Клара Санчес

Украденная дочь

Эта история, действие которой происходит между 1987 и 1994 годами, основана на многих других реальных историях, о которых в течение долгого времени умалчивали и которые легли в основу судеб и мировоззрений персонажей данного романа.

Человек привыкает ко всему. Особенно когда у него уже ничего не осталось.

Наталия Гинзбург

I

Спрятанная там, где ее не найти

1

Вероника

На верхней полке шкафа моих родителей лежал портфель из крокодиловой кожи, который был завернут в одеяло и которым никто ни разу не воспользовался. Чтобы достать его, нужно было принести из прихожей алюминиевую лестницу и забраться по ней на самый верх. Но сначала нужно было найти ключик, которым открывался этот портфель, в шкатулке моей матери среди сережек, браслетов и колец.

Этот портфель не вызывал у меня интереса. Даже мой восьмилетний брат Анхель знал о существовании этого портфеля, но у нас никогда не возникало желания порыться в нем, поскольку там не было ничего интересного: только документы на дом, справки о вакцинации, документы социального страхования, лицензия на управление такси, банковские квитанции, накладные и дипломы моих родителей. Когда бы мне пришло время учиться в институте, я тоже положила бы в этот портфель свою зачетную книжку. Отец иногда, отодвинув в сторону вазу на столе в гостиной, открывал этот портфель. В нем имелось три отделения, в которых лежало столько бумаг, что разместить их все можно было разве что на нашем самом большом столе.

Однажды отец, ложась после обеда вздремнуть, попросил, чтобы я разбудила его в пять часов. Он не побрился, и это означало, что начинался отпуск. Когда отец проснулся, лицо его было опухшим. Потянувшись и зевнув, он открыл шкаф и достал портфель: ему, по-видимому, захотелось просмотреть бумаги. Я пошла следом по коридору, глядя на его волосатые ноги и полосатые трусы, доходившие до середины ляжки. Щетина отросла уже на несколько миллиметров, и отец был похож на одного из тех тихих и мирных мужчин нашего микрорайона, которые по субботам и воскресеньям торчат у себя в гараже и либо прибивают там какие-нибудь полки, либо моют машину, делая это неторопливо, словно в полусне. Отец был таксистом и мыл в гараже свое такси. Почти все отцы, жившие по соседству, выглядели более привлекательными, когда шли на работу или возвращались с нее, чем когда находились дома, при этом отец был намного красивее большинства других мужчин, и когда он приходил забирать меня из школы, учительницы, матери других детей и даже сами дети то и дело спрашивали: «Этот красивый мужчина — твой отец?» Если мне хотелось привлечь к себе внимание в каком-то людном месте, нужно было всего лишь попросить его пойти со мной. Когда я находилась рядом с ним, мне казалось, что и я тоже красивая. Однако у моего отца отсутствовало эстетическое чувство, и он не видел в своей внешности ничего особенного. Он не осознавал того, что нравится людям, его интересовала только работа.

Я вошла вслед за отцом в гостиную. Там он положил портфель на стол из красного дерева и открыл его. Этот портфель стал впоследствии для меня необыкновенным, ибо он делил жизнь на «до» и «после», а моих родителей — на таких, какими они были раньше, и таких, какими стали, когда я узнала их тайну. Я никогда не забуду тот день. Мама повела Анхеля на занятие по карате и вернулась лишь через полтора часа, потому что она, пока Анхель занимался, шла в бассейн и плавала.

Мою маму звали Роберта, но все называли ее Бетти. У нее были проблемы с психикой, и врач порекомендовал ей выполнять побольше физических упражнений — бегать, плавать, танцевать. Лично я была не в восторге оттого, что он посоветовал ей танцевать, потому что она, танцуя дома, иногда вдруг начинала плакать, и мне оставалось только догадываться, почему она это делает. Врач также посоветовал ей окружить себя цветами, и наш дом приобрел довольно веселенький вид. Горшки и вазы с цветами стояли у нас и на веранде, и на подоконниках, и на мебели. Там, куда не попадал свет, мама поставила пластмассовые и тряпичные цветы.

Итак, мы с папой были дома вдвоем, и он сидел возле лежащего на столе открытого портфеля, когда ему вдруг позвонили. Телефон у нас был беспроводной, и отец, заявив в трубку, что за такие деньги не станет даже поворачивать ключ зажигания, вышел в сад. Я, сразу же заскучав, осталась сидеть в гостиной, рассеянно водя ладонью по красному дереву стола и коже портфеля. Из сада доносился голос отца. Он что-то очень долго говорил. От нечего делать я решила приоткрыть портфель пошире и, сделав это, обнаружила, что в нем четыре отделения, а не три, как я думала раньше. Мне захотелось проверить, насколько он большой, но тут я увидела, что из прорези показался уголок чего-то похожего на фотографию. Я очень осторожно вытащила ее кончиками пальцев — так осторожно, как будто она обжигала их! — и недоуменно уставилась на нее.

Моему взору предстала такая же, как я, девочка, но только немного старше. Мне тогда было десять лет, а эта девочка выглядела лет на двенадцать. Она была светловолосой, с густой, довольно коротко подстриженной шевелюрой и челкой. Выражение ее округлого личика на длинной и тонкой шее казалось слегка заносчивым. Что это была за девочка? Почему ее фотография лежала там, где хранилось только самое важное? Она была одета в джинсовый комбинезон, из-под которого выглядывала рубашка, и кроссовки. В руках она держала мяч.

И тут я вдруг осознала, что больше не слышу голоса отца. Он уже закончил разговор по телефону, а потому я быстренько положила фотографию так, как она лежала — чтобы виднелся лишь кончик, и вернула портфель в то положение, в котором он находился. У меня возникло ощущение, что я совершила плохой поступок, узнала что-то такое, чего мне знать не полагалось, а ведь мне ни за что на свете не хотелось вызывать беспокойство у отца тем, что я сунула свой нос туда, куда не следовало. У него и без меня хватало проблем на работе.

Я вышла в сад. Отец зевнул — совсем как это делает лев.

— Вероника, — сказал он, — принеси-ка мне баночку пива из холодильника. Выбери самую холодную.

У меня не было ни малейшего желания спрашивать у него, кто эта девочка: шестое чувство подсказывало мне, что для всех будет лучше, если я этого не узнаю.

Жестяная банка была настолько холодной, что от нее исходил ледяной пар, и этот холод обжигал пальцы, пока я шла из кухни в сад.

Я смотрела, не отрываясь, как отец, закрыв глаза, пьет пиво, утоляя вызванную жарой жажду.

— Ух… — удовлетворенно сказал он, когда банка опустела. Затем вытер пальцами уголки рта и, поправив очки, посмотрел на меня взглядом, свидетельствовавшим о том, что теперь он окончательно проснулся.

Все вокруг нас было залито ярким солнечным светом.

С этого момента портфель из крокодиловой кожи, хранящийся в самом верху шкафа в одеяле, тоже, как мне казалось, начал излучать очень сильный свет, который доходил до меня, где бы я ни находилась в доме, и этот свет проникал в мою голову и заставлял меня пойти в прихожую, взять алюминиевую лестницу, притащить ее — хотя это было бы и нелегко — в спальню своих родителей, найти ключик, подняться по лестнице, взять портфель, положить его на покрывающее постель стеганое одеяло с рисунком из больших зеленых и синих цветов и, открыв ключиком, еще раз взглянуть на фотографию, о которой я то и дело вспоминала и которая очень четко запечатлелась в моей памяти. Когда же в спальне появлялся брат или я чувствовала, что скоро должны прийти родители, я возвращала все на свои места: закрыв портфель, я клала его в шкаф, ключ — в мамину шкатулку, а затем тащила лестницу обратно в прихожую.

Девочку, изображенную на фотографии, звали Лаура. Это было написано на обратной стороне фотографии рукой моей матери. Это имя мне кое о чем говорило, потому что оно звучало у нас дома не раз и не два, однако до того момента, когда я обнаружила фотографию, я не обращала на это никакого внимания. Мои родители, разговаривая о чем-то своем, почти всегда упоминали каких-то людей, с которыми я не была знакома и с которыми, скорее всего, никогда бы и не познакомилась, — например, коллег отца и подруг юности матери. В нашем доме в разговорах упоминалось гораздо больше людей, чем их приходило к нам в гости. Мама не отличалась общительностью, и ее дружбы обычно длились недолго. Дольше всего она дружила с женщиной, которую звали Анна и у которой была лохматая собака (об этой Анне мы зачастую так и говорили: «Та, у которой есть собака»). Анна дала моим родителям денег, чтобы они наконец рассчитались за купленное в рассрочку такси. А еще она терпеливо выслушивала мою маму и всегда с ней во всем соглашалась. Мы были благодарны этой синьоре, потому что с ней мама вела себя как самая нормальная женщина с нормальной подругой, которой можно излить душу.

Мне нравилась ее особая манера звонить в дверь: она три раза очень быстро нажимала на кнопку звонка — так, как будто это не звонок, а телеграфный ключ. Собака была очень большой, и ее приходилось оставлять на веранде, чтобы потом не убирать по комнатам шерсть. Я играла с ней, кормила ее печеньем или просто дразнила, заставляя лаять. Глаза у собаки были черными и блестящими, а язык — розовым и очень влажным. Как-то раз эта собака — ее звали Гус — уставилась на меня таким пристальным взглядом, каким на меня никогда не смотрели даже люди. Впрочем, глаза и у людей, и у собак созданы для того, чтобы они смотрели друг на друга и пытались друг друга понять.

— Что ты хочешь мне сказать, Гус? — спросила я, глядя через окно, как мама открывает перед Анной портфель из крокодиловой кожи. Маме, чтобы достать его с самой верхней полки, не нужно было тащить в спальню лестницу: она просто забиралась на одно из синих мягких кресел и становилась на цыпочки. Она была среднего роста — один метр шестьдесят пять сантиметров, — и в туфлях на каблуках казалась высокой. Но такие туфли она никогда не надевала. Она почти всегда носила ботинки на шнурках — под джинсы — или же шлепанцы летом, а волосы собирала на затылке в хвост, чтобы не нужно было делать прическу. В этот день, поскольку солнце припекало довольно сильно, мама надела халат, который Анна привезла ей из одной из своих поездок в Таиланд. Этот халат был белым, полупрозрачным, с изображениями кристаллов на груди. Мама не пользовалась косметикой — ну разве что на торжественные мероприятия, связанные со мной или с братом, — и разница между нею накрашенной и ненакрашенной была разительная. Поэтому Анна говорила ей время от времени, что, чтобы ее любили, ей следует в первую очередь любить себя. Подобное заявление Анны казалось мне какой-то глупостью, потому что все мы — я, отец и Анхель — и так любили маму.

Мама достала фотографию Лауры, которую я рассматривала уже несчетное количество раз, и огляделась по сторонам — видимо, чтобы убедиться, что меня поблизости нет. Я, в свою очередь, сделала вид, что глажу Гуса по спине, а сама украдкой наблюдала за тем, что происходит в гостиной. Анна смотрела то на фотографию, то на мою маму с очень внимательным и серьезным видом, не моргая. Зажатая между ее пальцев сигарета медленно догорала. Анна была высокой и симпатичной, с короткой черной шевелюрой, с проглядывающими кое-где — и появившимися явно раньше времени — седыми волосами и самоуверенным выражением лица. Она ни в чем не была похожа на мою маму — скорее, представляла собой ее прямую противоположность. Анна очень много курила, и с ее сигарет то и дело падал на диван пепел. Пепельницей она никогда не пользовалась. Она делала одну затяжку за другой, сигарета постепенно превращалась в пепел, а затем этот пепел падал прямо на диван, но ей на это было наплевать. Она, похоже, привыкла поступать так, как заблагорассудится. Мы считали ее очень умной. Она удивительно хорошо водила машину — чуть ли не лучше моего отца — по узким улочкам со встречным движением и умудрялась парковаться даже в случае, если места для этого было очень и очень мало. Иногда она оставляла машину, заехав наполовину на тротуар и едва ли не упершись крылом в стену ближайшего дома. Анна очень хорошо знала Мадрид — знала все его улочки и тупички, бары, рестораны, магазины, клиники, парикмахерские. В этом городе секретов для нее не было.

Тот день был каким-то необычным, и даже Гус держался напряженно. Его уши стояли торчком — как будто ему вот-вот предстояло на кого-то или на что-то наброситься либо дать деру. Напряжение чувствовалось во всем. Как бы мне этого ни хотелось, я не могла не обращать внимание на то, что происходило: мне ведь было кое-что известно, и подозрений у меня имелось предостаточно. Кто эта девочка? Я согласилась бы целый год не ходить в кино только ради того, чтобы услышать, что мама рассказывает Анне. Ей, по-видимому, было нелегко это рассказывать, потому что она то и дело сжимала голову ладонями, плакала, оглядывалась по сторонам, чтобы еще раз убедиться, что меня нет поблизости, зажигала и минуту спустя гасила сигарету, снова и снова показывала на фотографию, которую Анна держала в руках… Наконец Анна отрицательно покачала головой, словно бы заявляя, что такого не может быть, а мама вздохнула и провела тыльной стороной ладони по носу. Потом она резко закрыла портфель и отнесла его обратно в спальню. Анна, оставшись сидеть на диване, уставилась куда-то в противоположную сторону комнаты. Она, наверное, разглядывала шкаф, в нише которого стоял телевизор, и книги на полках вокруг него. Ее, возможно, утомила мелодраматическая сценка, которую устроила мама. Но вот она слегка сдвинула край рукава свитера, посмотрела на часы, резко встала, словно куда-то вдруг заспешив, и прошлась по гостиной, потирая ладони, — причем так сильно, как будто хотела содрать с них кожу.

Не дожидаясь, пока мама вернется, Анна вышла на веранду, где оставила пса.

— Ты здесь? — удивленно спросила она, увидев меня рядом с Гусом.

Я принялась вовсю гладить спину собаки. Было очевидно, что Анна предпочла бы, чтобы я ничего не знала о фотографии Лауры, и ей не хотелось, чтобы по этому поводу была допущена оплошность.

— Я думала, ты куда-то ушла.

— Нет, я осталась играть с этим ужасным зверем. А где мама?

— Наверное, в кухне. Или в ванной.

Мне, по правде говоря, стало неловко оттого, как смотрела на меня Анна, прекрасно знавшая, что моя мать в этот момент кладет портфель на место в спальне: казалось, что она хочет испепелить меня взглядом.

— А я думала, что вы пошли прогуляться, — сказала я, пытаясь ее успокоить.

— Нет, мы сидели и разговаривали, — ответила она уже менее напряженным тоном, беря пальцами один из моих локонов.

Анна всегда говорила, что у меня замечательные волосы, о которых мечтает любая девочка. Волосы у меня были такие же, как у матери: черные, вьющиеся, со множеством завитков на затылке и на висках. Анне нравилось прикасаться к ним, запускать в них пальцы и оставлять их там на несколько секунд. Я привыкла к подобным прикосновениям, однако на этот раз почувствовала облегчение, когда она в конце концов оставила мои волосы в покое.

Когда отец пришел вечером домой, он сразу почувствовал, что что-то происходит.

— Я ей рассказала, — объявила мама, когда он зашел в кухню.

Отец не торопясь вымыл руки, используя вместо мыла средство для мытья посуды. Он провел влажными руками по лицу и наконец посмотрел на жену.

Я в этот момент делала домашнее задание, сидя в кухне за дубовым столом, и даже не оторвала взгляда от тетради: мне не хотелось, чтобы на мое присутствие обратили внимание и выпроводили меня отсюда. На мне была пижама, и к этому моменту мы с братом уже поужинали, и он ушел смотреть телевизор.

— Возможно, она сможет нам помочь.

Отец поморщился, его лицо омрачилось и стало похоже на лицо каменной статуи с грустными глазами.

— А можно мне поужинать? — угрюмо спросил он.

— Да, — ответила мама, порывисто ставя перед ним тарелку со спагетти.

На стол упало несколько капель кетчупа. Хорошо еще, что это был не «парадный» стол в нашей гостиной, иначе разразилась бы буря. На кухонном столе можно было хоть танцевать — и никто бы ничего не сказал. Отец, тем не менее, слегка приподнял ладони и растопырил пальцы, словно пытаясь удержать надвигающуюся бурю.

— У меня сегодня был самый обычный день. То есть меня чуть не ограбили и чуть не избили.

По моим наблюдениям, подобными высказываниями вполне можно было сдержать гнев матери.

Она поставила тарелку со спагетти для себя, и они стали есть молча, не глядя друг на друга.

Пришло время закрывать тетрадь и отправляться смотреть телевизор с Анхелем. Я развалилась на диване и уставилась в экран, совершенно не думая о том, что на нем вижу. Анхелю очень повезло: он пребывал в счастливом неведении и думал только о том, как бы что-нибудь вкусненькое съесть да во что-нибудь интересное поиграть. Он увидел по телевизору что-то такое, что заставило его засмеяться, и взглянул на меня — не смеюсь ли и я. Анхель высоко ценил мое мнение. Он частенько украдкой смотрел на меня, чтобы узнать, что я думаю по тому или иному поводу, одобряю ли я то, что он говорит, нравится ли мне то, что он рисует.

Из кухни не доносилось никаких звуков, даже позвякивания тарелок, стаканов или столовых приборов — как будто наши родители внезапно умерли. Им, наверное, было очень нелегко нарушить воцарившуюся напряженную тишину — такую тишину, какая бывает в море, когда нырнешь в глубину и ничего там не слышишь.

Анхель, сидя рядом, поглядывал то на экран телевизора, то на меня. Он был очень худым, и на его руках и ногах не появлялось даже признаков мускулов, хотя мама и водила его на занятия по карате. В раннем детстве он был светловолосым, но затем его волосы начали темнеть и в конце концов стали такими темными, как будто это был уже не Анхель, а какой-то другой человек. Отец когда-то давно тоже был светловолосым, но затем его волосы стали каштановыми — он теперь был шатеном с голубыми глазами. На детских фотографиях у него было нежное округлое лицо, которое, казалось, никогда не огрубеет, однако оно все же огрубело, причем настолько, что под кожей стали отчетливо проступать лицевые кости.

— Ты сделал домашнее задание? — спросила я у Анхеля, чтобы хоть что-то сказать.

Как и следовало ожидать, Анхель ничего не ответил, лишь, поерзав, удобнее устроился на диване. Затем несколько минут мы сидели молча, пока что-то не заставило нас посмотреть в сторону коридора, ведущего в кухню. Из кухни доносился еле слышный плач. А может, это был не плач, а сдавленный смех. Возможно, мои родители сделали что-то из того, что заставляет взрослых обниматься, позабыв о горестях. Впрочем, это было маловероятно. Мои родители были очень упрямыми: они не любили идти на уступки и, самое главное, им не нравилось нарушать установившуюся напряженную тишину — как будто, если бы они ее нарушили, мир раскололся бы на части.

Анхель снова стал смотреть на экран телевизора. Озабоченное выражение не шло к его лицу — лицу человека, не желавшего ни о чем переживать. Если бы рядом с ним не было меня, он бы закрыл уши ладонями. Да, это был не смех, а плач, после которого снова стало тихо. Затем раздался звук текущей из крана воды: мама, наверное, стала умываться. Я невольно задалась вопросом, что же мне следует сделать: остаться возле телевизора или пойти спать. Я не хотела видеть родителей в подобной ситуации, но мне не хотелось и уходить в свою комнату. Я решила остаться с Анхелем. Раздался звук шагов босых ног, направляющихся в гостиную. Звук телевизора стал громче: началась реклама.

— Анна очень умная и наверняка что-нибудь придумает, — сказала мама, плюхаясь на диван так, будто хотела его сломать. — Как я смогу оставаться спокойной, Даниэль, как я смогу оставаться спокойной?!

Глаза отца словно закрыла какая-то невидимая повязка, и выражение его лица стало таким, будто жизнь потеряла всякий смысл. Я могла прочесть его мысли: он думал, что изо всех сил работает, терпеливо выполняет требования клиентов, сидит за рулем с утра до вечера, мирится с необходимостью общаться с теми из коллег, кого и видеть-то не хочется, занимается проблемами, связанными с учебой детей в школе, с их успеваемостью, думает об их будущем, заботится о том, чтобы они были хорошо одеты и ни в чем не испытывали нужды, своевременно оплачивает все счета, вытаскивает Бетти из темного колодца, в который она иногда падает, однако этого оказывается недостаточно — всегда оказывается недостаточно! — для того, чтобы быть счастливым, потому что, как бы хорошо ни шли дела и как бы удачно ни складывались жизненные обстоятельства, всегда — абсолютно всегда! — имелась какая-нибудь серьезная проблема, которую нужно было решать.

И я знала, в чем заключалась проблема на этот раз. Она заключалась в Лауре. С девочкой, запечатленной на фотографии, произошло что-то ужасное.

— Анна предложила мне работу, чтобы я могла отвлечься.

С глаз отца исчезла невидимая повязка, и он немного оживился. Жизнь снова приобрела смысл.

— Мне подыщут местечко в фирме одного из ее друзей, торгующего высококачественными диетическими продуктами и косметическими средствами с доставкой на дом. Она говорит, что там можно неплохо зарабатывать, причем никакого специального образования не требуется.

— Это нам очень даже подходит, — сказал отец, обнимая маму за плечи.

Анхель, присутствуя при этой сцене, смотрел обычным взглядом на телевизионный экран, а внутренним — на родителей. Иногда он украдкой косился на них. Он был умнее, чем казался со стороны, а потому было бы лучше, если бы он не слышал имени той девочки, чтобы у него не возникло желания задавать вопросы.

— По-видимому, я смогу раз в месяц приобретать для нас несколько склянок поливитаминов за полцены. Они оказывают укрепляющее действие.

Все посмотрели на Анхеля. Тот тут же сказал, что даже не собирается принимать такую гадость.

Я мысленно пообещала, что в следующий раз буду гораздо любезнее с Анной, потому что благодаря ей мои родители сумели избежать ада — по крайней мере, в этот вечер.

2

Лаура

Когда мы уехали из дома, в котором жили в Эль-Оливаре, мне было двенадцать лет, мама считалась еще не старой, а моя бабушка Лили еще не сидела в инвалидном кресле на колесах. Наш дом было не так-то просто найти: он находился на краю склона с правой стороны, среди деревьев и плюща, и если не знать, что в этом месте живут люди, то вполне можно пройти мимо и ничего не заметить. К нам приходили только почтальон и те, кто проверяет показания счетчиков электричества, газа и воды. Когда кто-нибудь собирался прийти к нам в гости, приходилось тысячу раз объяснять, как к нам добраться. Вот так мы и жили. По утрам на автобусной остановке собирались соседи, которым для этого приходилось пробираться сквозь заросли кустарника и бурьяна в костюмах, платьях и обуви на высоких каблуках. Еще там всегда стоял наш автомобиль — с зажженными фарами зимой и с опущенными стеклами летом. Стекла опускали для того, чтобы в автомобиль попадали свежий воздух и запах зелени.

Но в один прекрасный день нам пришлось из этого дома уехать, и я была вынуждена ходить в другую школу. Лили и мама сказали, что будет гораздо удобнее жить в старинной просторной квартире над нашим семейным обувным магазином, а не ездить каждый день в этот магазин на автомобиле. Однако я заметила, что у них вызывает обеспокоенность какое-то событие, о котором они разговаривали только тогда, когда меня не было поблизости, — или когда они думали, что меня поблизости нет. Новость, коренным образом изменившую нашу жизнь, сообщила нам Анна (я иногда называла ее тетей, хотя на самом деле она моей тетей не была). Она как-то раз пришла к нам домой с довольно мрачным видом и сказала, что никогда бы не подумала, что такое может произойти, и меня тут же отправили поиграть в саду. Я смотрела через стеклянные двери гостиной на то, как Анна ходит туда-сюда с сигаретой в руке, а Лили и мама сидят и слушают ее. На следующей неделе мы переехали в другое место и расставили всю свою мебель на втором этаже дома, находящегося на улице Гойи. На первом этаже этого дома находился наш обувной магазин. В течение всего предыдущего дня я собирала свои вещи. В пять часов утра приехали грузовики, на которых предстояло перевозить наше имущество. Мы все были серьезными, грустными, раздражительными и старались не смотреть друг другу в глаза. Мне запретили попрощаться с друзьями, жившими по соседству, и рассказывать в новой школе о том, где я живу. Мне сказали, что наша жизнь никого не касается и что не нужно, чтобы новые обитатели дома, в котором мы жили, докучали нам своими претензиями. Мне не составило большого труда держать язык за зубами, потому что я уже привыкла ничего никому не рассказывать ни о себе, ни о своих близких родственниках. Теперь же я стала еще более скрытной и, прежде чем открыть рот, тщательно обдумывала все, что собиралась сказать. Если я когда-нибудь и нарушала это правило, то у меня возникало чувство, что я предаю своих ближайших родственников и веду себя безответственно.

Лили все любили, и лишь немногие знали, какой она была недоверчивой. С ней, казалось, когда-то произошло что-то ужасное, и это заставляло ее постоянно вести себя настороженно. С тех самых пор, как я стала что-то соображать, она то и дело говорила мне, что я не должна никому доверять и не должна разговаривать с незнакомыми людьми. Она твердила мне, что люди всегда чего-то хотят и зачастую скрывают свои истинные намерения. Когда я стала ходить в школу, она поучала меня, что следует по дороге в школу и обратно оглядываться по сторонам и никогда никому не говорить, на какой улице я живу и как меня зовут. Она заявляла, что нет никакой необходимости вступать в разговор с незнакомцами, и рассказывала истории о детях, которых пытались похитить. А еще она взяла себе в привычку — привычку, которой уже никогда не изменяла, — не открывать входную дверь, не выяснив сначала, кто в нее постучал.

Кроме моей матери Греты и бабушки Лили, круг моих близких родственников состоял из тети Глории, ее мужа Нило, двоюродной сестры Кэрол, которая была актрисой, и двух двоюродных тетей со стороны матери, одна из которых была незамужней, а вторая — вдовой. Эта вторая тетя родила на белый свет двух дочерей — Каталину и еще одну, которая умерла, когда мне было десять лет, ее звали Саграрио. Саграрио была такой тихой и незаметной женщиной, что почти никто не заметил того, что она умерла. У меня осталось лишь одно воспоминание о ней: как она пристально смотрела на меня и грустно улыбалась, как будто хотела сообщить мне что-то при помощи телепатии и как будто ей было меня очень жаль. Всеобщее внимание приковывала к себе Каталина, а бедняжка Саграрио довольствовалась своей маленькой и неприметной ролью в жизни. Младшего брата Лили звали Альберто. У него был сын, которого тоже звали Альберто. Альберто I и Альберто II встречались друг с другом только на мероприятиях, на которые съезжалась вся родня. От них не поступало никаких новостей, пока они вдруг не появлялись словно ниоткуда на чьем-то дне рождения или на чьих-то похоронах — как будто во всех других случаях их в этом мире попросту не существовало. Вот примерно таким был круг моих близких родственников, причем все они были со стороны матери, потому что отец исчез из моей жизни еще до того, как я родилась. О нем никто никогда ничего не говорил, и у меня даже складывалось впечатление, что он вообще никогда не существовал и что мои мама и бабушка просто изготовили меня собственными руками — как куклу. Больше всего из родственников я любила двоюродную сестру Кэрол, потому что мы провели с ней вместе далеко не одно лето, и потому, что ни у меня, ни у нее не было сестры, и потому, что она была старше меня всего на три года, и потому, что я ее обожала.

С десяти до двенадцати лет я каждый вечер, засыпая, мысленно молилась о том, чтобы из моих близких родственников никто не умер, — забывая при этом, что бедняжка Саграрио уже умерла. Мои молитвы пока что не оставались неуслышанными. И если я жаждала того, чтобы ничего не менялось, так это потому, что я, конечно же, чувствовала себя счастливой.

Я могла бы стать еще более счастливой только в том случае, если бы в меня влюблялись так, как влюблялись в Кэрол. Ей не приходилось вообще ничего делать для того, чтобы на нее обращали внимание. Она была очень заметной: если она входила в комнату, то казалось, что туда ворвался ветер. Когда она снимала резиночку, стягивающую волосы в хвост, и встряхивала головой, ее волосы тут же приковывали к себе внимание шелковистостью, блеском и ароматом, и мы все невольно начинали пялиться на нее, как на некое возвышенное существо. Меня пугала уже одна только мысль, что я могу стать такой, как Саграрио, а потому я иногда пыталась подражать Кэрол. Я стремилась вызывать к себе симпатию, стремилась вести себя раскованно и непринужденно, стремилась не оставаться незамеченной, но у меня не получалось добиваться такого эффекта, какой производила Кэрол, и к тому же эти усилия меня утомляли. Я по своей природе была скорее задумчивой и сдержанной, и вряд ли мне шло на пользу то, что я не умела замечать и правильно истолковывать сигналы, которые мне посылала сама жизнь.

3

Красное платье Вероники

Мама с энтузиазмом взялась за работу продавщицы, доставляющей товары на дом. В фирме, на которую она работала, ей устанавливали определенные нормы, и она приходила домой изможденная. Мне поневоле пришлось научиться готовить спагетти для себя и брата, а несколько дней спустя я уже готовила и для родителей. Я оставляла им приготовленную еду на рабочем кухонном столе в мисках, закрытых крышками. Я готовила спагетти по-болонски, спагетти со взбитыми желтками, обжаренной ветчиной и овечьим сыром, спагетти с четырьмя сортами сыра. Мне не хотелось, чтобы у мамы появился повод снова сидеть дома и предаваться меланхолии. Раз она работала, то вроде бы получалось, что она живет так, как все остальные женщины в мире. Анхель постепенно привык к моей стряпне и больше уже не прельщался тем, что готовила наша мама. Мы с удовольствием сидели в кухне вдвоем, делая домашнее задание, а я при этом еще и успевала приготовить спагетти. Иногда мама заставляла нас попробовать продукты питания, изготовленные из водорослей и тофу, которые продавала ее фирма, но мы, когда мамы не было рядом, выбрасывали эти продукты в мусорное ведро и прикрывали газетой. Нам не хотелось, чтобы мама усомнилась в том, что продукты, которые она продает, нравятся людям.

В сложившейся ситуации само собой подразумевалось, что водить Анхеля на занятия по карате должна я, но мы договорились с ним, что он станет ходить туда сам, будет вести себя очень осторожно и смотреть налево и направо, прежде чем переходить проезжую часть улицы. Так поступали все дети его возраста. В моду снова вошла езда по городу на велосипеде, а потому все гоняли на них как сумасшедшие. Никто не мог постоянно ходить рядом с Анхелем и присматривать за ним. Однако маме было трудно понять, что ее дети растут и постепенно взрослеют. Она не понимала, что жизненный опыт каждый человек приобретает индивидуально. Когда мне было восемь лет, Анхель по моей просьбе обманывал маму, говоря ей, что я играю дома у другой девочки и что мама этой девочки проводит меня вечером домой, хотя на самом деле я гуляла и возвращалась домой с наступлением сумерек одна, переходя улицы на перекрестках со светофорами по пешеходным переходам — то есть делая то, что мама считала для меня смертельно опасным. Я быстро поняла, что опасения мамы чрезмерны и что нужно бороться с ними, прибегая к различным ухищрениям. Мне всеми правдами и неправдами удавалось жить жизнью обычной девочки и даже чувствовать себя свободнее сверстников, потому что мама ничего о моих поступках не знала. Она всегда была очень рассеянной, потому что, наверное, постоянно думала о девочке, запечатленной на той фотографии, — Лауре (причем думала о ней она, видимо, еще задолго до того, как я узнала о ее существовании) — или же еще Бог знает о чем. Если бы у моей мамы были братья или сестры, она могла бы изливать им душу, рассказывая о своих горестях, но она была в семье единственным ребенком, а ее родители — бабушка Марита и дедушка Фернандо — жили в Аликанте. И столь немногочисленные близкие родственники со стороны матери, и близкие родственники со стороны отца жили далеко от нас, в других городах, и мы виделись с ними разве что на Рождество. Мама не любила общаться со своими родственниками, не отличалась сентиментальностью по отношению к ним и отнюдь не приходила в восторг от поездок в Аликанте к родителям и от их приездов на несколько дней к нам в гости. Когда мы с папой замечали, что ее родители, находясь так далеко от дочери, чувствуют себя, наверное, очень одиноко, она отвечала, что ее родители не имеют ни малейшего понятия о том, что значит чувствовать себя одиноко. На этом разговор на данную тему заканчивался.

Анхель всегда держался в стороне от таких проблем и воспринимал подобные события как маленькие театральные представления, разыгрывающиеся посреди настоящей жизни. Он много раз спрашивал меня, как будет выглядеть, когда станет взрослым и начнет носить костюм и галстук. Волосы у него были гладкими, цвета меди (такой цвет у медных электрических проводов), и очень тонкими. Тех волос, которые оставались на расческе после того, как он причесывался, почти не было видно. Зрачки у него тоже были цвета меди, а белки глаз имели голубоватый оттенок. Ноги у Анхеля были очень худыми — такими худыми, что штаны при ходьбе болтались на них из стороны в сторону. Сам Анхель был высоким, хилым и задумчивым — он, казалось, постоянно размышлял о своем житье-бытье. Он сильно уступал во внешности братьям моих подруг. Мне приходилось таскать его за собой практически везде и всюду. Мы вместе шли в школу и вместе возвращались, я брала его с собой, когда направлялась в парк поиграть с друзьями. Он стал чем-то вроде моей тени. Правильнее было бы, наверное, сказать, что мы не столько ходили куда-то вместе, сколько он, шаркая ногами, просто тащился вслед за мной. Он прекрасно знал, какая ему отводится роль: ему следовало вступать в разговор только тогда, когда его о чем-то спрашивали. А вообще он должен был слушать, смотреть и молчать. Как и многие младшие братья, он был окружен ореолом серьезности. Такие мальчики казались даже более серьезными, чем взрослые, и их внутренний мир представлял собой загадку.

Чем больше мама работала, тем более изможденной она себя чувствовала, и чем более изможденной она себя чувствовала, тем больше свободы получали мы с Анхелем. Я постепенно приходила к выводу, что взрослые, в общем-то, нужны только для того, чтобы приносить домой деньги. Отец, Даниэль, пользовался загруженностью мамы для того, чтобы самому подольше поработать за рулем такси. Жизнь шла своим чередом. У Анхеля окрепли ноги — их икры стали более округлыми — и улучшился цвет лица. Он уходил играть все дальше и дальше от нашего дома, и ему приходилось бежать все быстрее и быстрее, чтобы успеть вернуться домой до прихода наших родителей. На тот случай, если в один прекрасный день в этой системе вдруг произошел бы сбой, мы договорились, что скажем, что он сейчас у одного из своих друзей и что отец этого друга проводит его домой. Мы установили на этот случай временной рубеж, к которому надлежало обязательно вернуться домой, — десять часов вечера.

В тот вечер — вечер огромной нервотрепки — Анхель не вернулся домой ни в семь, ни в восемь часов. Я делала домашнее задание по какому-то гуманитарному предмету и одновременно готовила лапшу с грибами. Анхель, как правило, приходил домой до нашего отца, возвращавшегося с работы примерно в восемь вечера. Мама приходила домой в половину девятого. Отец принимал душ и читал газету. Иногда он пристально на меня смотрел, словно пытаясь разгадать, что происходило в семье во время его отсутствия. Мама, едва переступив порог, снимала туфли и запихивала их в угол прихожей. Затем она резким движением ставила чемоданчик с изделиями фирмы на мраморный столик, стоявший перед зеркалом, швыряла туда же ключи от машины и направлялась в спальню, по пути снимая с себя и бросая куда попало одежду. Она принимала душ и шла в обратном направлении, подбирая брошенную одежду.

— Боже мой, ну и денек сегодня! — говорила она, целуя мужа.

Потом она шла в кухню и, остановившись на несколько секунд на пороге, смотрела, как мы с Анхелем, сидя за столом, делаем уроки.

— Как мне повезло! Какая я счастливая! Ни у кого в мире нет таких детей, как у меня. Я у себя на работе вот-вот побью рекорд. Анна говорит, что начальники очень мною довольны. В этом году мы поедем в отпуск на целый месяц.

Я всегда задавалась вопросом, почему Анна сама не работает там, куда устроила мою маму. Это ведь вроде неплохая работа. Но вообще-то, по правде говоря, я не знала, где работает Анна. Ей, казалось, деньги были не нужны — или же ей не нужно было работать для того, чтобы у нее были деньги. А еще мне казалось само собой разумеющимся, что моим родителям необходимо много работать, а ей — нет. Ни у кого не возникало по этому поводу никаких сомнений. На свете ведь есть богатые люди, которым не нужно ежедневно вкалывать, чтобы заработать деньги, и не нужно их все время считать и пересчитывать. Человек рождается на свет таким, как Анна, или же таким, как мои родители, вот и все. Интересно, а какое будущее ждет меня?

В тот вечер большой нервотрепки, когда мама, остановившись в проеме кухонной двери, положила одну ладонь себе на бедро, а вторую — на раму, чтобы в такой позе полюбоваться своими замечательными детьми, Анхеля в кухне не было. Стрелки на часах показывали почти девять. Анхель ушел играть в футбол еще в пять часов — после того, как поужинал и наспех сделал задание по математике, — и в восемь часов, поскольку он еще не возвратился, у меня появилось неприятное чувство в желудке. Дело в том, что желудок не только являлся для меня органом пищеварения, но и предупреждал о грядущих переменах и неприятностях — как будто внутри него имелся мозг, в который поступали данные извне, и он мог предугадать, произойдет ли в ближайшее время что-то хорошее или же, наоборот, что-то плохое. То, чему предстояло произойти на этот раз, было явно плохим. Неприятное чувство в желудке едва не вызвало у меня тошноту. Однако мама поначалу ни о чем не стала спрашивать: она, видимо, подумала, что Анхель в своей комнате. «Мозг» в ее желудке ни о чем ей не сообщил. Она взяла тарелку и попробовала лапшу.

— Когда я рассказываю клиенткам, как хорошо умеет готовить моя десятилетняя дочь, они мне не верят. Одна из них схватилась руками за голову и заявила, что, по ее мнению, дети не должны работать. Я ответила, что ей не следует говорить таких глупостей, поскольку дети должны учиться быть самостоятельными.

Стрелки на часах показывали уже почти без четверти десять. Я улыбнулась маме.

— После этого она вернула мне банку с водорослями, которую собиралась купить, — продолжала она. — Нужно было предвидеть, что она отомстит за то, что я ей так ответила.

Я стала собирать учебники. Мама взяла с тарелки еще немного лапши и то ли с серьезным, то ли с удивленным видом принялась ее жевать.

— А где Анхель?

Я сделала вид, что не услышала вопроса, и пошла с учебниками в руках в свою комнату. Там я села на край кровати. «Куда же ты запропастился? — мысленно спросила я Анхеля. — Пожалуйста, вернись поскорее. Не поступай так со мной».

Поскольку звонок на входной двери так и не зазвенел, уже через каких-нибудь несколько минут должна была разразиться буря. Я посмотрела на часы: без пяти десять. Мама зашла ко мне в комнату. В ее глазах был блеск, который вот-вот должен был перерасти в ужасную вспышку.

— А где Анхель?

Я встала и, подойдя к маме, легонько отстранила ее, чтобы пройти в ванную.

— Он у одного из своих друзей. Его скоро приведет отец этого мальчика.

Я открыла водопроводный кран. В ванной я была в безопасности. Я очень надеялась, что брат с минуты на минуту вернется домой. Ему, похоже, не следовало давать слишком много свободы. Мне казалось, что Анхель ведет себя совсем не так, как я: я никогда бы не поступила так, как он поступил, никогда бы не допустила такой оплошности. Впрочем, я сама не раз и не два возвращалась домой с бешено колотившимся сердцем, потому что бежала со всех ног, чтобы не опоздать, и далеко не один раз я с тревогой думала о том, что, оказавшись у нашего дома, увижу полицейские машины, машины «скорой помощи» и разгоняющие темноту яркие проблесковые маячки, от одной только мысли о которых мне становилось страшно. Однако все заканчивалось тем, что мне открывала дверь мама, и предполагаемый кошмар тут же улетучивался. Мама была уверена, что меня проводил до самого нашего дома кто-нибудь из взрослых. А еще она была уверена в том, что дочь не станет обманывать ее подобным образом.

Стрелки часов показывали уже десять. Я подумала, что выиграю еще несколько минут за счет того, что подольше почищу зубы.

Из-за двери донесся голос матери:

— А кто, ты говоришь, его сюда приведет?

Я сделала вид, что не услышала. Еще одно небольшое мучение. Наказание за то, что я так много врала, что вела себя так безрассудно, что предоставила младшего брата самому себе. Теперь, когда мама так хорошо себя чувствовала и уже почти не открывала портфель из крокодиловой кожи, произошло это несчастье, причем виновата в нем была я.

Десять минут одиннадцатого.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как выйти из ванной. Я окинула ее таким взглядом, как будто видела в последний раз, как будто мне предстояло умереть или же быть выброшенной из дому. Кафельная плитка под белый мрамор с коричневыми прожилками, пол из песчаника темно-синего цвета, ванна, раковина умывальника. Шкафчик голубого — «небесного» — цвета на стене. Силиконовые рыбки, приклеенные к кафельной плитке, и силиконовые морские звезды, имитирующие морское дно. Тряпичные цветы, спускающиеся каскадами с верха голубого шкафчика. Я пользовалась этой ванной вместе с братом, однако из имеющихся здесь предметов ему принадлежали только губка для мытья, зубная щетка, зубная паста и банный халат. Все остальное было моим. Обесцвечивающее средство для волосиков на ногах и руках, губная помада (подарок Анны — «той, у которой есть собака»), шпильки и резиночки для волос, различные щетки и расчески, флакончики с духами, которые мне дарили на день рождения и которые время от времени мне приносила мама в качестве сюрприза, и розовый велюровый банный халат с капюшоном. «Вечно что-нибудь плохое да и случится», — подумала я, открывая дверь ванной.

— Уже очень поздно, — сказала мама. — Дай мне номер домашнего телефона этого друга.

Я сделала вид, что пытаюсь его найти.

Отец отложил газету в сторону и уменьшил звук телевизора до шепота, потом поднялся. Они теперь стояли вдвоем с мамой с очень серьезным видом, скрестив руки на груди. Это не предвещало ничего хорошего. Такой серьезный вид бывал у них в тяжелые моменты жизни: когда мы с Анхелем болели, когда наш отец оставался без работы. «Ну почему ты все никак не приходишь? — мысленно обратилась я к Анхелю. — Выручи меня!»

Я вернулась в гостиную с пустыми руками, серьезным лицом и тоской на сердце. Отец посмотрел на меня вопросительным взглядом. Взглядом, в котором чувствовался страх. Мама принялась надевать джинсы. «Мозг» в ее желудке, похоже, проснулся. Когда она надевала верхнюю одежду на ночь глядя, это было еще одним признаком того, что в жизни наступил тяжелый момент.

— Он ушел гулять в пять часов и до сих пор не вернулся, — сказала я.

— Такого не может быть, — ответила мама, пристально глядя на меня и очень медленно произнося слова — как будто она размышляла в этот момент обо всем плохом, что происходит на свете, обо всем плохом, что может произойти с ее семьей, и обо всем плохом, чего можно ожидать от меня.

Я всегда очень боялась, когда мне приходилось сообщать родителям что-нибудь неприятное — особенно им обоим одновременно. Именно в таких случаях я осознавала, что они представляют собой единое целое, своего рода сплоченную команду, представляют собой стену, через которую мне необходимо пройти.

— Почему ты позволила ему уйти одному? — рявкнул отец, который вообще-то не видел ничего плохого в том, что Анхель выходит на улицу один.

— Потому что все его друзья ходят гулять одни, — сказала я, начиная шмыгать носом.

— Не надо плакать, — сказала мама, поспешно зашнуровывая кроссовки. — Сейчас не время для слез. Где он гуляет?

— Везде, — ответила я.

— Везде? — переспросил отец.

— Да. Они ходят до конца улицы и обратно или на соседнюю улицу. Еще они ходят в парк, чтобы там поиграть в футбол, а затем идут к кому-нибудь из них домой.

— Какой же я была слепой… — сказала мама, глядя на меня сердитым взглядом.

Я была готова умереть, лишь бы только не подвергаться подобной пытке. Мне теперь уже никогда не будут доверять. Мама, наверное, способна меня сейчас убить. Да, она могла бы это сделать. Она могла вонзить в меня зазубренный нож, которым разделывают мясо. Он был таким острым, что ей не пришлось бы прилагать никаких усилий. Я подумала, что наглотаюсь таблеток, которые лежат в прикроватных тумбочках моих родителей. Мама пичкала себя успокоительными и таблетками от головной боли. Чтобы их купить, нужно было показать аптекарю рецепт и документ, удостоверяющий личность. На коробочках с этими таблетками было написано: «Хранить в местах, недоступных для детей», однако не было никакой разницы в том, где хранились подобные таблетки — в ящике тумбочки или в каком-либо другом месте. В нашем доме не имелось ничего, что можно было бы от меня спрятать, будь то предметы, документы, взгляды или чувства.

Мама резким движением открыла в прихожей шкаф и достала из него сумку.

— Куда ты пойдешь? — спросил отец.

Мама ничего не смогла ответить. Она, похоже, уже не могла даже плакать. Перед ее мысленным взором, наверное, проносились тысячи ужасных сцен. Мое сердце сжалось.

— Подожди, — сказал отец. — Пойду я. А ты позвони в полицию.

Кошмар с полицейскими машинами и проблесковыми маячками, похоже, грозил вот-вот стать реальностью — как будто происходило что-то такое, что вполне может произойти, но, как мне раньше казалось, только в другое время и с кем-то другим.

На часах было уже больше половины одиннадцатого.

Отец стал быстро одеваться. Уже подойдя к двери, он поспешно вернулся, чтобы взять портфель.

— А если его у нас украли? — крикнула мама. — Если его кто-то похитил? Боже мой, этого не могло случиться. Этого не могло случиться второй раз!

— Позвони в полицию, — сказал отец.

И он вышел, громко захлопнув за собой входную дверь.

Я смотрела на мать, которая ходила взад-вперед по комнате. Еще совсем недавно жизнь была так прекрасна, а теперь она стала ужасной.

— Я могла бы пойти его поискать, — сказала я. — Я знаю, где он обычно гуляет.

— Ты что, рехнулась? Никогда — ты слышишь меня? — никогда ты не пойдешь никуда одна!

И тут она начала плакать как-то очень странно — как будто не плакала, а задыхалась.

— Хочешь, я сама позвоню в полицию? — спросила я.

Она протянула мне телефонную трубку.

— Объясни, что произошло, а потом с ними поговорю я, — сказала мама срывающимся голосом. — Сейчас я еще не могу…

Из полицейского участка мне ответили по телефону, что полиция вряд ли сможет что-то сделать. Мальчик, возможно, просто заблудился и теперь где-то бродит. Нам посоветовали самим отправиться на его поиски, но при этом оставить кого-нибудь дома — на случай, если ребенок все же придет домой сам. Мама выхватила у меня трубку и сказала в нее, что у них, у полицейских, нет совести и что если ее сын не найдется, то в этом будут виноваты они. Однако полицейские, по-видимому, привыкли слышать подобные заявления, а потому не обратили на слова мамы внимания.

Прошел час, в течение которого мир продолжал постепенно рушиться — кирпичик за кирпичиком, частичка за частичкой. Комиксы моего брата, тапочки на веранде, штаны в корзине для белья, которое нужно было погладить. Я до этого момента не осознавала, что не знаю всех тех мест, где может находиться Анхель, не знаю, где и каким образом его следует искать.

Телевизор по-прежнему работал с приглушенным до минимума звуком.

И тут вдруг мама схватила свою сумку и сказала, что больше не может сидеть и ждать.

— Я пойду его искать. А ты оставайся здесь и даже не вздумай куда-нибудь пойти.

Я прошлась по нашему дому, не зная, чем заняться. Я осматривала его сантиметр за сантиметром, как будто видела в последний раз. Зайдя в комнату Анхеля, я принялась разглядывать плакаты с фотографиями мотоциклов, тетради, аккуратно разложенные на письменном столе, маленькие модели мотоциклов на этажерке, мяч в углу на сумке с принадлежностями для занятий карате и тщательно застеленную покрывалом кровать. Анхель был таким же аккуратным, как наши родители. Никто из них троих не мог противостоять стремлению обязательно приводить все в образцовый порядок, убирать то, что находится не на своем месте, обязательно вешать одежду на вешалку, тщательно сворачивать рубашки и свитера и раскладывать их по соответствующим ящикам. Те четыре предмета, которые имелись у Анхеля в ванной, он всегда клал на место, тогда как мои вещи были разбросаны как попало и я подчас не могла найти то, что было у меня прямо под носом. А если мы уже никогда не увидим Анхеля? На двери своей комнаты он нарисовал Луну с кратерами. Он хотел, когда вырастет, стать астрономом, и я даже подумывала о том, чтобы подарить ему на день рождения телескоп. Впервые за время разразившейся трагедии я начала думать непосредственно о брате — до этого момента все мое внимание было сконцентрировано сначала на беспокойстве, охватившем маму, затем на тревоге отца и в конце концов на моем чувстве вины. Теперь мысли о том, что с ним, возможно, произошло что-то ужасное, что он никогда больше не вернется домой, что его сбил автомобиль, буквально кишели в моей голове, вырываясь из нее и заполняя собой все комнаты, цепляясь за разноцветные обои на стенах, за игрушки брата, за тарелки, за диван из кожзаменителя и проникая во все углы и даже протискиваясь между страницами книг. Я не знала, смогу ли выдержать этот ужас. С нами попросту не могло произойти подобное несчастье, и я опустилась на колени, чтобы попросить Бога вернуть нам Анхеля с его худющими ногами и умением выводить меня из себя. Мне хотелось, чтобы к нам вернулись те вечера, когда мы сидели с ним вдвоем в кухне.

Раздался телефонный звонок. Это звонил отец. Он спросил, не появился ли Анхель, и положил трубку еще до того, как я успела что-то ответить: он, видимо, и так все понял по моему голосу и дыханию.

Я выглянула в окно. Брат, возможно, заблудился в сумерках и теперь бродит по абсолютно незнакомым улицам. Еще он мог по ошибке пойти в противоположном направлении и оказаться совсем в другом квартале, причем без денег, чтобы позвонить домой. Или же он попросту не нашел телефонной будки. Он, наверное, ужаснулся от одной только мысли о том, какая суматоха царит сейчас по его вине. Я села на один из стульев с прямой спинкой, сделала глубокий вдох и зажмурилась. Я представила себе Анхеля и мысленно попросила его успокоиться и не бояться. Я попросила его найти вход в метро. «Посмотри на тротуаре направо и налево, найди вход в метро. Если ты его найдешь, войди в него. На какой-нибудь из стен должна висеть схема метрополитена. Найди линию номер одиннадцать. Она, по-моему, зеленого цвета. На ней ты увидишь нашу станцию. Она называется “Мирасьерра”. Подумай хорошенько, что следует сделать, чтобы до нее доехать. Ты можешь спросить в билетной кассе, открыта ли сейчас эта станция. Если у тебя нет денег, прошмыгни под турникетом, когда никто не будет на тебя смотреть. Будь осторожным и осмотрительным. Спустись на платформу метро и, если сможешь, сядь рядом с кем-нибудь, чтобы не было заметно, что ты едешь один. Будь очень внимателен. Я жду тебя дома. Я приготовила лапшу с грибами. Когда ты придешь, я ее разогрею».

Я поднялась со стула. У меня болел желудок и покалывало в правом боку. Я одна все еще оставалась в пижаме — пижаме, состоящей из коротких штанишек и кофточки с изображением песика Снупи. Такая пижама казалась мне предназначенной для совсем маленьких детей, но она была подарком бабушки, живущей в Аликанте, и мама говорила, что дареному коню в зубы не смотрят. Я пошла в свою комнату, чтобы переодеться. Я надела красное платье, предназначенное для особых случаев, и приготовила туфли, чтобы быстренько надеть их, когда это потребуется. Зайдя в кухню, я поставила в холодильник тарелки с ужином родителей и собиралась уже убрать остальную посуду, но тут в дверь вдруг позвонили. Я застыла, как парализованная.

Наша судьба сейчас, возможно, решалась по ту сторону входной двери. У меня больно защемило в груди: это мог наконец-то вернуться домой Анхель!

Но это был отец.

Он швырнул ключи на столик в прихожей. На меня он даже не посмотрел. Он не стал спрашивать меня, есть ли какие-нибудь новости. Жизнь снова потеряла смысл.

Я зашла в ванную, чтобы причесаться, и задумалась, стоит ли сейчас пользоваться духами.

Во всем была виновата я.

— Я обошел все окрестности, — сказал отец, увидев, что я вернулась в гостиную. Он был бледным и выглядел постаревшим — как будто серьезно заболел. — Я расспрашивал прохожих, но так ничего и не выяснил.

— А мама? — спросила я.

— Я потерял ее из виду. Она, наверное, ушла куда-то далеко.

Я пошла надеть туфли. У моего отца было такое выражение лица, как будто он плачет, хотя из его глаз не вытекло ни слезинки.

— Я пойду к ограде, посмотрю, не идет ли он, — сказала я. — Не переживай, я не стану выходить на улицу.

Не услышав ответа, я открыла входную дверь. Не закрывая ее, я остановилась на сланцевых плитках у входа и принялась, думая о чем-то своем, всматриваться в темноту, прислушиваться и даже принюхиваться. Мои органы чувств обострились, и я начала чувствовать то, на что раньше попросту не обращала внимания. Мне припомнился запах, исходивший от Анхеля, когда он приходил домой после игры в футбол. Это был запах улицы, земли, пота и резинового мяча. Я услышала, как где-то поблизости раздался шорох. Он, возможно, донесся из строения, которое мы называли дровяным сараем и которое примыкало к стене, отделявшей наш дом от соседнего. Я побежала туда, надеясь, что какие-то мои сегодняшние мольбы были услышаны, при этом зная, что обычно моих просьб никто не слышит, а потому в данный момент даже мысленно не стала просить небеса о том, чтобы Анхель оказался в сарае.

Анхель прятался там уже целый час, потому что ему было страшно, что его станут ругать за то, что он вернулся домой так поздно. Когда я увидела, как он лежит на боку на полу, подложив руку под голову, мне ужасно захотелось закричать, пуститься в пляс и изо всех сил врезать ему, но ничего этого я делать не стала.

— Почему ты пришла сюда в такой одежде? — спросил Анхель, поднимаясь с пола.

— Мы ищем тебя весь вечер. Ты что, решил остаться здесь навсегда?

У Анхеля, оказывается, отобрали мяч, он побежал вслед за обидчиками и заблудился, но затем, расспрашивая прохожих, сумел все-таки добраться до нашего дома. Он даже чуть было не проскочил бесплатно в метро. Когда же он подошел к двери дома, то услышал, как о чем-то спорят наши родители, и не решился позвонить.

— Заходи в дом и поцелуй папу.

Отец, увидев его, на этот раз уже по-настоящему расплакался. Он обнял Анхеля и даже не стал его ругать, зато на меня бросил очень сердитый взгляд. Потом он пошел искать маму. Когда они придут вдвоем домой, жизнь вернется в обычное русло, трагедия закончится, на небе снова засияют звезды и луна, которые утром, как всегда, сменит на небе солнце. Ужас исчезнет из нашего дома.

Я пошла разогревать для Анхеля лапшу.

— Она такая вкусная, что пальчики оближешь!

Анхель ел лапшу, наполняя кухню исходившим от него сильным запахом улицы, когда наконец появилась наша мама. Она очень тяжело дышала и хваталась руками за бок. Мама, по-видимому, бежала домой без остановки с того самого места, где ее разыскал отец. Она вытерла ладонью пот с лица: ей, видимо, не хотелось целовать Анхеля влажными губами. Ее рубашка тоже была насквозь мокрой от пота. Анхель поднялся со стула и обнял маму.

— Видит Бог, я не смогла бы перенести еще одного такого удара, какой перенесла с Лаурой, — сказала она, испытывая одновременно и радость, и боль.

Хотя все мое внимание было сконцентрировано на том, как поведет себя в подобной ситуации мама, и я не очень-то вслушивалась в произносимые слова, упоминание имени «Лаура» заставило меня вздрогнуть. Впрочем, секунду спустя я об этом забыла, потому что момент был уж очень волнующим.

Отец вдруг почувствовал такую слабость в ногах, что ему пришлось упереться обеими руками в крышку кухонного стола. Я пошла и прибавила громкость звука у телевизора. Жизнь продолжалась.

— А ты… — сказала мама, взглянув на меня. — Почему ты так одета? Я ушла искать твоего брата, и ты воспользовалась этим, чтобы надеть красное платье. Ты что, и без того мало нашкодила?

— Не трогай ее, — вмешался отец. — Мы снова все вместе, а это самое главное.

Мне уже больше не будут доверять, и маме придется уйти с работы, которая так хорошо помогала ей развеивать тоску. Мне подумалось, что я получила по заслугам за то, что не была такой хорошей дочерью, какой они меня считали. Брат посмотрел на меня сочувствующим взглядом, но ничего не сказал. Так было лучше — дать утихнуть буре. В надежде на то, что все забудется.

