и иррациональная, снова вспыхнула во мне.

— Мать твою, хватит вертеться, — рявкнул Луи, оглядываясь через плечо. — Шагай. Вот сюда.

Мы оказались рядом с двадцатью другими людьми под самым изгибом «Боба», глядя вверх на наши отражения. Я казалась себе очень далекой. И тонкой. Как грустная картофельная палочка.

— Видишь, как все просто? — тихо спросил Луи. — Средь бела дня. У всех на виду. А представь, если бы я пришел к тебе в темноте.

Он притянул меня ближе.

— На этот раз я тебя отпущу. Но передай своей мамочке пару слов. Если она не будет держать язык за зубами, если ты не прекратишь копать, ваша маленькая Мэдди больше не сможет прыгать со своими подружками-чирлидерами.

Он собирался меня отпустить?

Воодушевившись, я схватила и резко сжала его хозяйство в паху, другой рукой пытаясь выхватить пистолет. Но его майка, промокшая от пота, так прилипла к ребрам, что мне удалось лишь протолкнуть пистолет глубже ему за пояс.

Я с выпускного класса ни разу так неуклюже не рылась в чужих штанах. Едва не сшибив с ног пожилую леди, я опрокинула Луи на асфальт.

— Господи! Здесь же дети! — сказал какой-то папаша, который явно видел нас в отражении и решил, что мы перешли к непристойностям. Он с отвращением отвернулся и потянул прочь двух своих маленьких дочек.

Луи дернул меня за волосы и ударил лицом об асфальт. На миг я увидела в кривом зеркале свое отражение.

А затем розовый. Благословенный розовый цвет.

Глава 20

Я очнулась на заднем сиденье машины, лежа затылком на коленях Хадсона Бэрда.

— Возьми телефон Луи, — прохрипела я, забарахтавшись. — Арестуй последнего, кому он звонил. Тот шпионит за Мэдди на роликовом катке.

Одним из лучших качеств Бэрда было то, что он не задавал ненужных вопросов. Он выскочил из машины, как только Розовая Леди скользнула на сиденье с другой стороны, и исчез так быстро, словно я заколдовала его.

— Отлично, вы в сознании, — сказала она. Я закрыла глаза, чтобы избавиться от психоделического эффекта ее розового костюма, и совершила большую ошибку, попытавшись встать. Голова кружилась, как снижающийся вертолет.

— Скорая будет с минуты на минуту. — Она похлопала меня по плечу. — Вам повезло. Не волнуйтесь, мы его схватили. Он во второй машине и вскоре ему предстоит путешествие в нашу штаб-квартиру.

— Мэдди… — Горло саднило, словно я наглоталась песка. — Моя племянница. Один из его ребят следит за моей племянницей.

Нужно отдать ей должное, Марта исчезла почти так же быстро, как Хадсон, выхватывая рацию и что-то наговаривая в нее на бегу. Внезапно она перестала казаться мне милой мамочкой с пристрастием к русской классике. Вдалеке я увидела сияющую каплю «Боба», которая словно упала, не расплескавшись, и туристов, толпившихся вокруг, словно ничего не случилось.

В окно заглянул настоящий фанат «Кабс», улыбнулся мне.

— Как дела, малышка? Любой нормальный поклонник «Кабс» остановился бы обсудить наши проблемы с питчерами. Агент Воринг задаст тебе пару вопросов, если ты не против, после того, как эта милая леди проверит твое состояние.

Агент Воринг. ФБР.

Я кивнула, отчаянно желая, чтобы все оставили меня в покое. Найдите Мэдди.

Передо мной возникла сотрудница экстренной помощи с аптечкой и тонометром. Большая чернокожая женщина с мягкими руками. Она проверила мои зрачки, посветив крошечным фонариком, и задала мне несколько вопросов, на которые получила удовлетворительный ответ. Пока она работала, мир понемногу прекратил плясать у меня перед глазами. Она дала мне антибактериальные салфетки, чтобы я могла стереть с рук все микробы, обитавшие в штанах Луи. Только это и Мэдди имели сейчас для меня значение.

— Давление неплохое, учитывая обстоятельства, — сообщила она мне. — И все повреждения довольно поверхностные. Удар пришелся на скулу, а не на лоб. Глаза тоже в порядке. Мне кажется, обморок был результатом шока, а не падения. — Она раскрыла чемоданчик и начала обрабатывать мою щеку. — Если есть кто-то способный приглядеть за вами в ближайшие сутки, я вас на этом и отпущу. Наши палаты в жаркое время года — не то место, куда стоит стремиться без крайней необходимости.

Она разгладила пластырь прохладными пальцами и вышла из машины, прикрыв за собой дверь и тут же сунув голову обратно в открытое окно.

— Любые головокружения или резкая головная боль — сразу в больницу. Кто-то должен в течение суток проверять ваши зрачки и убеждаться, что они не расширены. Не вставайте. Подождите здесь.

— Спасибо, — ответила я без выражения.

И осталась сидеть неподвижно, умоляя Бога.

Спаси Мэдди, спаси Мэдди, спаси Мэдди.

Через десять минут Бог ответил. Задыхающаяся Марта Воринг рухнула на сиденье рядом со мной.

— Твоя племянница в порядке. Наш общий друг Хадсон знаком с владельцем катка, где она сегодня гуляла. Буфорд кто-то там. Буфорд нашел парня на парковке и, честно говоря, я не хочу знать, что он с ним сделал.

Я закрыла глаза и представила Буфорда Бэла. Лысеющего. С пивным брюшком. Бывшего чемпиона по стрельбе на стенде, участника Олимпийский игр, до сих пор демонстрировавшего свои пыльные награды в главном фойе Скейт-парка в пяти милях от Пондера.

— Буфорд заставил парня признаться, что его наняли анонимно через «Фейсбук», чтобы он по телефону отправлял отчеты о передвижениях твоей племянницы. Похищать ее не собирались. Буфорд придержал его для полиции, скоро его заберут в участок.

Мэдди была в безопасности. Хадсон мне не приснился.

Марта посмотрела мне в глаза.

— Ты знакома с нападавшим?

— Никогда его раньше не видела. Он сказал, что его зовут Луи.

— Так и есть. Луи Кантини. Знакомая фамилия?

Я покачала головой.

— Кажется, ты просто оказалась не в том месте не в то время, — успокаивающе сказала она, хотя мы обе знали, что это неправда.

— Почему вы за мной следили? — Мне действительно хотелось знать.

— Меня направили за тобой после твоей встречи с Розалиной Марчетти. — Она помедлила, явно взвешивая, что еще стоит сказать. — Она является одним из объектов ведущегося расследования. Когда Луи Кантини появился в библиотеке, я поняла, что это не совпадение, и вызвала подкрепление. Семьи Кантини и Марчетти давно враждуют. К тому же Луи с трудом читает этикетки на банках с супом, не говоря уж о книгах. Прошу прощения, что не появилась раньше. Луи закрыл за вами дверь на замок.

— Все нормально, — сказала я, пытаясь осилить мысль о том, что еще одна мафиозная семейка стала моим кошмаром.

Я наклонила шею, чтобы заглянуть в зеркало заднего вида, и тут же дернулась от острой боли.

— Где Хадсон? — спросила я. И как он вообще сюда попал?

— Я сказала ему, что присмотрю за тобой. Он решил поприсутствовать на допросе Луи.

— Но он не из ФБР.

— Нет, но… — она запнулась. — У него, как оказалось, пожизненный свободный доступ. Я слышала такую историю: несколько лет назад местный афганский переводчик открыл огонь по его части. Наш друг Хадсон и еще один солдат-контрактник спасли шестерых. И среди них оказался сын очень высокопоставленного работника Бюро.

Ах, легендарный Хадсон Бэрд. Ничто его не сдержит. Ни пустыни, ни океаны, ни прерии.

Мой набор повреждений внезапно запел хором. Спина болела так, словно я снова рухнула с дикого быка; ободранные о бетон колени и щеки будто попали в гущу осиного роя; горло саднило, словно я всю ночь вопила под телевизор в спортивном баре. Но ничего такого, чего я не переживала бы раньше.

Выживу и теперь.

Главное, чтобы выжила Мэдди. И в этом я обязана убедиться.

Когда агент Воринг высадила меня перед отелем с двумя «лучшими» новичками чикагского Бюро, назначенными охранять меня до утра, я не могла не спросить:

— А генеалогия действительно ваше хобби?

— Когда у тебя будет часов пять свободного времени, я расскажу, что во мне течет три четверти унции крови Тома Круза. — Она улыбнулась. — Достаточно, чтобы похвастаться на вечеринке, но слишком мало, чтобы променять Иисуса на саентологию.

Она отсалютовала мне двумя пальцами.

— Буду на связи.

При всей ее доброжелательности я отлично понимала, что это значит.

Розовая Леди больше не собиралась со мной работать.

* * *

Моя временная охрана состояла из двух очень нервных парней, лет едва ли за двадцать, получивших приказ стоять у моей комнаты. Я знала, что «нервные» и «молодые» не обязательно означает «плохие охранники». Это, напротив, значит, что они будут настороже, стараясь не сделать ошибки, и окажутся не против проверять состояние моих зрачков.

Я открыла дверь с помощью карточки, пообещала парням гамбургеры от отеля через час или чуть позже и вошла в номер.

И как он мог казаться мне холодным и негостеприимным?

Синяя лампа сияла, как уютный маяк. Крошечные шоколадные трюфели ждали меня на огромных взбитых подушках, похожих на сахарную вату, — мне не терпелось уложить на них свою несчастную голову. Бледно-серое покрывало — какой успокаивающий цвет! — было расстелено с армейской сноровкой, мне никогда не удавалось добиться такого идеально ровного вида.

Я прошла пару футов, уронила сумку и начала срывать с себя отвратительную одежду, которой касался этот гад. Мне даже захотелось сжечь кружевное черное белье, за которое я заплатила в «Нордстроме» пятнадцать баксов. Не могу сказать, что в момент, когда расплачивалась, я не думала о рельефной груди Хадсона.

Где же его черти носят?

Вместо того чтобы провести ритуал сжигания трусиков, я захромала в ванную, опустилась на колени возле мраморной ванны и выкрутила краны на полную, чтобы шум льющейся воды заглушил мои всхлипы. Я обняла себя, лежа в позе зародыша на холодной черной плитке пола, голая, с опущенной головой, и слезы текли по ногам, пока не иссяк их запас в организме. К тому времени ванна наполнилась ровно настолько, чтобы утопиться, хоть я и не планировала. Я вылила в нее огромное количество пены, поставила джакузи на режим «мягкий массаж» и попробовала воду ногой. Идеально. Затем я прошествовала с голым задом до мини-бара и откупорила себе бутылку «Шардоне» с бешеной наценкой от отеля. Я собиралась отпраздновать тот факт, что сегодня меня не будут пытать и насиловать.

Если бы кто-нибудь когда-нибудь спросил меня, психолога, что делать с нервным срывом, когда серьезная терапия недоступна, я бы посоветовала горячую воду как дешевый способ эмоциональной разгрузки.

Я соскользнула в ванну, закрыла глаза, нырнула с головой и досчитала до шестидесяти. Старая привычка, оставшаяся с тех пор, как мы с Сэди соревновались летом, кто дольше пробудет под водой в нашем пруду. А потом я слегка подняла лицо, оставив уши погруженными в воду, и позволила минутам медленно ускользать от меня. Мое рациональное мышление всегда лучше работало в ванне.

Я погрузилась чуть глубже. Каждая клеточка моего тела сопротивлялась мысли о том, что Энтони Марчетти может оказаться моим биологическим родителем.

Потому что на земле не было никого, кто сильнее отличался бы от папы, который меня вырастил, от владельца ранчо, от той самой соли земли. Несмотря на факты, я просто не могла поверить в то, что папа мне лгал, да еще так чудовищно. Мы с Сэди всегда получали выволочку за малейшее искажение правды. «Белая ложь — все равно ложь», — говорил он, хотя большинство техасцев считали ложь во благо чертовски полезной штукой.

Вода в ванне уже остывала. Я включила горячую большим пальцем ноги. Мама всегда говорила, что я люблю вариться в кипятке. Когда температура стала нормальной, я снова закрыла глаза и начала размышлять над планом, который почти сформулировала еще в библиотеке. План никак не относился к сегодняшним исследованиям и моему происхождению. Он включал в себя поездку в Оклахому для расследования убийства. Газетные статьи из маминой ячейки притягивали меня как магнит. Они что-то значили. Они относились к тому времени, когда мама была в своем уме и совершала осознанные поступки.

Две грубые ладони подхватили меня под мышки и выдернули из теплой воды на холодный воздух. На долю секунды, когда я еще не успела открыть глаза, мне показалось, что это Луи вернулся завершить начатое.

— Ты что творишь? — злой голос Хадсона тут же уничтожил все мои попытки расслабиться. Он схватил полупустую бутылку «Шардоне» и швырнул ее в раковину. Второй рукой он почти до боли вцепился мне в локоть.

— Пытаюсь расслабиться после тяжелого дня, — пролепетала я, сдерживая ярость и поспешно прикрывая руками грудь. Но Хадсон, казалось, не столько возбудился, сколько впечатлился палитрой моих разнообразных синяков.

— Ой-ой-ой, — сказал он, моргая, и разжал пальцы. — Ребята снаружи проголодались. Я раз пять позвал тебя из-за двери в ванную, но ты не отвечала. Я беспокоился.

Я натянула на себя полотенце и сменила тему, пытаясь вернуть себе хоть немного достоинства.

— Как ты сюда добрался?

— Как обычно, — протянул он, — на такой большой летающей штуке.

— Почему ты здесь?

— Я кое-что пообещал тебе за текилой. А я всегда держу слово, данное под текилу.

Он видел, что я злюсь, и успокаивающе поднял ладонь.

— Я поговорил с Сэди. Она рассказала мне, что ты задумала. Она знает, что ты под моей защитой. А теперь мне хотелось бы знать, что вообще происходит?

— А…

— Ага. — Хадсон присел на край ванны, чувствуя себя совершенно непринужденно, в то время как я стояла, вцепившись в спасительное полотенце.

Пришлось обойти Хадсона и добраться до халата, висящего на двери.

— Я не смогла дозвониться ни до Мэдди, ни до Сэди. Они не отвечают. Я пыталась звонить из машины.

— Не беспокойся. Они сейчас на пути в дом твоего кузена, в Марфе, немного поживут в безопасном месте. Ехать им долго. Сэди обещала завтра тебе перезвонить.

А эта Марфа достаточно далеко?

— Кстати, — сказал Хадсон, — Луи отказался говорить, пока его адвокат не вернется в город, то есть до завтра. Его отец и Энтони Марчетти стали заклятыми врагами в попытке разделить сферы торговли наркотиками в семидесятые годы. Возможно, они до сих пор враждуют. ФБР особо не балует меня деталями.

Я потянулась к халату, и Хадсон отвернулся. «Мило», — мрачно подумала я.

— Луи угрожал мне. — Мой голос слегка дрожал. — Намекал, что все это связано с убийствами, за которые сел Марчетти… все, я уже прилично выгляжу.

— Ты всегда выглядишь более чем прилично.

Я внезапно почувствовала себя слишком усталой, чтобы продолжать перепалку, и он уловил мое настроение, молча проводив меня в спальню, где на полу все так же валялась одежда. Хадсон не сказал ни слова, когда я собрала вещи и сунула в корзину для мусора под столом.

— Как ты понял, что нужно искать меня возле «Боба»?

— Швейцар, который рассказывал тебе утром, как пройти в кофейню, видел, как ты «гуглишь» библиотеку на своем телефоне.

Шпионы, шпионы, вокруг одни шпионы.

— А затем, — продолжил он, — я просто действовал по обстоятельствам.

Он действительно так хорош в своей работе? Или он — очередной пункт в списке тех, кто мне лжет?

Спустя час, после двух порций пива, я почти перестала об этом думать. Я намеренно оделась в несексуальную «бабушкину» пижаму в мелкий цветочек, скрутила мокрые волосы в подобие веревки на спине. Хадсон сдал билет на самолет, который я пропустила сегодня днем, и заказал нам новые, на завтра, забронировав себе место рядом со мной. Он не собирался пускать меня на борт, пока не убедится, что кровяное давление не взорвет мою голову.

А теперь он лежал рядом со мной, вытянувшись на кровати так, чтобы лучше видеть экран телевизора. Никаких прикосновений, сказала я ему, когда мы устраивались для просмотра второй половины игры «Кабс».

Все было хорошо, пока Хадсон не нарушил мое правило в конце седьмого иннинга. Он перевернулся на бок и провел пальцем по моему синяку.

— Томми, мне кажется, что тебе лучше исчезнуть на какое-то время, пока я со всем этим не разберусь. Если я знаю ФБР, а я их знаю, они не станут делиться с нами информацией. У меня есть местечко в Кабо. Забирай туда Сэди и Мэдди. Уже завтра ты сможешь отдохнуть в тысяче миль от опасности, загорая в полное удовольствие.

— Я обгораю, — сказала я, не в силах сосредоточиться ни на чем, кроме пальца, скользящего по моей руке подобно кончику раскаленной кочерги. Это сравнение напомнило мне кое о чем.

— Хадсон, у меня в сумочке отрезанный палец маленькой девочки… — Смех у меня получился слегка истеричным.

— Что? — Хадсон поднялся, сшибив ногой недопитое пиво со столика. Он не спрашивал меня о встрече с Розалиной Марчетти, не спрашивал, оказалась ли я ее дочерью.

— Вчера, в доме Розалины… Она сказала, что она мне не мать. И отдала мне палец своей дочери. Похитители прислали его по почте тридцать один год назад. Она хочет, чтобы я нашла эту девочку. Она убеждена, что Марчетти знает, где искать. Розалина говорит, что мы с мамой… в долгу перед ней. — Я поняла, что меня начинает заносить. — У меня не хватило… смелости… открыть коробочку.

— Боже! — Хадсон снова рухнул на кровать. — Ты живешь в какой-то очень сложной мыльной опере. И никто не сравнится с тобой в умении убить настроение. Давай сюда палец. Иначе я не смогу заснуть.

Я вынула коробочку из сумки, размышляя, почему не швырнула ее в реку Чикаго.

— Ну, — подбодрил он. — Открывай.

Я щелкнула крышечкой и подавила желание сблевать.

Палец, по размеру совсем кукольный, лежал на черном бархате.

Он был пыльно-серым, тщательно завернутым в салфетку, как недоеденная картошка.

Я прочистила горло.

— Его нужно отправить для теста на ДНК. Мой друг по колледжу работает в медицинской лаборатории. И у меня есть для него пара заданий для исследования. Добавлю к ним и себя.

— Ты уверена, что хочешь это сделать?

— Нет, — сказала я.

И захлопнула крышечку.

Я хотела продолжить разговор, сказать ему, что Розалина заявляла, будто я родилась от связи Энтони Марчетти с моей мамой. Но Хадсон стянул штаны, открывая бледно-голубые «боксеры» на фоне прекрасной загорелой кожи и самые потрясающие голени, какие только могут быть у парня, не являющегося профессиональным кэтчером. А затем стащил футболку. Все, как я запомнила, даже лучше. Возможно, я еще не до конца убила его настрой.

— «Кабс» выиграют с разрывом в шесть очков, — сказал он, пересаживаясь на вторую кровать и бросая в рот мятную таблетку, прежде чем сбить подушку в аккуратный плотный квадрат. Я смотрела, как его ноги исчезают под покрывалом, и думала о том, каково оплетать их своими. Мне отчаянно хотелось ощутить языком мятный вкус его рта.

— А тебе стоит поработать над содержанием сказок на ночь, — сказал Хадсон, отворачиваясь к стене. — Спокойной ночи.

Через пару минут он уже храпел, оставив меня таращиться в потолок и думать.

Я слишком хорошо знала Хадсона. Возможно, палец и стал для него сюрпризом, но о Розалине и Энтони Марчетти он знал куда больше, чем говорил. Иначе задал бы куда больше вопросов.

Какая ирония. Не прошло и двух суток, а я уже нарушала данное себе обещание, собираясь закрыть глаза и остаться полностью уязвимой рядом с мужчиной, который нервировал меня своими противоречиями.

Глава 21

Меня удивило, что Адриана Марчетти выглядела совсем как Мэдди в ее возрасте. Удивило больше, чем ее крылья из ярко-зеленых листьев и ее способность летать. Я присматривалась, но не могла понять, все ли пальцы у нее на месте. Она махала мне, и ее ручки казались размытыми от быстрого движения. А потом она нырнула в пушистое белое облачко и исчезла. Когда она возникла снова, ее губы шевелились, но я не слышала ни звука. Она пыталась что-то мне сообщить.

А я не слышала. Я не слышала!

Адриана подлетала все ближе и ближе, как птичка в 3D-фильме, пока ее розовые губы и белые зубки не заполнили все поле моего зрения. Я видела широко раскрытый рот и трепещущие миндалины. Меня собирались вот-вот проглотить.

— Найди меня, — будто издевалась она, пока я скользила по ее горлу в теплый океан. — Найди меня.

Я резко села, промокшая от пота, с дико бьющимся сердцем. Стянула с себя пижаму и легла на спину, благодарно задрожав, когда ледяной воздух из кондиционера мазнул по моей мокрой коже.

С тех пор как я себя помню, мои сны всегда были входом в темное измерение, живое и настоящее, как реальная жизнь. Хуже всего был сон с погребением. Иногда два мира сталкивались, и я просыпалась в кругу призрачных лиц, которые исчезали, как только я пыталась к ним прикоснуться. Мои глаза были широко раскрыты. Пальцы касались воздуха тут и там, пытаясь доказать мне, что я одна. Бабушка называла их ночными гостями. Ученые объясняли это фокусом сознания, расстройством сна.

Просто сон, сказала я себе. Девочке из сна было года два или три. Адриане три так и не исполнилось. Я видела ее лишь в виде скульптуры в саду Розалины. Ей исполнился только год, когда ее похитили. И не имеется никаких доказательств тому, что она умерла. Так что нет ни малейшей причины считать, что у меня латентный дар говорить с духами, особенно учитывая тот факт, что этот дар передавался по папиной линии, а я не знала, кто мой реальный отец.

Я посмотрела на Хадсона, тихо и размеренно сопящего в своем мягком сером коконе, и подумала о том, сколько раз за сегодня я оказывалась голой в его присутствии.

Часы, отсвечивая синим, показали 3:07. Мое сердце вернулось в нормальный ритм. Однако нервы оставались под напряжением, как рождественские гирлянды.

Похоже, самое время проверить имейл. Я заметила, что Хадсон привез мою холщовую торбу, наверное, отобрал ее у ФБР в библиотеке. Результаты моего расследования были собраны с пола, скомканы и засунуты в сумку, как мусор. Мой ноутбук лежал на прежнем безопасном месте, в кейсе на столе. Я натянула футболку, которую снял с себя Хадсон, села и включила компьютер. Сразу же запустила почту.

Третье письмо буквально кричало:

ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ХОЧЕШЬ УМЕРЕТЬ ВОТ ТАК?

Maddog12296 определенно решил выражаться конкретнее.

На этот раз я не медлила. Я открыла письмо. Пустое поле и приложение с названием «Шоу Беннетов».

Мой антивирусник проверил файл.

И радостно сообщил мне, что вирусов не обнаружено. Я кликнула на «продолжить загрузку».

Первое же изображение заполнило собой весь экран, знакомое и незнакомое одновременно.

Это был не вирус, но от него становилось чертовски плохо.

* * *

Я не могла оторваться от жуткого слайд-шоу, которое автоматически меняло передо мной кадры. У меня была всего пара секунд на то, чтобы рассмотреть фотографию, прежде чем она меркла и сменялась следующей. И следующей.

Фред Беннет погиб страшной смертью. На кухне, когда готовил попкорн. Он яростно сражался за свою семью. Все поверхности, все стены, каждая плитка были покрыты потеками крови, словно кто-то расплескал кетчуп.

Женщина, агент ФБР, лежала у дальней двери в прачечную — окровавленная голова неуклюже опиралась на корзину для белья с рассыпанными полотенцами.

Алиса Беннет погибла, широко открыв свои чудесные голубые глаза. На первой фотографии, присланной Maddog12296, на снимке, который преследовал меня с тех пор, как я впервые открыла его на ранчо, лица девочки было не видно. Только сейчас я поняла: он сделал это намеренно — хотел, чтобы я представляла себе лицо Мэдди.

На этом фото Алиса лежала на том же мерзком сером ковре и, казалось, тянулась к руке своей матери, лежащей в полуметре от нее. В дверном проеме за ними виднелась окровавленная нога другого ребенка. Спальня мальчиков?

Я часто видела фотографии с мест преступлений. Прежде чем начинать терапию с детьми, я обязательно просматривала доказательства всех ужасов, которые они пережили. И я заметила, что эти снимки были сделаны с точностью и внимательностью судебного эксперта.

Фотограф-криминалист никогда не знает, что может в итоге оказаться важным, его работа — снимать все, обычное и невообразимое: наполовину собранные чемоданы, грязные тарелки в раковине, потрепанную книгу «Баю-баюшки, луна» на ночном столике, бутылку шампуня «Хербал Эссенсес» в душе. И конечно же, каждый труп со всех возможных ракурсов, каждую каплю крови.

Примерно тридцать фотографий в целом — явно лишь малая часть снятого в ту ночь, но впечатление они произвели. Эти фото не были загружены с сайта. Они были добыты из взломанной полицейской базы или фотоархивов ФБР.

Я посмотрела на Хадсона. Он не шевелился. Мои пальцы тихонько заскользили по клавиатуре, я переслала письмо с фотографиями Лайлу, чтобы его практичный, наметанный и не такой эмоциональный взгляд тоже прошелся по этому кошмару.

Было еще слишком рано, чтобы вставать, но я не рискнула бы закрывать глаза, зная, что мой мозг будет проигрывать изображения на бесконечном повторе. Лучше уж сосредоточиться на чем-то другом. Лайл дал мне пароль и код доступа к огромному сайту открытых отчетов, который год за годом обходился газете в немалую сумму. Свидетельства о рождении и смерти, телефонные номера, адреса, судебные постановления — вопрос пары секунд поиска.

Я быстро нашла Барбару Турман. Теперь она была Барбарой Монро, ей было за пятьдесят и она больше не работала репортером, освещающим киднеппинг для таблоидов Чикаго. Я записала в отельном блокноте номер ее телефона и адрес, затем выключила компьютер.

Похищение Адрианы Марчетти, убийство семьи Беннет, газетные вырезки в маминой депозитной ячейке. Как все это может быть связано?

Час спустя, когда запищал будильник Хадсона, я уже была одета после душа и готова до вечернего рейса завершить в Чикаго пару дел.

Maddog12296 добился успеха. Он вытащил меня на адски плодородное поле моего подсознания, о существовании которого я даже не подозревала.

* * *

Барбара Монро жила в одном из восстановленных каменных коттеджей в реконструированном районе на южной окраине Чикаго. Хаос из цветов и трав заполонил даже каменную дорожку, мгновенно завоевав мое расположение. В моих временных огородах сорняки почти никогда не приговаривались к смертной казни.

— Привет, ребята, я Барбара, — поздоровалась она со мной и Хадсоном, открывая нам дверь и придерживая за ошейник высокое, рвущееся вперед черное животное, в котором я с трудом опознала собаку, определенно самую мерзкую из всех, что мне доводилось видеть. Черная шерсть перемежалась проплешинами. На спине зверя были красные язвы, уже понемногу заживающие.

— Крикет, назад. Простите, у меня дочь-подросток, а у нее страсть к спасению бездомных животных. Этого еще не дрессировали. К слову, он не заразен, просто, по словам ветеринара, пожизненный уродец.

Я попыталась погладить костистую голову в чешуе, совершенно лысую, если не считать шерсти за ушами, и пес принялся благодарно лизаться. Что бы ни случилось с Крикетом, на его психику это не повлияло.

Два часа назад я позвонила Барбаре и представилась. Она явно была занята, но с радостью согласилась помочь.

— Я давно уже оставила это дело и переключилась на более прибыльную карьеру в рекламе, — сообщила она. — Я тогда встречалась с моим первым мужем, а ему не понравились звонки с угрозами посреди ночи.

Все так же удерживая рвущегося к нам Крикета, она пригласила нас в уютную комнату, набитую книгами, антиквариатом и стопками журналов «Атлантика», «Атне Ридер» и «Сайентифик Американ». И вновь хороший признак: человек читает интеллектуальные издания.

— Садитесь. Я пока запру Крикета. — Они с собакой исчезли, а я нацелилась на открытую картонную коробку, стоящую посреди комнаты. Как я могла удержаться? Ко мне взывали черные буквы, написанные маркером: СHICAGO INQUIRER.

— Даже не думай. — Хадсон потянул меня за собой на кожаный диванчик. — Давай просто ее подождем.

В коробке на полу виднелись вещи, которые я записала в бывшие обитатели репортерского стола, — пыльные поблекшие дипломы, заводная игрушка в виде ходячего арахиса с наклеенным поверх лицом Джимми Картера, чашка с колечками от кофе, на которой виднелся логотип газеты, стопка вырезок, раздувшаяся визитница и — самое привлекательное с моей точки зрения — куча старых блокнотов.

— Сложно поверить, что я это не выбросила, — сказала у меня за спиной Барбара. Теперь, не сгибаясь над собакой, она напомнила мне себя прежнюю, элегантную миниатюрную леди на высоченных шпильках Маноло Бланик, одетую в идеально скроенный черный костюм и вибрирующую от энергии, как во время старых репортажей. Похоже, на ниве рекламы и пиара Барбара тоже неслабый конкурент.

Она провела ладонью по искусно подстриженным волосам, слишком черным, чтобы считать, что дело обошлось без краски, и подняла с библиотечного столика липкий валик, чтобы избавить пиджак от налипшей шерсти Крикета.

— Наверное, я хранила эти вещи, потому что так и не закрыла последнее дело.

— Когда вы уволились? — спросила я.

— Сто лет назад. Сразу после похищения девочки Марчетти. Это была моя последняя и самая большая работа. Трамплин для карьеры, как сказал мне мой редактор. Однако мне не хватило характера, иначе я не позволила бы мужу уговорить меня на увольнение. Но мне тогда было всего двадцать пять. Что можно понимать в двадцать пять лет?

Я покивала.

— Я читала колонку, которую вы написали, когда прощались.

— О да. Наивные тирады молодого журналиста. Своеобразные плевки в океан. К тому времени мои вещи уже были собраны. Издатель злился на моего редактора за то, что тот пропустил это в печать.

— Вам действительно угрожали убийством? — спросил Хадсон.

— Только два раза. Один и тот же человек. Это было задолго до появления определителей номера. Он звонил и говорил мне, чтобы я прекратила писать, иначе меня ждет весьма неприятная смерть. Было действительно страшно, потому что он звонил мне домой по ночам, а я тогда жила одна. Ему нравилось меня будить.

Барбара присела на корточки и вытащила еще четыре блокнота, которых я не заметила, — они лежали на полу за коробкой.

— Это вам. Я их все пролистала. И практически все, что в них есть, я уже упомянула в печати.

— Вы не против, чтобы я их забрала? — Несмотря на то что прошло много лет, я удивилась: Барбара так легко расстается со своими пометками. Лайл скорее отрезал бы себе ухо.

— Я никогда не верила истории Розалины. Она в то время была законченной наркоманкой и знала, как пользоваться своей внешностью, чтобы вызвать симпатию окружающих. Я всегда сомневалась в ней, но полиция считала, что она говорит правду, поскольку то же утверждал свидетель похищения.

Я резко перестала пролистывать блокнот с ее пометками.

— Я не знала, что там были свидетели.

Барбара посмотрела на часы. Платиновые, отметила я про себя. Не журналистский аксессуар. Это заставило меня задуматься о ней в очередной раз. Серьги Барбары были из дорогого кованого серебра, квадратные — явно комплект с тяжелым браслетом на ее запястье.

— Эту деталь прессе не сообщали, — произнесла она. — И я выяснила не сразу, только через несколько дней после похищения, когда полицейский случайно проговорился мне. Свидетельницей была стриптизерша, подруга Розалины, она говорила, что хозяин убьет ее, если узнает, что она провела вечер не на сцене, а с Розалиной и ее девочкой. У нее было какое-то претенциозное итальянское имя, как у принцессы. Габриэла, кажется. Я наверняка записала его в блокнот. Ее история слово в слово повторяла рассказ Розалины, даже слегка чересчур. Полиция быстро отпустила ее и не привлекала к делу, я тоже.

Барбара начала собирать все обратно в коробку, в том числе дешевый кубок с гравировкой «Лучший начинающий репортер года», который она наклонила так, чтобы я наверняка его увидела.

— Простите, что тороплю, но у меня рекламная кампания по продаже очередного лекарства от импотенции. — Она подмигнула. — Такие штуки тоже способны изменить жизнь.

Эта изысканная подтянутая женщина ничем не напоминала слегка располневшую седую Барбару, совсем позабывшую о событиях прошлых лет, которую я представляла себе по пути сюда. Видимо, я тоже не соответствовала ее представлениям.

— Ты нравишься мне, Томми, — сказала она. — Ты совсем не такая, как я воображала. Я много времени провела на кушетке в кабинете доктора. Ты не похожа на типичных психологов. И получаешь нужное, потому что действительно слушаешь собеседника, вместо того чтобы выносить про себя приговоры и ставить диагнозы. Это лучший подход к делу. Поверь мне, я знаю.

Слишком уж мягко она стелила. Возможно, я не была достаточно настойчивой. Но, похоже, она чувствовала странное облегчение. Как далеко стоит заходить — всегда было главной дилеммой психолога. Я внезапно поняла, что сама она до сих пор не задала нам ни единого вопроса.

Барбара открыла черную кожаную сумочку, явно стоившую больше средней месячной зарплаты, и, вынув оттуда черный же бумажник, сунула пальцы в отделение за рядом сияющих кредитных карточек. И вытащила потрепанную фотографию с белой линией сгиба посередине — снимок явно лежал в сложенном состоянии не один год.

Это было фото милой маленькой девочки, сидящей за столиком перед пирожным с единственной зажженной свечой. На обороте поблекшими синими чернилами было написано «Адриана Марчетти». Я уверена, что мое лицо осталось невозмутимым: тренировки последней недели не прошли даром.

Барбара Монро продолжала свою противоречивую самодемонстрацию. Сильная, пробивная специалистка по пиару и при этом заботливая спасительница подобранных бродяжек. Сумочка за тысячу шестьсот долларов и фотография, напоминающая о чьей-то дочери, возможно, давно погибшей.

Барбара помедлила пару секунд и снова опустила руку в сумочку, на этот раз выуживая большой пергаментный конверт.

— Я решила отдать вам и это. Мой муж — мой третий муж, — поправилась она с сухой улыбкой, — считает, что я немного свихнулась на этом. Но пару лет назад я делала презентацию для начинающей компании, которая специализировалась на программах по изменению возраста. Знаете, для фото повзрослевших пропавших детей и всего такого. Я попросила их «состарить» Адриану в числе прочего набора образцов. Она была еще слишком маленькой, а фото отличается плохим качеством. Но если она сегодня жива, то будет выглядеть примерно так.

Однако прежде чем я успела раскрыть конверт, Крикет утробно завыл — низким жалобным воем собаки, которая знает, что скоро останется без людей, — и Барбара поторопила нас к двери.

— Каждый раз, когда мы уходим, он уверен, что мы не вернемся. Моя дочь вот-вот придет из школы и выведет его на прогулку. Точнее, Крикет вытащит ее погулять.

Барбара щелкнула дистанционным пультом в сторону синей «ауди» на дорожке и скрыла глаза за сексуальными темными очками — теперь ей никто не дал бы больше сорока.

Она исчезла за тонированным стеклом, сказав на прощанье фразу, о которой я не раз еще буду задумываться:

— Не разочаруйте меня.

Глава 22

Конверт оставался запечатанным, пока мы с Хадсоном не втиснулись в вагон чикагского метро, на синее пластиковое сиденье, липкое от субстанции, которую я предпочла не опознавать. Прямо напротив располагался листок социальной службы, рекомендующий использование розовых презервативов и своевременную диагностику рака груди. Ничего особо странного, учитывая, что игроки Национальной футбольной лиги надевают кроссовки цвета фуксии на поле, где пытаются друг друга убить.

Наш способ передвижения выбрал Хадсон, настояв на поездке в метро еще утром. После того как я показала ему слайд-шоу в отеле, он был тихим, почти мрачным. И не хотел становиться легкой мишенью в такси, а вот забитый народом поезд давал возможность уклоняться, нырять и перебегать из вагона в вагон, что показалось Хадсону приемлемым. Один из его маленьких пунктиков — контроль.

И все равно я считала, что мне повезло, когда он согласился заехать со мной к Барбаре Монро. А теперь его бедро прижималось к моему, словно горячая вафельница. То, что оба его кулака были готовы наносить удары в мою защиту, было лишь одним из многих бонусов.

Хадсон ненавязчиво разглядывал пассажиров нашего вагона, я занималась тем же. В углу сидела парочка в синих джинсах и одинаковых футболках с принтами «Рак, пошел вон!» Парочка тихо спорила. В другом углу бизнесмен в ужасном галстуке читал потрепанный томик Джона Гришэма. Все остальные выглядели такими же безобидными, но мой инстинкт, связанный с распознаванием подобного рода опасности, мог притупиться.

Я снова взялась за конверт и поняла вдруг, что часть меня размышляет, не будет ли это лицо на фото похожим на Сэди, что явно свидетельствовало о потере здравого смысла — я ведь держала Сэди на руках, когда она родилась. Пропавшая дочь Розалины была бы старше. Моего возраста.

На самом деле все обернулось разочарованием, а не драматическим откровением, как обычно показывают в фильмах.

— Барбару Монро ограбили, — сказал Хадсон, заглядывая мне через плечо. — Посмотри на этот нос. Как у Майкла Джексона.

— Она не платила за это, — сказала я, но Хадсон уже завязал разговор с испанцем средних лет, потягивающим кофе из «Старбакса». Они перешли на быстрый испанский говор, обсуждая вчерашнюю игру «Кабс».

Я смотрела на созданный компьютерной программой цветной снимок в моей руке. Настороженная женщина лет под тридцать, с короткими черными волосами и красными мелированными прядями, смотрела на меня с листа. У нее были глаза Розалины и маленький рот с поджатыми губами, который выглядел так, словно она вот-вот выплюнет: «Кто ты, мать твою?» Нос был слегка вздернут и смотрел влево, словно художник так и не решил, что с ним сделать. Она была совершенно не похожа на сияющего ангела с фонтана Розалины.

От фотографии буквально несло неестественностью, как от плохо забальзамированного трупа.

Сияющая восковая кожа. Черты лица, которые не сочетаются друг с другом. Волосы, жесткие, словно намертво схваченные лаком. И на кой черт художник добавил ей красные пряди?

Я перевернула листок и увидела пометку от Барбары, в которой говорилось, что она отдала художнику фотографию Розалины и мутный полицейский снимок того парня, который ее изнасиловал. Дрянь какая. Она подписала: «Надеюсь, это поможет!» и поставила размашистую подпись в виде сильно беременной «Б».

Программы по изменению возраста человека на фото шагнули далеко за грань тех любительских технологий, результат которых я держала в руке. С чего Барбара Монро решила, что это фото мне поможет?

Потный, невероятно крупный мужчина рядом со мной невыносимо вонял комбинацией лосьона «Олд Спайс», лука и чеснока. Его бедро залезло на мою часть синего пластикового сиденья сантиметров на пять. Я вежливо улыбнулась и вытащила первый из блокнотов Барбары.

Они оказались худшим кошмаром газетного юриста. Барбара использовала жуткий вариант стенографии, в лучшем случае загадочный: беглый почерк с завитушками и хвостиками; то короткие фразы, то просто слова, а иногда целые предложения, чаще всего с тремя восклицательными знаками. Содержимое блокнота, как и ее статьи, казалось слишком поверхностным — Барбара в основном делала пометки и задавала вопросы самой себе.

Бел. тапок дев-ки.

Розалина пьяна???

Чрн седан.

Я знала психологов, которые работали так же — строчили каракули, используя блокноты преимущественно как сборник подсказок. Но они при этом пользовались еще и диктофоном. Хотя, опять же, возможно, я слишком строго подхожу к ее работе. Я встречала пару людей с фотографической памятью и очень им завидовала, в том числе и девятилетнему аутисту, который смог описать татуировку в виде петуха на руке мужчины, который ограбил бабушку, — описать настолько четко, что присяжные вынесли приговор за десять минут.

В мешанине слов выделялось одно имя: свидетель Розалины.

Не Габриэла — Гизелла. Гизелла Руссо, имя написано на всю страницу, наискосок, рядом всего лишь одна фраза: слишком толстая для стриптиза.

И еще имя первого полицейского, прибывшего на место, — Милт Добрженецкий, с большой пометкой: СП? Проверить!!! По крайней мере в этом она была осторожна. Я попыталась расшифровать непонятные буквы рядом с его именем, приложив лист блокнота к стеклу. Поезд проносился мимо домов, которые создали калейдоскоп света и тени.

Я ткнула локтем Хадсона. Он дремал, словно всю ночь занимался со мной сексом, а не храпел девять часов кряду.

— Как думаешь, что это? — спросила я, показывая на слова. Он взял у меня блокнот, мазнул по нему взглядом и бросил мне на колени, подтверждая мою догадку.

— Тут написано «волосы в носу», — сказал он. — Что на обед?

* * *

Я вошла в номер, и внезапно меня прошило ощущение того, что мама именно сейчас испускает последний вздох. Именно сейчас, в тысяче миль от меня. Дрожащими пальцами я набрала номер больницы.

Дежурная сестра была спокойна.

Никаких изменений. Вэйд присматривает за ней.

Никаких изменений, горько подумала я.

И отшвырнула телефон с такой силой, что он отскочил от кровати и упал на пол. Детский жест, знаю, но меня переполняла злость. Жаркая, горькая злость каждый день становилась все больше, питаясь знанием того, что женщина, невидящими глазами изучающая больничный потолок, слишком долго ждала возможности рассказать мне правду.

Были ли моменты, когда слова правды хотели сорваться с ее губ? Когда мы вместе качались на качелях, глядя на звезды или облака потрясающих форм? Когда она помогала мне с генеалогическим древом для школы в шестом классе? Когда я уезжала в колледж? Мне этого не узнать.

Я услышала тихий щелчок в замке, и дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену. Все произошло так быстро, что мне хватило времени лишь наполовину скрыться за тяжелой оконной шторой.

Хадсон.

Вернулся из похода к отельному автомату, добыл себе колу. Не припоминаю, чтобы давала ему ключ.

— Где охрана, мать ее? — злобно спросил он.

— Ты хоть когда-нибудь, хоть раз можешь войти тихо? — Я выскочила из-за шторы, пытаясь утихомирить сердце. — Понятия не имею, куда подевалась охрана.

— Сейчас проверим.

Он вытащил телефон.

— Агент Воринг? Хадсон Бэрд.

Даже с расстояния в четыре фута я слышала, как непрерывно щебечет женский голос.

— Ладно, — сказал наконец Хадсон. — Да. Я хочу присутствовать. Через двадцать минут. Что с номером Томми? Жаль это слышать. Ага. Согласен. Она может оставаться в номере, пока я не вернусь.

Вот эта последняя фраза меня разозлила.

— Спасибо. Скоро буду. — Он сунул телефон обратно в чехол на поясе. Я заметила, что за пояс заткнута кобура пистолета, и поняла его сегодняшний выбор — свободная футболка. В Техасе подобные сразу выдавали «заряженного» носителя.

— Появился адвокат Луи. Они пригласили меня присутствовать на втором этапе допроса. Твою охрану отозвали на стрельбу в школе. — Он вскинул руку, увидев выражение моего лица. — Сильно пострадавших нет. Что до Луи, то сейчас ты здесь в безопасности. Его поймали на месте преступления. Им достаточно добиться признания. Мне кажется, они используют попытку твоего похищения, чтобы наказать Луи за кое-что потяжелее. К примеру, семейный наркобизнес.

Он вытащил верхний ящик комода и вынул из него Библию Гедеона, синюю с золотым тиснением. В идеальном состоянии, словно ее никто никогда не открывал. С 1908 года, когда баптисты начали раскладывать эти библии в номерах отелей. Гедеон, насколько я помнила, во всем повиновался Богу. Несмотря ни на что.

— Поклянись, что останешься в номере. И что закроешься изнутри на задвижку, когда я уйду.

Крутой военный парень стоял передо мной с Библией в руках.

Просил меня.

— Поклянись на этой Библии душой Девы Марии.

Я забыла, что он ревностный католик. А он забыл, что мне нельзя доверять, даже если дело касается Библии.

Я слегка кивнула.

Он посмотрел на часы.

— Я вернусь к пяти. К тому времени нам уже обеспечат охрану в аэропорту.

Как только он вышел, я глубоко вздохнула, наслаждаясь ощущением чисто убранного номера, и напомнила себе оставить большие чаевые уставшей горничной, которую я повстречала в холле.

А потом мне представились крошечные косточки пальца, попадающие под всевидящее око сканера в аэропорту. В ванной я уложила коробочку в косметичку, надеясь, что палец затеряется в мешанине цилиндров с помадой и тушью.

Мне не терпелось выбраться из номера. Но вместо этого я открыла ноутбук, сунула в него старую флешку, которую раскопала на дне сумки, скопировала слайд-шоу и осторожно спрятала флешку в маленьком боковом отделении, закрыв его на молнию.

С куда меньшим энтузиазмом я взялась за холщовую сумку из библиотеки, в которую были небрежно засунуты сделанные вчера копии статей. Я тщательно разделила истории о похищении Адрианы Марчетти и статьи по делу об убийстве Фреда Беннета, затем разложила их в хронологическом порядке и подчеркнула маркером имена людей, чьи воспоминания можно было выудить позже. Список телефонных номеров, которые нужно узнать. Это было похоже на чистку духовки — нудная работа в сочетании с мрачным осознанием того, что результат не удержится, а если так, то зачем морочить себе голову?

Я снова села за ноутбук и ввела в поисковике «Гизелла Руссо». За пять минут нашелся некролог, датированный 1982 годом. У Гизеллы остались мать и две младшие сестры. Вместо цветов семья попросила сделать пожертвования местной католической церкви, ведущей кампанию против наркотиков. Подруга Розалины прожила всего год после похищения Адрианы.

Так и не успокоившись, я набрала в строке поиска «Эллис Айленд». Щелкнула по бесплатному сайту, прошла регистрацию и начала поиски пассажира по имени Ингрид Маргарет Анкрим, прабабушки из легенды моей мамы. Ни одного совпадения. Надо же, какой сюрприз.

Я наугад набрала Ингрид Маргарет Рот, имя, которое Джек обронил в номере отеля. И удивилась, когда получила ссылку. Я щелкнула по ней. И вот она. Ингрид Рот, шестнадцать лет, отплыла из немецкого порта в Бремене в 1892 году.

Что-то все же было правдой.

Мне пришлось побороть сильнейшее желание поговорить с Сэди и Мэдди, связаться с теми, кого я люблю. Я до сих пор не слышала от них ни слова, и это меня волновало.

Я снова посмотрела на часы. Два с половиной часа до отъезда. Мне было неудобно нарушать данное Хадсону обещание. Но вещи я уже упаковала. И была на взводе.

Мне нужно было что-то сделать.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы найти телефонный номер старомодным способом — через справочную.

И на то, чтобы убедить его встретиться со мной.

* * *

Он возвышался четкой, резкой фигурой на вершине холма, сгорбленный, как дерево, уставшее бороться с ветром. Я заметила его сразу, как только такси завернуло за угол, так что купленная у ворот карта кладбища мне не понадобилась. Моим указательным столбом стал сам старик.

Я подвинулась чуть вперед на сиденье и указала таксисту:

— Остановитесь как можно ближе к тому джентльмену.

Таксист притормозил у ближайшего каменного склепа со ржавым замком и крошащейся скульптурой пастыря, охраняющего дверь к позабытым фамильным костям.

Старик был в нескольких рядах от меня. Он не оборачивался, опустившись теперь на колени и вырывая сорняки, паутиной оплетающие могилу.

Небо казалось здесь больше. Кладбище, испещренное редкими деревьями и тысячами надгробий, тянулось во все стороны. На востоке облака сгущались, как темный дым, и таксист посоветовал мне поторопиться: по рации передали сильную грозу.

Я неуклюже выбралась, стараясь не наступать на могилы и думая о том, какую чудесную мишень для снайпера я сейчас собой представляю. Всего на миг, но совершенно всерьез мне захотелось вскинуть руки и закричать: «Да пристрели же меня!»

Чтобы все наконец закончилось.

Вместо этого я замедлила шаг, как и положено скорбящему посетителю с довольно безвкусным пластиковым венком из белых орхидей, который я купила в одном из цветочных магазинов, сгруппированных вокруг кладбища.

Венок сейчас выглядел глупо и фальшиво во всех смыслах этого слова.

Продавщица тут же определила во мне новичка и презентовала ламинированный список «Десять цветочных правил, принятых для кладбищ Чикаго», после чего проводила в помещение с искусственными растениями, ведерками и крошечными пластиковыми статуэтками Девы Марии, Иосифа и ангелов, усаженных на длинные палки. Я послушно рассматривала букеты, думая о том, что эти христианские святыни наверняка штамповались в Китае последователями буддизма.

Я отказалась от святых дев, взиравших на меня с упреком, и выбрала золотистого пластикового ангела, размышляя о том, сколько тысяч таких экземпляров медленно разлагается сейчас в земле местных кладбищ.

Теперь я жалела, что не прислушалась к первой своей мысли о единственной розе, какой бы банальной она ни была. Черт бы побрал правила кладбищ в Чикаго, запрещающие живые цветы! Моя нога просела в мягкую ямку под травой, в том месте, где десятью футами ниже лежала чья-то голова. Я вздрогнула и молча извинилась перед Питером Теодором Островским, который опочил здесь в 1912 году.

К тому времени как моя тень накрыла ее могилу, старик уже избавился от большей части травы и клевера, очистив крошечную квадратную плиту на земле.

Сьюзен Бриджет Адамс

Нашему ангелу, все еще стремящемуся вверх

3 января 1977—19 января 1980

— Ей нравилось лазать по деревьям, — сказал отец Сьюзи. Он все так же стоял на коленях, глядя вдаль, словно не осмеливаясь обернуться. — Стоило недосмотреть, и она уже сидела на вершине старого дуба на заднем дворе. Я должен был за ней проследить. Но я зашел в дом, всего на секунду.

Всего на секунду.

Однажды я консультировала убитую горем девушку, чья годовалая сестра утонула в бассейне на заднем дворе, во время вечеринки, пока все взрослые стояли вокруг, болтали и попивали вино.

Шесть месяцев назад шайеннский первоклассник погнался за своим футбольным мячом и угодил прямо под колеса курьерской фуры в тот миг, когда его мать шагнула в дом, чтобы забрать звонящий мобильник со столика в коридоре. В первый же день на ранчо он просто потребовал поднять его из инвалидного кресла в седло.

Всего на секунду, говорила мне его мать, а теперь ему до конца жизни придется шагать на протезе.

— Три месяца она пролежала в коме, — сказал мистер Адамс. — Мне кажется, так только хуже. Когда у тебя есть надежда.

Он перекрестился и с трудом поднялся на ноги, опираясь на трость. Я инстинктивно потянулась помочь ему. И внезапно вспомнила, что ему всего шестьдесят. Он еще не старик. Это горе высушило его.

Я не знаю, кто из нас сделал первый шаг.

Но мы стояли там, два незнакомца, крепко обнявшиеся на одиноком холме, пока не начался дождь.

Глава 23

Я пообещала таксисту пятьдесят долларов сверху за то, что он перестанет сигналить и позволит нам воспользоваться зеленым полосатым зонтом для гольфа, поселившимся в багажнике благодаря забывчивости кого-то из пассажиров.

Дождь не переставал, но, лишив таксиста удовольствия подслушать наши истории, мы с Альбертом Адамсом устроились на кованой скамье у могилы его дочери.

Было несложно уговорить его на эту встречу, несмотря на то что я была для него всего лишь незнакомым голосом в телефонной трубке, рассказывающим невозможную историю. Частично я говорила ему правду, частично лгала, сказав, что лишь недавно обнаружила, что мой номер социального страхования совпадает с номером Сьюзи из-за какой-то бюрократической ошибки. Я сказала, что хочу узнать, родная ли я своим родителям, и надеюсь, что он сможет помочь мне найти ответы на некоторые вопросы.

Он, похоже, не удивился. Сказал, что собирался сегодня на кладбище. И с радостью встретится со мной у себя дома, в пять, за обедом с одной из своих дочерей.

— Я не был здесь уже много лет, — признался он, вытирая для меня скамью носовым платком. — Все изменилось. Но боль осталась той же. Кажется, это мой последний визит сюда.

Я села рядом с ним, и мокрый ветер растрепал мои волосы, бросая их в лицо, чему я даже обрадовалась. Я не спеша заплела волосы в длинную косу и обернула вокруг головы. Хадсон всегда говорил, что эта прическа девчонки из прерий напоминала ему времена, когда он учился в католической школе. Иными словами, мне шло.

Отец Сьюзи представился, крепко пожав мне руку костистой ладонью с бумажно-тонкой кожей.

— Пожалуйста, зовите меня Эл, — попросил он.

Он настоял на том, чтобы укутать мои голые плечи своим свитером, и на том, что сам будет удерживать зонтик над нашими головами.

— Я много лет ждал этого звонка, — сказал он мне.

— Вы обо мне знали?

— Я знал, что номер Сьюзи отдали кому-то по программе защиты свидетелей. Но мне всегда хотелось подтверждения, хотелось увидеть собственными глазами, что жизнь Сьюзи продолжилась в ком-то другом.

— И вот она я. — Мне действительно было неловко. Я не стала изображать удивление, когда он упомянул о программе защиты свидетелей, но Эл, похоже, этого не заметил.

— Да, и вот вы. — Он взволнованно улыбнулся. — Мне нравится думать, что я могу увидеть по глазам душу другого человека. Ваша душа сияет.

Дождь прекратился, и он уложил зонт на землю. Открыл бумажник, распухший от множества школьных фотографий своих тринадцати внуков, чтобы я могла на них полюбоваться. Его дешевые туфли, наверняка из «Волмарта», изначально не могли похвастаться хорошей формой, а теперь еще и промокли. Он сказал, что ему нужно торопиться. Он не хотел пропустить автобус в 16:13.

Прямо на глазах он словно съежился. Дождь снова закапал, а мне так не хотелось, чтобы он подхватил воспаление легких. Пришлось настоять на том, что теперь моя очередь держать зонт. Я боялась упустить время.

И вот девочка со светлой душой решилась нажать на свидетеля.

— Прежде чем уйти… Вы не могли бы сказать, почему мне пришлось исчезнуть?

Эл прикрыл глаза, заставляя себя вернуться в тот ледяной январский день, когда он хоронил свою дочь.

Через несколько часов после похорон Сьюзи у них появился мужчина в костюме, сказал он. Просочился между соседями, которые за кухонным столом поглощали куриную запеканку и красные бисквиты.

— Он был крупным мужчиной. Властным. И ему явно было некомфортно в костюме. Кажется, он надел его лишь из уважения к смерти Сьюзи. Я подошел представиться, поблагодарить за сочувствие. Я принял его за одного из коллег моей жены.

— Но он не был ее коллегой.

— Он спросил, можем ли мы поговорить наедине. У нас был маленький дом. С тех пор мы его перестроили. А тогда мы надели пальто и вышли на заднее крыльцо, он предложил мне закурить. И рассказал, что работает в программе защиты свидетелей. Сказал, что они сожалеют об уходе Сьюзи и что время неподходящее, но правительству нужен номер ее социального страхования. Номер понадобился для другого ребенка. Его команда не хотела обращаться по прямым официальным каналам, чтобы не засветить номер. Он не говорил вслух, но я понял, что речь идет о мафии. Он действительно волновался о том, что правительственных клерков смогут подкупить.

Гром прокатился над нами, как удар басов через усилитель. Я почти не слышала его. Дождь холодными иглами колол наши бока. Я наклонила зонт, заслоняя нас от ветра, и подалась вперед.

— …Он сказал мне, что пытается спасти ребенка, который еще даже не родился. Что о ребенке знают всего несколько людей. Звучало это отчаянно и было вполне похоже на правду. Тогда нельзя было найти ни одной газеты, где не было бы статьи о продажном политике или неопознанном теле, найденном в воде. Я никогда не забуду Даниэля Сейферта, продавца стеклопластика из Бенсенвилля, который был готов свидетельствовать против мафии. Его застрелили на глазах у жены и ребенка. И Джои Клоуна они поймали всего пять лет назад. Помните это дело?

Я кивнула. Но он, похоже, не заметил.

Его лицо стало еще на оттенок бледнее. Тоненький голосок в моей голове просил меня перестать, быть любезной, отпустить его домой к обеду с дочерью.

— Я спросил его: «Почему вы пришли ко мне?» Он ответил, что я оказался нужным человеком в нужное время. Сказал, что я благородный и честный гражданин. Он знал, что я ветеран вьетнамской войны.

Эл прочистил горло.

— Мне хотелось ему поверить. Как бы я ни злился на его вмешательство… наша Сьюзи только упокоилась в могиле… Но мне нужно было какое-то оправдание. Я ведь только что убил свою дочь.

— Вы не можете винить себя… — начала я бесполезное утешение, которое никогда не использовала со своими пациентами.

Но мистер Адамс потерялся в прошлом и не слышал меня.

— Я не хотел отдавать жизнь моей дочери, но он работал, как отбойный молоток. У меня было чувство, что от моего согласия ничего не зависит, а если я откажусь, то лишь поставлю под угрозу близких.

— И вы согласились?

— Я солгал бы, если бы скрыл, что он получил согласие, когда протянул мне конверт с десятью тысячами долларов. Двадцатками. Он знал, что мы нуждаемся в деньгах. Меня уволили с работы. Моя жена была на шестом месяце беременности. И через три дня после смерти Сьюзи у нее начались кровотечения. От стресса. Врач запретил ей работать, иначе она могла бы потерять и второго ребенка.

Его дочь. Возможно, та, кто сегодня готовит ему ужин. Та, кто повесит сушиться его мокрую одежду, когда он вернется домой, и будет ругать его за то, что сидел на кладбище под дождем, заболтавшись с чужой женщиной. Хотя эту часть истории он может и утаить.

— Он сказал, что деньги мы получим только при полном содействии с моей стороны. Нам нужно было совершить пару операций. Он велел мне поговорить с женой. В ту ночь она убедила меня. Это был самый жуткий момент нашего брака. Мы спорили снова и снова, обговаривая, сможем ли позволить себе пару лишних слов на надгробии Сьюзи. Она сказала: «Нам нужно жить ради этого ребенка» и положила мою ладонь себе на живот. Мэри Элизабет толкнулась внутри. Никогда не забуду тот миг.

— И тот мужчина пришел снова? С деньгами?

— Два дня спустя я позвонил по номеру на его визитке. Он появился у нас через час, и мы обменялись конвертами. Я отдал ему все, что он хотел: свидетельство о рождении Сьюзи, ее карточку социального страхования, все документы, которые касались ее жизни. Следующие пятнадцать лет в день ее смерти нам приходили официальные конверты с наличными. Обычно пять тысяч, иногда больше. Без писем. Без объяснений. Лишние деньги не были частью сделки. Мы оба знали, что это лично от него.

— Вы помните почтовые штампы?

— Из разных мест. Из городов, о которых я даже не слышал. Однажды я позвонил по тому же номеру, чтобы поблагодарить его. Номер был отключен. Я боялся что-то выяснять. Нам платили за сохранение тайны. А мне нужно было защищать семью.

— Ваши дети знают? Или еще кто-нибудь?

Он покачал головой. Меня поражал тот факт, что человек способен держать в себе подобное столько лет. Он был хранителем секретов, как моя мать. Возможно, такие люди встречаются не так редко, как мне казалось.

— Сьюзи вчера приходила ко мне во сне, — выпалила я вдруг. — Мне кажется, она была немного другой… но это была она. И она была счастлива.

Я поерзала на скамье, прекрасно понимая, как безумно это звучит вне круга моей семьи, где в подобное верили.

Эл Адамс коснулся моей щеки, и в тот же момент ветвистая молния осветила его лицо и надгробия за ним. Я вдруг поняла, что держу над нашими головами весьма опасный громоотвод.

— Нам лучше уйти, — поспешно сказала я. — Мой таксист отвезет вас домой. Или до автобусной остановки. Как захотите. За мой счет.

— Мне нужно попрощаться, — сказал он, и я поняла.

Мы подошли к могиле Сьюзи, и мистер Адамс воткнул металлические ножки венка в размокшую землю у надгробия. Я воткнула в центр моего золотистого ангела на палочке и отошла на шаг. Не так уж плохо. Венок здесь смотрелся лучше — с каплями дождя на пластиковых листьях он выглядел почти живым. И ангел, похоже, радовался тому, что нашел работу.

Прежде чем мы высадили Эла на автобусной остановке, он открыл бумажник, набитый фотографиями внуков, и вручил мне поблекший снимок Сьюзи, малышки с каштановыми кудрями и пухлыми щечками. Моя печальная коллекция мертвых девочек нашла пополнение.

— Можете забрать и это. — Он протянул мне визитку с потрепанными краями. — Я хранил ее с того самого дня, когда повстречал его. Больше она мне не нужна.

Такси тронулось с места, и я прочитала имя на визитке.

Уильям Т. МакКлауд. Федеральный маршал. Фанат бейсбола. Владелец ранчо. Нефтяник. Отец мальчика по имени Так и двух девочек, Томми и Сэди.

* * *

Уильям Тревис МакКлауд, человек, который меня вырастил, всю жизнь носил одно и то же имя. В честь неудачливого командира битвы за Аламо.

Еще прежде, чем Техас стал именем нарицательным, коренные техасцы гордились своими корнями, и большинство из них гордится до сих пор. Однажды во время весенних каникул папа отвез меня и Сэди в Сан-Антонио и показал примерное расположение северной стены Аламо, с которой рухнул с простреленной головой его давний тезка.

Командующий Уильям Тревис, сказал нам папа, перед битвой провел мечом линию на песке. Каждому из своих людей он дал возможность переступить ее и драться с превосходящими силами или с честью отступить. Мы даже не спрашивали, как поступил бы папа. Отступление было не в его природе.

Из-за отца я привыкла делить всех людей на два типа: тех, кто спрыгнет с лодки в бурный поток, чтобы спасти тебя, и тех, кто не спрыгнет.

Такой стандарт мой папа установил в один из летних дней на озере, когда мне было лет десять. Мы целый день катались на водных лыжах и плавали с трубками, пока ветер не начал поднимать сильные волны. Мы с мамой еле вытащили Сэди из воды, чтобы папа отвел наш катер обратно в док.

Мимо пролетела моторная лодка с хохочущими подростками, обдав нас веером брызг и так подпрыгивая на белых барашках волн, что я сразу поняла — они перевернутся. И в полусотне метров от нас так и случилось.

Я еще не успела понять, что происходит, а папа прыгнул в воду гладким чистым движением, которое казалось физически невозможным для такого массивного мужчины. Мама схватила руль и велела нам достать надувные подушки, которые могли использоваться как спасательный круг. Три таких подушки ветер вырвал у меня из рук, и они бесполезными поплавками заскользили по воде. Между волн то появлялись, то пропадали две головы. Еще один подросток пытался уцепиться за перевернутую лодку. Мама подвела катер ближе и выключила мотор, чтобы нечаянно не переехать кого-нибудь.