Я в последнее время надевала в особых случаях красное платье и черные туфли. А это был как раз особый случай. Я ведь подумала, что если приедут полицейские, то я должна быть одета как можно лучше. Однако отныне это красное платье мне уже не нравилось: оно напоминало об этом вечере, о боли в правом боку и о неприятном чувстве в горле — как будто там застряла персиковая косточка. Я зашла в свою комнату, сняла платье, сложила его так, что оно сравнялось по длине и ширине с носовым платком, и засунула его в самый низ лежащей в шкафу груды белья. Потом я села на кровать и очень медленно натянула на себя пижаму. Родители о чем-то разговаривали. Анхель лишь вкратце рассказал им обо всем, что с ним произошло, а затем почти все время молчал и ел лапшу. Я с большим удовольствием завалилась бы в постель и принялась читать, однако все же зашла еще раз в кухню, чтобы пожелать всем спокойной ночи: мне не хотелось, чтобы осталось какое-то недопонимание. Затем я почувствовала в душе огромную пустоту — как будто все важное, что могло произойти, уже произошло.

Анна — «та, у которой есть собака» — удивилась, узнав, что мама хочет уйти с работы.

— Я не могу оставлять их одних, — сказала мама, покачивая головой из стороны в сторону и пытаясь своими словами убедить себя.

Я не осмелилась сказать, что ей не о чем беспокоиться, потому что теперь-то я уж точно не позволю брату пойти куда-нибудь одному. Я не хотела ничего говорить, чтобы еще больше не усложнить ситуацию.

— На меня это произвело большое впечатление — ты сама знаешь почему. Я не смогла бы пережить еще одного несчастья, случившего еще с одним моим ребенком. Я знаю, что не могу защитить своих детей абсолютно от всех опасностей, и осознаю, что не смогу оберегать их на протяжении всей жизни, но ведь они такие беззащитные.

— Тебе нужно взять себя в руки, — сказала Анна. — Если хочешь, я могу иногда оставаться вечером с ними. Могу заходить сюда, чтобы проверить, все ли в порядке. А еще я могла бы водить Анхеля на занятия по карате.

Я восторгалась тем, какая беззаботная у Анны жизнь. Ей не нужно было переживать ни по поводу детей, ни по поводу работы. У нее не могло произойти ничего трагического. Она уезжала на отдых на три-четыре месяца в году, а не на две недели в августе, как мы. Она, образно выражаясь, ходила по ковру, а наша семья — по камням. Я не могла удержаться от того, чтобы не поглазеть на нее, когда она приходила к нам в гости, — приходила все чаще и чаще. Я глазела на ее стрижки, на пепел на ее сигарете, на то, как она сидит, скрестив длинные ноги. Она делала себе искусный макияж, носила изящные туфли без каблуков и облегающие стройную фигуру платья. Моя же мама была слегка «пузатенькой» — следствие перенесенных ею беременностей, — ходила в парикмахерскую лишь пару раз в год, красила, чтобы скрыть седину, волосы дома сама и постоянно всерьез расстраивалась из-за пустяков.

Анна мне очень нравилась, потому что она заботилась о моей маме и потому что уделяла много внимания и мне. Она расспрашивала меня о школе и моих друзьях и дарила мне — на будущее — губную помаду, браслеты и всякие безделушки. У меня складывалось впечатление, что она очень хочет вызвать у меня симпатию, что она стремится привлечь меня на свою сторону. Что мне было непонятно — так это зачем она это делает. Она вела себя примерно так, как ведет себя одноклассница, желающая набиться ко мне в подруги, или же просто знакомая девочка, пытающаяся пробиться в круг моих друзей ради того, чтобы оказаться рядом с мальчиком, который ей нравится. Однако Анна-то была уже взрослой женщиной. Возможно, я служила для нее своего рода заменой дочери, которой у нее самой не было. Так или иначе, но мне казалось странным, что мне, ребенку, пытается понравиться взрослый человек.

Все мало-помалу возвращалось в привычное русло. Ни с Анхелем, ни со мной больше не случалось никаких неприятностей. Мы делали все, что нам говорили делать. Наши родители в конце концов приняли решение, что Анхель может играть с друзьями без чьего-либо надзора, не уходя, однако, от дома дальше определенного расстояния, даже если его друзья и решат пойти куда-то далеко. Они заставили его дать клятву и пригрозили всем, что только пришло им в голову, чтобы он не вздумал эту клятву нарушить. Они поступили так для того, чтобы Анхель приучался быть самостоятельным и правильно ориентироваться в окружающей обстановке. Отец заявил, что уж лучше побыстрее научиться плавать, чем никогда не ходить купаться, и мама в знак согласия кивнула. Они приняли это решение там, где принимали вообще все решения, — в постели. Там они всегда обсуждали шепотом все важные вопросы. Поскольку меня больше не винили в том, что произошло с Анхелем, я вздохнула спокойно. Маме хотелось снова начать мне доверять. Она почему-то иногда говорила, что порой то, чего у человека нет, имеет для него большее значение, чем то, что у него есть. Но чего у нее не было? Мама никогда ничего не говорила только ради того, чтобы что-то сказать. Она говорила только то, о чем попросту не могла промолчать, и в таких случаях слова словно сами по себе соскакивали у нее с языка. Мама жила не в том мире, в котором жили все остальные люди, а совсем в другом — в мире, в котором она была одна. Вместе с ней там были только ее мысли и слова, пусть даже рядом и находились ее родители, муж и дети.

4

Лаура, собирай свои вещи

Поначалу я училась в школе, которая называлась «Эсфера», однако когда мы переехали из дома в Эль-Оливаре в квартиру, расположенную на втором этаже над нашим обувным магазином, меня записали в школу, в которой все сотрудницы были монахинями.

Я сидела на уроке географии в школе «Эсфера», когда в наш класс вдруг вошел директор школы. Учитель, не выпуская мел из рук, замолчал и уставился на него. Директор приходил без предупреждения только в тех случаях, когда случалось что-нибудь чрезвычайное — например, умирал кто-то из родственников одного из учеников или же поступало сообщение о том, что в здание школы заложена бомба. Выражение лица учителя стало испуганным, и он подошел к директору. Они стали тихонько о чем-то разговаривать, и, судя по тому, что учитель время от времени пожимал плечами, ничего ужасного не произошло. Он окинул нас взглядом сквозь толстые стекла очков, прошелся по классу и холодно посмотрел своими черными глазами на меня.

— Лаура, собирай вещи, — сказал он. — За тобой пришли.

Три десятка голов повернулись в мою сторону. Я даже не пошевелилась. Все ждали, что я что-то скажу, о чем-то спрошу: им хотелось узнать, почему меня хотят отсюда забрать.

— Лаура, тебя ждут, — настойчиво повторил учитель. Он всегда был одет в вельветовые штаны и вельветовый пиджак, на которых к концу занятий накапливалась белая меловая пыль.

Я выполнила то, что требовалось, сгорая от стыда, что такое потребовали лишь от меня одной. Я закрыла учебник и положила его в школьный рюкзачок. Вслед за учебником я сунула туда тетради и пенал с ручками и карандашами. Стараясь не встречаться взглядом ни с кем из одноклассников, я подошла к учителю. Мои глаза находились примерно на уровне третьей пуговицы его пиджака.

— Иди в кабинет директора, — сказал учитель, поворачиваясь к классной доске.

Он не счел нужным больше ничего мне сказать. Я ведь была девочкой двенадцати лет, которой надлежало воспринимать жизнь такой, какая она есть. Вплоть до того времени, как стану взрослой, я не могла ни возмущаться, ни протестовать.

Держа рюкзачок на плече, я отправилась в кабинет, заходить в который всегда побаивалась. Я была одета в джинсы с серебристыми звездочками на карманах и красную футболку — свою любимую одежду. Волосы у меня доходили до середины спины и были гладкими и светлыми, потому что Лили осветляла их ромашкой. Вот примерно в таком виде я зашла в кабинет директора и увидела, что напротив директора сидит моя бабушка Лили.

— Ну хорошо, она уже пришла, — сказал директор, поднимаясь с кресла. — Очень жаль, что ей придется нас покинуть. Она образцовая ученица.

Моя бабушка тоже поднялась на ноги, улыбаясь своей самой лучезарной улыбкой. Она была одета в белое шерстяное пальто, в котором казалась более крупной, чем была на самом деле. Бабушка слегка наклонила голову в сторону директора.

— У вас замечательная школа, — сказала она, прищуриваясь, — потому что ею руководит исключительно хороший директор.

Директор поцеловал бабушке руку и проводил ее и меня в коридор.

— Возможно, у вас когда-нибудь найдется время еще раз нас навестить, — сказал он.

Бабушка засмеялась тем своим смехом, который, казалось, проникал аж до мозга костей:

— Как это любезно с вашей стороны, как это любезно!

Когда мы сели в машину, выражение лица Лили резко изменилось. Теперь ей уже не нужно было выглядеть очаровательной. Она о чем-то напряженно думала, и вывести ее из этой задумчивости было непросто.

Я отнюдь не была образцовой ученицей. После школы мне приходилось ежедневно по четыре часа заниматься балетом, а потому я почти не делала домашних заданий. Я лишь с трудом могла учиться. По утрам у меня начинало ныть в желудке, как только я подходила к школьной ограде и видела вывеску с названием школы: «Эсфера». Я мысленно умоляла ветер и солнце о том, чтобы никому из учителей не пришло в голову вызвать меня сегодня к доске.

Самым лучшим времяпрепровождением в школе были занятия баскетболом на школьном дворе. Такие занятия проходили у нас два раза в неделю и были единственным уроком, во время которого я ни о чем не думала, а просто бегала, прыгала и толкалась среди одноклассников. Я, резвясь так, чувствовала себя счастливой.

— Завтра мы пойдем смотреть твою новую школу.

Я заплакала. Мне не хотелось переходить в другую школу, потому что школа — она везде школа, а в этой я, по крайней мере, уже освоилась. Я не чувствовала в себе сил начинать все с нуля. Лили сказала, что я могу плакать сколько вздумается, — может, мне от этого станет легче.

Я продолжала плакать даже тогда, когда мы зашли в свою новую квартиру, расположенную над обувным магазином. Мама была в Таиланде, и Лили жаловалась, что ей приходится все делать самой. Я продолжала плакать и в ванной, и в своей комнате. Даже не знаю, сколько из меня вылилось литров слез. Поначалу они вытекали из глаз, а затем мне стало казаться, что они поднимаются к глазам из желудка — как будто в желудке было целое соленое озеро.

Лили сказала, что эта школа находится ближе всего к нашему дому и что я буду рада этой перемене в своей жизни, потому что монашки в школе — очень ласковые и заботливые.

5

Бабушка Вероники

Когда приходили гости, мы тут же убирали все, что лежало на столе, стоявшем в центре гостиной, и ставили на него большое блюдо с сыром, нарезанным треугольничками, с оливками и миндальными орехами, а также бутылки с пивом, вином и кока-колой. В хорошую погоду мы накрывали такой же стол на веранде, и сразу же завязывалась занимательная беседа. Маме приходилось готовить и подавать еду, а отцу вменялось в обязанность рассказывать гостям забавные истории из жизни таксиста. Мы с Анхелем чувствовали себя бесконечно счастливыми.

Летом к нам приезжали пообедать или пополдничать коллеги моего отца — таксисты, причем чаще всего к нам наведывался со своей женой и детьми один из них, которого звали Освальдо. Он был венесуэльцем и включал музыку в стиле «сальса», благодаря чему наш дом в этот день был самым веселым и шумным во всем квартале. Родители моего отца жили на Канарских островах. Они приезжали к нам в гости лишь пару раз, да и то останавливались в отеле в центре города, потому что им хотелось побольше погулять по центральной части Мадрида (а также потому, что мама не выражала большого восторга по поводу их приезда). Они приглашали нас поужинать в один из дорогих ресторанов, и отец уплетал там за обе щеки, а мама к ресторанной еде почти не притрагивалась. Родители моего отца были высокими, худощавыми, похожими на иностранцев. Они все еще никак не могли смириться с тем, что их сын стал обыкновенным таксистом и не добился чего-то большего (они, похоже, полагали, что жена и дети преградили их сыну дорогу к богатству и славе), хотя я ни разу не слышала, чтобы отец на что-то жаловался, да и вообще он производил впечатление человека, который достиг в жизни того, чего хотел.

Наши бабушка и дедушка со стороны матери, Марита и Фернандо, тоже были для меня и Анхеля почти чужими. Иногда мы отправляли им почтовые открытки, а бабушку Мариту мы называли между собой «бабулечкой», потому что она была по своей комплекции миниатюрной. Когда она садилась на стул или диван, ее ноги не доставали до пола. Мама пошла в своего отца — симпатичного офицера, угодившего в когти к этой «бабенке», которая, по словам моей мамы, всю жизнь любила только валяться в постели и ничего не делать. Всю работу по дому дедушке приходилось делать самому: он ходил за покупками, готовил еду, стирал и гладил белье, оплачивал счета и выполнял все капризы своей жены. «Бабулечка» носила очки с толстенными, как дно стеклянной вазы, стеклами, из-за чего становилось еще более непонятно, за что ее так сильно любит мой дедушка. Желания Мариты были для него законом. По всей видимости, она обладала каким-то особым магнетизмом, позволяющим заставлять окружающих делать то, чего ей хочется. Она вызывала у меня большой интерес, и мне нравилось, что эта некрасивая женщина, обладающая таинственными чарами, приходится мне бабушкой. Одновременно с этим я — из чувства солидарности со своей мамой — испытывала к бабушке и чувство неприязни. Мама, возможно, была единственным человеком, отказывающимся выполнять ее прихоти, и о чем бы «бабулечка» ни просила мою маму, та всегда отвечала категорическим «нет». Мама говорила, чтобы она пошла поискала какого-нибудь другого дурака. Непреклонность моей мамы по отношению к «бабулечке», у которой она была единственной дочерью, выглядела поистине удивительной.

Как-то раз жарким июльским днем, когда небо было ослепительно синим, Анхель вбежал в наш дом и взволнованно сообщил, что он вроде бы видел, что «бабулечка» поднимается вверх по склону, волоча за собой чемодан, по размерам больше ее самой. Я вышла из дома и увидела, что к нам и в самом деле приближается какая-то женщина в белых туфлях. Она тащила за собой чемодан, а через плечо у нее еще и висела белая сумка. Одета она была в черное платье с белыми крапинками. Мама в этом момент ходила по своим клиентам, а отец возил пассажиров на такси. Я уже почти час, сидя в своей комнате, пыталась сделать домашнее задание.

Мы с Анхелем пошли навстречу «бабулечке», чтобы ей помочь. Мы видели ее последний раз на каком-то дне рождения Анхеля, а потом она время от времени звонила по телефону, чтобы поздравить нас с чем-нибудь или узнать, как мы поживаем. Она фигурировала в нашей жизни, но как-то эпизодически. Совсем не так, как деревья напротив нашего дома, которые мы видели каждый день — зимой без листьев, летом с листьями.

Она поставила на землю чемодан и принялась нас вовсю целовать, но сначала, как водится, выразила свое удивление по поводу того, какими мы стали большими. «Это вы? Ого, вы так выросли!» Я, по ее словам, превратилась во взрослую девушку, а Анхель наверняка уже сводит с ума всех девчонок. Мы сказали, что ее совершенно случайно заметил Анхель и что наши родители сейчас на работе. Еще мы сказали, что не могли себе даже представить, что вдруг увидим среди бела дня, как она идет к нашему дому.

Я была рада тому, что в момент приезда бабушки Мариты мамы не было дома, потому что это сделало нашу встречу более непринужденной. «Бабулечка» передала нам подарки. Они были недорогими: у нее явно не водилось много денег. Пенсия, которую получала бабушка, наверняка была небольшой. «Бабулечка» зашла в дом, погладила кошку, а после заглянула в сад. Она стала жаловаться на то, что от ходьбы в туфлях на каблуках у нее разболелись ноги, поэтому она набрала в таз воды и бросила в нее какую-то соль. Опустив ступни в воду, она заявила, что теперь чувствует себя прекрасно. Чемодан, после того как она достала из него подарки, так и остался лежать открытым посреди гостиной. Я закрыла его и перетащила в свою комнату. Я, конечно, могла разместить бабушку в комнате для гостей, однако предпочла достать раскладушку, чтобы «бабулечка» находилась поближе ко мне.

— Мне захотелось вас увидеть, — сказала бабушка, гладя меня по голове одной рукой и массируя себе ступни другой. — Поэтому я не стала звонить твоей маме. Она запретила бы мне приезжать, а мне очень хотелось увидеть, какими вы уже стали большими.

— Родители придут домой довольно поздно. Они много работают.

— Это не важно. Мы сами приготовим ужин и тем самым сделаем им сюрприз.

Анхель ушел на занятия по карате. Я и сама собиралась пойти в кино с подружками, но пришлось этот поход отменить. В бабушке было что-то такое, что вызывало у меня желание побыть с ней. Может, меня привлекал тот факт, что мы чем-то похожи. У нас обеих была очень белая кожа, и вены проступали на ней так сильно, что, казалось, слегка надави — и они лопнут. Глядя на ее руки, я понимала, что и мои руки очень рано станут морщинистыми. Мне казалось, что кожа у нас с бабушкой очень тонкая и что наши предки приехали из страны, не избалованной солнцем.

«Бабулечка» вела себя очень тихо и спокойно. Время от времени она меня целовала. Я не видела ее уже очень давно, но она ведь была моей бабушкой, а потому имела полное право меня целовать. Мы приготовили слоеные пирожки, салат и жареную рыбу. Точнее говоря, все это готовила я, а бабушка только наблюдала за мной сквозь очки с толстенными стеклами. Из-за ее огромных очков и огромных серег было почти не видно лица. Говорила она мало, чаще о чем-то молча размышляла. Наверное, именно это так сильно и привлекло в ней моего дедушку. Я подробно рассказала ей о своей жизни, жизни девочки-подростка, и она посоветовала мне вести себя осторожнее с мальчиками. Она рассказала мне о моей маме — о тех временах, когда та была еще маленькой. Ей очень нравились животные. У них дома были собаки, кошки, попугай и рыбки в аквариуме. Это доставляло множество хлопот, и от «зоопарка» пришлось постепенно избавляться. Бетти была очень сострадательна по отношению к беспомощным зверушкам, и ее стремление взять их под свою опеку нужно было как-то ограничивать. Бабушка внешне напоминала мне мою маму — у нее были такие же глаза, волосы, нос. Когда она на меня смотрела, мне казалось, что это смотрит мама. Мне очень нравилось, что она разговаривает со мной больше всего обо мне. Я подумала, что вечером, когда мы ляжем спать, я попрошу ее рассказать о том, как она познакомилась с дедушкой. При общении с «бабулечкой» у меня появилось странное чувство: мне казалось, что я вернулась в небольшую теплую пещеру, в которой находилось все мое племя.

В половину десятого во входную дверь позвонили. Мы к тому времени уже застелили стол скатертью, которую мама берегла для особых случаев. Мама в этот вечер пришла домой раньше отца. «Бабулечка» в момент ее прихода сидела на диване. Услышав, как открылась дверь, она слегка повернулась в ту сторону. Мама, собиравшаяся зайти в гостиную, замерла — ее как будто парализовало.

— Вот так сюрприз! — несколько секунд спустя промолвила она.

«Бабулечка» поднялась и подошла к дочери, чтобы ее поцеловать. На ее ногах были мои тапочки, сделанные в виде собачьих мордочек. В этих тапочках она с трудом могла ходить, но выбрала именно их, потому что они были очень мягкими, а у нее на ступнях вздулись волдыри. Мама бросила на тапочки недовольный взгляд. Ей, похоже, не понравилось, что Марита нацепила мои тапочки, — а это означало, что ей не понравилось и то, что ее мать вообще сюда приехала.

— Тебе в них не жарко? — спросила мама.

— Я приехала вас навестить.

Мама сняла туфли и кофточку и осталась в лифчике. Она так обычно делала, прежде чем пойти принимать душ. Уже направляясь в ванную, она покосилась на стол:

— У нас, выходит, праздник.

— Да, — ответила я. — Когда придут папа и Анхель, будем ужинать.

Мама больше ничего не сказала. Я услышала, что вода из душа потекла намного сильнее, чем обычно. Бабушка вышла на веранду — видимо, подышать свежим воздухом. Вокруг виднелись маленькие огоньки — это светились лампочки на верандах других домов.

— Тут так хорошо! Даже не верится, что это Мадрид, — сказала бабушка.

В десять минут одиннадцатого мы уже сидели за столом и ужинали, оживленно разговаривая. Нас всех — кроме мамы — радовало, что в кругу семьи появился еще один человек. Через открытое окно из синеватой ночной темноты в комнату проникал свежий ветерок. Мы выпили немножко вина. Отец сказал бабушке, что, если она захочет посетить какое-то место в городе, он отвезет ее туда на такси. Мама спросила у «бабулечки», почему та не позвонила и не предупредила о своем приезде. А еще мама сказала, что у нее много работы и она не сможет уделять ей должного внимания. Бабушка в ответ заявила, чтобы мама не переживала: она приехала для того, чтобы чем-то помочь, а не для того, чтобы с кем-то ссориться.

— А тебе не кажется, что эта твоя помощь немного запоздала? — спросила мама, сердито сверкнув глазами.

Со стороны могло показаться, что ее глаза блестят от вина, но в действительности они блестели оттого, что она сердилась, — сердилась на «бабулечку».

В этот момент — очень даже вовремя — Анхель включил телевизор, и мы все уставились на экран. Мне подумалось, что мы похожи на планеты, перемещающиеся по темному ночному небу с разной скоростью и в разных направлениях. Анхель, словно прочтя мои мысли, вдруг заявил, что мы сейчас движемся на огромной скорости вокруг Солнца.

— Он хочет стать астрономом, — пояснил «бабулечке» отец.

Бабушка провела в нашем доме неделю, а потом отец отвез ее на железнодорожный вокзал. Вечером того же дня мама, вернувшись с работы, сказала, что наконец-то мы снова сможем нормально поужинать в кругу своей семьи, без посторонних.

— Она даже не умеет готовить, — заявила мама (хотя это, возможно, и не было правдой).

— Ты несправедлива, — угрюмо пробурчал отец. — Тебе не приходило в голову, что ты, возможно, относишься к ней с предубеждением?

— Она сама в этом виновата. Точнее, они оба. Они оставили меня одну. Одну! И я оказалась беспомощной. Они друг друга стоят — они мои родители лишь на словах. Они приезжают сюда только для того, чтобы добавить мне хлопот, чтобы мешать нам жить. Поэтому они мне не нужны.

Отец смягчил тон своего голоса:

— Дорогая, даже не знаю, что мне следует сделать для того, чтобы ты перестала вбивать себе все это в голову. Нам нужно жить нормальной жизнью. Ты понимаешь, что это означает? Жить нормальной жизнью!

Мама начала плакать, то и дело сморкаясь в носовой платок.

Она, придя домой, не успела переодеться и была сейчас в свободном платье на бретельках, скрывающем ее женские формы, и сандалиях. Подвеска с аметистом, которая мне очень нравилась еще с раннего детства, свисала ниже груди.

— Я думала, что у меня уже началась такая жизнь, что я живу именно такой жизнью, — пробормотала мама, сидя на краю дивана и держа носовой платок обеими руками.

Отец поднялся на ноги и с выражением бессилия на лице покачал головой.

— Я зашла в один дом под предлогом того, что продаю косметику. Я была уверена, что она живет именно в этом доме. Все данные указывали на это. Но я увидела там лишь пожилую женщину в инвалидном кресле на колесах. Я спросила, нет ли в этом доме подростков, которым могли бы пригодиться средства, улучшающие память, и она ответила мне, что нет. Я огляделась по сторонам и увидела лишь хорошую мебель и какие-то сумрачные картины — как в музее. Там не было фотографий в рамках.

Отец вдруг осознал, что мы с Анхелем находимся рядом, и повел маму в кухню.

— Ты заболеваешь, — сказал он ей.

На следующий день я, оставшись дома одна, снова полезла в портфель из крокодиловой кожи. Если в этой загадочной истории произошли еще какие-то события, свидетельства о них вполне могли оказаться в этом портфеле. Но ничего нового я в нем не обнаружила. Рыться в сумке мамы я не решилась, потому что это означало бы переступить линию, за которой начиналось явно неуважительное отношение к своим родителям.

У меня на языке все время вертелось, готовое в любой момент сорваться с него, имя «Лаура». Анхель не станет этим интересоваться, потому что, когда это имя звучало в нашей семье, он прислушивался к нему не больше, чем прислушивается человек к полету мухи. Лаура. Я не знала, кто она такая, но при этом была уверена, что она существует и имеет какое-то отношение к нашей семье.

6

Лаура, твою бабушку обмануть невозможно

Моя новая школа называлась «Санта-Марта», а ее директрисой была монахиня, которую все звали «сестра Эсперанса». Она была такой толстой, такой самоуверенной и такой расторопной в вопросах контроля над всем, что происходит в школе, что рядом с ней мы чувствовали себя маленькими и ничтожными. Она любила повторять, что мы поступили в эту школу для того, чтобы стать настоящими женщинами. С директрисой обо мне разговаривали моя бабушка и Анна, потому что в тот период мама проходила интенсивный курс занятий йогой и сказала, что познакомится с директрисой и учителями, когда сможет заехать за мной. Школа произвела на меня сильное впечатление, потому что ее двор, на котором дети играли в перерывах между уроками, был огражден стенами в пять метров в высоту. Эта школа была чем-то похожа на монастырь, и мне подумалось, что в будущем я, возможно, тоже стану монахиней.

Бабушка всегда заезжала за мной на своем «мерседесе». Иногда меня забирала из школы мама. Когда же мне исполнилось шестнадцать лет, я сказала, что хочу ездить из дому в школу и обратно на автобусе, — как все мои одноклассницы. Хотя поначалу эта идея моей бабушке не понравилась (она заявила, что я буду тратить на такие поездки слишком много времени в ущерб учебе), мама, решив поддержать меня, сказала, что, раз до сих пор не произошло ничего плохого, то нет оснований полагать, что что-то плохое еще может произойти. Эта ее фраза запечатлелась в моей памяти, потому что в ней имелся какой-то скрытый смысл. Дело в том, что с ученицами этой школы вообще вряд ли могло произойти что-то плохое. Монахини, занимавшиеся уборкой и приготовлением пищи, присматривали за нами и контролировали ситуацию буквально на каждом квадратном миллиметре школьной территории. Я в какой-то степени уже давно привыкла к тому, что за мной постоянно кто-то наблюдает и что ко мне прикован то взгляд какой-нибудь из монахинь, то взгляд бабушки Лили. Мне даже казалось, что Лили — соглядатай, приставленный ко мне самим Богом, и что она знает обо мне буквально все: знает, что я в тот или иной момент делаю, знает, о чем я думаю… И обмануть ее было попросту невозможно.

7

Банановый сплит для Вероники

Анна пришла с Гусом к нам домой еще до того, как мама вернулась с работы. Она, как обычно, возвестила о своем приходе, три раза быстро нажав на кнопку звонка. Анна привезла нам подарок из Таиланда — тайских кукол. Ей нравилось много путешествовать, уезжать далеко-далеко, летать на самолетах. Меня смущало то, что она представляла собой такую вот светскую женщину, была знакома с огромным количеством людей и знала так много, потому что по сравнению с ней мы выглядели дремучей деревенщиной. А еще я иногда в глубине души боялась, что маме может захотеться стать такой, как Анна, но у нее ничего не получится и она очень сильно расстроится.

Я сказала Анне, что мы можем до прихода мамы сходить в парк, чтобы Гус там порезвился. Анна, с восторженным видом всплеснув руками, ответила, что это прекрасная, замечательная идея. Она никогда не скупилась на комплименты и энтузиазм, и это было первым, что надлежало усвоить для того, чтобы стать такой, как она: нужно легко приходить в восторженное состояние, не дожидаясь, когда и в самом деле произойдет что-нибудь такое, от чего может вскружиться голова и радостно заколотиться сердце. Анна отпустила поводок Гуса (тот тут же начал бегать туда-сюда как сумасшедший) и направилась вместе со мной в кафе, где продавались различные напитки и сладости. Мы никогда не сидели семьей за столиком в этом кафе, потому что мои родители, в отличие от Анны, себя не баловали и не потакали своим ежеминутным прихотям и желаниям.

Просмотрев меню, мы выбрали сладости. Для меня — банановый сплит. Я была одета в короткие штанишки, а Анна — в платье из красного шелка с большими — до середины бедер — разрезами по бокам. Она заказала себе джин-тоник, зажгла сигарету, скрестила ноги, достала из сумки шариковую авторучку, положила на стол несколько открыток и уставилась на небо. Обстановка вокруг меня радовала глаз: туда-сюда сновали какие-то улыбающиеся люди, а на соседних столах виднелись огромные шарики земляничного, орехового и шоколадного мороженого с малюсенькими кусочками ананаса и воткнутым сверху крохотным зонтиком. Я стала потихоньку есть свое мороженое ложечкой, а Анна тем временем что-то писала, курила и пила джин-тоник.

— Ну как, вкусно? — спросила она, не переставая что-то писать.

Я утвердительно кивнула головой.

— Как у тебя дела в школе?

Я пожала плечами.

— Как обычно. Я ничего не соображаю в математике.

Анна хихикнула.

— Ты не одна такая. Когда станешь взрослой, разберешься и с математикой.

И тут я решилась задать давно волнующий меня вопрос:

— Ты знаешь, кто такая Лаура?

Анна бросила на пол окурок — уже, должно быть, третий, — раздавила его плоской подошвой одной из своих туфель, похожих на балетные тапочки, и впервые посмотрела на меня очень и очень внимательно.

— Девочка с коротко подстриженными волосами, в джинсовом комбинезоне. Мама хранит ее фотографию в портфеле из крокодиловой кожи.

— Не понимаю, о чем ты говоришь. Какая еще девочка?

— Ты должна помнить эту фотографию, потому что как-то раз мама тебе ее показывала. Я была с Гусом на веранде и видела, как она достала ее из портфеля и показала тебе. Кто эта девочка?

— Я ничего подобного не помню. Твоя мама — женщина очень впечатлительная, со своими причудами, и иногда она мучает себя тем, о чем следовало бы забыть. Тебе необходимо о ней заботиться. Она очень хорошая.

Я потупила взгляд. Возможно, я не забочусь о своей матери так, как следовало бы.

Она в течение некоторого времени ходила к психиатру, и тот прописал ей какие-то таблетки, которые она принимала на ночь, запивая стаканом молока. Врач также посоветовал ей держать дома побольше цветов и заниматься физическими упражнениями.

Анна никак не гармонировала внешностью и манерой поведения ни с моей мамой, ни с нашим домом. Каждый раз, когда я ее видела в нашей гостиной, мне казалось, что она зашла туда по ошибке. У нее, конечно же, имелись другие подруги — подруги стильного поведения и без причуд, которые ходили выпить бокальчик-другой в различные модные клубы и играли в большой теннис. Тем не менее Анна частенько захаживала к нам. Я была знакома с ней с самого раннего возраста. Анна — «та, у которой есть собака» — стала подругой моей мамы еще до того, как родилась я. Мне было бы интересно узнать, где они познакомились. Иногда они казались похожими друг на друга — им, например, нравились одни и те же фасоны одежды, — а иногда очень сильно друг от друга отличались. Интересно, а мы с моей подругой Росаной тоже в конце концов станем друг на друга похожи?

— На днях она едва не нашла дом, в котором живет эта девочка.

Анна скрестила ноги и закурила еще одну сигарету. Ее ноги показались мне более длинными, чем обычно.

— А ты откуда это знаешь?

— Она рассказывала об этом папе. Со слезами на глазах.

— Но она эту девочку так там и не нашла.

— Нет. Думаю, она просто ошиблась.

Анна пошевелила той из скрещенных ног, которая была сверху. Ее туфля при этом задвигалась очень изящно. Анна была необычайно элегантной.

— А что сказал Даниэль?

— Что мы не можем продолжать жить так, как живем.

Туфля слегка отделилась от пятки: Анна наклонилась на стуле вперед.

— Нам нужно помочь твоей маме отучиться думать о странных вещах. Твой папа ее очень любит.

— Она не любит мою бабушку.

— Да? Ну ничего, это пройдет. Это обычные распри между матерью и дочерью, которые не имеют никакого значения.

Анна, разговаривая со мной, так спокойно курила и так невозмутимо подписывала свои открытки, что я невольно успокоилась. Похоже, что и в самом деле не происходило ничего экстраординарного. В жизни, конечно, должно случаться что-то чрезвычайное, но это еще не означает, что оно обязательно произойдет.

8

Лаура, мы уходим с пляжа

Мне очень хотелось научиться курить так, как курит Анна. Это была одна из ее замечательных способностей. Ничто не нарушало общую гармонию ее внешности — ни ее мимика, ни ее жестикуляция, ни ее обувь, ни ее носовой платок, ни ее духи. Ее накрашенные ногти смотрелись очень красиво, однако были не менее красивыми и тогда, когда она их не красила. Даже Гус, казалось, родился на белый свет для того, чтобы дополнять прекрасный образ своей хозяйки: ошейник и поводок Гуса были изготовлены вручную так, чтобы гармонировать со стилем одежды Анны. Образ Анны был самым идеальным из всех, которые я когда-либо видела, и мне, вполне возможно, уже никогда не доведется увидеть в своей жизни что-нибудь подобное.

Что мне меньше всего в ней нравилось — так это то, что она уж слишком часто возила мою маму Грету в Таиланд. Из-за того, что у мамы постоянно были романы с какими-то мужчинами, и из-за того, что она ездила с Анной в Таиланд, я проводила больше времени с бабушкой Лили, нежели с мамой. Лили говорила, что у моей мамы ветер в голове и что мне следует сделать все возможное, чтобы не быть похожей на нее. Именно поэтому, наверное, даже монахини в школе упрекали меня в том, что я уж слишком серьезная.

Моей маме очень нравилось жить светской жизнью и иметь любовников. Когда она упоминала этих своих мужчин, то называла их не женихами и не друзьями, а именно любовниками. Мужчины делились у нее на хороших и плохих любовников, и если ее очередной любовник оказывался «хорошим», она бывала очень счастлива. Со стороны, конечно же, казалось, что она предается развлечениям гораздо больше замужних мам моих подруг. Меня очень огорчало то, что мы с ней такие разные, и ее подруга Анна была одной из причин этого различия. Лили говорила, что Анна является в нашей жизни необходимым злом (я всегда считала это ее высказывание преувеличением), что вина в том, что Грета появляется у себя дома только для того, чтобы отдохнуть и снова набраться сил, лежит не на Анне, что она, Анна, использует свои поездки за границу для того, чтобы заработать денег (это было еще одним преувеличением, потому что, насколько мы знали, Анна не занималась каким-либо бизнесом, схожим с бизнесом нашей семьи), а вот Грета, к сожалению, хочет лишь наслаждаться жизнью. Лили тосковала по тем временам, когда Грета пыталась стать художницей, пусть даже у нее ничего и не получилось.

Я не могла игнорировать Лили, как это делала мама, а потому мне приходилось отдуваться перед ней за двоих. Мне приходилось быть такой «правильной» и такой ответственной, чтобы этого хватало на двоих. Я должна была радовать бабушку за двоих.

А этим летом мы отдыхали все втроем — точнее говоря, вчетвером, потому что мы поехали в Аликанте и повезла нас туда на своем автомобиле Анна. Она намеревалась провести с нами два дня, а затем куда-то уехать, поскольку у нее имелись другие планы, в которые мама, похоже, не была включена. Мне очень хотелось, чтобы Анна оставила нас одних, потому что уже одно только ее присутствие всегда заставляло меня задумываться о том, что у человека может быть какая-то другая, роскошная и привольная жизнь. Чего мы не могли себе представить, приехав в Аликанте, так это того, что уедем из него опять вчетвером, да еще и с Гусом.

Мне кажется, что все началось тогда, когда я потеряла на пляже шапочку, которую мама привезла мне из Нью-Йорка. По этой шапочке было заметно, что она американская, а потому она мне не очень-то нравилась. Я эту шапочку, точнее, не потеряла — у меня ее украли. Я оставила ее на полотенце и пошла купаться. Находясь уже в воде, я увидела, как какая-то женщина взяла ее и куда-то понесла. Я поплыла что есть сил к берегу, но, когда вышла из воды, той женщины уже и след простыл. Я рассказала о случившемся Лили, которая сидела под пляжным зонтиком и ничего не видела. Мама и Анна в это время ходили по песку, давая физическую нагрузку ногам, чтобы те сохраняли свою красивую форму.

«Не переживай, мы купим тебе другую шапочку», — сказала бабушка и снова закрыла глаза.

Начиная с этого момента поиски такой же шапочки стали для Лили поводом для того, чтобы слоняться по вечерам по всем местным базарчикам, на которых продавались сумки, очки, рубашки и головные уборы. Эти товары были разложены продавцами — высокими и худыми темнокожими юношами — прямо на земле. Для меня это превратилось в мучение, потому что мне приходилось сопровождать бабушку, в то время как Анна и мама сидели в каком-нибудь уютном уличном кафе и ждали нас. Бабушка расспрашивала у продавцов, сколько стоит та или иная вещь, и задавала им еще множество всяких вопросов. Я уже начала подумывать, что мы никогда не найдем такую шапочку (а мне не очень-то и хотелось ее найти), когда вдруг увидела, как мимо нас промчался Гус, а несколько секунд спустя вслед за ним быстрым шагом прошла Анна. Я не осмелилась броситься за ними вдогонку и оставить бабушку одну, а потому вскарабкалась на какую-то тумбу и, всмотревшись, увидела Гуса в центре группы людей, среди которых была девочка. Она играла с Гусом. Анна вскоре вернулась. Мама к тому моменту уже подошла ко мне и бабушке.

— Я встретила своих друзей, — сказала Анна с таким серьезным видом, как будто эти люди были для нее скорее врагами, чем друзьями, — и мне придется поужинать с ними.

Мама и бабушка с обеспокоенным выражением лица пару минут смотрели вслед удаляющейся Анне, а затем мама возмущенно пробурчала, что «это никогда не закончится».

— Это все было тебе во благо, — с упреком в голосе возразила Лили.

— Из-за этого «блага» мы уже второй раз рискуем нарваться на большие неприятности, — сказала мама, слегка покачиваясь из стороны в сторону в своем длинном — аж до щиколоток — белом платье, которое купила днем раньше на рынке. — Напоминаю тебе, что я в это ввязываться не хотела. Но теперь я влипла. Вы говорили, что не будет никаких проблем, что это абсолютно безопасно. Ну и что теперь? Мы переехали в другой дом, потом мы стали ездить на другой пляж… Что дальше?

— Лаура, мы уходим с пляжа. С шапочкой придется подождать. Те, которые я здесь видела, мне не понравились, — сказала Лили, поворачиваясь к маме спиной и прижимая меня к себе.

На следующее утро мы уехали в том же составе, в котором приехали. Лили сказала, что возле моря очень влажно и у нее разболелись от этого колени. Мама заявила, что ей больше не хочется отдыхать летом с семьей и что если Анна возьмет ее с собой, то она поедет на отдых с ней. Анна ответила, что ей самой придется проводить отпуск со своей семьей, после чего в машине воцарилось долгое молчание, потому что она никогда раньше не упоминала о своей семье — по крайней мере, при мне. Я неизменно видела ее либо одну, либо с Гусом, а потому считала как бы само собой разумеющимся, что она даже родилась на белый свет такой, какой была сейчас, — одетой в красивое платье и с собакой на поводке.

9

Восхитительная жизнь Вероники

Мне перенесли экзамен по математике на сентябрь, но это меня не очень-то удручало, потому что в это лето жизнь в первые дни каникул стала у меня прямо-таки восхитительной. Дедушка и бабушка, живущие в Аликанте, предоставили в наше распоряжение квартиру, которую сдавали в теплый сезон иностранцам и которая пока была свободна. Обстановку в квартире они еще давно специально сделали такой, что она могла вынести любую бурю и даже боевые действия: мебель была изготовлена либо из крепкой древесины, либо из неломающегося пластика, а растения в горшках подобраны такие, которые почти не нужно поливать. «Вот это жизнь!» — усмехался отец, сминая опустошенную им банку из-под пива, пакетик от жареной картошечки и ресторанную салфетку.

Мама во время подготовки к этой поездке снова стала нормальной мамой. Нам предстояло провести в Аликанте целый месяц, и ей нужно было разобраться, где какие скидки, чтобы купить нам купальные костюмы и шорты. Папе она купила бермудские шорты, доходившие почти до колен, и спортивные рубашки — с короткими рукавами и разного цвета. Себе она купила два купальных костюма бикини и парео. Еще она купила переносной холодильник (потому что квартира находилась довольно далеко от пляжа) и соломенную корзину (чтобы носить в ней обычные полотенца и четыре махровых банных полотенца разного цвета — красного, зеленого, синего и желтого, — которые были самыми лучшими полотенцами из всех, какими мы когда-либо пользовались). Вечером, после возвращения с пляжа, мама наряжалась, и мы шли на набережную, чтобы полакомиться мороженым и поужинать. От такого времяпрепровождения кожа у мамы постепенно темнела, а глаза — светлели, и отец ее очень часто целовал. В белом платье и с распущенными волосами она была очень красива.

Мы проводили на пляже бóльшую часть дня: мы втыкали пляжный зонтик в песок в десять часов утра и не уходили оттуда аж до трех. В переносном холодильнике у нас всегда были прохладительные напитки и пиво. Мы с братом только то и делали, что купались либо загорали, а наши родители читали, сидя под пляжным зонтиком. Если они и покидали нас надолго, то по очереди — чтобы не оставлять нас одних. Мама была уверена, что если она ежедневно будет ходить по песку два-три часа подряд, то через месяц ноги у нее будут как у фотомодели. Отец же любил заплывать далеко-далеко — туда, где не было больше никого. Плавал он очень хорошо, а еще умел кататься на горных лыжах. Он не раз говорил, что научит кататься на них и меня с братом. Пока он кормил нас такими обещаниями, его горнолыжное снаряжение лежало в кладовой и постепенно устаревало. Анхель иногда надевал огромные горнолыжные ботинки отца и строил из себя супергероя.

Мой брат в возрасте восьми лет уже был склонен к задумчивости: повозившись вдоволь с песком, он, поднявшись на ноги и упершись руками в бока, подолгу смотрел на море. О чем он думал? Тревожили ли его, как меня, резкие перемены в настроении и поведении нашей мамы?

В то утро ее прогулка была короткой, и она вернулась сильно взволнованной, с перекошенным лицом и какой-то шапочкой с козырьком в руке. Мой мозг, мое зрение и мой слух тут же всецело сконцентрировались на маме. Она, подойдя к моему отцу, слегка помахала этой шапочкой и развела руки в стороны. Она принялась что-то говорить с таким видом, как будто о чем-то его умоляла, и при этом ходила перед ним то в одну сторону, то в другую. Отец испуганно выслушал ее и стал уговаривать успокоиться. Затем поднялся со своего красного махрового полотенца и взял ее за плечо. Мама отвела его руку в сторону.

— Я уверена, что это она. Если ты туда сходишь… Возможно, они еще не ушли, — пробормотала мама, с трудом выговаривая слова.

— Мы не можем оставить детей одних.

Мама посмотрела на меня. Я сидела у кромки воды и нагребала песок себе на ноги. Маме вряд ли пришло в этот момент в голову, что я, можно сказать, превратилась в сверхчеловека, который видит ее и папу и слышит почти так же хорошо, как если бы находилась рядом с ними.

— Я вернусь туда. Я с ней поговорю.

— Неужели ты не понимаешь, что в нашей стране так много пляжей, что попросту не может быть, чтобы она волею случая оказалась именно там, где находимся мы? Ради Бога, будь благоразумной!

— Не могу. Я знаю, что видела именно ее.

Мама положила шапочку в соломенную корзину и быстрыми шагами пошла прочь. Нам пришлось прождать ее до половины четвертого. Анхель ныл, что он уже проголодался. Мне же есть совсем не хотелось: я смотрела, не отрываясь, в сторону подъемных кранов, видневшихся километрах в пяти от нас на фоне ясного неба, и надеялась, что вот-вот увижу, как возвращается мама.

— Что случилось с мамой? Почему она ушла? — спросила я у отца, благодушное настроение которого после разговора с мамой сменилось угрюмостью.

— Она решила совершить еще одну долгую прогулку.

— А что это за шапочка?

— Она ее нашла.

— Можно я ее надену?

— Нет. А вдруг где-нибудь поблизости будет проходить ее хозяйка? Мы тогда окажемся в очень неловком положении.

Отец отвечал на мои вопросы, как какой-нибудь робот — с абсолютно безучастным видом. Затем он растянулся на своем махровом полотенце и положил руки обратной стороной ладони себе на лоб.

Я больше ничего ему не сказала. Я знала, что ситуация снова стала ненормальной, какие бы объяснения ни придумывал для происходящего отец. Восхитительная жизнь закончилась.

Мама, вернувшись, вытерла меня и Анхеля полотенцем, в котором было полно песка. Затем она вытряхнула все полотенца (отчего образовалось целое облако пыли), положила их в корзину рядом с шапочкой и надела парео. Отец, сворачивая пляжный зонтик, краем глаза наблюдал за ней. Они не обменялись и словом. Ноги моей мамы и в самом деле стали чуть более стройными, но сказать ей об этом можно было разве что часа четыре назад. Сейчас такой комплимент был бы неуместным.

В этот вечер мама, вопреки обыкновению, наряжаться не стала. Она лишь причесалась, не глядя на себя в зеркало. Губы она тоже не накрасила. Она надела джинсы и рубашку (белое платье, должно быть, показалось ей слишком уж праздничным). Со стороны казалось, что из нее изверглась огромная туча, и теперь эта туча висит над нашими головами, бросая на нас тень и грозя бурей. Когда мы ужинали в итальянском ресторанчике, привлекшем нас спагетти, отец спросил у мамы: «Ты ее еще раз видела?» Мама отрицательно покачала головой. Отец с задумчивым видом посмотрел в сторону.

Шапочка исчезла из корзины, да и вообще из моего поля зрения. Я, конечно, могла поискать ее в квартире или среди наших вещей, но не стала этого делать: она принесла в нашу жизнь тучу, из-за которой на нас упала тень, а потому мне хотелось, чтобы она исчезла вместе с этой своей тучей. Я больше не упоминала и даже не думала о ней — главным образом потому, что именно из-за нее закончилась наша восхитительная жизнь.

И вдруг, вскоре после инцидента с этой шапочкой, когда мы, как и в любой другой вечер, покупали мороженое, чтобы затем полакомиться им на набережной в ожидании ужина, мы увидели Анну — «ту, у которой есть собака». Я никогда так сильно не радовалась встрече с каким-то человеком. Сначала мы увидели ее пса, а затем и саму Анну, которой, казалось, было суждено внезапно — словно молния — появляться в нашей жизни, где бы мы при этом ни находились.

— Глазам своим не верю! — радостно воскликнула мама, увидев Гуса. — Это ведь собака Анны, да? Гус! — позвала она пса.

Гус неторопливо подбежал к нам, слегка повиливая — видимо, от радости — хвостом. Он наверняка был не меньше удивлен тем, что встретил нас так далеко от тех мест, где привык нас видеть. Мы все четверо встали вокруг него. Он появился рядом с нами весьма кстати. Гус был для нас сейчас своего рода струей чистой воды, которую нам нужно было глотнуть, и дуновением свежего воздуха, который нам нужно было вдохнуть. Упавшая на нас тень, которая грозила омрачать нам отдых до самого последнего его дня, вдруг начала потихонечку исчезать.

— Где твоя хозяйка? — спросила у пса мама.

Гус обернулся и понюхал воздух. Анны нигде не было видно. Мы не давали псу уйти, потому что, раз он находится здесь, с нами, сюда рано или поздно придет и его хозяйка. Мы нуждались в ком-то, кто поговорит с нами и развеет наши мрачные мысли.

Вскоре и в самом деле появилась Анна. Гус вырвался из нашего кольца и бросился ей навстречу.

— Ах ты негодник, я тебя везде ищу! — сказала она, обращаясь к псу, и удивленно посмотрела на нас. — Ой, вот так сюрприз! Самый настоящий сюрприз!

Мы стали чрезмерно бурно выражать свою радость. В обычной ситуации мы явно не стали бы так себя вести. Даже Анхель — и тот весь аж засветился от счастья. Мы предложили Анне поужинать с нами. Она ответила, что находится здесь со своими друзьями и что их нужно поставить в известность. В какой-нибудь другой ситуации мы сказали бы, что не хотим нарушать ее планов, но в этот момент нам нужно было в первую очередь думать о том, как вытащить самих себя из пропасти, в которую мы уже почти начали падать. Отец принялся уговаривать Анну остаться с нами.

Мы в этот вечер пошли не в итальянский, а совсем в другой, гораздо более солидный ресторан, в котором подавали устриц и омаров. Взрослые выпили за ужином шампанского. Наша жизнь, казалась, вот-вот возвратится в нормальное русло. На следующий день Анна уехала. Она сказала, что ее ждет один особый друг и что, возможно, когда-нибудь она нас с ним познакомит. Еще она сказала, что этот ее друг — очень богатый мужчина, с которым она познакомилась в Таиланде, и что, когда их отношения станут более серьезными, она пригласит всю нашу семью к нему домой. Прежде чем расстаться с нами, она сняла с шеи красно-белый платок и дала его мне. На этом платке было написано слово «любовь» на разных языках, но я смогла прочесть его только на испанском и английском.

Начиная с этого момента значительная часть разговоров моих родителей была посвящена тому богатому таиландцу и авантюризму Анны. Мама в глубине души ею восхищалась, потому что в жизни Анны не бывало никаких несчастий и потому что внутри нее не образовывались тучи, бросающие на нас тень и грозящие бурей. Если бы с мамой не произошло каких-то трагических событий, связанных с пресловутой Лаурой, она тоже жила бы беззаботной жизнью — она вела бы себя, как те матери, которые весьма далеки от того, чтобы все время наблюдать за своим ребенком, высматривая, не угрожает ли ему какая-нибудь опасность. Она вела бы себя, как те матери, которые курят с прищуренными глазами, хотя их дети играют рядом с проезжей частью, где их может задавить автомобиль. С этими детьми волею судьбы ничего плохого не происходит, и они дорастают до своего совершеннолетия здоровыми, сильными, уверенными в себе и энергичными.

Дом богатого таиландца находился в Бангкоке. Я представляла его с огромной крышей, прудами, покрытыми водяными лилиями, и статуями Будды в саду. Мама говорила, что поездка в Таиланд будет стоить нам кучу денег, но зато позволит увидеть мир. Она также говорила, что нужно быть отчаянной женщиной, чтобы решиться установить близкие отношения с узкоглазым мужчиной, живущим совсем в другом мире и совсем в других условиях — пусть даже шикарных. Отец в ответ сказал, что человек везде человек — что здесь, что в Китае.

Мы с Анхелем стали тренироваться есть рис палочками, чтобы не выглядеть неуклюжими, когда приедем в Таиланд. Я была благодарна Анне за то, что она, можно сказать, немножко приобщила нас к Юго-Восточной Азии — пусть даже польза от этого заключалась лишь в том, что мы более-менее хорошо провели остаток отпуска. Когда же поездка, о которой мы столько мечтали, так и осталась всего лишь мечтой, мама сказала, что, по всей видимости, роман Анны с азиатом закончился ничем и что лично она не станет напоминать Анне об этом ее провале на любовном фронте.

II

Лес теней и цветов

10

Отец Вероники

Анхель стал уже вполне привлекательным — едва ли не красивым — подростком, когда наша мама заболела. Ему тогда было пятнадцать лет, а мне — семнадцать. Мы привыкли к мысли о том, что, когда он окончательно сформируется физически, то будет уже совсем другим: он раздастся вширь, у него вырастут борода и усы, взгляд станет более решительным, а голос уже не будет похож на голос девочки.

В тот год я, хотя и со скрипом, сдала экзамены конкурсного отбора, дающие право на учебу в высшем учебном заведении, и получила возможность пойти учиться в университет. Я хотела изучать медицину. Через несколько месяцев я уже становилась совершеннолетней — а значит, даже получала право участвовать в выборах. Я тешила себя мыслями о том, что никто — даже мама — больше не сможет навязывать мне свой образ жизни, не сможет мною распоряжаться. Мне в течение уже нескольких лет приходилось жить в непонятной психологической обстановке, и все это ужасно надоело. Я лелеяла мечту, став студенткой, еще и устроиться на работу и снимать квартиру в складчину с какими-нибудь однокурсницами, с которыми мне пока еще только предстояло познакомиться. Это было бы замечательно — жить своей, взрослой жизнью! Я понимала, что, конечно же, будет непросто покинуть «лес теней и цветов», который представлял собой наш дом. К счастью, Анхелю пока что предстояло и дальше жить в этом доме и служить утешением нашим родителям, у которых, к сожалению, и без меня было немало поводов для переживаний. Отец в последнее время все чаще горько сетовал, что цены на бензин взлетели до небес и что находить пассажиров ему, таксисту, стало очень и очень трудно. Иногда он по нескольку часов простаивал с машиной на остановке такси без работы или безрезультатно кружил по улицам, и только в случае очень большой удачи его мог остановить кто-нибудь с чемоданами в руках и желанием побыстрее добраться в аэропорт. Люди стали отдавать предпочтение метро. В общем, получалось так, что мама приносила в семью больше денег, чем отец, и это его очень удручало. Неожиданно ситуация резко изменилась.

Вплоть до того момента, как мама вдруг начала отказываться от еды, самым важным вопросом для нашей семьи была моя будущая учеба. Мама, похоже, даже стала меньше терзать себя размышлениями о девочке по имени Лаура, фотография которой лежала в портфеле из крокодиловой кожи. Мне показалось, что она вроде бы осознала, что мы с Анхелем — нечто реальное, а Лаура существует только внутри портфеля. Все вроде бы вот-вот должно было встать на свои места. Но тут мама вдруг потеряла аппетит и начала худеть.

Поначалу никто этого не замечал, даже она сама. Пока мама не начала постоянно испытывать чувство усталости, из-за которого ей было очень трудно вставать утром с постели и которое мы сперва объясняли тем, что она, проводя весь день на ногах, сильно переутомляется. Мы заставили ее обратиться к врачу, и тот сказал, что у нее хроническая анемия и аритмия и что следствием этого и является подавленное состояние ее психики. Врач также сказал, что у нее очень слабое, изможденное сердце и что он назначит ей интенсивное лечение, но при этом не исключено, что может возникнуть необходимость операции. Маму положили в больницу. Бабушка Марита, узнав об этом, хотела приехать повидаться, но мама категорически запретила ей приезжать. Она согласилась только на то, чтобы мой брат пожил у бабушки Мариты до конца лета, пока у него не начнутся занятия в школе. «Пусть эта прохиндейка хоть раз в жизни сделает что-то полезное», — сказала мама, никогда не скрывавшая своего отношения к бабушке. Для меня такое мамино решение было, пожалуй, весьма кстати, потому что теперь мне, по крайней мере, не нужно будет заботиться об Анхеле и беспокоиться о том, чтобы он хорошо питался. Отец был в еде неприхотлив, и накормить его мне было гораздо проще.

Наша жизнь резко изменилась — изменилась так сильно, как не изменялась еще никогда. Как бы там ни было, я стала уже взрослой и могла заботиться о членах нашей семьи. Отец все никак не мог оправиться от душевного потрясения, вызванного ухудшением здоровья мамы. У него начали выпадать волосы. Иногда, когда он приходил домой, от него слишком сильно пахло пивом, и мне пришлось сказать ему, что у него могут отнять водительские права и лицензию таксиста. Однако отцу, похоже, было на это наплевать: мир вокруг него рушился. Я изо дня в день курсировала между больницей и «лесом теней и цветов», как я называла наш дом. Теперь он стал еще и лесом безмолвия. Мама разговаривала со мной странным голосом, который, казалось, раздавался прямо из ее обессилевшего сердца. Она попросила, чтобы я не упускала из поля зрения Анхеля, чтобы звонила ему раз в два дня в Аликанте. «У твоего папы хватает хлопот и с такси, — сказала мама. — Вы, слава Богу, уже не дети, вы теперь взрослые, поэтому не допускайте нелепых оплошностей».

Чтобы успокоить ее, я ответила, что Анхель уже все понимает, хотя в действительности он не понимал ничего. «У него хорошая интуиция, — сказала я, — он ничего не прозевает и сумеет сам о себе позаботиться». Я напомнила ей о том случае, когда он, гуляя по улицам, заблудился, но в конце концов сумел найти дорогу домой. Мама взяла меня за руку своими худющими пальцами с чрезмерно бледной кожей. Это вызвало у меня чувство горечи: мне не нравилось, что руки моей матери вдруг стали похожими на руки столетней старухи.

— Я хочу, чтобы ты знала: глупо стремиться к тому, чтобы все было таким, каким оно должно быть. На это можно попусту растратить свою жизнь.

Что она имела в виду? Жизнь как таковую, жизнь вообще? Или же она имела в виду что-то такое, чего не сумела — или не успела — сделать в жизни сама? Мне вспомнилось имя «Лаура» и захотелось спросить у мамы насчет нее, но я не стала этого делать, потому что мама никогда не разговаривала со мной о девочке, носящей это имя. Мне ведь больше всего хотелось, чтобы мама не нервничала, чтобы она никоим образом не напрягалась.

— Если я тебе о чем-то не рассказывала, так это потому, что не хотела морочить тебе этим голову, и потому, что для тебя это не должно было иметь значения, — сказала мама, тем самым вызывая у меня превеликое множество подозрений.

Она сделала паузу, ожидая, наверное, что я о чем-то ее спрошу, но я не стала ничего спрашивать. В этот момент меня больше интересовала она сама, а не ее желание в чем-то признаться.

— В кармане норковой шубы лежит мешочек с деньгами. Миллион песет. Твой папа об этом ничего не знает. Это мои сбережения. Я сказала бы ему о них только в том случае, если бы для нас настали тяжелые времена. Это стало бы для него приятным сюрпризом.

Я раньше даже представить себе не могла, что мама способна на такой поступок — утаить какую-то сумму от своего мужа.

— И что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Я хочу, чтобы ты на всякий случай знала, что там есть эти деньги.

— Хорошо. Пусть лежат там, пока ты не выйдешь из больницы.

Мама закрыла глаза. Для чего она припрятала эти деньги? Мне, конечно же, не верилось, что только для того, чтобы сделать «приятный сюрприз» моему отцу. Они ничего друг от друга не скрывали и всегда все подсчитывали вместе, сидя друг напротив друга и положив посредине калькулятор с солнечной батареей так, чтобы на нее падал из окна свет. Отцу было бы психологически намного легче, если бы он знал, что у него с женой имеется в запасе миллион песет, но мама, тем не менее, имела мужество смотреть на то, как он мучается, и ничего не говорить о накопленных ею деньгах. Она, видимо, приберегла эти деньги для чего-то такого, что считала более важным, чем преходящее спокойствие моего отца.

Как-то раз в начале сентября, когда было уже отнюдь не жарко, но тем не менее деревья, растущие вокруг больницы, все еще оставались зелеными, а птицы пели так весело, как будто в мире не бывает ни болезней, ни вообще ничего плохого, мне вдруг стало страшно. Я была одна лицом к лицу с одиночеством своей матери. Ее секреты превратились в опустошительное одиночество, которое истекало из больничной палаты № 407 и воздействовало на мир как затмение. Оно пронизывало зелень деревьев, пение птиц, гул автомобилей и свет окон, делая все это каким-то другим. Оно также пронизывало мои легкие, мои вены, мои мысли. Я боялась, что мама умрет. Что будет, если она умрет? Мне, по меньшей мере, придется приучать себя к мысли, что ее жизнь не была абсолютно бессмысленной и что что-то в ее конце было таким, каким оно должно быть. Мне не хотелось, чтобы люди на автобусной остановке увидели, как я плачу от горя, которое еще не случилось, поэтому я надела солнцезащитные очки и попыталась переключиться на размышления о своей учебе. И тут мне вдруг пришло в голову, что я до сих пор не подала документы для поступления в университет и что срок подачи этих документов уже, скорее всего, прошел.

Я мысленно сказала себе, что буду заниматься самостоятельно, а на следующий год поступлю в университет и за один год сдам и все экзамены за первый курс, и часть экзаменов за второй. Мама, думая, что я уже учусь в университете, была очень довольна и рассказывала об этом врачам и медсестрам. Она все больше и больше худела, и врачи ждали, когда у нее повысится содержание железа в крови, чтобы ее можно было прооперировать.

Я попросила отца наведываться в больницу каждый день, но он ответил, что не может оставлять свое такси и что нам будет требоваться все больше и больше денег на лекарства для мамы. Это были всего лишь отговорки: ему просто было больно смотреть на жену, превратившуюся в худущую старуху.

— Взгляд у нее стал каким-то другим, — с отчаянием сказал он мне.

Он сидел перед телевизором. Я поставила перед ним тарелку с куском лазаньи, которую только что подогрела. Мне уже не нравилось готовить еду, не нравилось стараться делать что-то вкусненькое только для того, чтобы насыщать неблагодарные тела, которые почему-то болеют. Мама решила прибегнуть к экстренным мерам и в последнее время стала принимать витаминные добавки, которые сама недавно продавала. Она считала, что вреда они не причинят, а вот полезными вполне могут быть. Отец ел совершенно без аппетита. Он двигал вилкой так, как будто воздух был очень густым и препятствовал его движениям.

— Это ты приготовила? — спросил он, глядя в экран телевизора.

— Она стояла в холодильнике, пришлось разогревать.

— Я так и подумал.

Он медленно прожевал кусочек и с трудом его проглотил. Оправа его очков ярко поблескивала.

— Папа, деньги — не проблема.

Он повернулся ко мне, держа в руке вилку.

— Какая ты наивная…

Я отложила в сторону кухонное полотенце, которым так сильно терла себе во время этого разговора руки, что кожа на них покраснела. Я почувствовала, как по ним с бешеной скоростью зациркулировала кровь. Помедлив секунду-другую, я вышла в коридор и направилась в спальню родителей. Там я достала из комода чистую пижаму для отца, а потом, открыв шкаф, поискала чехол из белой материи, который был надет на норковую шубу, расстегнула его и начала ощупывать карманы. В одном из них я обнаружила мешочек из коричневого шелка — то есть того же материала, из которого была изготовлена подкладка шубы. Внутри мешочка лежали деньги купюрами по пять тысяч. Я очень быстро, поглядывая на дверь, пересчитала купюры. Один миллион песет. Я снова пересчитала купюры. Мне казалось, что если я сейчас покажу эти деньги отцу, то у него уже не будет оснований отказываться навещать свою жену каждый день, чтобы не слышать от врачей, в каком тяжелом состоянии она находится, и оставлять ее всецело на них одних. Однако отдать эти деньги отцу — это значит распрощаться с надеждой на то, что мама снова станет хозяйкой своих секретов. Однако секрет, связанный с Лаурой, был известен не только ей, а еще и ее мужу, и даже Анне — «той, у которой есть собака». Я положила шелковый мешочек с деньгами обратно в карман норковой шубы и застегнула покрывающий шубу чехол, а потом, встав на мягкое кресло с обивкой из голубого бархата, достала завернутый в одеяло портфель из крокодиловой кожи.

Положив портфель на стол из красного дерева, я открыла его. Отец по-прежнему держал в руке вилку, почти не прикасаясь к еде, и смотрел невидящим взором на экран телевизора. Он был одет в шорты и футболку с рисунком, рекламирующим какой-то стадион. Хотя он никогда не обращал внимания на свою внешность, потому что ему никогда не было нужно ничего, кроме той жизни, которую он вел, его работы и его семьи, внешностью его Бог явно не обделил: у него, помимо всего прочего, были красивые голубые глаза, которые я с удовольствием бы унаследовала, и обаятельная улыбка, благодаря которой ему удавалось пролезать без очереди на рынке и в поликлинике. Возможно, именно поэтому мне было так больно смотреть на то, что у него выпадают волосы и все больше и больше сутулятся плечи.

Мама имела все основания быть по отношению к своему мужу ревнивой, но она такой не была. Она на своего мужа почти и не смотрела. В его присутствии она не пыталась быть лучезарной и обаятельной, как это делали другие женщины: ее мысли были заняты чем-то более важным, чем неотразимая привлекательность ее мужа. Рядом с женой отец как бы превращался в самого обычного, ничем не примечательного мужчину.

Я некоторое время поколебалась и даже сглотнула от волнения слюну, прежде чем решилась включить свет и позвать его. Я переходила черту, переступать которую меня никто не просил. Мама просила меня всего лишь заботиться о брате и — в какой-то степени — об отце. Разговаривать с врачами и навещать маму — эту функцию я взяла на себя сама, потому что мне не верилось, что с этим будет успешно справляться отец. А все то, что было связано с фотографией Лауры, являлось новым грузом ответственности, который я решила взвалить себе на плечи.

— Папа.

Он повернулся и посмотрел на меня вопросительным взглядом сквозь стекла очков, в которых отражался кухонный шкаф с репродукцией литографии Миро в рамке.

— Папа, — снова сказала я.

Его взгляд спустился с моего лица на открытый портфель. Он смотрел, как я вынимаю из портфеля фотографию Лауры. Я доставала ее лишь несколько секунд, но они показались мне долгими часами.

Я показала ему фотографию.

— Боже мой! — воскликнул он, с трудом вставая, как будто был еще сравнительно молодым снаружи, но уже немощным внутри. — Эта история что, так для нас никогда и не закончится?

Я пожала плечами.

— Что это за фотография?

Отец выхватил фотографию у меня из руки.

— Это было нашим кошмаром. Это и сейчас наш кошмар! И тебе не нужно совать туда свой нос.

— Я обнаружила ее случайно.

— Случайно? Ты ее обнаружила случайно на верхней полке шкафа в портфеле, завернутом в одеяло?.. А я ведь говорил твоей матери, что нам нужен сейф. — Он принялся разглядывать меня с таким видом, как будто лишь сейчас понял, какая я на самом деле. — И как давно ты уже зна…

— С десяти лет, — перебила я его.

Отец поднес руку, в которой держал фотографию, к голове. Было заметно, что жизненная ситуация, в которую он угодил, ему отнюдь не по душе, но он увязал в ней все глубже и глубже.

— Мне жаль, что так получилось, — сказал он. — Я не думал, что все сложится именно так. Я полагал, что время расставит все по своим местам.

— Если время этого не сделает, вместо него это придется сделать нам. Кто эта девочка?

Он отодвинул один из стульев, стоявших вокруг стола, и сел на него. Затем переместился вместе со стулом вперед — так, что край стола уперся ему в живот. Дом без мамы казался пустым, и возникало ощущение, что в ближайшее время мы собираемся куда-то переезжать. Ее шаги, раздававшиеся до того, как она снимет обувь, и после того, как она ее снимала, уже более тихие; ее хрипловатый голос, ставший таким потому, что она много курила в молодости; запах ее геля, который она готовила сама, смешивая розовое масло, привезенное из Стамбула Анной, с пеной купленного в супермаркете мыла; ее манера раздеваться до лифчика, расстегивая змейку на спине, а затем стаскивая с себя кофточку резкими движениями и бросая куда попало, как что-то уже не нужное, — всего этого нам с отцом теперь ужасно недоставало.

Мы посмотрели на фотографию.

— По правде говоря, я не знаю. Это всего лишь предположения, хотя Бетти считает, что их вполне достаточно.

Он сказал «Бетти», а не «твоя мама», как говорил обычно, и это означало, что мы начинаем разговаривать о чем-то таком, о чем еще никогда не говорили.

— Здесь написано, что ее зовут Лаура.

Только тут отец, по-видимому, осознал, что я вообще-то многое замечала и многое слышала.

— Черт побери! Почему же ты ничего не говорила? Не знаю, как это ты сумела столько времени держать язык за зубами.

— А разве от этого не стало бы хуже?

— Конечно, стало бы. У тебя, получается, были лишь подозрения.

— Подозрения в чем?

— А ты сама не догадываешься?

— Нет.

— Если не догадываешься — значит, не хочешь догадаться. Ты очень умная.

— Если я не догадалась раньше, то не догадаюсь и сейчас, — сказала я, указывая на фотографию.

Отец опустил голову.

— Я выпью пива.

Я уже собиралась сказать, что пиво у нас дома закончилось и что мне не нравится, что он так много пьет, но тут мне пришло в голову, что мы с отцом сейчас переживаем момент, когда выпить пива не помешает нам обоим. Вдвоем.

Я достала две банки пива «Хайнекен» и, убедившись, что они достаточно холодные, неторопливо их открыла. В конце концов, если я прожила в мучительном неведении несколько лет, то вполне смогу потерпеть еще пять минут. В любой другой ситуации мы произнесли бы какой-нибудь тост, но сейчас нам было не до тостов. Мы оба сделали по большому глотку. Потом еще по одному. А мама тем временем лежала в больничной палате № 407 и ни о чем даже не подозревала.

— Бетти думает, что эта девочка — ее дочь. То есть твоя сестра.

Нельзя сказать, что такая мысль никогда раньше не мелькала в моей голове, тем не менее от слов отца у меня слегка закружилась голова. Я ведь не ужинала, выпила на голодный желудок пива, а тут еще и узнала шокирующую правду. Я поднялась со стула и пересела на диван: так я, по крайней мере, не рухну без чувств на пол.

— А ты что по этому поводу думаешь?

— Думаю, что сегодня мы ляжем спать поздно и спать будем плохо.

Я сходила еще за парой банок пива, но свою открывать не стала.

— Прости, — сказал отец, опустошив свою банку и принимаясь за мою. — Очень хочется пить. За два года до твоего рождения у нас родилась еще одна девочка. Но она родилась мертвой.

— Понятно, — сказала я, вспомнив об отрешенном выражении, которое частенько появлялось на лице матери и вызывало у меня раздражение. — Я что-то об этом слышала. Я думала, что она сделала аборт.

— Нет. Та девочка родилась тогда, когда и должна была родиться, не раньше и не позже, но при родах возникло какое-то осложнение, и когда она родилась, то не смогла нормально дышать.

Мысли у меня в голове ворочались очень медленно, я с трудом могла что-то соображать. Отец сел рядом со мной на диван и поправил пальцем очки.

— Тогда мы еще не были женаты. А я во время тех родов вообще находился в отъезде.

Он снял очки. Без них его глаза, казалось, отдалились от меня, почти исчезли.

— Ты куда-то ездил на своем такси?

Отец снова надел очки и сделал большой глоток из баночки. Потом он отрицательно покачал головой — так, как качает головой восьмилетний мальчик, отрицая, что он что-то разбил.

— Мои родители настояли на том, чтобы я поехал с ними в Рим. Им хотелось посетить Ватикан. Они буквально загорелись идеей, что мы должны поехать туда вчетвером — они вдвоем, Рафа и я.

Отец, если уезжал за пределы нашей автономной области, всегда потом очень подробно рассказывал нам обо всем. А вот об этой его поездке я никогда ничего не слышала — возможно, потому, что она напоминала ему о дочери, родившейся мертвой, и о двоюродном брате Рафаэле — человеке, похоже, изначально неплохом, но, тем не менее, пристрастившемся к наркотикам и теперь, должно быть, прозябающем и постепенно деградирующем в каком-нибудь уголке мира.

— Это был подарок, который родители хотели сделать мне. Они взяли с собой и Рафу, чтобы мне было веселее. К сожалению, они выбрали для этого самое неподходящее время. Мы остановились в отеле рядом с фонтаном Треви, обедали и ужинали в тратториях, а после ужина всегда шли на какое-нибудь представление. После представления мы с Рафой отправлялись куда-нибудь потанцевать. Я почти забыл о Бетти, у меня не оставалось времени даже на то, чтобы ей позвонить. Мне не хотелось звонить ей из гостиничного номера, потому что такие звонки стоят очень дорого, а когда я находился на улице, то мне либо не удавалось найти телефонную будку, либо все мое внимание занимало что-то другое. Я ничего не опасался, понимаешь? Я не предвидел опасностей, которые не являются очевидными. Жизнь казалась мне прекрасной, и после возвращения из этой поездки могли появиться реальные шансы на то, что отец раскошелится по-крупному и отсыплет мне деньжат на беззаботную жизнь. Я надеялся, что после того, как я вернусь, Бетти родит ребенка, девочку, мы поженимся и все будет хорошо. Понимаешь?

Я ничего не ответила. Я понимала то, что отец мне рассказывал, но не понимала, что же тогда произошло. По его словам, мама родила в то время, когда он находился в Риме. Пытаться связаться с ним, когда уже вот-вот начнутся схватки, ей было не так-то просто. Мои дедушка и бабушка со стороны матери жили в Аликанте и не приехали своевременно. Мама, получается, осталась одна-одинешенька. Ей пришлось в одиночку вынести удар судьбы, когда ей сказали, что ее дочь умерла. Она поступила в родильный дом в половину пятого утра и родила в одиннадцать.

— Когда я приехал двумя днями позже, все уже произошло. Она была так убита горем, так подавлена, что не захотела мне звонить. Она сказала, что для нее теперь уже ничего не имеет значения. Я настоял на том, чтобы мы немедленно поженились, и примерно через два года родилась ты. На этот раз я все время находился рядом и молился о том, чтобы не было никаких неприятных сюрпризов, чтобы все шло так, как должно идти.

Как и предвидел отец, я в эту ночь почти не спала. В четыре часа утра он закончил, время от времени открывая банки с пивом, рассказывать трагическую историю о моей маме и ее умершей дочке. После того как родилась я, мама вбила себе что-то в голову и принялась расспрашивать врачей о причинах, по которым ребенок может умереть во время родов. Она не могла понять, почему со мной у нее все закончилось так прекрасно, а с Лаурой — так плохо, если обе беременности, судя по ее самочувствию и по результатам анализов и ультразвуковых исследований, прошли без каких-либо осложнений. По ее словам, когда она впервые услышала, как я заплакала, ей вспомнилось, как плакала Лаура. Это заявление было неправдоподобным, потому что в последний момент родов ей ввели большую дозу успокоительного, но она, тем не менее, была уверена в том, что слышала плач. Может, во сне, но все же слышала. Кроме того, ей не показали труп умершей девочки: по заявлениям врачей, они просто не хотели еще больше травмировать психически и без того убитую горем мать. Мама не раз говорила отцу, что стоило ей только посмотреть на меня — и она сразу же почувствовала, что ее первая дочь была живой и что ее у нее похитили — похитили, как похищают автомобиль, кошелек с деньгами или ювелирное украшение. Поэтому, насколько я поняла, ее уверенность в том, что Лаура не умерла, постепенно крепла. Мой брат, как и я, родился без каких-либо проблем. Врач, принимавший роды, когда родилась я, и тогда, когда родился Анхель, сказал моей маме, что ее физическое состояние позволяет рожать и дальше, что ее беременность прошла прекрасно и что при рождении Лауры, по-видимому, произошло что-то чрезвычайное.

Когда я проснулась в девять утра, из родительской спальни доносился храп отца. В десять утра врачи начинали обход больничных палат. Я решила поехать в больницу к этому времени, чтобы узнать у них, как обстоят дела с малокровием моей матери. Иногда я всей своей душой желала, чтобы она поскорее оказалась в таком состоянии, которое даст им основание ее прооперировать и тем самым прекратить этот кошмар, а иногда мне хотелось, чтобы ее подольше не тащили в операционный зал и чтобы она еще некоторое время побыла в больнице, поскольку пребывание там дает ей возможность получать хороший уход, находиться под врачебным надзором и — самое главное — оставаться живой.

Я не стала будить отца. Он заслуживал того, чтобы отдохнуть. Он, должно быть, сбросил огромный камень с души, поделившись со мной великим секретом нашей семьи, благодаря чему ему уже не нужно было ничего от меня утаивать. Я теперь знала, что если пытаться унести с собой секреты в могилу, то это очень сильно расшатывает нервную систему. Фотография Лауры заинтриговала меня в свое время так сильно, что с того самого момента, когда я ее обнаружила, мир вокруг стал казаться мне полным иллюзий и обмана — как будто за каждой вещью, каждым человеком и каждым событием скрывалось что-то неведомое, а за этим неведомым — что-то еще более неведомое, а за ним — еще, еще, еще… За моими родителями, как выяснилось, скрывались совсем другая Бетти и совсем другой Даниэль. Да и за мной, возможно, скрывается совсем другая Вероника, которая может заявить о себе в любой момент. Даже Анхель — и тот, наверное, таит в себе совсем других Анхелей, которые будут появляться в его жизни один за другим. Теперь я уже могла разговаривать с отцом о своей умершей сестре, но вот заговорить о ней с мамой я бы не решилась. Я не знала, как она на это отреагирует. Я, конечно, могла бы сказать ей: «Не волнуйся, папа мне уже все рассказал». Но чего бы я этим добилась? Мама ведь привыкла верить в то, что мне ничего не известно.

Я позавтракала, разглядывая фотографию призрака нашей семьи, обитающего в тесном внутреннем пространстве портфеля из крокодиловой кожи. Если эта девочка — реальность, если она — та, кем ее считает мама, то затронула ли ее хоть в какой-то мере тоска, которую испытывали мои родители и которую косвенным образом испытывала я и еще более косвенным образом испытывал Анхель? Чувствовала ли она, как бьются наши сердца, — бьются где-то далеко-далеко от нее? Или она вообще ни о чем не знала? Если она и была на кого-то из нас похожа, так это на моего отца. Мне, впрочем, было неизвестно, какие у Лауры глаза — карие, как у меня, мамы и Анхеля, или же голубые, как у отца: на фотографии она щурилась от солнца. Она казалась одновременно и радостной, и задумчивой — как будто пыталась понять, каким человеком она станет в будущем. Ее волосы были светло-каштановыми и, похоже, очень тонкими и шелковистыми.

Мне удалось выведать у отца, что мама, вопреки его возражениям, наняла детектива и тот смог выяснить, в какую школу ходит Лаура. Эта фотография была сделана на школьном дворе во время переменки. Затем расследование было приостановлено, потому что у моих родителей больше не было на него денег. Они ведь обращались в одно из местных детективных агентств, а их услуги стоят дорого. Это агентство находилось в нескольких кварталах от нашего дома. Чтобы найти его, нужно было идти по улице и смотреть на вывески на уровне второго этажа. Я знала, где это агентство находится. Я много раз обращала внимание на эту вывеску как на что-то абсолютно чуждое и той улице, на которой она находилась, и тем людям, которые шли по этой улице. Получалось, что мама когда-то давно зашла в это детективное агентство. Я мысленно представила себе, как она рассказывает самую печальную историю на свете незнакомому ей человеку… Мне подумалось, что, возможно, мама накопила тот миллион песет, который сейчас лежал в кармане норковой шубы, чтобы заплатить детективу за продолжение расследования. Она наверняка пыталась найти Лауру и сама в то время, когда отец находился на работе, а мы с Анхелем — в школе, а затем, когда она устроилась на работу продавщицей, доставляющей товары, у нее появилась прекрасная возможность ходить по домам. Чего я не знала — так это того, добилась ли мама в своих поисках хоть каких-нибудь успехов. Возможно, этого не знал и отец. Из глубин памяти стали выплывать воспоминания о некоторых странных эпизодах моей жизни.

Мне припомнился один зимний день. Мне тогда было десять лет. В этом возрасте, хотя я и отличалась рассеянностью, я уже замечала все, и все то, что я замечала, отпечатывалось в моем мозгу — как отпечатываются следы на мягкой глине. В те времена я не понимала смысла всего того, что видела, и даже не пыталась анализировать ситуацию. А вот теперь — начала пытаться. Хотя я, как правило, возвращалась домой из школы одна, а точнее с братом, потому что школа находилась в конце улицы, на которой мы жили, маму иногда охватывало беспокойство и она приходила забирать нас после занятий. Мама говорила, что не хочет отягощать меня ответственностью за брата, но теперь я поняла, что ей просто иногда бывало трудно побороть в себе боязнь того, что меня с Анхелем кто-то похитит. В тот конкретный день, когда мы вышли из школы, мама ждала нас возле входа. Она сказала нам, что мы сейчас кое-куда поедем. Мы спустились в метро. Анхель чувствовал себя уставшим, а потому поставил свой школьный рюкзачок на пол и уселся на него сверху. Мне в метро нравилось. Какой-то паренек с косичкой тренькал на гитаре, стоя рядом с эскалатором и разглядывая проходящих мимо девушек. Что меня тогда волновало меньше всего, так это зачем маме вдруг понадобилось ехать в такую даль. В те времена — времена нескончаемо долгого детства, когда все очень сильно меняется в жизни буквально каждый год (а то и каждый месяц) — мама всегда боялась, что с нами что-нибудь случится.

Мой брат был одет в куртку цвета морской волны, с капюшоном, а я — в пальто в большую черную и белую клетку. На нашей маме был пуховик, полы которого доходили ей до колен, поэтому она казалась толще, чем была на самом деле. Она стояла, держась за поручень, и ее ладонь находилась в нескольких сантиметрах от ладони женщины, одетой в бежевое пальто с коричневым поясом и стоячим воротником и в кожаные перчатки — такие тонкие, что было видно проступающие под ними жилки. Мне захотелось быть такой же элегантной, как эта женщина, и никогда больше не надевать шерстяную шапочку, которую я носила уже пять лет и которая, к моему сожалению, все никак не рвалась и не изнашивалась. А еще мне захотелось, чтобы мама привлекала к себе чье-нибудь внимание так, как эта женщина в бежевом пальто привлекла мое. Я посмотрела в темноту, которая мелькала за окнами вагона.

Я не знаю, где именно мы вышли из метро. Это было неприветливое и темное место с высокими деревьями, светом из окон и немногочисленными фонарными столбами. Брат сказал, что ему хочется есть, и мама тут же вспомнила, что у нее в сумке лежат два бутерброда. Анхель взял один из них и начал разворачивать серебристую бумагу, в которую он был завернут. Я же была недостаточно голодна для того, чтобы захотеть вытаскивать руки из карманов. Мы подошли к строению, похожему на школу. Зайдя в школьный двор, мы остановились перед площадкой с баскетбольными корзинами, где играли девочки немного старше меня. Мама велела нам сесть на скамейку и подождать, потому что у нее тут есть кое-какие дела. Она вошла в здание, а затем вышла и принялась наблюдать за игрой в баскетбол. Поскольку я начала бросать на нее недоуменные взгляды, она объяснила, что ей нужно здесь кое с кем поговорить. Анхель, сидя на скамейке, доел бутерброд и пошел играть на площадку неподалеку. Ему очень нравилось кувыркаться и при этом было наплевать на то, что он может вляпаться во что-нибудь и на этой площадке, и на выложенном плитками пыльном полу супермаркета, где он тоже, бывало, кувыркался. Еще он любил носиться из стороны в сторону и вдруг ни с того ни с сего падать на пол.

— Что ты там разглядываешь? — спросила я у мамы, изнывая в ожидании, когда же мы отсюда уйдем. — Мне нужно делать уроки.

— Делай их на скамейке. Мы уже скоро пойдем.

Я не нашла в себе душевных сил доставать из школьного рюкзачка учебники, которые я привыкла штудировать только на видавшем виды дубовом столе у нас дома в кухне. Я терпеть не могла делать что-то, что явно не соответствовало окружающей меня обстановке и ситуации, в которой я находилась, а именно такое несоответствие в этот момент и имело место. Мама явно не вписывалась в число других людей, которые наблюдали за происходящим на спортивной площадке, время от времени дыша себе на ладони, чтобы согреть их, а она стояла, как прикованная, возле металлического ограждения.

— Я прошу вас немножечко потерпеть! — сердито сказала она, когда брат подошел к ней и начал ныть, что ему скучно. Она при этом даже не оторвала взгляда от того, что происходило на освещенной территории площадки. Свет от прожекторов падал на бегавших туда-сюда и прыгавших девочек и на судью, который держался так, словно судит один из матчей Национальной баскетбольной ассоциации США.

Поскольку мне не хотелось, чтобы мама разозлилась, я сказала Анхелю, что мы пойдем играть в прятки. Играть с ним мне, правда, было совсем не интересно. Когда мама наконец-то повернулась к нам, то посмотрела на нас взглядом, которым обычно смотрела в том случае, когда говорила, что любит нас больше всего на свете. Она сказала, что мы уходим. Анхель побежал впереди меня и мамы. От сосен слева и справа от нас тянулась какая-то дымка. Мама стащила с головы шапку и с силой тряхнула шевелюрой.

— Мне поручили передать кое-что одному человеку, но он не пришел. Из-за них у нас пропал день. Чтобы как-то вам это компенсировать, мы пойдем сейчас в «Бургер кинг» и съедим там по огромному гамбургеру.

Анхеля это заявление мамы привело в восторг, потому что вместе с гамбургером в кафе «Бургер кинг» всегда давали маленькую пластмассовую машинку. Я взяла маму за руку, она сжала мою ладонь, и мы шли так, вместе махая руками то вперед, то назад, аж до самого метро.

Когда мы наконец подошли к входной двери нашего дома, отец открыл ее еще до того, как мама успела вставить ключ в замочную скважину. У него было встревоженное выражение лица, но, увидев, какие мы все трое радостные, он поправил кончиком пальца очки и сказал, что в этом доме мы все делаем то, что нам нравится. При этом он покосился на маму. Ее лицо раскраснелось, глаза блестели, волосы слегка заиндевели от холода. Она сняла черный пуховик и осталась в синем облегающем свитере, в котором выглядела в десять раз красивее. Теперь она была уже не той невзрачной женщиной, какой показалась мне в метро, а милой Бетти. Мама подошла к отцу и поцеловала его в губы.

— Мы уже поужинали, — сказала она.

— Гамбургерами, — добавил Анхель.

— Очень хорошо. А у меня еда была намного проще, — сказал отец, в шутку принимая очень серьезный вид, отчего мы втроем дружно заулыбались…

Возможно, в тот день мы с Анхелем, сами того не зная, видели Лауру. Я не обратила внимания ни на одну из девочек, игравших в баскетбол, поскольку больше думала о маме, об Анхеле и о странности ситуации, в которой я оказалась. Придя в ту, абсолютно чужую для нас школу, Анхель, мама и я как бы уподобились тем предметам, которые находят археологи и которые принадлежат к какой-то другой, далекой эпохе — такие, как, например, дубинка из каменного века или топор с окаменевшей деревянной ручкой, изготовленный много тысяч лет назад.

11

Мать Вероники: состояние улитки

Мою маму усадили в кресло на белую простыню с голубой каймой и стали рассматривать ее лодыжки и исхудавшие ступни. Увидев меня, она улыбнулась. Даже для этого ей пришлось сильно напрячься. Ее глаза показались мне невероятно огромными.

Она никогда не была худой. Я в этом похожа на нее. Мы обе были плотненькими, крепкого телосложения, среднего роста. Нам с ней никогда не помогали физически, потому что со стороны всегда казалось, что мы в помощи отнюдь не нуждаемся. Что касается волос, то когда мама не заплетала их в косу и не делала из них на затылке хвост, она зачесывала их с пробором в левой части головы, и при этом с правой стороны у нее на плечо спадала черная волнистая грива. Теперь ее волосы не были волнистыми, и поскольку они во многих местах уже поседели, было непонятно, брюнетка она или блондинка. Моей маме было сорок два года.

Отец никогда не обращал внимания на худеньких женщин, даже если они обладали внешностью супермодели. Ему нравились женщины плотного сложения, а в те времена, когда он познакомился с мамой, она еще, наверное, была веселой, обаятельной и смелой. Он ее обожал, потому что мама, когда забеременела Лаурой, не стала даже заводить речь о свадьбе и узаконивании отношений. Она не боялась ничего, что могло с ней произойти, и поэтому отец не обратил внимания ни на какую другую женщину, хотя родители и твердили ему, что он заслуживает чего-то лучшего. Когда отец рассказал мне об этом предыдущей ночью — без сожалений и вообще без каких-либо особых эмоций, с серьезным видом и с банкой пива в руке, — мне припомнились случаи, когда мама что-то громко пела, смеялась над чем-то или брала моего маленького брата на руки и кружилась так, что он словно летел по воздуху; когда она бежала с нами по пляжу и когда мы зарывали ее в песок, делая ей из песка огромные груди с огромными соскáми; когда она щекотала отца так, что он начинал смеяться до слез; когда мы все на время забывали о том, что у нее проблемы с психикой, и о том, что с ней произошло событие, которое стало трагедией всей ее жизни; когда она покупала себе новое платье, распускала волосы, наносила макияж и шла со своим мужем — самым красивым мужем из всех мужей — в кино или поужинать в какое-нибудь из окрестных кафе; когда ей удавалось скинуть пару килограммов, в результате чего джинсы начинали на ней болтаться, и мы отправлялись вдвоем за покупками… В такие моменты нашей жизни я была счастлива, даже очень, не задумываясь о том, что так должно было быть всегда и что так могло быть всегда, если бы с той девочкой не случилось несчастье.

Я села на край кровати и стала смотреть пристальным взглядом на маму, словно ожидая, что она расскажет все сама и мне не придется задавать ей никаких вопросов. «Расскажи мне все, что ты знаешь о Лауре. Черт побери, ты ведь не виновата в том, что произошло, и мы тоже, и она. С нами всеми так жестоко обошлась жизнь. Когда ты поправишься, мы станем искать ее вместе, и мы ее найдем. Она будет жить с нами. А если и не будет, то тебя, по крайней мере, успокоит уже то, что она жива-здорова и ты ее не потеряла. Это теперь станет моей целью».

— У тебя что-то не так? Ты поступила в университет? С Анхелем все в порядке? — спросила мама, слегка приподнявшись в кресле.

Я кивнула.

— Тебе не следует переживать за результаты. Они знают, что делают.

Я имела в виду врачей. Мне теперь было ясно, какие неправильные шаги сделала мама, пытаясь удержать историю с Лаурой в тайне. Впрочем, она ее толком и не утаивала, а просто я не сумела ничего понять, потому что мне не хотелось становиться человеком, очутившимся в неподходящем месте в неподходящее время. Я взяла маму за руку — руку столетней старухи. Я пожертвовала бы чем угодно ради того, чтобы она сама поняла, что я уже все знаю, что мне далеко не все равно, что я считаю это испытанием судьбы и что я буду за нее, свою маму, бороться.

— По крайней мере, меня поместили сюда задолго до того, как начнутся твои занятия. Я не хочу, чтобы ты пропустила хотя бы один день.

— Не переживай, к началу моих занятий ты уже наверняка будешь дома.

Врачи сказали, что пока еще нецелесообразно делать операцию — что, по правде говоря, для меня было облегчением. Еще немного времени.

Я сходила на улицу, чтобы купить журналы. Посидев еще с мамой, я ушла в то же время, как и обычно. Я сказала, что нужно взять кое-какие книги в библиотеке и навести порядок у нас дома, то есть заняться тем, что мама считала обязательным. Она попросила принести записную книжку с данными ее клиентов: ей не хотелось подводить ни фирму, на которую она работала, ни Анну. Они ведь ей доверяли. И тут мне пришло в голову, что Анна даже понятия не имеет, что мама находится в больнице. Пожалуй, следовало сообщить ей об этом, чтобы она навестила маму и попыталась ее подбодрить.

Что касается меня самой, то я решила разыскать эту Лауру и привести ее к маме в больничную палату. Хотя это, возможно, и не даст такого результата, какой дала бы удачная операция на сердце, однако у нее на душе наступит спокойствие, и после двадцати лет периодических грозовых предупреждений бури уйдут в прошлое навсегда. Сидя в автобусе, я стала обдумывать что-то вроде плана действий.

Выйдя на остановке рядом с нашим домом, я медленно пошла мимо стадиона. Были слышны звуки ударов, щебетанье птиц, ржание лошадей. Чувствовался запах свежескошенной травы. Люди с безразличным видом шли мимо меня по улице, деревья отбрасывали на меня и на этих людей свою тень. Мне подумалось, что я могу на время позабыть о своих горестях и начать радоваться жизни. Придя домой, я открыла все окна, которые мама обычно оставляла прикрытыми и с опущенными жалюзи, и, включив радио, выбрала волну, где играла музыка. Напевая себе под нос самым высоким тоном, на какой только была способна, я достала из ящика письменного стола записную книжку, принести которую меня попросила мама, папку и стопочки каких-то бумаг. Перенеся их на стол из красного дерева, я стала их просматривать. На этих бумагах была напечатана информация о товарах, которые маме надлежало периодически приносить домой тем или иным клиентам. Сведения о тех, кто пока еще ничего не заказал, мама держала отдельно. Я перебирала листки: заказы, описания товаров с ценами, несколько возвратов. Все было приведено в более-менее стройную систему, хотя смысл некоторых записей, дат и пометок был понятен только лишь моей маме.

«Мама, помоги мне. С чего начать? С этого психиатра? Есть ли какой-то тайный смысл в том, что я, открыв записную книжку наугад на букве “М”, наткнулась именно на него? Доктор Монтальво…» Визиты к психиатру тяжело сказались на нашем семейном бюджете, поскольку мама в те времена еще не работала. Как бы там ни было, мне нужно было с чего-то начать. Если я поговорю с этим психиатром, то, по крайней мере, узнаю из уст авторитетного человека, как правильнее поступить — попытаться разыскать мою сестру в надежде на то, что она и в самом деле осталась жива, или же отдать предпочтение позиции, которую занял отец.

Мама, по-моему, посещала психиатра в течение двух лет. Поначалу она ходила к нему довольно часто, затем — один раз в месяц, причем всегда по четвергам во второй половине дня, после того как мы приходили из школы. Иногда за нами присматривала соседская девочка, которая была на два или три года старше меня. Мама приводила себя в порядок и, прежде чем выйти из дому, в последний раз долго смотрела на себя в зеркало, словно перебирая в уме все то плохое, о чем ей предстояло рассказать врачу. Ее лицо при этом мрачнело.

Я, долго не раздумывая, позвонила в консультацию, мысленно молясь о том, чтобы нужный мне психиатр уже вернулся из отпуска. Оказалось, что он вернулся, но прием у него уже расписан на два месяца вперед. Как я ни старалась, мне не удалось убедить бесчувственную секретаршу, что мой случай не терпит отлагательств. Два месяца! В другое время я сочла бы это не таким уж и большим сроком, но в ситуации, в которой оказалась мама, они показались мне вечностью. Я не могла позволить, чтобы кто-то навязывал мне свой ритм. Мама отзывалась о докторе Монтальво как о человеке, который знает, что такое жизнь, пока не перестала ходить к нему — наверняка из-за нехватки средств — и не перестала его упоминать.

В тот же день в четыре часа, то есть еще до того, как начнется время приема, я приехала в консультацию. На небе сияло яркое и жаркое солнце. Консультация располагалась на улице Генерала Диаса Порлиера. На этаже, где она находилась, пол был выложен натертым до блеска и поскрипывающим под ногами паркетом. Не было слышно ни шума, ни чьего-либо дыхания: тишину нарушал лишь шелест страниц журнала, который листала секретарша. Я сказала, что мне очень срочно нужно поговорить с доктором, и она, посмотрев на меня с насмешливой улыбкой, ответила, что к таким ухищрениям обычно прибегают те, кто хочет попасть к нему на прием без предварительной записи. Я сказала, что пыталась записаться на прием и что никак не могу ждать целых два месяца. Эти мои слова влетели ей в одно ухо и вылетели в другое. Она, видимо, уже привыкла чувствовать отчаяние в голосе посетителей, однако мне, чтобы добраться до этой консультации, пришлось ехать на автобусе и с двумя пересадками на метро, поэтому я не собиралась уходить отсюда ни с чем.

— Вы, по крайней мере, могли бы сказать ему, что я пришла. Я дочь Роберты Моралес.

Имя и фамилия моей матери ей ни о чем не сказали — а если бы и сказали, то это все равно на нее никак не повлияло бы.

— Врач еще не пришел, а когда придет, то не сможет вас принять. В ноябре — пожалуйста.

— Хорошо, — сказала я. — А когда в ноябре?

— В конце ноября.

— Замечательно, — улыбнулась я своей самой лучшей улыбкой, когда она дала мне визитную карточку психиатра, указав на ней дату и время, на которое я записана на прием. — А где тут у вас туалет?

— В конце коридора.

Коридор, пол в котором скрипел так, как будто вот-вот развалится подо мной на кусочки, был очень длинным, с поворотами и углами. Туалет, по-видимому, находился в другом крыле здания. Когда я отошла по коридору достаточно далеко для того, чтобы секретарша меня не видела, то остановилась и стала прислушиваться. Наконец я услышала, как какой-то человек поздоровался с этим бесчувственным созданием. Выглянув из своего укрытия, я увидела мужчину лет семидесяти пяти, с усами и со шляпой в руке.

— Как дела, доктор? Готовы к тяжелому рабочему дню?

— Как всегда, Юдит. Дай мне минут десять, и пусть заходит первый пациент.

— Сведения о пациентах уже у вас на столе.

Я зашла в кабинет вслед за врачом.

— Извините, но Юдит сказала, что я могу зайти.

— Но ведь я еще даже не надел халат, — сказал врач, протягивая руку к телефону.

— Пожалуйста, я отниму у вас всего несколько минут. Вы можете надеть халат и при мне. Не знаю, помните ли вы мою мать. Ее зовут Роберта Моралес.

По выражению лица врача я поняла, что он ее помнит.

— А что с ней произошло? Она когда-то ходила ко мне на прием, а потом вдруг перестала.

Сняв пиджак, доктор Монтальво остался в рубашке в розовую и белую полоску и фиолетовом галстуке. Когда он надел халат, остался виден только галстук. Врач сел за стол и откинулся на спинку кресла.

— Мама всегда говорила, что, чтобы узнать, что такое жизнь, нужно поговорить с вами.

Легкая улыбка, обозначенная еле заметным движением губ, показала мне, что комплимент доктору понравился и он ждет, что я скажу ему что-то еще.

— Я совсем недавно узнала о трагедии, происшедшей с моей матерью. Не знаю, помните ли вы об этом — ну, то есть о том, что у нее умерла при рождении дочь и мама считает, что та не умерла, а жива. Сейчас моя мать находится в больнице, она серьезно заболела, но вплоть до недавнего времени она неустанно разыскивала эту дочь.

По мере того как я говорила, поза доктора Монтальво становилась все более напряженной, и этого не мог скрыть даже белый халат. Еще у него буквально на пару секунд изменилось выражение лица, но поскольку время для меня сейчас текло очень медленно — секунды казались минутами, — я легко уловила это изменение.

— И она ее нашла?

Я отрицательно покачала головой. Врач хлопнул ладонью по столу.

— Я говорил, чтобы она выкинула все это из головы. Я говорил это же твоему отцу. Мы что, все сумасшедшие? В таких случаях, как с твоей мамой, это самое худшее из всего, что может произойти. Пациент входит в состояние улитки, и тогда помочь ему очень трудно. Я не понимаю, почему она проигнорировала мой совет. Тебе необходимо убедить мать выкинуть все это из головы. Если ей сказали, что ее дочь умерла, — значит, она умерла. Во всем остальном нет никакого смысла, никакой логики.

— Вы полагаете, что предположение о том, что та девочка осталась живой, — всего лишь фантазии?

— Ну конечно же это всего лишь фантазии. Неспособность выносить тяжелые удары судьбы — признак психической незрелости человека.

Доктор разволновался и разговаривал громким голосом. Мне подумалось, что он, по крайней мере, отнесся к трагедии моей матери неравнодушно и что она зря перестала к нему ходить: возможно, если бы мама не прервала курс лечения, ее психическое состояние значительно улучшилось бы и она смогла бы наконец почувствовать себя счастливой. Я уже собиралась сказать, что она, возможно, все же последует его совету, но тут вошла Юдит, лицо которой прямо перекосилось от злости.

— Так я и думала, — сказала она, с ненавистью глядя на меня. — Я когда увидела, что вы не вернулись из туалета, сразу догадалась, что вы решили схитрить. Она проскочила к вам без очереди, доктор.

— Не имеет значения. Так даже лучше.

Я поблагодарила врача, взяла свой рюкзачок, который использовала вместо дамской сумочки, и направилась к выходу, думая при этом, что отец и доктор Монтальво придерживаются одного и того же мнения, но меня остановил раздавшийся за спиной голос Юдит:

— За прием у врача нужно…

— Я принесу деньги в ноябре, — сказала я в ответ, направляясь к двери.

Я вышла в коридор и быстро сбежала по лестнице. В жизни моей матери произошло трагическое событие, и все кому не лень пытались нажиться на ее горе. Воображаю, как сейчас злится эта Юдит! Я мысленно представила, как она помчалась по скрипучему паркету в кабинет психиатра и начала рассказывать о том, как гнусно я поступила. Я также представила, как доктор невнимательно слушает ее, размышляя о ситуации, в которой оказалась наша семья. Он ведь не был одним из тех черствых надзирателей в сумасшедшем доме, которых показывают в фильмах, и, наверное, в той или иной степени чувствовал боль, которую причиняли его пациентам их душевные раны.

Судя по тому, что сказал психиатр, я поступила правильно, утаив от матери, что мне уже известен ее секрет, иначе и я тоже вошла бы в «состояние улитки». Впрочем, в действительности я и так уже находилась в таком состоянии и не могла закрывать на все глаза, потому что постепенно узнавала все больше и больше. Если моя сестра жива, я ее разыщу. Я шагала в сторону центра города, стараясь идти по самым тенистым тротуарам, и скользила по витринам невидящим взглядом. Чувствуя, как жизнь помимо моей воли проникает через все поры, я пыталась вспомнить маршрут, по которому проследовали мама, брат и я в тот далекий зимний день, когда ездили смотреть, как какие-то девочки играют на спортивной площадке в баскетбол.

Я напомнила о той нашей поездке маме, когда пришла навестить ее на следующий день.

— Забудь об этом, — ответила она. — Это была глупость. Мне тогда рассказали об этой школе, и я захотела собственными глазами увидеть, что она собой представляет.

Я спросила у мамы, как называется эта школа и по какому адресу находится. Мама откинулась на подушку: она чувствовала себя усталой.

— Я этого не помню, Вероника. Прошло уже много времени.

Она произнесла это «Прошло уже много времени» таким безучастным голосом, словно речь шла о чем-то давно забытом. У меня невольно мелькнула мысль, что все это уже, возможно, не имеет для нее значения, что она уже вышла из своего состояния улитки и то, что я замыслила сделать, тоже не имеет смысла. Тем не менее я не могла не попытаться «копнуть» чуть-чуть глубже.

Мама попросила позвонить двум-трем ее клиентам и отнести им заказанные товары, которые все еще оставались у нас дома. Меня зло брало при мысли, что мама заболела именно сейчас, когда у нее была эта работа, способная существенно ослабить ее одержимость идеей поисков Лауры.

Я сказала, что могу заниматься клиентами вместо нее, пока не начались занятия в университете, и эти слова напомнили мне о том, что моя собственная жизнь пошла как-то наперекосяк. Мне, конечно, не хотелось врать матери и говорить, что я поступила в университет, хотя на самом деле никуда не поступила, однако, если бы я сказала правду, она очень огорчилась бы. Для того и существует ложь, чтобы можно было скрывать от других людей горькую истину.

Мама объяснила, что я должна делать. Я невольно растрогалась, видя, как она переживает за то, чтобы все шло так, как и раньше. Она дала мне номера телефонов, по которым следует позвонить, и попросила быть очень внимательной и ничего не перепутать: тогда клиенты не станут возмущаться и начальство не заметит, что вместо нее работает кто-то другой. Работа имела для мамы большое значение, и она организовала ее весьма неплохо. Она очень верила в себя и полагала, что то, что она делала, невозможно сделать лучше. Разговаривая со мной, она выглядела грустной и подавленной, однако с психикой у нее сейчас все было в порядке.

— Ну вот и все. Будь очень осторожна с записями о клиентах и ни в коем случае их не потеряй. Держи их не в руке, а в сумке или рюкзачке — в общем, в том, что ты привыкла носить с собой и о чем сразу вспомнишь, если случайно где-нибудь оставишь.

Мама никогда не забывала никаких предметов — ни ключей от дома, ни книг — на столике в каком-нибудь кафе или кафетерии. Она всегда обо всем помнила. Она не была ни забывчивой, ни рассеянной.

— Мама, ты помнишь психиатра, к которому ходила, когда я была маленькой?

Она глазами спросила меня: «Почему ты задаешь этот вопрос?»

— Почему ты решила к нему обратиться? Зачем он был тебе нужен?

Мамины руки выглядели, как руки столетней старухи, но глаза ее стали похожими на глаза пятилетней девочки, когда она с самым невинным видом посмотрела на меня.

— Такое бывает в жизни. Лучше отправиться в сумасшедший дом, чем отравлять жизнь людям, которых любишь.

— А почему ты перестала к нему ходить?

— Потому что у меня больше не было на это времени и денег. И потому что я перестала ему доверять.

— Психиатры — как исповедники. Излить душу — это всегда помогает.

— Не знаю, что тебе и сказать. Мне не понравилось, как он себя повел. Он мне не помогал.

— Возможно, причина заключается в том, что он не говорил тебе того, что ты хотела слышать.

— Мне тоже приходила в голову такая мысль, но если бы я его послушала, моя тоска только усилилась бы, поэтому я решила к нему больше не ходить. — Ее глаза пятилетней девочки улыбнулись мне. — Тебе это совсем не нужно.

— Я просто из любопытства.

Она откинулась на спинку кресла и поерзала немного, устраиваясь поудобнее.

— Не знаю, что сталось с этим человеком. Мне запомнилось, что он все время держал в руке свою шляпу.

Я поцеловала маму на прощание. В последнее время я всегда целовала ее только в лоб, чтобы не передавать ей никаких микробов.

Я не успевала посетить за день и половины клиентов, которых посещала мама, потому что мне приходилось ездить на общественном транспорте. Возможно, маме все-таки удастся выздороветь, и тогда я смогу начать готовиться к сдаче экзамена по вождению автомобиля, чтобы можно было получить водительские права. А пока что я не хотела думать о своем будущем: все мои мысли были заняты тем, что будет с мамой. Почти все ее клиенты имели слегка инфантильную внешность и проявляли большой интерес ко всяким новинкам — независимо от возраста и места, где они жили. Я изъездила весь город с севера на юг и с запада на восток, заходила и в роскошные особняки, и в квартиры по пятьдесят квадратных метров, общалась и с двадцатилетними спортсменками, и с восьмидесятилетними немощными старушками. Многие женщины среднего возраста говорили мне, что нашли в лице моей матери подругу и проводника в мире водорослей и сои. Поначалу они меня даже не пускали за порог, а просто брали заказанные товары и подписывали квитанцию с выражением разочарования на лице из-за того, что к ним пришла не Бетти. Однако когда я сообщала, что я ее дочь и — как меня проинструктировала мама — что я принесла им новую партию косметики, основанной на особых свойствах чая, они приглашали меня в гостиную. Я говорила им, что Бетти поехала на специализированные курсы в Японию и что им необходимо всего лишь немножко потерпеть, потому что, когда она вернется, в их жизни наступит крутой поворот. «Вот здорово!» — радовались они.

Побывав в превеликом множестве гостиных, я, пожалуй, уже могла бы написать целую книгу о диванах, низеньких журнальных столиках, телевизорах, музыкальных центрах, книгах — или их полном отсутствии в гостиной, — шторах, жалюзи и запахах, которые исходят из различных баночек с косметическими средствами, когда открываешь их в какой-нибудь гостиной. Я также могла бы написать еще одну книгу — об одежде, в которой ходят дома. Мне доводилось сталкиваться в этом плане с разными людьми: от тех мужчин и женщин, которые были одеты так, словно с минуты на минуту им предстояло стать принцами или, соответственно, принцессами, до тех, которые совершенно невозмутимо встречали меня в практически обнаженном виде. Мама знала всех этих людей, как свои пять пальцев. Ей нравилось, когда я подробно рассказывала о своих приходах к ним. «Дом ужасов», «роковая женщина», «хрустальный дворец», «крепость», «чердак», «неряха» — такого рода клички она давала своим клиентам и их жилищам. Мы с мамой стали близки как никогда. Я теперь была ее жизнью за пределами больничной палаты, ее глазами и ее языком. Она поучала меня, как следует обращаться с клиентами, чтобы они оставались довольны. По ее словам, товары — это только половина того, что они покупают. Вторая половина — это надежда на лучшую жизнь и ощущение своей принадлежности к какой-то особой категории людей, которые приобщаются к новым благам раньше других. Никто не хочет быть частью отсталой серой массы. Нужно рассказывать клиентам о самых последних новинках, о том, что еще почти невозможно найти в Испании, но уже вовсю продается в таких богатых странах, как Объединенные Арабские Эмираты.

Врачи в больнице сказали, что мама поправляется очень медленно и что ее выздоровление процентов на пятьдесят зависит от душевного состояния и веры в то, что все будет хорошо.

Правда же заключалась в том, что половина жизни, половина здоровья, половина кремов из веществ, якобы добытых с морского дна, половина красоты, радости и отчаяния, половина вообще всего была ненастоящей, была всего лишь иллюзией — как дым ароматических палочек, которые мама давала в качестве подарка клиентам, заказывавшим товаров на сумму более ста тысяч песет.

Мама также сообщила мне, кто из клиентов отличается упрямством, пробовать перебороть которое лучше даже не пытаться. Некоторые клиенты пускали ее к себе домой просто от скуки — чтобы было с кем поговорить. К числу таких клиентов относилась Грета Валеро, которой мама дала кличку Воровка. Мама не захотела объяснять мне, что конкретно та у нее украла. Она сказала, что это не так уж важно. «Держись от нее подальше. Мне нужно было вычеркнуть ее из списка клиентов, но я это сделать забыла. Она заказывает самые дорогие товары, но не расплачивается за них. Ни в коем случае к ней не ходи», — сказала мне мама. В мамином списке имя этой женщины было обведено жирной красной линией, образующей на бумажном листке большой круг — чтобы сразу было понятно, что этот «клиент» нас не интересует.

12

Лаура и мадам Николетта

В тот полдень — это произошло три года назад — нас после окончания экзамена ждала мадам Николетта, одетая в длинное, до щиколоток, летнее платье, огромную шаль, хорошо защищающую от ветра, и платок (его она накинула на голову). На ней было несколько ожерелий, несколько браслетов, несколько колец — в общем, столько всего, что можно было бы заполнить прилавки небольшого магазинчика, торгующего украшениями. Она привезла нас, четырех своих учениц, на конкурсный отбор в балетную школу, в которой готовили балерин для Национального балета Испании. Я была самой старшей из всех, потому что мадам Николетта терпеливо ждала, когда же я наконец буду подготовлена достаточно хорошо — то есть ждала того, что так никогда и не наступило. Если меня в конце концов и привезли на этот конкурсный отбор, то исключительно по настоянию бабушки Лили, подозревавшей, что преподавательница относится ко мне необъективно. Лили сгорала от нетерпения в ожидании того, что сможет говорить своим друзьям, клиентам нашего обувного магазина и вообще всем, кто захочет ее слушать, что ее внучка готовится стать балериной Национального балета Испании.

Я сдала экзамен очень плохо и сильно переживала по этому поводу. Мадам Николетта, наверное, переживала еще больше. Я вышла побледневшей от бессмысленных усилий, которые пришлось приложить перед комиссией, в итоге досрочно отправившей меня восвояси. У меня возникало желание добровольно признать свое поражение еще в середине этого испытания, потому что я знала, что другие девочки пройдут его гораздо лучше меня и у меня нет никаких шансов. Мадам Николетта посмотрела мне прямо в глаза.

— Ну, теперь все уже позади, — сказала она нам четырем, но мне было понятно, что эта фраза касается прежде всего меня.

Тут к нам подошла — поспешными шагами и запыхавшись — моя бабушка Лили. Судя по выражению лица, она очень злилась из-за того, что не смогла уйти из нашего обувного магазина раньше и, соответственно, не смогла ни во что своевременно вмешаться. Глаза у нее сверкали. Первое, что она сделала, — это впилась взглядом в медальон, который заставила меня надеть, потому что сама носила его еще с детских лет. Затем она привлекла меня к себе, к своей белой кофточке. Я прижалась лицом к ее плечу и почувствовала запах духов, которые она всегда распыляла себе на шею. У меня появилось какое-то тошнотворное ощущение в желудке, мне захотелось плакать. Какой позор! Я подумала, что сейчас скажу, чтобы она ушла, не присутствовала при унижении, которое мне вот-вот предстоит пережить.

— Как она выступила? — спросила бабушка у преподавательницы с такой надеждой в голосе, что мне захотелось умереть от стыда.

— Хорошо, — коротко ответила мадам Николетта. Потом она обхватила меня за плечи, и я, оказавшись среди ее браслетов и складок шали, вдруг почувствовала себя в безопасности и облегченно вздохнула. — Самое главное — это усилия, которые эти девочки приложили в течение прошедших лет. Они пойдут им на пользу и останутся с ними на всю жизнь.

У бабушки Лили исказилось лицо, помрачнел взгляд, перестали блестеть глаза и исчез румянец на щеках. Она достала носовой платок и вытерла пот на лице — осторожно, капельку за капелькой, чтобы не испортить макияж. Она начала осознавать, что все ее мечты пошли прахом.

Бабушка Лили скрестила руки на груди и молча стояла с серьезным видом до тех пор, пока на двери аудитории не вывесили лист бумаги. К нему тут же подошли и Лили, и Николетта, и все другие девочки со своими мамами. В списке не было только моей фамилии.

Моя бабушка пошла прочь, чувствуя себя раздавленной и стараясь не встречаться взглядом с другими людьми. Я, даже не успев поздравить подружек, поплелась вслед за ней. Преподавательница принялась разговаривать о чем-то с сияющими матерями талантливых юных балерин, бросив, наверное, взгляд-другой мне вслед.

— Я знаю, почему она не хотела приводить тебя сюда, — сердито сказала Лили, когда мы сели в автомобиль и пристегнулись ремнями безопасности. — Ей хотелось протолкнуть своих любимиц.

— Они способнее меня, бабушка. Они более гибкие, и слух у них лучше.

— Больше мне такого не говори, поняла? Это все махинации. — Бабушка вела машину очень небрежно, почти не глядя на дорогу. — Столько лет усилий, поездок на эти твои занятия, столько уговоров, столько изношенных балетных тапочек, столько надежд — и вот тебе результат.

— Бабушка, пожалуйста, не огорчайся, я снова попытаюсь в следующем году.