— Веревку! — крикнул нам папа. Я бросила толстую веревку, всегда привязанную к кольцу на корме именно на такой случай, но силы моего броска едва хватило на жалкий метр. Папа огромными гребками добрался до нее и проплыл метров тридцать до подростков, которых течением уносило на опасное расстояние.

— Тяните! — закричал он. Мы, трое, начали тянуть, а папа направился к парнишке, цеплявшемуся за лодку. Мы подняли парня и девушку на борт, а папа уже плыл к нам, обхватив третьего за шею приемом водных спасателей.

— Лиза. Моя сестра… — Девушка с трудом выдохнула это, когда папа добрался до борта. Он устал от борьбы с разбушевавшимися волнами.

Девушка это заметила и лихорадочно заметалась.

— Нас было четверо! Вы должны спасти Лизу!

— Уилл… — я слышала мольбу в мамином голосе. Она хотела, чтобы он остался.

Но папа уже исчез под водой. Прошли три самые долгие минуты в моей жизни, и его голова снова вынырнула, увлекая за собой Лизу. Та была умной девочкой. Она нашла воздушный карман под перевернутой лодкой и все это время молилась. Бо́льшую часть прошедших трех минут папа в том же воздушном кармане уговаривал Лизу набраться мужества и выплыть с ним на поверхность. Каждый День благодарения мама Лизы присылала папе открытки, пока не умерла от рака. Лиза теперь работает в неонатальном отделении, спасает жизни других детей.

Я проследила за каплей дождя, оставлявшей след на окне такси. Мне так хотелось верить, что в моих венах течет героическая кровь моего папы. Вопросы о том, какую роль он сыграл в происшедшем, возникали снова и снова, но я отталкивала их. Я позволила себе полностью сосредоточиться на мамином предательстве, потому что в него было легче поверить. Но больше игнорировать вопрос о папе не удавалось.

Та ссора мамы с отцом, которую подслушала Сэди. Подозрения Джека Смита, который сказал, что я родилась под программой защиты свидетелей. Странные звонки Чарлы из тюрьмы. Сумасшедшая история Розалины. Таинственный Энтони Марчетти. Эл Адамс и визитная карточка в моей руке. Я погладила пальцем выпуклую эмблему.

Уильям Тревис МакКлауд.

Твой отец говорит, что защищает тебя.

Те же слова. Не тот отец.

Папа рисковал жизнью ради совершенно чужих ему людей. Я видела, как он это делает. И не знала, что я тоже ему чужая.

* * *

Палец миновал рентген в аэропорту без малейших осложнений, а вот с маникюрными ножничками за восемь баксов пришлось расстаться.

— Ты что-то мрачная, — заметил Хадсон, засовывая сумку с моим ноутбуком на полку над нашими сиденьями. — Ты и двух слов не произнесла после выезда из отеля. Кроме «твою мать», когда попрощалась со своими ножничками.

Я не сказала Хадсону о том, что уходила из отеля на встречу с Элом Адамсом. Хотела рассказать, но знала, что он будет в ярости. Свой же вечер Хадсон описал как пустую трату времени. Два часа он ждал, когда появится адвокат Луи, а потом тот посоветовал Луи не отвечать на бо́льшую часть вопросов.

— Я просто устала, — сказала я, поднимаясь на цыпочки, чтобы стянуть одеяло, лежавшее на верхней полке у самой стены.

Хадсон жестом пригласил меня на место у окна, я устроилась поудобнее и закрыла глаза. Искрящаяся энтузиазмом стюардесса начала свое шоу, напомнив мне старый выпуск «Субботней ночи» с Тиной Фей. Мои мысли свободно дрейфовали.

Память — такая забавная штука.

Перспектива еще забавнее.

Теперь я знала, почему мама одевала нас как мальчишек и коротко стригла нам волосы.

Почему она назвала девочку странным именем Томми.

Почему закрашивала свою приметную седую прядь.

Почему устроила тайное убежище от грозы в нашем шкафу.

Почему любила нашего отца и вышла за него замуж.

И почему человек, которому я доверяла больше всех в мире, хранил от нас ее секреты до самого последнего вздоха.

Хадсон листал иллюстрированный спортивный журнал, а я наслаждалась видом на великолепный оранжево-золотой закат, устроивший частное шоу для всех пассажиров левого крыла самолета. Я ощутила, как что-то мягко сжимает мое колено, опустила взгляд и увидела большую ладонь Хадсона, предлагающую утешение. Я подумала о возможности признаться ему во всем, пока мы парим над землей. Но вместо этого просто накрыла его руку своей и оставила ее там.

Каждое «почему» в моем списке отдавалось болью. Нужно прекратить подсчитывать предательства, иначе я просто сойду с ума. Нужно перестать просеивать воспоминания, иначе я начну представлять себе и то, чего не было.

В колледже я изучала гражданское дело двадцатилетней девушки, которая заявила, что «восстановила» воспоминание о своем детском преподавателе музыки. Сказала, что образ того, как он стоит за ней, ладонями сжимая ее груди, пока она играет пьесу Бетховена «К Элизе», появился в ее памяти, когда она десять лет спустя принимала душ. В ходе дела всплыли истории шестнадцати молодых людей, ставших в детстве свидетелями убийства родителей.

Воспоминания об убийстве жгли как клеймо, навсегда впечатавшись в материю их мозга. И ни один из них, каким бы маленьким ни был на момент происшествия, не забыл того, что случилось. Многие до сих пор описывали ужас вплоть до мельчайших подробностей. Ужасные моменты запоминают все без исключения. К сожалению, это касается только ужасных моментов.

Насколько я понимала, проблема заключалась в том, что мне приходилось искать единственное маленькое зернышко в груде сыпучей пшеницы. Если бы только можно было развернуть самолет и отправиться в детство, я нашла бы это зерно и поняла бы, что с ним делать. Моя голова ткнулась в бесполезную самолетную подушку рядом с мужчиной, который обо мне искренне беспокоился и хотел, чтобы я была в безопасности. Но ничто не мешало липкому страху ворочаться у меня в животе. Самолет резко развернулся, и у меня возникло странное чувство, словно я сейчас выпаду в иллюминатор и окажусь в одном из крошечных бассейнов, проплывавших под нами.

Что, возможно, и к лучшему.

С каждой милей, приближавшей нас к границе Техаса, моя грудная клетка сжималась сильнее и сильнее, словно кто-то сдавливал ее в тисках.

Глава 24

Хадсон высадил меня у «Ворсингтона», явно не в духе от того, что приходится меня оставлять. Он приказал мне не выходить из номера и открывать дверь только служащим отеля.

Ему пришлось бросить клиента, чтобы помчаться ко мне в Чикаго. Он не сказал кого. Но зато завтра вечером, когда закончит задание, он будет полностью принадлежать мне.

Полностью. Мне.

Когда мы летели там, в небесах, между нами возникло то знакомое пространство, в котором витали все несказанные нами слова. К примеру, я никак не могу смириться с мыслью о том, что Хадсон был на войне и вернулся, а теперь может погибнуть здесь, из-за меня.

Так что звонок Виктору, сразу после того как за мной хлопнула дверь номера, дался легко.

Я не хотела рисковать ничьей жизнью, кроме своей.

Я больше не хотела, чтобы мной манипулировали. Ни Хадсон, ни мама, ни maddog12296.

Я хотела сменить белье и сжать в руке пистолет.

Я хотела домой.

* * *

Виктор выпустил меня у нашего почтового ящика в начале дороги. Было около полуночи, фонари системы безопасности вокруг дома мерцали сквозь ветви деревьев.

Так решил не Виктор. Я. Мне нужно было пройтись пешком, чтобы прочистить сознание. Я хотела почувствовать бездонное ночное небо над головой, увидеть, как звезды сияют рождественской гирляндой среди лета, вспомнить, как может ощущаться техасская ночь — уютным покрывалом, а не угрозой.

Примерно на полпути к дому с меня уже ведрами лил пот, а сама я жалела, что не позволила Виктору занести на крыльцо мой чемодан и рюкзак. А он ведь предлагал. И еще я заметила под ветками ближайшего к дому дерева криво припаркованную машину. Не папин пикап, у которого слегка стучало под капотом. Я оставила его в гараже, когда уезжала, решив воспользоваться такси до аэропорта. Неужели Сэди уже вернулась из Марфы? Свет в окнах не горел. Возможно, она уже спит. Но какого черта она не осталась в отеле, как я просила?

Пару минут спустя я резко остановилась. Это был не внедорожник Сэди. А маленький зеленый джип, частично загнанный на траву. Фонарь светил прямо на него, и за ветровым стеклом виднелось золотое ожерелье, свисающее с зеркала заднего вида.

Несколько дней назад этот джип был припаркован у моего пикапа в гараже.

И забит коробками и бумагами.

Тот самый, с признаками патологического собирательства.

Ни малейшей попытки спрятать джип. Никого внутри.

Я бросила на траву чемодан и рюкзак и, пригибаясь в тени, подобралась как можно ближе к машине.

Номера из Коннектикута.

Последние метры по открытой дорожке я пробежала, а затем присела у пассажирской двери и потянула на себя ручку. Закрыто.

Я застыла, задержала дыхание и прислушалась. Ни звука, не считая стрекота цикад у фонарей, и шипения, с которым некоторые из них, видимо, поджаривались. Я на четвереньках пробралась по гравию к водительской двери, отчетливо понимая, что становлюсь отличной мишенью для стрелка, который может находиться в доме или на крыльце.

Я тронула ручку. Бинго!

Открыв дверь на четверть, я проскользнула внутрь и быстро закрыла ее за собой, чтобы выключился свет. И плашмя бросилась на пассажирское сиденье. Рычаг переключения передач врезался мне в живот, под носом на полу оказались пустые обертки из «Макдональдса». Я ждала выстрела.

Его не последовало, и я потянулась к отделению для перчаток. Ничего особо полезного. Ни бумажек вроде страховки или регистрационной карты, которые подсказали бы мне имя владельца. Ни оружия. Только потрепанная инструкция по эксплуатации джипа. И миниатюрный фонарик. Я щелкнула кнопкой. Работает. Я осторожно приподняла голову. Что-то мазнуло меня по щеке, и я взвизгнула.

Чертово ожерелье. С колотящимся сердцем я выглянула наружу. Если кто-то меня и слышал, он сейчас выжидал. Я поймала пальцами медальон и развернула его к свету.

Архангел Михаил.

Покровитель полицейских.

Защитник от любых сил зла.

Возможно, мне стоило самой надеть этот медальон.

Я пробежала лучом фонарика по бумагам на заднем сиденье. Некоторые папки были тонкими, другие чуть не лопались. Я наугад вытащила одну, и вся стопка поехала вниз, на меня.

Черт. Я позволила бумагам упасть и рассыпаться по полу и заднему сиденью. Схватила пару листов по пути и посветила на них. Документ из Центра коррекции поведения в Стейтвилле. Рукописный отчет 1983 года об инциденте в душе с участием Энтони Марчетти и его сокамерника по имени Джордж Медоуз. Последний в итоге на три недели отправился в лазарет с раздробленным кадыком, но все свидетели утверждали, что виноват Медоуз, а не Марчетти.

Я просмотрела следующую страницу. Прошение Энтони Марчетти разрешить ему раз в неделю пользоваться Интернетом в библиотеке тюрьмы Стейтвилл. 8 апреля 2004 года. Разрешено, подписано. И наверняка отслежено ФБР в режиме 24/7.

Я схватила еще пару листов. Документы касались программы защиты свидетелей. Почти каждое третье слово вымарано. Мамины? Как все это очутилось у меня на пороге?

Шорох.

Я подпрыгнула и обернулась, вовремя заметив, что еще три папки поползли с верхней стопки — бумаги посыпались вниз. За ними оказался ультратонкий ноутбук, а на сиденье обнаружилась старая коробка из-под обуви. Я уронила папку и потянулась на заднее сиденье, оттопырив зад, чтобы достать коробку. Не легкая, но и не тяжелая. Снова развернувшись, я положила ее на колени, гадая, какие чудесные и ужасные вещи могут в ней храниться.

Ответы на все мои вопросы.

Сувениры серийного убийцы.

Остальные пальцы Адрианы.

Я стянула крышку. Старые аудиопленки. В некоторых катушках пленка растрепалась и спуталась. На них были наклейки с именами незнакомых людей. Интервью? Запись последних минут умирающих жертв?

Я сбросила коробку на упаковки из-под гамбургеров, панически принюхиваясь к воздуху в салоне. А затем опустила стекло и глубоко вдохнула жаркий влажный ночной воздух.

Посмотрела на входную дверь.

Будет ли полным сумасшествием идти туда в одиночку?

Я отрешенно раскрыла папку, которую уронила на пассажирское сиденье. Сверху лежало размытое от времени и движения фото, явно снятое с большого расстояния.

Что-то здесь попахивало вуайеризмом.

Возможно, дело было в том, что я узнала девушку на фото.

Это была я, в свои шестнадцать, верхом на быке.

* * *

Он сидел в папином кресле и широко улыбался, словно ситуация была совершенно нормальной.

Джек.

Меня словно прошило слабым электрическим разрядом, когда я увидела его, и тысячи вопросов молниями заметались в мозгу.

Он не был репортером в погоне за случайной историей.

Джип принадлежал ему.

И все вокруг теряло смысл.

Мне понадобилось всего полсекунды, чтобы понять, что Джек в стельку пьян. Положение его тела, восемь скомканных пивных банок на полу. Крошки от «Читос», оранжевым хвостиком спускавшиеся по груди его потной белой рубашки «Томми Хилфигер».

— Давно не виделись… — Язык у него заплетался, и слова прозвучали как «авно не виись». Последовала долгая прочувствованная отрыжка.

— Ди сюда. — Джек протянул ко мне руки.

Не то, чего я ожидала. Совсем не то.

— Я сейчас вернусь, — сказала я вежливо, словно увидеть его в папином кресле посреди ночи было совершенно обычным делом.

Мне понадобилось меньше минуты, чтобы забрать из папиного сейфа мой сорок пятый, проверить комнаты и быстро вернуться в гостиную, споткнувшись еще о три банки и мумифицированные останки пиццы с пеперони.

Джек не сдвинулся ни на дюйм.

— Это тебе зачем? — Его глаза сфокусировались на пистолете. Кажется, он был искренне удивлен.

— Это твой джип? Ты один?

— О, мой джип! Не хотел оплачивать прокат еще неделю.

— Ты один? — повторила я.

— Тока ты и я, крошка. — Его правая рука зазмеилась по сиденью.

— Ага. Вставай. И держи руки перед собой. — Я прицелилась ему в грудь.

Он с улыбкой поднялся на ноги.

— Как пр’кажете, мисс Томми.

— Господи, Джек. — Я двинула дулом в направлении его паха, отводя глаза.

— У-упс. — Он развязно засмеялся, застегнул ширинку и чуть не упал. — Кажется, у меня и прицел сбился.

— Шагай, — нетерпеливо сказала я, указывая пистолетом в сторону кухни.

Когда мы дошли, я толкнула его на стул.

И оказалась перед дилеммой. Слишком пьяным он не сможет сосредоточиться. Слишком трезвым — сможет мне угрожать. До сих пор никакой агрессии он не демонстрировал. Но для пьяных характерны мгновенные смены линии поведения.

— Положи руки на стол и держи так, чтобы я их видела. Двинешься — и я прострелю тебе голову, как тому Джеку на антенне машины.

Одной рукой я удерживала пистолет, вполглаза приглядывая за Джеком, второй открыла дверь кладовой и достала огромную банку кофе «Максвелл Хаус». Срок годности прошел пару лет назад. Мама написала его на крышке черным маркером. Чтобы не забыть. Я оторвала бумажное полотенце для фильтра и, не отмеряя, высыпала часть содержимого в кофеварку. Чем крепче, тем лучше.

Пока кофе варился, Джек уронил голову на стол. И начал храпеть.

Я налила ему полную кружку чернейшей жидкости и грохнула на стол перед ним.

Джек вскинулся. Глаза у него остекленели.

— Пей, — сказала я умеренно дружелюбным тоном. — И скажи, что это за бумаги на заднем сиденье твоего джипа?

— Дела. — Он послушно отхлебнул из чашки, скривился и сплюнул кофе через стол. — Гадость.

Я попыталась не дать моему голосу сорваться в злобный крик.

Его нужно было расспрашивать, как расстроенную Мэдди.

— Ты имеешь в виду дела, связанные с Энтони Марчетти?

— Бесполезно, — пробормотал он. — Вся эта работа. Все, что я когда-либо хотел узнать об этом сукином сыне, кроме того, что он на хрен врет. Я знаю. Я там был. Я видел. — Он встал, покачнулся, поднял кулак и ударил им по кухонному столу с такой силой, что мне действительно показалось, что старое дерево треснет.

Решив сесть обратно, Джек основательно промахнулся и рухнул задницей на кафельный пол, с такой силой, что с джинсов отлетела пуговица. Под штанами оказались боксеры от Кельвина Кляйна. Неудивительно. Как и любой другой хорошо набравшийся человек, Джек совершенно не ощущал боли.

Я осторожно присела рядом на корточки.

— Джек. Посмотри на меня. Сосредоточься. Что ты знаешь? Что ты видел?

— Хоббита. Мерзкого. И великана. Большое сердце.

Джек начал рисовать пальцем в воздухе нечто широкое из концентрических кругов.

— Вот такое.

А затем он обмяк, уронив щеку на холодный кафель с маленькой выпуклой синей птичкой. Когда-то я нашла эту птичку на дне пыльной коробки в Тихуане. Мама позволила мне выбрать место, куда ее прикрепить, когда рабочие укладывали нам пол мексиканской плиткой под старину. Сэди прилепила свою оранжевую стрекозу в углу под окном, чтобы она могла греться на солнце.

— Подушку, — приказал он. — Вот прям сюда.

Я вынула из кармана ожерелье, которое сняла в джипе с зеркала заднего вида. И пощекотала цепочкой его щеку.

— Кто ты, Джек Смит?

Он открыл глаза, быстро моргая.

— Мамино. Спасибо. — Он схватил подвеску и сжал ее в кулаке. А затем Джек Смит оживил в моей памяти все предыдущие встречи. Потому что опять вырубился.

Я перекатила его на живот и вытащила бумажник из заднего кармана джинсов. Тот самый, который пыталась достать из пластикового пакета у больничной койки. С тех пор, казалось, прошло целых два года. Дорогой бумажник, естественно. С ярлычком «Томми Хилфигер» в углу. А где же его телефон?

В бумажнике был вчерашний чек из магазина выпивки, сто шестьдесят два доллара наличными, шесть кредитных карт на имя Джека Р. Смита. И все. Во втором заднем кармане нашлись только ключи от джипа.

Ни водительских прав, ни другого удостоверения личности.

И никаких объяснений.

* * *

Ничто, ничто, ничто не имело смысла.

Джек Смит оказался вдребезги пьяной кучей на полу моей кухни. До отключки он нес какую-то ерунду, словно только что вышел из книги Дж. Р. Р. Толкина.

Я села в папино кресло в гостиной, положила на колени пистолет и набрала пароль голосовой почты на телефоне. Девять непрослушанных сообщений с тех пор, как я села в самолет в Чикаго. Я прослушала — четыре от Чарлы из тюрьмы с разными версиями «Твою мать, опять не берет», два от Лайла, который просил перезвонить при первой же возможности, одно от моего босса на Ранчо Хэло, одно от Вэйда с вопросом, куда унесло Сэди и где шастаю я. Отчаянно тыкая в кнопки, я наконец нашла, что хотела.

Услышать голос Сэди было все равно что отдышаться после того, как какой-то придурок подержал твою голову под водой.

— Привет, Томми. Все ужасно, верно? Я сейчас возвращаюсь из Марфы. Я оставила Мэдди с Нанетт. Нужно ее оттуда вытащить. Хадсон пообещал мне одного из своих сослуживцев в компаньоны на пару дней. Так или иначе, первая моя остановка будет у мамы в больнице. Люблю тебя. Увидимся.

Я смотрела на свои руки и пыталась заставить их не дрожать. Потом медленно встала и убрала устроенный Джеком кавардак: разбросанные газеты, крошки, размазанные по ковру, кусок недоеденной пиццы под диваном, нечто похожее на рвоту на полу у кресла. Джек напоминал мелкую пузатую свинью, которой моя кузина из Восточного Техаса когда-то позволила пожить в доме. Вдруг моя рука наткнулась на твердый бугор в кресле, и я нащупала холодный металл рукояти.

Пистолет Джека был заткнут между подушкой и рамой. Он тянулся к нему, когда я заставила его встать?

Я выщелкнула обойму, ссыпала патроны в карман и положила пистолет на каминную полку. И, все еще нервничая, взглянула на часы. Без десяти час.

Джек сказал, что в его машине ответа нет. И я была склонна ему поверить. Мысль о том, чтобы принести его файлы сюда и полностью их прошерстить, угнетала. Это займет несколько дней, а я останусь там же, где была.

Я вернулась на кухню и потрогала Джека носком ботинка. Все еще в отключке.

Я закатала штанину его джинсов и осторожно вытащила второй его пистолет, разрядила и сунула в холодильник.

Дверь в прачечную была закрыта.

Я никогда ее не закрывала.

Пинком я распахнула дверь и отпрыгнула. Никто оттуда не выскочил. Джек не шевельнулся.

Целясь во тьму, я включила в прачечной свет.

Никого.

Я выдохнула.

Передо мной были только карта, приколотая к стене, и запутанный черный путь, который я рисовала на ней от точки до точки.

Меня цепляли две газетные статьи: одна о выборах в городской совет в Нормане, штат Оклахома, вторая, естественно, о трагической гибели Дженнифер Куган в Идабели. Только эти две вырезки касались одного и того же штата и хронологически находились на первом и втором месте.

Решение пришло внезапно, как обычно бывает, когда ты слишком долго над чем-то думаешь и вдруг понимаешь, что главное все время было перед носом, нужно было лишь успокоиться.

Университет Оклахомы располагался в Нормане. Дженнифер Куган была его студенткой, а дома, в Идабели, подрабатывала летом. Это ведь должно было что-то значить? Изогнутая линия обозначала путь серийного убийцы? Откуда, откуда, откуда моя мать могла это знать? И как это может быть связано с Энтони Марчетти? Или с Розалиной? Или с человеком, который храпит на полу моей кухни? Или со мной?

Я зашагала к компьютеру. Тщательно просеяла все газетные архивы городов с моей карты. Я искала официальные списки пропавших в базе ФБР, просматривала адреса их проживания. Ни убийств, ни других пропавших девушек за месяц до и месяц после указанных на вырезках дат. Глава городского совета Нормана был чист как стеклышко и давно уже ушел в отставку. Его имя теперь значилось в списке старейшин Первой пресвитерианской церкви.

Время на компьютере сменилось на 3:08.

Я поднялась и снова пнула Джека, впервые заметив, что перевязи он больше не носит. Притворялся даже в этом?

— Ой, — прохрипел он, переворачиваясь, но так и не открывая глаз. Вернувшись в прачечную, я выключила компьютер, нагнулась, чтобы приподнять занавеску, и посмотрела в чернильную тьму за окном. Пустое открытое пространство.

Джек Р. Смит, похоже, был так же одержим расследованием, как и я.

Я не думала, что он окажется моим главным врагом, но сколько раз в истории человечества храбрая героиня делала подобные выводы и ошибалась?

Полчаса спустя я уже взбиралась на холм с папиным охотничьим рюкзаком за плечами. В рюкзаке лежали мой ноутбук, два комплекта нового кружевного белья, футболка, джинсы, беретта и зубная щетка.

— Мне нужна машина напрокат, — сказала я Виктору, когда он с охотой направил такси от нашего ржавого почтового ящика на главную дорогу. — Если ты сможешь найти ее в такое время, завоюешь мою пожизненную благодарность и получишь сотню долларов на чай.

* * *

— Где тебя носит?

От ярости в голосе Лайла вибрировал телефон, и это было именно то, что нужно, чтоб не заснуть. Я ехала по редкой в наши времена территории без единого «Старбакса», и глаза у меня опасно слипались от монотонности проселочных дорог, ведь я так и не поспала.

— Я в Мелиссе. Нет, подожди, Мелисса была час назад. Я в Париже. Oui, oui. — Я слабо засмеялась.

— И какого черта ты делаешь у границы с Оклахомой?

Лайла не удавалось сбить с толку ни на секунду. Не удивлюсь, если он помнит каждый город и городок на карте США, включая не только названия, но и координаты.

Париж, штат Техас, был мушиной точкой на карте и относился к тем местам, где люди вырастали, чтобы уехать. Городок начал что-то значить для мира, когда развивающаяся компания по прозводству бойлеров построила в его центре копию Эйфелевой башни, почти двадцати метров в высоту. Проезжая мимо, я заметила, что кто-то повесил на ее верхушку огромную красную ковбойскую шляпу.

— Я еду в Идабель, — тихо сказала я. — Одна.

Глубокая тишина вместо ответа звучала громче любого крика.

— Лайл? Скажи что-нибудь. Это моя жизнь, знаешь ли. И я с ума сойду, если все это будет тянуться и дальше.

Он издал свой обычный хрюк. Хорошо, плохо, индифферентно — я не могла сказать, но была уверена, что он сейчас борется с собой. Он сам всегда позволял своим репортерам совершать глупые и опасные вещи, если это могло привести к правде, и вроде не встречались мне скелеты его сотрудников, развешанные по деревьям.

Он наконец заговорил.

— Ты беседовала с родителями Дженнифер Куган?

— Я им недавно звонила. Они меня ждут. И шериф тоже. Он согласился достать дело. Очень рад был помочь. — Я помедлила. — Я сказала им, что я журналист.

— Просто замечательно, — ехидно фыркнул он. — Жду звонка, как только ты там закончишь. На самом деле я бы не отказался созваниваться каждые сутки, просто чтобы знать, что у тебя все в порядке. И мне чертовски не нравится, что ты занимаешься этим одна.

— Извини, — робко ответила я.

Когда он повесил трубку, мне стало немного легче. Я позвонила Хадсону, зная, что он не ответит, потому что всегда включает голосовую почту, находясь на задании. Я рассказала ему о Джеке, который пьяным заснул у меня на полу, о джипе с документами перед домом. Сказала, что отправилась немного покататься, и, чтобы он не волновался, добавила, что скоро вернусь. Это было как сбросить ему на телефон маленькую бомбу. И я радовалась, что меня не будет на связи, когда эта бомба взорвется.

Два часа спустя, пропустив огромный стакан «Доктора Пеппера», я остановилась у переделанного в мотель склада с красным мерцающим значком «свободные номера». Белый баннер на приземистом здании сообщал: «Сансет-мотель. Номера на ночь».

«Сансет» располагался напротив гостиницы «Чарльз Уэсли», настоящего дворца по сравнению с вышеуказанным, но парковка перед «дворцом» была полностью забита Игл Скаутами.[29] Только в Оклахоме мотели называют в честь религиозных деятелей. Уэсли написал шесть тысяч гимнов, в том числе бабушкин любимый «Иисус Господь восстал сегодня», который она любила петь а капелла.

Схематичный сайт «Сансета», создатели которого не потрудились даже вывесить фотографии, утверждал, что свободных номеров много — и теперь я понимала почему, — а отзывы посетителей гласили: «хорошее отопление, радио, горячая вода», хотя, к несчастью, «не лучшее место для того, чтобы парковать внедорожники с лодками на прицепах».

Ряд номеров, выходивших окнами на дорогу, был окантован тоненькой полосой для парковки. Там едва хватало места для того, чтобы поставленные машины не мешали движению по трассе. Офиса видно не было.

Я с трудом втиснула машину на парковку, поискала признаки жизни, затем решила, что тут и вправду неплохо прятаться от мафии. Пули не пробьют сталь. Всю дорогу сюда я наблюдала в зеркало заднего вида, не появятся ли еще всякие Луи. Я была уверена, что он такой не один.

Я дважды посигналила, и через пару минут из здания появился тощий человек в белой футболке и джинсах. Он сунул голову в окно, обдав меня вонючим дыханием и запахом немытого тела.

— Шестьдесят долларов за ночь, наличными, — пробурчал он. Я открыла сумочку и протянула ему сто двадцать. Судя по счастливому выражению его лица, такое случалось нечасто.

— Две ночи, — сказала я. — У меня есть удо…

— Мне не нужно знать, кто вы. — Он бросил мне в окно металлический ключ. На ключе болтался кривобокий медведь, явно вручную вырезанный из кусочка сосны. Возможно, портье вырезал такие фигурки в свободное время.

— На ключе номер тридцать два, — сказал человек. — Но ваш номер пятый. После восьми не обслуживаем.

Ага.

Я проследила за тем, как он уходит в свой домик, наверняка одновременно являющийся и офисом, и жильем, затем развернулась на месте и враскачку подогнала машину к номеру пять.

Номер оказался намного приятнее менеджера: обшитая деревом комнатка родом из шестидесятых — имелся даже потертый красный телефон со старомодным диском. Мне нравился щелкающий звук, с которым этот диск поворачивался. Я подумала было снова позвонить Хадсону.

В номере пахло сыростью, но не сильно. И в нем царила приятная прохлада.

Огромная кровать давно просела под весом тысяч тел, спавших на ней до меня. На кровати раскинулось старое покрывало с мотивом из сосен и несколькими загадочными потеками, а под ним — пара подушек, которые оказались тверже камня. Заснула я мгновенно.

Глава 25

Детство Дженнифер Куган прошло в крошечной серой «коробке» на окраине города. Дом выглядел печально, словно после ее смерти из него вытекла вся жизнь. Занавески на окнах грустно обвисли по обе стороны, слегка напомнив мне плачущие глаза. Венок из увядших желтых маргариток, который нужно было выбросить еще пару лет назад, висел на входной двери, откуда отслаивалась лохмотьями старая черная краска.

Бабушка говорила, что черная дверь не выпускает демонов из дома. Или приглашает их войти, не помню точно.

Прежде чем выбраться из машины, я в сотый раз подумала о том, зачем мама хранила историю об убитой студентке из городка в двух сотнях миль от нас.

Я постучала в дверь, и мой желудок снова выразил протест по поводу завтрака, состоящего из подтаявшего «Сникерса» и банки теплой колы, которые я добыла из местного автомата.

Рыжеволосая женщина открыла дверь почти сразу, словно ждала моего стука, сжимая пальцы на ручке. Нервная, неулыбчивая.

— Вы журналист? — произнесла она с легким оклахомским акцентом.

— Я Томми, — сказала я.

Она с усилием растянула губы в некоторое подобие улыбки.

— Я мама Джен. Входите. Я собрала семью, мы все вас ждем.

Гостиная была окрашена в ядовито-желтый — явно неудачная попытка придать этой комнате радостный вид. Большинство людей делали комнатой памяти спальню покойного, Куганы же заставили всем, что принадлежало Дженнифер, крошечную гостиную — футбольные кубки, награды с конкурсов красоты, детские рисунки в рамках, даже пыльный макет вулкана со школьного научного проекта — с голубой лентой победителя.

Фотографиями Дженнифер были покрыты все стены, все столы и каминная полка. Это было ужасно — других слов у меня не нашлось бы. Некуда было отвести взгляд, чтобы не наткнуться на фото Дженнифер в детстве, или на конкурсе, или на выпускном.

Дженнифер была не просто красива, поняла я. Она была на пять шагов дальше определения «красотки». Большие зеленые глаза, мягкие рыжие кудри, спадавшие ниже плеч, постоянная искренняя улыбка. Я задумалась, какой же маленький недостаток сделал ее лишь финалисткой, а не королевой конкурса «Мисс Национальный Тинейджер».