— В следующем году ты будешь уже слишком взрослой, и тебя точно не примут. Ты туда не поступила — все, точка. И больше не называй меня бабушкой, — сказала Лили, поворачивая голову ко мне с таким выражением лица, что мне захотелось, чтобы мы врезались в дерево и все мои мучения закончились навсегда.

13

Вероника и «роковая женщина»

Мне не раз и не два приходило в голову, что нужно бы позвонить Анне — «той, у которой есть собака», — рассказать, что мама находится в больнице, и попросить сходить ее навестить. Приход Анны наверняка был бы маме в радость. Раз врачи сказали, что ее выздоровление процентов на пятьдесят зависит от душевного состояния и веры в то, что все будет хорошо, следовало распределить эти пятьдесят процентов между мной, отцом и Анной. Бабушки и дедушки были не в счет: мама не хотела их видеть. Однако мне так и не пришлось звонить Анне: как-то раз вечером, примерно в одиннадцать часов, когда мы с отцом убирали тарелки со стола в гостиной, за которым только что поужинали, глядя в экран работающего телевизора так пристально, словно хотели продырявить его взглядами, нам вдруг позвонила Анна. Это было для нас самое худшее время суток. Ну почему мы с отцом находимся здесь, дома, а мама — в больнице, если нормальная ситуация — это когда она сидит здесь, рядом с отцом, разговаривая и то и дело порываясь заняться какой-нибудь домашней работой. Иногда она, глядя очередной телесериал, складывала белье и ворчала на отца за то, что тот бросает хлебные шарики на ковер. Первое, что она делала, приходя домой, так это переодевалась. Зимой она надевала старые джинсы и футболку и заплетала свои длинные, густые волосы в косу. Летом она натягивала шорты и другую футболку и опять же заплетала волосы. Она абсолютно ничем не была похожа на «роковую женщину», которая открыла мне дверь, одетая в просторный шелковый халат с изображениями павлинов, очень гладкая материя которого легко скользила по ее плечам, по ее ногам, когда она садилась, по всему ее голому телу, и создавалось впечатление, что халат вот-вот полностью соскользнет с нее и она останется голой. Со стороны казалось, что, независимо от времени суток, она только что, оставив кого-то в постели, вылезла из нее, чтобы открыть дверь. Иногда в прихожую доносились какие-то звуки из так называемой гостиной, где среди мебели, покрытой черным лаком, сидел в большой клетке попугай. Я старалась побыстрее рассказать ей о предлагаемых товарах, чтобы она, соответственно, могла побыстрее вернуться к своим занятиям, однако она не обращала на эти звуки никакого внимания. Один раз она даже настояла на том, чтобы я выпила с ней чаю. Она принесла его на подносе, также покрытом черным лаком, и мне пришлось поучаствовать в церемонии чаепития, невольно ожидая, что халат вот-вот все-таки соскользнет с нее. Мама уже предупредила меня, что эта женщина — покупательница весьма необычная. Она не смотрела на цену и ничего не подсчитывала. Она накупила всяких косметических средств столько, что потребуется лет десять на то, чтобы все их израсходовать. Она хранила их, наверное, где-нибудь вместе с огромным количеством ароматических палочек, полученных в качестве подарков от моей мамы и от меня. Как-то раз, когда халат все-таки соскользнул с ее плеча, я увидела на нем большой синяк. Я тут же отвела взгляд в сторону, подумав, что это, возможно, никакой и не синяк, а что-то совсем другое. Из глубины квартиры донесся хриплый мужской голос, но женщина не обратила на него никакого внимания. Она спросила, как дела у моей мамы на курсах в Японии, и сказала, что ей хотелось бы, чтобы мама после возвращения из Японии рассказала ей обо всем, что видела в этой стране. Я уже собиралась сказать ей правду, но тут у меня мелькнула мысль, что это было бы глупо, потому что такая правда не принесла бы никакой пользы и я только подвела бы маму. Я тут же прикусила язык, собрала свои вещички и ушла восвояси. Выйдя из полумрака прихожей на улицу, я невольно зажмурилась от ярких солнечных лучей. «Никто ни от чего не застрахован», — сказали мне солнечные лучи на языке солнечных лучей…

Услышав в телефонной трубке голос Анны, я почувствовала облегчение. Она спросила у меня о маме, и я рассказала ей о ситуации, в которой та оказалась, со всеми подробностями. Говорила я долго. Анна слушала молча. Она только один раз перебила меня, чтобы заставить вдруг залаявшего Гуса замолчать. Я рассказала Анне, что сейчас подменяю маму на работе и надеюсь на то, что ее начальство не станет возражать, потому что это явление временное, кроме того, некоторые клиенты еще не вернулись из летнего отпуска. Я также рассказала, что Анхель сейчас находится у бабушки и дедушки в Аликанте, что отец пребывает в подавленном состоянии и что я забыла подать документы на поступление в университет.

— Не переживай, — сказала Анна. — Им в той фирме не надо об этом даже знать. Для руководства фирмы имеют значение только результаты работы, а Бетти — одна из лучших продавщиц.

Ее голос показался мне хрипловатым и скрипучим — как будто Анне было намного больше лет, чем казалось раньше, и как будто она вдруг перестала следить за собой и контролировать звучание своего голоса.

— Я схожу ее навестить, а заодно загляну и к тебе. Звони мне, если что-нибудь понадобится.

Я поблагодарила Анну и, положив трубку, тут же пожалела, что рассказала ей слишком много. Мы ведь, в общем-то, нуждались в утешении, а не в помощи. О себе мы с отцом и Анхелем уж как-нибудь и сами позаботимся, а маме не оставалось ничего другого, кроме как надеяться, что ее спасут врачи.

Анна сдержала свое обещание: на следующий день, когда я проведала маму, она рассказала, что приходила Анна. «Не знаю, где она оставила свою собаку, — сказала мама. — Она очень одинока. Тебе так не кажется? Я велела ей пойти покурить, чтобы успокоиться, потому что мне показалось, что она нервничает. То, что произошло со мной, очень ее расстроило».

После того как мама оказалась в больнице, она стала уже не такой вспыльчивой, как раньше, и начала испытывать гораздо больше сострадания к другим людям. Она оказалась в ситуации, когда душевная боль оттого, что она попала в больницу, вытесняла душевную боль, которую она испытывала из-за утраты Лауры. Именно тогда мне и подумалось, что было бы хорошо поговорить с Анной о том, переворачивать или не переворачивать страницу книги жизни, посвященную Лауре, и таким образом услышать третье мнение по этому поводу (третье — это наряду с мнениями моего отца и доктора Монтальво). Анне, по крайней мере, известно, что я знаю о Лауре, и мне нет нужды объяснять ей абсолютно все.

Анна, несомненно, была для моей мамы самой хорошей подругой, какую только можно себе представить: мало того, что она навестила ее в больнице, так еще и, когда я вернулась вечером домой и зашла в гостиную, я увидела на столе из красного дерева две тарелки, салатницу и два гамбургера. Еще на столе стояла бутылка вина, причем не наша. Из кухни доносились мужской и женский голоса — голос моего отца и голос Анны, но только это был опять молодой голос, а не тот, похожий на скрип ржавого железа, который я слышала в трубке, разговаривая с Анной по телефону. Я, пройдя по коридору, зашла в кухню. Отец сидел за дубовым столом, упершись в него локтями, а Анна домывала посуду. Она не сняла ни золотого браслета с маленькими талисманчиками с запястья (с этих талисманчиков теперь капала мыльная пена), ни колец с безымянного пальца и мизинца, и поэтому мокрая тряпка в ее руке воспринималась не как обычная мокрая тряпка, а как нечто совсем иное.

— Я приготовила вам что-то вроде ужина, — сказала она, увидев меня, — который вы наверняка с негодованием откажетесь есть.

Она была одета в замшевую юбку бежевого цвета, которая доходила ей до щиколоток и была обтягивающей от талии и до нижней части бедер, и в светло-голубую рубашку, завязанную узлом на животе. Поскольку ноги ее были босыми — она обычно оставляла обувь в прихожей, — создавалось странное впечатление, что она вообще голая. Волосы у нее немножко отросли и теперь частично скрывали лоб и уши. Отдельные седые волоски, проглядывающие в ее шевелюре, в флюоресцирующем свете кухни казались сделанными из настоящего серебра. Она накрасила губы матово-красным цветом, который использовали актрисы в те времена, когда еще не была изобретена блестящая губная помада. Все это вызывало у меня желание быть похожей на нее.

Мы предложили Анне поужинать с нами, но она отклонила приглашение, сказав, что оставила Гуса одного. Было, впрочем, заметно, что она хочет оставить нас с отцом вдвоем, чтобы мы могли поговорить о внутрисемейных делах без посторонних. Анна, сохраняя осанку (она даже ничуть не согнула спину), втиснулась в туфли, взяла сумку и подняла воротник рубашки сзади, у затылка, благодаря чему стала выглядеть более высокой, более статной, более элегантной. Мы молча смотрели на то, как она открывает входную дверь и уходит.

Отец принес из кухни в гостиную свое пиво, и мы сели ужинать. Ни один из нас не выразил ни малейшего желания открыть бутылку вина, принесенную Анной. Отец бросил взгляд на ее этикетку, поджал — в знак одобрения — губы и поставил бутылку в кухонный шкаф.

— Откроем ее, когда Бетти вернется из больницы, — сказал он.

Затем мы поговорили о том, какой хороший человек эта Анна, медленно — без особого аппетита — поглощая приготовленный ею ужин (хотя и следовало признать, что салат был великолепным, а гамбургер — мягким и сочным). Анна принесла также какой-то дорогой уксус в очень красивой бутылочке, внутри которой виднелась веточка тимьяна, и оставила ее в кухне. Когда я смотрела на эту бутылочку, меня почему-то охватывали противоречивые чувства.

Я обычно ходила навестить маму или в полдень, когда клиенты обедали дома либо в офисе (в зависимости от того, где протекала днем их жизнь), или рано утром — чтобы поговорить с врачами. Мне день за днем приходилось подниматься и спускаться на эскалаторах в метро и подниматься и спускаться в лифтах. Мама как-то раз сказала, что я стала стройнее и красивее. «Все идет хорошо, мама», — ответила я. Почему я сказала ей, что все идет хорошо? Все шло так, как шло, — и не более того. Отец навещал маму в конце рабочего дня — то в восемь часов вечера, то в девять. И получалось, что маму навещают каждый день два раза. А теперь, когда к нам добавилась Анна, — три. Однако мы с отцом не рассказали Анне, в какое время каждый из нас приходит в больницу, а потому получилось так, что через два или три дня после того, как она приготовила нам ужин, отец столкнулся с ней в больнице, и они поехали вместе на его такси к нам домой. Когда домой пришла я, отец, сидя на веранде, пил какой-то аперитив, а Анна приправляла салат дорогим уксусом и накладывала в тарелки удивительно вкусно пахнущие спагетти (мама никогда не добавляла к спагетти ничего ароматного), причем использовала для этого изящные кухонные щипцы, которые я в нашей кухне никогда раньше не видела.

— Ты пришла вовремя, — сказала Анна. — По-моему, Бетти стало лучше. Или тебе так не показалось?

Нет, мне так не показалось. Она выглядела так же, как и раньше. Я, вместо того чтобы продолжить разговор о матери, начатый Анной, спросила у нее о Гусе. Гус был единственным живым существом, которое у нас тесно ассоциировалось с ней. У нее не было детей, у нее не было мужа. Как-то раз она упомянула о каком-то брате, который, она вроде бы сказала, жил за границей, в Индонезии.

— Я не могла взять Гуса с собой в больницу. Я погуляю с ним, когда вернусь домой.

Приглашать ее поужинать с нами не было необходимости: в этот раз это воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Анна принесла с собой еще одну бутылку вина, которую она открыла еще до того, как мы успели что-то возразить. Мы с отцом с досадой переглянулись. Одно дело, если отец выпьет две или три банки пива, и совсем другое, если мы станем распивать большущую бутылку вина, когда мама…

— Давайте, — сказала Анна, заметив, как мы переглянулись, и продолжая держать бутылку на весу, в руках. — Спагетти нужно запивать небольшим количеством вина. Если запивать водой, они собьются в желудке в ком. Бетти со мной согласилась бы.

Она начала наливать вино в бокалы, которые достала из кухонного стола. Мы пользовались этими бокалами только по большим праздникам. Подняв свой бокал до уровня глаз, она внимательно посмотрела на цвет вина и затем попробовала его. Подождав несколько секунд, она кивнула.

— Послушайте, я понимаю, что вы ее ближайшие родственники, — сказала она, — но от того, будем мы пить воду или же вино, эхокардиограмма Бетти ни капельки не изменится.

Я даже не притронулась к своему бокалу, а отец — из вежливости — лишь слегка пригубил. Никто больше ничего не сказал. Анна, опустошив свой бокал, налила себе снова. Спагетти оказались такими вкусными, что, когда я их уплетала, мне даже стало совестно. Мы не ели на веранде с тех самых пор, как мама легла в больницу. Нам еще ни разу не приходило в голову ужинать на свежем воздухе, при луне и звездах, вдыхая аромат из ближайших садов.

Мы с отцом настояли на том, чтобы убрать посуду. Анна, прислонившись к одному из столбов, закурила. Мне, с одной стороны, хотелось, чтобы она ушла и мы перестали наслаждаться жизнью в отсутствии мамы, а с другой стороны, я не хотела, чтобы она оставляла меня и отца одних, тем самым усугубляя мучающее нас чувство одиночества.

Пока отец наводил порядок в кухне и складывал тарелки в посудомоечную машину, я прислонилась к другому столбу и попросила Анну угостить меня сигаретой.

— Не знала, что ты куришь.

— Я курю очень редко, только когда нервничаю.

— А-а… Ну, в данной ситуации это вполне объяснимо. Только будь осторожна, потому что, если привыкнешь, бросить будет очень трудно.

— Я нервничаю, потому что хочу спросить тебя кое о чем, и сделать это нужно быстро: я не хочу, чтобы это услышал отец.

Мы обе посмотрели в сторону коридора.

— Ты познакомилась с моей мамой еще до того, как родилась я. Мне необходимо знать, что ты на самом деле думаешь, — только честно-пречестно… Моя сестра жива? Она умерла во время родов или не умерла?

Анна провела рукой с кольцами по волосам. Они были подстрижены довольно коротко — так, чтобы по ним можно было проводить ладонью, не рискуя нарушить прическу, чтобы их не мог растрепать ветер, чтобы их не нужно было долго расчесывать. Когда она убрала руку от волос, несколько прядей упали на лоб.

— Не терзай себя. Она умерла. Я это знаю. Бетти выдумала для себя какую-то ничем не обоснованную иллюзию. Забудь об этом. Единственное, что сейчас важно, так это чтобы твоя мама выздоровела.

Анна положила мне на плечо руку, которой проводила по волосам. Я покосилась на нее. Кожа была очень холеной. На пальцах слегка поблескивали золотые кольца.

— Не трать попусту время. Не совершай ошибки, которую совершила Бетти. Жизнь состоит из белых и черных полос, причем абсолютно у всех людей. Абсолютно у всех.

— Я на днях ходила к доктору Монтальво — психиатру, у которого она лечилась, — и он сказал мне то же самое, что и ты.

Я говорила задумчиво, вспоминая свой визит к психиатру. Анна встала прямо передо мной, и мне показалось, что она намного выше, а я — намного ниже, чем я полагала. Она показалась мне самоуверенной, не имеющей никаких проблем, независимой, свободной, богатой. Она взяла меня за подбородок кончиками своих идеальных пальцев.

— Ты еще совсем юная. Тебе нужно жить и вовсю наслаждаться жизнью.

— Ты права, — послышался голос отца, от которого мы обе вздрогнули.

Он приблизился к нам совершенно бесшумно, потому что был босиком. У нас вообще было принято летом ходить по дому босиком.

— Грустить — это не для нее, — сказал отец, который, по-видимому, услышал из нашего разговора только самую последнюю фразу. — Ей хорошо бы побольше общаться с подругами, ходить на свидания с парнями.

Оба, отец и Анна, посмотрели на меня с состраданием — посмотрели на меня глазами людей, которым уже перевалило за сорок. Когда Анна ушла, я сказала отцу, чтобы он не переживал за меня, потому что у меня еще вся жизнь впереди, а общаться и ходить на свидания мне пока что не с кем.

После экзаменов конкурсного отбора, прошедших в июне, все выпускники школ разъехались на лето кто куда, и никто из них не вернется к своей обычной жизни до октября.

В среду мама вела себя очень обеспокоенно: операцию до сих пор не назначили, и ей не хотелось находиться все время в больнице, как в тюрьме. Я — сама не знаю почему — рассказала ей о синяке, который увидела на плече «роковой женщины», и обо всех догадках, которые пришли мне в голову. Это отвлекло маму от мрачных размышлений и развеселило. Она никогда не понимала логику поступков «роковой женщины», а теперь до нее дошло, что единственное, чего хотелось этой женщине, — так это поговорить. Поговорить о косметических средствах, о диетических продуктах и о том, кем она была, прежде чем начала жить роскошной жизнью. Бедная женщина! Получалось, что на свете существовал кто-то, к кому в данный момент мы с мамой испытывали больше жалости, чем к себе; кто-то, кто был способен вызвать у нас сострадание, когда нам и самим было несладко, и поэтому я мысленно поблагодарила «роковую женщину» за то, что мы столкнулись с ней в нашей жизни и она при этом была настолько несчастна, что это придало нам оптимизма по отношению к собственной судьбе.

В тот вечер я пришла домой в восемь. Отец только что принял душ. Он в этот день сидел в палате с мамой до тех пор, пока не начало смеркаться и ей не принесли ужин. Тогда мама сказала, что отцу пора идти, потому что ему нужно отдохнуть, — да и ей тоже. Мы с отцом не стали рассказывать маме о том, что к нам приходила Анна. Нам не хотелось, чтобы общение с ней стало неотделимой частью нашей жизни, тем не менее оба время от времени бросали взгляд в сторону прихожей, как будто ждали, что она вот-вот переступит порог. Мы даже до нелепости долго оттягивали начало ужина. Поэтому, когда зазвонил телефон, мы оба бросились к нему — не так чтобы бегом, но, во всяком случае, довольно быстрым шагом. Я взяла трубку первой, и это было хорошо, потому что звонили именно мне, причем звонила не Анна, а Юдит, секретарша доктора Монтальво. Ей пришлось два раза назвать свое имя, прежде чем я поняла, с кем говорю. Мне было не так-то просто увязать в своем мозгу консультацию на улице Генерала Диаса Порлиера, находящуюся километрах в двадцати отсюда, и работающую в этой консультации безмозглую Юдит с нашим домом, в котором на меня смотрели с книжных полок полные собрания произведений классиков. Мне почему-то вспомнилось, как доктор хлопнул ладонью по столу. Заметив, что отец смотрит на меня вопросительным взглядом сквозь поблескивающие стекла очков, я жестом показала ему, что это звонит не Анна, что это звонят не из больницы и что этот звонок его вообще не касается. Отец пошел в комнату Анхеля. Начиная с того дня, как Анхель уехал к бабушке и дедушке, отец спал в его комнате, потому что кровать в супружеской спальне стала действовать на него угнетающе: она казалась ему ужасно большой. Само собой разумеется, он не собирался сообщать об этом Анхелю, потому что брат тогда невольно вспомнил бы обо всем, что припрятал по укромным местам в своей комнате, и его привела бы в ужас одна только мысль о том, что отец все это обнаружит. В действительности же наш отец находился в таком подавленном состоянии, что был способен видеть в комнате Анхеля только прикрепленные там к стенам плакаты с фотографиями мотоциклов.

Я не могла даже представить, что собирается сказать мне доктор Монтальво, пока вдруг не вспомнила о том, что я должна заплатить ему за визит в консультацию, и мне все стало понятно. Я подождала несколько секунд, пока подозрительно любезная Юдит, даже слова не сказавшая о деньгах, переключила телефон на своего патрона, и из телефонной трубки донесся голос доктора — голос, который, если не видеть его обладателя, казался мужественным и зычным.

— Добрый вечер, Вероника. Извини, что звоню так поздно, но у меня только сейчас закончилась последняя консультация.

Я сказала в ответ, чтобы он не переживал, но умышленно сделала это не очень-то приветливым голосом.

— Как себя чувствует Бетти? То, что ты рассказала во время нашей встречи, очень меня встревожило.

Доктор вызвал у меня симпатию тем, что заинтересовался состоянием здоровья мамы, и я — очень медленно — рассказала ему, как обстоят дела.

— Возможно, вы знаете кого-нибудь из врачей-кардиологов в этой больнице и можете с ним поговорить.

Я сказала это, полагая, что, хотя то, что происходило с мамой, было достаточно понятным, все же если ею займется еще один врач, это, возможно, даст положительный результат.

Психиатр пообещал чем-нибудь помочь, если сможет.

— Я еще хотел сказать, что ты можешь приходить ко мне всегда, когда захочешь, — сказал он. — Просто сообщи об этом Юдит.

Я молчала.

— Тебе не нужно будет платить за консультацию, — добавил доктор Монтальво, — потому что это будет не консультация, а просто беседа.

Я от чистого сердца поблагодарила его и уже собиралась положить трубку, когда он довольно мрачным тоном сказал:

— И еще кое-что. Тебе не стоит заражаться одержимостью своей матери по поводу поисков той девочки. Это не принесет ничего хорошего ни тебе, ни ей. Как бы ты ни старалась утаить это от нее, Бетти в конце концов заподозрит тебя, возможно, у тебя с языка сорвется какой-нибудь комментарий. Она очень болезненно относится к данному вопросу. Она обнаружит, что ты об этом знаешь, и ей станет хуже, намного хуже. Тебе нужно добиться того, чтобы она выздоровела, нужно подбадривать ее, а когда ей станет лучше, мы еще поговорим. Пожалуйста, не делай ничего, не посоветовавшись со мной.

Я поблагодарила доктора и сказала, чтобы он не переживал, потому что все мне очень понятно объяснил.

Когда я наконец положила трубку, отец уже поджарил яичницу. Никто из нас — ни он, ни я — не удосужился купить чего-нибудь еще. Мы в глубине души рассчитывали на то, что придет Анна и приготовит какое-то из своих изысканных блюд. Отец, видимо, решил, что я только что разговаривала по телефону с кем-то из клиентов, и сказал, что у меня нет необходимости так много работать: мы еще не умираем от голода.

Мы съели яичницу, сидя на веранде, и выпили вино, оставшееся от позавчерашнего ужина. Мне казалось, что благодаря Анне мы постепенно побеждаем свою апатию. Мне пришлось найти в кухне место для изящных щипцов и бутылочки уксуса, принесенных Анной. Отец уселся читать газету, чего он уже давненько не делал. Его волновал государственный долг нашей страны. Экономике грозил крах. Политики обманывали народ. Мир катился в пропасть.

— Не знаю, сколько все это будет продолжаться, — сказал отец, складывая газету и с расстроенным видом бросая ее на стол.

Ночью мне приснилась девочка, запечатленная на той фотографии, — приснилась так, как будто я видела ее в первый раз. У нее были прямые, коротко подстриженные волосы. Шея у нее была такая тоненькая, что невольно казалось: она вот-вот сломается. Девочка стояла в гостиной возле алебастрового светильника рядом с телефоном. Она была стройная и худощавая. Я увидела, что она берет со спинки стула серые хлопковые штаны и надевает их. Потом она достала из ящика встроенного шкафа футболку с портретом Мадонны и натянула ее через голову. После этого она уставилась на меня огромными светлыми глазами и попыталась мне что-то сказать, но я ничего не поняла. Этот сон произвел на меня такое сильное впечатление, что я проснулась с колотящимся сердцем, как будто очень долго бежала. Это был скорее даже не сон, а видение, и мой мозг, похоже, довольно сильно напрягся для того, чтобы оно показалось мне столь реалистичным. Доктор Монтальво сказал бы, что мне передалась от матери ее одержимость и что эта девочка завладела моим воображением так, как будто существует в действительности.

Я поднялась с постели, чтобы выпить воды. Отец — он не спал — спросил, все ли со мной в порядке. Мы теперь оба пребывали в тревожном состоянии — что днем, что ночью. Я попросила его лечь спать, потому что если мы еще и спать не будем, то попросту сойдем с ума. Доктор Монтальво был прав. Мне не следовало пытаться найти живую Лауру, потому что гораздо разумнее было считать, что она умерла во время родов и что это сильно повлияло на психику моей матери. А значит, ради нее и ради меня самой я должна найти доказательства того, что Лаура умерла. Да, мне не нужно было находить ее живой — как своего рода подарок судьбы, — мне нужно было найти убедительные доказательства того, что происшедшая во время родов трагедия и в самом деле произошла. Первое, что я сделаю на следующий день, — это разыщу Анну, потому что она была единственным человеком, которому я могла рассказать о чем-то странном, не опасаясь при этом, что ей покажется, будто я сошла с ума.

Я активно взялась за поиски Анны. Мне нужно было рассказать о том, что мне позвонил доктор Монтальво, и спросить, какого она о нем мнения и считает ли она, что он достаточно умело пытался решить проблему моей матери. Впрочем, вполне возможно, что в данном случае в действительности я стремилась к тому, чтобы из нашей жизни не исчез один из тех немногих людей, которые знали мою маму очень хорошо. Мне не было известно, где живет Анна, да и мама, по всей видимости, никогда не была у нее дома. Если бы она там хоть раз побывала, то наверняка поделилась бы впечатлениями, какое у Анны жилище, большое оно или маленькое, находится оно в хорошем или в самом обычном районе. В доме Анны наверняка имелось множество интересных предметов — таких, как изящные кухонные щипцы, которые она принесла, чтобы накладывать ими в тарелки спагетти, — и если бы мама увидела их, то наверняка бы мне рассказала. Однако никто из нас не был дома у Анны, более того, мы мало что о ней знали. Она периодически появлялась в нашей жизни, а вот мы в ее жизни не появлялись никогда. Могло даже показаться, что как только Анна покидает нас в очередной раз, она сама и весь тот мир, в котором она живет, полностью исчезают. Я взяла записную книжку, чтобы поискать ее номер телефона, и снова увидела красные круги — такие же, как тот, которым были обведены имя и фамилия Греты Валеро (той самой женщины из числа клиентов мамы, к которой она настоятельно порекомендовала мне не ходить). Рядом с другими именами и фамилиями встречались квадратики, стрелки и жирные точки, означавшие текущий статус взаимоотношений с каждым конкретным клиентом: этому заказ уже доставлен, этому еще нет, этот вообще ничего не заказал, этот уже заплатил за доставленные товары, этот пока нет. Иногда попадались значки, догадаться о смысле которых было попросту невозможно.

Рядом с номером телефона Анны не стояло никакого значка. Я позвонила по этому номеру и услышала на другом конце линии голос какой-то молодой женщины. Я сказала, с кем хочу поговорить, и несколько секунд спустя в трубке раздался голос Анны. Он снова был похож на скрип ржавого железа. Я спросила, не случилось ли чего: она уже несколько дней не приходила к нам домой. Анна ответила, что у нее было много дел, ей пришлось кое-куда съездить. Затем она поинтересовалась состоянием моей матери. Я ответила, что все пока без изменений. Анна пообещала, что ближе к вечеру сходит ее навестить, а потом заглянет к нам домой. Я в ответ сказала, что если на момент ее прихода у нас дома никого не будет — ни меня, ни отца, — то пусть она возьмет ключ у соседей. Едва я произнесла эти слова, как тут же об этом пожалела: мне подумалось, что маме может не понравиться, если она узнает, что Анна была у нас дома одна. Придется постараться сделать так, чтобы она об этом не узнала.

14

Лаура, за работу!

Два года назад экзамены конкурсного отбора, устраиваемые для выпускников школ, мне перенесли на сентябрь. По правде говоря, я получила аттестат о среднем образовании со скрипом, потому что занятия балетом отнимали очень много времени и делать школьные домашние задания мне было, в общем-то, некогда. Так продолжалось до тех пор, пока мне не отказали в зачислении в школу, где готовили балерин для Национального балета Испании, в результате чего бабушка Лили потеряла к моим занятиям балетом всякий интерес и у меня появилась возможность заниматься тем, чем я сама хочу. Однако я к тому моменту отстала от одноклассников так сильно, что догнать их было весьма проблематично. Мадам Николетта заставила меня завершить обучение в хореографическом училище, чтобы, когда она уйдет на пенсию, я могла ее заменить. Я всегда была ее любимой ученицей, потому что из тех, кто прошел через ее балетный зал, я больше всех любила балет и людей, и обучать балерин было для меня гораздо интереснее, чем танцевать на сцене самой. Ей очень хотелось вернуться на родину, в Румынию, и она с нетерпением дожидалась момента, когда сможет выйти на пенсию. Однако она не хотела оставлять свой класс в руках непонятно кого, а потому не позволяла мне даже заикаться о том, что я перестану заниматься балетом. Когда она видела, что у меня пропадает желание заниматься, она говорила, что в жизни очень важно уметь делать что-то хорошо, будь то готовить пищу, танцевать, петь, стричь или класть кирпичи. «Тот, кто умеет делать что-то хорошо, не умрет от голода, поверь мне», — убеждала она.

Почти в то же самое время, когда мне перенесли на сентябрь экзамены конкурсного отбора, мне вручили в хореографическом училище диплом о его окончании. Я показала его бабушке Лили, но она на него и не взглянула. Ей, похоже, было даже неприятно, что я тем самым напомнила ей о своем провале при попытке поступления в балетную школу, в которой готовили балерин для Национального балета Испании.

— Мы с Гретой думали о твоем будущем, — сказала Лили. — Тебе сейчас семнадцать лет, и ты уже должна набираться практического опыта работы. Если бы ты успешно сдала экзамены конкурсного отбора и поступила учиться в какой-нибудь университет, нам такое даже не пришло бы в голову, но, исходя из реального состояния дел, будет лучше, если ты начнешь вникать в то, как работает наш магазин. Я хочу, чтобы ты постепенно взяла на себя заведование им, — по мере того, как твоя мама постареет. Я уже и сама не та, какой была раньше. Мне нужна поддержка.

Я уже много раз помогала бабушке на Рождество, летом и по выходным. Возможно, именно поэтому подруги отдалились от меня: у меня всегда были какие-то дела, и я не могла позволить себе попусту тратить время, как большинство моих сверстников.

— Мадам Николетта предложила мне свое место в хореографическом училище.

— Это не работа. Такой род занятий вполне годится как развлечение, но как работа — нет. Ты начнешь завтра утром в девять. А сейчас ступай в магазин, и пусть Паулина объяснит тебе, что нужно сделать перед тем, как мы откроемся в десять.

Я не стала сдавать экзамены конкурсного отбора и в сентябре. Я была по уши занята работой в магазине, и мадам Николетта недовольно поморщилась, когда я сказала, что смогу заниматься с ее ученицами только с восьми до десяти часов вечера и — иногда — по воскресеньям утром. Любой другой преподаватель сказал бы в ответ, чтобы я шла на все четыре стороны, но она поговорила с директором и убедила ее согласиться на мои условия.

— Не позволяй никому отнимать у тебя балет. Тому, что ты умеешь делать, научиться не так-то просто.

Я верила своей преподавательнице. Я знала, что все, что она делает по отношению ко мне, — для моего же блага. Мне даже казалось, что она знает о моей жизни больше, чем я, и что моя жизнь интересует ее больше, чем меня саму.

Жаловаться я не могла: мама и Лили дали мне возможность учиться, а я ею толком не воспользовалась. Теперь они предлагали мне приобщиться к нашему семейному бизнесу, чтобы как-то устроиться в жизни. Нет, жаловаться я не могла.

15

Вероника и отец Хуаниты

Я принесла маме один из ее домашних халатов — халат из хлопка с расцветкой в виде цветов и с длинным поясом из того же материала. Я попыталась прогуляться с ней по коридору, но она очень быстро утомилась. Поэтому я, усадив маму в кресло, стала ее расчесывать и как бы между прочим спросила, была ли она когда-нибудь дома у Анны. «Нет, не была», — ответила мама с таким видом, как будто ее саму удивило, что она там не была и что она никогда об этом даже не задумывалась. Впрочем, у нее нашлось на данный счет объяснение: Анна довольно часто меняла место жительства, она сменила в своей жизни очень много ухажеров, она отнюдь не отличается постоянством и не хочет, чтобы ее что-то сковывало. В последнее время вообще было трудно разобраться, где она живет. Она не приглашала маму к себе, лишь всегда сама приходила к нам домой, и маму удивляло то, что Анна не забывает ее навещать, как постепенно забывали навещать мою маму многие другие люди по мере того, как текло время, как кто-то куда-то переезжал, как изменялись жизненные обстоятельства… Хотя отношения с этими людьми у мамы были хорошие, они постепенно отдалялись от нее и в конце концов исчезали из ее жизни. Анна — не отдалилась и не исчезла. Она напоминала о себе как минимум на Рождество, в дни рождения и когда ее охватывала ностальгия по прошлому и по тому, как она общалась раньше со своими друзьями. Мама и Анна познакомились, когда обе работали в торговом центре, в котором продавалась одежда. Приводя в порядок прилавки и снова складывая в стопки одежду, которую разворошили чрезмерно привередливые покупательницы («Вот ведьмы!» — отзывались они о таких женщинах), они рассказывали друг другу о своих делах. Для Анны такая работа была чем-то исключительно временным, потому что ей хотелось путешествовать по разным странам, и когда она накопила достаточно денег, то плюнула на свою работу в этом торговом центре и отправилась в Таиланд — страну, посетить которую мечтала больше всего. Несколько месяцев спустя мама забеременела, и… И на этом наш с мамой разговор об Анне оборвался. У нее резко пропала охота о чем-то рассказывать. Все в ее памяти, что было связано с этой беременностью и с Лаурой, находилось, образно выражаясь, за семью замками, и отпереть эти замки я пока не могла. Если бы я не знала того, что уже знала, то стала бы ее расспрашивать, однако если человек знает кое-что такое, чего ему не следовало бы знать, это заставляет его быть более сдержанным, терпеливым и молчаливым.

— В общем, — снова заговорила мама, — Анна никогда не оседала в каком-нибудь одном месте. Она привыкла к подобному образу жизни.

По правде говоря, до сего момента мне даже нравилось, что Анна была такой. Она появлялась в своем образе светской львицы, вносила некое оживление в нашу жизнь и потом исчезала. Зачем было нужно что-то еще?

— Она пару раз приготовила нам ужин, — сказала я.

Маму это удивило: она раскрыла глаза шире, чем обычно, и приподняла брови.

— Она мне об этом не сказала… Не хотела, наверное, чтобы я была ей чем-то обязана. Ну и как она готовит?

— Неплохо.

— Я не стану ей ничего говорить по этому поводу, чтобы она не почувствовала себя неловко. А мне самой даже спокойнее, что зрелая женщина присматривает за вами и заставляет вас вовремя поесть. Ты вообще-то похудела. Ну, хотя бы твоего брата будут кормить до отвала теми ужасными паэльями, которые готовит твоя бабушка.

Она всегда говорила «твоя бабушка», а не «моя мать» или «мама». Своего отца она тоже никогда папой не называла. Она относилась к ним скорее как к дальним родственникам, чем как к собственным родителям, и у нас дома их чаще всего называли по именам — Марита и Фернандо.

— Анхель звонит?

— Время от времени. Бабушка говорит, что он уже черный, как уголь.

Мама покачала головой и на секунду закрыла глаза.

— Возможно, я была по отношению к ней уж очень сурова.

Я была уверена, что она вела себя так по отношению к бабушке из-за чего-то, что было связано с Лаурой, чего-то такого, чего она не могла своей матери простить.

— Мне кажется, ей хотелось бы приехать тебя навестить.

— Хорошо, мы поговорим об этом как-нибудь потом. Самое главное — это то, что Анхель в надежных руках и что тебе не нужно о нем заботиться.

Я попыталась прийти домой раньше Анны, но эта моя попытка закончилась ничем. Сосед сказал мне, что два часа назад он дал ключи высокой, худощавой, симпатичной («хотя нельзя сказать, что прямо-таки красавице») и элегантной сеньоре, от которой исходил очень приятный запах.

— Ее зовут Анна, — добавил он. — Такое простенькое имя для нее совсем не подходит. Ее следовало бы назвать Пенелопа. Она пришла с собакой.

Выходит, Анна пришла к нам домой с большим запасом времени до того момента, когда там могли появиться мы с отцом.

Я открыла дверь, и меня удивило, что, пробыв в нашем доме уже довольно долго, Анна еще даже не начала готовить ужин. Не знаю почему, но когда сосед сказал, что отдал ключи два часа назад, я подумала, что едва переступлю порог дома, как тут же почувствую аппетитнейший запах, доносящийся из кухни. Мне подумалось так отнюдь не потому, что я была голодна или же просто хотела почувствовать такой запах, а потому, что я не могла себе даже представить, зачем Анна могла прийти так рано, если не для того, чтобы приготовить шикарный ужин.

Когда я открыла дверь, мне навстречу бросился Гус. Анна не оставила его в нашем огороженном саду, а завела с собой в дом. Я невольно обратила внимание на то, что его когти царапают паркет. Когда я стала гладить пса по спине, позволяя ему меня облизывать, в коридор вышла Анна. Она появилась из глубины дома — оттуда, где были наши спальни и ванные.

— Я была в ванной, — сказала Анна, хотя я ни о чем ее не спросила. — Гус, а ну-ка иди в сад.

Я сняла туфли, повесила сумку в шкафчике у входа, расстегнула штаны и, уже подойдя к своей комнате, крикнула:

— Сосед сказал, что тебе следовало бы зваться Пенелопой.

— Придумал тоже! — донеслось в ответ. — Он все время пожирал меня глазами. Жаль, что я пришла так рано. Плохо рассчитала время.

Я быстренько приняла душ, надеясь, что, когда я выйду из ванной, стол уже будет накрыт. Однако никаких изменений в этом смысле так и не произошло: Анна, похоже, еще даже не заходила в кухню. Она не догадывалась, какое почетное место занимает в моем сознании со своими изящными кухонными щипцами для спагетти и со своим уксусом.

— Сегодня я приготовила вам сюрприз, — сказала Анна. — Мы все очень устали и нуждаемся в том, чтобы расслабиться.

Сюрприз заключался в том, что она предложила пойти поужинать вместе. У одного из ее друзей был ресторан, удостоенный трех звезд «Мишлен», и она решила пригласить нас туда. По ее словам, сменить немного обстановку — это и приятно, и полезно.

Отец сказал, что устал, что большинство клиентов просят включить в машине кондиционер и поэтому у него немного болит горло.

— Тебе нужно отвлечься. Если мы будем сидеть здесь, в четырех стенах, Бетти от этого не полегчает, а вот если мы, когда придем навещать ее, будем жизнерадостными и довольными, это ее приободрит. Я заказала столик. В одиннадцать мы уже вернемся.

Отец принял душ и переоделся. Когда он вернулся в гостиную, Анна в течение нескольких секунд реагировала на его появление так, как это делали наши соседки, учительницы в школе и матери моих одноклассниц, — смотрела на него не отрываясь. Отец ничего этого не замечал: он ведь просто принял душ и надел джинсы и белую рубашку. С трудом отведя от него взгляд, Анна посмотрела на меня.

— Ты стала еще больше похожа на Бетти.

В течение всего ужина нам с отцом казалось, что мы предаем нашу бедную маму. Хозяин ресторана был другом Анны и всячески старался нам угодить. А Анна вела себя так, как будто оказалась в своей стихии: она позабыла и о своей подруге, и о том, что мы с отцом настроены не по-праздничному, и о том, что чем великолепнее были блюда, тем более неловко мы себя чувствовали, — а стало быть, никакого удовольствия мы здесь получить попросту не могли. Анна в одиночку выпила бутылку французского шампанского. А еще она то и дело смотрела на моего отца пристальным взглядом — прямо в глаза, как будто они были за столом одни. Наконец без пятнадцати одиннадцать отец сказал, что ровно в одиннадцать мы должны быть дома. Мы приехали в ресторан на автомобиле Анны, и на обратном пути за руль сел отец. Он из вежливости стал настаивать на том, что отвезет ее домой, но она ему этого не позволила. Она сказала, что он тоже выпил алкоголя и если его поймают, то отнимут водительские права, а она чувствует себя прекрасно и, когда доберется домой, позвонит, чтобы нас успокоить. Отец сел ждать ее звонка, чувствуя угрызения совести из-за того, что позволил ей отправиться домой в таком состоянии, а я, далекая от того, чтобы чувствовать какие-либо угрызения, стала надевать то, что называла своей пижамой — шорты и футболку. Футболка обычно висела на спинке кресла, которое мне купила мама, чтобы у меня не искривился позвоночник. Кресло это было вообще-то офисным, и его спинку можно было устанавливать под любым углом. Сейчас я пользовалась им главным образом для того, чтобы вешать на него свою футболку. Стаскивая футболку со спинки кресла, я посмотрела на письменный стол, и мне показалось, что книги на нем лежат не так, как я их всегда клала. Кто-то положил их по-другому. Домработница должна была появиться здесь дней через пятнадцать (по углам комнаты уже накопилась пыль), а отцу вряд ли пришло бы в голову заходить в мою комнату. Что касается меня самой, то я не прикасалась к своему письменному столу — даже не стирала с него пыль — с тех самых пор, как сдала экзамены конкурсного отбора, и я прекрасно помнила, что учебник по философии лежал на учебнике французского языка слева, а справа находились мои тетради по испанскому языку, истории искусств и латыни. Рядом с ними лежал роман Гальдоса. Теперь же все это было разложено в ином порядке, а ящики стола были задвинуты до упора, тогда как я всегда оставляла их приоткрытыми на несколько миллиметров.

Я подумала, что Анна вряд ли стала бы тут что-то поправлять: не в ее это было стиле. Да, вряд ли здесь стала бы наводить порядок эта женщина с ее замшевыми юбками, ее блузками со стоячим воротником, ее кольцами на пальцах. Возможно, мои тетради сдул со стола ветер, и она, заметив это, подняла их и попыталась разложить все как можно аккуратнее. Я прошла по дому в полной тишине — тишине, которая давила на меня почти физически, как будто имела вес. Так давит на человека вода в бассейне, когда ныряешь на глубину. В подобном состоянии, когда кажется, что тебя слегка сдавливают какие-то руки, чувствуешь лучше и соображаешь лучше. Я направилась в спальню родителей. Я никогда не обращала на ящики в их комоде такого же внимания, как на ящики своего письменного стола, но у меня появилось ощущение, что их кто-то выдвигал и задвигал и что носки моего отца кто-то перекладывал. В шкатулке для драгоценностей все было на месте: никто ничего не утащил. Когда я открыла шкаф, мне показалось, что я почувствовала приятный запах духов Анны и что вешалки расположены не в том строго определенном порядке, в котором их всегда располагали мои педантичные родители, — близко, но не вплотную друг к другу. Сердце у меня екнуло. Я дрожащими руками расстегнула белый матерчатый чехол норковой шубы и залезла в карман, где должен был лежать шелковый мешочек с деньгами. Его там не было. Он почему-то лежал во втором кармане. Я достала его и пересчитала деньги. Они все были на месте. Тем не менее я была уверена, что положила деньги не в этот, а в другой карман.

Впрочем, хотя я и была в этом уверена, но не на сто процентов. Я иногда действовала машинально, и потом мне казалось, что я делала одно, а в действительности — совсем другое. Анна, по всей видимости, просто ходила по нашему дому и из любопытства повсюду заглядывала, а затем компенсировала это свое любопытство шикарным ужином. Мне, конечно, не понравилось, что, с одной стороны, она злоупотребила нашим доверием, но, с другой стороны, она ведь ничего не взяла. Мы, люди, далеки от совершенства и все время обманываем друг друга. Как бы там ни было, у мамы в данный момент не имелось какой-нибудь другой подруги, которая бы о ней заботилась. Мама уделяла чрезмерно много времени своей семье и своим наваждениям, забывая о том, что жизнь заключается не только в этом. Мама была абсолютно не права в том, что пыталась приучить меня быть очень требовательной по отношению ко всему остальному миру. Сейчас в нашей жизни наступил момент, когда нужно было не требовать, а просто пытаться жить по возможности лучше. Анна и старалась сделать так, чтобы наша жизнь была лучше. Я уже даже начала сожалеть, что не насладилась в полной мере устроенным ею для нас шикарным ужином. Бессмысленные самопожертвования не помогали ни моей маме, ни вообще кому-либо. Тем не менее у меня в душе остался неприятный осадок оттого, что Анна обшарила наш дом.

Я не стала ни о чем рассказывать отцу, который, услышав, как зазвонил телефон, воскликнул: «Наконец-то!» — радуясь, что теперь уже сможет лечь спать. По мере того как минуты текли одна за другой, поступок Анны вызывал у меня все больше неприязни. Я бросила бутылочку с дорогим уксусом и изящные кухонные щипцы в мусорное ведро, решив, что, если Анна потребует объяснений по поводу того, куда они подевались, я просто скажу, что не знаю. Впрочем, а с какой стати я должна давать какие-то объяснения Анне в своем собственном доме?

В следующий раз, когда Анна и отец встретились, меня с ними не было. Они случайно столкнулись в больнице и пошли перекусить в какое-то заведение, находящееся неподалеку. Моему отцу не очень-то хотелось ужинать, тем более что вместе с пивом Анна заказала ему одно из нелюбимых им мясных блюд.

— Анна всегда добивается своего, — сказал отец. — Клянусь тебе, мне совсем не хотелось туда идти.

Я не знала, что сказать в ответ, потому что помнила, как Анне удавалось заставить нас пойти поразвлечься.

— Завтра я иду к детективу. Как думаешь, он возьмет с меня какие-то деньги? — спросила я с абсолютно невозмутимым видом.

— О чем это ты? — насторожился отец, поправляя очки.

Я решила, что нет нужды вдаваться в объяснения, потому что он и сам прекрасно понимал, что разговор пойдет о его жене, то есть моей маме, находящейся сейчас больнице, и, возможно, о ее умершей дочери.

— Я не знаю, что случилось с той девочкой, папа, и мне хочется это узнать. Мне нужно, чтобы мама могла спать со спокойной совестью. Не важно, ошибается она или не ошибается. Она страдала и заболела как раз оттого, что не смогла толком ничего узнать.

Я не была уверена в том, что сама не заражусь одержимостью мамы, пытаясь помочь ей спастись от этой одержимости. Та Вероника, которая скрывалась во мне и заметить которую было непросто, начинала действовать. Отец, занервничав, достал из кухонного шкафа бутылку виски и налил себе полбокала. Выпив, он налил себе еще треть. Затем, не отрывая взгляда от бокала, он сказал, что уже проходил через это с моей матерью, что он тоже человек, что он тоже имеет право высказывать свое мнение и что его мнение заключается в том, что если Лаура и в самом деле не умерла во время родов, то у нее сейчас своя жизнь и она, вполне возможно, отнюдь не будет рада услышать то, о чем нам хотелось бы ей сообщить. Что, негодовал он, я могу сделать? Кому я смогу помочь? Произошло несчастье, и что-то изменить было уже невозможно. В подобных случаях никогда ничего невозможно изменить.

Я сказала отцу, чтобы он не пил так много, иначе в конце концов станет похож на отца Хуаниты.

Отец с горечью посмотрел на меня и резким движением поставил банку с пивом на стол. Наша семья трещала по швам. Мы или сдерживались и не говорили друг другу того, что чувствуем, или же говорили это и тем самым делали друг другу больно.

— Какой еще отец Хуаниты? Кто это такой?

Поскольку отец с утра и до вечера работал, ему до сих пор не довелось увидеть мою подругу Хуаниту. Мы ходили с ней в один класс и были соседками. Когда она смеялась, у нее на щеках появлялись ямочки, из-за чего я очень ей завидовала. А еще Хуанита делала вид, что не замечает своего отца, когда мы видели, как он выходит из бара торгового центра, сильно пошатываясь.

16

Лаура, пусть эта фотография хранится у тебя

На одном из столиков в гостиной откуда ни возьмись появилась моя фотография, сделанная уже давным-давно — еще тогда, когда я ходила в свою первую школу, называвшуюся «Эсфера». Тогда мне было всего лишь десять лет, а сейчас уже исполнилось девятнадцать. В той школе мы не носили форму, как в школе «Санта-Марта», где почти все сотрудницы были монахинями. А еще у нас в той школе был тренер по баскетболу, которого звали Олаф. Я помню черты его лица так хорошо, как будто видела его секунду назад. Чем ты моложе, тем отчетливее тебе видны очертания лица, веснушки, ресницы, морщинки, форма пальцев — все это бросается в глаза в мельчайших деталях. В ту эпоху моей жизни мне навсегда запомнились запахи, исходившие от одноклассников, голоса учителей, мелкие повреждения на поверхности оборудования спортивной площадки… Однако я не помнила, чтобы кто-то сфотографировал меня на этой площадке и сделал фотографию. Эту фотографию. Более того, я никогда не видела ее ни в одном из наших фотоальбомов. В общем, эта фотография была для меня чем-то абсолютно новым.

Стрелки часов показывали половину десятого. Я только что вернулась домой из хореографического училища. Бабушка Лили уже надела пижаму из белого шелка (в которой ее грудь и бедра выделялись так, будто она была скульптурой), а мама готовилась пойти куда-то с друзьями. Мне в такое время суток нравилось ужинать, глядя в телевизор и слушая краем уха шум снующих по улице машин, которые на сегодня уже остались для меня по ту сторону входной двери. Я уже могла больше не обращать внимания ни на бибиканье, ни на повизгивание тормозов, ни на звуки сальсы, доносящиеся из какого-нибудь автомобильного окошка.

— Где вы взяли эту фотографию?

Я помнила, что джинсовый комбинезон, в котором я была запечатлена на фотографии, вместе с другой одеждой, которая мне стала мала, мы передали в местный церковный приход, а баскетбольный мяч до сих пор, наверное, лежит у нас в кладовой. От возраста десяти лет до девятнадцати прошла, мне казалось, целая вечность.

— Возьми, Анна оставила это для тебя, — сказала мама, передавая мне пудреницу с логотипом компании «Диор». — Она сказала, что эта пудра того же оттенка, что и твоя кожа, и что с ее помощью можно скрыть прыщики, которые у тебя время от времени появляются.

Емкости в пудренице были почти полными, а с обратной стороны крышки было зеркало.

— Эту фотографию тоже принесла Анна?

— Она, наверное, нашла ее где-то у себя дома. Пусть эта фотография хранится у тебя.

Я легла спать рано — после того как сделала бабушке Лили массаж ступней и посмотрела сериал, в котором снималась моя двоюродная сестра Кэрол. Лили смотрела каждую очередную серию с таким видом, как будто снималась сама, но при этом почти не вникала в ход событий. Если Кэрол не появлялась на экране более пяти минут, Лили сердито вставала и с мрачным выражением лица шла спать.

— Они не ценят ее талант, — говорила она. — Это все равно что метать бисер перед свиньями.

17

Вероника хочет знать

Это был маленький офис с гипсокартонными перегородками, выкрашенными в серый и белый цвета. На столе секретарши в керамической тарелке, примерно на треть заполненной водой, лежал пасхальный цветок. На маленьком дополнительном столике стояли несколько чашек и кофейник. Чуть дальше у стены виднелся металлический картотечный шкаф, из замка которого торчал ключ. На шкафу стояли в рамках несколько фотографий. Фамилия детектива была Мартунис. Встретиться с ним без предварительной записи было практически невозможно. «Вы секретарь детектива?» — спросила я у сидевшей в офисе женщины. «Я его помощница. Меня зовут Мария, — ответила она. — Ты можешь рассказать мне, по какому делу сюда пришла. Мы потом сами тебе перезвоним».

Я сказала, что меня зовут Вероника, что я дочь Роберты Моралес и просто хочу познакомиться с детективом. Мария слушала меня, не переставая работать на компьютере: ее большие и сильные руки бегали по клавишам. Возможно, она пыталась найти в базе данных файл, посвященный моей матери.

— Познакомиться с ним?

— Да, мне хотелось бы с ним познакомиться.

Мария остановилась и впервые пристально посмотрела на меня непонятного цвета глазами — то ли серыми, то ли зелеными, то ли голубыми. Глаза эти не были невзрачными, но я не стала бы утверждать, что они красивые.

— Хорошо, присядь на минуточку, — сказала она, указывая на два серых стула возле стены. — Я посмотрю, что могу для тебя сделать.

Перед стульями стоял низенький столик с журналами. Это означало, что посетителям иногда приходится ждать. Наверное, они могли случайно встретить здесь, в офисе детектива, какого-нибудь своего знакомого и таким образом попасть в неловкое положение. На одном из стульев сидел мужчина — лысый, с большими пучками волос над ушами. Его руки, насколько позволяли видеть рукава, были очень белыми и полными, без волосяного покрова. На запястье у него виднелись часы размером чуть ли не с кулак. Судя по джинсам, сегодня у него был выходной день. На безымянном пальце у него было обручальное кольцо. Лежащие на столике журналы выглядели такими потрепанными, что, пожалуй, их могла листать моя мама, когда приходила сюда несколько лет назад и сидела на стульчике, размышляя о том, что же она скажет детективу и его помощнице.

Мария, набрав на телефоне какой-то номер, разговаривала так тихо, что было просто невозможно услышать, что она говорит. Она поэтому даже не стала прикрывать рот рукой. Закончив разговор, она встала, вышла из-за стола и подошла ко мне. На ней были туфли на тонких серебристых каблуках — настолько тонких, что они вдавливались в ковровое покрытие. Одета она была в облегающие джинсы и что-то вроде красной кофточки с очень большими вырезами на спине, на боках и на груди. Шла она, горделиво расправив плечи и, казалось, внутренне радуясь тому, что ее длинные, гладкие черные волосы покачиваются при ходьбе, скользят по ее щекам и плечам и цепляются за бретельку лифчика.

Я, сидя на сером стуле и держа в руках журнал, смотрела на нее, наверное, с открытым ртом. Она остановилась напротив меня, поставив ноги в туфлях на серебристых каблуках так, как будто собиралась нанести мне удар ногой. Ей, несомненно, доводилось держать в своих больших руках пистолет далеко не одной марки, и она умела метко стрелять. А еще она наверняка помнила мою мать.

— Он будет здесь через полчаса. Ты можешь сходить куда-нибудь и вернуться.

— Я лучше подожду здесь, — ответила я.

Она, чуть-чуть наклонив голову вправо, собрала волосы и в задумчивости закрутила их в узел. Я подумала, что ей больше идут распущенные волосы: благодаря им ее крупное лицо кажется не таким большим, и они частично скрывают ее довольно мощную челюсть.

— Может сложиться так, что и больше, чем через полчаса, — сказала она. — Сидеть здесь тебе будет скучновато.

— Мне есть над чем поразмыслить, — откровенно призналась я. — Мне нужно побыть в месте, которое бы мне ни о чем не напоминало и в котором мой мозг мог работать, ни на что не отвлекаясь.

— Как хочешь, — сказала Мария.

И она направилась к своему столу, выпустив волосы из рук. Они снова стали покачиваться туда-сюда, чиркая по ее спине. Эта женщина явно гордилась своим телом, и я готова была дать голову на отсечение, что в свободное от работы время она либо занимается в спортзале, либо разглядывает всю себя в зеркале.

Мои родители познакомились случайно на пляже. Они до этого никогда не встречали друг друга. У них не было в жизни абсолютно ничего общего. Отец учился на менеджера по туризму, а мама работала продавщицей в большом универмаге. Их родители жили в совершенно разных местах: родители отца — на Канарских островах, а родители матери — на средиземноморском побережье Испании. Сколько же должно было произойти совпадений, чтобы эти два абсолютно разных человека встретились и чтобы у них родились именно мы с братом. Сколько миллионов глаз, ртов, костей, клеток, сколько миллиардов людей были необходимы для того, чтобы мы появились на свет, а еще до этих людей — сколько миллиардов животных, бактерий, лет, черт знает чего еще… И в конце концов появились мы. Какое значение могла при этом иметь смерть Лауры?

Ладно, хватит пустословия. Судя по этой помощнице детектива и по его фамилии Мартунис, сам детектив, наверное, представлял собой крепко сложенного мужчину с восточно-испанским акцентом и с татуировками на руках. Я никогда не разговаривала с подобного типа людьми, но мне почему-то подумалось, что я должна изложить суть дела максимально лаконично — должна говорить короткими и четкими фразами, не примешивая к фактическим данным своих чувств и эмоций и не жалуясь на жизнь.

Мужчина, сидевший рядом со мной, поднялся со стула.

— Я обещал детям, что свожу их в зоопарк, — сказал он, проводя ладонями по пучкам волос на голове. — Я уже опаздываю. Я приду завтра.

Как только он ушел, помощница детектива жестом подозвала меня, и мы прошли за перегородку — туда, где, по-видимому, находился рабочий кабинет ее шефа.

— Терпеть не могу ревнивых мужчин, — сказала Мария.

Затем она попросила меня рассказать ей все так, как будто она и есть Мартунис, потому что ее шеф вернется не раньше чем через две недели.

— Насколько мне известно, мама нанимала вас, чтобы вы нашли мою сестру.

Мария сжала одну руку другой. В этом ее жесте почему-то чувствовались сила и уверенность в себе. Руки были душой всего ее организма — подобно тому, как у других людей такой душой являются глаза или рот.

— Мою сестру Лауру, — добавила я.