— Прошу. Садитесь. — Мать Дженнифер указала мне на стул с высокой спинкой, составляющий комплект с диваном. На диване с рисунком из роз и винограда сидели седой мужчина с усталыми глазами и молодая женщина с абсолютно неброской внешностью. Оба выглядели так, словно в любой момент готовы были сбежать из комнаты.

— Я Лесли. Это мой муж Ричард и наша дочь Аманда. Аманда отпросилась с работы, чтобы приехать сюда. Ей было восемь, когда умерла наша Джен. — Я подсчитала. Значит, сейчас Аманде слегка за тридцать. И ей отчаянно не повезло расти в крошечном доме с призраком, который никогда ее не отпустит.

Повисла неловкая тишина, пока я рассматривала их троих, усевшихся рядышком на диване. Над их головами висело большое серебряное распятие — между двумя студийными фотографиями улыбающейся Дженнифер, позировавшей с запрокинутой головой. Снимки, похоже, были сделаны незадолго до смерти. И Дженнифер оказалась одной из немногих известных мне людей, для которых такая поза казалась естественной.

Рыжие волосы Лесли Куган, наверняка совершенно седые под краской, казались неестественными. Мой парикмахер говорил, что рыжий идет кому угодно, достаточно подобрать верный оттенок, но он не встречал Лесли Куган. Еще одна траурная дань Дженнифер? На пальце левой руки Аманды сиял крошечный бриллиант. Благодарение Богу, она все же выбралась отсюда. Гримаса Ричарда Кугана напомнила мне физиономию пациента с морфиновой ломкой.

И тем не менее я ощутила нечто похожее на надежду, повисшее в воздухе над диваном. Словно все трое ждали, что я сейчас, двадцать пять лет спустя, скажу им, что произошла ужасная ошибка и выловленный в реке труп принадлежал вовсе не Дженнифер.

— Как думаете, вы сможете найти убийцу спустя все эти годы? — спросила миссис Куган, жадно подаваясь вперед и спасая меня от необходимости придумывать вступительные слова.

— Я не могу вам этого обещать, — сказала я.

Ричард Куган окинул меня таким взглядом, словно я их очередное крупное разочарование в жизни.

— Хуже уже не будет. Наши жизни закончились много лет назад.

Не знаю, заметил ли кто-нибудь, кроме меня, как поджались в ответ на эти слова губы Аманды.

Ричард начал явно давно заученный рассказ об убийстве Дженнифер, в основном повторяя факты, найденные мной в Интернете. Но я не вмешивалась. Мне нужно было самой ощутить его боль — это было частью моего расследования. Хотя Сэди много лет говорила мне, что опасно вот так собирать в себя чужую боль.

— …Я говорила Ричарду, что ему стоит забирать ее, если она не возвращается к полуночи. Но Ричард говорил, что в Идабели ничего плохого не происходит. И мы просто шли спать. — Слезы застилали миссис Куган глаза.

— Расскажите мне про ее парня из университета. Того, который пропал. Вы его знали?

Миссис Куган вытащила из кармана платок и промокнула глаза.

— Нет, но он ей очень нравился. Они много болтали по телефону. Его звали Барри. Они встречались примерно пять месяцев. Дженнифер говорила, что он не любит фотографироваться, так что мы даже не знаем, как он выглядел. Полиция решила, что это подозрительно.

— А что насчет письма? — чуть слышно добавила Аманда.

— Ах да. — Миссис Куган поднялась и открыла ящик стола, забитый письмами и открытками. — Он все лето писал ей письма. Я нигде не могла их найти, когда их запросила полиция, — ни в ее комнате, ни в машине, но это пришло через несколько дней после ее смерти. В полиции сняли отпечатки пальцев, но ничего не нашли. Может, он пользовался перчатками. Вот оно.

Я попыталась не слишком жадно выхватить протянутый ею белый конверт, где уверенным почерком были выведены имя и адрес Дженнифер. Непохоже на судорожные каракули серийного убийцы молодых женщин. Без обратного адреса.

Я просмотрела письмо, занимавшее одну сторону блокнотного листа. Это была короткая забавная записка об одержимости хозяйки съемной квартиры своим пуделем, Королевой Анной Болейн. Ему нравится работать барменом на новом месте. Он скучает по Дженнифер.

Ни грамматических ошибок, ни орфографических. Судя по этой единственной улике, Барри мне нравился.

Я протянула письмо обратно, и миссис Куган аккуратно уложила его на место в ящик.

— Он подписал его шестью «Х» и десятью «О», — сказала она.

Я поднялась.

— Спасибо вам большое за то, что уделили мне время. Если я найду хоть что-нибудь, способное пролить свет на дело вашей дочери, я тут же сообщу.

— И это все? — По ее лицу расползлись красные пятна. — Вы ничего нам не скажете?

Аманда вскочила на ноги и потянула меня за собой, к выходу.

Я помедлила у двери и решила, что дело стоит риска.

— Последний вопрос. Кто-нибудь из вас знает Ингрид МакКлауд? Возможно, Дженнифер ее знала?

Все трое уставились на меня совершенно пустыми взглядами.

— Ингрид Митчелл? Женовьеву Рот?

Они покачали головами.

— Что ж, еще раз благодарю за встречу.

— Не за что, — саркастично протянула миссис Куган. — Вот уж действительно не за что.

Аманда вытащила меня за собой на ступени и захлопнула дверь чуть громче, чем нужно. Я мельком подумала о том, что ее родители запросто могут взяться за пистолет или бутылку водки в попытке избавиться от страданий. Статистика относительно пар, которые оставались вместе после потери ребенка, навевала депрессию.

— Я называю его «Домом Боли», — сказала Аманда, надевая пару дешевых темных очков, когда мы вышли на бетонную дорожку. Я заметила, что она аккуратно переступает все трещины. — Я подцепила это выражение у нашего школьного учителя тригонометрии. Он обычно приветствовал нас у входа в класс словами «Добро пожаловать в Дом Боли». Это у него смешно получалось. Мой терапевт считает, что у меня тоже звучит забавно. По крайней мере, это кажется ему позитивным знаком.

Я подумала о профпригодности терапевта, который вынужден был устроиться на работу в Идабели, но потом вспомнила, что городок выглядит благодатным материалом.

Наши машины были припаркованы рядом на улице перед домом. С зеркала заднего вида в канареечно-желтой «тойоте» Аманды свисала розовая кроличья лапка. Мне хотелось сказать ей, что я потеряла брата, но я не стала. Я не знала, что хуже: ее жизнь в этом жутком музее Дженнифер или мое существование в доме, из которого, напротив, стерты все воспоминания о Таке.

Аманда открыла дверцу «тойоты» и забросила внутрь свою сумочку. Все ее пальцы были на месте. Аманда была примерно того же возраста, что была бы сейчас Адриана Марчетти. Новая привычка пересчитывать пальцы всех незнакомых женщин появилась у меня еще в аэропорту Чикаго. Что ставило меня всего на ступеньку ниже Розалины на лестнице, ведущей к полному безумию.

— Я расскажу вам то, что говорила полиции, — сказала она. — Они не слушали меня, потому что я была еще ребенком. Дженнифер любила того парня, Барри. Я всегда думала, что те, кто убил Дженнифер, убили и его тоже. Просто лучше спрятали тело, чтобы его точно никто не нашел.

* * *

Я прождала сорок минут в «приемной» офиса шерифа округа МакКертейн — маленькой чудовищно захламленной комнатке, в которую втиснули старый школьный стол, микроволновку, выглядевшую старше меня, кофеварку и жужжащий холодильник с наклейкой «Для предотвращения БИОЛОГИЧЕСКОЙ УГРОЗЫ остатки обедов в пакетах и КОНТЕЙНЕРАХ ежедневно ВЫБРАСЫВАЮТСЯ в 17:00. РОВНО. БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЙ». Я решила, что автор явно долго подбирал цензурные слова.

Стареющие плакаты — единственная попытка оживить ослепительно белые стены — предупреждали об опасности алкоголя, травки и поездок в автомобиле с незнакомцами. Для меня эти предупреждения запоздали.

Когда шериф Джо Боб Вулси вошел, от него тут же пахнуло вулканической оклахомской жарой. Его тело подняло температуру в комнате градусов на пять.

— Простите, что заставил ждать. — Он слегка запыхался. — Перегонял скот на ранчо. От должности шерифа прибыли практически никакой.

Вот это я и люблю в коренных южанах — приветствие сопровождается таким количеством личной информации, которое из истинного янки пришлось бы тянуть часами. И еще их приветствие редко включает слово «привет».

Шериф Джо Боб, двадцать лет бессменно занимающий свою должность, оказался краснолицым здоровяком на полпути к инфаркту. Веточки капилляров на его щеках и носу кричали о вреде алкоголя куда громче развешанных постеров.

Он вытянулся передо мной — ростом около двух метров, в джинсах, потертых коричневых кожаных сапогах, потной синей клетчатой рубашке и с погнутым значком, который он явно натер в пикапе по пути сюда. Пояс с пистолетом в кобуре облегал его как вторая кожа — скорее всего, шериф и спит с ними.

Большие мозолистые руки, напомнившие мне о папе, сжимали тонкую папку, которую он запустил в мою сторону по столу, прежде чем налить себе густого кофе, тягучего, словно нефть. К пластиковому стакану он присосался, как алкоголик к бутылке.

— Я бы и вам предложил, только вы такого не переживете, — сказал он мне с улыбкой. — Вот дело Дженнифер Куган. Самое громкое местное дело, но, глядя на папку, так не подумаешь. У меня на городских пьяниц папки вдвое толще. Насколько я слышал, ребята из ФБР вцепились в дело с самого начала и всех тут жутко вымотали.

— А шериф, который работал над этим делом, еще жив? — спросила я.

— Нет. Умер пару лет назад. Почти все, кто работал по этому делу, уже в земле. Мы здесь живем трудно и мрем рано. Если рак не задушит, так жена запилит. — Он подмигнул мне, словно я никогда не слышала этой шутки. — Нет, почти все, что осталось, собрано на той паре бумажек.

Он вытер лоб грязным платком.

— Там снаружи жарче, чем на бабкиной сковородке.

Я пролистала десяток разрозненных листов в папке, надеясь, что проехала столько миль не для того, чтобы слушать местные народные поговорки. Краткий полицейский рапорт не упоминал даже о банках с кукурузой и сырным соусом. Джек сказал, что они были приклеены к ее телу, чтобы утащить его на дно. Отчет коронера был неполным. Допросы схематичными. Бесполезно.

Я помедлила и перевернула предпоследнюю страницу, вновь ощущая, что я в полном тупике.

И увидела расплывчатую копию снимка. Затем пригляделась еще раз, на всякий случай. Я взглянула на шерифа, размышляя, не решил ли он подшутить надо мной, хотя здравый смысл подсказывал мне, что это невозможно.

Логичнее было предположить, что Идабель, штат Оклахома, был просто порталом в страну Оз.

Я моргнула, но мужчины, попавшие в кадр, все так же виднелись на фото, не зная, что их снимают.

Хоббит и великан.

Великан с огромной татуировкой в виде сердца.

Глава 26

Я услышала движение за дверью, но из страны фантазий, в которую я ушла вместе с великаном и хоббитом, оно казалось далеким-далеким.

Хадсон рывком вернул меня в реальность.

Он оказался на пороге «приемной», излучая такую ядерную энергию, от которой моя температура мгновенно подскочила не меньше чем на градус. Он продолжал появляться рядом, несмотря ни на что. Он меня не подводил.

Шериф Вулси удивил меня, поднявшись со стула с быстротой и грацией ковбоя из старого фильма. Его рука легла на кобуру с «игрушкой» сорок пятого калибра.

— Мадам, мне вынуть оружие? — вежливо спросил он.

— Нет. Нет! Я его знаю. Это мой друг. Все в порядке. — Шериф не двигался, не сводя глаз с бугра на поясе Хадсона.

— У нас с ней отношения, — заявил Хадсон, раскрывая свое удостоверение.

— Кто сказал? — взвилась я, хотя в глубине души надеялась, что он это всерьез.

— Ох. — Шериф Джо Боб расслабился, словно это все объясняло, сел на стул и забросил ноги на стол. — Ну так выясняйте.

— Мы уходим. — Хадсон жестом велел мне подняться.

О, а мы правда знакомы?

— Как ты меня нашел? — спросила я, не двигаясь с места и не повышая голос. Но не сдержалась и ворчливо добавила: — Я собиралась вскоре тебе позвонить.

— Ну что ж, давай посмотрим, — начал он. — Ты арендовала машину под своим настоящим именем, расплатилась с помощью своей «MasterCard». В багажнике машины установлен GPS. А у меня достаточно обаяния, чтобы впечатлить парочку мелких агентов по сдаче машин напрокат. — Его голос звучал все более саркастично, хотя казалось, что дальше уже некуда. — И, ах да, Лайл позвонил мне и сказал, куда ты поехала. Томми, тебя нашел бы даже мой десятилетний племянник.

Хадсон всегда умел возвращать меня в реальность. Я играла в опасную игру, отправляясь сюда, но врала себе. Думала, что обманула всех возможных охотников.

Прежде чем я успела ответить, шериф Вулси перевернул свой стул спинкой ко мне и с грохотом оседлал его — техника, явно отработанная на утомивших его свидетелях. Он оказался так близко, что я отшатнулась от зубочистки в его зубах. Изо рта у него пахло табаком «Скоал» и ядовитым кофе.

— Я ее пока что не отпускал. Если не ошибаюсь, она опознала двух парней с фотографии. — Он припечатал пальцем последний лист.

Как будто я могла о них забыть. Господи!

— Вы знаете этих людей?

Зажав листок в руке, я подошла к окну, словно пытаясь рассмотреть их получше, но на самом деле стараясь потянуть время, чтобы Хадсон успокоился. Раньше я могла тянуть время минут шестнадцать, но теперь с моей стороны это было бы явным свинством. Я присмотрелась к снимку внимательнее, завороженная тем, что нашла связь, но одновременно запуталась еще сильнее. Как смерть Дженнифер Куган связать с Джеком Смитом и Энтони Марчетти?

Меньше суток назад пьяный Джек говорил мне о каком-то таинственном хоббите, о великане и о лживом чикагском гангстере, который мог оказаться моим отцом. А теперь в деле об убийстве Дженнифер Куган, в крошечном городке Оклахомы, Хоббит и Великан внезапно оказались реальностью.

В Хоббите было не больше метра росту. «Ниже среднего», если соблюдать политкорректность. Но я редко ее соблюдала, поэтому для меня он выглядел как злобный гном Чихун из «Белоснежки», с распухшим красным носом и оспинами на щеках. Генетика оказалась к нему сурова. Великан был выше на полтора метра, шире на метр, с руками толщиной с хорошее дерево и бесформенной бритой картофелиной головы.

Я отлично представляла, как от его дружеского похлопывания по спине вылечу в открытый космос. На нем были огромные джинсы, которые наверняка шили по спецзаказу, и белая футболка с «харлеем», открывавшая перекачанные руки. На левом бицепсе виднелась татуировка в виде сердца, размером приблизительно с бейсбольный мяч. Я не могла прочитать имя, которое ее огибало.

— Я их не знаю, — твердо ответила я, как только смогла перевести дыхание. И я не лгала. — Кто они?

— Чужаки, которых сняли на видео при выходе из местного бара. За пару ночей до того, как обнаружили тело Дженнифер. Их запомнили из-за внешности. Владелец бара установил на выходе камеру, чтобы отогнать торговцев наркотиками. В первый месяц просматривал все кадры, потом ему надоело. Но эту пленку он сразу же передал нам.

— А в ФБР опознали этих двоих? В газетах не упоминали об этих парнях как о подозреваемых.

— Нет. Кажется, нет. Я уже говорил, они обращались с нами как с кучкой деревенских придурков, которые не могут вытащить голову из задницы. Так что шериф оставил пару улик при себе.

Отлично, подумала я. Доказал правоту ФБР, скрыв улики, которые могли привести к раскрытию этого убийства. И поняла, что шериф Джо Боб знает это тонкое дело на удивление четко.

— Сколько вам было лет, когда это произошло? — спросила я.

— Шестнадцать. Мы тогда все напугались до усрачки. На месяц или около того закончились все наши субботние гулянки и посиделки с пивом.

На миг я ощутила панику, с которой пыталась избавиться от запаха пива и сигарет, пропитавшего любимые джинсы Сэди, чтобы бабушка во время понедельничной стирки его не засекла. Мне было знакомо запретное удовольствие вечеринок, которое растекалось по окрестным полям из кузовов наших пикапов, — дешевое пиво, подростковые страсти.

— Ее младшая сестра была той еще штучкой, пока росла. — Шериф помолчал. — Не такой красоткой, как Дженни, но все же. Я слышал, сейчас она успокоилась. С каким-то психологом из Броккен Боу. — Мои надежды по поводу Аманды оправдались. — Хотите увидеть, где они выловили Дженнифер из воды?

Сейчас он говорил, как сорокалетний, внезапно вернувшийся в свои шестнадцать.

И не было ни малейшей причины, кроме нездорового любопытства, соглашаться на его предложение. Но Хадсон молча кивнул. Его лицо ничего не выражало.

Пару минут спустя мы трое устроились, неуклюже втиснувшись, на переднем сиденье «Форда Эксплорера Эдди Бауэра» — гордости нашего шерифа. Портативная мигалка на крыше позволяла нам восемьдесят пять миль в час прямо по хайвею. Меня зажали в середине. Пахли мы все отвратительно.

Спидометр потихоньку подбирался к девяноста.

— Совершенно не в тему, но, кажется, вы не репортер, — сказал мне шериф.

— Нет. — Правое колесо попало в выбоину, и шериф крутанул руль, не притормаживая и не сводя с меня глаз. — Но у меня законные причины находиться здесь.

— Все так говорят. Вы скоро покинете город?

— Да. Скоро. Очень, очень скоро.

— Тогда, думаю, мне можно не узнавать о законности вашего интереса. — Он нажал на газ.

Похоже, таков был традиционный подход к делу всех официальных структур Идабели. Мачизм и полный пофигизм.

Пару минут спустя шериф припарковал машину на обочине, прямо перед старым мостом, который нависал над медленной грязной рекой. Оступаясь на разбитых пивных бутылках, мы спустились по раскисшей тропинке и спутанной траве до самой воды. Я помнила, что труп Дженнифер обнаружили двое мальчишек, собравшихся порыбачить.

— Детей отсюда не выгонишь, разве что пост поставить. Ее призрак их так и манит. Футболисты заставляют новичков проходить здесь посвящение, спиритические сеансы творят, прощаются с девственностью или на спор идут — что угодно.

Ну да, подумала я, отмахиваясь от комаров, те, кому хватит глупости терять невинность на месте убийства, столкнутся впоследствии с вполне объяснимыми «неподъемными» трудностями.

На тропинку ушло пять минут, и все это время моя нервозность росла. Белая футболка промокла от пота и липла к груди. Леопардовые сандалии на пробковой подошве так извозились в грязи, что наверняка теперь пополнят коллекцию моих новых вещей из «Нордстрома», которые я оставляю в отельных мусорных баках. Колючки пробирались под джинсы и жалили мне лодыжки.

Я вышла на полянку и от внезапного необъяснимого страха вцепилась в ладонь Хадсона. К моему удивлению, он не отстранился.

Кто-то поставил маленький белый крест у самой кромки воды. Почти сгоревшая кремовая свеча опрокинулась, заливая его восковыми слезами. Обертки от конфет, пустые банки из-под диетической колы да пара разбитых бутылок из-под текилы довершали пейзаж. Также я увидела использованные кондомы и грязные пурпурные стринги на берегу.

И почти сразу же попросилась уйти.

* * *

Мы с Хадсоном молча делили помятые хот-доги и мягкую сморщенную картошку фри в крошечной пластиковой кабинке «Вurger Barn», преобразованной из химчистки в самом центре Идабели. Стоило, наверное, принять во внимание факт, что слово «Вurger» подростки, вооружившись баллончиком краски, исправили на «Вooger».[30] По крайней мере, нам хватило ума не заказывать блюдо дня в виде жареной картошки с халапеньо.

Я наконец задала отложенный вопрос.

— Ты… видел Джека?

— Когда мой друг туда добрался, джипа уже не было, — кратко ответил он.

И больше ничего не сказал. Хотя, я уверена, знал он намного больше. Это же Хадсон, легенда.

Стараясь использовать как можно меньше слов, мы определили ответ на самый щекотливый вопрос — ночевать в мотеле до отъезда нам придется вместе. Мы остановились у «Волмарта» по дороге, чтобы я могла купить себе пижаму. Варианты моего размера были покрыты либо уточками, либо крошечными пирожными, либо портретами Бритни Спирс. Я выбрала пирожные.

Когда мы перешагнули порог номера, я сразу заявила, что иду в душ. Что угодно, лишь бы не оставаться с ним наедине.

Каждая молекула в номере была заряжена мощной комбинацией злости, дешевого освежителя воздуха с ароматом сосны и сексуального напряжения. Хадсон меня игнорировал. Он щелкал пультом от телевизора, пытаясь найти хоть один работающий канал. Пока я копалась в рюкзаке в поисках чистого белья, он накрутил на рожки антенны фольгу, и на экране стало возможным различить Дайану Сойер. Или это был Брайан Вильямс?

Я сдернула футболку. Мой пистолет вслед за ней выскочил на пол.

Но Хадсона это ничуть не обеспокоило. Он просто поднял его и протянул мне рукоятью вперед.

— Я раньше любил смотреть, как ты сшибаешь с забора жестянки «Миллер Лайт» с двадцати пяти метров, — сказал он.

— С тридцати пяти, — поправила я. — И стреляла я с лошади на скаку.

— Мне кажется, я не смогу снова пройти через это, Томми. — Голос у него был уставшим, не злым. Хадсон опустился на край кровати, и глаза у него подозрительно блестели. — Я думал, что в этот раз у нас получится, но ошибался. Когда вернемся, я попрошу товарища присмотреть за тобой в этом деле. Он задолжал мне услугу. И работает почти не хуже меня.

Я просто стояла, ошеломленная, и чувствовала отвратительную тяжесть в животе, не в силах поверить, что он всерьез.

— Что значит «снова»? — промямлила я. — Ты сказал, что не сможешь «снова»…

— Этот наш тяни-толкай. Я ведь, кажется, с самого начала чертовски ясно показал свои намерения, но ты все равно поступила по-своему. На этот раз тебя могли убить. Ты давай, иди в душ. — Он лег на спину и закрыл глаза.

— Я хочу знать, почему мы, по-твоему, расстались?

Он открыл глаза и внимательно на меня посмотрел.

— Частично потому, что ты была еще слишком юной. Частично потому, что я был придурком. Но основная причина в том, что мне никогда не сравниться с твоим отцом.

Я оглянулась в поисках того, чем можно в него запустить, но выбор был ограничен. Подушки были слишком мягкими, а ночники прикрутили к столикам. Я вышла и грохнула за собой дверью ванной.

Раздеваясь и входя под шумную струю воды, я ждала возможности выплакаться, чтобы Хадсон меня не услышал. И понимала, что долго не выдержу.

Душевая кабина оказалась размером с вертикально поставленный гроб. Все силы ушли на сосредоточенные попытки помыться, уклоняясь от чуждых форм жизни, которые росли из черных пятен на стенах. Заплесневелая душевая занавеска то и дело касалась кожи, как мокрый собачий нос. Душ чертовски не вовремя окатил меня кипятком, чтобы тут же добавить ледяную струю на спину. Я тихонько вскрикнула. По крайней мере мне казалось, что тихонько.

Но не прошло и трех секунд, как за занавеской проступила темная фигура. Я завопила.

И ванная взорвалась потоком громких ругательств. Хадсон снова ко мне вломился. К счастью, мохнатая от плесени пластиковая занавеска закрывала меня от него. Пока он не рванул ее в сторону.

Я сжалась, закрываясь радужной мочалкой, и молча показала на душевую насадку. Он не сдержался и рассмеялся. А я так любила его смех.

Он задвинул занавеску обратно, и я услышала, как он бормочет то ли «оклахомская версия “Психо”»,[31] то ли «господи, она психичка», выходя из ванной. Я решила уточнить позже.

Душ прекратил плеваться, поливая меня почти ледяной водой, и я потянулась за полотенцем. Из приоткрытой двери тянуло кондиционированным воздухом, и мое тело покрылось мурашками. Я дрожала даже в пижаме, и мне понадобилось целых полчаса, чтобы высушить волосы и расчесать их, превращая в мягкую гриву, в которую Хадсон так любил зарываться лицом.

Тяни-толкай.

Я уставилась на свое отражение в мутном зеркале. Тонкий красивый нос, четко очерченные скулы, жемчужная кожа без расширенных пор и проблем, при которых требуется регулярный автозагар, зеленые глаза, изогнутые брови. И страх. Я видела страх.

Из ванной я вышла, когда на часах уже тикал десятый час. Все лампы были выключены, остался лишь маленький ночник, полумесяцем освещавший мою половину кровати. Я говорю мою, потому что на второй половине вытянулся Хадсон. Рыцарского предложения спать на полу не последовало. Он лежал, накрывшись одеялом с сосновым узором, и его спина говорила мне о многом.

Дверная цепочка была на месте, хрупкий некрашеный сосновый стул, единственный в номере, подпирал ручку двери. Конструкция не добавила мне уверенности в том, что удержит решительного посетителя, зато в случае чего у нас появлялось время вытащить оружие или залечь на пол. Я вынула пистолет из рюкзака и как можно тише уложила его возле ночника, борясь с воображением, которое показывало, как притаившееся снаружи зло превращается в клубы дыма и просачивается к нам сквозь щели в полу. Воображение намекало, что пули нам не помогут.

Я посмотрела на неподвижного Хадсона. Я знала, что этот гад не спит. И улеглась рядом с ним, оставив между нашими телами фут сексуального напряжения. А затем развернулась лицом к стене, и тени на сосновых досках сложились в чудовищное лицо. А может, он правда спит. Господи, что это у меня на шее — коричневый паук-отшельник? Кажется, я видела в душе его паутину. Я хлопнула себя по шее, что было огромной глупостью по отношению к легендарному пауку, чей яд прожигает дырку в человеческой плоти.

— М-да, кажется, шея не входит в десятку твоих эрогенных зон, — сказал Хадсон. — Меня обманули в восьмом классе, зачитав статейку из сестренкиного «Космо». — Его палец продолжил скользить по моей шее, что отзывалось дрожью во всем теле. — Повернись, — сказал он, притягивая меня за плечо. — Не стоит засыпать, когда злишься.

Кондиционер над окном тарахтел, как трактор. Мое тело, все еще холодное, рядом с Хадсоном согревалось. Он не надел футболку, и мои руки скользили по гладким мышцам его спины. Я не рискнула проверить, что на нем надето или не надето ниже пояса.

Простые объятия на съемной кровати в Идабели, на старых тканых простынях, были самым безопасным местом за все мои последние дни. А то и годы.

А затем он наконец потянулся поцеловать меня, и я забыла обо всем на свете. Я словно плыла по бесконечной реке. Мы отстранились, чтобы отдышаться, и он поднял мой подбородок и нежно поцеловал меня в лоб.

— Спокойной ночи, — мягко сказал Хадсон и повернулся, на этот раз спиной к стене, оставив меня лежать без капли сна, с пульсацией во всем теле и мыслями о том, что я опять все испортила.

Тяни-толкай.

* * *

Я проснулась от вибрации мобильного телефона, ползущего по столику, словно гигантский таракан.

Звонил Лайл, и «недовольный» было бы слишком мягким словом для попыток описать его состояние. Я не позвонила ему, хоть и обещала.

— Подожди, — прошептала я, закрывая пальцем крошечный динамик, чтобы не разбудить Хадсона, который спал как бревно, все так же развернувшись ко мне. Я обернулась одеялом и устроилась в углу комнаты, подтянув колени к груди. В паре дюймов от меня по стене прополз настоящий паук. Но в тот момент Лайл казался страшнее.

Как только он закончил меня отчитывать, я извинилась, поворчала на приезд Хадсона, пожаловалась на мрачные привычки четы Куган, на уверенность Аманды в том, что парня Дженнифер убил тот же маньяк, на испоганенный мемориал Дженнифер, на Хоббита и Великана в качестве возможных подозреваемых и на таинственную связь этой парочки с Джеком, который напился у меня в доме. В бледных лучах рассвета, пробиравшихся в комнату сквозь грязное окно с видом на парковку, все рассказанное казалось абсурдным.

— Я должен сказать тебе кое-что по поводу Джека Смита, — произнес Лайл, когда я закончила. — Мой друг из «Техас Мансли» вернулся. Он никогда не слышал о Джеке Смите, поэтому начал копать. Наш практикант из службы техподдержки за взятку займется голосовой почтой и имейлами для Смита. Парень из Принстона. Что-то да значит.

Принстон. Предполагаемая альма-матер Джека.

— Томми, держись подальше от этого парня. И серьезно подумай насчет того, чтобы взять Сэди и Мэдди и уехать куда-нибудь. Следующим шагом должно стать обращение в полицию.

— Я поговорю с Хадсоном, — уклончиво отозвалась я.

— Хорошо. И еще одно. Ты не читала о Барбаре Монро?

Я сонно покопалась в памяти. Барбара Монро, в девичестве Барбара Турман, звезда журналистики. Казалось, прошли годы с тех пор, как я говорила с ней о похищении Адрианы.

— Кто-то вломился в ее дом. «Чикаго Трибьюн» сегодня утром выдала об этом статью.

— Что случилось?

— На домашней странице «Трибьюн» ей отведена центральная полоса. Могли бы обойтись краткой сводкой, но спасенный пес откусил кусок от нападавшего и стал героем дня. Читатели обожают такие вещи. — Последние слова прозвучали почти с раздражением.

— Лайл, давай я тебе перезвоню. Нет, правда, обещаю. — Я отключилась раньше, чем он смог снова на меня заорать.

Ноутбук остался в рюкзаке. Я вытащила его, открыла, села, скрестив ноги на кровати, а живой дышащий холмик под одеялом даже не шелохнулся. Беспроводной Интернет сработал сразу — истинное чудо, дарованное мотелем «Чарльз Уэсли», что через дорогу.

СПАСЕННАЯ СОБАКА СПАСАЕТ В ОТВЕТ, кричал заголовок, а под ним улыбался знакомый черный пес в широком белом ошейнике и со свежей нашлепкой пластыря на глазу. Статья, опубликованная два часа и тридцать три минуты назад, уже набрала четыреста тысяч триста сорок два посещения.

Фотограф «Трибьюн» героически старался показать Крикета с лучшей стороны, без парши и струпьев. Позавчера ночью мужчина в глухой лыжной маске пробрался в дом Монро, явно ожидая, что там никого не будет. Но одна из дочерей Барбары осталась дома. Она услышала шум и вышла из спальни, где выполняла домашнее задание. Преступник схватил ее, и Крикет взбесился, бросаясь на дверь кухни, пока не снес ее с петель. Пес оторвал от преступника кусок мяса, который сейчас тестировали на ДНК.

Я пролистала страницу ниже, быстро проглядывая остаток статьи. Глаз Крикета был поврежден. Он мог потерять зрение. Полиция считала происшествие случайной попыткой ограбления.

Статья заканчивалась печальной историей болезни Крикета и жестокого обращения со стороны предыдущего владельца, а затем спасения Обществом борьбы за права животных, что сопровождалось адресами и телефонами трех главных приютов Чикаго.

Крикету повезло. И благодаря ему сотни людей поспешат на уикэнд в приюты, спасая от смерти сотни других собак. К несчастью, треть вернет спасенных пару недель спустя, решив, что милые пушистые морды не стоят постоянной уборки какашек, прогулок и сгрызенных вещей.

Я ткнула в экран телефона.

— Лайл?

— Я уже спал.

— Я же сказала, что перезвоню.

Он саркастически хрюкнул.

— Ты считаешь, что к Барбаре ворвались из-за меня? Они что-то искали?

— Возможно. Я снова пролистал фотографии с места убийства Беннетов. Мы так и не смогли отследить отправителя. Ты можешь сейчас запустить слайд-шоу в той дыре, в которой сидишь?

Я нерешительно ткнула по иконке. Мне очень не хотелось снова разглядывать кровавые подробности.

— Получилось, Томми? Ты там?

— Да. На оба вопроса.

— Мой источник отправил факсом отчет с места преступления и отчеты коронеров по всем шести жертвам. И вот что удивительно: женщину из ФБР и Фреда Беннета не застрелили. Женщину ударили по голове и задушили. Отца забили, цитирую «узким свинцовым объектом, предположительно, трубой».

— Почему этого не было в отчетах?

— По словам моего друга, причина смерти была вымарана из отчетов до того, как они просочились в прессу. Откапывать настоящие пришлось долго и трудно.

— Кто твой друг?

Лайл продолжал, словно меня не услышав:

— Это не может быть работой одного человека. Ты присмотрись к фотографиям. Фред Беннет ушел не быстро и не тихо. Его жена и дети выпрыгнули бы в окно, пока он дрался. Нападающих было как минимум двое. Мне кажется, что один убил агента ФБР, когда та загружала белье в стиральную машину. Затем он вышел из прачечной на кухню, к отцу. Остаток семьи в другом конце дома в это же время убил кто-то другой.

— Детей и мать застрелили из полуавтоматического зигзауэра. — Эту деталь я запомнила еще по вырезкам из «Чикаго Трибьюн». — Пистолет бросили там же.

— Насколько я знаю, это правда, — сказал Лайл. — Но у нас три разных способа убийства. И психопатические качества налицо. Как в фильме братьев Коэнов. Триллер какой-то.

Я не понимала, почему это важно. Какая разница, был ли у Марчетти помощник?

— Это не в стиле Марчетти, — твердо заявил Лайл, явно почувствовав мой настрой. — В его послужном списке никогда не было женщин и детей. Это убийство было неэффективным. Грязным. Не в его стиле. Слишком низко для Марчетти.

— Хватит его хвалить, — мягко сказала я. — Но спасибо.

Я только сейчас поняла. Лайл считал Энтони Марчетти моим отцом. И старался по возможности примирить меня с этим фактом.

После разговора я уставилась на фотографию залитой кровью кухни. Фред Беннет готовил ужин для своих детей. Пытался сделать их кочевую жизнь в корпоративных квартирах немного лучше? Или притворялся, что все они отправились навстречу приключениям? Не говорил им правды?

Пластиковые миски с мультяшными рисунками стояли в ряд на кухонной стойке. Рядом три нетронутых стакана, доверху наполненные соком. Попкорн был разбросан буквально везде. На полу, на стойке, некоторые зернышки окрасились красным, как лампочки рождественской гирлянды. Белые шкафчики залиты кровью.

Картина Джексона Поллока.

Фильм братьев Коэнов.

Я тихо назвала имена детей.

Алиса. Роберт. Джо.

Дыхание стало поверхностным, грудь сдавило от ужаса.

Сосредоточься. Не поддавайся.

Я подтянула колени ближе, уставилась на рисованные пирожные, сбегавшие по штанинам.

Розовая глазурь, разноцветная присыпка.

Представь себе что-то хорошее.

Вкус клубничной глазури, и заваленный подарками стол, и улетающий шарик.

Задушена на холодной плитке грязного пола.

Весь кислород внезапно исчез из воздуха, словно кто-то закрыл заслонку.

А потом пустота.

Двадцать минут спустя я пришла в себя, дрожа на холодном полу ванной.

Глава 27

На следующее утро за хрустящую стодолларовую банкноту Хадсон уговорил портье из мотеля «Чарльз Уэсли» вернуть мою прокатную машину обратно в контору в Дюранте, чтобы мы могли вместе вернуться домой на его фирменном черном «Форде F-350», последней модели с новейшей системой GPS, подключенной к неведомому количеству спутников над нашими головами.

Навигатор был собран на заказ, его огромный экран был встроен в приборную панель с таким количеством кнопок и лампочек, что я не могла не задуматься, на что еще способен этот автомобиль. Стрелять лазерами и готовить хот-доги? Хадсон сказал мне, что тонированные окна пуленепробиваемы, а кузов машины обшит изнутри броней. Хадсон заполучил эту модель на время, через месяц ее должны были направить в Афганистан. Как только мы выехали за черту Идабели, я закрыла глаза и устроилась в углу пассажирского сиденья с подушкой, которую нашла под брезентом в кузове рядом со встроенным сейфом для оружия и аптечкой.

Но у Хадсона были другие идеи. Например, поговорить.

— Ты узнала тех двоих на фото в кабинете шерифа. — Это был не вопрос.

— Не совсем. Джек о них говорил. По крайней мере мне так кажется.

— Джек.

— Да, Джек. Перед тем как отключиться в моей кухне на полу, он бормотал что-то о хоббите и великане. И о том, что Энтони Марчетти большой лжец. Люди на фото просто подошли под описание.

— Я до сих пор не могу поверить, что ты вернулась в дом.

Я старалась игнорировать его злость.

— Перед домом был припаркован джип. Полный документов. В основном о Марчетти. Но я нашла и свое фото в одной из папок, фото времен соревнований. Джек был слишком пьян, чтобы это объяснить. А ты уехал.

— И ты пошла одна.

— Кажется, ты не понимаешь.

— Судя по твоим словам, я постоянно чего-то не понимаю.

Он сунул шнур айпода в гнездо зарядки, заткнул уши наушниками и сосредоточился на дороге. Я вдруг поняла, что мы не слишком хорошо сработались. Я забилась подальше в угол и снова закрыла глаза.

Почти тут же из глубин моего рюкзака завопил телефон. На четвертом сигнале я его выудила. Скрытый номер.

— Алло? — с надеждой спросила я. Я не выключала телефон, потому что не хотела пропустить звонок от Сэди. Хадсон настаивал на выключении, потому что сигнал могут отследить.

— Я думала, тебя там урыли! В смысле, убили! — Я крепко прижала телефон к уху, чтобы Хадсон не услышал воплей Чарлы. Волновалась я зря: его айпод был поставлен на такую громкость, что я сама слышала из его наушников Джонни Кэша.

— Нет, — сказала я Чарле. — Не урыли.

Пока еще нет.

— Это срочно. Срочно. Твой папаша хочет, чтобы ты пришла к нему завтра в часы посещения. Мой адвокат звонил сказать, что анонимный жертвователь хочет отдать на мою защиту десять тысяч баксов, если я соглашусь помочь. А если ты не придешь, у меня будут большие проблемы.

Когда это я стала ответственной за судьбу этой писклявой преступницы, которая занесла меня в список быстрого набора номеров?

Я постаралась говорить спокойно.

— Этого не будет.

— Чего? Проблем? Да я дофига уверена, что будут, если ты не появишься.

— Я не приеду. — Мой тон не давал ей возможности спорить. Мне было плевать, что там собирается говорить Энтони Марчетти, я никогда не поверю ни единому его слову. Я посмотрела на Хадсона. Его голова покачивалась в такт музыке, взгляд был прикован к дороге.

— Я должна тебе передать, что тебе повезло в Чикаго, — пропищала Чарла. — Что в следующий раз может не повезти.

— Это угроза?

— Нет. Это предполагательно факт. — Я ненавидела слово предполагательно, у меня от него зубы сводило. Техасское слово-паразит, которое использовала четверть населения штата. И в словаре его наверняка печатали на пару строк ниже слова отвергательно, придуманного Сарой Пэйлин.[32]

— Ты меня слышишь? Он говорит, чтоб я сказала тебе, что они все время за тобой следят, но ты их не видишь. Говорит никому не доверять.

— Я это слышала и поняла еще в прошлый раз.

Я не могла не обернуться через плечо в зеркало заднего вида. Летние пожелтевшие травы колыхались по обе стороны черного шоссе, пустого, если не считать ржавого зеленого пикапа, который пытался нас обогнать. Я пожалела, что не за рулем. Ни за что не пропустила бы это старье.

Но пришлось вернуться к Чарле.

— Они тебе угрожают?

— Ты меня не слушаешь, что ли? Блин. Охранник, который со мной связался, неплохой. Приносит мне всякое. Ну, коробку шоколадок там, лосьон «Dove», после которого загар смотрится как родной, никто не догадается, что фальшивый. Люди просто говорят, что ты выглядишь здоровой.

Я устала и попыталась вернуть ее к теме.

— Ты знаешь, что, если возьмешь у них деньги, потом от них не отделаешься. Ты никогда не думала, почему Марчетти тебя выбрал? Потому что охрана считает тебя внушаемой. И я наверняка не последнее задание, которое они заставят тебя выполнять.

— Ууууууугууууу, — легкомысленно протянула она. — Не знаю, что там значит эта внушаемость. Но вот идет охранник. Я не хочу тебя пугать или типа того. Ты мне сейчас как любимая троюродная сестра, и я думаю, что на апелляции ты сможешь дать мне хорошую характеристику. Но я должна передать тебе еще одну вещь.

Я услышала приглушенные голоса, и Чарла снова заговорила в трубку.

— Ты сейчас в десяти милях езды от Мелиссы, штат Техас. Скорость примерно сорок пять миль в час. Почему так медленно? — Она мечтательно вздохнула. — Интересно, кто эта Мелисса. Наверное, красотка. Натуральная блондинка. Она должна была быть красоткой, иначе папочка не называл бы в ее честь целый город. Жаль, что мой папаша в честь меня ничего не назвал. Он был сраным брехливым алкоголиком.

Звук движения, а за ним гудки.

* * *

— Кто это был? — спросил Хадсон через десять минут после окончания разговора.

Я не знала, с чего начать. Наверное, с правды.

— Чарла Поласки.

— Женщина, которая ждет казни за то, что отстрелила мужу член в душевой средней школы? — Кажется, все мое окружение было ходячей Википедией по криминальной информации.

— Она самая. На данный момент сидит в одной тюрьме с Энтони Марчетти. Ее сделали связисткой. Она звонит мне. Насколько я поняла, Марчетти подкупил охрану, чтобы добраться до нее. — Я помедлила. — В нашей машине маячок. Или же те ребята за нами работают на них, потому что она только что назвала мне наше местонахождение.

— Или они отследили нас по сигналу твоего долбаного телефона, который ты не выключила, хотя я вежливо тебя попросил.

— Тоже возможно.

— Сколько раз она звонила?

— Три за последнюю неделю, не считая тех десяти, когда я не брала трубку. — В моем исполнении звучало вполне логично, что убийца из Техаса и легенда преступного мира Чикаго вдруг дружно сосредоточились на мне как на центральном магните. — Чарла говорит, что Марчетти хочет меня увидеть, завтра, в часы посещений.

Я заметила выражение его лица. И оно покраснело. На пятерку по шкале извержения вулканов.

— Я пойду, — напряженно ответил он. — Ты нет.

— Мне кажется, ей нужна защита. — Я не стала напоминать Хадсону, что вчера ночью он обещал порвать со мной. — Возможно, ее стоит перевести в другую тюрьму. И еще…

— У меня просто нет слов, чтобы объяснить, насколько я на тебя злюсь.

— Она предупредила меня никому не доверять.

— Черт, да для этого и ее не нужно. Ты уже много лет никому вокруг не доверяешь.

— Хадсон…

— Просто заткнись и выключи телефон, — сказал он, следя за пикапом, который плелся за нами. — Мне нужно подумать.

* * *

Когда я была маленькой, я представляла, как Бог просовывает палец между облаками и рисует в пыли на земле дороги, проводит линии и петли, круги и зигзаги, чтобы мы могли поехать куда угодно, а потом обязательно вернуться обратно домой.

Чего я не могла представить, так это ужасной гибели Така на одной из этих дорог, в то время, как я спокойно спала на любимых простынях с пони. Такер уехал, а я даже не попрощалась, и маленькая девочка в моей душе до сих пор не простила Бога за то, что не вернул Така домой.

Я никогда не знала Рокси Мартин при жизни, но после аварии в безлунную ночь в Вайоминге, через двадцать два года после смерти Така, она стала причиной моих панических атак, которые засели где-то глубоко внутри.

Я была всего в сотне ярдов от Рокси, когда ее душа покинула тело на дне обрыва. Я ощутила связь с ней, словно ее душа попыталась меня утешить, прежде чем отлетела. Иногда мне казалось, что она до сих пор посещает меня, прозрачная, как воздушное платье, в котором она была. Такер тоже приходил, но его энергия была густой и мощной, как воздух перед грозой.

Через неделю после смерти Рокси я стала тщательно изучать ее жизнь. Я будто во сне дрейфовала по Хэло, хваталась за каждую статью о расследовании и аварии, буквально заучивала некрологи. Она была лучшим связующим игроком школьной волейбольной команды; подрабатывала в «Бургер Кинг»; ее мать, которая воспитывала девочку без отца, была ее лучшей подругой. Обычная и необычная, как большинство из нас.

Я пришла на ее похороны, несмотря на то что была ей совершенно чужой, несмотря на страх, который загораживал мне путь, надвигаясь, как страховочный поручень на американских горках.

Я, конечно же, знала, чем зацепила меня Рокси, я знала, что моя краткая одержимость растет из подавленного горя от потери брата, который погиб точно так же — подростком, в свой личный праздник.

Но моя общая фиксация на смерти была намного сложнее и многограннее. Психотерапевт в моей голове говорил: причина в том, что меня оставили одну с закрытым гробом Така. Оставили одну, и я заглянула внутрь.

Не знаю, почему я задумалась о смерти посреди техасского Нигде, когда мимо проносились золотые от жаркого солнца поля и рядом ощущалась молчаливая поддержка Хадсона.

Бабушка назвала бы это предчувствием.

Стоило мне положить палец на кнопку выключения телефона, как он завибрировал.

Скрытый номер. Пожалуйста, только не Чарла.

Одно нажатие кнопки — и мой мир снова вынесло из зоны комфорта.

Голос Сэди. Всего два слова, которых я ожидала меньше всего.

— Мама умерла.

* * *

Следующий двадцать один час был мешаниной слез, злости, отрицания и утомительной похоронной рутины.

Я выяснила, что Хадсон и в самом деле был невероятно хорошим гонщиком. Его команда в Афганистане передвигалась на «контролируемой» скорости сотня миль в час. Каждый день — так они снижали риск попадания в засаду. Включив мигалку и догнав стрелу спидометра до красных девяноста, Хадсон согнал все остальные машины на обочины, как послушный ряд рабочих муравьев. Он остановился только у больницы, где мы с Сэди, опустошенные, выслушали какого-то придурка в костюме, который явно слишком часто говорил подобное, но до сих пор сохранил способность изображать сочувствие. Я почти поверила.

Хотим ли мы оставить маму до утра в комфортном больничном морге (перевод: на холодном стальном столе, под простыней) или мы уже выбрали похоронное бюро?

Он толкнул к нам по столешнице форму разрешения. В подобных случаях больницы могут производить вскрытие, особенно если причина смерти неясна. Не могли бы мы подписать? Больница заплатит, конечно же, но придется подождать примерно месяц, пока не придут результаты. Я попыталась избавиться от навязчивого образа студентов-медиков, которые копаются в нашей маме и отпускают грязные шуточки, чтобы не воспринимать всей жути такого обучения.

— Это не сериал, где все дела расследуют за сорок пять минут, — сказал администратор. Наверное, он произносил эту фразу не реже пяти раз в неделю.

Моя голова пульсировала от боли в такт лампам дневного света. Я присмотрелась к табличке с именем. «Мартин Ван Бурен, старший консультант по вопросам посмертия». Наверняка название этой глупой должности не один день обсуждали и утверждали.

Мистер Ван Бурен был явно из тех детишек, которых в младшей школе редко зовут играть, и с тех пор для него мало что изменилось. Его темный костюм висел мешком на тонком скелете без признаков мышечной ткани. Пушистые рыжие волосы клочьями обрамляли плешь. Он носил тонированные очки в проволочной оправе. Обручального кольца не было. Грубый анализ, но мне нужна была мишень для выхода моей злости.

— Как это произошло? — спросила я так резко, что он подпрыгнул. — У кого был доступ в палату? К ее капельнице?

Моя ярость отскочила обратно. Можно было догадаться и не палить по мистеру Ван Бурену, чьи дипломы на стенах свидетельствовали о пятнадцати годах успешного консультирования невменяемых, убитых горем родственников вроде меня.

Он отточенным жестом поправил свой полиэстровый галстук с цветным букетом воздушных шариков.

— Мадам, об этом вам нужно поговорить с руководством больницы. До сих пор не выявлено вины или небрежности со стороны персонала. Ее врач считает, что причиной смерти стал инсульт вследствие долговременного приема лекарств. Вскрытие — всего лишь стандартная процедура.

Сэди положила руку мне на колено. «Томми… давай на минуточку выйдем в холл».

— Не делай этого, пожалуйста, — взмолилась она, когда мы вышли за дверь. В тридцати футах от нас Хадсон и два его приятеля-охранника стояли, как гладиаторы, полукругом оцепив заплаканную Мэдди. Наша кузина Нанетт час назад привезла ее сюда из Марфы.

— Мама умерла, Томми. Давай похороним ее мирно. Пусть она уйдет с хорошей кармой.

— Хорошей кармой? — Я уставилась на нее, не в силах поверить. — Тут дело не в карме. Тут дело в правде. Убили ее или нет. — Последнюю часть я старалась произносить тихо, но Мэдди уловила тон и уткнулась лицом в грудь своему защитнику. Парню с дурацким именем Бэт, с которым мы познакомились только сегодня.

Я не могла остановиться, резкие слова слишком просто слетали с губ.

— Почему ты принимаешь подобное как судьбу? — А затем, с отвращением, которое удивило меня саму: — Пора бы повзрослеть, Сэди.

Краем глаза я видела, как Хадсон уводит Мэдди и остальных по коридору, подальше от места моего взрыва. Хорошее решение, поскольку Сэди не замедлила выпустить в ответ ядовитые стрелы. Она всегда была умелым стрелком.

— Ты что, шутишь? Посмотри на себя, Томми. Ты спасаешь детей. Но и пальцем не шевельнешь, чтобы спасти себя саму. Твоя личная жизнь — океан отрицания. Возможно, пока у тебя еще нет пристрастия к алкоголю, но если ты будешь продолжать вот так, то через десять лет сопьешься. А постоянные отношения? Да и мои, если уж на то пошло!

Я попыталась ответить, но для Сэди это была только разминка.

— Ты действительно только сейчас поняла, что детство у нас было странным? Что мама была в депрессии. Что папа хотел брака получше, чем тот, что вышел. Что мы жили в состоянии паранойи. Сколько ты можешь назвать бабушек, которые запирают внучек в багажник машины, а затем учат выбивать задние фары и, лежа в темноте, высовывать руки в дыру и махать, как белым флагом? Вспомни, как папа учил нас садиться в машину со стороны пассажира, если рядом с водительской дверью парковался чужой фургон? Меры предосторожности, чтобы плохие парни нас не похитили.

Ее голос начал дрожать.

— Я сама учу этому Мэдди, но он-то говорил нам, что это игра. Игра!

Тонкий белый крест у нее на лбу, обычно невидимый, налился красным. Предупредительный знак для всех, кто хорошо знал мою сестру. Шрам остался с тех пор, как Сэди отказалась пристегиваться в машине, возвращаясь с урока танцев. Как только мама нажала на газ, перед нами выехала другая машина, и Сэди ударилась о приборную доску.

Когда Сэди вернулась домой с розовым шариком и аккуратным крестиком швов на лбу, бабушка сказала, что это знак, которым Бог собственноручно отметил Сэди, увидев в ней дар. Мама тогда не показывалась весь остаток вечера.

Мистер Ван Бурен высунул голову в коридор.

— Леди? Мы закрываемся в пять. Пора принимать решение.

Я тяжело сглотнула. Злилась я не на него, а совершенно на другого человека. Та, с кем я больше всего на свете хотела поговорить, та, кто мог пролить свет на темные островки моей жизни, ушла навсегда. Я больше не могу жить с надеждой, что появится новое лекарство, и мечтать о том, как мама вдруг резко придет в себя.

Музыки больше не будет.

— Мы готовы, — сказала я Ван Бурену.

Сэди удивленно приподняла брови. Лицо у нее было бледным, с алыми пятнами.

— Ты права, — тихо сказала я, сжимая ее руку. — Ты совершенно права. Нам нужно попрощаться с мамой. Я брошу это дело. Передам его полиции.

Я даже не знала, лгу я ей или нет.

Мы с Сэди переживали и худшие ссоры, но в детстве, когда кипели подростковые гормоны, все, сказанное в запале, забывалось уже к утру. Однако я не могла рассчитывать на это теперь. Я ни в чем не была уверена, кроме того, что не могу потерять сейчас еще и Сэди.

Глава 28

Я сидела в одиночестве на качелях, устроенных на веранде ранчо, и пыталась успокоиться, слушая мягкий звон тарелок, которые мыли вручную. Три моих школьных подруги по волейбольной команде, которых я почти не видела за последние десять лет, поддерживали легкий разговор о своих детях — слова вылетали из кухонного окна, кружились над выгоревшим газоном и терялись в ярком летнем закате.

Они приходили каждое утро, все три прошедших дня, и каждый раз не с пустыми руками. Одна из них даже заплатила могильщику — завезла деньги, которые я ей дала, в старый деревянный дом за дорогой, где Рональд «Джиппи» Джиллеспи жил со своей матерью с тех пор, как бросил обучение в высшей школе Пондера. Мать Джиппи, женщина с лошадиным лицом и страстью к цветастым платьям, завела сына в полный финансовый тупик. Она никогда не прекращала играть в онлайн-покер, а стучать в ее дверь нужно было не меньше пяти минут, только потом она решала открыть. Глупейшая система, но в Пондере она работала.

Ингрид МакКлауд была известна и в маленьких городках вокруг Пондера, так что гостей у нас все прибывало. Она давала уроки игры на пианино. Она одалживала деньги тем, кто оказался в сложном положении. Они с папой владели огромным куском земли.

Лайл впервые на моей памяти надел рубашку с воротничком.

Вэйд мелькал повсюду, в сапогах и древнем пиджаке с ковбойскими лацканами, занимался тысячей разных дел, например, организовывал тех, кто должен был нести гроб. Милые старые леди гладили нас по рукам и говорили, что похороны прошли «довольно мило. Лонни Харбин сотворил чудо с маминой прической, а ведь у нее и так были красивые волосы».

Сплетничали, конечно, но старательно прятались при этом по углам. Как им было не сплетничать? К тому моменту все в городе уже слышали жуткие сказки о последних днях мамы, а Первая баптистская церковь Пондера буквально постелила красную дорожку для зевак, надеясь набрать себе новую паству.

В.А. Мастерс, мамин советник на протяжении тридцати лет, устроил себе отгул и произнес над гробом прощальную речь в церкви, забитой народом до самых стропил. Такое количество людей я видела здесь только на Рождество, когда выключали свет и у каждого в руках мерцала одинокая свеча.

Надгробная речь В.А. заставила меня плакать и смеяться, но позже я не могла вспомнить ни единого ее слова. Он закончил цитатой из поэмы Эмили Дикинсон, которую мама любила, и только его мягкий протяжный говор помог мне смириться с болью этих стихов.

Прошлой ночью Хадсон пришел проститься, одевшись в чудесный черный костюм. Современный рыцарь. Он сказал мне, что санитарки клянутся Богом, что, кроме медицинского персонала, к маме никто не входил.

— Мои ребята работают над делом, — сказал он мне, понизив голос. — Связались с источниками в ФБР. Ищут Смита. Пытаются разобраться… закончится ли все это… после смерти твоей мамы.

Я только кивнула и продолжила пожимать чужие руки, выполняя обязанности хозяйки как можно дальше от гроба. Чтобы не видеть маминого лица, похожего на белую маску. Я пыталась подчинить электрическое напряжение от присутствия Хадсона горю, отупению и исполнению долга.

А теперь я смотрела со своего насеста на оранжевый горизонт, заливавший чудными красками наши земли. И слушала, как на кухне одна из подруг делится рецептом картофельной запеканки.

Солнце скользнуло прочь, заканчивая этот отвратительный день.

А моя память вернулась в прошлое. К другому сияющему гробу.

* * *

Когда я вернулась в дом, в нем оставались лишь немногие опоздавшие, в основном незнакомые друг с другом, бродившие по гостиной на той грани сумерек, когда еще никому не пришло в голову включить свет.

Несмотря на невротичного отца, кузен Бобби вырос достойным, трудолюбивым и ответственным водителем грузовика. У него было двое детей и милая жена, которая привезла горшочек с цыпленком и вермишелью, удерживая его на коленях все полтора часа пути по неровной грунтовке.

— Бобби, милый, нам скоро нужно домой, детей пора укладывать спать, — сказала она, собирая грязные одноразовые тарелки и стаканчики, разбросанные по комнате.

Когда Бобби Вайт только появился на горизонте во главе своего маленького парада, мне понадобилось несколько секунд, чтобы его узнать. Мы давно не поддерживали связи — с тех пор как он переехал в городок на девяносто миль восточнее.

— Твоя мама всегда хорошо ко мне относилась, — сказал он, комкая ковбойскую шляпу, после того как поклонился гробу. — Первые несколько месяцев она писала мне каждый месяц, как по часам, и присылала по десять долларов. Я собирал их на перчатку, которой пользовался потом годами, и даже выиграл с ней национальный чемпионат. Она всегда приносила мне удачу. Она была единственной, кто меня постоянно хвалил.

Он улыбнулся.

— Я знаю, что был противным…

Он переступил с ноги на ногу, явно собираясь с силами, чтобы продолжить. Его физическая неуклюжесть в тот момент вернула мои мысли к самому впечатляющему спортивному стилю, который я когда-либо видела — когда Бобби бежал по полям. Бабушка сказала нам с Сэди, что он старается обогнать своих демонов.

— Она была лучше всех, кого я знаю, — продолжал он, так же неуклюже хлопая меня по плечу. — Когда-то она даже прочитала мне лекцию по поводу папы и его поведения. Сказала, что я могу или позволить ему сломать меня, или стать сильнее. Сказала, что папа гордится мной больше всех на свете, просто не может позволить себе это показать.

Я внезапно вспомнила испуганного и униженного мальчика на бейсбольном поле, на которого орал человек, больше всех обязанный его поддержать. Я подавила эмоции, так как была не готова к тому, что Бобби Вайт пробьет сегодня мою броню и доберется до сердца, когда все остальные не смогли.

— А твой сын занимается спортом? — спросила я, вытирая глаза. — Я бы хотела как-нибудь прийти на его игру.

— Не-а, — он покачал головой. — Я его не заставляю. Ему нравится рисовать. И у него здорово получается.

Я вспомнила эти слова, когда увидела Бобби, заснувшего на нашей старой кушетке, и его младшего сына Нэйта, задремавшего у папы на животе с раскинутыми руками и приоткрытым ртом, словно на земле не существовало более безопасного места.

Сам Бобби вздрагивал всякий раз, когда его отец входил в комнату.

— Вот. — Сэди вернула меня к реальности. — Выпей. — Она прикоснулась к моей голой руке запотевшим стаканом с холодной колой. — Ты выглядишь так, словно вот-вот упадешь в обморок.

Сэди указала рукой куда-то мне за спину, на дверь.

— Там какой-то человек хочет тебя увидеть. Говорит, что работал у нас на ранчо с папой и мамой. Я его не помню. — Она помахала рукой и улыбнулась группе, которая топала к выходу, а затем снова обернулась ко мне. — После того как все разойдутся, В.А. хочет отдать нам что-то по маминому завещанию. Говорит, что это сюрприз. Словно нам мало других сюрпризов.

Она закатила глаза и глотнула вина из пластикового стаканчика. Вино она наливала из волшебного источника — ящика «Каберне» на кухонной стойке, кем-то анонимно оставленного вчера на крыльце рядом с тремя блоками «Будвайзера». Обычное для Пондера выражение симпатии.

— Где Мэдди? — спросила я.

— Вернулась к нам, пытается победить Бэта в шахматы. — Бэт, друг Хадсона, который был в больнице. Человек с пистолетом.

— Как думаешь, после смерти мамы вся эта дрянь прекратится? — спросила у меня Сэди.

— Возможно. — Я уставилась на человека, который уверенно зашагал к нам. Темный костюм. Официальный.

— Это он. Тот, кто сказал, что работал на папу. Сложно представить, как он мог пачкать тут руки. Приятного разговора. — Сэди нырнула обратно в толпу.

Я не сразу его узнала. Он стал старше, отяжелел, рельефные мускулы скрылись под слоем жира за годы сидячей работы.

Федеральный маршал Энджел Мартинез, бывший агент программы по защите свидетелей.

«Мигрант-работник», который защищал маму в то далекое лето. Который довольно откровенно флиртовал со мной, когда папы не было рядом. Моя давняя любовь.

Еще один лжец.

Он искренне протянул мне руку.

— Томми, ты, наверное, меня не помнишь…

— Помню, — перебила я. — Трефовый валет. Предательство.

— Что?

— О тебе рассказали бабушкины карты. — Я знала, что мои слова кажутся ему бредом, но мне было все равно. — Ты лгал мне. Вы все мне лгали. И я хочу услышать почему. Прямо сейчас.

Мой голос сорвался, и Сэди резко обернулась с противоположной стороны комнаты.

— Я здесь не по работе, — сказал Мартинез. — Я пришел выразить соболезнования.

— Скажи почему, — повторила я, стряхивая с локтя его руку.

— Томми, не стоит поднимать эту тему. Пусть все уйдет вслед за твоей мамой. Я и сам не знаю полной картины. Меня просто отправили сюда на задание.

— И тебе много лет назад так понравилась моя мама, что сегодня ты решил явиться на похороны, — мой голос буквально сочился сарказмом.

— Да. А также из уважения к твоему дедушке, который меня учил.

Я открыла рот, а затем закрыла, услышав бабушкино предупреждение.

Трефовый валет.

— Ты знаешь больше, чем говоришь, — я постаралась не повышать голос. — Мне не кажется, что моя семья в безопасности. Твои маршалы могут предложить защиту?

— Прости. Я там больше не работаю.

— Значит, нет.

— Но и повода нет …

— …тебе и дальше здесь оставаться, — закончила я. — Убирайтесь, агент Мартинез.

* * *

Я сидела, полностью опустошенная, на одном из наших кожаных кресел, развернутых к камину. Гостиная, в которой раньше проходили вечеринки по поводу наших дней рождения и Рождества, казалась безжизненной, словно лишенной души.

Сэди зажигала керосиновую лампу на каминной полке, а В.А. в это время готовил в соседней комнате бумаги. Затем она налила нам три бокала «Мерло» из хорошей бутылки, которую для нас припрятал кто-то из работавших сегодня на кухне.

Огонь притягивал мой взгляд.

В огне я видела лицо Така.

Я сама была виновата.

Я притворилась больной, чтобы сбежать в тот день из школы.

Из-за моей лжи мама с бабушкой взяли меня с собой в похоронное бюро, где нужно было подписать карточки с заказами цветов и венков. Я сидела в углу, скрестив ноги, обо мне все забыли. Гроб был закрыт и должен был таким оставаться.

Когда они вышли из комнаты без меня, я поднялась и погладила рукой кленовый гроб. И в тот же миг поняла, что Так не умер. Что все это одна большая ошибка.

И я должна это доказать.

Я изо всех сил толкнула верхнюю половину крышки. Она не поддалась. Я упрямо зарылась каблуками в ковер и попыталась снова. С четвертой попытки мне удалось приподнять крышку на шесть дюймов, прежде чем сорвались пальцы. Крышка рухнула на место с оглушительным грохотом, мама и бабушка прибежали на шум. Бабушка сказала, что только чудо Господне спасло мои маленькие пальцы от переломов.

В гробу я увидела слой ткани из моей мечты.