— Твоя мама, наверное, не знает о том, что ты пришла сюда.

Я в знак подтверждения ее слов отрицательно покачала головой. Лицо Марии покрывал очень толстый слой макияжа, скрывавший следы от прыщей, которые у нее когда-то были.

— Я просто хотела выяснить, умерла моя сестра во время родов или она жива. Сеньор Мартунис об этом знает?

— Почему бы тебе не спросить об этом свою маму?

— Она думает, что мне ничего не известно. Я узнала о Лауре совершенно случайно. Насколько мне известно, в настоящее время только одна мама убеждена в том, что Лаура жива и что ее похитили у нее после родов. Никто другой, даже отец, в это не верит.

— Это вопрос внутрисемейных отношений, вопрос доверия между детьми и родителями, между мужем и женой. Я не могу совать в это свой нос. Наша задача — собирать нужную клиентам информацию и передавать ее им.

— Это вы дали моей маме фотографию девочки лет десяти с баскетбольным мячом в руках?

Помощница детектива недовольно скривила губы.

— Мама сейчас в больнице, — поспешно сказала я. — Ей будут делать операцию на сердце. Это вопрос жизни и смерти. Мне необходимо ей помочь. Если ее дочь и в самом деле умерла, мне хотелось бы открыть ей на это глаза при помощи какого-нибудь убедительного доказательства, чтобы она отправлялась в операционный зал со спокойной душой.

— Будь очень осторожна, — сказала Мария. — Интуиция матери — нечто такое, во что следует верить, да и я — исходя из того, что мне известно, — сказала бы, что Лаура скорее жива, чем мертва. К сожалению, мы не смогли продолжать расследование. Мы тратили уплаченные за это расследование деньги как можно экономнее, но они все равно закончились, а мы ведь не работаем бесплатно — нам нужно получать какую-то прибыль. Когда я говорю прибыль, я не имею в виду большие барыши. Мы можем работать и за сравнительно небольшую, но все же справедливую плату. — Сделав небольшую паузу, Мария продолжила: — Не могу заявлять со стопроцентной уверенностью, но мне все же кажется, что мы еще тогда выяснили, в какой школе учится пресловутая Лаура.

— И сфотографировали ее.

— Нет, ее сфотографировала твоя мама. Она целый день слонялась по этой школе, наблюдая за Лаурой на переменах и расспрашивая учителей, пока кто-то не поднял тревогу, и тогда интересующую нас девочку быстренько забрали из этой школы — что, кстати, послужило подтверждением того, что мы шли по правильному пути. Мы могли бы продолжить расследование, но твоя мама попросила нас прекратить его. Она была не в состоянии оплатить расходы, да и от нахлынувших эмоций у нее начались нелады с нервной системой — она словно не могла понять, что же делать с открывшейся ей правдой.

— А как называется эта школа? — с замиранием сердца спросила я.

Мария подняла взгляд к потолку, пытаясь вспомнить.

— Не помню. Мне нужно посмотреть архивные материалы.

Взглянув на наручные часы, украшенные очень тонкой золотой цепочкой, она сокрушенно покачала головой. Это означало, что сейчас уже больше времени, чем она предполагала и что разговаривать со мной ей уже некогда.

Я поблагодарила ее, чувствуя, как ком подступает к горлу.

— Вы знаете о моей маме больше меня. Вы, похоже, верили в нее больше, чем собственный муж.

— Понимаешь, мне известны о многих людях совершенно невероятные вещи, — сказала Мария, садясь на свое место. — Вещи, которые не можешь себе даже представить. Хорошо узнать человека очень и очень трудно. Людей узнают не умом, а сердцем.

Я была рада тому, что она разоткровенничалась и слегка ударилась в сентиментальность. Теперь мне нужно было сходить в туалет, умыться и посмотреть на себя в зеркало — посмотреть на себя для того, чтобы вернуться к своему обыденному «я». Я направилась к выходу мимо ее стола. Мария уже разговаривала с кем-то по телефону. Я в знак прощания жестом показала, что ухожу, а она вдруг, не переставая разговаривать, протянула руку и, ухватившись за мое запястье, пожала его. Я почувствовала, какая сильная у нее рука.

Еще она попросила того, с кем говорила по телефону, секунду подождать и сказала мне:

— Та школа называлась «Эсфера».

И она продолжила телефонный разговор.

Я стала ее благодарить, но она меня уже не слушала.

«Эсфера», по-видимому, была той самой школой, в которую мама приводила меня с братом как-то раз зимним днем — возможно, в январе — семь лет назад. Мы с Анхелем так тогда и не поняли, зачем туда ходили. Наша мама в течение часа наблюдала как завороженная за игрой в баскетбол на спортивной площадке. Это был странный день — один из тех дней, которые навсегда остаются в памяти, потому что они не похожи ни на какие другие дни. Нелепость, которая теперь приобретала глубокий смысл. Как же часто в жизни благодаря всего лишь простенькому объяснению глупости и нелепости перестают быть глупостями и нелепостями! Я поискала улицу, на которой находилась эта школа, на карте. Она была за парком Сан-Хуан-Баутиста. Именно по этому парку мы, наверное, и шли в тот далекий день. Я тогда не обращала внимание на то, где мы идем, и думала лишь о том, что мы при этом делали. Мне запомнилось только, что, когда мы заходили в метро, на улице было еще светло, а когда вышли из него, — уже темно. Из метро до той школы мама шла с какой-то определенной целью, а мы с братом, поеживаясь от холода, просто шагали слева и справа от нее, как маленькие солдаты.

Сейчас на дворе был сентябрь. По мере того как дни мелькали один за другим, температура понижалась, ночью становилось уже довольно прохладно, дул ветерок, однако ему было, конечно, очень далеко до ледяного ветра в тот далекий день. Вспоминая о нем, я снова почувствовала, как холод пронизывает меня, ребенка, аж до костей, хотя сейчас я была уже не ребенком, а взрослой девушкой довольно крепкого телосложения, способной выносить и не такие холода. Чтобы предпринять это путешествие в прошлое, я надела куртку, подаренную мне родителями на Рождество. Она была тускло-коричневого цвета, с пряжками и застежками-молниями на рукавах. Если расстегнуть эти застежки, то становились видны рукава рубашки или свитера, которые я носила под курткой. Я старалась надевать ее со спортивным костюмом и не носить уж слишком часто, чтобы она не потерлась. Когда мне подарили эту куртку, она стала для меня очень приятным сюрпризом, потому что была довольно дорогой. Мама сказала, что куртка мне очень идет. В то Рождество я работала в торговом центре «Эль-Корте-Инглес», заворачивала там рождественские сувениры, а на заработанные деньги купила всем подарки: маме — флакон духов «Шанель № 5», отцу — ремень, Анхелю — несколько приключенческих романов. Мама сказала, что не хочет привыкать к таким дорогим духам, однако решила, что они послужат неплохой визитной карточкой при общении с клиентами, и стала пользоваться ими каждый раз, когда отправлялась на работу. Они у нее, тем не менее, все еще не закончились.

Помнил ли о том далеком январском дне Анхель? Мне не хотелось ему пока ни о чем рассказывать. Зачем заставлять брата напрягать память и вообще усложнять ему жизнь? Он и без того был довольно странным юношей. Он в тот день, насколько я помню, смотрел то на мелькающую за окном вагона темноту, то на нас с мамой невидящим взглядом. Ему тогда, конечно же, даже голову не приходило, что несколько лет спустя я буду вспоминать об этой сцене, сидя в таком же вагоне метро. Я вышла на станции пересадки и перешла на другую линию, смутно припоминая, что мы сделали то же самое семь лет назад. Мы шли очень быстрым шагом — почти бежали — за мамой, причем не столько я, сколько Анхель. Он бежал, с трудом передвигая ноги, потому что они у него все время болели.

Хорошо это или плохо, но детство мое уже закончилось, и я теперь тосковала по нему — тосковала сейчас так сильно, как никогда раньше. Мне вспоминалось, как мы отдыхали летом в Аликанте, как бегали туда-сюда просто потому, что нам нравилось бегать, как смеялись и плакали просто потому, что нам так хотелось. Я, наверное, никогда уже не буду жить сегодняшним и только сегодняшним днем, потому что я теперь очень много думала о будущем — будущем своей матери и будущем вообще всех своих ближайших родственников, — а также о том, что я пропущу один год обучения в университете. А может, я встречу свою большую любовь? Моим подругам очень нравилось смотреть романтические фильмы. Мне же такое смотреть не нравилось, потому что после них я всегда выходила из кинотеатра расстроенной. Меня раздражали поцелуи и страстные взгляды, которыми обменивались актеры и актрисы: мне казалось, что это как раз то, чего лично я была лишена всю свою жизнь.

Когда мне оставалось ехать еще две остановки, подошел какой-то парень и вручил мне приглашение на концерт, который давала в одном из молодежных клубов его музыкальная группа. Группа эта называлась «BJ3436» — как какая-нибудь недавно открытая планета. Парень смотрел на меня пристальным взглядом, не моргая. Он сказал, что ему очень хотелось бы увидеть меня на концерте, а также проводить меня, куда бы я сейчас ни направлялась. Я ответила, что моя сегодняшняя поездка имеет особое значение и что я предпочитаю побыть сейчас одна, но я постараюсь — если смогу — прийти на концерт и послушать, как он выступает.

— Думаю, ты не придешь, — сказал парень, по-прежнему глядя мне прямо в глаза.

— Почему?

— Потому что если ты даже сейчас, во время этой скучной поездки в метро, не хочешь со мной пообщаться, то тем более не захочешь ехать черт знает куда только ради того, чтобы меня увидеть. Ты забудешь о своем обещании. Я запишу тебе свой номер телефона.

Он достал шариковую ручку, взял меня за руку и написал что-то на моей ладони.

Он вышел на той же станции, что и я.

— Если придешь, позвони мне, чтобы я нашел тебя после концерта. И если не придешь, тоже позвони.

— Ты не спрашиваешь разрешения, прежде чем писать на руке?

— Когда у меня нет на это времени, то не спрашиваю.

Возле телефонного номера он написал свое имя: Матео.

Как это было некстати! В какой-нибудь другой момент мне понравилось бы, что он ведет себя так напористо и появился как раз тогда, когда я подумала о своих шансах встретить любовь. Волосы у этого парня были почти такими же длинными и растрепанными, как у меня. Сережек в ушах у него, правда, не было, зато на правом безымянном пальце красовался большой перстень из потемневшего серебра с изображением кобры. Одет он был в джинсы и черную футболку навыпуск. Мне очень не понравилась его коротенькая и тоненькая, клинышком, бородка, но бородку ведь можно и сбрить. Больше всего мое внимание привлекли его глаза: немного заспанные, задумчивые — как у поэта, — с веками, которые, казалось, так и норовили сомкнуться. Я никогда не общалась с человеком творческим, но сейчас был неподходящий момент для того, чтобы об этом думать.

Я медленно шла вдоль парка — как в тот далекий день, но только сейчас было светло. Запахи были, наверное, такие же, как и тогда. А вот я была уже совсем другой, внутри меня все изменилось. В тот далекий день мне казалось, что любой запах и звук являются гораздо более значительными, чем я. Теперь же я была гигантом, движущимся в свое прошлое на ногах со ступнями тридцать восьмого размера шагами длиной почти в метр. Я лишь смутно помнила, как выглядела та школа, однако что-то мне подсказывало, что вот эта калитка в заборе — именно та калитка, через которую я когда-то проходила с мамой. Из глубин памяти стали выплывать различные мелкие детали. На кирпичном фасаде виднелось наименование школы в виде букв, сделанных из черной проволоки. Спортивная площадка была освещена солнцем, и на ней, как и тогда, играли в баскетбол — а сейчас еще и в теннис — школьники и школьницы. Ограждение, на которое опиралась мама, когда наблюдала за игрой в баскетбол, было таким же, каким запечатлелось в моей памяти, хотя мне и не запомнился его цвет. Сейчас оно было зеленым.

Я села на каменную скамью. Несколько девочек надели спортивные штаны поверх шортов, в которых играли в баскетбол, натянули футболки, повесили на плечо свои сумки и прошли, над чем-то хихикая, мимо меня. Я тоже когда-то была, как и они, веселой и беззаботной. А еще счастливой. Да, я была счастлива в те моменты, когда мне удавалось забыть обо всех своих проблемах… Я прошла по выкрашенному в красный цвет бетону в сторону центрального корпуса: в комнате секретаря директора, как я увидела через окно, кто-то находился.

Женщина лет пятидесяти с волосами, выкрашенными в платиновый цвет, с длинной челкой, зачесанной направо, и в очках в золотистой оправе торопливо запихивала какие-то папки в сейф, чтобы закрыть его на ключ. Она уже собиралась уходить. Мне вспомнилась учительница биологии, которая настолько перегружала себя административной работой, что подорвала здоровье и попала в больницу.

Когда я заговорила с женщиной, она испуганно повернула голову в мою сторону, подумав, наверное, что сейчас ей помешают быстро все закрыть и уйти домой.

Я сказала, что ищу свою бывшую одноклассницу, с которой училась вместе семь или восемь лет назад, и что это вопрос жизни и смерти, потому что ее мама очень сильно заболела и не может ее разыскать. На лице женщины появилось выражение досады: ну почему я решила устроить эти поиски именно сейчас, когда она уже собирается домой?

— Административные работники придут завтра в девять утра. Я скажу, чтобы они тебе помогли. Я всего лишь секретарь. Восемь лет назад я здесь не работала.

Я быстрым шагом отправилась обратно той же дорогой. Поездка в метро показалась мне бесконечно долгой: я возвращалась в свое настоящее.

Я зашла проведать маму. Я сказала ей, что у меня очень много работы, что на медицинском факультете уже начались занятия и что у меня не было возможности навестить ее раньше. Она смотрела на меня как сквозь розовые очки: ей нравилось осознавать, что я уже как-то устраиваюсь в жизни. Она подняла руку — руку столетней старухи — и убрала с моего лица прядь волос.

— Какая ты красивая…

Я никогда высоко не ценила то, что мама считает меня красивой. Она ведь была моей матерью, а я — ее дочерью: как говорится, родная кровь. Однако сегодня ее слова прозвучали так, словно она осветила меня сильным и таинственным светом своих глаз. Она как бы благословляла меня, тем самым заставляя быть красивой и вообще такой, какой она хотела меня видеть.

— Как у тебя обстоят дела с учебой в университете? Тебе трудно?

Я рассказала ей все то, что, как мне казалось, происходило бы со мной, если бы я и в самом деле ходила на занятия в университет. Я рассказала ей о своих однокурсниках, о преподавателях, о занятиях по биологии. В глубине души мне было очень стыдно. Стыдно и больно оттого, что я обманываю маму, но другого выхода не было. Правда очень ее расстроила бы, а мне не хотелось обременять ее своими проблемами. Когда-нибудь я обязательно сделаю все то, что мне следовало делать сейчас. Я просто рассказываю обо всем этом как бы заранее — еще до того, как оно произойдет.

— Я очень довольна, мама. Все будет хорошо.

Она с облегчением вздохнула: ее дитя благополучно устраивается в жизни.

В субботу вечером я сообщила отцу, что иду на концерт и вернусь домой поздно. Он сказал, что идет к маме, что будет с ней до тех пор, пока не принесут сок, который она пьет на ночь, и что все воскресное утро он тоже проведет с ней: они будут читать газеты и воскресные приложения к ним. Он также отнесет ей журналы и парочку небольших романов. Он чувствовал себя намного спокойнее, когда находился рядом с ней в больнице, а не сидел дома на диване, размышляя о том, как Бетти себя чувствует, и терзаясь невеселыми мыслями. Я тоже чувствовала себя намного спокойнее, когда папа был рядом с мамой. Пока он находился рядом с ней, глядел на нее и разговаривал с ней, ничего плохого произойти не могло.

Я оделась точно так же, как и в тот день, когда ехала в школу «Эсфера» и Матео встретился мне в метро. Еще я прикрепила небольшое ювелирное украшение на крыло носа, специально для этого проколотое, и накрасила ресницы и веки, используя один из тех — уже не новых — косметических наборов компании «Диор», которые мне подарила Анна. Можно сказать, я привела себя в самый лучший вид, в какой только могла.

Чтобы попасть в молодежный клуб, в котором собиралась дать концерт группа «BJ3436», мне пришлось пересечь весь Мадрид. На это у меня ушло около часа. У входа толпились как юноши и девушки, внешне похожие на меня, так и радикально настроенные панки. Сильно пахло марихуаной. На входе путь мне преградил парень с грязными ногтями. «Ты можешь заказать себе банку пива», — сообщил он. Я заказала ее, подойдя к металлической стойке и протиснувшись между довольно потных плеч и рук. Матео уже стоял на сцене вместе с тремя другими музыкантами и что-то наигрывал на гитаре. Он был одет в ту же самую черную футболку, она ему очень шла. Когда он в очередной раз посмотрел прямо перед собой, мне показалось, что он меня заметил, однако снова перевел взгляд на свою гитару. Помещение клуба постепенно наполнялось публикой с «ирокезами» на голове и татуированными спинами, а также теми, у кого внешность была не столь экзотической. Мама, мне подумалось, сейчас находится совсем в другом мире, отец — тоже. Чтобы попасть сюда, мне пришлось не только пересечь весь город, но и вырваться из привычной для меня и вообще для всей нашей семьи жизни. Я предавалась этим размышлениям до тех пор, пока музыканты не начали выступление. Играли и пели они, в общем-то, неплохо. У них были собственные песни. Во время исполнения второй из них Матео снял футболку, утратив в результате этого часть своей привлекательности. Зато он спел довольно красивую песню о любви. Судя по разговорам ребят вокруг, они почти все знали друг друга. Они, по-видимому, частенько посещали концерты этой группы, а то и вообще дружили с ее участниками. Ну почему я была старше их всех? У меня не получалось полностью отдаться во власть чувствам и эмоциям, не получалось полностью забыться. Когда был объявлен небольшой перерыв, я вышла покурить. Мне протянул джойнт[1] какой-то парень — длинный и тонкий, как жердь.

— Ты знакома с кем-то из этих музыкантов? — спросил он.

— Да, с Матео, — ответила я.

— А-а! Я тоже с ним знаком.

Мы сделали по очереди несколько затяжек. Я чувствовала себя все лучше и лучше.

— Надо будет погромче ему аплодировать, — снова заговорил парень, которого я уже мысленно окрестила Жердью.

У меня на руке все еще были написаны номер телефона и имя, хотя чернила уже потускнели и стали похожи на татуировку.

Парень покосился на эти каракули на моей руке.

— А сколько времени ты с ним знакома?

Я попросила дать мне сделать еще одну затяжку и направилась в зал, так и не ответив на его вопрос: мне не хотелось давать никаких объяснений.

Когда Матео и его товарищи снова вышли на сцену, публика начала хлопать в ладоши, свистеть и шуметь, тем самым выражая свою поддержку музыкантам. Вторая часть концерта показалась мне длинноватой. Оглянувшись назад, я увидела, что Жердь, несмотря на окружающий нас полумрак, пытается меня рассматривать. У него были длинные волосы с пробором посредине, из-за которых я могла лишь частично видеть его глаза, нос и рот, однако почувствовала, что он на меня пялится. Ему, наверное, было очень интересно, кто я такая. После последних аплодисментов, свиста и криков музыканты спустились со сцены и подошли к стойке бара, где их тут же окружили друзья и почитатели. Я направилась к Матео и уже почти протиснулась сквозь толпу к нему, как вдруг меня опередила какая-то юная девица, разодетая в стиле «панк». Ее красивые золотистые волосы были довольно коротко подстрижены и собраны вверху в небольшой «ирокез». Кожа у нее была такой белой, а глаза — такими голубыми, что, казалось, ее вырастили в стерильных условиях, что на нее никогда не падал ни один луч солнца и что ее родила не обычная женщина, а ожившая золотая статуя. Я тут же мысленно окрестила ее Принцесской. Длинные ноги этой девицы были облачены в черное трико, сливающееся в полумраке с ее черными военными ботинками. Одна из ног Принцесски обвила ногу Матео. Он поцеловал эту девицу в губы, накрашенные помадой цвета земляники. Несмотря на это, я не повернула назад и не ушла прочь, а наоборот, подошла к Матео так близко, что почти коснулась кончиков его ботинок своими потертыми кроссовками. На Принцесску я даже не взглянула. Матео ведь сам подошел ко мне в метро, сам пригласил меня на этот концерт, сам убедил меня согласиться потратить два часа на то, чтобы слушать его треньканье на гитаре.

Матео с удивленным видом посмотрел на меня. Он что, меня не узнал?

— Ты пришла, — констатировал он.

— Ты неплохо играешь на гитаре, — сказала я. — И людей здесь собралось немало.

Матео отстранился от Принцесски и указал мне на нее.

— Это Патрисия, — сказал он.

— Вероника, — представилась я, вспомнив, что еще не называла ему своего имени.

Мы с Патрисией отнюдь не горели желанием знакомиться друг с другом. Она снова прильнула к Матео и обхватила его рукой за талию. Эта Принцесска с «ирокезом» золотистого цвета тем самым пыталась дать понять, что я здесь лишняя.

— Послушай, — я старалась говорить очень отчетливо, чтобы мои слова услышала и Принцесска, — ты что, стал цепляться ко мне на днях в вагоне метро, сказал, что отправишься со мной хоть на край света и пригласил меня прийти сюда только для того, чтобы я сейчас стояла и смотрела, как ты с глупым видом хлопаешь ресницами?

Девица посмотрела сначала на Матео, а затем на меня. Я же смотрела только на Матео, а он — только на меня.

— Я думал, что ты мне позвонишь, — сказал он, поднося открытую банку пива ко рту.

— Позвонить тебе, приехать сюда, поговорить с тобой… Не многовато ты у меня просишь?

Он кивнул и взял меня за руку:

— Пойдем со мной.

Я не стала отталкивать его, потому что в подобной ситуации лучше, когда что-то происходит, чем когда не происходит вообще ничего. Жердь и какие-то другие люди, которых я не знала, смотрели, как мы направляемся к выходу на улицу.

— Подожди, — сказал Матео. — Я забыл плащ.

— Я не могу ждать. Или плащ, или я.

Матео, секунду-другую поколебавшись, подошел к стоявшему неподалеку мотоциклу, достал два мотоциклетных шлема, и мы, не говоря друг другу ни слова, уселись на мотоцикл. Мы ехали минут десять и остановились перед баром на довольно невзрачной площади. Когда я сняла шлем, Матео быстро — так быстро, что я не успела никак отреагировать, — прижал меня к себе и поцеловал. Я почувствовала его мягкие губы, его язык. А еще я почувствовала его тело. Пряжка на его ремне, выполненная в виде металлического черепа, уперлась мне в живот. Его ладони нырнули под мою куртку. Мы сидели так, пока площадь вокруг меня не начала очень медленно кружиться. Когда Матео наконец предложил зайти в бар и чего-нибудь выпить, все вокруг изменилось и мы сами изменились. Матео обнял меня за плечи, и я сказала, что боюсь, как бы он не простудился из-за того, что я не позволила ему захватить плащ. Он признался, что этот плащ — одно из немногих воспоминаний, которые остались у него от отца, и что он носит его почти как талисман, поэтому я могу себе представить, как много для него значу, раз он решил рискнуть своим плащом.

В баре было очень яркое освещение. Мы сели неподалеку от стеклянных дверей, через которые была видна погруженная в полумрак площадь. Наш полумрак, наша площадь, наш бар… Официант сказал, что через полчаса заведение закрывается. Мы, не переставая смотреть друг на друга, заказали два бокала пива.

— Когда-нибудь я смогу рассказать о том, что ты заставляешь меня чувствовать. Сейчас не могу, — сказал Матео, убирая у меня с лица прядь волос — так, как это обычно делала мама.

Его слова были мне вполне понятны: я тоже не смогла бы рассказать, как мне сейчас хорошо с ним рядом. Всего лишь час назад я об этом не знала, даже не догадывалась, потому что тогда еще не существовал мир, принадлежащий лишь нам двоим.

— Почему ты привез меня сюда?

— Не знаю. Мне хотелось на тебя посмотреть. Я не мог ждать.

Мы выпили еще по бокалу пива, и настало время уходить. Официант сказал нам на прощание: «Спасибо. Вы красивая пара».

Выйдя из бара, мы принялись осматриваться в поисках какого-нибудь все еще открытого заведения, но не увидели ни одного. Я подумала, что ехать домой мне не хочется. Нет, еще не хочется.

— Я рядом с тобой как пьяный. Мне любое море по колено.

Мне хотелось сказать ему что-нибудь о Принцесске, о плаще, о концерте и обо всем том, чего я о нем еще не знала.

— И я.

Мы снова уселись на мотоцикл и отправились на поиски местечка, где можно было бы и дальше смотреть друг на друга и целоваться. Наконец мы остановились возле каких-то зеленых фонарей. Это был клуб, предназначенный главным образом для мужчин. Мы зашли в него и выпили еще по бокалу пива, не обращая на окружающих ни малейшего внимания.

— Если бы ты сегодня ушла, жизнь, наверное, продолжала бы быть очень скучной.

— И если бы ты не подошел ко мне в метро, мы не сидели бы сейчас здесь, в этом довольно странном местечке.

С той минуты, как мы познакомились, почти все наши разговоры вращались вокруг нас двоих. Окружающий мир для нас значения не имел. Мы словно появились на белый свет в том вагоне метро, и вся прожитая нами жизнь продолжалась лишь с мгновения нашего знакомства и до этого момента.

— Когда мы снова сможем увидеться? — спросил меня Матео.

— Я тебе позвоню, — ответила я. — На этот раз уже точно позвоню.

Он настоял на том, чтобы отвезти меня домой на мотоцикле, хотя я и говорила, что живу очень далеко.

— Но ты же умрешь от холода, — сказала я, все больше и больше чувствуя себя дурой из-за того, что не позволила ему взять плащ.

— Пустяки, — ответил Матео, стягивая со спинки стоявшего за соседним столиком пустого стула пиджак цвета морской волны с пуговицами, на которых был изображен якорь. — Если он может заплатить здесь себе за выпивку, то сможет и купить еще один такой пиджак, — добавил он, когда мы уже вышли на улицу.

Пиджак был Матео явно велик, однако благодаря ему я смогла быстро приехать домой по вечерним улицам — улицам нашего с ним вечера — между темнеющими в полумраке деревьями и под бледной луной. Прижавшись к спине Матео, я чувствовала от пиджака запах какого-то другого, очень крупного мужчины, который, сам того не ведая, помогал нам побыть еще немного вместе.

Мы слезли с мотоцикла. Нам очень не хотелось расставаться. Мы опасались, что в следующий раз все будет уже другим, что волшебство закончится. Матео, одетый в слишком большой для него пиджак, робко посмотрел на меня.

— Теперь ты моя девушка. Я не позволю тебе от меня сбежать.

Я ничего ему не сказала, предпочла промолчать, потому что теперь я была рядом со своим домом. Отец уже точно вернулся из больницы, и та жизнь, которой я жила до встречи с Матео, вот-вот снова станет расплющивать меня, как будто я попала под гусеницу танка. Я не сказала ему, что у меня нет времени быть чьей-то девушкой, что я не смогу посещать его концерты, не смогу ждать, когда он мне позвонит. Я, конечно, попытаюсь все это делать, однако я заранее знала, что справиться с такой задачей не смогу.

Я все время думала о нем — и когда бодрствовала, и когда спала. Мне казалось, что он постоянно находится рядом со мной — как моя вторая кожа, как моя вторая тень, как моя вторая жизнь. Мне казалось, что, даже если я не буду думать о нем, он все равно будет возле меня — и когда я пью кофе, и когда обхожу маминых клиентов. Мне пришла в голову мысль, что неплохо бы иметь такой мотоцикл, как у Матео: все в моей жизни сразу бы упростилось, и я успевала бы делать так много дел, что у меня появилось бы время и на то, чтобы быть его девушкой. Однако я знала, что о мотоцикле не могу даже мечтать. Мама была категорически против того, чтобы я и брат ездили на мотоцикле, и отец очень болезненно отнесся бы к тому, что я своевольничаю за спиной родителей и выдумываю что-то, когда мама находится в таком тяжелом состоянии. Поэтому мне не оставалось ничего другого, кроме как таскаться с товарами пешком и на общественном транспорте, стараясь распределять свои визиты к клиентам так, чтобы ходить как можно меньше. Меня теперь раздражали фешенебельные районы, старинные виллы, злые собаки, тихие улочки. Дома за высокими каменными оградами, из-за которых виднелись верхушки сосен, казались мне похожими на монастыри. Я всегда оставляла напоследок «роковую женщину», потому что она обязательно что-то покупала: она стала для меня чем-то вроде сладенького десерта после обычной пищи.

«Роковая женщина» всегда была дома. Она спросила через домофон, кто пришел, и с помощью дистанционного управления открыла мне калитку. Когда я подошла к входной двери дома, та была приоткрыта. Я поставила в прихожей, на мраморные плитки пола, чемоданчик с товарами, которые были предназначены не для этой женщины, и пошла с вторым чемоданчиком дальше. Из прихожей в глубину дома вела лестница, тоже мраморная. Такие лестницы я видела только в кинофильмах, снятых в сороковые годы. Я посмотрела вверх: слева и справа от балюстрады, сделанной из такого же красного дерева, как и стол у нас в гостиной, виднелись двери комнат. Я робко пошла дальше, размышляя над тем, как бы определить, какая из этих комнат является гостиной. Мне ни за что на свете не хотелось бы открыть какую-то не ту дверь и увидеть то, чего мне лучше бы не видеть.

Наконец я услышала ее голос:

— Пожалуйста, проходи.

Впервые в жизни я увидела ее одетой в нормальную одежду, а не в постоянно норовящий соскользнуть с плеч просторный шелковый халат. Она говорила тихим голосом и курила.

— Что ты принесла сегодня? Я тебя не ждала.

— Если хотите, я приду в другой раз. Не хочу вас беспокоить.

— Какая ты любезная! Твоя мама, должно быть, тобой довольна.

Я достала крем с золотыми крупинками, который стоил кучу денег. Она взяла его рукой, маникюр на которой был сделан на французский манер. Этой женщине, наверное, было хорошо за пятьдесят, но выглядела она лет на сорок, не больше. Десятилетия массажа, кремов и мраморных полов.

— Когда я была твоего возраста, я не делала ничего полезного. Я не училась и не работала. Я с удовольствием стала бы парикмахершей или же занялась, как ты, косметикой. Мне так жаль. Я не умею ничего делать.

Я не решилась спросить, за счет чего она может позволить себе жить в такой роскоши.

— А еще я могла бы заняться модой, — продолжала она. — У меня выработался бы хороший вкус, хорошее чувство стиля. — Она с горькой улыбкой посмотрела на меня. — Я возьму этот крем.

— Его отличительным компонентом являются крупинки золота…

— Хорошо. Такой крем мне и нужен. Что еще у тебя есть?

В течение пяти минут я продала ей товара на пятьсот тысяч песет.

— Подожди. Я схожу за деньгами.

Она потушила сигарету в серебряной пепельнице — пепельнице настолько безупречно чистой и блестящей, что мне стало так же не по себе, как если бы она потушила сигарету о собственную руку. Я никогда не видела эту женщину без ее своеобразного халата. Теперь, когда она была одета в брюки и блузку, ее формы просматривались гораздо отчетливее. Она была худощавой, но с довольно выпуклыми формами. Бедра, грудь, ягодицы. Возможно, она занималась плаванием или гимнастикой.

Мне пришлось ждать довольно долго, прежде чем она вернулась. Я поначалу даже начала переживать, что у нее не окажется наличных денег: мама предупредила, чтобы я не принимала оплату чеками. Через полчаса мое внимание привлекли какие-то звуки, похожие на стоны мужчины. Это был все тот же мужчина, что и всегда? Затем раздался шум, как будто из шкафа вытягивали ящики и швыряли их на пол. Я принялась обеспокоенно расхаживать по персидским коврам, которые покрывали пол этой огромной гостиной и которые было как-то совестно топтать ногами. Здесь имелся встроенный в шкаф мини-бар со множеством бутылок и бокалов, а у стен стояли столы с живыми цветами в хрустальных вазах. На каминной полке виднелись фотографии в рамках. Почти на всех была запечатлена «роковая женщина» и какая-то девочка — возможно, она же, но только в детстве. На окнах висели шторы, в небольшие промежутки между которыми была видна зелень сада. Чтобы поддерживать порядок в подобном доме, требовался, наверное, целый отряд прислуги, однако, кроме самой «роковой женщины», я не увидела здесь ни души.

«Роковая женщина» вернулась слегка вспотевшая и закурила сигарету, держа ее дрожащими руками. На ней была кофточка без рукавов с небольшим вырезом. Никаких синяков на ее руках и плечах я не увидела. Она сделала затяжку и, отведя руку с сигаретой в сторону, выдохнула дым так, что получилось колечко. Потом, достав из кармана деньги, она присела на диван.

— Извини, я не сразу вспомнила, куда положила деньги.

Она расплатилась со мной купюрами по две тысячи песет. Я протянула ей соответствующую накладную.

— Теперь вам этого добра хватит надолго.

Она не услышала того, что я сказала, — видимо, думала о чем-то своем. Несколько секунд спустя она указала сигаретой на накладную.

— Зафиксируй время продажи. Так твои начальники будут знать, что ты не теряешь время попусту.

В том, что она мне посоветовала, не было никакого смысла, потому что в фирме, на которую я работала, имело значение лишь общее количество проданных товаров, но отнюдь не время, за которое эти товары были проданы — за десять минут или за десять часов. Поэтому я поначалу даже не пошевелилась, чтобы что-то там записывать. Но потом я увидела, что «роковая женщина» с напряженным выражением лица смотрит то на накладную, то на меня. Я написала на накладной: «Время продажи: 12.00». «Роковая женщина» с облегчением вздохнула. Я дала ей копию накладной, она сложила ее вдвое и сунула в карман. Я обратила внимание на то, что она положила ее именно в карман, а не в ящик какого-нибудь шкафа.

— Я сейчас поеду в центр города, — сказала она. — У тебя ведь нет машины, правда? Хочешь, я тебя подвезу? Могу отвезти тебя туда, куда скажешь. Мне нравится водить автомобиль.

Я невольно подумала, что «роковая женщина» ведет себя сегодня как-то странно. Очень странно. У меня возникло опасение, что я могу ввязаться во что-то нехорошее, однако я собиралась поехать в школу «Эсфера», добираться до которой на общественном транспорте с моими тяжелыми чемоданчиками пришлось бы не менее часа, а потому, если бы «роковая женщина» подвезла меня туда, это было бы очень даже кстати.

Я сказала ей адрес.

— Мне нужно в этой школе кое с кем встретиться.

Когда мы сели в автомобиль — «мерседес» с обивкой из бежевой кожи, — «роковая женщина» швырнула жакет, который перед этим достала из стоявшего в прихожей причудливого шкафа, на заднее сиденье и включила музыку. Я еще никогда не видела ее такой спокойной. Ее руки, небрежно лежащие на руле, уже не дрожали и, обнаженные до плеч, выглядели довольно крепкими. Кожа на них была блестящая: она наверняка намазалась кремом, содержащим жемчужный порошок. Этот крем был таким дорогим, что его обычно использовали только для брачной ночи.

— Ты не должна таскать такие тяжести, — сказала она, — а то надорвешь себе спину.

— Мне осталось таскать их не так уж и долго, — ответила я. — Через три месяца мне исполнится восемнадцать, и я смогу водить машину.

— Ты просто прелесть! А у меня никогда не было детей. Были только мужчины.

Мама говорила мне, что клиенты обычно любят о чем-нибудь поразглагольствовать и что их нужно стараться слушать по возможности молча, даже если и самой очень хочется что-нибудь сказать.

— У тебя есть жених? — спросила меня «роковая женщина».

— Да, есть парень. Не знаю, кто он для меня, потому что я встречалась с ним только один раз.

— Сейчас молодые люди знают, как надо жить. В мои времена любовь была обманом.

Я пристально посмотрела на собеседницу. На ее лице не было морщин: благодаря мазям, которые она покупала у мамы и у меня, ее кожа была мягкой и шелковистой.

— Вы никогда не влюблялись? — спросила я, нарушая правила, которых должна придерживаться хорошая продавщица.

— Я всегда была рабой любви. А вот теперь… — она увеличила громкость музыки, — теперь я чувствую себя свободной. Все закончилось.

Меня начали пугать ее манера говорить, ее спокойствие, ее благодушное настроение. Она уже была совсем не похожа на женщину, которую я привыкла видеть в шелковом халате.

— Вы замужем?

— Нет, красавица. Я всю жизнь была грешницей.

Я обрадовалась, увидев, что мы уже подъехали к нужной мне школе. Наш разговор, слава богу, закончился. Интересно, что могло произойти сегодня в комнатах на втором этаже ее дома?

Она сказала, что может меня подождать. У нее была назначена встреча на половину третьего, и до этого времени делать ей абсолютно нечего.

— Пока я тебя жду, мне не придется тратить деньги, — сказала она.

Мне подумалось, как это все-таки замечательно, что я сейчас не обременена чемоданами и могу осмотреть школу при дневном свете. Она показалась мне больше и новее. На баскетбольной площадке поблескивало выкрашенное в красный цвет бетонное покрытие. Я пересекла школьный двор, направляясь к главному зданию. Почти все школьники сидели по своим классам, лишь некоторые из них с отрешенным видом слонялись по двору. Мне вспомнилась моя школа. По-видимому, школьная жизнь Лауры не очень-то отличалась от моей. Независимо от того, в какой семье она бы жила, в нашей или какой-то другой, ее жизнь была бы одинаковой. Ходить в школу, есть, спать, разговаривать с родителями, обманывать их, когда это действительно необходимо, любить их, мечтать — вот такая у нее в любом случае была бы жизнь, которая иногда кажется скучной, а иногда — интересной. Однако для мамы тут все было далеко не одинаково. Да и для отца тоже, хотя ему и хотелось бы перевернуть эту страницу жизни и забыть о ней.

Я спросила в приемной, могу ли поговорить с кем-нибудь из административных работников. Когда один из них подошел ко мне, я объяснила, что уже разговаривала с секретарем директора школы, и рассказала ему то же самое, что и этому секретарю: серьезно заболевшая мать разыскивает свою дочь. Он посмотрел на меня, ничего не понимая и не желая ничего понимать. Я сказала ему, что дочь зовут Лаура, что она училась в этой школе до двенадцати лет и что ее перевели в другую школу семь лет назад.

— У нас в компьютере нет данных семилетней давности. А без фамилии вообще невозможно ничего найти.

Взгляд у него был абсолютно бесстрастным, а выражение лица — равнодушным. Он, видимо, решил, что не хочет усложнять себе жизнь проблемами других людей. Ему, наверное, хотелось разложить сегодня по порядку личные дела школьников, навести порядок в других документах, выполнить еще какую-то бумажную работу, а по окончании рабочего дня уйти отсюда и отправиться вечером с друзьями или подружкой туда, где течет по-настоящему интересная жизнь. Здесь же, в школе, для него была не жизнь, а так, скучное времяпрепровождение, и я казалась ему частью этой скукотищи.

— А может, кто-то из нынешних учителей работал здесь семь лет назад, и тогда не придется рыться в личных делах. Ее наверняка кто-нибудь помнит.

Он чуть насмешливо улыбнулся, чтобы подавить в себе даже проблески сочувствия.

— Я не знаю, кто работал здесь в то время.

— У вас есть, наверное, учителя, которые устроились в эту школу недавно, и учителя, которые работают здесь уже давно. Мне хотелось бы поговорить с кем-нибудь из тех, кто работает уже давно.

— Это не так-то просто. Я не могу предоставить подобную информацию.

Я, не желая настаивать и тем самым сердить его, поблагодарила за то, что он уделил мне внимание. Мне, однако, показалось, что легкость, с которой он от меня избавился, привела его в опасное для меня настороженное состояние. Я сделала вид, что ухожу, но, как только он опустил взгляд на свои бумаги, быстренько юркнула в коридор и отправилась на поиски учительской. Найдя ее, я открыла дверь, зашла и поздоровалась. Двое, мужчина и женщина, одновременно оторвали взгляд от бумаг, которые просматривали, и уставились на меня. Хотя я обращалась к ним обоим, больше смотрела на мужчину, потому что он был намного старше женщины. У него были кое-как расчесанные густые седые волосы, большие усы, старомодные очки и такая же старомодная одежда. Мне подумалось, что он вполне мог сидеть за этим же столом в учительской и семь лет назад.

— Извините, что отвлекаю вас от работы. Секретарь директора сказала, что я могу зайти сюда и спросить у вас, не были ли вы знакомы лет десять назад с девятилетней девочкой, которую звали Лаура. Она училась здесь до двенадцати лет.

— Хм! — сказала молодая учительница. — Десять лет назад я еще даже не закончила университет. А вообще у меня сейчас урок. Всего хорошего!

Она встала и, взяв бумаги, направилась к выходу в своих туфлях без каблуков и юбке со складками, которая доходила ей до середины икр. Ее худосочная фигура чем-то напомнила мне стоящие в витринах манекены.

— Лаура? — переспросил мужчина. — Вроде бы припоминаю. А что с ней произошло?

— Это мы и хотели бы узнать. После того как она ушла из этой школы в силу целого ряда внутрисемейных событий, о которых я говорить не буду, ее забрали у матери. Сейчас ее мать почти что при смерти и хочет разыскать дочь, чтобы с ней проститься.

Пока я все это рассказывала, мужчина, судя по выражению его лица, напрягал память — память учителя, в которой зачастую сохраняется просто невероятное количество различных мелких деталей.

— У нее была бабушка с напористой манерой поведения и волосами голубого оттенка?

Я не могла ответить ему, что не знаю этого, поэтому кивнула.

— Как же эту бабушку звали? — сказал мужчина, обращаясь к самому себе. — Когда она пришла со мной поговорить, я с трудом мог сдерживать ее натиск.

— Именно эта бабушка и забрала Лауру у матери. Возникли кое-какие юридические проблемы, связанные с внутрисемейными делами…

— Насколько я помню, эта девочка ушла из нашей школы в какую-то другую.

— А может, вы знаете, где она живет? Она уже взрослая и имеет право узнать кое-что о своей жизни.

Мужчина пристально посмотрел на меня. Точно так же, как я видела в течение своей жизни много таких же учителей, он видел в течение своей жизни много таких же учениц. Мы с ним в определенном смысле были старыми знакомыми. Я догадалась, что он сейчас спросит, кто я такая.

— Я ухаживаю за ее матерью. Она много страдала, когда потеряла дочь и затем безуспешно пыталась ее найти, поэтому заслуживает того, чтобы ей дали возможность ее поцеловать. Она очень хороший человек, поверьте.

— Чтобы предоставить такую информацию, нужно получить разрешение у директора. Как ты и сама понимаешь, у меня нет права разглашать данные об учениках.

— Мы оба знаем, что директор такого разрешения не даст — побоится, как бы чего не вышло. Все этого боятся, потому в мире так много несправедливости.

Я подумала, что теперь он, наверное, захочет спросить, как меня зовут.

— Меня зовут Вероника. А вы помните фамилии[2] Лауры?

В глазах под густыми бровями мелькнул огонек тревоги.

— Ты не знаешь, какие у нее фамилии?

— Они наверняка ненастоящие.

— О господи! С чем мне только не доводилось сталкиваться… С меня достаточно и того, что приходится терпеть этих олухов.

Мы подошли к рубежу, за которым давить на него было бы уже неразумно. Я поднялась со стула, на который, сама того не замечая, села в какой-то момент разговора, и протянула ему руку. Он не стал ее пожимать, ограничился лишь тем, что пристально посмотрел на меня и пожал плечами.

— Дай мне номер своего телефона. Я позвоню тебе, как только что-то узнаю.

В моем общем ощущении, что он хочет от меня избавиться, промелькнул лучик надежды. Я уже забыла, что меня ждет возле школы «роковая женщина», и, вспомнив об этом, поспешно прошла по коридору и пересекла внутренний дворик.

«Роковая женщина» стояла возле своего «мерседеса» и курила сигарету. Она надела солнцезащитные очки и теперь была похожа на второсортную актрису. Она мне ничего не сказала, но было видно, что она раздражена. Мне даже показалось, что она в мое отсутствие слегка всплакнула. Возможно, она все это время размышляла о своей жизни.

— Извините, — сказала я ей. — Здешняя администрация оказалась медлительнее, чем я предполагала.

— Что это вообще за место? Я ничего не понимаю.

Она говорила как бы самой себе и о себе самой, и потому я удивилась, что так хорошо ее понимаю.

— Все всегда имеет отношение к любви. Любовь — это наше проклятие. Она делает нас счастливыми, она нас порабощает, она нас портит, она нас учит ненавидеть. Все делается или же не делается из-за любви. Она кажется чем-то хорошим, но, откровенно говоря, я думаю, что если бы не было любви, то не было бы и войн.

Она смахнула слезу под солнцезащитными очками пальцем с идеально накрашенным ногтем.

На этот раз я решила твердо придерживаться советов мамы и не сказала ей ничего.

Она высадила меня в центре города вместе с моими двумя чемоданчиками и, посмотрев на меня в окошко автомобиля через свои солнцезащитные очки, сказала: «Пока!» У меня слегка защемило в груди — как будто я знала ее всю жизнь и сейчас вижу в последний раз.

— Мне жаль, что не могу подвезти тебя дальше, — сказала она, — но я записалась к парикмахеру на два часа.

Сначала она сказала, что договорилась с кем-то встретиться, а теперь заявила, что собирается поехать к парикмахеру. Так куда же она все-таки сейчас направится? Да никуда. Она, по-видимому, припаркует автомобиль возле какого-нибудь торгового центра и пойдет за покупками, чтобы забыть о том, о чем ей необходимо забыть.

Я застыла, как парализованная, перед раскрытым портфелем из крокодиловой кожи. Фотографии Лауры в нем больше не было. Я пошарила рукой по всем его отделениям, а потом подошла к шкафу и достала одеяло, в которое всегда был завернут портфель. Я встряхнула его над покрывалом, на котором были изображены цветы, а после провела рукой по этому покрывалу, как будто фотография могла затеряться между лепестками и листиками. Мне хотелось плакать, и у меня подступил к горлу такой ком, что я не могла сглотнуть. Что произошло с фотографией Лауры? Я пошла за алюминиевой лестницей, чтобы забраться на нее и осмотреть верхнюю полку шкафа. Я тешила себя надеждой, что фотография случайно завалилась между хранящимися там туфлями. Я достала все эти туфли и — раз уж достала — почистила бархоткой, а затем поставила их на место. Я почувствовала себя изможденной, потому что мне пришлось просидеть целый час на корточках, перебирая туфли без каблуков, туфли на низких каблуках, туфли на высоких каблуках, ботинки и сандалии отца, а также ботинки со шнурками, кроссовки и туфли мамы — белые, черные и красные. Мама не уделяла особого внимания своей одежде, а тем более обуви: ее новые туфли лежали практически нетронутыми, а она при этом ходила в старых, дожидаясь, по ее словам, когда эти туфли снова войдут в моду… Я, пошатываясь, поднялась на ноги. У меня больше не было сил продолжать поиски. Мне пришло в голову, что фотография, возможно, упала под кровать, однако я не могла просто взять и залезть под нее: для этого необходимо было сначала отодвинуть тяжелые ящики с книгами и одеждой, а затем поставить их на место. Поэтому я ограничилась лишь тем, что приподняла покрывало и бросила взгляд под кровать со стороны ее ножек. Ничего там не обнаружив, я легла отдыхать на лепестки и листья, изображенные так искусно, что им осталось разве что начать благоухать. На душе у меня вдруг стало удивительно спокойно. Из-под подушки до меня доносился приятный запах ночной сорочки мамы. Жизнь была хотя и прекрасной, но ужасно ко мне несправедливой. Я закрыла глаза. Как же мне было сейчас хорошо лежать, чувствуя подобное умиротворение в этот момент моей — одной-единственной у меня — жизни. Я открыла глаза, а затем снова медленно их закрыла, представляя себе, что постепенно погружаюсь в огромную кучу листьев. Хотя чувствовать, что ты погружаешься во что-то, не встречая сопротивления и не наталкиваясь ни на какие препятствия, было очень приятно, уже сам факт того, что я как бы опускаюсь вниз, показался мне плохим предзнаменованием. В моем сне было что-то такое, что вызвало у меня опасения, и я проснулась — проснулась, чтобы перестать падать вниз.

Я посмотрела на стоящие на прикроватном столике часы. Прошел почти час с того момента, как я заснула, и мне все это время, насколько я помнила, снилось только то, что подо мной нет ни матраса, ни ящиков с книгами, ни пола, а есть только космическая черная дыра, через которую я куда-то падала. Руки и ноги у меня были холодными, как у трупа. Мне нужно было навестить маму. Мне нужно было отправиться на другой конец света, нужно было пересечь вестибюль больницы, подойти к находящимся в его глубине лифтам, подняться на одном из них на четвертый этаж, выйти из лифта и затем направиться по коридору направо, к нужной мне больничной палате. Мне необходимо было пройти через запах антибиотиков и дезинфицирующих средств, пройти через взгляды людей, которые томились в очередях в коридоре, пройти через их раздражение и досаду. И в этот момент — как раз тогда, когда я опустила ноги на холодный пол и, словно в кино, увидела, как Анна ищет портфель из крокодиловой кожи в тот вечер, когда была у нас дома одна, и как она, привстав на цыпочки, протягивает руку к верхней полке шкафа и тянет к себе лежащее там одеяло, — в этот самый момент зазвонил телефон. Я пошла в гостиную и взяла трубку. Это звонил Матео.

— Я все время думаю о тебе и о том вечере. Не смог дождаться, когда ты мне позвонишь.

Я испытала огромную радость и огромные угрызения совести из-за того, что чувствую эту радость. Слегка растерявшись, я пробормотала в трубку какие-то слова, которые тут же вызвали разочарование и у Матео, и у меня самой.

— Что с тобой происходит? Ты жалеешь о том, что вела себя безрассудно?

Он не мог себе даже представить, насколько наивен и простодушен. Он думал, что если у него на ремне пряжка в виде черепа, а на пальце перстень с изображением кобры, если он очень близко общается с золотоволосой Принцесской на своих концертах, если он хорошо умеет целоваться, если он старше меня и если он заставил меня буквально броситься в его объятия, то, значит, ему можно вести себя со мной совершенно раскованно.

— Мне необходимо тебя увидеть, — сказал Матео.

Я очень много раз, проснувшись утром, лежала еще некоторое время в кровати, заложив руки за голову и глядя в потолок, и представляла, как какой-нибудь парень произнесет как раз те слова, который только что произнес Матео. Это было нечто такое, что случалось в жизни большинства девушек — а особенно в кинофильмах, — и что могло когда-нибудь случиться и в моей жизни. И вот это «когда-нибудь» наступило, но только почему-то в неподходящий момент.

— Мне очень понравилось то, что ты привез меня домой на мотоцикле, и… и все остальное тоже понравилось. Ты вернул тот пиджак его хозяину?

— Забудь о пиджаке. Я выбросил его в мусорный ящик. Я хотел было оставить его на память, но он занимал слишком много места в шкафу.

Я засмеялась каким-то глуповатым смехом.

— Чем ты собираешься сейчас заниматься? — поинтересовался Матео.

— Мне нужно идти работать. Я как раз собиралась выходить из дому.

— А завтра?

— Я тебе позвоню. Обещаю, что позвоню.

Я несколько секунд помолчала. Мне хотелось сказать ему, что мне все еще не верится, что между мной и ним все это было и что, будь на то моя воля, я ни на минуту не отрывалась бы от его черной футболки. Я ходила бы вместе с ним на его концерты, обнималась бы с ним посреди толпы его приятелей и почитателей — как это делала Принцесска — и думала бы только о том, как бы увидеть его еще раз, и еще раз, и еще… Мне хотелось сказать ему, что мне нравится в нем даже то, что мне вообще-то не нравится, — как, например, его дурацкая бородка.

— С тобой что-то произошло? — спросил Матео.

— Нет, ничего. Я просто спешу. Чем быстрее я закончу, тем быстрее смогу тебе позвонить. — Я слегка понизила голос. — Мне очень хочется, чтобы мы увиделись.

Я не сказала: «Мне очень хочется тебя увидеть». Я сказала: «Мне очень хочется, чтобы мы увиделись». Такая формулировка казалась мне более нейтральной.

Я положила телефонную трубку с ощущением, что была слишком холодна и все испортила. Однако мне ни в коем случае не хотелось рассказывать ему, что я сейчас поеду в больницу навестить свою маму и что ищу свою якобы существующую сестру. Матео у меня ассоциировался с музыкой, с его товарищами-музыкантами, с мотоциклом, с желанием целоваться с такой девушкой, как я, на погруженной в полумрак площади, и мне хотелось ассоциироваться у него с радужными представлениями, которые сложились у него обо мне. Я не хотела лишать его их так быстро. Я не хотела передавать ему, как передают друг другу джойнт, свои проблемы, потому что тогда он уже не стал бы относиться ко мне так, как раньше, а я не испытывала бы радости, какую испытывала сейчас, направляясь в больничную палату № 407. «Мне необходимо тебя увидеть», — сказал он мне. Он произнес эти слова одновременно и ласковым, и грубоватым голосом. Возможно, именно благодаря тому, что его голос может быть таким, у него и возникло желание петь.

Подойдя к двери больничной палаты, я услышала знакомые голоса, которые вызвали у меня и радость, и страх. Это были голоса моего отца и Анны — «той, у которой есть собака». У меня тут же возникли сомнения в том, что я смогу как ни в чем не бывало смотреть ей в глаза, подозревая при этом, что это она залезла в портфель из крокодиловой кожи и забрала из него фотографию.

Зайдя в палату, я тут же бросилась целовать маму, чтобы не пришлось здороваться с Анной. Я склонилась над мамой и провела в таком положении несколько бесконечно долгих минут, пока меня не окликнул отец:

— Здесь Анна.

Мне подумалось, что отец — идиот. Какое значение имеет Анна? Единственное, что было для меня важным, — это мама.

— А-а… — сказала я, будучи не в силах скрыть досаду и едва взглянув на Анну.

— Ну что, мне пора идти, — сказала Анна. — Я рада, Бетти, что тебе стало лучше.

Я заметила, что выражение ее лица стало слегка смущенным: она, возможно, мысленно спрашивала себя, не обнаружила ли я, что фотографии Лауры в портфеле из крокодиловой кожи уже нет. Отец сказал, что, раз уж пришла я, то и он тоже уходит, и вышел из палаты вслед за Анной. Вышел вслед за зеленым трикотажным платьем, идеально сидевшим на ее фигуре. Отец слегка прикоснулся к ее талии, словно помогая ей выйти. Мужчины иногда делают такие вроде бы рыцарские, но абсолютно бессмысленные жесты. На плечах у Анны был большой фиолетовый шейный платок, а в руках — сумка такого же цвета. Она будто сошла с обложки какого-то журнала. И тут мозг дал мне команду выскочить вслед за отцом и Анной в коридор.

— Анна! — крикнула я. Она обернулась. — Как поживает Гус? Где ты его оставила?

Анна с облегчением улыбнулась. А может, мне это просто показалось.

В этом мире наверняка нет ни одного сына и ни одной дочери, которые хотя бы раз в жизни не подумали, что их родители — не очень умные, что они могут ошибаться и неверно судить о людях и событиях. Именно такие мысли возникли у меня по отношению к отцу. Он начал вызывать у меня раздражение из-за того, что не верил утверждениям мамы относительно Лауры, а также разочарование из-за того, что не пытался ни в чем разобраться. Он только лишь хотел, чтобы все было нормально, чтобы его жена не болела, чтобы Лаура так и не была найдена, чтобы Анхель окреп в Аликанте и чтобы я постепенно повзрослела. А вот у меня не выходили из головы мысли о том, что Анна украла фотографию Лауры. Меня начинала мучить ревность. У меня не выходили из головы зеленое платье, хорошо облегающее стройную талию, и рука отца, которую он положил на эту талию, когда выходил вслед за Анной из больничной палаты. Поэтому вечером того же дня, вернувшись домой, я сказала отцу, что фотография Лауры исчезла и я подозреваю, что ее похитила Анна, потому что она довольно долго находилась в нашем доме одна и кроме нее украсть эту фотографию не мог никто.

Мы сидели с отцом перед включенным телевизором. Есть мне не хотелось, хотя я и купила несколько крокетов и бутербродов, чтобы не ложиться сразу спать, чтобы хотя бы формально соблюсти процедуру ужина и — самое главное — поговорить за ужином с отцом о том, что я обнаружила. Отец принес из супермаркета на углу упаковку баночного пива. Мне пива не хотелось, и отец пил его за двоих.

— Странно, что ты думаешь, будто Анна способна на подобный поступок. Она одна из немногих, кто нам помогает. Бетти всегда очень рада ее видеть. Она сегодня была очень довольна тем, что Анна пришла ее навестить…

У меня в голове вращался какой-то запутанный клубок из мыслей. Хорошее, плохое, подозрения, реалии, правда, ложь…

— Папа, кроме нее этого сделать не мог никто.

Отец начал нервничать: жизнь складывалась совсем не так, как ему хотелось бы.