Реки белого газа были обернуты вокруг головы Така, превратив его в мумию, сглаживая, закрывая ожоги. В его левой руке была зажата бейсболка. Он был в любимой бейсбольной куртке, красной с золотом. Я знала, что на спине этой куртки, прижатой к белому атласу, была нарисована черная цифра «9».

Мама с бабушкой вытащили меня из похоронного бюро, а я кричала, что он не может дышать.

Что Так не может дышать.

— Томми.

Слава Богу, голос Сэди всегда возвращал меня в реальность.

Я перевела взгляд с огонька лампы на мою сестру. Она жестом указала на В.А., который раскладывал документы на дубовом кофейном столике. Я должна была вернуть Така обратно в его черный гроб.

Я рассеянно подумала, правда ли, что В.А. сам застрелил гремучих змей, чьи кожи пошли на пошив его брифкейса, и правда ли, что много лет назад мы ели этих гадких рептилий на его легендарных «змеиных» барбекю. Мясо было похоже на жесткую курятину.

— Во-первых, каждой из вас ваша мама оставила по письму, — сказал он официальным тоном, совсем на него не похожим. — Я получил их уже запечатанными. Советую вам прочитать их в одиночестве, когда у вас появится свободное время.

Он протянул каждой из нас по большому конверту цвета ванили. На конвертах были написаны наши имена. Томми Энн. Сэди Луиза. Нетронутые восковые печати на клапанах. Мне вспомнилось розовое письмо Розалины — листок бумаги, с которого начались все проблемы.

— Во-вторых, я хотел бы кратко ознакомить вас с пунктами завещания. Выражусь прямо. Вы, девочки, получаете ранчо и всю землю до последнего дюйма — примерно пять тысяч акров, а также права на нефть и газ на большей части земель. Вдобавок вам завещаны сорок миллионов долларов в ценных бумагах.

Он подождал секунду, чтобы информация дошла, но ни я, ни Сэди никогда особо не беспокоились о деньгах, мы просто знали, что они есть. Папа прямо говорил нам о наследии и о том, что ждет от нас умения управлять деньгами. Меньше трат, больше прибыли.

В.А., человек, который защищал убийц, нервно постучал пальцами по подлокотнику кресла.

Начинается, подумала я.

— Деньги из инвестиционного портфеля разделены на три части. Одна треть завещана Сэди, одна треть Томми. Оставшаяся треть отправляется в трастовый фонд, который будет разделен между двумя неназванными наследниками.

— Я не понимаю. — Сэди смотрела на него с замешательством. Я молчала.

— Я тоже ни черта не понимаю. — В.А. достал сигару из кармана, развернул и позволил себе расслабиться после рассказанных новостей. — Ваши мама и папа создали запутанный финансовый лабиринт, консультируясь с финансовым аналитиком из Нью-Йорка. Меня они в это не посвятили. — Он щелкнул серебряной зажигалкой. — Я не говорю, что мы не сможем расколоть этот код. Я говорю лишь о том, что они этого не хотели.

Три идеальных кольца дыма повисли в воздухе между нами — фокус, который развлекал нас в детстве.

— Впрочем, однажды она проговорилась. Уже в поздние годы, когда началась деменция. Намекнула, что наследниками являются дети. Которым еще нет восемнадцати.

— Это интересно, — пробормотала я. Да уходи уже, кричала я мысленно.

— Однажды я спросил ее, если она так хочет сохранить все это в секрете, почему бы не передать деньги до смерти, так, чтобы вы, девочки, этого не узнали, — продолжил В.А. — Она сказала, что это будет обманом. И что вы не станете беспокоиться о деньгах.

Я рассмеялась, и вымученные звуки повисли в комнате, где когда-то царила мамина музыка.

В одном ты была права, мама. Дело совсем не в деньгах.

Несколько часов назад, когда они опускали ее гроб в красноватую песчаную почву, я почти начала ее прощать.

Это было ошибкой.

Глава 29

Пока В.А. пытался оживить свой старый белый «кадиллак», Сэди задула керосиновую лампу и мы понесли на кухню грязные винные бокалы. На кухне было лучше. Знакомая лампа над раковиной встретила нас приветливым мягким светом. Сама кухня была вымыта и приведена в идеальный порядок, влажные полотенца висели на старой маминой сушилке, на длинном столе выстроились накрытые фольгой печенья и недоеденные куски торта.

— Ух ты, — сказала Сэди, заглядывая в холодильник, набитый фруктовыми салатами и запеканками. — Отвези меня домой, давай разберемся с этим завтра. Или вообще никогда.

Десять минут спустя я высадила Сэди перед трейлером, вооружив ее куском шоколадного торта и щедрой порцией домашних макарон с сыром, — мы следовали довольно четким инструкциям, которые Мэдди отправила нам эсэмэской.

Хадсон возник на крыльце под лампой, как только я начала отъезжать, его галстук был развязан и болтался на шее, строгая рубашка помялась, пуговицы были расстегнуты. Он улыбался. Так вот куда он исчез. Присматривал за Мэдди.

Я подождала его, не заглушая мотор.

— Перелезай, — сказал он, открывая мою дверь и бросая пиджак на заднее сиденье. — Я поведу. Мой пикап остался у амбара.

Мне тут же захотелось возразить — моя привычная реакция на Хадсона. Я хотела спросить, зачем он оставил машину возле амбара, но вместо этого молча пересела.

— Ты простишь меня? — немного погодя спросила я, глядя прямо перед собой, на колеи грунтовой дороги, убегавшие вперед в свете фар.

— Возможно.

Я весь день почти не плакала. Не плакала вот так. С постыдными истерическими всхлипами. Хадсон загнал машину на обочину и обнял меня, позволяя выплакать горе, страх и жуткое количество соплей.

— Ее больше нет, а я не знаю, кто я, — всхлипывала я.

Хадсон отстранился и поднял мой подбородок.

— Я знаю, кто ты. Ты вот этот шрам. — Он коснулся моего запястья. — И вот этот. — Он погладил волосы на моем виске. — Ты добрая. Красивая. Смелая. Ты спасаешь детей.

Объятия превратились в нечто примитивно-чувственное, и пропало все, кроме ощущений, скольжения рук и губ, которого нам обоим было мало.

— Подожди, — хрипло сказал он. Снял машину с тормоза и нажал на газ, но я не могла перестать прикасаться к нему, а он не мог перестать меня целовать, и машина виляла, подпрыгивала, металась, пока он не свернул на одну из примятых тракторами тропинок, ведущих к пруду.

Если нас в темноте ожидают какие-то хищники, то и черт с ними.

Если я умру на руках Хадсона, не получив ответов, затерявшись в полях моего детства, то и черт со мной.

Так всегда бывало, стоило мне отпустить контроль и отдать себя Хадсону. Каждая клеточка мозга внезапно пьянела. И я словно оказывалась на краю обрыва в надежде, что падать будет не слишком больно, но в то же время была уверена на все сто, что будет еще больнее.

До пруда мы проехали только треть пути, а потом Хадсон загнал наш пикап под уклоном на поле и поставил его на ручник. Прижал меня к спинке сиденья, и я по опыту поняла, что ничего хорошего не получится.

— Ох, — сказал он, спиной упираясь в руль. — Я разучился. В пикапах.

— Последнее мог бы не добавлять. — На секунду я задумалась обо всех тех женщинах, с которыми он занимался любовью после того, как я его отпустила. О том, был ли он с ними таким же яростным, быстрым, жадным и до боли открытым.

Мое черное траурное платье задралось до талии, горячие руки Хадсона уверенно стянули с меня трусики и бросили их на пол. Я была занята своей частью работы — расстегивала его брюки и тянула его за новую рубашку, пока пуговицы не защелкали по приборной панели. Отступать было уже некуда.

Хадсон остановился только для того, чтобы пинком открыть дверь и впустить в салон густой жаркий запах нашей земли и призраков моего прошлого. Я поерзала под ним.

— Так лучше?

— Намного лучше. — Хадсон наклонился и убрал с моего лица волосы, взмокшие от пота и слез.

— Я много слышал о девчонках МакКлауд. Кажется, пришла пора спросить, не хочешь ли ты, чтобы я остановился?

— Заткнись, — ответила я, и все плохое на некоторое время перестало существовать.

* * *

— Кто остался в доме? — спросил Хадсон, останавливаясь на дорожке.

Я подняла голову с его плеча — сонная, довольная, готовая рухнуть в постель.

В окнах темной гостиной мерцал странный призрачный свет. Мерцал в размеренном ритме с одинаковыми промежутками, словно проблесковый маячок.

Свет, тьма.

Свет, тьма.

— Никого, — ответила я. — Все давно ушли.

— Оставайся здесь, — грубо сказал он, и я кивнула, слушая, как колотится сердце.

Хадсон был на полпути к дому. Он входил в новую зону, куда мне хода не было.

Я вытащила ключи из замка зажигания и распахнула дверь, придержав ее, чтобы не хлопнула.

— Подожди, — громко прошептала я, бросаясь бегом по дорожке.

— Вот этот. — Я выудила из связки потускневший ключ с надписью «Лучшая в мире тетя».

Хадсон махнул рукой, задвигая меня за спину, и одним плавным движением повернул ключ в замке и открыл дверь. Затем сделал три осторожных шага внутрь.

— Какого черта? — пробормотал он. Я скользнула следом.

Пистолет Хадсона был нацелен на неподвижную фигуру, осевшую в папином кресле. На полу лежали два пейзажа в рамках. Войдя, мы оказались помехой жуткому слайд-шоу, которое проектор транслировал на стену за нашими спинами. Огромные размытые изображения заливали нашу одежду и лица жутковатым свечением.

Я на двадцать жизней вперед насмотрелась фотографий с места убийства Фреда Беннета и его семьи.

Серая дымка размазалась по моему черному платью и по руке. Часть изображения на стене.

Лицо маленькой мертвой девочки, или кукла, или обивка дивана. Я попыталась смахнуть проекцию, как жуткое насекомое, от которого надо избавиться. Глаза лихорадочно искали проектор. Им оказался поставленный на стопку книг ноутбук.

Я двинулась через комнату, подальше от стены. Человек в кресле дернул рукой, покачивая пустую бутылку. Мертвые не шевелятся. Второй рукой он указал на фотографию на стене. На окровавленную кухонную стойку.

— Назад, Томми, — сказал Хадсон. — Быстро.

— Это Джек, — тихо сказала я, подходя к креслу.

Оружия видно не было. Я опустилась рядом на корточки. Что-то с ним было жутко не так.

— Джек, это мой друг Хадсон. Он не причинит тебе вреда. Давай выключим это и поговорим. — Никакого ответа. Я встряхнула его за плечо, и Хадсон тут же оказался на три шага ближе, прицелившись Джеку в голову.

Джек выглядел гораздо хуже, чем в прошлый раз. От него несло кислятиной. Подбородок зарос щетиной. Волосы, обычно ухоженные, выглядели маслянистыми и спутанными.

— Сколько ты видишь стаканов? — спросил Джек. Казалось, его нисколько не волновало, выстрелит Хадсон или нет.

Я обернулась против своей воли.

— Три.

— Хорошая девочка, — пробормотал Джек. — Умная девочка.

Бутылка в его руке оказалась из-под минеральной воды — того типа, на который немыслимо задирают цены. Не виски.

Не пьян.

Джек щелкнул пультом, демонстрируя нам торнадо изображений. Остановил картинку детской ванной. Влажные полотенца на полу, крышечка от зубной пасты, горка грязного белья в углу.

Он снова нажал кнопку. Изображения растворялись друг в друге.

— Вот оно, — сказал Джек.

В кухонную раковину словно плеснули краской из банки. Кровь Фреда Беннета. Его тело осело на полу.

Джека не интересовали ни тело, ни кровь. Он остановил слайд-шоу и увеличил изображение холодильника и шкафчика над ним.

Одна дверца была приоткрыта.

Джек заковылял к стене, Хадсон держал его на мушке. Тень Джека размазывала проекцию, дата с календаря на холодильнике странной татуировкой темнела у него на лбу.

— Видишь маленькую белую кляксу вон там, в шкафу? Это моя нога.

Я не сразу поняла, о чем он. Все дети Беннета были убиты. Разве нет?

Я двинулась к Джеку, а он заковылял ко мне, схватил меня за волосы и дохнул мне в лицо сильным запахом виски.

— Ш-ш-ш-ш, — сказал он, и глаза у него были пустыми. Он прижал палец к губам, второй рукой притягивая меня за волосы. Щетина с его подбородка колола мне щеку.

— Притворись мертвой. Слышишь меня?

Я не ответила, и он потянул сильнее.

— Мой брат сказал мне так сделать. Велел притвориться мертвым, когда в окне появился Хоббит. Он спас меня. — Лицо Джека сморщилось.

— Хадсон, все в порядке, — сказала я. — Опусти пистолет. Я разберусь.

— Пожалуйста, не злись, — попросил Джек. — Он стрелял в нас. Моя няня не просыпалась. Мне нужно было найти папу. А когда папа меня увидел, он засунул меня в шкаф. «Ш-ш-ш, — сказал он. — Не открывай дверь». А я не мог. Я боялся темноты. Я видел, как Великан идет из гостиной с большой палкой в руке. Я думал, папа победит. Ведь хорошие парни побеждают.

Трое детей. Двое погибли. Один выжил. Дверца шкафа была приоткрыта на три дюйма, не на один, не на два. А это значило, что Джек видел убийство своего отца, и это воспоминание прокручивалось в его голове снова и снова, как кровавая видеоигра.

Часть меня жутко злилась на стоявшего передо мной мужчину. Но сейчас он не был мужчиной. Рядом со мной стоял перепуганный ребенок.

— Хоббит был у окна. — Джек уставился на занавески в комнате, его рот приоткрылся, а на лице застыла гримаса полного ужаса. У Мэдди в детстве бывало такое лицо, за миг до того, как иголка шприца протыкала кожу.

Я называла это молчаливым криком.

Тишиной перед жутким ревом.

И когда он разревелся, я не знала, что рухнет первым — сам Джек или наш дом.

Жди, убеждала я себя. Не мешай. Ему нужно выпустить все это наружу.

Прошло меньше минуты, а Джек уже просто тихо плакал.

Я перевела дыхание.

— Джек, ты в моей гостиной. Ты в безопасности. Все плохие вещи произошли уже много лет назад. Хоббит больше не может тебе навредить.

Он с подозрением покосился на окно.

— Он где-то там. Ты врешь.

— Он сюда не придет. Хадсон его не пустит. Все будет хорошо. Ты правильно сделал. Что спрятался.

— Да на хрен! — Он грубо меня оттолкнул и швырнул пульт в камин. Брызнули осколки пластмассы.

— ПТСР,[33] — пробормотал Хадсон. — Я на такое насмотрелся.

— У меня есть идея, — сказала я Хадсону. — Не вполне по учебнику. Но мне нужно подняться наверх. Пожалуйста, поговори с ним.

Я побежала в спальню, включая по пути все лампы. Пришлось вытрясти все содержимое рюкзака, но я нашла то, что искала. Снизу слышался тихий голос Хадсона.

А потом я снова опустилась на колени перед Джеком, силой вкладывая ему в руку фотографию из Идабели, штат Оклахома.

— Это те люди, Джек? Я нашла фотографию в деле Дженнифер Куган, которую убили в Идабели. Джек, ты помнишь Дженнифер?

Ты помнишь, где ты находишься? Давай, Джек, возвращайся.

— Эти два чужака были в городе примерно во время ее убийства. Их потом так и не нашли.

— Я рисовал эту татуировку, — тихо сказал он, ткнув пальцем в плечо великана. — Изводил на нее целые коробки мелков. И у меня отобрали мелки.

Я ощутила прилив злости на то, что его заставили держать весь этот ужас у себя в голове.

На то, что взрослые — опекуны — использовали такие разрушительные формы контроля.

Я положила руку ему на колено.

— Джек, убийство твоей семьи, убийство Дженнифер… между ними шесть лет разницы. И тысячи миль. Но они связаны. Ты поможешь мне, Джек?

Глава 30

Единовременная мощная психологическая травма.

Если дети в таком раннем возрасте становятся свидетелями настолько ужасной жестокости, это может привести к структурным изменениям в развивающемся мозгу.

Лекарства и терапия, если бы их начали применять на следующий день после того, как маленький Джек увидел смерть отца, могли бы исправить это — но не факт — в самом начале. А теперь? Теперь от них столько же пользы, сколько от зашивания раны прядью своих волос.

Я провела Джека в ванную и вытащила чистое полотенце и мочалку. Выдвинула ящик, достала расческу и новую зубную щетку. Его синяя рубашка-поло промокла от пота и пахла, как сыр с плесенью. Я нашла папины рубашки в шкафу и повесила одну на крючок за дверью ванной.

А потом закрыла за ним дверь и просто ждала.

Джек вышел. Его глаза покраснели, волосы были мокрыми и гладко зачесанными назад. Ему явно было не по себе.

— Простите за то, что я тут натворил, — он указал на гостиную. — Раньше такого не было.

Я ему не поверила.

— Ладно, — сказала я. — Хадсон варит нам кофе.

Он пожал плечами. И снова возвел между нами стену.

На кухне Хадсон поставил перед нами три дымящиеся чашки с кофе. Я обводила пальцем белый кружок на столе, в том месте, куда бабушка долгие годы ставила свой стакан с ледяным чаем. Каждый день, ровно в три.

— Ты Мэддог. Это ты отправил мне слайд-шоу. Ты рассказал о моей маме каким-то очень плохим людям.

Из-за тебя все, кого я люблю, оказались в опасности.

— Я думал, что ты заслуживаешь немного ясности. Я хотел разозлить твоего отца и выяснить правду об убийстве моей семьи. Энтони Марчетти там не было. Но он сознался.

Прямолинейный, упрямый. Уже не ребенок.

— Ясности? Не получила я никакой ясности! Почему ты просто не рассказал кому-нибудь, что ты там видел?

Хадсон пнул меня под столом. Но я знала, что делаю.

— А кто поверит перепуганному четырехлетке? — огрызнулся Джек. — Я читал отчеты психиатра. Она писала, что я все превращаю в сказку, чтобы смириться с происшедшим. Что я придумал Хоббита. Что это проекция меня самого, что я виню себя в смерти брата. Татуировка означала мое разбитое сердце. И прочая психологическая хрень. Я уверен, ты с ней знакома.

Он выглядел побитым, выдохшимся. Мертвенно-бледная кожа. Темные мешки под глазами. Я размышляла, насколько безопасно его пребывание вне клиники.

— Моя жизнь была полным дерьмом с тех пор, как меня вынули из шкафа и вынесли из дома в пластиковом мешке. Неделю спустя они похоронили мою семью. Пять гробов. Мой был пустышкой. Туда положили мешок с песком, а сверху воткнули надгробие. Они изменили мое имя и сунули в детский дом вместо программы защиты свидетелей. И ни одна из семей, в которых я жил, не захотела меня усыновить. Слишком опасно.

— Ты сказал, что ты репортер, — я пыталась отвлечь его от темы. — И учился в Принстоне.

— Я и учился в Принстоне. Набрал 1590 баллов в результате академического оценочного тестирования. И чем я не репортер? Это моя история, Томми. Ты моя история.

Он наклонился ко мне с грустной улыбкой.

— Столько лет и столько тупиков. И вот, несколько месяцев назад, мне наконец повезло. Кое-кто из тюрьмы Стейтвилл нашептал мне, что Марчетти очень интересуется одной девочкой с воли. Ему присылали твои фотографии. Годами.

Первой моей мыслью было: неужели мама? Неужели это она посылала убийце мои детские фотографии?

— Я валю отсюда, — внезапно сказал Джек.

— Не уходи пока, — попросила я. — Поговори с моим… с Марчетти. Я могу тебе помочь.

— Ты меня что, не слушала? После моего визита твой папаша отправил своих быков-наемников в подземный гараж — объяснить мне, что лезть не стоит. Мне не нужна твоя помощь. Я наконец получил их лица. Доказательства того, что Хоббит и Великан существуют. Впервые за долгие годы я верю, что они не продукт моего больного воображения. Что я не сошел с ума. Этого мне достаточно.

Я не успела ответить: зазвонил телефон на кухне. Стационарный телефон на стене у нашего холодильника.

Один звонок.

Второй.

Третий.

Три раза. И нас было трое, но напряжение в комнате заставило нас застыть, как кукол на игрушечном чаепитии. Зазвучал папин голос с автоответчика, резкий, словно все это время он слушал наш разговор. А затем раздался другой голос. Раздраженный.

Томми? Сними трубку. Ты там? Я не ошибся номером? Это Джеймс. Тот парень, которому ты отправила с курьером палец.

Эти слова сломали заклятие. Я спрыгнула со стула, опрокинув его на пол, и рванулась к трубке.

— Это я. Я здесь. — Я соскользнула спиной по стене и села, закрывая ладонью трубку, чтобы лучше слышать и заглушить Джека и Хадсона, хотя единственным звуком в комнате было гудение холодильника.

— Хочешь узнать о детском пальце, том самом, ради которого мне пришлось отодвинуть в очереди шесть других дел, за которые мне, вообще-то, платят? — Джеймс, мой сокурсник и друг по университету Техаса, считал, что должен искать лекарство от рака, а не сопоставлять ДНК и родословные собак для богатых владельцев, и в принципе не любил этот мир.

— Расскажи мне, — сказала я. — Пожалуйста.

— В нем содержится высокая концентрация гемигидрата сульфата кальция. Или же, позволь перевести для обывателей… Твой палец слеплен из штукатурки.

* * *

Когда я повесила трубку, мое лицо было красным и потным.

— Друг, — неуклюже объяснила я.

Джек потянулся и встал. Хадсон собрал кружки и поставил их в раковину. Затем мы вместе проводили Джека до двери. Хадсон так и не выпустил из рук пистолет.

Все не могло закончиться на этом.

— Где твоя машина? — внезапно спросила я у Джека.

— Возле пруда.

Интересно, не собирался ли он загнать джип в воду и утонуть вместе со всем его содержимым?

У самой двери Джек обернулся и посмотрел на меня с жалостью.

— Мы с тобой теперь совсем одинаковые.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты больше никогда не почувствуешь себя в безопасности.

А затем он ушел, направляясь в поля. Растворился между деревьями.

Тот факт, что у детей гибкая выносливая психика — всего лишь живучий миф.

* * *

А следующий двадцать один час я проспала.

И проснулась от щелчка включившегося кондиционера — холодный воздух погладил ту половину моего тела, которая не была укрыта простыней.

Я посмотрела на радиочасы у кровати. 6:08.

Хадсон лежал неподвижно в паре футов от меня, вдыхал и выдыхал в спокойном сонном ритме.

Первая мысль добрела до моего сознания.

Интересно, смог ли Джек прогнать своих монстров? Избавиться от них, ради нас обоих. Фотография Хоббита и Великана исчезла вместе с ним.

Вторая мысль: нужно прочитать мамино письмо.

Я соскользнула с кровати, задрожала в одной футболке и трусиках, и завернулась в покрывало с Кроликом Питером, прежде чем спуститься вниз.

Кухня была безупречна. Три кофейных чашки с прошлой ночи были вымыты и сохли на кухонном полотенце. В центре стола стояла банка из-под майонеза — с букетом свежих маргариток и пурпурных гвоздик из маминого сада — жизнерадостных цветов, которым нипочем была даже изнуряющая жара, не говоря уж о замороженной атмосфере, оставшейся в доме после похорон.

Работа Сэди. И маленькая пурпурная нашлепка на банке говорила мне ее замысловатым почерком: Я ♥ тебя. Позвони, если вообще проснешься.

Заглянув в холодильник, я отодвинула замороженные запеканки и нашла одинокую баночку «Доктора Пеппера», а затем добрела до прачечной и открыла средний ящик маминого стола. Письмо лежало лицевой стороной вверх, как я его и оставила, собираясь отвезти домой Сэди.

Я поднесла его к носу, в надежде учуять мамины духи, или запах чеснока, который она выращивала каждый год, или воска, которым она благоговейно натирала свое великое пианино. Письмо пахло… ничем. Я подцепила пальцем клапан конверта и вытащила единственную страничку.

Дорогая Томми!

Я уже чувствую, как ускользает от меня мой разум. Ты сегодня приходила, сидела напротив с бокалом холодного чая. Идеальное время для того, чтобы все тебе рассказать, но я не смогла. Стыдно признаться, но мне даже сейчас не хватает смелости. Но ты — самая храбрая девочка из всех, кого я знаю. И что бы ты ни узнала обо мне, о твоем отце, о себе — надеюсь, единственным нужным тебе ответом будет то, что мы любили тебя.

Будь счастлива.

С любовью.

Мама.

Вот и все. Она не собиралась завязывать растрепанные нити фактов в изящный бант.

Я положила письмо обратно в ящик и подошла к телефону, включенному и поставленному на зарядку. Спасибо Хадсону.

Пять сообщений.

Мне очень не хотелось восстанавливать контакт с миром, но все же… Может, у Розалины Марчетти появилась для меня новая фальшивая часть тела.

В.А. хотел знать, когда мы с Сэди появимся, чтобы подробнее поговорить о завещании.

У Донны завтра в два был назначен визит к дерматологу. Я уже два года получала сообщения для Донны, хотя понятия не имела, кто она такая.

Вэйд, преследуя свои цели, спрашивал, не хочу ли я на этой неделе проехаться верхом на ветряную ферму.

На Ранчо Хэло хотели узнать, выбрала ли я компанию для перевозки моих вещей обратно домой. Я уволилась оттуда по телефону, за день до маминых похорон. По трем хорошим причинам: Сэди. Мэдди. И размер наследства.

Голос Чарлы Поласки звучал отчаяннее, чем обычно, а какие-то голоса и клацанье почти заглушали ее писк.

Терпеть не могу голосовую почту, сказала она, но дело в том, что твой папа собрался покончить с собой.

Глава 31

Мой пикап гнал по Хайвею 377, в окна врывался ветер, горячий, как фен Господа Бога.

Прошло четыре дня с тех пор, как я проигнорировала последний звонок от Чарлы, десять дней с момента смерти мамы и месяц с тех пор, как я открыла письмо, сообщавшее мне, что я — не я.

Хадсон спал со мной на ранчо каждую ночь. Простыни с маленькими пони обычно оказывались потными, спутанными или вообще на полу. Один из военных приятелей Хадсона постоянно дежурил в трейлере Сэди, но там у них намечалось нечто большее, чем просто профессиональные отношения.

Мне не нравилось ездить одной. Быть одной.

С тех пор как Джек вошел в мою дверь, ничто так и не исправилось.

Я быстро взглянула на лежащую рядом карту и повернула налево, на другую проселочную дорогу, спугнув стайку скворцов, специальных таких черных птичек, изобретенных самим Дьяволом. Бабушка говорила, что с ними ничего не поделаешь. Они пожирали любой урожай, обильно гадили и невероятно громко орали. Как телезвезды канала матушки Природы.

Птицы поднялись выше, взгляд последовал за этими черными точками к строгому ряду ветряных турбин, торчавших из земли, как зубочистки. С такого расстояния они казались маленькими, почти терялись в облаках, но я знала, что это лишь обман зрения и на самом деле они поднимались в небо на высоту сорока этажей и весили сотни тонн.

Техас поддерживал развитие ветряных ферм, но это была не первая область, в которой штат ошибался. Я пока что не знала, как лучше распорядиться землей, но знала, что Вэйд наверняка меня просветит.

Я загнала пикап на вершину пыльного холма, и передо мной внезапно выросли три огромных белых лопасти — вращающаяся скульптура на фоне синего неба. Пара секунд, и турбина стала видна полностью, а я притормозила на вершине холма, наслаждаясь видом. Еще семьдесят четыре турбины, расставленные дальше на полях, вращались, гипнотически, мирно, завораживая, как современный Стоунхендж. И издавали размеренный гул, похожий на звук маленького реактивного самолета над головой.

Стадо коров мирно жевало траву на поле через дорогу. Длинный черный трейлер — коневозка — был припаркован на правой обочине прямо передо мной. Вэйд. Он выбрал место для нашей встречи на земле, где папа, нефтяной и газовый магнат, согласился попробовать силу ветра.

Я припарковалась за трейлером и приготовилась к получасовой лекции Вэйда об оценке перспектив. Но стоило мне выйти из машины, как из-за трейлера выскочила Мэдди и врезалась в меня с силой восьмидесятифунтового бейсболиста.

— Сюрприз! Мы привезли Мэл!

Вэйд появился из трейлера, ведя на поводу серую лошадь.

Мэл. Или, согласно паспорту, Свободолюбивая Мэлоди. Подарок папы на мой тридцатый день рождения. Мэл прибыла на Ранчо Хэло с большим красным бантом, как новенький «лексус».

Я была потрясена. Шокирована. И если это попытка меня подкупить, я с радостью ухвачусь за эту взятку.

— Мы вместе за ней ездили, — сказала Мэдди. — Мы с Вэйдом.

Я обняла ее одной рукой и зарылась лицом в гриву Мэл, не в силах сразу заговорить. Вэйд вежливо кивнул мне.

— Спасибо, — сказала я. — Я не хотела нанимать кого-то для длинного перегона. Они обычно засовывают лошадей в трейлеры. Мэл сходит с ума, если ей некуда попятиться.

— Она довольно быстро дала это понять, — ответил он. — Рад был помочь.

— Я кормила ее морковкой и яблоками по дороге, — сказала Мэдди. — И много ее гладила.

— Повезло лошадке, — ответила я. — Прокатили, как в дорогом лимузине.

Мэдди радостно улыбнулась.

— Вэйд сказал, что я могу кататься с тобой целый день. Я привезла свой шлем.

Оттого, что Мэдди так бесхитростно выпалила про шлем, у меня слегка защемило сердце. В ее возрасте я ездила без седла, босиком, и волосы развевались от ветра, как бумажный серпантин, попавший в струю вентилятора. Такую свободу хоть раз, хотя бы в детстве должен ощутить каждый.

Но большинство родителей в наши дни не позволяют такого своим детям, и Сэди в данном случае относится к большинству. Шлем Мэдди был сделан на заказ, из специально усиленного материала с мягкой подкладкой, чтобы оберегать при падении ее мозг и маленькую мерзкую опухоль в нем. Шлем изобрел производитель медицинского оборудования, профессиональный тренер по хоккею, отец сына с травмой мозга. И все же эта штука была тяжелой и жаркой. Мера предосторожности, как говорили врачи. Если она хочет ездить, придется носить шлем.

Мэдди нацепила эту сияющую броню, окрашенную в розовый с пурпурным и усеянную золотыми блестками, и следующие пятнадцать минут мы выводили из трейлера оставшихся двух лошадей и седлали их.

— Нам нужно проехать несколько миль вперед, к турбине, которая перед загоном для скота, — сказал Вэйд, затягивая последний ремешок на седле Мэдди. — Я хочу, чтобы ты заглянула внутрь и посмотрела на компьютер, который ими управляет.

Что ж, честно. Он привез мою лошадь. Я посмотрю на компьютер.

Мы проехали рысью около мили, мимо колючей проволоки и диких кактусов, тянувшихся до самого горизонта, и добрались до длинных низких деревянных ворот. Вэйд скатился с лошади, сунул ключ в висячий замок и оттащил створку в сторону, пропуская нас с Мэдди.

Я указала на скалу далеко впереди, и Мэдди без слов уловила суть. Гонка. Мы пустили лошадей в галоп, и Мэдди до самого финиша опережала меня на несколько дюймов. А потом мы остановились и повернули назад, чтобы подождать Вэйда, возившегося с воротами.

Я не знаю, что было первым — появившийся черный джип или звук выстрела. Но лошадь Мэдди внезапно вскинулась и заплясала. Тело девочки оказалось на земле, она не двигалась, а конь переступал копытами в опасной близости от ее крошечной фигурки. Я то ли упала, то ли спрыгнула с Мэл и потащила Мэдди в сторону от перепуганных лошадей, баюкая племянницу на руках.

Кровь была у нее на лице, на плече, шлем разлетелся на куски.

И глаза закатились, как у моргающей куклы.

Мы застряли на открытом пространстве, и нам некуда было спрятаться.

Вэйд за эти три секунды успел упасть на землю и вытащить из-за пояса джинсов пистолет. Слава Богу, он всегда был вооружен. Джип заблокировал ворота. Все стекла были затенены. Вэйд выстрелил несколько раз, и два стекла разлетелись. Водитель газанул, и джип с ревом попятился, поднимая целую тучу пыли. Лошадь Мэдди помчалась прочь через поле.

Вэйд подбежал к нам, пригибаясь. У него уже был план. Бывший федеральный маршал. И телохранитель папы до самого последнего папиного вздоха.

— Бери мою лошадь, — приказал он. — Она быстрее. Я подниму к тебе Мэдди. Дуй к пикапу. Я их отвлеку.

Невероятно. Его слова, его акцент, гигантские механизмы, вращающие лопастями над выжженной землей. Дурацкий вестерн, а съемки проходят на Марсе.

— Я не знаю, стоит ли ее двигать… — возразила я, тупо оглядываясь по сторонам.

— Если ее не увезти, она умрет. Быстрее.

— Стреляли в меня. Они гонятся за мной — не за тобой или Мэдди. Ты ее забирай. А я сяду на Мэл и отвлеку их. Пусть гонятся за мной, я быстрее.

Вэйд совершенно не удивился тому, что мы оказались мишенью. Сколько ему известно? Но у меня нет времени спрашивать.

— Пожалуйста, — взмолилась я. — Увези Мэдди.

Пока мы спорили, джип успел развернуться и вылететь из-за поворота, где он исчез в туче пыли, а затем двинул к воротам.

Вэйд был крайне практичным человеком. Он свистнул, и его лошадь мгновенно оказалась рядом с ним. В следующей жизни обязательно попрошу Вэйда научить меня этому фокусу. Он поставил ногу в стремя и взлетел в седло. Я подняла Мэдди, Вэйд наклонился и втащил ее на седло перед собой, одной рукой удерживая обмякшее тельце, другой сжимая поводья.

— Я вызову помощь, как только телефон начнет ловить сигнал. — Он тронул лошадь пяткой и щелкнул языком. Фирменный инструктаж Вэйда — лошадь взяла с места в галоп, унося их прочь.

Мы с Мэл мчались в другом направлении, когда я услышала выстрел.

И оказалась в воздухе. Вылет из седла всегда дезориентирует, но включились инстинкты, и я заставила тело расслабиться. Падать я умела почти профессионально. Ударившись о землю, я перекатилась. Мэл завизжала, попятилась и рванула прочь через поле: она обезумела от страха и пыталась найти выход из этого инопланетного ландшафта. Я лишь молилась, чтобы ее не ранили.

Сгруппировавшись, я поднялась и побежала. Грохнул еще один выстрел. Я добралась до ряда турбин, остановилась у первой, взбежала по пяти металлическим ступеням и дернула дверь, не сразу заметив навесной замок. Я обернулась. Две крошечные темные фигуры перелезали через ворота, глядя в мою сторону. Один из преследователей поднял руку и снова выстрелил. Он был слишком далеко и попусту тратил патроны. Продолжай, придурок.

Я побежала зигзагами. Так, как советовал Хадсон своим деревенским мамочкам, и, осознав это, я чуть не рассмеялась.

Следующая турбина была заперта, и следующая, и следующая. Мне хотелось завопить от отчаянья, но на крик не хватало воздуха. Еще выстрел. Гораздо ближе. Рядом осталась только одна турбина, не достроенная, ее огромные лопасти все еще были на земле. На месте двери зиял черный провал.

Открыто.

Я буквально ввалилась внутрь и захлопнула дверь, лихорадочно шаря в поисках внутреннего замка или хоть чего-нибудь, чем можно было бы ее подпереть. Ничего.

Я стояла, отдуваясь, внутри белой трубы, такой огромной, что рядом вполне поместилось бы несколько человек. В центре была установлена пустая оболочка для огромного компьютера. Было поздно выходить отсюда и снова бежать. Они были слишком близко. Я посмотрела на лестницу, которая поднималась вверх футов на двести или больше. Круглый тоннель в небо.

Пуля звякнула по оболочке турбины. Я начала подниматься. Следующий выстрел попал в сталь снаружи рядом с моим ухом, но я не остановилась. Добралась до среднего пролета, чувствуя, как дрожат ноги. Нужно было принять решение. Укрыться здесь или продолжать подъем. В огромной трубе было адски жарко, по телу текли ручейки пота, ладони скользили от влаги.

Я убрала волосы с лица и посмотрела вниз.

Зря. От высоты тут же закружилась голова. Жутко.

Я посмотрела вверх. Тоже жутко. Но металлическая заслонка в сотне футов над головой манила меня на вершину.

Люк либо открыт, либо заперт. Я либо доберусь до него, либо нет. Я представила, как безуспешно пытаюсь открыть крышку, цепляясь рукой за лестницу, а они стреляют по мне, и я падаю, падаю, падаю…

Вверх, приказала я себе. Вверх.

Я увидела крюки на стене турбины — крепления для страховки, которой у меня не было. И захихикала, пронзенная иронией всего этого ужаса.

Перекладина за перекладиной. Не останавливаться. В футе от верха лестницы я услышала, как открывается дверь, и усилием воли заставила себя не смотреть вниз.

Я врезалась в металлический люк, как отчаянный подводник, стремящийся наружу из тонущей лодки. Крышка поддалась так легко, что я едва не заплакала.

Внутри турбины рикошетом заметалась пуля.

— Твою мать! — завопил кто-то. — Ты что творишь, урод!

Этот дурак выстрелил в пустую бочку.

Я выбралась на свежий воздух и уронила крышку обратно.

На секунду я застыла, ослепленная, растерянная, ветер трепал мои волосы, бросая в лицо.

Рапунцель на крыше высокотехнологичного замка.

С обзором в триста шестьдесят градусов, с видом на медленно вращающиеся лопасти.

Я упала на колени и подползла к краю платформы.

Потная. Отчаявшаяся. Полная ярости.

Я вытащила папину беретту из кобуры на лодыжке, взвела курок, вцепилась в нее дрожащими руками и прицелилась в сторону люка. Я ждала.

К счастью для меня, я тоже не выходила без оружия.

* * *

У побережья Нидерландов из серой океанской воды поднимаются чудовища — гигантские ветряные турбины, фундамент которых уходит глубоко в придонный слой. Ветер вращает их огромные лопасти, врезаясь в них с силой и скоростью грузовика на полном ходу.

Однажды ветряные турбины будут летать, как воздушные змеи, заряжаясь от самых быстрых, самых высоких ветров.

Люди мечтают о подобных вещах, и мечты сбываются.

А я мечтала о том, чтобы пережить это.

Ему понадобилось четыре минуты на то, чтобы подняться и с яростью отшвырнуть крышку. А у меня ушла ровно секунда на то, чтобы спустить курок и отправить его с воплем кувыркаться вниз по кроличьей норе.

С моей вершины мира я наблюдала, как его приятель бежит по полю, как вспугнутый таракан. Зигзагами.

И думала, кто научил его.

А затем раздался хлесткий звук выбивалки, попадающей по ковру.

Он упал и больше не поднимался.

* * *

Они оба ждали меня внизу.

Мертвый парень, которого я сбросила вниз.

И кое-кто другой.

Он держал руки на весу, расслабленно, добровольно сдаваясь, хотя мой пистолет был снова в кобуре на лодыжке, и я бы не успела его достать. Незнакомец оказался высоким и мускулистым, не молодым, но и не старым, одетым в серебристо-белые кроссовки «Азикс», армейские штаны «пустынный камуфляж» и облегающую бежевую футболку. Лицо у него было настолько обычным и неприметным, что я могла смотреть на него пять минут и не вспомнить потом.

— Меня послал твой отец, — сказал он, и мне стало интересно, которого он имеет в виду.

— Ты пристрелил его? — я кивнула на темную кучку на поле. — Все кончено?

— Можешь идти? — спросил он.

— Кажется, у меня сломана рука.

Его лицо вдруг расплылось перед глазами, и я пошатнулась.

Мне вдруг стало ужасно холодно.

А потом я очутилась на земле, глядя на мерно вращающиеся лопасти, засыпая под их колыбельную.

Глава 32

Я услышала далекий голос, откуда-то с края колодца, и попыталась подняться к нему сквозь тьму на дне. Но я слишком устала, а кто-то положил мне на грудь тяжелый камень.

Снимите с меня эту глыбу, хотелось мне закричать, но в этом мире не было звуков. А может, это не камень. Возможно, это моя душа застряла и сдавила мне грудь, пытаясь прорваться наружу.

Белого света не было. Я не заслужила рая? А второй шанс мне дадут?

Перед глазами замелькали тени. Я сильнее заработала веками, открывая их и закрывая, пока не проступили линии и цвета. Камень с груди свалился.

Точно не рай. Я лежала на красно-золотом клетчатом диване с запахом мокрой псины. Небритый человек сидел на корточках рядом и, судя по его лицу, не знал, что со мной делать. Он сжимал винтовку. Странно, но я сразу же поняла, где нахожусь. В старом фермерском доме с жестяной крышей, двор которого был захламлен заброшенными инструментами. Ржавое баскетбольное кольцо на стене гаража, инвалидное кресло под ним. По крайней мере, раньше так было. Я порылась в памяти, отыскивая имя.

Арлесс. Ветеран вьетнамской войны с двумя «Пурпурными сердцами».[34] Двадцать лет назад папа и Арлесс заключили долговременный договор аренды, согласно которому Арлесс до самой смерти мог бесплатно жить на нашей земле в Стивенвилле.

— Он привез тебя и ушел, — сказал Арлесс. — Выбил дверь и занес тебя на руках. Я его чуть не пристрелил.

— Мэдди… — сказала я, внезапно вспомнив все и тут же об этом пожалев. Слезы жгли мне глаза.

— Ничего не говори. Выглядишь ты не очень. Они за тобой уже едут.

* * *

Я очнулась в больнице, и папа был рядом. И был запах сигаретного дыма, впитавшийся в ткань его рабочей рубашки, был кисло-сладкий знакомый запах нашего амбара. Его ладонь, широкая и мягкая, как кухонная прихватка, закрывала мою кисть — одну из немногих частей моего тела, не воющих в тот момент от боли.

Когда я открыла глаза, чтобы поздороваться, я увидела Вэйда, и горе вцепилось мне в горло, а сознание тут же зациклилось на образе папы в гробу, хрупкого и съежившегося, восковой куклы в тщательно отглаженном синем костюме. При жизни папа никогда не носил костюмов со стрелками.

— Я просто подменяю, — сказал Вэйд, отстраняясь. Ему явно было не по себе. — Сэди внизу, с Мэдди. Девчушка в порядке. Утром ее отпустят домой. Твой пар… Хадсон пошел за кофе. — Он помедлил, приглаживая рукой остатки волос на лысине. — Полиция встала на уши.

Затем он прижал палец к губам.

— Ты только не разговаривай. Врач запретил.

Я склонялась к мысли, что Вэйд сам не хотел сейчас разговора, но губы меня не слушались. Они казались распухшими и там слегка покалывало, словно в них накачали тройную порцию коллагена. Вэйд нервно взглянул на закрытую дверь.

На поверхность сознания дохлой рыбкой всплыла мысль. Он собрался меня прикончить? Рука Вэйда нырнула в карман джинсов. За ножом?

Он достал знакомый предмет и протянул его так, чтобы я могла видеть. Я рассмотрела буквы. БДЗ. Банк Дикого Запада. Откуда у него ключ от депозитной ячейки?

— Его дала мне твоя мама. Велела сжечь содержимое после ее смерти. Я собирался отдать его тебе вчера, на ветряной ферме. — Я все еще смотрела на ключ, разбирая цифры. Другие цифры.

Другой ключ. Второй ключ. Еще одна ячейка?

Я отчаянно пыталась пробиться сквозь дымку, окутавшую сознание, словно москитная сетка.

Вэйд всегда защищал маму. Не папу.

По трубочке капельницы мне вводили что-то вкусное.

— Если ты не против, я возьму твою сумочку и надену этот ключ на твою связку. Чтобы ты сама решила, как им распорядиться. — Вэйд возился с кольцом для ключей, тщательно избегая смотреть мне в глаза. — Ты уже, кажется, знаешь, где он используется. Впервые в жизни я иду против желаний твоей мамы. И мне не нравится это ощущение.

Вэйд бросил все ключи обратно в сумочку, пружинисто поднялся и потянулся за ковбойской шляпой.

— Я знаю, что никогда тебе не нравился, — сказал он, — зато я всегда хорошо относился к тебе, и скажу почему. Ты никогда не презирала моего сына, даже когда вела себя, как поганка.

Он улыбнулся.

И я внезапно вспомнила и по-новому оценила сразу несколько вещей.

Тот случай, когда Вэйд нашел нас с подругой в другом городе голосующими на обочине в школьной форме. Он тогда притормозил, затащил нас в пикап и орал так, что, казалось, вылетят стекла и кабина взорвется. Но он так и не выдал меня папе.

Он учил меня стрелять по тарелкам, ловить карпов и шикарным ударом срывать банк в бильярде. А я считала его противным, потому что он только критиковал меня, не хвалил. Зато я могла выйти за окраину нашего ранчо и справиться с любым парнем теми приемами, которым научил меня Вэйд.

Когда Расти, его сын, свалился с припадком в амбаре на второй день после моего десятого дня рождения, я знала, что нужно положить ему под голову конскую попону и не сдерживать его, просто успокаивать, потому что он чуял чужие эмоции не хуже наших животных. Я знала это, потому что Вэйд вдолбил эти знания в мою голову. Эти уроки не раз пригодились мне при работе с детьми, сломанными и плачущими, испуганными и не знающими, чего ожидать.

— Мы не можем выбирать в жизни только то, чего хотим сами, — сказал мне Вэйд. — Я не хотел, чтобы Расти был аутистом. Но он — лучшее, что есть в моей жизни. Думаю, ты это и так знаешь.

Я этого вовсе не знала. Я никогда раньше не слышала, чтобы Вэйд говорил вот так, на эмоциях, чистых и сильных. Минуту назад я думала, что он собирается меня зарезать.

— Мы не можем выбирать, — сказал он снова.

Подошел к двери и обернулся.

— Я не знаю, что сделает с тобой содержимое той ячейки, Томми, — причинит тебе боль или отпустит на свободу. Но я понял, что это решение предстоит принять только тебе.

* * *

Я пыталась устроиться поудобнее на пассажирском сиденье в пикапе Хадсона, но рука на перевязи постоянно мешала. Любая попытка сменить позу отдавалась огнем либо в груди, перехваченной корсетом для поддержки сломанных ребер, либо в плече. Чтобы вправить мое плечо, потребовался один рывок со стороны медицинского персонала и один обморок от меня.

Голова уверенно болела.

— Вам повезло, — сказал мне врач скорой помощи, завершив свой сеанс пыток. — Всего лишь небольшое сотрясение.

Опухоль Мэдди каким-то образом, запутанным, как сама жизнь, спасла ее. Не надень она шлем, прицелься стрелок чуть лучше — и пуля вошла бы в мозг. А так она срикошетила и зарылась в землю — безделушка для постапокалиптических охотников и собирателей, которые расселятся здесь через пару тысяч лет. Мэдди была исцарапана, но сканирование мозга не приговорило ее даже к шейному корсету.

— Ты не мог бы чуть-чуть помедленнее? — попросила я Хадсона. — И постарайся не попадать в большие ямы вроде вот этой.

— Прости. Но это глупо. Тебе нужно домой в постель, а не в дурацкий банк. — Он мрачно поджал губы. И опустил передо мной солнцезащитный щиток с зеркалом. — Ты хоть в зеркале себя видела?

Я с трудом узнала себя в чудовище, которое таращилось на меня оттуда. Сегодня стало хуже, чем вчера, выглядела я как гниющий фрукт. Половина лица была пурпурно-синей, на щеке засыхала короста, похожая на след автомобильной шины. Волосы обвисли масляной паклей. Я повернула зеркало, рассматривая перевязь и примотанную к телу руку. И закрыла щиток.

— Ниже талии полный порядок, — сказала я так, словно Хадсон не видел полоски синяков на правом боку и моих отчаянных попыток упаковаться в джинсы. Каждая попытка заговорить вызывала лавину боли, которая катилась по телу вниз, каждое слово ощущалось ударом кулака.

Я достала из сумочки бутылку с болеутоляющим и проглотила таблетку, не запивая, а затем закрыла глаза, вспоминая прошедшие два дня.

Полиция и скорая помощь доехали до дома Арлесса примерно через час после выстрела в Мэдди. Они немного задержались возле джипа, в котором нашли труп водителя с полностью отстреленной головой. Там их и застал звонок Арлесса в 911.

Пулю из того же пистолета нашли в теле убитого на поле. Его застрелили в спину. Я же с готовностью созналась, что виновата в появлении мясной кляксы на полу турбины. Все трое погибших оказались рабочими пчелами криминальной семейки Кантини — два кузена и брат человека, который силой вытащил меня из библиотеки Чикаго.

По просьбе полиции я описала анонимного джентльмена, который нес меня на руках, подобно Джону Уэйну,[35] как «бежевого». Арлесс держал рот на замке.

Хадсон грубо прервал мои мысли, остановившись у стеклянной двери «Банка Дикого Запада». Я не знала, как справиться с Хадсоном, который слишком рьяно меня опекал и терзался виной, что тогда его рядом не было.

— Этот твой Вэйд — молчаливый ублюдок, — сказал он. — Я ему не доверяю. Нельзя было подождать, пока ты выздоровеешь, и только потом передать ключ? — Похоже, Хадсон не ждал ответа. — Ты уверена, что не хочешь, чтобы я остался?

— Нет, отправляйся на свою встречу. Ты и так упустил из-за меня двух клиентов. Забери меня отсюда часа через два. — Я вздрогнула, потянувшись к ручке.

— У меня ленч с одним парнем в Реате. Это в двух кварталах отсюда. Если понадобится, откажусь. Он просто хочет, чтобы я проследил за бывшим парнем его дочери.

И пригрозил при случае сломать ему шею. Давным-давно, целый месяц назад, я бы использовала эту историю против Хадсона, сделав причиной не подпускать его близко.

Но не теперь. Хватит.

Я положила руку ему на плечо.

— Прекрати. Ты не виноват в том, что случилось. Я обещаю, что не выйду из банка до твоего возвращения. — Я снова потянулась к ручке дверцы.

— Подожди, — сказал Хадсон, наклоняясь мимо меня к отделению для перчаток.

— Тебя сейчас запрет второй ряд парковки, — запротестовала я. — Мне не нужен пистолет. В банке сработает сигнализация.

— Это не пистолет. — Что бы там ни было, оно было маленьким. Хадсон перевернул кулак, разжал пальцы, как фокусник, и я увидела блеск золотой филиграни и крошечных рубинов.

— Кольцо твоей бабушки, — прошептала я, чувствуя, как колотится сердце.

— Ты носила его однажды. Четырнадцать лет назад. Сорок один день кряду. На этот раз я надеюсь, что ты его не вернешь.

Он надел тоненькое кольцо на безымянный палец моей левой руки.

— Это мой обет, — сказал он.

* * *

Хадсон подождал, пока я исчезну за прозрачной дверью, и только потом отъехал от обочины. Мисс Биллингтон тут же возникла рядом, покачивая невидимой антенной. Ее лицо сменило целый ряд забавных выражений, пока она оценивала мой внешний вид. Уверена, последняя гримаса означала «так тебе и надо».

— Ваш адвокат уже все подготовил, — быстро сказала она, приходя в себя, и повела меня обратно к своему безупречному столу. Я старалась избегать отражений. На сегодня с меня хватило и одного.

— Документы, пожалуйста. Вы не заявлены как лицо, получающее доступ к ячейке в случае форс-мажора. Ваш адвокат и мой босс нарушили сразу несколько пунктов протокола. — Сью Биллингтон определенно не одобряла подобных услуг и телефонных договоренностей.

— Вы не могли бы ответить на мой вопрос? Пожалуйста. — Я сохраняла нейтральный тон, подталкивая к ней по столу свои водительские права. — Мой отец знал о второй ячейке?

— Подпишите вот здесь, где галочка, — энергично сказала она, доставая из стопки листок бумаги. — Вот здесь поставьте инициалы. И здесь. Отличное кольцо, к слову. Необычное.

— Пожалуйста, помогите мне.

Сью Биллингтон вскинула голову и встретилась со мной глазами. В моих стояли слезы. Доставая из-под стола коробку с салфетками, она вдруг оттаяла. Посмотрела на меня с выражением, которое наверняка приберегала для любимой кошки, и заговорщически наклонилась вперед.

— Нет. Я не верю, что ваш отец знал о ячейке. Это всего лишь умозаключение, основанное на двадцати пяти годах моей работы в банке и наблюдениях за человеческим поведением. Бумаги говорят, что ваша мать оформляла ячейку в одиночестве. Нет другого арендатора для совместного доступа и нет агента для экстренных случаев. Если этот бизнес чему меня и научил, то это тому, что чем ярче светится над человеком нимб на воскресной утренней службе, тем больше шансов, что человек неверен в браке. Это одна из причин, по которым я так и не вышла замуж.

А еще потому, что никто, будучи в здравом уме, не решился бы сделать тебе предложение, длинноносая ты ехидна.

Мы повторили всю необходимую для службы безопасности волокиту: карточка, сканер ладони, камеры наблюдения, встреча с Рексом и его пистолетом. А затем я вошла в комнату, в которой надеялась никогда больше не оказаться. Сегодня, без Сэди, комната выглядела еще мрачнее. Мне представлялись крошечные трупы за каждой металлической дверцей.

Мы вставили ключи, и мисс Биллингтон вынула мамин ящик из дальнего угла. Почти нежно опуская его на стол, она напомнила мне, что надо нажать на красную кнопку, когда я закончу, чтобы она могла вывести меня назад. И вышла.

Я рухнула в одно из гигантских кресел и позволила его кожаной утробе проглотить мое тело.

В ящичке лежали два конверта. Один большой, другой маленький. И слишком поздно было просить Вэйда их сжечь. Мое сердце ради разнообразия решило перестать биться и застыть. Ладони заледенели.

Я потянулась к большому коричневому конверту. Никаких отметок. Поддев ногтем клапан, я вытащила из конверта несколько листов.

Полицейский отчет об аварии, в которой погиб Так.

Я подпрыгнула и выронила листы, словно они горели. Кресло покатилось назад на своих колесиках, и я чуть не упала. Отчет и серия черно-белых фото спланировали на пол.

Там были фотографии.

Неужели Вэйду хватило жестокости отправить меня сюда?

Я не знаю, что сделает с тобой содержимое той ячейки, Томми, — причинит боль или отпустит на свободу. Я нагнулась и собрала сначала фотографии, одну за другой, рассматривая дымящийся черный скелет в машине Така.

В груди нарастала паника, приступ вопил: выпустите меня, выпустите.

Полицейский отчет застрял под колесиком кресла. Я вытащила его, осторожно, чтобы не порвать. Строчки расплывались, пока наконец мои глаза не потянулись, как иголка над блюдечком во время спиритического сеанса, к единственной паре слов.

Взрывное устройство.

Не авария.

Така взорвали.

Глава 33

Мой брат был убит.

И все покрывали убийство.

Моя семья.

Маршалы.

Даже полиция, что для нашего городка вообще немыслимо.

Меня тошнило, у меня кружилась голова, и все же я потянулась ко второму конверту. Белому деловому конверту, на котором жирным черным шрифтом был напечатан адрес моей матери. Обратного адреса не было. Марка Иллинойса.

А три листка в нем оказались вырванными из простого блокнота — сложены, разглажены, исписаны уверенным стильным почерком.

Пальцами я до сих пор чувствовала на них крошки из трещины в стене, или старой трубки, или где он там хранил эти листки в своей камере.

Дорогая Дженни, начиналось письмо.

Я разрешила себе поверить.

Джек Смит был прав.

Вначале она была Женовьевой.

* * *

Закончив читать письмо, я осознала три вещи.

Энтони Марчетти был сложным человеком.

Моя мать когда-то любила его.

А одиннадцатилетний мальчик, мой брат, оказался в центре событий.

Он был свидетелем.

Более тридцати лет назад, когда он делал домашнее задание в винном погребе бара, где мама работала официанткой и играла на пианино, Так услышал, как Аззо Кантини приказывает убить Фреда Беннета, агента под прикрытием, который собирался предотвратить его операцию по закупке героина.

К несчастью, Така увидели. Он, как и Фред Беннет, должен был умереть.

Энтони Марчетти признался в убийстве Беннетов, чтобы спасти моего брата. Чтобы спасти мою мать. Чтобы спасти меня, растущую у нее в животе. Он сделал это несмотря на то, что Кантини был его кровным врагом. Несмотря на то, что был невиновен.

Марчетти знал, что тот гангстер, тот монстр, не оставит Така в живых.

В конце концов, он сам был таким же монстром.

И он согласился сознаться в преступлении, которого не совершал, пошел на сделку со следствием — в обмен на то, что федералы обеспечат Таку и маме программу защиты свидетелей.

Федералы с радостью согласились. Им не терпелось закрыть то ужасное дело, наплевав на всевозможные несостыковки.

По крайней мере так говорилось в письме.

Энтони Марчетти. Герой.

* * *

Я смотрела в пассажирское окно пикапа Хадсона и почти дремала, убаюканная двумя часами монотонной дороги. Справа потянулась семиметровая проволока забора под напряжением, признак того, что мы приближаемся к цели.

Лицо Хадсона было мрачнее, чем я когда-либо видела, взгляд был прикован к дороге. Мое тело внезапно среагировало на него, кровь прилила к щекам, отчего пульсация и боль только усилились. Любовь во всей своей болезненной красоте.

Я в который раз задумалась, как использовать свой крошечный отрезок времени. Десять минут. Это был максимум, который Хадсон со своими связями смог выбить для меня при подаче заявления меньше чем за сутки.

Приветственный знак над входом приглашал нас в Исправительный Центр Труди Лавонн Картер. Большинство богачей Техаса хотели увековечить свои имена в музеях и новых крыльях больниц, но покойная Труди потратила свои миллионы на этот кондиционированный, высокотехнологичный и максимально укрепленный дом для насильников и убийц. Труди верила, что Господь требует гуманного обращения со всеми своими творениями. А тысячи ее противников саркастично именовали эту тюрьму ЦТЛ. Сокращение прижилось.

Если не считать десятка снайперов на четырех угловых башнях и крыше, ЦТЛ напоминал мне мини-молл из игры «Симс». Хадсон передал наши документы у массивных стальных ворот, двое вооруженных охранников проверили багажник и заднее сиденье.

Не прошло и пяти минут, как мы оказались перед главным входом, жизнерадостным и отлично освещенным. Улыбающаяся женщина за стеклом жестом пригласила меня внутрь, напомнив консультации у маммолога. У стен стояли мягкие стулья и кушетки. Указатели гостеприимно подсказывали, как нам пройти в туалеты и залы ожидания. На черной доске мелом записывалось блюдо дня в кафетерии для посетителей, и сегодня там ждали «Жареный красный перец» и «Феттучини с курицей».

Зазвонил телефон Хадсона.

— Сэр, вы должны его выключить, — нахмурилась охранница. — Вам с ней нельзя. Я провожу вас в зал ожидания.

— Кажется, пора расставаться, — вздохнул Хадсон. — Ты готова?

Я кивнула.

— Десять минут с Марчетти, — сказала мне служащая. — Не больше. Марси проведет вас дальше.

Вторая охранница с огромными бицепсами и ароматом туалетной воды от Джей Ло провела меня по лабиринту коридоров в крошечную комнату с ширмой для переодевания и плакатом с цитатой турецкого поэта Назыма Хикмета: «И помни, жена заключенного всегда должна думать о хорошем».

Я подумала о том, сколько жен, униженных и полураздетых, посылало к черту цитату со стены, и сколько из них знали, кто вообще такой этот Назым Хикмет.

Марси старалась учитывать мои повреждения во время обыска, но я все равно то и дело вздрагивала. Она позволила мне оставить одну личную вещь: старый счет из «Волмарта», на котором я нацарапала пять вопросов-финалистов длинного списка в моей голове.

Две минуты на каждый. Чтобы со всем разобраться.

Невозможно.

Она проводила меня в маленькую белую комнату без окон, безликую и неуютную. Два стула, развернутые друг к другу, были прикручены к бетонному полу. Я задрожала, как только бедра коснулись металла сиденья. Стул был холодным, как морозильник.

Охранник в бежевой униформе стоял в углу по стойке «смирно» и игнорировал меня, словно меня вообще не существовало.

Я смотрела на стул перед собой, на кольца в полу, к которым будут крепиться его цепи, и боялась, как никогда в жизни.

Ждала.

Полная — чего? Надежды? Злости? Страха?

Всего перечисленного?

Я сосредоточилась на двери, пытаясь вызвать в себе ту девчонку, которая объезжала быков и была куда круче испуганной женщины в этой комнате. Он будет смотреть мне в глаза? Заговорит первым? Будет просить прощения? Угрожать? Скажет, что любит меня?

Мафия должна быть мертва. Это же сказка. Штамп, который так любит телевидение. А я сижу здесь, нервно притопываю ногой и жду разговора с человеком, который наверняка лично знает ребят с именами Нерв и Бэби Шэнкс, Винни Карвош и Джек Вэк.

Я выросла среди ребят по имени Саг и Даб, Бутелль и Вэйдин, Куди и Вили Перл. И могла поспорить, что Бутелль, несмотря на отсутствие трех пальцев, случайно отрезанных косилкой на ферме, мог одной рукой уложить Нерва и Бэби Шэнксов.

Дверь щелкнула. Я вернулась в реальность. Он прибыл.

Когда он вошел, ослепительно яркий в своем оранжевом костюме, закованный по рукам и ногам, в сопровождении двух вооруженных охранников, я среагировала на него так же, как реагировала на любого сильного хищника на поводке. Я замерла и застыла под его мощным темным взглядом.

Мы молчали, тратя драгоценные секунды, пока один из охранников крепил кандалы на правой лодыжке к кольцу в полу. Все это время глаза Марчетти изучали мое лицо, и в них горела ярость, напомнившая мне, в каком ужасном я состоянии.

— Я невиновен, — сказал он.

Из миллиона слов, которыми богат английский язык, он выбрал эти два, чтобы сказать их дочери, которую мог больше не увидеть, которая застыла перед ним, как маленький испуганный кролик.

Он владел даром, которого не могло отнять время. Десяти минут было достаточно.

И к черту мой список. На самом деле у меня был лишь один вопрос. Я хотела сказать лишь одно.

— Почему ты здесь? В Техасе? — Я судорожно вздохнула. — Я хочу, чтобы ты вернулся.

Он внимательно смотрел на меня.

— Я хотел дышать одним воздухом с твоей мамой. Хотел знать, что она близко.

— Джек?

— Он мешал. Будил мертвецов. Мне было несложно сюда попасть. У меня до сих пор есть связи.

Я опустила глаза и уставилась на черную полоску волос, которую разглядела между дешевым тюремным башмаком и кромкой его комбинезона.

— Теперь ты в безопасности, — сказал Марчетти. — Я убедился.

Я встретилась с ним глазами, и его зрачки, сжавшиеся в вертикальные щели, напомнили мне о медной гадюке, однажды обвившей мой сапог. Папа учил меня, остановившись в паре дюймов от гремучей змеи, которая грелась на камне, что эллиптический зрачок у змеи означает наличие яда. И нужно отступать.

— Кто убил Така? — Мой голос зазвенел, усиленный закрытым пространством и толстыми стенами.

Мне хватило секунды, чтобы преодолеть пару футов между нами, схватить его за подбородок и поднять его лицо вверх, не позволив отвести взгляд. Пальцы оказались горячими, а его кожа холодной. Между нами пульсировало электричество. Охранник подпрыгнул, возможно, удивившись, что сегодняшним источником проблем станет худенькая женщина с косой до середины спины.