— Эта фотография, наверное, куда-нибудь упала. Я не могу даже представить, чтобы Анна, которую мы знаем уже давно, стала обыскивать наш дом. — Он обвел вокруг рукой. — Зачем ей могла понадобиться эта фотография?

— Понятия не имею, но ее унесла она.

— Мне уже до смерти надоела эта фотография. Мне уже до смерти надоело то, что мы превратили свою жизнь в мучение только потому, что как-то раз произошло нечто такое, на что мы не могли повлиять и на что не можем повлиять и сейчас.

— Со всеми людьми происходят события, которым они совсем не рады. Так что мы в этом смысле не единственные, а потому нам следует воспринимать действительность такой, какая она есть, и тогда все иллюзии исчезнут. Я прошу тебя только о том, чтобы ты был осторожнее с Анной. Не рассказывай ей ничего, не доверяй ей.

— Не далее как сегодня Бетти попросила ее не забывать нас. Она попросила ее помогать тебе и время от времени ходить со мной в кино.

Голос отца задрожал, и, чтобы говорить нормально, ему пришлось приложиться к банке с пивом. Я сунула ему в руку бутерброд.

— Давай-ка поешь. Не ложись спать на голодный желудок.

— Анне эта фотография абсолютно не нужна. Она всегда знала: Бетти бредит тем, что Лаура жива. Она всегда знала эту историю.

— Однако она не знала об этой фотографии до того дня, как мама ее показала. Я видел, как мама открыла портфель перед Анной.

— Ты доведешь себя до сумасшествия. Что ты хочешь — продолжить всю эту возню или помочь матери?

— Я хочу ей помочь, — сказала я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Ты помогаешь уже тем, что делаешь мамину работу, чтобы она ее не потеряла. Но ты отнюдь не поможешь маме тем, что настроишь против нас ее лучшую подругу.

Я посидела еще некоторое время перед телевизором, замечая лишь то, что на экране одни изображения сменяются другими. Через окно в комнату падал солнечный свет. Хотя отцу и не хотелось в это верить, фотографию стащила именно Анна. Ей нельзя было больше доверять, хотя все еще оставалось непонятным, зачем она это сделала. Как бы там ни было, я заново осмотрю спальню родителей. Возможно, я ошиблась, возможно, это я глупая. Если окажется именно так, то тогда я, наверное, снова стану верить в то, что отец — мудрый глава и защитник своей семьи.

Отец. Из миллионов и миллионов мужчин один был моим отцом. И поскольку он был моим отцом, я считала само собой разумеющимся, что он благородный, умный, смелый, великодушный, порядочный, сильный, добрый и красивый. Однако в действительности ему недоставало мужества и силы духа, и в критические моменты жизни у него начинали пошаливать нервы. Анна позвонила ему в полдень и попросила отвезти ее на такси в Сантандер. Она, конечно, могла поехать туда на любом другом такси, но ей захотелось, чтобы в такую интересную поездку отправился именно он. Подзаработать денег было для нас, безусловно, не лишним: мы ведь не знали, какие понадобятся еще средства на лечение мамы. Следовало признать, что Анна делала для нас очень много, что она никогда о нас не забывала. Она подыскала работу моей маме, а теперь, когда ей потребовалось поехать на такси в Сантандер, обратилась к моему отцу. Маме вообще казалось, что все, что делает Анна, — хорошо и правильно. И только лишь я одна не могла не замечать того, как она, сев рядом с отцом в такси в своем зеленом платье и со своими коленями идеальной формы, прикуривает сигарету и вставляет ее между губ моего отца. Только я заметила, какой у нее появляется блеск в глазах, когда она на него смотрит, — совсем не такой блеск, как обычно. Это был радостный и алчный блеск — как будто она вдруг увидела валяющийся прямо на улице миллион песет, — и этот блеск был гораздо более существенным, чем все то добро, которое она нам делала. Я старалась не думать о ней и о том, что она будет ночевать в Сантандере вместе с моим отцом — мужем ее подруги Бетти, которая лежала сейчас в больнице и у которой исчезла еще в младенчестве дочь. Я теперь полагала, что от Анны можно ожидать чего угодно, и при этом всей душой надеялась на то, что отец будет вести себя благоразумно.

На следующий день мне предстояло нанести четыре визита клиентам, для общения с которыми надлежало быть в хорошей форме. Трех или четырех часов сна мне было для этого вполне достаточно. Я приняла душ. Стрелки часов показывали восемь вечера. Я решила позвонить Матео. Я могла посмотреть, как он репетирует, а затем мы бы поехали на нашу площадь. Сегодня я никуда не спешила. Все мое время и весь родительский дом принадлежали мне. Я могла пригласить его ненадолго к себе домой. У меня сильно заколотилось сердце. Такое иногда случалось со мной и тогда, когда я подходила к больнице, однако сейчас оно колотилось от радости, от счастья, и мне даже было совестно оттого, что я испытываю подобные чувства в столь тяжелое для нашей семьи время. Матео был для меня чем-то таким, что находилось вне пространства и вне времени, и у меня попросту не получалось как-то увязывать его с мамой и с тайной Лауры. Когда я стала набирать номер телефона, у меня в мозгу раздался голос Матео, и от звучания этого голоса — одновременно и ласкового, и грубоватого — мне хотелось летать. Я ждала: один гудок, два, три, четыре, пять… Я положила трубку. Возможно, он сейчас в душе, поэтому я через некоторое время позвонила еще раз, и… И снова никто не взял трубку.

Я была с ним слишком уж холодна, он во мне разочаровался и решил обо мне забыть.

Мне показалось, что солнце сначала осветило меня и согрело, а затем вдруг погасло, и мне стало холодно. Черт бы меня побрал!

Я быстренько оделась, чтобы пройтись по парку, почувствовать, как в лицо дует прохладный ветерок и тем самым избавиться от грусти, меланхолии и гнева до того, как лягу спать. Однако когда я вышла на улицу, то вместо парка направилась в метро. Я спустилась на платформу и поехала в молодежный клуб, где обычно репетировал Матео. Он, вполне возможно, сейчас находился там и, вполне возможно, будет рад меня увидеть. В конце концов, я ведь хотела, чтобы мы были вместе и чтобы я ходила с ним на его концерты.

Я посмотрела на свое отражение в окнах вагона метро и невольно удивилась тому, что машинально оделась именно так, как была одета в тот день, когда познакомилась с Матео в метро. Отправляясь к клиентам, я обычно надевала более классическую одежду — такую, какую носят офисные работники: кофточки, рубашки, брючки, юбки. Матео меня в таком виде и не узнал бы. Сейчас я была в куртке, облегающих штанах и кроссовках, с распущенными волосами. Я поймала себя на мысли, что мне очень хочется снова увидеть Матео.

Жердь и еще один парень стояли, прислонившись к дверному косяку, и курили. Они с интересом посмотрели на меня — не потому, что во мне имелось что-то особенное, а потому, что я была в этом клубе человеком новым, значит, для них интересным.

Я сказала: «Привет!» — и вошла в дверь.

Раздавались какие-то аккорды, слышался чей-то голос. Незнакомый мне голос. Матео на сцене не было. Возможно, сейчас репетировала какая-то другая группа. Я не стала никуда садиться, осталась стоять. Некоторые присутствовавшие скользнули по мне взглядом и продолжили заниматься тем, чем занимались. Людей здесь было немного — видимо, в основном друзья и подружки музыкантов. Где же Матео? Я решила спросить об этом у Жерди и направилась было к выходу, но вдруг передо мной как из-под земли выросла девица с золотистыми волосами.

— Привет, — сказала она. — Ищешь Матео?

— Где он?

Это была Принцесска. Она стояла передо мной и, будучи выше ростом, смотрела на меня сверху вниз голубыми глазами — такими пронзительно-голубыми, что они казались ненастоящими.

— Он уже несколько дней здесь не появляется.

— А-а… — сказала я, чувствуя, что мне очень не хочется уходить отсюда ни с чем. — Не знаешь, что с ним?

— Думаю, ему больше не хочется тебя видеть.

Я почувствовала, как у меня вдруг закружилась голова. Пришлось засунуть руки в карманы, чтобы хоть как-то себя поддержать.

— Почему?

— Если он тебе этого сам еще не сказал, то знай: ты для него вообще-то не ахти какая подружка.

— Да я, строго говоря, вообще ему не подружка. А зачем ты мне это сказала?

В ее глазах появился особенный блеск, который я уже видела в глазах совсем другого человека. Я заметила этот блеск даже в окружавшем нас полумраке. Мне показалось, что в мозгу у этой девицы произошло короткое замыкание и меня осветило образовавшимися в результате него искрами.

Принцесска провела ладонью по животу.

— Кое-что изменилось. Матео станет отцом. Мы купим жилой автофургон и будем жить вместе. Он будет заниматься музыкой и выполнять работу на заказ для своего отца, а я стану ему помогать. Я очень хорошо разбираюсь в компьютерных программах. Я очень счастлива. — Она развела руки в стороны. — Возможно, мы поженимся. А с тобой, мне кажется, Матео общаться не хочет. Я пришла, чтобы найти плащ, который он здесь на днях забыл.

Я не отрываясь смотрела на нее. Она казалась мне все более и более высокой. Ее дети будут красивыми — красивыми, как ангелы.

Было, конечно же, бесполезно просить у нее адрес Матео: она мне его ни в коем случае не даст.

— Как бы там ни было, мне хотелось бы, чтобы ты сказала ему, что я приходила и хочу с ним поговорить.

— Хорошо.

Я шла по центру города с ощущением пустоты в душе. Сегодня днем я погрузилась в целый водоворот чувств, а сейчас не чувствовала вообще ничего. Единственное, что имело теперь значение, — это мама и работа, на которую мне предстояло отправиться завтра. Это долгое возвращение через весь город домой казалось мне абсолютно нелепым. А еще очень медленным. Не просто медленным, а бесконечно долгим. Когда я наконец-таки подошла к двери нашего дома и стала ее отпирать, у меня возникло ощущение, что я очень-очень устала. Я выкинула из головы роившиеся в ней несколько часов назад мысли о том, как я зайду к себе домой вместе с Матео и как мы выпьем с ним пива или даже немного виски, которое стояло у нас во встроенном в шкаф мини-баре. Рой этих мыслей улетел из моей головы, как разлетается рой мошек, и я стала готовить себе скромненький ужин.

Мне позвонил из Сантандера отец. Я не очень-то была рада слышать его голос и — отдаленно — голос Анны, что-то ему говорившей. Положив наконец трубку, я снова принялась без особого желания, но с силой, как будто мои коренные зубы были жерновами, пережевывать салат латук, оливки и вареное яйцо.

Мне было интересно, знает ли кто-нибудь, как погасить свое сознание так, чтобы для этого не обязательно было умирать? Я легла в постель с одной из книг, которые мне надлежало внимательно прочесть. Она была очень интересной. Мне подумалось, что у меня в жизни все еще впереди.

Мне не следовало больше думать ни о любви, ни о Матео. После того разочарования, которое я испытала предыдущим вечером, Матео был выкинут из моей жизни. У меня возникло ощущение, будто я всего лишь слегка намочила на берегу моря ступни самым краешком волны. Мне больше не хотелось о нем ничего узнавать: пусть живет себе счастливо своей новой жизнью в автофургоне. Когда же я, о чем-то задумавшись, вдруг вспоминала о нем, мне вспоминалась и золотоволосая Принцесска, и она сразу же полностью вытесняла его. Я нацепила мамины сережки с жемчугом и собрала волосы в хвост на затылке. Потом я надела белую кофточку и слегка намазалась кремом с малюсенькими частичками перламутра. Уже полученный опыт работы с клиентами подсказывал, что если я выгляжу опрятной и ухоженной, то у меня покупают намного больше товаров. Я всегда говорила очередной клиентке, что намазалась именно тем кремом, который ей сейчас предлагаю, и клиенты почти всегда клевали на это. Разложив товары по двум чемоданчикам, я заглянула в записную книжку и, держа перед собой план города, распланировала свои визиты так, чтобы последний сегодняшний клиент находился как можно ближе к больнице. Я старалась посещать клиентов во второй половине дня, чтобы, не дай бог, не раскрылась моя ложь о том, что до обеда я занимаюсь в университете, однако в этот приход к маме я собиралась сказать ей, что теперь буду обходить клиентов, начиная с двенадцати часов дня.

Я уже собиралась выходить из дома, когда вдруг зазвонил телефон. Это звонил тот, на чей звонок я надеялась даже меньше, чем на звонок Матео.

Мне звонил учитель из школы, в которой когда-то училась Лаура.

Для начала он заявил, что и сам не знает, почему решил мне помочь. Школа обязана хранить в секрете сведения о своих учениках и их родителях, а потому он в случае чего будет отрицать, что информация, которую он сейчас мне сообщит, была передана им и его школой, и ему поверят больше, чем мне.

Затем он рассказал мне, что ту девочку звали Лаура Валеро Ривера. Семь лет назад она жила в доме № 24 по улице Калье-де-лос-Риос, находящейся в Эль-Оливаре, в пригороде Мадрида. Он также дал мне ее номер телефона. Эль-Оливар представлял собой довольно фешенебельный жилой район, расположенный километрах в пятнадцати к северу от нашего дома. Его застраивали вокруг городка с населением в пятьсот человек, и с течением времени находившиеся в нем загородные виллы с бассейнами перестали использовать только как место отдыха в выходные дни и превратили в обычное жилье.

Учитель попросил меня употребить данную информацию исключительно в благих целях.

— Я работаю в системе образования уже сорок лет и полагаю, что научился различать плохих и хороших людей. Мне кажется, ты достойна того, чтобы тебе доверяли.

Я принялась его успокаивать и благодарить. Мне, по правде говоря, отнюдь не казалось, что, предоставляя мне подобные сведения, он чем-то рискует.

Едва только наш телефонный разговор закончился, как я тут же позвонила по номеру, который он мне дал.

— Лаура Валеро?

— Что-что?.. А-а, она здесь уже не живет, — раздался в телефонной трубке голос женщины средних лет. — Такая фамилия была у прежних жильцов. Они уехали отсюда семь лет назад, и теперь этот дом снимаю я.

Эта женщина рассказала мне, что прежним жильцам после их отъезда еще долго приходила на этот адрес почта. Они время от времени приезжали и забирали ее, но в конце концов перестали это делать, и тогда она стала отдавать письма обратно почтальону. Больше она об этих людях ничего не знала — в том числе и того, где они живут теперь.

Этой женщине, видимо, хотелось поговорить, и она не преминула настороженным тоном поинтересоваться, что мне, собственно говоря, от этой семьи нужно. Я сказала, что была школьной подругой Лауры и что мне очень хотелось бы ее разыскать.

— Может, о них знает что-нибудь хозяйка дома.

Заставив меня довольно долго прождать с телефонной трубкой в руках, она в конце концов сообщила мне номер телефона и имя хозяйки дома.

Столько было увещеваний со стороны того учителя по поводу предоставляемых мне сведений — и так мало толку от них! Пока что мне не удалось добиться почти ничего. Впрочем, почти ничего — это все-таки лучше, чем вообще ничего. Было бы, наверное, намного легче спросить у мамы, что она знает о Лауре, и начать с того, на чем она остановилась…

Хозяйка дома, в котором когда-то жила Лаура, была глуховата, и втолковать ей что-то оказалось не так-то просто. Я спросила, могу ли я с ней встретиться, и она с восторгом согласилась. У меня складывалось впечатление, что обитатели Эль-Оливара предпочитают разговаривать с людьми не по телефону, а у себя дома. Эта женщина жила в доме, который сначала назвала по телефону «большим», а затем — «очень большим», чтобы я вдруг не перепутала его с каким-нибудь обычным домом.

Я не стала брать свои чемоданчики, а прихватила с собой только блокнот. Мне было очень жаль, что у меня нет фотографии Лауры и я не могу показать ее этой женщине. Свои планы на этот день мне пришлось кардинально изменить: сначала я навещу маму, после чего где-нибудь перекушу и затем отправлюсь в район Чамартин. В Эль-Оливар я приеду примерно в половине пятого, а это вполне подходящее время для того, чтобы прийти к кому-нибудь в гости.

Выйдя из пригородного поезда, я попала в полное безмолвие. Людей здесь, наверное, или не было вообще, или они все спали. Раздавались лишь крики и чириканье птиц да стрекотание разбрызгивателей. Дома прятались за каменными заборами и металлическими воротами, над которыми возвышались растущие во дворах сосны. Больше ничего примечательного здесь не было. Если что-то и обращало на себя внимание на узких улочках, так это соцветия вьющихся растений и запах сырой земли, свидетельствовавший о том, что некоторое время назад тут прошел дождь. Мне подумалось, что этот запах чем-то схож с запахом духов: ими попользовались уже давно, а запах все держится и держится.

Нужная мне женщина жила на улице Рододендро в доме № 3. Она, в общем-то, поскромничала, сказав, что у нее очень большой дом, потому что в действительности он был просто огромным: окружающая его стена из розоватого камня тянулась аж на половину всей длины улицы. Через ворота в этой стене вполне могло бы промаршировать целое войско с боевыми слонами. Едва я приблизилась к воротам, как находившаяся за ними собака подняла неистовый лай, тут же подхваченный всеми собаками по соседству. Лай был таким громогласным, что мне показалось, будто от него задрожала вся округа.

— Проходи, — сказала мне служанка в униформе из ткани в розовых квадратиках. — Они тебя не тронут.

Собак здесь, оказывается, было две — черные доберманы. Они с угрожающим видом оскалились, но я сразу же постаралась дать им понять, что ничуть их не боюсь, что они — собаки, а я — человек. Мама всегда говорила, что у нее и так хватает хлопот, чтобы еще тратить время на выгул собаки, а потому собаки у нас никогда не было. Я довольствовалась тем, что иногда играла с соседской собакой или с Гусом в парке.

— Давайте друг друга уважать, — сказала я доберманам.

Служанка покосилась на меня. Собаки пошли следом, тихонько рыча.

— Я же говорила, они тебя не тронут, — сказала служанка.

Мне почему-то подумалось, что этой тихой женщине пришлось, наверное, понервничать, прежде чем эти собаки привыкли к ней и стали считать ее своей, и что-то изнутри подбивало ее проверить, будет ли происходить то же самое и с остальными смертными.

— Если им и вздумается на кого-то напасть, то только не на меня. Они знают, что я не желаю им ничего плохого и что я их не боюсь.

— Ты что, умеешь разговаривать с животными?

В ее голосе чувствовались ирония и легкая горечь.

— В этом нет необходимости, — ответила я. — Они видят не просто глаза, рот и уши, а страх, трусость, храбрость, доброту, злость. Мозг у них устроен по-другому.

Она уже открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но тут навстречу нам вышла хозяйка дома. Она была укутана в вязаную шаль. Румяна на ее щеках были нанесены так густо и так небрежно, как будто она наносила их, не видя себя.

— Это ты…

— Да, — сказала я. — Мы разговаривали с вами по телефону.

— Ага. Ну проходи.

Взглянув на собак, она спросила:

— Они тебя не напугали?

— Не переживайте. Я их не боюсь.

— А должны были напугать. Для этого я их и держу.

Она разговаривала очень громко, и мне пришлось последовать ее примеру. Когда мы зашли в вестибюль, наши голоса начали отражаться эхом от сводчатого потолка. Я сказала, что у нее очень красивый дом.

— Но ты же его еще не видела, — пожала она плечами, и я поняла, что во время разговора с этой женщиной мне следует внимательнее относиться к деталям — так сказать, с педантичностью ученого.

Мы зашли в гостиную, окна которой выходили на сад с такими зелеными лужайками и такими зелеными листьями, что обои, вазы и мебель в гостиной тоже казались чуть зеленоватыми. Гостиная была очень уютной и красивой, но при этом какой-то пустынной. Мы сели на мягкий кожаный диван — такой мягкий, что, казалось, он меня вот-вот проглотит. Если бы рядом со мной не раздавался громогласный голос собеседницы и если бы среди этих стен не было так прохладно, я наверняка бы заснула.

Волосы у хозяйки дома были очень черными. На макушке они слегка поредели. Она смотрела на меня сонным взглядом. А вместе с ней точно таким же взглядом смотрели и оба ее добермана.

— Вон та девушка, — сказала она, показывая в сторону камина, — это я. В те времена, когда была молодой, красивой и сильной.

Над зеленоватой мраморной каминной полкой висела огромная фотография балерины в классическом костюме.

Я, взглянув на эту фотографию, сказала своей собеседнице, что она и в самом деле была молодой, красивой и сильной. Я точь-в-точь повторила ее слова, чтобы ни переусердствовать, ни недоусердствовать в своей лести. Она кивнула и повернула голову в сторону двери.

— Мари! — крикнула она так громко, что моментально прогнала сон и у меня, и у доберманов.

Мари появилась через несколько секунд. Она принесла серебряный поднос, на котором стоял серебряный чайный сервиз с фарфоровыми чашечками. Было заметно, что сервиз довольно тяжелый, и Мари, поставив его на стол, облегченно вздохнула.

Я раньше думала, что самой роскошной из всех гостиных, которые я в своей жизни видела, была гостиная «роковой женщины», однако по сравнению с этой та гостиная показалась бы обычным чуланом. Мне стало жаль, что я оставила свои кремы и прочие товары дома: мне наверняка удалось бы продать хозяйке самые дорогие из них.

— Ваша кожа нуждается в увлажнении и питании, — начала я издалека.

Однако она всего лишь провела ладонью по лицу и сказала, что уже достигла того возраста, когда, как ни улучшай состояние своей кожи, все равно останешься старой.

Я решила зацепиться за слово «старая» и упомянуть бабушку Лауры.

— Да, домик, который я им сдавала, находится за три квартала отсюда. Прошло уже много лет. Девочку я помню не очень хорошо, она была самой обыкновенной, сдержанной и тихой. Ее бабушка была толстой, с очень белой кожей и с голубовато-белыми волосами. В те времена многие женщины красили волосы в голубоватый или в розоватый цвет. Мать девочки приходила только один раз. Она была из этих… из хиппи. Она пережарилась на солнце, а волосы у нее были длинные и спутанные. В общем, ужас какой-то.

— А вы не знаете, где они живут сейчас?

Она отрицательно покачала головой. В гостиной было довольно прохладно, и моя пожилая собеседница куталась в большую блестящую черную шаль, спускавшуюся почти до самых ее ног. Я старалась не делать никаких движений, которые могли бы навести ее на мысль, что я уже хочу уйти.

Она погладила одного из своих доберманов и сказала:

— Они платили очень пунктуально. Обычно приезжала бабушка вместе с внучкой, она давала мне деньги наличкой. Меня это очень даже устраивало, потому что не нужно было обращаться в банк. Но в один прекрасный день они уехали и больше не появлялись.

— Я все никак не могу припомнить ни как звали ее бабушку, ни как звали ее мать, — сказала я, делая вид, что напрягаю память.

— Бабушку звали Лили. Донья Лили. Как тебе такое имя, а? А у матери девочки было имя как у какой-то известной актрисы. Иногда я называла ее по имени, но уже не могу его вспомнить.

— А отец девочки? Вы никогда его не видели?

Собеседница бросила на меня подозрительный взгляд: этот мой вопрос не увязывался с представлением, которое у нее сложилось о том, кто я такая.

— Людям обычно не нравятся те, кто сильно отличается от других, и эта хиппи была матерью-одиночкой. Это я точно помню.

Я вышла из этого дома, довольная тем, что мой визит сюда не был безрезультатным. Итак, теперь я знаю, что у бабушки Лауры голубовато-белые волосы, что ее зовут Лили и что имя у матери Лауры — как у какой-то знаменитой актрисы. Я пересекла три улицы в поисках сдаваемого внаем «домика» — как его называла эта женщина, кутающаяся в шаль с длинной бахромой. Поскольку я не тащила с собой свои чемоданчики с товарами, мне казалось, что я не иду по улице, а лечу как перышко. Я делала нечто такое, о чем меня никто не просил, но что я просто обязана была делать. В глубине души я боялась, что мама права и что Лаура действительно жива и находится где-то здесь — спрятанная там, где ее не найти. Такая вероятность, по-видимому, очень пугала моего отца, моих бабушку и дедушку, Анну и всех тех, кто входил в ближайшее окружение моей мамы.

Черепичная крыша, деревья высотой метров в пять, беседка, бассейн, решетка для барбекю, установленная на каменное основание. Это было что-то среднее между городским особняком и загородным домом. Здесь тоже имелась собака, но только с шерстью коричневого цвета и очень подвижная.

Дверь открыл мужчина усталого вида с двухдневной щетиной и отвел меня к своей жене на застекленную часть веранды, ярко освещенную солнцем.

Его женой оказалась миниатюрная женщина в розовом свитере. На пальцах у нее были золотые кольца, на шее висели тоненькие золотые цепочки, а волосы на голове были почти такими же короткими, как щетина ее мужа. Она медленно листала журнал «Ола».

Ей понравилось, когда я сказала, что у нее очень красивый дом. Она, правда, сразу же посетовала на то, что у них между калиткой и верандой нет фонтанчика, с которым здесь было бы еще красивее.

— Принеси нашей гостье чего-нибудь попить, — сказала она мужу.

Я тут же попросила их не делать этого, пояснив, что только что побывала в особняке владелицы этого дома и выпила там несколько чашек чая.

— Она неприятная женщина, но когда-то была балериной, и у нее много… — Она сделала пальцами жест, символизирующий деньги.

— Я просто хотела поблагодарить за то, что вы так обстоятельно поговорили со мной по телефону.

— Пустяки. Время здесь течет очень медленно, дни тянутся бесконечно долго.

Моя собеседница, судя по всему, была человеком прямолинейным, не склонным к витиеватой вежливости. Ее муж бродил по двору дома, словно призрак.

— Знаешь, а ведь когда мы вселялись в этот дом, я обнаружила парочку вещей, которые остались от прежних жильцов.

Она неторопливо встала и куда-то пошла — сначала медленно, слегка прихрамывая, а затем очень быстро и стремительно.

Вскоре она вернулась, держа в руках красную коробочку из папье-маше. Ее, по всей видимости, смастерил ребенок. Когда я открыла крышку, то на ее обратной стороне увидела надпись: «Для моей мамы».

— Я ее не выкинула — сама не знаю почему. И что с ней делать, я тоже не знаю. Если хочешь, возьми ее себе. Когда найдешь свою подружку, отдашь ей. Ей понравится. Людям всегда нравятся предметы, связанные с их детством.

— А вы не помните, на чье имя приходили письма?

— Хм… Прошло уже очень много времени. Они, по-моему, приходили из школы и были адресованы родителям Лауры. А фамилия у них была…

— Может, Валеро?

— Да, что-то вроде этого.

— А они никогда не упоминали, где живут теперь?

Моя собеседница отрицательно покачала головой.

— Думаю, что где-то в центре города. Бабушка, насколько я помню, как-то раз посетовала, что добираться сюда из центра города на автомобиле затруднительно.

— А мне припоминается, что у матери этой девочки было имя как у какой-то известной актрисы…

— Вообще-то они приезжали сюда совсем ненадолго.

Я и из этого дома вышла довольная тем, что удалось кое-что выяснить. В руках я несла красную коробочку, сделанную, возможно, моей сестрой, а может, и каким-нибудь другим ребенком. Перед уходом я — под предлогом того, что мне хочется обойти вокруг дома, чтобы полюбоваться его красотой, — зашла в сад, в котором, возможно, когда-то играла Лаура, и посмотрела, не нацарапано ли где-нибудь на стволе какое-нибудь имя. Меня не удивляло, что отцу не хотелось играть в эту игру эфемерных надежд, потому что она была утомительной. Его наверняка одолевала тоска, когда он представлял, как мама ходит от иллюзии к иллюзии и от разочарования к разочарованию подобно тому, как я хожу сейчас по домам.

Я решила, что поставлю красную коробочку у себя в комнате. Уже наступил вечер. Мне пришлось прождать пригородного поезда полчаса. Стрелки часов показывали уже почти девять. Придя домой, я проверила автоответчик телефона и выяснила, что — слава богу! — в мое отсутствие никто не звонил. Это означало, что ситуация в больнице остается такой же. На кухонном столе мое внимание привлекли два бокала с остатками вина. Стулья почему-то стояли как попало, а на краю стола кто-то оставил пепельницу, обычно находившуюся у нас в гостиной. В кухне у нас никогда не бывало пепельницы, чтобы запах сигаретного дыма не примешивался к запаху еды. В пепельнице сейчас лежал пепел, причем не рассыпавшийся, а сохранивший форму сигареты. Мне стало не по себе от одной только мысли о том, что здесь снова побывала Анна. Однако если она и была здесь, то рядом с ней, по крайней мере, находился отец, и она не имела возможности снова обыскивать наш дом. Они пили вино. Отец, похоже, шел на поводу у этой Анны. Впрочем, это наверняка не вызвало бы негативной реакции у моей мамы, потому что она считала: что бы ни делала ее подруга — все правильно.

Я вытряхнула пепел из пепельницы и вымыла бокалы.

На столе из красного дерева в гостиной я обнаружила записку, написанную, судя по почерку, отцом: «Я отправляюсь на прогулку с Анной, не жди меня к ужину». Я, словно подброшенная пружиной, бросилась в родительскую спальню. Открыв шкаф, я увидела, что отец надел свой самый красивый пиджак из темно-синего вельвета и темно-синего бархата, который ему очень нравился. Мама подарила ему этот пиджак на день рождения, и он надевал его только в особых случаях. Мне стало очень неприятно, когда я мысленно представила отца в этом пиджаке и маму с ее руками столетней старухи. Жизнь показалась мне большой кучей дерьма, состоящей из маленьких кусочков дерьма, о которых мне не хотелось даже думать.

Единственное, что меня хоть немного успокоило, так это то, что мне позвонил Анхель. Общение с ним гасило любое пламя. Он, казалось, прибыл на Землю из космоса, чтобы понаблюдать за землянами, разобраться в образе их жизни и затем, составив отчет, улететь обратно на свою планету, где не было ни предрассудков, ни недопонимания. Как ему удавалось быть таким? Я им даже восхищалась. Других таких людей я не знала.

Он не придал большого значения тому, что наш отец стал тесно общаться с Анной. Это даже хорошо, заметил Анхель, что у папы есть возможность отвлечься, благодаря этому он будет лучше спать и не станет клевать носом за рулем такси. Он, разумеется, ни знал ничего ни о фотографии, хранившейся в портфеле из крокодиловой кожи, ни о Лауре. Не знал он и того, что своеобразное поведение нашей мамы объясняется не ее характером, а пережитым горем. Мне пришлось попридержать язык и ничего ему об этом не рассказывать, поскольку я была уверена, что он совершенно спокойно отнесется к проблемам и гадостям, от которых у меня пухли мозги: он сумеет найти объяснение, почему те или иные люди поступают именно так и не иначе, и попытается лично меня утешить.

— Тебе хотелось бы когда-нибудь завести собаку с блестящей коричневой шерстью? — спросила я у Анхеля.

Отец, как обычно, поднялся рано утром. Я в полусне услышала, как загудел кофейник и потекла вода из крана в ванной. Когда он, насколько я могла понять по доносившимся звукам, оделся и сел завтракать, я встала и зашла в кухню.

Я спросила его о прогулке с Анной. Отец ответил очень коротко, со смущенным видом (он, похоже, не ожидал, что я встану так рано и стану его расспрашивать):

— Она пришла, чтобы приготовить нам ужин, и поскольку мы тебя так и не дождались, то отправились на прогулку.

У меня не хватило мужества сказать, что, когда я ложилась спать, он все еще не возвратился. Как я могла спросить у своего отца, нет ли у него романа с Анной? Как я могла заподозрить его в чем-то столь порочном? Какое я имела право заявлять отцу о своих жутких подозрениях?

— Анна предложила мне выпить по бокалу, а после я погулял на свежем воздухе один. Я два раза прошелся по парку. Бетти и Анна когда-то несколько раз ездили куда-то вместе. Странно, что жизнь у них сложилась так по-разному. Если бы ей не встретился я, если бы мы не поженились, она жила бы совсем по-другому и не лежала сейчас в больнице.

— Если бы мама была такой, как Анна, не было бы ни меня, ни Анхеля, ни… Лауры.

— Давай не будем к этому возвращаться. Я собираюсь провести сегодняшний вечер в больнице и постараюсь не проболтаться о том, что ты так и не поступила в университет. Мне с трудом удается врать ей, что ты там учишься.

Я с радостью подумала, как все-таки здорово, что я не наговорила отцу никаких глупостей. Он любит маму и меня с братом, а Анна была в жизни нашей семьи лишь эпизодом. Я не стала снова ложиться, а, надев спортивный костюм и кроссовки и прихватив портативный плеер с наушниками, отправилась на пробежку по парку.

Наблюдая за тем, как из-за деревьев выползает солнце и появляются первые ученики, идущие в школу, я не могла сдержать охватывающей меня радости — как не могла укрыть лицо от солнечных лучей, падающих с неба. Ярко-голубого неба. И как я только раньше не замечала, насколько ослепительно-голубым оно может быть? Я ничуть не устала, а потому пробежала еще несколько кругов. Я бежала мимо густо разросшихся кустов сирени, мимо детских качелей, на которых мы с Анхелем когда-то качались часами, а мама сидела неподалеку на лавочке и наблюдала за нами. Она почти никогда не просила присмотреть за своими детьми кого-нибудь другого, как это делали остальные мамы, когда нужно было куда-то отлучиться. Она всегда говорила, что никто так не позаботится о ее детях, как она сама. Теперь мне было понятно, почему она так переживала за нашу безопасность…

Я бежала по парку, вдыхая запах сырой земли и зелени.

Когда я начала принимать душ, мне показалось, что зазвонил телефон, и я, высунув голову из-за полиэтиленовой занавески, прислушалась. Да, телефон действительно звонил. Подумав, что звонят из больницы, я выскочила голышом из ванной и побежала к телефону, оставляя мокрые следы и стараясь не поскользнуться. С волос мне на спину стекала вода. Когда я подняла телефонную трубку, с другого конца линии раздался голос доктора Монтальво: он поинтересовался состоянием моей мамы. Я тут же почувствовала огромное облегчение: раз звонили не из больницы, значит, с мамой ничего плохого не случилось и, стало быть, поворота к худшему в моей жизни не произошло. Затем доктор спросил, выкинула ли я из головы те глупости, о которых мы говорили: он, по его словам, ни за что на свете не хотел бы, чтобы я заболела той же болезнью, от которой страдает моя мать. Он снова сказал, как и при нашей встрече, что подобная одержимость — это состояние улитки, и если от нее не излечиться, то будешь мучиться всю оставшуюся жизнь. Все это он произнес встревоженным тоном. В ответ я выразила сомнение в том, что это всего лишь одержимость, и пообещала, как только у меня появятся убедительные доказательства того, что моя сестра жива, снова к нему прийти. Произнеся эти слова, я почувствовала, как по коже побежали мурашки. Доктор хмыкнул и положил трубку.

Мне очень не понравилось то, что я ему наговорила. Более того, я не на шутку встревожилась. У меня что, начинаются проблемы с психикой? Возможно, такие проблемы в нашей семье — наследственная болезнь, и этот врач уже обнаруживает у меня ее первые признаки. Доктор Монтальво, возможно, знает меня лучше, чем знаю себя я сама. Он первый психиатр, с которым мне довелось общаться, и я не имела ни малейшего понятия, переживают ли вообще психиатры так сильно за своих пациентов или же они переживают только за тех, кому уже угрожает серьезная опасность. Я снова встала под душ, чтобы согреться. Чувствуя, как устали после утренней пробежки ноги, я решила бегать независимо ни от чего каждый день, потому что мне следовало быть сильной и готовой к чему угодно. Во мне нуждались все — даже отец.

Дни обычно мелькали быстро, но когда у меня вдруг иссякали идеи по поводу того, каким образом дальше искать Лауру, мне казалось, что жизнь на планете замирает и что она замирает и для моей бедной мамы. Поэтому мне приходилось любой ценой продвигаться в своих поисках вперед, действуя зачастую наугад, вслепую. В частности, я, не записавшись заранее на прием и не имея четкого представления о том, что собираюсь сказать, отправилась к детективу. На часах было одиннадцать утра, и я несла с собой чемоданчик с товарами для трех клиентов, который был таким тяжелым, что у меня едва не отваливались руки. Я осознавала, что если мне и удастся в конце концов встретиться с Мартунисом, то он вряд ли будет рад моему приходу, потому что я его не нанимала и ничего ему не платила. Тем не менее я надеялась все же выудить у него какую-нибудь подсказочку, какой-нибудь совет. Главное же заключалось в том, что мне нужно было поговорить с кем-нибудь, кто в курсе дела, кто меня сразу поймет, кому не нужно рассказывать все с самого начала, кто не станет удивляться, кто не станет думать, что это какая-то китайская сказка, кто по личному опыту знает, что есть люди, способные на что угодно. Помощнице Мартуниса, например, не показалось нелепым предположение о том, что у моей мамы похитили после родов ее дочку-младенца. Она, эта помощница, уже привыкла ко всякого рода странностям и к тому, что даже самое невероятное может оказаться чем-то обычным.

Едва я вошла в детективное агентство, как тут же натолкнулась на нее — на ее большие руки и раскачивающиеся из стороны в сторону волосы. Она только что зашла с улицы и бросила сумку на офисное кресло на колесиках, стоявшее по другую сторону ее стола. При этом раздался звук, как будто в сумке лежали какие-то железки. Она присела боком на край стола. Под тканью ее джинсов проступали мышцы. Она резко повернула голову, и длинные волосы рассыпались веером по ее груди. На ней был черный свитер с высоким воротником, плотно облегавшим шею. Рядом с ней я ощущала себя в безопасности — в гораздо большей безопасности, чем рядом с отцом, хотя он и был высоким и сильным. Она была подобна тем людям — хирургам, психиатрам, астрономам, — которым открыто то, чего обычные люди в повседневной жизни не видят.

— Ну и как у тебя успехи? — спросила она тоном школьного учителя.

— Я и сама не знаю, поэтому мне хотелось бы поговорить с сеньором Мартунисом.

Она встала на колени на свой стол и, вытянув шею, бросила взгляд по ту сторону перегородки. Мне, наверное, было бы нескучно рассматривать ее хоть целый день — от джинсов, плотно облегающих ее ноги, и каблуков толщиной в зубочистку до воротника свитера, подчеркивающего стройность ее талии и красивую осанку. Но вот она, резко повернув голову, снова посмотрела на меня, и ее длинные волосы качнулись в мою сторону.

— Я не знаю, когда он здесь появится, — сказала она, соскальзывая со стола на свое кресло и начиная печатать на клавиатуре компьютера с такой скоростью, как будто пальцы нажимали на клавиши сами по себе.

— Ты умеешь стрелять? — спросила я, сама удивляясь тому, что сейчас сказала.

Она подняла на секунду взгляд и произнесла в ответ слова, которые меня ошеломили:

— Не верь всему тому, что тебе рассказывают.

Мне захотелось сказать ей, что мне как раз никто ничего не рассказывает, и именно в этом и заключается главная проблема.

— Ты занимаешься этим в одиночку, да? Будь осторожна, не доверяй никому. Ты даже представить себе не можешь, с какими людьми тебе придется столкнуться. Люди, которые сделали нечто такое, чего делать нельзя, и которых могут в этом уличить, способны на многое.

— Когда я была маленькой, мама много раз говорила, чтобы я никому не доверяла, — сказала я, опускаясь на стоящий перед ее столом стул.

— И почему, по-твоему, она тебе это говорила?

— В те времена я думала, что это просто обычные опасения взрослого человека относительно своего ребенка. Теперь же я осознаю, что она говорила мне это из-за того… из-за того, что произошло с Лаурой. Если у нее и в самом деле похитили дочь, то тогда действительно никому нельзя доверять.

— Ты не можешь себе даже представить, чего я навидалась, сидя в этом кресле, — сказала помощница детектива, снимая украшение со своего правого уха. Украшение это представляло собой большое позолоченное кольцо, которое, наверное, мешало ей, когда она разговаривала по телефону. — Люди способны совершить какие угодно поступки, во-первых, ради денег, во-вторых, из ненависти и, в-третьих, из любви. Иногда случается так, что мы думаем, что почти не доверяем человеку, но в действительности мы не доверяем ему в недостаточной степени. В те несколько раз, когда твоя мать приходила сюда, она показалась мне женщиной с очень большой раной в душе, но при этом довольно простодушной. В глубине души она боялась жестокости. Ей удалось узнать, что ее дочь жива, но она так и не выяснила, где та находится.

Мне очень захотелось, чтобы эта женщина обняла меня, чтобы сказала, что сама займется этой проблемой, — проблемой, которую не смогла решить мама и которую сейчас не получается решить и у меня. Мне захотелось, чтобы она выяснила, что же все-таки произошло с Лаурой, чтобы она объединила в единое целое кусочки нашей жизни, чтобы все в этом мире стало таким, каким должно быть. Должны же на белом свете существовать люди, которые способны все уладить.

— И что же мне теперь делать?

— Ты не такая, как твоя мать. Тебя не ослепляют чувства.

— Мне хотелось бы сообщить Мартунису всю информацию, которую мне удалось собрать. Возможно, он подскажет, как побыстрее докопаться до истины.

— А-а, ну да, докопаться до истины, — сказала помощница детектива, поднося трубку к уху, с которого она сняла украшение. — Ты еще увидишь, что наступает момент, когда кусочки пазла начинают занимать свои места как бы сами собой, без какого-либо вмешательства с твоей стороны. Вода всегда находит себе лазейку, через которую можно вытечь, — какой бы микроскопической эта лазейка ни была. Чем больше у тебя информации, тем лучше, и наступит момент, когда все само собой начнет становиться по местам. Чем мы здесь занимаемся, так это даем возможность деталям занять свои места, а воде — вывести нас к нужной лазейке. Ты слишком много думаешь. Я скажу Мартунису, что ты приходила.

Я впустую потратила время. Мне не удалось ничего выяснить: Мария всего лишь очень вежливо не допустила меня к своему шефу. Почему я не дала им часть из имеющегося у нас дома миллиона песет и не привлекла профессионалов к поискам Лауры? Меня настораживало, что мама, имея столько накопленных денег, отказалась от содействия со стороны детектива. По-видимому, она планировала потратить эти деньги на что-то другое.

Я немного побродила по улицам, направляясь к метро. В этом квартале располагались маленькие магазинчики, придававшие ему знакомый мне еще с детства характерный вид: мясная лавка, фруктовый ларек и магазин канцелярских товаров. В витрине этого магазина лежали очень красивые авторучки. Мне припомнилось, что как-то раз, когда мне было девять лет, папа забрал меня после занятий из школы и мы пошли с ним в магазин канцелярских товаров и купили там маме поздравительную открытку, которая была сконструирована так, что при открывании изнутри появлялась ветка с розами, которые очень приятно пахли. Когда я впоследствии заходила за чем-нибудь в этот магазин, продавщица всегда спрашивала меня об отце.

Я так и не зашла в метро, а бродила до тех пор, пока мне не попался какой-то бар. Я плюхнулась в нем на массивный деревянный стул, который был не очень-то удобным, но, тем не менее, позволил мне отдохнуть от своего чемоданчика. К кофе с молоком мне подали еще и несколько песочных печений: я в этом баре была сейчас единственной посетительницей. Каждые пять минут ко мне подходил официант и спрашивал, не желаю ли я чего-нибудь еще. Перед баром находилась маленькая площадь с деревьями и скамейками, возле которых были установлены велотренажеры. Два старичка сидели на этих тренажерах и крутили педали. С веток деревьев иногда разлетались во все стороны стайки птичек — как будто порыв ветра вдруг срывал с этих веток сразу огромное множество листьев. Я не знала, что делать дальше. Возможно, я искала свою призрачную сестру для того, чтобы отвлечься от проблемы вполне реальной: жизнь моей мамы висела на волоске. Самое ужасное заключалось в том, что лично я вполне могла наслаждаться жизнью и дальше. Старички, которые крутили педали на велотренажерах, тоже могли ею наслаждаться. Именно это было самым ужасным и самым странным. В бар зашла, что-то напевая себе под нос, женщина с тележкой для покупок. Жизнь для кого-то могла быть прекрасной.

Я заметила, что передо мной опять возник официант. Интересно, почему же все-таки Анна — единственный человек из числа моих знакомых, побывавший в Таиланде, — забрала фотографию Лауры, лежавшую в портфеле из крокодиловой кожи?

— Желаете чего-нибудь еще? Вы себя хорошо чувствуете?

А может, фотографию забрал оттуда отец? Ему уже надоело терпеть, что кто-то несуществующий постоянно отравляет нам жизнь. Он, возможно, считает, что в том, что мама заболела, виновата бедняжка Лаура. Если переложить вину за то, что с нами происходило, на кого-нибудь другого, то на душе станет легче, и отец, наверное, считает, что частично в происходящем с нами виновата фотография Лауры. Поэтому он и выгораживал Анну.

Я заказала еще одну чашку кофе. Напряженные размышления, которым я предавалась сегодня, сильно меня утомили. Официант, должно быть, даже подумал, что я наркоманка. Или просто очень странная девушка. Я, садясь на стул в баре, поставила чемоданчик, как мне советовала мама, на пол между ногами. «Когда едешь в метро, когда пьешь кофе, когда останавливаешься, чтобы с кем-то поговорить, не теряй физического контакта со своим чемоданчиком, потому что если его у тебя украдут, то у тебя украдут полмиллиона песет». Поэтому я — полусонная, слегка заторможенная и с чемоданом между ногами — показалась официанту подозрительной. Вроде и безобидной, но все-таки подозрительной. Ему, наверное, захотелось, чтобы я поскорее ушла.

Я расплатилась и отправилась к трем уже хорошо знающим меня клиентам, для общения с которыми надела белое вязаное платье. Я продала им соевый лецитин, крем с крупинками золота и несколько тяжеленных баночек с различными мазями. Зайдя в больницу навестить маму, я съела у нее в палате бутерброд. Я сказала ей, что сегодня в университете нет занятий и что она выглядит лучше. Однако это не было правдой: у мамы был изнуренный вид.

— Отец похудел, — сказала мне мама.

Я ответила, что ей не следует об этом беспокоиться и что он ест хорошо.

— Сейчас для нас самое главное — это ты, — сказала я. — Все остальное не имеет значения. У всех остальных все хорошо.

В понятие «все остальные» я включила и Лауру, но маме я об этом, конечно же, не сказала.

Мама посмотрела на меня глазами, которые из-за худобы казались невероятно большими.

— Ты так считаешь?

— Я в этом уверена. Если ты не видишь ежеминутно и ежесекундно, что у нас все хорошо, это отнюдь не означает, что у нас не все хорошо.

Я произнесла эти слова как можно более уверенным тоном, надеясь, что они станут своего рода инъекцией, которая дойдет до самой середины ее одержимости Лаурой. Мне хотелось, чтобы она поняла, что и у Лауры все хорошо.

— Да, — сказала мама. — Возможно, виновата я — я со своим нелепым стремлением во все вмешиваться, за все переживать. — Ее напряжение, похоже, ослабело. — Ты абсолютно права, жизнь идет своим чередом, и это происходит отнюдь не благодаря мне. Невозможно знать наверняка, что хорошо для того или иного человека, а что плохо… Твой папа тоже не виноват в том, что я поступала не всегда правильно.

Я кивнула и поправила ей простыни. Мама, похоже, начинала осознавать, что ее пропавшей дочери хорошо живется и без нас.

— Кто знает… — задумчиво произнесла она.

Мы не могли чувствовать себя виновными за то, что не в нашей власти. «Делается только то, что можно сделать», — мысленно сказала я себе.

Я достала из своего чемоданчика один из кремов и стала втирать его маме в кожу лица. Лицо у нее уже было очень худым — кожа да кости.

— Это алмазный крем?

Я положила баночку с кремом в лежавшую на прикроватном столике маленькую коробочку.

— У меня разбирают его, как горячие пончики.

Мама улыбнулась. Она мной гордилась. Когда я, уже попрощавшись с ней, подошла к двери, она все еще улыбалась. Не знаю, улыбалась ли она некоторое время и после того, как я вышла из палаты в коридор.

Как это ни было ужасно, я уже стала привыкать к хождению по домам клиентов, к своей новой жизни, к нашему опустевшему без мамы дому. Я не была счастлива, тем не менее продолжала жить и уже пришла к пониманию того, что не вырвусь из этой виртуальной тюрьмы до тех пор, пока в моей душе не воцарится покой. Поэтому, когда в воскресенье утром к нам в дверь позвонили и этим позвонившим оказался Матео, я отнюдь не стала падать в обморок.

Отец уже позавтракал и собирался поехать в больницу. Он делал это уже второе воскресенье подряд. В больничном киоске он купит газеты и журналы и будет весь день читать их с женой. Когда он находился там, я испытывала чувство умиротворения и на время забывала обо всем. Подготавливая стиральную машину к стирке, я думала о том, что пробегу сегодня по парку километров пятнадцать — а может, даже буду бегать до тех пор, пока не начнут подкашиваться ноги. Вот в этот момент в дверь и позвонили.

Отец открыл дверь, уже засовывая свой бумажник в карман. Я, стоя возле стиральной машины, невольно замерла, когда услышала голос, от которого на меня нахлынуло превеликое множество эмоций. Я мысленно представила себе, как я сейчас выгляжу: в шортах и футболке, с кое-как заплетенной косой. До меня донесся звук шагов отца.

— Там пришел парень, он говорит, что он твой друг и что его зовут…

— Я знаю, кто это. Скажи, чтобы подождал меня в гостиной.

Как только отец ушел, я сразу же закрыла дверь кухни, мимо которой Матео непременно пришлось бы пройти, чтобы попасть к нам в гостиную — гостиную, которая ни капельки не была готова к приему гостей: в ней сейчас царил жуткий беспорядок. Мне подумалось, что он поступил довольно бесцеремонно, явившись прямо ко мне домой. Разве я к нему домой приходила? Я даже не знала, где он живет. Глядя на свое отражение в алюминиевом подносе, я поправила, как смогла, волосы и надела другую футболку, взяв ее из корзины для чистого белья. Затем я умылась. И зачем я себя так утруждала?

Зайдя в гостиную, я увидела, что Матео рассматривает стоящие у нас на полках произведения классиков. Он был в своем обычном наряде — в джинсах и черной футболке. В руках он держал плащ, который достался ему от отца и который он надевал, когда ездил на мотоцикле.

— Привет, — сказала я.

Когда он оглянулся, мне захотелось улыбнуться, проявить дружелюбие, потому что на самом деле я была рада его видеть, — но я сдержалась. Занимаясь продажей косметики и диетических продуктов, я поняла, что нельзя давать волю эмоциям и забывать о своих задачах, какую бы симпатию ни вызывали у меня клиенты.

— Это был твой отец? — восторженно спросил Матео, как спрашивали все, кто видел моего отца в первый раз. — А где твоя мать?

— Ее сейчас здесь нет.

Он подошел и обхватил мое лицо ладонями. Я кожей ощутила холодок металла его перстня. Потом Матео меня поцеловал. Я закрыла глаза, чтобы представить, что сейчас тот наш первый вечер, однако, хотя мои глаза и были закрыты, между век все равно пробивалось немного света. Все сейчас было по-другому: мы были у меня дома, и я не могла дать волю чувствам и ни о чем не думать.

— Меня удивило, что ты пришел. Не знаю даже, что тебе и сказать, — пробормотала я, чувствуя, как на губах постепенно остывает тепло его поцелуя.

— Мне необходимо было тебя увидеть. Я собирался тебе позвонить, но потом вдруг вскочил на мотоцикл — и вот я здесь. Хочешь, съездим куда-нибудь?

— Хорошо, поехали. Я пойду переоденусь. Ты за мной, пожалуйста, не ходи.

Мне очень не хотелось, чтобы он заходил в мою комнату, хотя в глубине души я знала, что охотно легла бы с ним в постель.

Мы доехали на мотоцикле до парка Каса-де-Кампо и остановились у озера. Утро было пасмурным, мог пойти дождь. Людей на озере было немного. По поверхности воды быстро скользили каноэ. Издалека казалось, что у сидящих в них людей только безрукое и безногое туловище. Шатры ресторанов выглядели чем-то неуместным для этого времени года. Близость Матео и его запах наполнили меня ощущением счастья. Жизнь казалась мне и обыденной, и удивительной одновременно.

Мы уселись на камнях как можно ближе к воде. Жердь, оказывается, рассказал Матео, что несколько дней назад я приходила в клуб.

— Я сильно болел, у меня был острый бронхит. Думаю, подхватил его, когда отвозил тебя домой без плаща.

Я рассказала ему о том, что мне сообщила Принцесска.

— Итак, вы собираетесь жить в автофургоне…

Матео сказал в ответ, что у этой девушки богатое воображение и что до того, как он познакомился со мной, он, наверное, так бы и поступил, но теперь все стало совсем другим.

— Патрисия пытается манипулировать людьми, — сердито пробурчал он. — Меня уже даже раздражает то, что происходило между нею и мной в последнее время.

— А как же ребенок? Она сказала, что беременна.

— Не верь всему этому. Она способна на что угодно, лишь бы меня удержать. Мне уже надоело.

Он притянул меня к себе, и мы поцеловались. Это было как в тот вечер на маленькой площади. Мы как будто делали «своими» одно место в этом городе за другим. Все повторялось: его язык, его губы, его руки, обнимающие меня. Уж слишком все было восхитительно.

— Как она может говорить то, что не соответствует действительности?

— Она фантазерка. Она уже лет сто твердит мне про этот автофургон. Куда мы его поставим? Я хочу, чтобы мы с тобой провели весь этот день вместе. Сегодня у меня нет репетиций.

— Мы можем, если хочешь, здесь чем-нибудь перекусить, а потом немного погулять. После мы могли бы пойти в кино.

С того места, где мы сидели, вдалеке были видны здания на площади Испании. Они чем-то напоминали окаменелые остатки каких-то древних существ.

— А почему бы нам не пойти к тебе домой, в твою комнату? — спросил Матео, прислонившись своей головой к моей, своими волосами к моим.

— Там сейчас мой брат, — ответила я, думая при этом, что очень хорошо, что Анхель сейчас в Аликанте.

— Мы можем закрыться изнутри.

Я поднялась с камня, чувствуя, как его неровности впечатались мне в ягодицы.

— Мне хотелось бы, мне очень хотелось бы посидеть там с тобой, но дверь моей комнаты не запирается.

— Это ты из-за Патрисии.

Я сказала ему, что нет, не из-за нее, и мы начали спорить. Я попросила его отвезти меня домой: начинался дождь.

Я пожалела о том, что не позволила Матео затащить меня в постель, едва только увидела, как он поехал прочь на своем мотоцикле и края его плаща приподнялись от встречного ветра. Начался дождь, и Матео быстро исчез из моего поля зрения. Я жалела об этом, когда бегала в парке, когда открывала калитку и входную дверь, когда доставала белье из стиральной машины и развешивала его сушиться. Почему я сказала «нет»? Почему я не позволила себе воспользоваться подвернувшейся возможностью?

Я снова и снова с тоской вспоминала о том, какой безгранично счастливой чувствовала себя рядом с Матео. Он понравился мне намного больше всех тех мальчиков, которые когда-либо нравились мне еще со времен детского сада.

Я не знала, как подавить терзающую меня злость на саму себя, поэтому, чтобы хоть чем-то отвлечься, принялась готовить вкусную еду на неделю вперед. Потом надо будет просто доставать ее из холодильника или из пластикового контейнера и подогревать. Тефтели под соусом, печеные булочки. Еще я сходила в супермаркет и купила все, что необходимо для приготовления трески с изюмом, вареных овощей, тушеного мяса, котлет. Чувствуя, что хотя и устала, но еще в недостаточной степени, я принялась разбирать товары в своих чемоданчиках и тщательно протерла их тряпочкой. Затем я навела в своем шкафу такой образцовый порядок, какого там не было за все время существования этого шкафа. Поскольку я все еще не устала настолько, чтобы можно было рухнуть на диван и задремать, я приняла душ, оделась так, как была одета в тот день, когда познакомилась с Матео в метро, и поехала в молодежный клуб, где у Матео проходили репетиции.

Я передумала и теперь хотела близости с ним. Если у нас не получится побыть вместе в моей комнате, мы найдем какое-нибудь другое место. Почему бы нам не поехать к нему?

Я приехала в молодежный клуб часов в одиннадцать. Поесть я забыла, тем не менее не испытывала усталости после работы и ощущала удивительную легкость в теле: я не прошла, а практически пролетела мимо людей, стоящих у входа в клуб, и впорхнула в погруженное в полумрак помещение. Звучала музыка — мне показалось, что это всегда была одна и та же песня. Жердь принес мне пива. «Я увидел тебя там, у двери, когда ты заходила», — сказал он. Я же, когда шла, ни на кого не смотрела, чтобы не чувствовать, что смотрят и на меня. Мне хотелось быть невидимой для всех, кроме Матео. Я спросила у Жерди, когда у Матео закончится репетиция.

— Он сказал мне, что теперь ты — его девушка.

— Правда?

Меня удивило, что обо мне тут уже говорят. Пиво в моем желудке слегка забурлило.

— Скажи ему, что я жду там, снаружи.

Я вышла на улицу и встала чуть поодаль, в нескольких метрах от входа, возле которого очень сильно пахло сигаретным дымом — так сильно, что меня едва не стошнило. Вдохнув свежий ночной воздух, я почувствовала себя хорошо. Я отыскала взглядом мотоцикл Матео и, сев на него, положила руки на руль, а голову — на руки. В голове у меня сейчас было много чего, а вот в желудке — пусто. Мама, звезды, Матео, беременная Принцесска, отец, учеба в университете, которая для меня так и не началась, преподаватели, которых у меня все еще не было, «роковая женщина» с синяком на плече, ее роскошная жизнь — всем этим была забита моя голова. О ком я сейчас думала меньше всего, так это об Анхеле. Еще моя голова была забита Лаурой — центром вселенной. Она была для меня как луна среди облачков дыма.

Я почувствовала, как кто-то положил мне руку на плечо.

— Привет, — сказала золотоволосая Принцесска.

Я не стала слезать с мотоцикла. Мне уже надоели и она сама, и ее болтовня, и ее ухищрения. Она была из той категории девушек, которые считают, что имеют больше прав на то, что им нравится, чем все остальные.

— Я жду Матео.

— Я знаю, и для меня это уже не имеет значения. Мы с ним уже не будем жить в автофургоне.

— Неужели?

— Он хочет жить в нормальном доме.

Мне показалось, что я тону в синеве ее глаз, как в морской пучине. Мне показалось, что я вижу на дне этой синевы рыб, погребенные под водой развалины крепостей, затонувшие корабли, кораллы.

— В нормальном доме? — переспросила я.

— В доме, который нам дарят мои родители и который находится в пятидесяти километрах отсюда. У нас там будут собаки и лошадь.

— Твоим родителям известно, что у тебя будет ребенок?

— Они этому очень рады, но я не уверена, что хочу, чтобы у меня был ребенок.

— Почему? В этом своем доме, да еще и с ребенком, ты будешь очень счастлива.

— Посмотрим.

Я устроилась поудобнее на сиденье мотоцикла.

— Матео в конце концов доставит тебе неприятности, поверь мне, — сказала Принцесска, ставя ногу в ботинке на грязезащитный щиток мотоцикла. — Он может вести себя очень эгоистично.

Я хотела уже сказать ей, что сегодня начала подыскивать себе дом, но потом решила не играть в эту ее игру.

— Что-то мне в это не верится, — сказала я.

— Тебе в это не верится? — Она улыбнулась. — Тебе в это не верится. Ты еще младенец, хотя и выглядишь как взрослая женщина.

Я всегда выглядела старше своих лет, и, когда училась в старших классах школы, люди, глядя на меня, думали, что я, наверное, учусь в университете. Сейчас я, вероятно, выглядела, как женщина, у которой уже есть дети и которой уже под тридцать. Принцесска же наверняка выглядела намного моложе своего возраста благодаря голубым глазам и удивительно белой коже. Она отнюдь не была юной и наивной, как ягненок.

— Мне кажется, что он ведет себя эгоистично по отношению к тебе, но отнюдь не ко мне. Я думаю, он тебя не любит.

Я раньше не могла себе даже представить, что способна произнести подобные слова.

— И тебя тоже, — раздосадованно пробормотала Принцесска, убирая ногу с мотоцикла.

«Чем она, интересно, занимается кроме того, что бегает за Матео? — задумалась я. — Может, где-то учится?»

— Ты тоже занимаешься музыкой? — с искренним интересом спросила я.

Она отрицательно покачала головой. Мягкие волосы ее «ирокеза» зашевелились, как травка на ветру.

— Ты где-то учишься?

Она пошла прочь от меня. Когда я открыла рот, чтобы спросить, работает ли она где-нибудь, ее рядом со мной уже не было. Она удалялась от меня широким шагом, сводившим на нет свойственную ей элегантность. У меня возникло подозрение, что ее слова — не более чем выдумка, что она просто влюблена в Матео и поэтому прилагает столько усилий для того, чтобы удержать его возле себя, что тягаться с ней мне будет не под силу. Чем дольше я сидела на мотоцикле в ожидании Матео, тем более смешной казалась самой себе. И вдруг я почувствовала, что меня одолевает усталость. Единственное, что меня приободряло, — это то, что он сам приезжал увидеться со мной и что я очень хотела его видеть.

Когда я уже начала слезать с мотоцикла, чтобы уйти оттуда, то заметила, что ко мне быстрыми шагами идет Матео. В темноте он казался еще более привлекательным. В темноте он был именно таким, каким мне очень нравился.

Он не дал мне ничего сказать.

— Поехали! — выпалил он, заводя мотоцикл.

Я прильнула к его спине. Я поступила правильно, что пришла сюда. Если бы я на это не решилась, то не сидела бы сейчас, прижавшись к нему.

Я ни о чем не думала. Мы не поехали ко мне домой, и мне не о чем было переживать. Мы остановились перед подъездом дома, входная дверь в котором была укреплена алюминиевыми пластинами. Лифта в этом доме не было, и мы молча поднялись по лестнице на третий этаж, дыша все тяжелее и тяжелее. Матео покашливал — он выкурил слишком много «травки».

— Это квартира моего друга. Того длинного, который все время торчит у входа.

Я старалась не думать ни о «том длинном», который лично для меня был Жердью, ни о том, зачем он дал Матео ключи от своей квартиры. Я также старалась не смотреть на кровать и на простыни. Я сконцентрировала все свое внимание на Матео. Мне хотелось увидеть первый раз Матео голым именно в темноте. Мне хотелось, чтобы мы занимались любовью ночью, в незнакомом мне доме и на кровати, которая останется в моей памяти такой, какой я видела ее в своем воображении. Все происходило так, как будто этого в действительности не происходило, как будто мне просто снилось то, чего хотелось бы. Хотя в комнате и горел свет, я его не замечала. Я чувствовала, что мое желание сбывается.

Когда все закончилось, я предпочла поехать домой на такси, да и Матео не стал настаивать на том, чтобы меня проводить.

По дороге домой, я, окутанная ласкающей меня ночной темнотой, все время поглядывала на перстень, который Матео, прощаясь со мной, достал из кармана плаща и протянул мне. По всей видимости, он тогда приезжал к нам домой с намерением подарить мне его, но после нашего спора передумал. Это был точно такой же перстень с изображением кобры, какой носил и он сам. Я взяла у Матео перстень и надела его себе на безымянный палец.

Я скучала по Матео, причем особенно сильно тогда, когда ездила навестить маму. В то время, когда я находилась у нее в палате, я о нем забывала, но, как только выходила из больницы, снова начинала о нем думать. Он был для меня олицетворением удивительной жизни. Я уже неделю его не видела и ничего о нем не слышала, и когда у меня возникало желание взять да и приехать в молодежный клуб, в котором он репетировал, я тут же осознавала, что не должна этого делать, потому что наше взаимное желание уже было выполнено и мне не следовало ни на чем настаивать. Если судьбе будет угодно, чтобы мы встретились, — мы встретимся. Мне хотелось, чтобы хотя бы раз в жизни моя судьба занялась мною, а не чтобы все время я сама занималась своей судьбой. Точно так же, как я впустила в свою жизнь призрачную сестру, я могла впустить в нее и Матео, хотя я и осознавала — не знаю благодаря чему, но осознавала, — что Матео не выживет в моей настоящей, не выдуманной жизни, какой бы эта моя настоящая жизнь ни была.

18

Лаура, тебя ждет Париж

Я тосковала по той зиме, в которую я — как будто это было самым обычным делом — купила себе билет на самолет до Парижа. Я купила его на деньги, которые мне давала бабушка Лили за то, что я работаю в нашем обувном магазине. Денег она мне давала немного, однако я ведь не была наемным работником — я была будущей владелицей этого магазина, и было бы странно, если бы я стала тянуть деньги у себя самой. Тратила на свою текущую жизнь я тоже немного: иногда ходила в кино, иногда — на дискотеку. Одежду мне покупала Лили, причем она на это не скупилась, потому что хотела, чтобы ее внучка была хорошо одета — и когда она работает в семейном магазине, и когда находится где-то еще. Туфли и различные принадлежности к ним мы брали в нашем магазине, а одежду выбирали вместе, когда ходили с бабушкой за покупками. Маму привлекала одежда в стиле хиппи, в восточном стиле, в этническом стиле — в общем, лишь бы не как у большинства людей, — поэтому она с нами по магазинам не ходила.

В аэропорту меня ждал Паскуаль. Он попросил в лаборатории разрешение поехать меня встретить, и нам понадобилось два часа на то, чтобы добраться до его квартиры, потому что он жил возле Парижа в пригородном районе, который назывался Монтрёй. Район этот, конечно, находился далековато от центра, однако поезда метро двигались быстро, да и наземным транспортом ехать по этому удивительному городу было отнюдь не скучно. Мне очень нравилось слушать, как Паскуаль разговаривает по-французски с различными людьми. А еще мне нравилось сидеть с ним в каком-нибудь из очаровательных уличных кафе в квартале Маре. Я мысленно представляла себе, что гляжу на нас как на парочку со стороны, глазами другого человека: «Он был старше ее, лет двадцати восьми, в пальто из ткани цвета морской волны и в длиннющем шарфе, обернутом вокруг шеи раза четыре и спускающемся при этом почти до земли. У него были очень черные волосы и такая борода, словно он пытается выглядеть как маститый ученый. Закуривая сигарету, он восторженно рассказывал о своей жизни и работе. Она пребывала в прекрасном настроении: прильнув к нему и наполовину утопив лицо в его шарфе, она вдыхала запах лавандового одеколона, которым он постоянно пользовался. Он, уже пуская облачка сигаретного дыма, левой рукой обхватил ее за плечи, а правой время от времени подносил сигарету к губам и делал длинную затяжку…»

Я познакомилась с ним на праздновании дня рождения одной из своих школьных подруг. Он был братом ее кавалера, и подруга сказала мне, что как только она увидела нас вместе, то сразу поняла, что мы прекрасно друг друга поймем. Она при этом имела в виду вот что: я почти не встречаюсь с парнями, а он — с девушками. Я не ходила на свидания с парнями потому, что меня всегда опекала Лили, а он не ходил на свидания с девушками потому, что был очень робким, а также потому, что больше всего его волновало собственное будущее. Мы сразу начали встречаться. Он приходил ко мне в наш семейный магазин, а я заглядывала к нему в университет. Так продолжалось до тех пор, пока ему не выделили стипендию для стажировки в Институте Пастера. Я очень гордилась тем, что делал Паскуаль, а также тем, что мой парень — ученый, а не какой-нибудь оболтус. Ни Лили, ни мама ничего мне по этому поводу не говорили, однако, когда он уехал во Францию, мне показалось, что Лили обрадовалась. Она сказала, что я тоже должна заботиться о своем будущем.

В Париже все оказалось каким-то другим. Я чувствовала себя абсолютно свободной. Я не вспоминала ни о нашем магазине, ни о нашей семье, и когда все-таки о них вспомнила, то мне стало даже совестно, что я так быстро о них забыла. Я показалась себе бесчувственным чудовищем — бесчувственным, но счастливым. Меня не раздражали ни долгие поездки на общественном транспорте, ни то, что квартира Паскуаля была маленькой и темной. Я воспринимала происходящее как приключения — мои приключения. Я даже не обращала внимания на то, что мы довольствуемся малым. Друзья Паскуаля вызвались найти мне учеников, да я и сама начала ходить по культурным центрам района и предлагать свои услуги в качестве преподавателя танцев. Меня удивило, как легко можно распрощаться с прошлой жизнью и начать жить совсем по-другому, не оглядываясь назад. Я уже начала раздумывать о том, как сказать Лили и маме, что я поживу здесь некоторое время, чтобы выучить французский язык, когда вдруг раздался телефонный звонок, который прервал самый фантастический проект всей моей жизни.

Звонила мама. Она сказала, что я должна немедленно возвратиться, потому что у Лили отказали ноги: она буквально рухнула наземь, не может больше ходить и находится в больнице. Мама не могла одновременно и заниматься магазином, и ухаживать за Лили, а потому она потребовала от меня срочно вернуться домой. Именно потребовала, а не попросила — у нее не было другого выхода.

Когда Паскуаль пришел в тот вечер домой, то увидел, что я собираю чемодан. Он сказал мне, что один из его друзей договорился с кем-то, что я буду проводить занятия по балету три дня в неделю по два часа в день в центре города. Он также сказал, что это только начало. Больше я его слушать не стала: мне уже не хотелось даже говорить о своей чудесной жизни в Париже, потому что несчастье, происшедшее с Лили, поставило на этих моих приключениях крест.

Уже через два дня я возвратилась в Мадрид. Бабушка уже выписалась из больницы и ждала меня, сидя в инвалидном кресле на колесах. Увидев меня, она заплакала. Слезы текли по ее белой коже, по круглому лицу. Мне плакать не хотелось. Я чувствовала себя солдатом, которому надлежит выполнить свой долг. Двадцать дней, проведенных в Париже, были, пожалуй, единственным периодом в моей жизни, когда я жила так, как сама хотела.

Я снова занялась нашим обувным магазином, а мама несколько дней спустя отправилась в путешествие. Она сказала, что больше не может, что ей нужно отойти от дел. Еще она сказала, что я молодая, что у меня больше сил, что я ее пойму, что мне нельзя заниматься чем-то другим, что я не могу быть такой же безответственной, как она…

19

Вероника об этом узнаёт

Я поднялась с постели, чувствуя себя разбитой. Начав с кофе, я принялась машинально делать все то, что обычно делала по утрам. Отец еще в семь часов ушел работать на своем такси. Я тоже проснулась в семь, но тут же — даже не став потягиваться — закрыла глаза и позволила своей голове думать так, будто она никак не связана с моим телом и с моей душой. С тех пор как Мария, помощница детектива Мартуниса, сказала, что в один прекрасный день кусочки пазла начнут занимать свои места как бы сами собой и мне нужно будет всего лишь потрудиться окончательно собрать их в единое целое, я, просыпаясь, мысленным взором отчетливо видела девятнадцатилетнюю Лауру, дом, в котором она живет, ее семью. Жаль, что еще далеко не все кусочки пазла заняли свои места. А может, я вовсе не такая умная, какой меня считает Мария? Может, кусочки пазла не смогут встать на свои места в моем скудном умишке? И что это за кусочки пазла? Чего мне уже удалось добиться в своих поисках? Я познакомилась с людьми, которые лично видели Лауру, когда та была маленькой девочкой. Я выяснила, что у нее есть бабушка, которую зовут донья Лили, и мама, у которой такое же имя, как у какой-то знаменитой актрисы. Еще я видела ее фотографию. Ту фотографию. Фотографию, которая являлась ключевым кусочком этого пазла, хотя по ней и невозможно узнать Лауру, уже ставшую взрослой. Она ведь может быть сейчас очень высокой и очень толстой или же, наоборот, низенькой и худой, а волосы у нее вполне могли потемнеть. В ее лице не было никаких отличительных черт, по которым ее можно было бы узнать. Однако она, если бы ее все-таки удалось разыскать, без труда узнала бы себя на той фотографии. Кроме того, данная фотография была для меня как бы частичкой Лауры, подтверждением того, что она действительно существует, что она — не призрак.

Хорошенько проветрив дом, я закрыла окна, глядя на целое полчище низких темных туч, возвещающих о приближении осенних холодов. Сначала я закрыла окна в гостиной, затем в кухне, потом в наших с Анхелем комнатах и в последнюю очередь — в спальне родителей. Отец, решив принимать ситуацию такой, какая она есть, и снова начав спать на супружеской кровати, теперь сам заправлял эту кровать. Заправлял он ее не очень хорошо, однако эта кровать и вообще родительская спальня были для меня маленьким мирком, принадлежащим исключительно моим родителям, а потому что-то изменять в этом мирке могли только они сами. Дверь шкафа была приоткрыта, и я подошла, чтобы ее закрыть. Я пошарила по наружным и внутренним карманам синего — а точнее, цвета морской волны — пиджака своего отца. Пиджака, который он надевал лишь по датам, отмеченным на висящем у нас в кухне календаре. Это был большой календарь, который нам подарил на Рождество банк и в котором мы отмечали даты визитов к стоматологу и другим врачам, сроки платежей по счетам, дни снятия показаний со счетчика газа, а также дни мероприятий, на которые отец надевал пиджак цвета морской волны: ужины в компании друзей, посещения театра, походы на концерты, участие в свадьбах.

Я, сама того не осознавая, искала фотографию Лауры, в один прекрасный день исчезнувшую из портфеля из крокодиловой кожи. Сначала я подозревала Анну, а затем мои подозрения переместились на отца, потому что он знал об этой фотографии и потому что он, как я была уверена, считал, что то, что произошло с его женой, — следствие этой истории с якобы оставшейся в живых Лаурой. Он наверняка не решился порвать эту фотографию, потому что мама ему этого никогда бы не простила, но он вполне мог ее, так сказать, символически перепрятать и тем самым символически удалить из жизни моей мамы. Я никогда не отваживалась спросить себя, действительно ли отец не испытывает никаких чувств к Лауре, которая, в общем-то, была для него такой же дочерью, как и я. Его, безусловно, оправдывало то, что он никогда ее не видел и искренне считал, что она умерла. А еще то, что он опасался, что вся эта возня по поводу Лауры может очень плохо закончиться. Как бы там ни было, его негативное отношение к поискам Лауры вызвало у меня определенные подозрения, и я стала искать в карманах его пиджаков (сначала — цвета морской волны, потом — обычного коричневого, затем — серого демисезонного) фотографию девочки, которая, возможно, была моей сестрой. Обстоятельства не позволили нам быть нормальной семьей, а ведь чего мы хотели — так это именно быть нормальными, то есть самыми обыкновенными людьми. Я, к примеру, хотела иметь самую обыкновенную внешность, а не такую, как у разодетой в стиле «панк» золотоволосой Принцесски, мама вполне довольствовалась работой продавщицы диетических продуктов и косметических средств, отец был рад работе в качестве таксиста (хотя он вполне мог бы быть хозяином целого таксопарка), а Анхель… Одни люди не стремятся быть нормальными, а другие — такие, как, например, мы, — наоборот, только об этом и мечтают. Даже если я найду Лауру и она окажется моей сестрой, и мама наконец-то обнимет ее, мы уже все равно не сможем снова стать абсолютно нормальными…

Вот черт, я все никак не могла найти ту фотографию. Я открыла ящик комода и достала папки с документами, относящимися к работе отца. Я принялась рыться в них с превеликой осторожностью: мне отнюдь не хотелось, чтобы какой-нибудь из документов упал на пол. Я просмотрела содержимое этих папок на скорую руку, но этого было вполне достаточно, чтобы убедиться, что фотографии здесь нет. Я порылась в стопках платков и носков отца — и там фотографии не было. Нужно было бы осмотреть и другие места, однако шарить везде и всюду я не могла. Если он эту фотографию действительно спрятал, найти ее будет трудно. Поэтому я решила остановиться и еще раз заглянуть в портфель из крокодиловой кожи. Он лежал, завернутый в одеяло, как и в тот день, когда я впервые увидела его много лет назад и начала понимать, почему наша семья живет какой-то не совсем нормальной жизнью.

Я подошла с портфелем к столу в гостиной. С тех пор как мама легла в больницу, я иногда, сама того не замечая, ставила на него чашку с кофе, а отец — банку пива, и теперь я ломала голову над тем, как удалить круги, образовавшиеся на красном дереве. Маме хотелось, чтобы этот стол и прилагающиеся к нему стулья стали в нашей семье той высококачественной и красивой мебелью, которая передается из поколения в поколение, от родителей детям.

Я открыла портфель и, перевернув, хорошенько потрясла, чтобы из него вывалилось абсолютно все. Никакой фотографии не выпало. Тогда я тщательно осмотрела его внутренности. Тайна фотографии Лауры была уж тайной так тайной. Я чувствовала себя слепой, которая не сможет заметить эту фотографию, даже если та откуда-нибудь и выпадет. Образ девочки по имени Лаура мало-помалу стирался у меня из памяти, пока я даже не начала сомневаться в том, что когда-то видела ее лицо. Я едва ли не тысячу раз заглянула под стол, под диван, под шкаф. Может, ветер унес фотографию на веранду? Я заглянула под стулья на веранде. А может, она вылетела через окно? Я пошла в кухню, чтобы приготовить себе еще кофе, и медленно вымыла одну из белых чашек в форме трубы, из которых мне нравилось его пить. Я не знала, почему мне нравились чашки именно такой формы: это была одна из моих странностей, которых с годами становилось все больше и больше. Впрочем, какие-то странности имелись у всех взрослых людей, с которыми я была знакома. Держа чашку в руке, я подошла к столу в гостиной и, сама того не замечая, поставила чашку на него. Еще один круг. Я, резко подняв чашку, поспешно вытерла его краем футболки и пошла за тряпкой. На этот раз круг получился еле заметный. Я испытывала сильную тоску, думая о том, что мы с отцом творим с любимым столом мамы. Я поставила чашку на тряпку. Хорошо, что эта моя чашка — маленькая. Мой взгляд упал на портфель из крокодиловой кожи. Возможно, я могла бы рассказать обо всем этом Матео, и он бы мне чем-нибудь помог. Четыре глаза видят больше, чем два. Он никому ни о чем не расскажет. Он ведь даже не знаком с моей мамой. Но в этом случае я лишила бы себя отдушины, лишила бы себя своей второй, другой жизни.

Ваза для цветов была большой, из толстого стекла. Кроме ветки с двумя десятками роз, которую отец всегда дарил маме на день рождения, в ней всегда стоял огромный разноцветный букет из матерчатых цветов, который очень радовал глаз. Я провела пальцами по позолоченным буквам на шелковой обивке в уголке внутренней части портфеля. Я всегда думала, что этот портфель моему отцу подарили: ни он, ни мама не стали бы тратить деньги на такую дорогую и, в общем-то, ненужную вещь. «Обувной магазин Валеро». Я много раз видела эту надпись, но ни разу не удосужилась ее прочесть. В ней фигурировал и адрес этого магазина: улица Гойи, Мадрид. Для меня не было важно, где куплен этот портфель, — для меня было важна лежавшая в нем фотография. Эта фотография, по-видимому, не позволила мне заметить кое-какие другие детали. Если прислушаться к совету Марии, помощницы Мартуниса, то мне следовало разыскивать кусочки пазла, но не ломать над ними голову, то есть не думать над имеющимися у меня сведениями слишком много, а иначе я постепенно начну воспринимать их в искаженном виде. Если бы я не вспомнила, раскрыв портфель, о Марии, то, возможно, не провела бы ладонью по этой надписи на портфеле.

Из-за того, что я врала маме, будто бы учусь в университете, я до второй половины дня — то есть до времени, когда, как она полагала, у меня заканчивались занятия, — не могла прийти в больницу и была вынуждена стараться не противоречить самой себе в своих разговорах с мамой. Это стоило мне немалых усилий, потому что врать легко, но отнюдь не так легко помнить свою ложь во всех деталях. Те, кто и сам начинает верить собственной лжи, ошибаются гораздо меньше. Я зачастую не помнила, говорила ли, что уже сдала экзамен по тому или иному предмету, или же говорила, что еще его не сдала. Само собой подразумевалось, что я отвожу товары клиентам, когда у меня нет занятий — то есть после них или в перерывах между ними — и когда я не сижу у мамы в больнице. При этом мама, видимо, не задумывалась о том, как я умудряюсь все успевать: и учиться, и приезжать к ней, и заниматься работой по дому, и развозить товары живущим довольно далеко друг от друга клиентам, да еще и на общественном транспорте.

Я чувствовала себя уставшей, и мне захотелось совершить в этот день какую-нибудь объемную продажу, а потому я решила отправиться к «роковой женщине». Мне предстояло потратить на поездку к ней на общественном транспорте добрую половину утра, но в этом имелся смысл. Если я продам ей алмазную и золотую серии, то смогу вернуться в центр города на такси. Однако что-то подсказывало мне, что ситуация изменилась. В тот день, когда она сняла с себя шелковый халат, надела обычную одежду и вышла вместе со мной на улицу, мне показалось, что она только что порвала с привычным ей миром.

Я нажала на звонок. Рядом с дверью на ограде находилась хорошо знакомая мне табличка с номером «14». С верхней части ограды свисали побеги плюща, которые не мешало бы подрезать. Царящая вокруг тишина усиливалась ощущением легкой запущенности. Я несколько раз нажала на звонок и попыталась разглядеть что-нибудь между железными прутьями двери. Ответом мне была тишина, которая, казалось, окутала бассейн, веранду, окна.

— Извините, вы кого-то ищете?

Я обернулась с таким ошеломленным видом, как будто за кем-то шпионила и меня в этом уличили.

— Я договорилась о встрече с хозяйкой этого дома, но мне почему-то не открывают дверь…

Передо мной стояли мужчина и женщина, обоим — лет по шестьдесят. Мужчина был одет в рабочий комбинезон, а женщина — в джинсы и серый свитер. Она держала в руке ключ, который неторопливо вставила в замочную скважину. Эти люди работали у «роковой женщины»: мужчина ухаживал за ее садом, а женщина — за домом.

— Я принесла биологические продукты, которые она заказала.

— А-а, ну да! — закивала женщина. — У нее такого добра полный дом.

— Ну и хорошо, — сказала я, думая, что не стоит ввязываться в разговор на данную тему. — Если вас не затруднит, скажите ей, что я приходила и приду еще раз, когда смогу. Мне сюда очень далеко ехать.

— Ты приехала не на автомобиле? — спросил мужчина, озираясь по сторонам.

Я отрицательно покачала головой и взяла свой чемоданчик, который до этого поставила на тротуар.

— У меня на дорогу туда и обратно уходит все утро, — сказала я, интуитивно чувствуя, что нужно попытаться вызвать у этой парочки чувство сострадания.

— По правде говоря, она была без ума от этих штучек, но пользовалась ими мало.

— Была? — удивленно переспросила я.

— Да, была, — кивнул мужчина. — Не переживай, она не умерла. Просто… просто мы не знаем, когда она вернется. И неизвестно, сможешь ли ты ей еще хоть что-нибудь продать.

— В прошлый раз она возила меня на «мерседесе» на встречу. Она для меня больше, чем просто клиент. Она заболела? Где я могу ее найти?

Женщина повернула ключ и открыла дверь. Потом жестом показала, чтобы я проходила во двор. Обстановка во дворе была невеселой — такой, как будто жизнь здесь подошла к концу. На стульях валялись сухие и зеленые листья, такие же листья плавали на поверхности воды в бассейне. Светло-красные плитки были забросаны кое-где комочками земли. Казалось, что с того момента, когда «роковая женщина» помахала мне на прощание в окошко своего автомобиля, в этом саду прошло несколько лет со всеми их сезонами.

— Не знаем, получим ли мы когда-нибудь за это плату, однако считаем своим долгом чуть-чуть здесь прибрать.

Мы все еще стояли перед входом. Фасад дома и все вокруг него было похоже на заброшенную декорацию для какого-то фильма.

— Соседи неодобрительно относятся к тому, что произошло. Если она возвратится, они от нее отвернутся, — сказала женщина, делая несколько шагов по дорожке, усыпанной опавшей листвой.

Я пошла вслед за ней и остановилась тогда, когда остановилась она. Мужчина начал осматривать растения и отламывать сухие веточки своими узловатыми пальцами.

Было очевидно, что женщина горит желанием рассказать о том, что же все-таки произошло, но я не стала ее расспрашивать, чтобы не показаться чрезмерно любопытной.

— Она в тюрьме «Алькала-Меко». Как-то раз, когда она приехала домой на своем автомобиле, ее уже ждали полицейские.

Я моментально всем своим существом почувствовала, что речь идет как раз о том дне, когда она ездила со мной в школу и вела себя очень странно. Моя собеседница, по-видимому, заметила, что я побледнела. Чувствуя, как слабеют ноги, я присела на скамеечку, покрытую мозаикой.

— Да, именно так, — сказала женщина, становясь передо мной. — Мы от этого очень пострадали, но все к тому и шло. У этой женщины не было тормозов, ей всегда всего казалось мало. — Она посмотрела на окна второго этажа. — По всей видимости, она попыталась его убить, однако всего лишь оставила лежать без сознания с впечатляющей дыркой в голове, а когда она вернулась, чтобы избавиться от тела, ее уже ждала полиция. Он сейчас в больнице в довольно тяжелом состоянии. Мы не знаем, женаты ли они, но, как нам кажется, хозяин дома — он. Через несколько дней мы поедем его навестить, потому что сюда к нему не приезжали ни друзья, ни родственники — в общем, не приезжал никто.

Я на прощание хотела было подарить ей образцы кремов жемчужной серии, но, подумав, что мне не понравилось то, что она сказала о «роковой женщине», я их ей не дала. Просто поблагодарила — и все.

Я не стала вызывать такси, причем не только из-за того, что ничего не продала. Новость, которую я узнала, так сильно меня взволновала, что я почувствовала потребность пройтись пешком, чтобы поубавить адреналина в крови. «Роковая женщина» оказалась способной убить человека, после чего подвезти меня на автомобиле, подождать в течение довольно долгого времени, немножко всплакнуть, наврать мне что попало и затем вернуться в свой дом, где, как она думала, лежит уже холодный труп мужчины, ставившего ей синяки, — который, может, был ее мужем, а может, и нет, — чтобы тем или иным способом избавиться от этого трупа. Возможно, она размышляла о том, как от него избавиться, когда ждала меня у входа в школу. Она стояла в то ясное утро под лучами солнца, курила и перебирала в голове различные варианты своих дальнейших действий. Ей даже могло прийти в голову закопать покойника в саду. Судя по словам прислуги, у него, похоже, практически не было ни друзей, ни родственников. «Роковая женщина» в течение нескольких часов наслаждалась удивительным ощущением свободы.

Мне ужасно захотелось поехать в больницу к маме и рассказать ей обо всем, и я мысленно поблагодарила «роковую женщину» за то, что она своим поступком дала мне возможность отвлечь маму от ее забот и переживаний, — точно так же, как она отвлекла и меня от моих забот и переживаний, потому что проблемы «роковой женщины» в чем-то показались мне еще более жуткими, чем проблемы нашей семьи.

Мама объяснила мне, что необходимо купить, чтобы пришить к чемоданчику длинный ремень, позволяющий носить его через плечо. Так мне будет легче. Еще мама, прищурив глаза, добавила, что ей ужасно хочется выйти из больницы и снова начать работать. «Начиная с сегодняшнего дня очень многое изменится, потому что мы не можем быть заложниками своего прошлого всю оставшуюся жизнь», — сказала она. Я поцеловала ее и открыла чемоданчик, в котором у меня лежали золотая и алмазная серии продуктов, два пакета водорослей «Нори» и несколько баночек с различными мазями. Я рассказала маме, что не смогла отдать этот заказ «роковой женщине» и что я ездила к ней утром, потому что занятия в университете у меня теперь проходят во второй половине дня. Мама слегка испуганным взглядом поискала среди моих вещей учебники. Она ни за что на свете не хотела осознавать, что я ее обманываю. Она не хотела, чтобы я разрушила ее представления обо мне как об идеальной дочери.

— Уже началась практика. Мне нет необходимости носить с собой учебники и даже конспекты. Это самая интересная часть учебы.

Ее взгляд снова стал обычным. Она всегда была готова закрыть глаза на что угодно, если ей предъявляли соответствующее алиби.

— Так ты не оставила заказ у нее дома?

Я, отрицательно покачав головой, присела на край ее кровати.

— Понимаешь, когда я приехала к ней домой, то оказалось, что…

— Невероятно! — воскликнула мама и даже слегка приподнялась на постели. — В тюрьме «Алькала-Меко», наверное, еще хуже, чем в этой больнице. Убить кого-то — это самое худшее, что может сделать человек в своей жизни… Если сможешь, съезди ее навестить. Я готова поклясться, что она хороший человек и у нее имелись серьезные основания для такого поступка.

Я придерживалась такого же мнения. Эта женщина импонировала мне гораздо больше многих других людей, которым никогда даже в голову не приходило кого-то убивать. Тот факт, что она попыталась прикончить своего мужа, не мог вытеснить из моей памяти чудесные воспоминания о том, что она покупала кремов на полмиллиона песет и была со мной очень любезна.

Вечером я рассказала обо всем этом отцу, однако он слушал меня невнимательно, вел себя рассеянно и немного нервничал. За ужином он ел очень много, даже слишком много, и пришлось сказать, чтобы он остановился, если хочет, чтобы у нас в доме осталась какая-то еда на ближайшие дни.

Я спросила отца об Анне. В последнее время именно он чаще всего виделся с ней, потому что они частенько сталкивались в больнице, потому что они встречались ради того, чтобы отец немного отвлекся от своих проблем, потому что Анна была лучшей подругой моей мамы или потому что… Я задавалась вопросом, а не влюбился ли он в Анну в попытке избежать психического напряжения, вызванного сложившейся в нашей семье ситуацией? Почему же он тогда так много ест? Разве не принято считать, что любовь приводит к потере аппетита? Возможно, его нервозность и неумеренный аппетит были вызваны неприятностями на работе и вообще всеми теми проблемами, с которыми он сейчас сталкивался. Меня ведь тоже заставляли понервничать затеянные мною поиски призрачной сестры.

— Анна? Она сюда еще придет, — сказал папа, залпом выпивая бокал вина, которое нам принесла Анна.

Мы с ним уже перестали ломаться. Мы вели себя так, как нам хотелось, и пользовались тем, что имелось под рукой, чтобы чрезмерно не драматизировать ситуацию и как-то поддерживать свое душевное состояние.

— Послушай, папа, а кто подарил тебе портфель из крокодиловой кожи? — спросила я. — Он, наверное, стоит кучу денег.

— Бетти. Она как-то раз пришла домой взволнованная и с этим портфелем в руке. Она подарила его мне просто так — у меня не было ни дня рождения, ни какого-нибудь другого праздника. Я ее поблагодарил, но брать с собой в такси такую красивую и дорогую вещь не стал. Если хочешь, можешь им пользоваться.

Я узнала у отца, что мама подарила ему этот портфель около семи лет назад. Зимой, в конце января. Она наверняка приобрела эту вещь на какой-нибудь распродаже. Все вроде бы было понятно.

Я в это утро даже не собиралась пытаться что-то продавать. Два клиента надиктовали на мой автоответчик очень объемные заказы, от которых мама деловито потерла бы руки. Еще маме звонили из фирмы, на которую она работала. Я решила, что посоветуюсь с ней по этому поводу ближе к вечеру, потому что сейчас собиралась отправиться за покупками. Нет ничего более замечательного, чем подняться утром с постели с определенной целью — какой бы незначительной она ни была — и устремиться на улицу с намерением эту цель достичь. Нет ничего более замечательного, чем почувствовать, что сложившиеся обстоятельства тебе в этом помогут. Дети идут в школу, родители отправляются на работу, люди едут, гуляют, делают покупки, разговаривают, о чем-то мечтают или же, как «роковая женщина», кого-то убивают — в общем, постоянно совершают какие-то действия. На моем автоответчике были также записаны три сообщения от моих лучших подруг. Они хотели встретиться со мной и рассказать, как у них дела в университете. Марга, Кармен и Росана. Их жизнь была прекрасна, и это чувствовалось по голосу. Им всем хотелось поболтать, они заявили, что скучают по мне. Две из них поступили на юридический, а третья — на факультет журналистики. Одна из них уже порвала с парнем, с которым встречалась, учась в школе, и две другие собирались последовать ее примеру. Они с удовольствием выслушали бы рассказ о моей авантюре с Матео — о нашей встрече в метро, о молодежном клубе, где у него проходили репетиции, о его мотоцикле, о том вечере, о поцелуе, о квартире Жерди, о том, как мы легли вместе в постель… Однако мне не хотелось пытаться создавать фальшивую видимость счастья. Моя жизнь отнюдь не была романтической. Мне также не хотелось, чтобы они узнали о болезни моей мамы и о том, что у меня вроде бы есть сестра, потому что пользы от этого не было бы никакой: помочь они мне не смогли бы, я просто впустую потратила бы время. Мы жили сейчас в параллельных мирах: они — в одном, а я — в другом, — и оказаться в одном мире с ними у меня пока возможности не было.

Я доехала на автобусе от своего дома до района Монклоа, а затем на метро — до улицы Гойи. Вся эта поездка заняла почти час. Кому на моем месте не было бы очень интересно узнать, почему мама, едва ли не самая бережливая женщина в мире, вдруг решила раскошелиться на портфель из настоящей крокодиловой кожи? Если бы ей захотелось приобрести шикарную вещь, которую она могла бы передать по наследству, она, скорее всего, купила бы сумку, с которой могла щеголять в тех случаях, когда отец надевал свой пиджак цвета морской волны. А еще на те же деньги она могла бы купить в подарок папе несколько фирменных костюмов и галстуков. В общем, в магазинах имелись в продаже по той же цене тысячи вещей, которые были намного красивее и полезнее, чем этот портфель из крокодиловой кожи.

Когда в этом портфеле лежала фотография Лауры, сам по себе он вообще не имел никакого значения. Сейчас же он, наоборот, превратился в нечто загадочное и интригующее. С тех пор как я очутилась в мире тайны, связанной с Лаурой, все стало таинственным, все приобрело какой-то другой смысл. И хотя я старалась, как посоветовала Мария, не думать слишком много, в моем мозгу то и дело стали раздаваться сигналы тревоги. Эти сигналы исходили от портфеля из крокодиловой кожи.

Обувной магазин «Валеро» имел довольно фешенебельный вид. Его витрина находилась в угловом доме, и самая дешевая пара туфель стоила более пятидесяти тысяч песет. Судя по витрине, здесь продавались высококачественные и модные изделия. Анна — «та, у которой есть собака» — наверняка покупала себе обувь именно в таких магазинах. Мама довольствовалась товарами попроще — и раза в два дешевле, — потому что никогда не придавала большого значения своей внешности. Я была более легкомысленной, и мое внимание сразу же привлекли стоявшие на витрине сапожки из змеиной кожи. Это были самые красивые из всех женских сапог, которые я когда-либо видела. Их, казалось, изготовили специально для меня. Цена на них указана не была — видимо, чтобы заставить потенциального покупателя зайти в магазин и вступить в разговор с продавцом. Я, однако, знала, что, какой бы ни была их цена, они мне наверняка не по карману.

Я толкнула тяжелую стеклянную дверь с наклейками «MasterCard» и «American Express», надеясь выяснить, почему когда-то мама зашла в этот магазин, как сейчас захожу в него я. На полках лежали всевозможные изделия из кожи — в основном обувь, но также чемоданы, портфели и дорожные сумки. Худая женщина в длинной юбке с широким коричневым поясом, изящно смотревшимся на бедрах, с усталым выражением лица слушала какую-то покупательницу. Потом она медленными жестами показала покупательнице, чтобы та сама поискала что-нибудь такое, что ей понравится, и не приставала с расспросами. Кожа этой женщины была очень смуглой — как будто она жила на пляже. Ее длинные рыжеватые волосы были причесаны в модном молодежном стиле, хотя женщине явно было уже не двадцать, не тридцать, не сорок и даже не пятьдесят лет.

За прилавком стояла и просматривала какие-то бумаги девушка со светло-каштановыми волосами, в которых проглядывали русые пряди. Она была примерно моего возраста — а может, на пару лет старше, потому что я всегда выглядела года на три старше своего реального возраста. Я подошла к ней и, поздоровавшись, сказала, что несколько лет назад моему отцу подарили портфель из крокодиловой кожи, что он пришел в негодность и что мне хотелось бы найти точно такой же портфель. Потом я рассказала, как этот портфель выглядел. У этой девушки были светлые — серо-голубые — глаза, пухлые губы и прямой нос. Лицо ее было полноватым и округлым, а вот фигура отличалась стройностью и даже худощавостью.

Она вышла из-за прилавка. Одежда ее была самой обычной, горчичных оттенков: юбка до колен, просторная курточка, сапожки на высоких каблуках, доходящие до икр, и шелковый шейный платок. Со стороны казалось, что она специально оделась так, чтобы выглядеть старше.

— Мама! — сказала она женщине, одетой так, как будто она хотела выглядеть моложе. — Ты помнишь портфели из крокодиловой кожи, которые продавались у нас несколько лет тому назад?

— Я пойду выпью кофе, — вот и все, что сказала ее мама в ответ.

— К сожалению, несколько лет назад я еще училась в школе и приходила сюда, в магазин, очень редко. Можно было бы спросить у моей бабушки. Она… — Девушка улыбнулась. — Она никогда ничего не забывает. Помнит буквально обо всем.

Неужели кусочки пазла начали занимать свои места? Я настолько задумалась, что девушка вскоре потеряла ко мне интерес и, оставляя после себя очень приятный аромат духов, направилась к другим покупателям. Бабушка, ее дочь и ее внучка, тесно связанные друг с другом… В том, что у этой девушки есть бабушка, нет ничего странного, — у меня ведь тоже есть бабушка. Однако мои бабушка и мама не жили вместе.

Я стала украдкой наблюдать за девушкой, делая вид, что разглядываю полки, на которых лежали вычурные туфли и сумки с позолоченными заклепками, покрытые блестками. Может, это и есть она? Я почувствовала, что спине стало жарко от попадающих на нее лучей солнца. А еще я почувствовала слабость в коленках. В моей голове роем закружились мысли. Боже мой! Если эта девушка и есть Лаура, мама, наверное, знала об этом уже давным-давно. Я ведь вообще-то, так сказать, шла по ее следам, обнаруживая то, что она, возможно, уже обнаружила раньше меня. Я вышла из магазина и пошла, не думая, куда иду, по улице. Проходя мимо кафетерия, я увидела ту женщину, которая была одета так, как будто хотела выглядеть моложе. Она медленно подносила к губам чашку кофе. Рядом стоял и что-то ей говорил официант.

Я не знала, что теперь делать со своим «открытием». Эта девушка, возможно, и есть Лаура, а если так, то у меня не было необходимости искать свидетельства о смерти и рыскать по кладбищам. Если это и в самом деле она, то я в своих поисках истины сделала астрономически большой прыжок вперед. Это было все равно, как если бы я перелетела из нашего дома в тот обувной магазин, как если бы меня отнесли туда на крыльях несколько ангелов или орлов. Если бы я обратила внимание на этот портфель как таковой намного раньше и задумалась над тем, какое значение имеет эта вещь сама по себе, без привязки к нашему дому, это избавило бы меня от хождения по разным местам. Однако эту вещь, привнесенную в мою жизнь из мира страданий мамы, я периодически рассматривала с десятилетнего возраста. Знать о том, что она лежит, спрятанная в одеяле, казалось мне таким же нормальным, как знать о том, что на комоде стоит шкатулка для драгоценностей, а в ванной висят матерчатые цветы; таким же нормальным, как прийти на пляж и увидеть море; таким же нормальным, как то, что по улице ездят автомобили, а утром восходит солнце. Тем не менее моей маме пришлось пройти свой крестный путь, прежде чем она нашла этот магазин — верную веху на пути к ее утраченной дочери. Она, наверное, так сильно там разволновалась, что купила этот портфель, чтобы хоть что-то купить и таким образом получить возможность побыть в магазине подольше. В тот момент все остальное — в том числе и деньги — потеряли для нее всякое значение. Мне теперь нужно было иметь в виду, что путь, по которому я сейчас шла, уже был пройден раньше моей мамой, что я иду по ее следам и что если она ошиблась, то и я тоже ошибаюсь.

Главный вопрос для меня заключался в том, ставить ли все именно на эту карту. Данный магазин был в затеянной мною игре самой верной картой, и поскольку я не могла дожидаться вечера, чтобы поговорить об этом с отцом, то, так и не дойдя до метро, повернула обратно и направилась в ресторанчик, в который он частенько захаживал пообедать, потому что днем там подавали удивительно вкусные блюда. И хотя у меня от волнения совершенно пропал аппетит и я не заставила бы себя проглотить даже ложку супа, я решила, что напрошусь пообедать с отцом.

Возле входа стояло такси моего отца. Автомобиль марки «ауди». Если отец не возил клиентов, он оставлял его с открытыми дверцами в нашем гараже, чтобы просушились обивка и коврики, так как терпеть не мог ни мокрых пятен, ни неприятного запаха. Он вообще следил за внешним видом своего автомобиля. Для него это была не просто машина — это была рабочая лошадка, позволяющая ему зарабатывать на жизнь себе и своей семье. Увидев этот чистенький и блестящий автомобиль, я обрадовалась тому, что пришла сюда не зря.

Это был один из тех ресторанчиков, которые стоит посетить: ресторанчик с маленькой деревянной дверью и с огромным меню в нише, выкрашенной в зеленый цвет. Мне было приятно осознавать, что папа питается хорошо и что он не изменяет своим привычкам: чем меньше мы выбьемся из привычной колеи, тем меньше времени нам потребуется на то, чтобы восстановить прежний образ жизни.

Пройдя мимо перегородки, за которой виднелись белые колпаки поварих, я оказалась в очень уютном обеденном зале, где стояло всего лишь несколько столиков. Ни за одним из них не было моего отца. Я так внимательно выискивала взглядом именно его, что прошло несколько секунд, прежде чем я заметила у стены Анну. Она с очень серьезным видом изучала меню, которое держала в руках. На мизинцах и на безымянных пальцах обеих рук у нее было по золотому кольцу. На чьих-то других руках этих колец показалось бы слишком много, а вот ее руки отнюдь не выглядели «перегруженными» и не теряли своего изящества.

У меня было два варианта дальнейших действий — или подойти к ней, или побыстрее отсюда удалиться. Я почувствовала себя неловко из-за того, что отец и Анна пришли поесть в такой уютный ресторанчик, когда мама — жена моего отца и подруга Анны — находится в больнице. И им тоже, наверное, будет неловко, если вдруг совершенно неожиданно появлюсь я. Они ни за что не поверят, что идея прийти сюда возникла у меня спонтанно и что я приперлась не для того, чтобы их «застукать». Я тоже не поверю, что они договорились встретиться здесь исключительно с благими и безобидными намерениями. Однако если бы я сейчас отсюда ушла, уже имеющиеся у меня подозрения дополнились бы новыми, и тогда всех этих подозрений стало бы уж слишком много.

Мимо меня поспешно прошел официант, держа в руках поднос, на котором стояло множество бокалов. Моему отцу, должно быть, захотелось поговорить с кем-нибудь о тяжелом состоянии моей мамы — с кем-нибудь, но не со своими детьми, чтобы не огорчать их еще больше. Однако даже эта мысль не сподвигла меня подойти к Анне. Я потихонечку, маленькими шажками, переместилась в укромный уголок. Вскоре к столику, за которым сидела Анна, вернулся отец. Он провел ладонями по своим волосам: он всегда делал это после того, как вымоет руки. Серьезное выражение на лице Анны сменила улыбка. Она встала и направилась в сторону туалета, оставив меню на столе. Едва она ушла, как я машинально направилась к столику, за которым остался сидеть в одиночестве отец.

Когда он увидел, как я сажусь на место Анны, то от удивления едва рот не открыл.

— Папа, давай поговорим прямо сейчас, — сказала я, у него на глазах открывая сумку Анны.

Отец, судя по озадаченному выражению его лица, напряженно пытался понять, что я делаю. А я искала фотографию Лауры. Если Анна и в самом деле ее украла, то вполне могла хранить у себя в сумке.

— Немедленно прекрати, — велел отец.

Я, роясь в сумке Анны, то и дело бросала взгляды в сторону туалета. Было, конечно же, понятно, что если она застанет меня за подобным занятием, то последствия могут быть весьма серьезными. Я рисковала очень сильно. Осмотрев содержимое сумки настолько тщательно, насколько это было в данных условиях возможно, я закрыла ее и поднялась со стула.

— Сегодня вечером у нас с тобой будет разговор. Не говори ничего Анне.

С этими словами я снова укрылась в укромном уголке зала. Оттуда я увидела, как Анна вышла из туалета, приблизилась к столу и погладила отца по плечу. Отец посмотрел на ее руку, не зная, как реагировать. Он вообще всегда был медлительным. Потом Анна села на свое место, убрав с сиденья сумку и повесив ее на спинку стула, — именно так, как эта сумка висела до моего прихода. Заметив свою оплошность, я засомневалась, а не заметила ли меня Анна, когда я зашла в ресторанчик, и не наблюдала ли она тайком за мной.

Вечером, как того и следовало ожидать, отец открыл входную дверь и снял свой пиджак с довольно сердитым видом. Я разогрела каннеллони, которые оставались от того дня, когда я активно занималась стряпней, лишь бы только не думать о Матео. Пока я накрывала на стол, отец открыл себе банку пива. Мы оба выжидали, кто же нарушит это ледяное молчание первым.

— Никогда бы не подумала, что встречу там Анну.

Отец, ничего не отвечая, сделал глоток пива.

— Мне нужно было срочно рассказать тебе о том, что удалось выяснить, и я вспомнила о ресторанчике, в котором тебе нравится обедать.

Он слушал меня невнимательно, как слушают невнятно бубнящее радио.

— Я почувствовала облегчение, когда не нашла в ее сумке фотографию Лауры, пропавшую из портфеля из крокодиловой кожи.

Отец наконец-таки посмотрел на меня. Он был не только сердитым, но еще и печальным.

— Маму скоро отпустят домой. Мне сегодня сообщили об этом врачи, — сказал он.

Я уронила вилку и нож на стол, и они зловеще звякнули.

— Они не считают возможным ее оперировать. Они боятся делать операцию. Но она, по крайней мере, теперь будет здесь, с нами.

Я в ответ кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. А еще я почувствовала, что если сейчас не позволю себе расплакаться, то мои глаза лопнут от напряжения. Я отвернулась к микроволновке и позволила выкатиться из глаз нескольким слезинкам из того озера, которое только что собралось в моих глазах и которое выльется из них, когда я останусь одна.

— Анна говорит, что у нее есть возможность проконсультироваться по этому поводу с другими врачами. У нее очень широкий круг знакомых. Она наведет справки и затем мне позвонит. — Отец стал накладывать в тарелки каннеллони. — Ты, конечно же, ничего не ела, — сказал он, перекладывая бóльшую часть еды в мою тарелку.

Я не могла ни возразить, ни вообще хоть что-нибудь сказать. Пожевав каннеллони, я проглотила несколько кусочков, которым при этом пришлось пробиваться через подступивший к горлу ком.

— Мы выкарабкаемся, — сказал отец. — Бетти очень сильная.

Это раньше она и в самом деле была сильной. Теперь — уже нет. Теперь она превратилась в развалину, и я не была уверена в том, что сумею обеспечить ей должный уход.

— Как только она окажется на собственной кровати, то сразу воспрянет духом.

Я сходила в туалет, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и лишь после этого, вернувшись к столу, нашла в себе силы очень медленно спросить:

— А мама знает, что ее не захотели оперировать?

— Врачи при мне сказали ей, что попробуют лечить ее по-другому, в домашних условиях.

— А мама?

— Она сказала, что мне нужно работать, что ты не можешь забросить свои занятия и что нужно придумать что-нибудь другое.

Отец опустил голову — опустил так низко, как будто шее было тяжело ее держать.

— Я сказал ей, что изменил продолжительность рабочей смены и что коллеги будут мне помогать.

— Замечательно, — пробормотала я.

Я едва ли не вылизала комнату сверху донизу. Я навела порядок в шкафах, протерла обои, вымыла окна и светильники и застелила кровать простынями, которые нравились маме больше всего. А еще я приготовила ее любимую ночную рубашку и купила цветы. Маме разрешалось есть все, но с определенными количественными ограничениями, поэтому я составила меню на каждый день, хотя и подозревала, что заставить маму есть будет нелегко.

Маму привезли из больницы на машине «скорой помощи» и донесли на носилках прямо до кровати. Ей поставили капельницу с каким-то лекарством и научили меня ее менять. Медсестры, как могли, изображали оптимизм:

— Ох и дочь у тебя, Бетти! Просто приятно иметь с ней дело.

— Таким девушкам не надо ничего долго объяснять. Они схватывают все на лету.

— Рядом с дочерью ты, Бетти, будешь в чудесной компании. Это не то что ведьмы вроде нас.

И так далее в том же духе.

Я была готова на коленях просить их никогда отсюда не уезжать и подбадривать нас днем и ночью.

Я также купила превеликое множество журналов — журналы, посвященные моде, украшениям, взаимоотношениям мужчин и женщин, садоводству. Мы с отцом поставили перед маминой кроватью телевизор, и, после того как поедим, я ложилась рядом с ней на кровать, чтобы вместе посмотреть новости, а затем отправлялась работать (хотя мама думала, что я иду на занятия в университете). Отец стал работать по полдня, и мы с ним по очереди заботились о маме. Пару раз он выходил на работу в ночную смену, чтобы заработать побольше и — меня-то он обмануть не мог! — чтобы как-то отвлечься, и примерно по той же причине я ходила работать каждый день после обеда и отправлялась на рынок каждые два дня из трех. Любые развлечения мамы были для нас желанными, и я очень обрадовалась, что Анна, похоже, не стала обижаться на то, что я обшарила ее сумку, и приходила навестить мою маму. Что-то подсказывало мне, что Анна заметила меня тогда, в ресторанчике: она пробыла в туалете уж слишком долго — даже с учетом того, что могла подкрашивать там губы, — и вернулась к столику, как только я из-за него ушла. Моему отцу она, конечно же, ничего не сказала, чтобы не ставить его в неловкое положение и не ассоциироваться у него с чем-то неприятным: Анна, по всей видимости, хотела ему нравиться, причем не только в качестве подруги Бетти. Однако отец сейчас ничего не замечал: он чувствовал себя подавленным, раздавленным жизнью. Единственное, чего он желал от Анны, — это чтобы она пришла с хорошими новостями от своих знакомых врачей. Он все еще тешил себя надеждой, что найдется врач, который сможет сотворить чудо и спасти его жену.

На пятый день пребывания мамы дома, когда я уже собиралась прилечь рядом с ней, чтобы вместе посмотреть по телевизору новости, она приподнялась так высоко, как смогла, и обратилась ко мне с просьбой, которую я предвидела и которой со страхом ожидала.

— Вероника, — сказала мама, указывая на шкаф. — На последней полке еще со времен твоего детства лежит свернутое светло-зеленое одеяло. Достань его, но очень осторожно, потому что в одеяло завернут портфель из крокодиловой кожи. Принеси мне его.

У меня мелькнула мысль, что если я когда-нибудь стану матерью, то постараюсь не быть такой слепой по отношению к своим детям. Я постараюсь помнить об этом моменте и обо всех тех годах, на протяжении которых я знала о существовании фотографии Лауры. Я не могла допустить, чтобы она узнала об исчезновении этой фотографии, потому сказала, что у меня сейчас нет на это времени.

— Я достану его, когда вернусь, — сказала я. — А ты пока полистай журналы или почитай книгу.

Проблема теперь заключалась в отце: если мама попросит его принести портфель из крокодиловой кожи, он даже не вспомнит, что фотографии там уже нет. Ему ведь вся эта история была не важна, она его даже раздражала.

— Знаешь, что я тебе скажу… — вдруг взволнованно произнесла мама. — Вообще-то я не хочу, чтобы ты его оттуда доставала — ни сейчас, ни потом. Я не хочу, чтобы мы были заложниками прошлого. Мне кажется, что иногда я жила лишь своим прошлым.

Мама улыбнулась, надела очки, взяла роман «Анна Каренина» и поудобнее устроилась на подушке.

— Ты подождешь папу без меня? Он придет не позже, чем через десять минут.

Она, махнув рукой, чтобы я могла идти, вздохнула.

— Даже не вздумай пропустить хотя бы одно занятие, — сказала она. — Я сейчас чувствую себя очень счастливой.

Мама сказала мне правду: она и в самом деле чувствовала себя счастливой. Да, сейчас она была счастлива. Ей пришлось вырваться из себя самой, из своего чувства вины, из своего бессилия, чтобы жизнь стала такой, какой она должна быть, и болезнь ей в этом помогла.

Я, выходя на улицу, тоже почувствовала себя счастливой. Настоящая Бетти была именно такой, какой мама стала сейчас. Если бы с Лаурой ничего не произошло, мама всегда была бы такой — ласковой, бодрой и, я бы сказала, более рассеянной и мечтательной. А чем сейчас занималась я? Зачем я явилась в тот мир, в котором живет Лаура, если сама мама захотела, как она выразилась, перестать быть заложницей своего прошлого? Я что, об этом забыла?

В тот день, когда я увидела отца в ресторанчике в компании Анны и когда отец, вернувшись домой, сообщил мне, что врачи не знают, что делать с мамой, вся моя возня по поводу Лауры — поиски ее фотографии в сумке Анны, поездки в разные места в погоне за призраком — показалась мне глупостью, безумием, бессмысленной тратой времени.

Впрочем, времени у меня было предостаточно. В прошлом году я училась в школе, а свободное от уроков время проводила либо дома, либо с подругами. Теперь же стены моего мирка начали рушиться, и я была рада тому, что мама отныне находится дома, и таким образом хотя бы одна стена устоит. Когда я укладывала товары в чемоданчик, зазвонил телефон. Я не бросилась бежать к нему сломя голову, потому что никто не мог сообщить мне по телефону никаких ужасных новостей: мама была уже не в больнице, а дома. Подняв трубку, я произнесла «Алло!» совершенно спокойным голосом, потому что все мои страхи находились сейчас в стенах этого дома, а не за его пределами. Никакое из происходящих вне нашего дома событий не могло ни напугать, ни уязвить меня.

Мне пришлось сделать небольшое усилие, чтобы суметь как-то «вписать» в свою новую жизненную ситуацию Матео.