Я не вздрогнула, когда надзиратель схватил меня за руку.

— Мадам, никакого контакта. Сядьте.

Он давал мне шанс исправить свое поведение.

— Ты мне должен. — Я не отпускала Марчетти и уже не сдерживалась. Кажется, те же слова говорила мне Розалина?

До меня не сразу дошел факт, что его не касались вот так уже три десятка лет. И что ему это может понравиться.

Дальше все вокруг происходило, как в замедленной съемке. Охранник дернул меня назад, рявкнул что-то в рацию, и в комнату прибежали черные человеческие муравьи.

— Я не знаю, — тихо сказал Марчетти.

Один из муравьев задел мою перевязь, и боль швырнула меня на колени.

Мой отец не шелохнулся. Но его лицо застыло маской, в которой было что-то нечеловеческое.

И я поняла.

Не будь на нем цепей, он убил бы того, кто причинил мне боль.

* * *

Хадсон заговорил только на полпути к дому.

— Помнишь тот телефонный звонок из тюрьмы?

Я вынырнула из полудремы.

— Твой библиотечный похититель вчера ночью заколот в горло заточкой из зубной щетки.

Я выпрямилась на сиденье, игнорируя боль.

— Он мертв?

— Подтверждено. По удивительному совпадению, его папаша, Аззо Кантини, вчера ночью умер во сне.

Ты в безопасности, сказал мне отец.

— Марчетти говорит, что невиновен в убийстве Беннетов, — тупо сказала я, прижимаясь лицом к окну и глядя на коричневые заросли за ним.

— Марчетти по колено в их крови, — резко сказал Хадсон. — От тех убийств выиграли все до единого гангстеры Чикаго. Кто знает, на чем еще подловили его федералы?

Он помедлил.

— Я смог отследить судьбу Джека Смита, маленького Джо Беннета. У него было дерьмовое детство в системе патронатного воспитания. Отправился в Принстон, стал стипендиатом. До последних шести месяцев занимался компьютерными программами в одной из крупных страховых компаний Хартфорда. Именно тогда он взял длительный отпуск за свой счет, заявив о семейной трагедии. Его начальник любит болтать по телефону. Как выяснилось, Смит очень талантливый программист. Никто до сих пор не знает, где он.

Я кивнула, обдумывая факты. Умный парень. Компьютерный эксперт. Джек Смит наверняка сам был лучшим своим источником.

Хадсон накрыл рукой мое колено и задал мне главный вопрос дня:

— Ты в порядке?

— Почти, — ответила я.

Мне нужно было отыскать одну маленькую девочку.

Глава 34

Мы с Мэдди стояли, держась за руки, у ворот имения Розалины Марчетти. На вершине холма виднелась одна из сияющих медью башенок дома, но все остальное терялось за густыми кронами деревьев и зеленью буйных лиан. Сентябрьский ветер выдувал тепло из наших тонких техасских шкурок, и мы стояли обнявшись.

Я думала о том, как мы смотримся при взгляде с другой стороны выпуклой линзы камеры. И надеялась, что безобидно.

Я снова нажала на кнопку вызова. Нас не ждали. Поэтому, когда электронная калитка распахнулась, я удивилась, хотя и не сильно.

У Розалины тоже было ко мне незаконченное дело.

Я уже неделю как сняла перевязь для руки. Синяки на правой стороне лица вылиняли в зеленый и ядовито-желтый.

Моя племянница снова стала собой, маленькой и радостной. На этот уикэнд в Чикаго мы устроили себе личный праздник спасения. Мы ругались из окон такси, совсем как местные, корчили рожи в «Боб», заглянули в «Американ Герл», хоть Мэдди и говорила, что она уже слишком взрослая и заглянет лишь одним глазком. А вышли с красной сумкой. Ну и конечно же, у меня были свои причины выбрать именно Чикаго.

Мы с Мэдди пошли по дорожке, которая с вершины холма казалась извилистой белой лентой, и слегка запыхались, добравшись до особняка.

— Тут обалденно… — Мэдди завороженно разглядывала все вокруг. — Как в сказке. Я словно пришла на прием к королеве. — Она указала вверх. — А вот и она!

Розалина сидела на маленьком круглом балконе, застыв в картинной позе кинозвезды 30-х годов, — алое шелковое платье мерцало под солнцем. Она притворялась, что не заметила нас, развернувшись в профиль и уставившись на что-то, видимое только ей. Я была готова к ее выкрутасам и думала, как бы ее подловить. В окне за ее спиной промелькнуло что-то белое. Медсестра?

Горничная в черном платье встретила нас на крыльце и провела по изогнутой лестнице на балкон, тот самый, где состоялась моя первая встреча с Розалиной. Хозяйка дома, как по волшебству, уже поджидала нас там, на кушетке перед столиком с двумя бокалами мартини и хрустальным блюдом с разнообразными орешками.

— Снова здравствуй, моя дорогая, — сказала она, не вставая навстречу.

Когда мы оказались у столика, взгляд Розалины прикипел к Мэдди, появления которой она совершенно не ожидала.

— Девочка, погуляй по саду, поиграй в лабиринте. Когда заблудишься, просто кричи. Там есть камеры. Кто-нибудь тебя выведет.

— И не уходи далеко, — сказала я. Настоящей опасности я не ощущала. Мне все больше казалось, что камеры установлены для того, чтобы держать Розалину внутри, а не остальных снаружи.

Мэдди упрыгала вслед за горничной, которая уже предлагала ей печенье с шоколадной крошкой и молоко, а я осталась наедине с женщиной, чья исчезнувшая дочь всерьез обосновалась в моих снах.

— Где Адриана? — спросила я.

Она вздохнула и указала на свое сердце.

— Она здесь, и… — Театральным жестом Розалина указала на фонтан. — Она там.

Мне понадобилась секунда, чтобы понять.

Адриана не пропала.

Она была похоронена здесь.

Фонтан был ее надгробием.

А Мэдди гуляла по саду. Одна. Что еще может быть похоронено там?

Я попыталась контролировать голос.

— Ее не похищали. Как она умерла?

— Это был несчастный случай. Я была под кайфом. На особом коктейле Кантини. Собиралась уложить ее в колыбель и выронила. Она ударилась головой. И плакала не переставая. А потом заснула. И не проснулась утром.

От полного отсутствия эмоций в ее голосе меня пробрало холодком.

— Энтони знал, конечно. Он постоянно поддерживал со мной контакт из тюрьмы. Его адвокаты возились с его деньгами, проводили операции, а я подписывала контракты. Я думаю, что поэтому он и женился на мне. Не для того, чтобы защитить твою мать — а чтобы спрятать свои темные делишки.

Я тоже об этом думала.

— Один из его людей подсказал мне идею с пальцем. Сам его отрезал. И отправил по почте.

Я моргнула при слове «отрезал», но Розалину оно не трогало.

— А потом появилась эта журналистка с длинным носом. Барбара Турман. И никак не отставала от меня с этим похищением. Я однажды оговорилась, и она вцепилась в меня как клещ. Я никогда ей не нравилась.

Розалина поболтала оливку в бокале и грациозным движением отправила в рот — идеально отрепетированный жест, словно на камеру. Она и Джек были бы звездами одного класса.

— И что заставило ее прекратить расследование?

— Деньги, что же еще. Много-много денег.

— Так это вы послали грабителя в ее дом?

— Один из моих парней следовал за тобой. Я хотела знать, не проболталась ли Турман. Слишком хорошо ей было заплачено, чтобы спускать это с рук. Я хотела рассказать тебе об этом при случае. Или не хотела.

— Не стоило волноваться. — Я подумала о фальшивой картинке от Барбары, о портрете женщины с глупыми красными прядями. Женщины, которой не существовало.

Бедная Адриана. Я ощутила окончательность ее смерти, невероятную печаль, последовавшую за ней, — и с моих плеч словно убрали тяжелый камень.

Ты не умирала вместо меня.

— На кой черт было отдавать мне фальшивый палец? — спросила я Розалину. — Зачем вы просили меня приехать?

— Милая, я просто не думала, что ты его возьмешь. Кто бы согласился на такое? Палец был для эффекта. Я сделала его в своей студии для занятий керамикой. В день, когда особенно скучала по Адриане. Настоящий палец похоронен вместе с ней. Когда полиция вернула его, они сказали, что палец отрезан после смерти. Но это я и так знала.

Я вздрогнула, представив, как Розалина лепит пальчик своего ребенка и напевает при этом колыбельную.

— Знаешь, у твоей матери было все. — Ее голос внезапно стал мерзким. — Ее дочь выжила. Мужчины ее обожали. Милый журналист, который копал дело Энтони, все рассказал мне. Это он настоял, что нам с тобой стоит встретиться. И письмо было его идеей.

Джек. Ну конечно. Его отпечатки пальцев повсюду. Он пытался утащить меня за собой на дно.

Лицо Розалины приобрело мечтательное выражение.

— Я думала, может быть, ты мне поверишь. И сможешь стать дочерью, которой у меня никогда не было. Тот журналист сказал мне, что твоя мама сошла с ума. Идеальное время для осуществления плана. Вы с моей Адрианой ровесницы. Не случись этого всего, вы стали бы как сестры.

Она потянулась через стол и накрыла мою руку своей ладонью, белой, словно паук-альбинос.

— Я хотела отпущения грехов, — сказала она. — Я прошла полный круг.

Мне вдруг безумно захотелось найти Мэдди.

— Не смей меня осуждать, — недовольно сказала Розалина, ощутив резкую смену моего настроения. — Все вокруг только и делают, что осуждают меня.

Я поднялась так стремительно, что сшибла недопитый бокал с мартини, и горьковатая жидкость полилась на красный шелк ее платья. Пятно расползалось, напоминая свежую кровь.

Столько крови.

— Я много лет занималась благотворительностью. Я искупила свой грех. Я хороший человек! — Розалина почти кричала, потеряв контроль над собой.

Глядя на сверкающую медью Адриану, я громко позвала Мэдди.

Пару секунд спустя она появилась с другой стороны двора, довольная и сияющая.

— Она первая, кто нашел выход, — удивленно произнесла Розалина.

Я очень надеялась, что ее слова окажутся пророческими.

Глава 35

Я не могла не думать о Дженнифер Куган.

Последнем кусочке мозаики.

Я знала, что ее история как-то связана со мной.

И мне нравилось думать, что это она привела меня сюда в этот снежный январский вечер. Рочестер, штат Нью-Йорк. Я смотрела сквозь ледяную пленку на окне машины туда, где мальчишка играл с мячом во дворе синего викторианского дома с веселой желтой каймой. Я закрыла глаза, прислушиваясь к звонкому эху ударов мяча о бетон, размеренному бумц-бумц-бумц. Затем поехала прочь.

* * *

Тринадцать часов спустя я ждала за столиком в кофейне на старой забавной улочке с названием Парк. Я крутила на пальце кольцо Хадсона и нервно разглаживала газетные вырезки, которые мама так тщательно оберегала. И потихоньку пила настоящий капучино-мокко. Натуральный кофе с кофеином был крут.

А мне нужно было придерживаться здорового образа жизни.

Меньше текилы, больше цельнозерновых. Меньше масла, больше ветра.

Энтони Марчетти проиграл слушание в Иллинойсе и попросил перевести его обратно в Стейтвилл. Он не покончил с собой. Да я и не думала, что это в его характере. Я решила отказаться от тестирования ДНК на определение родства.

Чарла Поласки до сих пор звонит время от времени, просит советов и никогда им не следует.

Понадобилось шестьдесят три часа и двадцать девять минут, чтобы лица Хоббита и Великана распознались программой из охранной фирмы Хадсона. Эрнест Ловальский и Рубен Фирштейн, два наемника, которые погибли в перестрелке три года назад, не желая сдаваться полиции. Я надеялась, что Джек, где бы он ни был, об этом знает.

Мы с Хадсоном тщательно продвигались к постоянным отношениям, много работали над воплощением моей мечты — постройкой ранчо иппотерапии на нашей земле в округе Хилл. Он помогал мне выбирать лошадей и подходил к этому так, словно они предназначаются нашим детям. Возможно, так и случится.

Вскрытие маминого тела показало естественную смерть. Удар. Я потихоньку начала горевать по ней и по папе так, как стоило с самого начала — сохраняя в памяти самое лучшее.

Но я до сих пор жалела о том, что они не доверяли мне. Не рассказали все. И позволили смерти Така лечь на мои плечи бетонным грузом вины. Я думала о тех мастерах секретов, что приходили ко мне, о старых душах в маленьких телах, о детях, которых никогда не обнимали на ночь, которым не давали заснуть без страха, которые всегда старались исчезнуть, чтобы никто не увидел их слез. Таких детей несложно уговорить хранить секрет. Сложно научить их рассказывать.

В свободное время я съездила в Идабель и добыла список всех людей, которые еще живы и могут что-то знать о жизни и смерти Дженнифер Куган. Я нашла Холли Бендер, которая знала Дженнифер по учебе в университете Оклахомы, а теперь управляла местным магазином «Волмарт».

Холли рассказала мне, что могла, о таинственном парне Джен. И упомянула имя профессора, который особенно им интересовался. Найти телефонный номер профессора и его фото на местном сайте было проще простого. Он искренне поделился тем, что знал, то есть почти ничем, кроме описания внешности — привлекательный, пепельный блондин, голубые глаза, тонкий костяк, — именно тогда у меня впервые зародилась догадка.

В.А. знал о неназываемых наследниках из маминого завещания куда больше, чем говорил, но я понимала, что, столько лет защищая маму, он просто не мог прекратить делать это сейчас. Зато его милая секретарь Марша пожалела меня и тайком порылась в его документах в поисках имени нью-йоркского адвоката, который заведовал трастовым фондом. И нашла настоящие имена несовершеннолетних наследников: Трой и Эмми Мерчант, по странному совпадению живущие в городе, о котором упоминала одна из маминых вырезок.

Их профили на «Фейсбуке» отыскала Мэдди. Я решила ничего от нее не скрывать. Несмотря ни на что. Она попыталась добавить их в «друзья», когда я не смотрела, но безуспешно. Ответа не было. У них явно был строгий родительский контроль.

Иногда по ночам мне снились Дженнифер Куган и ее любимый.

Так что когда он вошел в кофейню под звон колокольчиков над дверью, я сразу его узнала, потому что запомнила до мелочей его фотографию с сайта музыкальной школы Истмана.

Профессор с огромным стажем преподавания классической музыки. Композитор. Отец двоих детей с перспективой получения огромного наследства.

Он так и выглядел — интеллигентный, высокий, привлекательный мужчина средних лет, в очках с проволочной оправой, в коричневом твидовом пальто и джинсах. Он заказал чашку черного кофе без добавок, как обычно делал по утрам, в 7:25, по пути на работу.

Его восторженная ассистентка оказалась крайне полезной, засыпав меня по телефону разнообразной информацией по поводу распорядка его дня. Она думала, что я его старая подруга и собираюсь устроить сюрприз. В музыкальной школе Истмана не ждали наемных убийц.

Он уронил пару монет в банку для чаевых, взял свой кофе и обернулся. Меня сложно было не заметить. Я специально распустила волосы.

Я была призраком. Одним из его призраков.

Он пошевелился первым.

И я оказалась в объятиях незнакомца в незнакомом городе. Вот только он не был незнакомцем.

Это был Так.

— До чего же ты на нее похожа, — сказал мне на ухо мой брат, когда я прижалась заплаканным лицом к грубой ткани его пальто. От него пахло чистотой и безопасностью, словно он вымылся душистым мылом, а потом съел апельсин на завтрак. Мы всегда запоминаем такие забавные мелочи. В детстве от него пахло мальчишеским потом и одеколоном «Драккар», в котором он почти купался.

— Мне так жаль, — сказал он.

Люди в кафе перестали на нас глазеть и снова принялись за свой кофе, решив, что мы с Таком — помирившиеся любовники. Мы сели, повисло неловкое молчание. Он провел пальцами по желтым от старости газетным статьям, поднимая их одну за другой, задержался на статье об убийстве Дженнифер.

— Так вот как ты меня нашла. — Ему действительно было интересно.

— Не совсем. Помогли некоторые законные документы. Но как только я нашла тебя, я наконец поняла, что означают эти статьи.

— Я посылал их маме. Каждый раз, когда меня переводили в другой город, я отправлял ей газетную статью, чтобы она знала, где я. И все. Просто вырезки.

Он протянул руку через стол и помедлил.

— Давай немного просто посидим. — Я уронила руки на колени. — Не нужно ничего объяснять. Бо́льшую часть я уже знаю.

Мне было не важно, что в могиле Така оказался какой-то бездомный. Или что когда-то Так был студентом по имени Барри. Какая разница, ведь мой погибший брат сидит напротив, пульсирует жизнью и хочет сократить расстояние между нами.

— Я был питчером-левшой, — сказал он. — Люди Кантини разыскивали леворуких питчеров моего возраста по всем университетам. Федералы сказали мне, что за двумя левшами из соседних штатов идет слежка. Уильям думал, что это лишь вопрос времени.

Уильям. Папа.

Так поднял вырезку с фотографией Дженнифер, уставился на ее застывшую навеки улыбку на фоне печального маленького домика в Оклахоме.

— Никогда себе не прощу, — сказал он. — Я любил ее. В то лето они отследили меня в университете Оклахомы: у федералов была утечка данных. Первой они нашли Дженнифер. Пытали ее, чтобы вызнать мой адрес. И я уверен, что она меня не выдала. — Его голос дрогнул. — Маршалы продолжили меня переселять. Со временем я оказался тут.

Так откинулся на спинку стула и поправил очки своими длинными изящными пальцами прирожденного пианиста.

— С Норой я познакомился в школе Истмана, и она спасла мне жизнь. Мы женаты уже двадцать лет. Она преподает игру на флейте. У нас двое детей.

— Я знаю. — Чего я не знала, так это стоит ли сознаваться в том, что шпионила за ним вчера, шпионила на протяжении нескольких месяцев. Я понятия не имела, знает ли он о наследстве. Финансовые документы, которые нашла Марша, упоминали, что наследники не должны знать о деньгах до двадцать пятого дня рождения.

Я рассматривала его лицо. Вблизи он казался гораздо старше своих сорока четырех. Морщинки разбегались от уголков глаз. Две глубокие линии пересекали лоб. Только руки казались гладкими и юными. Бледно-желтая рубашка под твидовым пиджаком слегка помялась, давно не глаженая. Бледно-голубые джинсы обтрепались над белыми кроссовками «Найк». Он явно не следил за внешним видом.

Интересно, каким он вырос.

Мне казалось, что двояким.

Человеком, который часами терпеливо сидит за пианино и «ставит» студентам руки, выслушивая их попытки играть.

И человеком, который запирается в кабинете со звукоизоляцией и играет громоподобные композиции, полные ужаса, потери, ярости. И ноты врезаются в стены, мечутся в закрытом пространстве, пытаясь найти выход. Как и он сам.

— Томми, ты слышала, что я сказал? Я видел маму незадолго до ее смерти. Она позвонила мне. Была в отчаянии. Попросила меня очистить одну из ее банковских ячеек. Дала мне название банка. Я отказался. Приезжать домой было слишком рискованно. Два дня спустя я перезвонил по тому же номеру. Сказал медсестре, что я дальний родственник и хочу узнать о состоянии больной. Она ответила, что миссис МакКлауд лечится от деменции. Что ее муж недавно скончался. И в то же утро я вылетел в Техас.

Он нервно постукивал пальцем по краю чашки, к которой так и не притронулся. Кофе остывал. Его глаза казались зеркалами, они отражали калейдоскоп эмоций, которые я не могла распознать. Стыд, может быть? И боль за папу? Он все знал и решил не появляться на похоронах? Но прежде чем я успела, точнее, решилась спросить, он продолжил:

— Это было ошибкой. Женщина в банке пустила меня только на порог. А мама… она меня, конечно же, не узнала. Я все равно сидел с ней, держал ее за руку, рассказывал про детей. Пробыл у нее полчаса. Когда я выходил, она выкрикивала мое имя. Я не вернулся.

Об этом я не догадывалась. Значит, тем маминым посетителем был Так, а вовсе не подручный Кантини.

— Я сожалею, — повторил он. — О том, что меня не было рядом. Я знал, что ложь сильно давила на папу. Даже когда ты была еще маленькой, до того, как все полетело к черту, он очень хотел рассказать тебе.

— Мой отец — Энтони Марчетти, — сухо сказала я.

— Твой настоящий отец — Уильям МакКлауд. И мой тоже. Генетика тут ни при чем.

У него не было права так говорить.

Хотя, впрочем, было.

Эти его слова всколыхнули все то, что я так отчаянно пыталась похоронить.

Я склонила голову и выудила из-под стола рюкзак, поставила его на колени и открыла маленькое отделение.

— А это ты помнишь?

Я положила перед ним на стол старую карту, джокера, и прочитала эмоции на лице Така, когда он перевернул картинку и заметил двух розовых лебедей на рубашке.

— Нечто дикое. — Он посмотрел на меня с хитрой улыбкой, которую я помнила. — Нечто неожиданное. Бабушка никогда не ошибалась.

Я выложила следующую карту. Ту, что вытащила наугад из колоды, которую отчаянно тасовала часами, не в силах заснуть в своем номере отеля. Бабушкин быстрый и легкий способ ответить на четко сформулированный срочный вопрос.

Поэтому я и сидела сейчас за столом, а не летела домой в самолете, оставив прошлое позади и повернувшись спиной к вопросам без ответа.

Одна карта, один ответ.

Тройка треф.

Второй шанс для меня и Така.

Эпилог

Я сидела на полу в старой комнате Така, а передо мной возвышалась стопка сокровищ. Голубое перо сойки, засушенный стебель лаванды, пакет для продуктов, гладкий камешек с дорожки, вилка, фотография. Я не знала, что все эти предметы значили для нашей мамы, но она прятала их под матрасом в детской сына, которого так и не смогла отпустить.

Был ветреный и облачный октябрьский день. После встречи с братом в кофейне Нью-Йорка прошел почти год. Мы готовили дом к первому семейному вечеру на ранчо, к встрече с моими племянниками и золовкой. Я не ожидала найти мамину коллекцию во время уборки, но помнила папины слова о том, что в конце концов это стало ее привычкой. Прятать нелепые для чужого глаза вещи.

— А что это такое? — спросила Мэдди, возникая рядом со мной. Ее лицо и руки были покрыты пылью, теннисные туфли испачканы коровьим навозом — все это было частью ее ритуала по «уборке амбара».

— Кое-что из того, что хранила твоя бабушка.

— Круто, — сказала она. — А можно я возьму себе перо?

— Конечно.

Она провела перышком по щеке, а потом подняла лежавшую сверху фотографию.

— Это ты?

Я удивилась тому, как мгновенно она увидела то, чего я не замечала.

— Нет, это твоя бабушка. И тут она держит за руку твоего дядю Така. Ему, наверное, годика три.

— Ты до сих пор злишься на нее за вранье?

— Не то чтобы злюсь, нет.

Она печально на меня посмотрела.

— Знаешь, моя мама тоже мне врет.

— Не говори так, Мэдди. Твоя мама ни за что не стала бы лгать.

— Она говорит, что опухоль в моем мозгу — это ерунда и волноваться тут не о чем.

Меня пронзила резкая боль. Мы никогда не использовали слово «опухоль», говоря о Мэдди. Никогда.

— А что ты думаешь? — осторожно спросила я.

— Я думаю, мама не знает, что может случиться. И никто не знает.

— Ты можешь всегда поговорить об этом со мной. — Я потянулась к ней, погладила ее по волосам. — Но лучше тебе поговорить с мамой.

— А маме лучше, когда все, как сейчас. Думать, что я не знаю. Защищать меня. — Мэдди вскочила на ноги, протянула мне фотографию, но уходить пока не спешила. — Как думаешь, кузены захотят поиграть в крикет? Я нашла в амбаре старый набор для игры. И могу все устроить.

— Мне кажется, им понравится, — сказала я, и Мэдди выскочила из комнаты, не понимая, что только что распахнула дверь моей тюрьмы.

Я смотрела на мамину фотографию и не просила ее отвечать мне, как в детстве просила Этту Плейс. Но я надеялась, что она меня слышит.

— Я знаю, кто ты, — сказала я вслух, тихо, повторяя слова Хадсона. — Ты хорошая. Красивая. Храбрая женщина. Ты спасала детей.

Никто из нас, так любивших маму, не видел полной картины, но та часть ее личности, которую видела я, была изломана и прекрасна. Пронизана солнечным светом.

Занавески на открытом окне затанцевали, и фотография вырвалась из моих пальцев, заскользила по полу. Воздух, наполнивший комнату, был пропитан густым запахом нашей родной земли. Я закрыла глаза, наслаждаясь им.

И, клянусь, услышала музыку на ветру.

Примечание для читателей

В этом романе я выдумала пару мест, которых не существует, и на благо сюжетной линии немного изменила факты, касающиеся настоящих мест. Однако в «Стейкхаусе» Пондера действительно подают жареные бычьи яйца. Я процитировала нескольких профессионалов, которые помогали мне разобраться с лошадьми, пистолетами и детской психологией, за что я им очень благодарна. Если в книге по этим вопросам найдутся какие-нибудь ошибки, они принадлежат мне и только мне.

Слова благодарности

Искренне благодарю:

Моего агента, Пэм Ахерн, резкую, упрямую, невероятно преданную, за то, что раньше всех заметила в электронной рукописи нечто достойное внимания, за неустанную помощь и заботу. У каждого человека на земле должен быть такой друг.

Моего редактора, Кейт Мициак, за ее «да» и ее «нет», за огромную работу над этой книгой, за поддержку, которая позволила мне увидеть свет в конце тоннеля.

Моего мужа, Стива Кашковича, за бесконечную надежду, за то, что до головокружения перечитывал мои наброски, за то, что продолжает оставаться загадкой.

Моего любимого питчера-левшу, сына Сэма, за то, что стал для меня примером упрямства, рождающего талант, и за то, что многому научил меня в бейсболе. И за то, что вытаскивал меня из-за компьютера готовить ему обед.

Моих родителей и поклонников, Чака и Сью Хиберлин, за то, что заставили читать Джеймса Тербера и «Анну Каренину», когда я шла на рекорд по количеству прочитанных женских романов издательства «Арлекин». За то, что открыли девчонке из маленького городка большой мир.

Моего «братишку» Дуга, за старое издание «Bird by Bird» с искренним посвящением, за то, что он самый веселый друг по переписке, и за срочную помощь с техникой.

Моего коллегу-писателя, Кристофера Келли, за мечты и разговоры со мной в «Би Джиз», за то, что с ним я стала работать усерднее.

Всех моих друзей и родственников, которые так искренне поддерживали меня на пути к завершению этой книги. Вы знаете, кто вы.

Т. Д. Тейлора, тренера по бейсболу, «мозгоправа», потрясающего отца, за то, что сказал мне: «Да просто верти», и за то, что стал для меня жизненным примером того, как родители могут поддерживать своих детей. Образ Мэдди — для тебя и Дамиана.

Марка Лэббе, за то, что рассказывал мне об оружии во время нашего барбекю, и ребят из центра иппотерапии «Полеты без крыльев» в Сансете, штат Техас.

Незнакомку, Нэн Ворсингтон, за то что вовремя оказала мне первую помощь в мои двадцать семь, и докторов Майкла Леманна, Джона Сигера и Джея Франклина за их доброту и талант.

Сью Джин Коканогер, мою вторую маму. Надеюсь, ты прочитаешь с неба эти слова.

И наконец, настоящую Томми МакЛеод, мою подругу, истинную южанку с поставленным ударом, чудесными волосами, с любовью и преданностью своей семье, которым просто нет равных. Кроме перечисленного, с книжной Томми ее ничего не роднит. Настоящая Томми предпочитает виски.

Примечания

1

Ponder (англ.) — обдумывать, размышлять. (Примеч. пер.)

2

36-й президент США. (Примеч. пер.)

3

В оригинале имя героини — Tommie. В случае с именами такое написание встречается редко. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

4

Газированный безалкогольный напиток.

5

Компания-эталон в производстве обуви и аксессуаров в стиле вестерн.

6

Чирлидинг — популярный в США вид спорта, сочетает элементы танцев, гимнастики, акробатики.

7

Американский профсоюзный лидер, неожиданно исчезнувший при загадочных обстоятельствах 30 июля 1975 г., что породило множество слухов. (Примеч. пер.)

8

Чарльз Тейз Рассел (1852–1916) — американский проповедник, один из основателей движения Свидетелей Иеговы.

9

Ковбойская шляпа. Ее современный вариант изобретен Джоном Стетсоном в 1860-х гг.

10

Реднеки (от англ. rednecks — «красношеие») — жаргонное прозвище жителей глубинки США, часто применяется как аналог русского «жлоб», «быдло» и т. п.

11

Имеется в виду кулинарный жир фирмы «Криско».

12

Прозвище одной из главных героинь романа Харпер Ли «Убить пересмешника», по которому снят одноименный фильм.

13

Серия подростковых романов с детективным сюжетом Дональда Дж. Собола.

14

Тейлор Элисон Свифт (род. 1989) — американская кантри-певица и актриса.

15

Алькатрас — остров в заливе Сан-Франциско, территория которого в свое время использовалась как сверхзащищенная тюрьма для особо опасных преступников.

16

Имеется в виду Кабо-Сан-Лукас — один из популярных морских курортов Мексики.

17

Неавтоматический «карманный» пистолет.

18

Комический псевдоним Пола Рубенса и главное лицо в одноименном телешоу — взрослый мужчина с незамутненно-детским взглядом на жизнь и крайне малым ростом. (Примеч. пер.)

19

Крупный алмаз весом 45,52 карата, возможно, самый знаменитый из бриллиантов Нового света. Находится в Музее естественной истории при Смитсоновском институте в Вашингтоне.

20

Названный препарат используется для лечения тревожных расстройств и панических атак. (Примеч. пер.)

21

Речь идет о Джеймсе Ричарде «Рике» Перри, 47-м губернаторе Техаса, который в 2011 г. заявил о намерении баллотироваться в президенты. Томми замечает, что его фамилия рифмуется с английским словом scary — наводящий ужас. (Примеч. пер.)

22

Медиамагнат, владелец СМИ, кинокомпаний и издательств в США, Австралии, Европе, Латинской Америке и Азии. (Примеч. пер.)

23

Имеется в виду Филлип Кэлвин «Фил» Макгроу (род. 1950) — американский психолог, писатель, ведущий телепрограммы «Доктор Фил».

24

Привилегированное общество студентов и выпускников колледжей.

25

Крошечные человечки, герои неоднократно экранизированной повести Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика». (Примеч. пер.)

26

Американский архитектор-новатор. Оказал огромное влияние на развитие западной архитектуры в первой половине XX века. (Примеч. пер.)

27

Милорад «Род» Р. Благоевич (род. 1956) — политик-демократ из штата Иллинойс, в свое время был отстранен от должности губернатора штата за взяточничество.

28

Упоминаются популярные бейсбольные команды Чикаго.

29

Eagle Scout — наивысший разряд в скаутском движении Америки.

30

Это слово переводится с английского как козявка, сопля.

31

Триллер Альфреда Хичкока (1960), классика жанра.

32

Сара Пэйлин (род. 1964) — губернатор штата Аляска с 2006 по 2009 гг.

33

Посттравматическое стрессовое расстройство, которое еще называют «вьетнамским синдромом» или «афганским синдромом». (Примеч. пер.)

34

Военная медаль США, вручаемая всем американским военнослужащим, погибшим или получившим ранения в результате действий противника.

35

Джон Уэйн (1907–1979) — американский актер, прозванный королем вестерна.

Content

Джулия Хиберлин
Тайны прошлого

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог

Примечание для читателей

Слова благодарности

Примечания