— Я звоню из бара напротив твоего дома. Я могу к тебе зайти? Нам нужно поговорить.

— Нет, — резко ответила я. — Я сейчас сама выйду.

Я закончила раскладывать товары в чемоданчике и вышла с ним на улицу.

Матео был таким же, как и прежде, если не считать появившуюся у него на шее татуировку. Я сказала, что предпочла бы уехать из своего района, и мы сели на мотоцикл. Я сидела, обхватив Матео руками, но не могла передать ему всех своих мыслей, своих желаний, всего своего романтического настроения. Полностью предаться романтическому настроению я не могла — как мама до сегодняшнего дня не могла быть абсолютно счастливой.

К чемоданчику уже был пришит крепкий ремень, и я, перекинув этот ремень наискось через плечо, завела чемоданчик за спину, чтобы, когда мы остановимся и Матео начнет меня целовать, чемоданчик не помешал нашим телам прильнуть друг к другу. Матео припарковал мотоцикл на маленькой площади, куда мы приезжали в наш первый вечер. В этом его поступке, наверное, был какой-то смысл. Воздух был прохладным, и мы поискали местечко, освещенное солнцем.

— Хочешь выпить кофе?

Я отрицательно покачала головой. Мне хотелось, чтобы при разговоре с ним у меня в руках ничего не было — ни чашки, ни бумажных салфеток, — потому что, если бы я вдруг начала волноваться, то принялась бы вертеть их в руках или теребить и тем самым выдала бы свое волнение.

— Я собираюсь жениться.

— Ну и ладно, — сказала я, давая Матео понять, что об этом мне было известно и раньше.

— Патрисия, оказывается, беременна.

— Значит, это было правдой…

— Нет, тогда это не было правдой, а вот сейчас это и в самом деле правда.

Если в этом мире и есть человек, точно знающий, к чему стремится, то это Патрисия.

— Ну, она, похоже, тебя очень сильно любит. Поздравляю. Где вы поставите автофургон?

— Никакого автофургона не будет. Ее родители отдают нам дом в сельской местности — с собаками и лошадью. Мы будем репетировать хоть круглые сутки. А ты сможешь приезжать к нам, если захочешь.

Он снял перчатку и провел ладонью по моему лицу. Я, слегка помедлив, отстранила его руку. Потом с благодарным видом улыбнулась: Матео дал мне мою собственную жизнь, мои собственные ощущения. Это был подарок, сделанный мне в тот вечер, когда я совершила путешествие в прошлое своей мамы.

— Я буду иметь это в виду. А теперь мне хотелось бы, чтобы ты отвез меня в одно местечко.

Окончательный разрыв с Матео оказался для меня таким безболезненным, таким приятным и даже красивым, что я не стала на него дуться, — тем более, что он пообещал подождать меня и отвезти обратно.

Добиться в тюрьме «Алькала-Меко» разрешения на свидание с «роковой женщиной» было очень трудно, однако мне в конце концов это удалось, поскольку я приехала туда во время, отведенное для посещений.

Я узнала ее с трудом. Она вышла ко мне в простеньких джинсах, кроссовках и неглаженой рубашке. Ее волосы были заплетены в косу, перетянутую старой розовой резиночкой. Увидев меня, она остановилась на несколько секунд как вкопанная: видимо, никак не ожидала увидеть меня в таком месте. Потом, стыдливо опустив голову, присела на стул. Чтобы как-то нарушить молчание, я сказала ей, перейдя на «ты», что меня бросил парень, который нравился мне так, как не нравился ни один другой парень за всю мою жизнь, и что он собирается жениться на другой. Еще я сказала, что, поскольку его мучили угрызения совести из-за того, что он меня бросил, я, решив воспользоваться этим, попросила его подвезти меня на мотоцикле сюда, к тюрьме. После моего рассказа напряжение, охватившее «роковую женщину», спало, и она даже захихикала.

— Тем хуже для той, второй. Ты еще слишком юна для того, чтобы привязывать себя к кому-либо, поверь мне.

Я не стала говорить ей — чтобы не вызвать ненароком каких-нибудь негативных эмоций, — что без шелкового халата, сложной прически, французского маникюра и туфель на высоких каблуках она выглядит гораздо красивее и моложе. Краснота ее рук наводила на мысль о том, что ей приходится что-то мыть холодной водой.

— Мне жаль, что ты обо всем этом узнала, но я рада, что ты приехала.

— Садовник и его жена ухаживают за домом. Я приехала к тебе домой, чтобы показать новую серию средств, и жена садовника сказала мне, что ты находишься здесь.

Она посмотрела на свои ладони и положила одну на другую. Чего я никак не ожидала увидеть — так это «роковую женщину» с покрасневшими от работы в холодной воде руками.

— Он… тот, мужчина, которого ты… сейчас в больнице. Садовник и его жена собираются поехать его навестить.

Она никак не отреагировала на мои слова: выражение ее лица не изменилось, зрачки так и остались размером с булавочную головку. Без косметики ее глаза были намного меньше, чем мне казалось раньше, и блестели так, как будто она в последние дни все время плакала.

— Есть вещи, о которых тебе не следует знать и с которыми в жизни лучше не сталкиваться. Забудь обо всем, это не твое дело.

— Мама сказала, чтобы я приехала тебя навестить и спросила, не нужно ли тебе чего-нибудь.

— Об этом знает и твоя мать? — Она сильно расстроилась, но тут же взяла себя в руки. — А эта твоя новая серия… Она мне интересна. Ты ее принесла? Мне не позволяют брать даже кремы… — Она с досадой покачала головой. — Мне хотелось бы подарить что-нибудь девочкам. Оставь сотруднице, которую зовут Беа, все, что есть в чемоданчике, который ты всегда таскаешь, и дай мне номер своего счета. Я распоряжусь, чтобы тебе перевели на него деньги.

Я решила поверить «роковой женщине» и разыскала Беа — маленькую женщину, которая в тот момент была явно не в духе. Она не удивилась просьбе, с которой я к ней обратилась. Я оставила ей три комплекта товаров новой серии стоимостью триста тысяч песет. Я считала само собой разумеющимся, что «роковая женщина» сможет со мной расплатиться, но… А вдруг не сможет? Мне подумалось, что вот сейчас я пройду через все эти металлические двери и окажусь снаружи, а та, кто должна мне кучу денег, останется внутри, и мне в случае чего придется прорываться к этим людям обратно в тюрьму, куда меня вообще-то могут и не пустить… Но я была вынуждена поверить «роковой женщине» и Беа.

Матео ждал меня возле входа в тюрьму и курил. Ему явно не нравилось находиться рядом с подобным заведением.

Он раздавил окурок каблуком ботинка. Мы сели на мотоцикл и поехали. Это была, возможно, моя последняя поездка с ним, и, наверное, последний раз, когда я сидела, обхватив его сзади руками и прижавшись к его спине, но я не могла сейчас думать ни о чем, кроме трехсот тысяч песет. С моей стороны было абсолютно нелепо поехать продавать кремы «роковой женщине» в тюрьму. И еще более нелепым было то, что она согласилась их купить.

Я не стала ничего рассказывать маме, потому что она, наверное, спросила бы насчет занятий в университете, а мне не хотелось вызывать у нее еще больше подозрений. Я решила перенести этот разговор на следующий день, на субботу. Мы будем с ней о чем-нибудь разговаривать, и я как бы невзначай заговорю о судьбе «роковой женщины». Я заснула, думая о Матео и о его доме за городом с лошадьми и собаками, без которых теперь уже, наверное, не обойтись ни ему, ни Принцесске.

Суббота с воскресеньем всегда начинались в нашем доме довольно весело, и меня всегда злили мысли о том, какими безгранично счастливыми мы могли бы быть, если бы в нашей жизни не маячил призрак Лауры. Отец был человеком простым и довольствовался немногим — тем, что дышит свежим воздухом, тем, что готовит по субботам умопомрачительный завтрак, тем, что пытается привести в порядок старую кухонную плиту и портит ее в результате этого еще больше, тем, что берет щетки и крем для чистки обуви и чистит всю обувь подряд — даже ту, которую мы уже не носим, — причем чистит так, что она начинает блестеть, как лакированная.

Он готовил бекон с хрустящей корочкой, яичницу, гренки, кофе, горячий шоколад, бутерброды, жареную картошку и свежевыжатый апельсиновый сок. Он включал музыку и открывал окна, чтобы из кухни выходил дым и чтобы там было лучше слышно щебетание птиц, крики играющих на улице детей и сигналы автомобилей — в общем, чтобы там было лучше слышно шум жизни. Даже рождественский ужин — и тот не мог сравниться с этими завтраками.

Отец подготовил для мамы очень удобное мягкое кресло с высокой — выше головы — спинкой. Он положил на него диванные подушки и поставил перед ним скамеечку, чтобы мама могла вытягивать на нее ноги. Это кресло позволяло ей сидеть у окна и, отдыхая, смотреть на то, что происходит на улице. Теперь мы ели только за столом в кухне, чтобы не портить стол из красного дерева. Маме очень нравилась ее мебель и очень нравился ее дом, и она не променяла бы его даже на дворец.

После того как я позавтракала, убрала и вымыла посуду и помогла маме привести себя в порядок, я отправилась в обувной магазин. Часов в двенадцать я уже подошла к нему. Это было самое подходящее время для того, чтобы попытаться увидеть в нем девушку, которая, возможно, была Лаурой, потому что любая нормальная девушка стремится к тому, чтобы вечер у нее был свободным. К счастью, в магазине было много покупателей и мне удалось зайти в него, не привлекая к себе внимание продавцов. Несколько японцев покупали женские сумки — такие дорогие, что они лежали в витрине, запирающейся на ключ, — для жен, ждущих их дома, в Японии. Еще в магазине было несколько американских студенток, подбирающих себе товары подешевле. Дочь занималась этими студентками, а ее мать — японцами, уговорить которых что-то купить было гораздо легче.

На матери были высокие коричневые сапожки, искусственно состаренные, длинная юбка, похожая на ту, которая была на ней в прошлый раз, но только голубого цвета, и коричневый свитер из очень тонкой шерсти. Дочь была одета примерно так же, как и в прошлый раз, но на ногах у нее были потрясающие туфли на высоких каблуках. Американкам хотелось примерить такие же туфли, как у нее. Я медленно ходила между витринами, мысленно клянясь, что никогда не поддамся соблазну стремиться продемонстрировать своим видом, что я богата. Дочь разговаривала с американками по-английски, и произносимые ею звуки были такими же безупречными, как и лежащие на полках изделия. Голос у нее был тоненьким и приятным — как у девушек моего возраста, которые не пьют, не курят, не надрывают горло криком. У меня голосовые связки уже огрубели оттого, что частенько приходилось громко разговаривать на дискотеках. Ни я, ни мои подруги не привыкли говорить тихо. В моей жизни уже прошел период, когда мне приходилось громко ругаться, уже прошел период, когда во время наших игр в парке приходилось напрягаться для того, чтобы меня услышали среди лая выгуливаемых собак, уже прошел период, когда я покуривала черный табак и «травку» и пила алкоголь. Все это в моей жизни уже прошло, но мне «на память» об этих периодах остался низкий и хрипловатый голос — голос, который у Принцесски моего бывшего парня Матео не выработается никогда, как бы она ни старалась и какие бы «ирокезы» себе ни делала: иметь такой голос ей было попросту не дано. Девушка (возможно, Лаура) тоже была, как говорится, «сделана из другого теста». Она производила впечатление человека, всю жизнь ходившего не по обычному тротуару или полу, а по расстеленным под ее ногами шелковым платкам, причем не в обычной обуви, а в туфлях по сто тысяч песет за пару. Если она и в самом деле окажется моей сестрой, я только порадуюсь тому, что у нее такая замечательная жизнь. И моей маме — нашей маме — следовало бы об этом рассказать.

И вдруг, когда я краем глаза рассматривала девушку — рассматривала ее белую кожу, ее волосы, норовившие выскользнуть из-под черепахового гребешка, ее сережки с жемчугом, — ее мать, произнося слова с каким-то непонятным, почти иностранным акцентом, обратилась к ней:

— Лаура, ты помнишь, сколько стоит эта сумка?

Я правильно услышала? Лаура? Впрочем, очень многих девушек зовут Лаура. Возможно, мама уже прошла через это, а теперь и я вижу точно такой же мираж.

Когда Лаура слегка повернула голову в сторону матери, но ничего не ответила, та позвала ее во второй раз:

— Лаура!

Лаура, сказав «Извините!» покупательнице, с которой в этот момент разговаривала, подошла к матери.

— Сейчас посмотрим, — сказала она, заглядывая внутрь сумки. — Вот тут есть этикетка.

— А я и не заметила, — сказала мать, лишь слегка приоткрывая рот — по-видимому, она не хотела, чтобы кто-то увидел ее зубы.

Лаура вернулась на свое место за прилавком. Продавщицей она была, похоже, смышленой: ей удалось уговорить купить по три пары туфель студенток, которым после таких покупок придется довольно долго питаться одной пиццей.

Мать еще несколько раз подзывала ее к себе. У нее никак не получалось снять деньги с кредитных карточек клиентов. Попробовав это раз-другой-третий, она почувствовала, что нервы у нее сдают, и, наконец-таки обслужив японцев, сказала, что пойдет выпьет кофе. «Я уже больше не могу», — сокрушенно покачала она головой, накидывая на плечи самый красивый из габардиновых плащей, какие я только видала в жизни. Когда она выходила на улицу, подол платья слегка колыхался над голенищами ее сапожек.

На улице ждал парень, который был лет на тридцать моложе ее. На нем были штаны сиреневого цвета и высокие ботинки на толстой подошве, которые ему, наверное, подарила она. Поверх куртки был перекинут большой плечевой ремень, который, как мне тут же припомнилось, я видела в прошлый раз в этом магазине. На шее у него был шейный платок, а щеки и подбородок покрывала очаровательная двухдневная щетина. Она обхватила его рукой за талию, а он ее — за плечи, и они поцеловались в губы. На ее лице появилась счастливая улыбка. Они, продолжая обниматься, куда-то медленно пошли.

Лаура, просматривая какие-то чеки, резко дунула вверх, чтобы убрать прядь волос, норовившую упасть на глаза. Держа один из этих чеков в руке, она направилась к витрине, на которой лежали такие же сумки, какие только что продала ее мать. Взглянув на бирки, она сокрушенно покачала головой. Ее мать, похоже, сделала все не так, как следовало. Пощелкав по клавишам калькулятора, Лаура в сердцах швырнула на прилавок шариковую ручку, но тут же, спохватившись, осмотрелась по сторонам, опасаясь, не заметил ли этого кто-нибудь. Я сделала вид, что рассматриваю чемоданы «Луи Виттон».

В этот момент она заметила меня. До этого она была слишком занята магазином и своей матерью. Мать ее, похоже, пребывала в каком-то другом, своем мире, и это совпадало с тем, что рассказывала мне о ней в Эль-Оливаре бывшая балерина. У Лауры не было отца. Ее мать была либо веселой вдовой, либо веселой разведенкой, либо веселой незамужней женщиной. Но в любом случае веселой. Я подумала об этом с завистью, потому что, если бы моя мама вот так наслаждалась жизнью — пусть даже у нее и был бы роман с юношей, которому всего лишь двадцать с лишним лет, — она, вполне возможно, никогда бы не заболела. Впрочем, по правде говоря, мне вряд ли бы понравилось, что она не любит моего папу и заменила его мужчиной, которому под стать быть любовником не ее, а моим. А еще я позавидовала легкости, с которой Лаура воспринимает данную ситуацию. Ей, похоже, всего лишь хотелось, чтобы ее мать переживала за магазин — да и вообще за все остальное — хоть чуточку больше. Ей хотелось этого так же, как мне с четырехлетнего возраста хотелось, чтобы мама переживала за все хоть чуточку меньше.

Дочь была абсолютно не похожа по манере поведения на свою мать. В их внешности я тоже не заметила ничего общего. Лицо матери было худощавым, угловатым и полностью покрытым веснушками. Судя по цвету кожи в вырезе ее платья и по ее рукам, летом она целыми днями жарилась на каком-нибудь пляже. Нос у нее был широким и крупным, как у львицы, а взгляд — веселым и рассеянным. Все это являлось прямой противоположностью круглому лицу Лауры и ее голубым глазам, которые были открыты так широко, как будто ее пугало то, что она видит. И это казалось мне ужасным, потому что — как бы я ни пыталась это отрицать — они чем-то напоминали мне глаза отца.

Я могла спросить, не узнавала ли она у своей бабушки насчет портфеля из крокодиловой кожи, однако в случае, если она мне что-то ответит, у меня уже не будет повода сюда зайти. Мне нужно было услышать побольше, узнать побольше, мне нужно было выудить как можно больше сведений, чтобы кусочки пазла начали занимать свои места. Самое же главное — я горела желанием познакомиться с ее бабушкой, которая когда-нибудь, рано или поздно, должна была зайти в магазин.

Свежий воздух на улице вернул меня в мой мир. Лаура же осталась там, за стеклом витрины. Осталась стоять там в своих фантастических туфлях на высоких каблуках. Она была худощавая — такого же телосложения, как и Анхель. Я мысленно спросила себя, как отреагируют мои подруги, когда я расскажу им историю своей пропавшей и теперь найденной сестры и познакомлю их с Лаурой. Впрочем, такое развитие событий было маловероятным, потому что Лаура по-прежнему оставалась для меня чем-то вроде призрака. Я узнала об этом обувном магазине только потому, что мама купила здесь портфель, когда искала свою пропавшую дочь. Вполне могло быть так, что она как-то раз случайно зашла в этот магазин и почему-то подумала, что эта Лаура и есть ее дочь, а я сейчас оказалась примерно в такой же ситуации. Если бы на моем месте оказалась Мария, помощница Мартуниса, она подумала бы, что у нее нет достаточного количества объективных данных для того, чтобы считать эту девушку как-то связанной с нашей семьей.

В кафетерии, рядом с которым я уже проходила в прошлый раз, когда направлялась в метро, я увидела мать Лауры и ее юного друга. Они сидели, взявшись за руки. Она смотрела на него зачарованным взглядом. Я зашла в кафетерий и, подойдя к стойке, заказала кофе, чтобы выпить его прямо здесь. Пока я не спеша его пила, я позвонила Росане. Для меня это было все равно что позвонить в прошлое. Едва я набрала номер, как мне захотелось, чтобы она не взяла трубку. А когда я услышала ее голос, то пожалела о том, что вообще позвонила.

Она очень обрадовалась моему звонку, потому что ей многое хотелось мне рассказать. Когда я выходила из кафетерия, мать Лауры, обхватив лицо своего парня ладонями, целовала его. Официант наблюдал за ними краем глаза, я — тоже. Мы оба испытывали чувство зависти, потому что ни мне, ни ему никто не кружил голову.

Росана пригласила меня встретиться в университете, на ее факультете. Она училась на факультете журналистики, была уполномоченным представителем своего курса и участвовала в различных собраниях. Ее вдруг стала очень интересовать политика, и она уже даже знала имена и фамилии всех министров. Голос у нее был зычный, как у меня, и официант в кафетерии отчетливо слышал его среди голосов, раздающихся нестройным хором возле стойки бара. Я даже не знала, кто из нас двоих научил другого бороться подобным образом за свои интересы в толпе людей — она меня или я ее. Как бы там ни было, переорать мы с ней могли кого угодно.

Благодаря тому, что ей очень многое хотелось мне рассказать, мне ей рассказывать почти ничего не пришлось. Она частенько ходила одна в кинотеатр «Фильмотека» и, перед тем как начнется фильм, что-нибудь ела и пила, читая книгу. Ей нравилось то, что она сейчас делала. Она занималась в читальном зале библиотеки и примкнула к группе очень активных студентов. Она говорила, что ей даже не верится, как много событий произошло за столь короткое время. Летом она собиралась отправиться с представителями какой-то общественной организации в Кению. Она сменила контактные линзы на очки с широкими дужками и уже не красила волосы в светло-русый цвет. Мне вспомнилось, как она сидела в старшем классе на уроках философии и ничегошеньки не понимала. Ей казался ужасно скучным учитель, который постоянно повторял, что все, что нас ждет в будущем, будет тем лучше, чем лучше будем мы сами. Мне нравилось слушать его рассуждения о жизни, но он, наверное, был неправ: то, что происходило сейчас в моей жизни, отнюдь не было лучшим по сравнению с тем, что происходило в ней раньше. Впрочем, у Росаны все было как раз наоборот. Возможно, потому, что она сейчас была лучше, чем раньше, а я — нет.

Росана, исчерпав весь запас информации о себе, спросила, что я могу ей рассказать про себя. Я посмотрела на часы. Мне уже пора было идти. Я сказала, что у меня все хорошо и что у меня не так много хлопот, как у нее. Росана поинтересовалась моим расписанием занятий. Ей хотелось как-нибудь встретиться со мной на моем факультете. Мы, по ее мнению, могли бы заниматься вместе. Я в свое время не стала признаваться Росане, что не поступила в университет, потому что она могла как-нибудь позвонить мне домой, попасть на маму, разговориться с ней и проболтаться. Мне также не хотелось сильно отличаться теперь от нее: мы ведь раньше были так похожи! Она сказала, что во второй половине дня у нее нет занятий, поэтому мы можем сходить в кино. Я ответила, что сходим, но в какой-нибудь другой день. Я не могла позволить себе тратить два часа на пребывание в каком-то там темном зале, когда у меня дома больная мать, а в том обувном магазине — Лаура, и обе представляют собой проблему, которую нужно как-то решать. Наши с Росаной жизненные пути разошлись гораздо дальше, чем она могла себе представить.

Я была уверена, что Лаура все еще в обувном магазине. Ее тощей мамочке, похоже, не очень-то хотелось тратить свое время на то, чтобы продавать что-то каким-то там японцам. В конце концов, ее дочь молода и у нее вся жизнь впереди, так что покрутить романы с мужчинами она еще успеет. Для нее же, уже немолодой женщины, это был, возможно, последний роман, последняя возможность почувствовать себя женщиной, ее последний шанс, ее последнее увлечение. Ей ведь было уже лет шестьдесят — может, чуть меньше, может, даже чуть больше. Ее внешность не позволяла понять, насколько хорошо или плохо она сохранилась. Ходила она, во всяком случае, с изящной легкостью — такими же большими и быстрыми шагами, как и ее парень.

Лаура, словно дисциплинированный солдат, все еще находилась на посту. Ей помогала продавщица, которой утром в магазине не было и которая поэтому узнать меня не могла. На часах было уже полшестого. Я стала прохаживаться по улице, дожидаясь, пока в магазине соберется побольше народу. Увидев, что Лаура и ее помощница всецело заняты общением с покупателями, я зашла и снова сделала вид, что рассматриваю чемоданы «Луи Виттон». Я уже знала их все «в лицо» и даже начала разбираться в их сериях и разновидностях. Моя настойчивость была вознаграждена примерно в половине седьмого. Входная дверь открылась, продавщица посмотрела на нее, и весь магазин наполнился какой-то странной энергией. Лаура вышла из-за прилавка и бросилась к двери, чтобы придержать ее и впустить пожилую женщину, сидящую в инвалидном кресле на колесах, которое толкал перед собой атлетически сложенный парень. Он, несмотря на отнюдь не жаркую погоду, был одет в рубашку с короткими рукавами. Наверное, родился где-нибудь на Северном полюсе.

Я быстренько переместилась поближе к отделу сумок.

— Привет, бабушка, — сказала Лаура. — Наконец-то ты пришла в себя.

Бабушка была толстой, с голубовато-белыми волосами, с еще более белой, чем волосы, кожей, с приятным лицом и певучим голосом. Лаура наклонилась и поцеловала ее в щеку.

— Мне скучно сидеть там одной, — сказала бабушка, оглядываясь по сторонам. — А где Грета?

«Грета». Магическое слово.

В Эль-Оливаре бывшая балерина сказала мне, что у матери той девочки было имя, как у какой-то известной актрисы. Ага, Грета Гарбо. Это не могло быть всего лишь совпадением.

Такое имя ей вполне подходило.

— Она вышла немного прогуляться и не вернулась. Ну, ты знаешь…

— Да, знаю, — сказала бабушка с понимающим и недовольным видом одновременно.

Потом она взяла обеими руками Лауру за руку. Та наклонилась и еще раз поцеловала ее.

— Ты уже поела? — спросила бабушка у Лауры своим удивительным певучим голосом.

Как приятно, наверное, жить рядом с человеком, у которого такие ласковые руки и такой певучий, умиротворяющий голос. Этот голос трудно поддавался описанию. Он, казалось, был пропитан музыкой и большой любовью. Мне захотелось быть внучкой такой бабушки.

— Я съела бутерброд, — ответила Лаура.

Парень, толкавший инвалидное кресло, теперь стоял рядом с бабушкой Лауры, скрестив руки на груди.

— Только не говори мне, что она пошла куда-то с этим…

— Этого я не видела, — сказала Лаура, выгораживая мать.

— Ну ладно, у меня, по крайней мере, есть ты, — сказала бабушка, наполняя магазин зазвучавшей в голосе нежностью.

Она была одета в белое. Брюки, кофточка и шерстяная шаль, которую она положила на спинку своего кресла с подлокотниками. В ушах у нее висели сережки, которые, казалось, были вынуты из ушей либо Элизабет Тейлор, либо Джины Лоллобриджиды: изумруды в окружении бриллиантов. Нос у бабушки был большим, а глаза — маленькими. Она окинула взглядом магазин, но на меня никакого внимания не обратила — как будто меня здесь и не было.

— Ну ладно, занимайся своим делом. Петре, оставь меня возле кассы и приходи сюда снова через два часа.

— Как вам будет угодно, донья Лили. Я вам и в самом деле не нужен?

— Нет, сынок. Пойди поиграй в футбол.

Продавщица, подойдя к старушке, улыбнулась ей.

— Вы видели последнюю коллекцию обуви «Феррагамо», донья Лили?

Все хотели чем-то угодить донье Лили, и никому не мешало ее громоздкое инвалидное кресло. Донья Лили взяла висевшую на спинке кресла сумку и, достав из нее очки, зацепила их дужкой за край выреза своей кофточки. Затем она придвинулась поближе к кассе и проверила, удобно ли будет работать. Жила она, наверное, где-то недалеко отсюда, потому что иначе оделась бы потеплее.

Лаура была бледной, под глазами у нее виднелись темные круги, поэтому помощница ей отнюдь не помешала бы. С момента появления бабушки она все чаще и чаще поглядывала на входную дверь и на часы. Она, наверное, договорилась встретиться с друзьями или же со своим парнем. Если у нее и были братья или сестры, они, похоже, в этот магазин даже не заглядывали. Однако мне почему-то казалось, что у нее нет ни братьев, ни сестер, ни дедушки, и я была уверена в том, что у нее никогда не было отца.

— Если мама так и не придет, мы могли бы сегодня закрыться в семь. У меня билет в кино, — сказала Лаура бабушке, обняв ее за шею.

Бабушка нахмурилась, но вместо недовольного тона послышался жалобный:

— Сейчас конец рабочего дня, и тебе известно, что это означает. Чтобы закрыть магазин раньше времени, нужно, как минимум, чтобы одна из нас умерла. Сходишь в кино в какой-нибудь другой день.

«Одна из нас». Судя по этой фразе, мужчин в их семье не было.

— Я и так торчу здесь целый день, — с усталым видом пробурчала Лаура.

— Ну, и как же нам быть? — сказала донья Лили голосом, по которому было непонятно, то ли она сейчас расплачется, то ли рассмеется. — Одной Паулины здесь недостаточно, а я… Сама видишь, в каком я состоянии. Вот если бы мои ноги были в порядке… Придется подождать до восьми часов. Иногда больше всего товаров продается именно незадолго до закрытия.

Паулина подошла, держа в руках коробку с туфлями и карточку «Visa». Бабушка проворно провела платеж через кассу и выдала чек, а Паулина достала откуда-то пакет из атласной бумаги и положила в него коробку.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как потихоньку выйти из магазина, а не то, пожалуй, еще пришлось бы здесь что-нибудь купить.

Я, сколько смогла, шла пешком, а потом села на автобус. По дороге я купила для мамы песочное печенье, с которым можно было пить чай без сахара. Оно ей наверняка понравится. Любая приятная мелочь создавала у нее иллюзию, что все хорошо. Теперь, когда я, можно сказать, шла по верному следу, мама, похоже, настойчиво пыталась забыть о трагических событиях, происшедших в ее прошлом. Возможно, она уже окончательно подавила в себе мучившее ее всю жизнь желание разыскать Лауру, и если мне удастся притащить Лауру сюда, к своей маме, сидящей в кресле с высокой спинкой, то единственное, чего я добьюсь, так это того, что оживлю воспоминания, много лет отравлявшие ей жизнь и мешавшие жить нормально. Болезнь помогла ей залечить эту рану, а я снова начну ее бередить. Наверное, отец видел все гораздо более трезвым взглядом, чем мы с мамой. Наверное, он был всегда прав.

Уже собираясь вставить ключ в замочную скважину, я вдруг заметила, что у нас дома не слышно ни телевизора, ни радио. Там было так тихо, что я почувствовала слабость в коленях. Самые ужасные эпизоды моей жизни — вплоть до сего момента — всегда сопровождались либо громким шумом, либо леденящей душу тишиной. «Ее опять отвезли в больницу», — подумала я. Однако когда я открыла входную дверь, то увидела в глубине коридора тусклый свет. «Наверное, впопыхах забыли выключить лампу в спальне».

— Папа! Мама! — позвала я.

Мне никто не ответил. Я, сама не зная почему, очень осторожно пошла в направлении света. Подойдя поближе, я увидела, что дверь спальни родителей слегка приоткрыта, хотя и не настолько широко, чтобы можно было увидеть кровать. Я медленно отворила ее — так, как будто то, что мне предстояло увидеть, было ужасным. Я была готова вот-вот закричать.

В спальне были мои родители. Оба повернули головы в мою сторону. Выражение их лиц было спокойным и безмятежным. Мы сейчас как будто вернулись в своей жизни на несколько месяцев назад, когда родители приходили из кино и отец помогал маме расстегивать сзади платье. Он только что помог ей снять лифчик и теперь натягивал рукава ее ночной рубашки.

— Я принесла песочное печенье, — сказала я, указывая на коробочку, перевязанную синей хлопковой ленточкой.

Печенье пришлось как нельзя кстати, потому что мои родители только что вернулись с прогулки и печенье со стаканом молока было как раз тем, в чем они сейчас нуждались.

Даже в самых радужных мечтах я не осмеливалась увидеть свою маму прогуливающейся по улице, потому что такое было уже невозможно. Мне захотелось заплясать от радости, захотелось крепко ее обнять, однако в такой важный и волнительный момент я смогла лишь задать банальнейший вопрос: «А вы уже ужинали?»

— В холодильнике есть ветчина и яйца, сделай себе омлет, — сказала, с трудом поднимаясь, мама.

Она уже снова взяла в свои руки управление нашим домашним хозяйством. Она уже знала, какие у нас дома есть продукты, и, наверное, знала, пора устраивать стирку или еще нет. Однако по ее поведению было непонятно, заметила ли она, что фотография, лежавшая в портфеле из крокодиловой кожи, исчезла. Она, по-видимому, не решалась самостоятельно забраться на стул, чтобы достать портфель, потому что у нее не хватало для этого сил и она могла упасть в обморок. Не решалась она и попросить помочь в этом моего отца. Что касается меня, то она, наверное, полагала, что я до сих пор не знаю ничего о Лауре. А еще вполне возможно, что она уже перевернула эту страницу своей жизни.

Прогулка по улице с мужем сильно ее взволновала. Кто бы мог еще совсем недавно предположить, что столь обычное событие может приобрести такое большое значение? Отец сказал, что взял на воскресенье два билета в кино, а мама ответила, что очень скучала в больнице по кинотеатрам (хотя в действительности она ходила в кино довольно редко). «Ну, скоро все будет по-другому, — сказал отец. — Когда ты поправишься, мы будем работать только в первую половину дня: ты — со своими кремами, а я — на такси. А во второй половине дня мы будем жить в свое удовольствие. Мы больше не будем откладывать деньги на будущее».

Мама сказала, что он слишком много фантазирует и что ей хочется полежать в постели. «А ты иди посмотри футбол», — добавила она.

Донесшиеся вскоре из телевизора звуки футбольного матча придали обстановке в нашем доме еще больше обыденности. Раздался характерный звук открываемой отцом банки пива. Я налила стакан молока для мамы и другой — для себя и открыла коробку с песочным печеньем. Сев на край кровати, я рассказала ей — как будто это произошло не вчера, а сегодня — о том, что ездила навещать «роковую женщину» в тюрьму «Алькала-Меко» и что она купила у меня три комплекта алмазной, золотой и перламутровой серий товаров. Я не стала ничего говорить ей о трехстах тысячах песет, которые «роковая женщина» мне пока еще не заплатила, но подумала при этом, что наша жизнь обязательно наладится и я тогда смогу всегда говорить только правду.

Пока мама не заснула, мы судачили о том, что мог делать с «роковой женщиной» мужчина, которого она попыталась убить и который сейчас находился в больнице, и о том, его ли это дом или все-таки ее. Они, похоже, были не супругами, а так, просто любовниками. Он, наверное, представлял собой занудливого ревнивца, не позволявшего ей ни выходить на улицу, ни разговаривать с другими мужчинами. А еще психа, который по малейшему поводу бил ее, отчего на теле оставались синяки. Он, вероятно, проводил бóльшую часть времени со своей законной семьей и отнюдь не мог быть уверенным в том, что любовница ему всецело верна, а потому — хотя она и вела в том его доме, можно сказать, затворническую жизнь — его время от времени одолевали подозрения, и он начинал ее дубасить, а она это терпела, потому что он оплачивал ее счета — в частности, давал деньги на кремы и на шелковые халаты.

В общем, она поступила правильно.

— Она не хочет возвращаться в тот дом ни за что на свете, — сказала я маме, которую уже клонило ко сну.

— Теперь она свободный человек, — медленно, сквозь дремоту, пробормотала мама.

Я легла в постель, не раздеваясь. Было как-то странно, что мне теперь не следовало рассказывать маме ничего из того, что я выяснила о человеке, который еще совсем недавно вызывал у нее самый большой интерес. Я уже знала, как зовут мать и бабушку Лауры. Мне оставалось только выяснить, где они живут. Я лежала с широко открытыми глазами и смотрела в потолок. Из коридора до меня донеслись шаги отца: он, видимо, шел посмотреть, уснула ли жена. Потом я услышала, как он возвращается в гостиную. Придя туда, он уменьшил громкость телевизора до минимума. Мне вспомнилось имя: Грета. Я вскочила с постели и, схватив записную книжку мамы, просмотрела адреса клиентов, к которым мне не следовало ходить, потому что они были обманщиками и отказывались платить. Имя «Грета» было обведено жирной красной линией. Рядом с этим именем был написан номер телефона. По-видимому, мама использовала свой статус продавца, приносящего товары на дом, для того, чтобы проникнуть в дом, где жила Лаура. Я, вдруг испытав страх, закрыла записную книжку. «Вторая, скрытая жизнь моей мамы», — подумалось мне. Та жизнь, которой она жила, когда уходила куда-то во второй половине дня и возвращалась домой рассеянная, с таким видом, как будто прибыла из потустороннего мира. Она посвящала ничего не подозревающей Лауре свое время, свое внимание, свою преданность, вообще почти всю себя.

Теперь я знала абсолютно точно, что моей маме были известны и тот обувной магазин, и дом, в котором живет Лаура, и ее ближайшее окружение, и еще многое другое, что было неведомо мне. Мы с ней шли совершенно разными извилистыми путями, пытаясь добраться до сердца Лауры.

20

Лаура и девушка с перстнем, на котором изображена кобра

— Мне хотелось бы примерить эти сапожки из змеиной кожи.

Это сказала девушка с кудрявыми черными волосами до плеч, светлой кожей, бледным лицом и темно-карими глазами. Одета она была в истертую на боках кожаную куртку и джинсы с болтающейся пряжкой. Она была сильная, крепкого телосложения, и со стороны казалось, что одежда ей немножечко мала. Мне понравилась ее манера одеваться. На безымянном пальце ее правой руки был перстень с изображением кобры.

— Они сидят идеально, — сказала я, глядя, как эта девушка прохаживается по магазину в приглянувшихся ей сапожках.

Она, надевая их, заправила джинсы в голенища, и теперь сапожки смотрелись даже лучше, чем на витрине. Эта девушка показалась мне знакомой: я где-то видела ее раньше. Широкий лоб и широкие брови. Где же я ее видела? Может, по телевизору?

— Думаю, я их возьму, — сказала девушка, снова присаживаясь и так внимательно глядя на носки сапожек, как будто разговаривала не со мной, а с ними.

Я наконец-то вспомнила, где ее видела. Здесь, в магазине. Она пришла сюда не в первый раз. Она принадлежала к категории людей, которые запоминаются, даже если на них почти и не смотреть. Некоторых людей чрезвычайно трудно запомнить — что черты их лица, что имя, а других запоминаешь сразу — как будто ты уже общался с ними очень тесно в какой-то другой жизни. Эту девушку вряд ли можно было назвать красавицей. Впрочем, уродиной ее тоже не назовешь. В ее внешности все было каким-то… мощным: и блеск глаз, и блеск волос, и форма носа, и скулы, и розоватые губы, и темные ресницы, и плечи, и руки, и бедра в туго обтягивающих джинсах, и хрипловатый, как у чернокожих певиц, голос. Исходившая от нее энергия была столь яркой, что эту энергию, казалось, можно было увидеть и потрогать.

— Ты здесь раньше что-нибудь покупала? — спросила я у девушки, помогая ей снять сапоги.

Она продолжала сидеть так, как и сидела, то есть пристально глядя на чешуйки змеиной кожи, цвет которых варьировался от голубовато-серого до темно-серого. Эти сапожки подойдут для любой одежды и для любых случаев. Моя бабушка не верила в то, что такие экстравагантные и дорогие сапоги кто-то купит. Но вот их, можно считать, уже купили, и я даже загорелась желанием побыстрее сообщить об этом бабушке.

— Я сюда как-то раз заходила.

— Я, кажется, тебя помню.

Девушка впервые посмотрела мне прямо в лицо. Ее глаза сильно блестели — как будто она вот-вот заплачет. Она достала из висевшей на плече сумки кредитную карточку и расплатилась за сапоги.

Уже направившись к двери, она вдруг вернулась.

— Если я вдруг передумаю, я могу их вернуть, да?

И она принялась бродить между витрин, разглядывая сумки, кошельки «Шанель», продающиеся по сниженной цене, туфли. Я следила за ней краем глаза, проходя вдоль полок и ставя правильно все то, что она брала посмотреть и ставила обратно как попало. Меня это не раздражало. Сегодняшнее утро было сравнительно тихим. Девушка, прежде чем уйти, снова посмотрела на меня.

— До свидания! — сказала она.

Мне подумалось, что ей, наверное, не очень хочется выходить на улицу.

Этому эпизоду предстояло стать самым значительным в моей жизни. Я до этого дня считала, что самые важные в жизни моменты ассоциируются в сознании человека с чем-то экстраординарным и умопомрачительным — образно говоря, с землетрясениями и затмениями солнца. Однако так бывает далеко не всегда. Порой случается, что какая-нибудь нелепость, какое-нибудь абсолютно заурядное событие вдруг разделяет жизнь на «до» и «после». Хорошо это или плохо, но об этом становится известно лишь позднее, когда жизненных событий накопилась уже такая гора, что не сдвинуть с места. Поэтому, когда девушка с перстнем, на котором была изображена кобра, ушла, я забыла про нее, поскольку еще не понимала, какое значение имеет ее появление здесь. Мне после ее ухода сразу же пришлось переключиться на высокорослую девочку-подростка с сорок третьим размером ноги, мать которой готова была заплатить любые деньги, лишь бы ее чадо не хныкало. Мать доходила дочурке лишь до плеча. У нее были пышные светлые волосы и длинные прямоугольные ногти. Судя по часам со сверкающими бриллиантами у нее на запястье и по росту ее дочери, она, наверное, была женой какого-нибудь знаменитого баскетболиста. В наш магазин заходили чиновники из расположенных поблизости министерств, служащие банков и страховых компаний, использующие обеденный перерыв для того, чтобы сходить за покупками, и жены футболистов и теннисистов, которые могли хоть целыми днями шастать по магазинам в поисках красивой одежды, обуви и косметики. Эта женщина с пышными светлыми волосами посмотрела на меня взглядом, в котором чувствовалась такая слезная мольба достать откуда-нибудь — пусть даже из-под земли! — красивые женские туфли сорок третьего размера, что я пошла в подсобку, надеясь на чудо, однако, как любила то и дело повторять моя бабушка, чудес не бывает, поэтому я вернулась с пустыми руками, и мне пришлось стать свидетельницей того, как с печальным видом эта парочка вышла из нашего магазина. Мать взяла дочь за руку, потому что внезапно поднявшийся ветер дунул с такой силой, словно хотел оторвать их обеих от земли.

Я смотрела, как они идут вместе, и меня охватила тоска — возможно, потому, что я была уже слишком взрослой для того, чтобы мама вела меня за руку, или же потому, что я не помнила, чтобы мама смотрела на меня так, как только что смотрела на свою дочь эта светловолосая женщина. Впрочем, если бы у ее доченьки не был сорок третий размер ноги, смотреть на нее подобным образом, наверное, не было бы никакой необходимости. Время пролетело быстро, мое детство уже прошло, а вслед за ним прошла и моя юность, и вот мне уже девятнадцать лет, моей матери — шестьдесят два (хотя она и говорила всем, что пятьдесят), а моей бабушке — на двадцать лет больше, чем матери.

Иногда в магазине был слышен доносившийся с верхнего этажа скрип инвалидного кресла на колесах. Мы жили втроем там, над обувным магазином, в большой старинной квартире, которую следовало бы капитально переделать, чтобы в ней стало светлее. Однако данная задача была невыполнима: моя бабушка считала, что ее ковры, светильники и темную мебель трогать нельзя, что они — своего рода музейные экспонаты. В последнее время мне приходилось делать над собой немалое усилие, чтобы не прийти в уныние, когда я заходила в эту квартиру и видела все эти «древности» и свою бабушку в инвалидном кресле. Она была женщиной очень плотного телосложения, и мне приходилось попотеть, когда я помогала ей вставать с постели и одеваться. Она страдала от артроза коленных суставов и старческих недомоганий. Меня она любила до безумия. Ее очень трудно было уговорить отправиться на прогулку на улицу с кем-нибудь, кроме меня. А еще она отказывалась ложиться спать, пока я не вернусь домой. Ей не хотелось, чтобы я начала жить самостоятельно до того, как она умрет, и приходила в ужас от одной только мысли о том, что не сможет видеть меня каждый день. «Умереть» — это было одним из наиболее часто повторяемых ею слов с тех пор, как ее начали мучить боли. Я постоянно прилагала усилия к тому, чтобы ее подбодрить и выбить подобные идеи из ее седой головы.

Я пожертвовала бы чем угодно ради того, чтобы моя бабушка снова стала такой, какой была раньше — в те времена, когда забирала меня из школы, прекрасно могла ходить и разговаривала с учителями таким же певучим голосом, каким говорила мне: «Лаура, причеши меня, мы пойдем на прогулку».

Никто не мог устоять перед ее голосом. Она, казалось, не говорила, а пела. Почему он казался таким приятным? Он был бархатистым, мелодичным, жизнерадостным — даже тогда, когда она была серьезной или сердилась. Это был ее природный дар. В те времена, когда она сама заведовала нашим магазином, товаров продавалось вдвое больше, чем сейчас, потому что ей удавалось создавать у каждого покупателя иллюзию, что таким голосом она разговаривает только с ним. Ей еще тогда начали подкрашивать в парикмахерской густые седые волосы, чтобы придать им голубой оттенок, и ее шевелюра стала похожа на августовское облако. Она обычно носила белые брюки и белые кофточки и вообще одевалась в белое, чтобы никто не смог ни сглазить ее, ни навести на нее порчу. Я привыкла к тому, что она всегда в белом. Другого цвета в ее внешности были только драгоценности: золотые серьги, кольца и ожерелья с изумрудами и бриллиантами, — которые мне предстояло унаследовать, потому ее дочь, моя мать, носила только серебро. Примерно год назад бабушка заболела, и нам с мамой пришлось взять управление магазином на себя. Точнее говоря, весь груз ответственности лег практически на одну меня.

Все называли мою бабушку Лили. Ее так называли даже мы с мамой — ее дочь и ее внучка. Теперь наряду с голосом ее характерным признаком стал скрип колес инвалидного кресла, и поэтому, где бы бабушка ни находилась, она не оставалась незамеченной: вокруг нее всегда собиралось несколько симпатизирующих ей людей, которые почти не обращали внимания ни на мою маму, ни на меня. Мама к этому уже давно привыкла. Она научилась жить в каком-то другом мире, в котором не было Лили.

В семь часов я жестом показала маме, что уже ухожу. Мне не хотелось опаздывать в хореографическое училище. Мама без особого желания общалась с молодой парочкой, примерявшей все подряд модели обуви, одну за другой. Я воспользовалась ситуацией, чтобы быстренько зайти в подсобное помещение и взять там свою сумку. При этом я старалась не встречаться взглядом с мамой, чтобы она не попросила меня побыть в магазине еще немного. Мама терпеть не могла наш обувной магазин, особенно — надоедливых клиентов, которые сами не знают, что им нужно. Она сейчас, наверное, изнывала от желания пойти в подсобное помещение или на улицу и выкурить сигарету «Мальборо». Лили уже не раз говорила, что наступит момент, когда мне придется справляться с магазином одной, потому что от ее дочери нет никакого толку. Меня иногда раздражало, что Лили так сурова по отношению к своей дочери. Она забывала, что ее дочь — это мама, которую мне надлежит уважать, как никого другого… Выйдя на улицу, я глубоко вдохнула воздух с запахом влажной земли, принесенным ветром откуда-то издалека. Этот запах был таким сильным, что у меня едва не закружилась голова. Прохожие шли, наполовину отвернувшись в сторону и придерживая руками все, что ветер мог вырвать у них и унести прочь. Белые навесы над витринами на первых этажах домов раздувались так, что казалось: дома вот-вот взмоют в воздух. Было слышно, как ветер гуляет между трубами жилых домов, завывая, всхлипывая и свистя. Я подумала, что сегодня устрою проверку навыков и умений учениц. Я давала уроки балета девочкам от шести до двенадцати лет, и все мои преподавательские надежды возлагались на Саманту, самую старшую из учениц.

21

Вероника, эти сапожки сделаны как будто специально для тебя

В воскресенье совершенно неожиданно приехал Анхель. Он немного поправился. Его глаза расширились от удивления, когда он увидел, как сильно похудела наша мама, однако он попытался не подавать виду и стал рассказывать о том, как плохо готовит бабушка Марита. Он также рассказал, что ходил с дедушкой на рыбалку и собирал с ним на горе хворост на зиму. Анхель обзавелся там друзьями и играл с ними в мини-футбол на пляже. Поскольку многие соседские мальчики приезжали в Аликанте только на лето, они мало кого там знали, а потому приезжие знакомились друг с другом и проводили почти все время вместе, однако сейчас, в сентябре, мальчиков, с которыми подружился Анхель, там уже оставалось только двое или трое.

Дедушка и бабушка сказали ему, что пора съездить повидаться с нами.

— Много они понимают! — рассерженно пробурчала мама. — Ты только зря потратил время на дорогу.

— Тебе сейчас лучше быть там, чем здесь, — сказал отец. — Вот когда у тебя начнутся занятия в школе, тогда мы все и вернемся к обычной жизни.

Мне же подумалось, что бабушка с дедушкой поступили, пожалуй, правильно, отправив Анхеля домой: мама смогла увидеть его окрепшим, довольным, с загорелой кожей и сверкающими глазами. Он намеревался поехать обратно на следующий день в полдень, потому что у него был уже запланирован матч, и поэтому родители в кино не пошли. Они сказали, что кино может подождать, и мы провели день за игрой в покер, просмотром телепередач и за столом.

В понедельник для меня было как нельзя кстати то, что Анхель остался утром дома с нашей мамой, потому что я могла еще раз зайти в магазин Лауры. Я сняла с вешалки свою куртку и облачилась в нее, как в доспехи, которые помогут мне завершить то, что когда-то начала моя мать. Она, возможно, никогда об этом не узнает, потому что я никогда не скажу ей того, чего ей не хотелось бы услышать, но что мне самой было необходимо узнать. Я весь вечер раздумывала над тем, а не стоит ли остановиться. Я не испытывала никаких чувств к этой Лауре, я никогда не смогу воспринимать ее как свою сестру, а потому, если она и в самом деле моя сестра, будет, пожалуй, бесчеловечно не воспринимать ее даже на миллиграмм так, как я воспринимаю Анхеля. Кроме того, она в нас не нуждалась. Она жила хорошей жизнью. Современная мать, идеальная бабушка, фешенебельный магазин, который, по-видимому, достанется ей в наследство. Она носила одежду, которая стоила столько, сколько стоила одежда всей нашей семьи — включая норковую шубку мамы и пиджак цвета морской волны отца. Зачем мне вмешиваться в ее жизнь и надоедать ей? Зачем нам обременять себя еще одним близким родственником, которого мы должны любить, но не любим? Даже мама — и та ее не любит. Она любит ту новорожденную дочку, которая умерла или которую у нее похитили, и не может любить светловолосую девушку, которую не видела девятнадцать лет, которая привыкла к образу жизни, далеко выходящему за границы финансовых возможностей нашей семьи, и которая не имеет с нами ничего общего. Судьбы у всех нас уже сложились определенным образом, и вернуться в прошлое нельзя. Тем не менее меня снова и снова терзала мысль о том, что эта девочка не узнáет, кто она в действительности такая, и что я ей об этом не расскажу. Я не знала, до чего дошла в своих поисках мама. Возможно, она уже совершенно точно знала, что Лаура — ее дочь, но при этом сомневалась, стоит ли вмешиваться в ее жизнь. Что было для меня очевидным, так это то, что она все эти годы вела себя как настоящая мать, и что она боролась за то, чтобы узнать правду. Вот об этом когда-нибудь и следовало бы узнать Лауре.

Я остановилась в нерешительности, увидев сквозь витрину, что в магазине находятся только Грета и наемная продавщица. Грета была одета в очень широкие, болтающиеся вокруг ее ног штаны из темно-коричневого крепа и зеленую кофту, на фоне которой хорошо выделялся рыжеватый цвет ее волос. Ее лицо блестело так, как будто она намазалась жемчужным кремом, который я продаю. Она ходила взад-вперед с неестественно выпрямленной спиной, колыхая своими штанами и глядя по сторонам недовольным взглядом: ей, по-видимому, не терпелось побыстрее увидеть своего любовника. В магазин зашли двое покупателей, и ими обоими занялась наемная продавщица: ей пришлось прекратить переставлять коробки с товаром и переключиться на покупателей, потому что как раз в этот момент Грета стала куда-то звонить и всецело сконцентрировалась на этом телефонном разговоре. Она что-то говорила, слушала, а затем засмеялась, положила трубку и подошла к продавщице. Этот телефонный разговор, похоже, поднял ей настроение. Она стала разговаривать с продавщицей, которая снова принялась переносить коробки с товаром с одного места на другое. Грета — видимо, нуждаясь в том, чтобы поделиться с кем-то своей радостью, — ходила вслед за ней и что-то рассказывала, но при этом не перенесла ни одной коробки. Эта женщина вызывала у меня огромное удивление: возможно, поскольку я все время жила рядом с такой серьезной и зрелой женщиной, как мама, у меня с трудом укладывалось в голове, что такая далеко не молодая женщина, как Грета, может вести себя как пятнадцатилетняя девочка.

— Я могу вам чем-то помочь? — услышала я за спиной.

Это был голос Лауры, похожий на голос диктора телевизионной программы новостей. Я увидела ее в отражении на стекле поверх силуэта ее матери и сумок «Прада» и обернулась. Поворачивалась я, однако, так медленно, что мне показалось, на это ушла целая тысяча лет, а то и больше. Возможно, у меня ушло на это столько лет, сколько потребовалось на то, чтобы в бесконечной смене поколений людей появились и мы с ней и чтобы мы встретились. Миллионы карих глаз, миллионы голубых глаз, миллионы влюбляющихся друг в друга людей с карими глазами и людей с голубыми глазами, миллионы надежд, миллионы разочарований. Миллионы таких женщин, как Бетти, и миллионы таких женщин, как Грета.

— Мне хотелось бы примерить эти сапожки из кожи питона.

Лаура открыла и придержала входную дверь, чтобы я могла войти в магазин. Она была одета в облегающее платье цвета морской волны, застегнутое на пуговицы до самого горла, и в белую куртку. Сняв куртку и очень аккуратно свернув, она положила ее вместе со своей сумочкой за прилавок, подошла в туфлях на высоких каблуках к витрине и достала с нее сапожки из кожи питона. Это были как раз те сапожки, которые приглянулись мне еще тогда, когда я впервые обнаружила этот магазин, однако сейчас я смотрела не столько на них, сколько на Лауру. Она была грустна. Правда, улыбалась, но как-то нехотя. Она стала помогать мне надевать сапожки. Она касалась моих ног своими холеными руками, в которых, возможно, текла такая же кровь, как и в моих. Кровь, сформировавшаяся в результате развития генов на протяжении миллионов лет. Я чувствовала, как ко мне прикасаются пальцы дочери моей матери, и почти не слышала того, что эта девушка мне говорила.

— Они как будто сделаны специально для тебя. Я и сама не знала, почему заказала эту пару сапожек, причем в единственном экземпляре, но теперь понимаю: я чувствовала, что когда-нибудь к нам в магазин зайдет такая девушка, как ты.

Я не могла вымолвить и слова. У меня к горлу подступил комок. Руки этой девушки напоминали мне руки Анхеля до того, как он поехал в Аликанте и немножко там возмужал. Она не была такой веснушчатой, как Грета. Когда она со мной разговаривала, я не понимала того, что она мне говорила. Она, возможно, говорила мне, что солнце уже вот-вот погаснет и нам осталось жить всего одну минуту, но понять смысла ее слов я не могла. И мои уши, и мой рассудок ничего не воспринимали. Я лишь видела сапожки и видела Лауру. Я надела эти сапожки и стала прохаживаться взад-вперед, совершенно не думая о том, подходят они мне или нет. Лаура смотрела на меня, размышляя о чем-то своем. Она присела на примерочный диванчик, обтянутый бежевой кожей, и, поставив локоть на колено, подперла ладонью подбородок с таким скучающим видом, как будто ей казалось, что никакого смысла в жизни нет. Я, сама толком не понимая, что делаю, расплатилась у кассы кредитной карточкой и тем самым свела баланс своего банковского счета почти к нулю. Лаура достала лист хрустящей шелковистой бумаги бледно-фиолетового цвета.

— Надеюсь, они тебе очень понравятся и тебе доведется в них много куда сходить. Они как будто сделаны специально для тебя, — сказала Лаура, передавая мне пакет из атласной бумаги.

Мне никогда даже в голову не приходило, что я буду держать в руках подобный пакет.

Почему мама не сфотографировала Лауру уже взрослой и довольствовалась лишь той ее фотографией, которая лежала у нас дома в портфеле из крокодиловой кожи? Она обнаружила этот магазин, когда Лауре было двенадцать лет, то есть в том же возрасте, в котором она ее тайком сфотографировала, а потом, по-видимому, перестала в этот магазин заглядывать — возможно, выяснив, что Лаура в нем не появляется. Маме тем более не было смысла приходить в этот магазин, если ей удалось проникнуть в дом Лауры в качестве продавщицы косметических средств, которые, кстати, имели все шансы понравиться Грете. Для меня оставались тайной взаимоотношения мамы с этой семьей, чей номер телефона был обведен в ее записной книжке красным и перечеркнут несколько раз так, будто мама сделала это со злостью. Она запретила мне ходить к этим людям — что могло быть вызвано только тем, что с этой семьей связана какая-то тайна. Мама, видимо, считала само собой разумеющимся, что бабушка и мать не хотят, чтобы Лаура о чем-то узнала. Маме, возможно, пришлось долго ломать себе голову над этой проблемой. Грету отличало, прежде всего, стремление быть современной и свободной от предрассудков, а донья Лили наверняка представляла собой женщину рассудительную, которую вполне можно в чем-то убедить. Кроме того, она была несчастной женщиной-инвалидом, и это наверняка обострило у нее чувство сострадания к людям. Мне казалось, что, если бы мама рассказала им — как женщина женщинам — о своих подозрениях, поначалу это бы их сильно встревожило, но затем они, сами будучи матерями, с пониманием отнеслись бы к ее мучениям, и все бы открылось. Возможно, мы даже смогли бы создать одну большую семью. Почему все не могло разрешиться вот так просто? Ответ на этот вопрос, по-видимому, могла дать мама. Мне нужно было всего лишь подойти к ней, когда она сидит в кресле или лежит в кровати, и спросить ее. Однако это было равносильно тому, что я попытаюсь прикончить ее за несколько минут.

Сидя в автобусе, я надела купленные сапожки и положила свои старые черные кроссовки «Адидас» в коробку из-под них. Эта коробка и бумажный пакет, в котором она лежала, были такими красивыми, что у меня не поднялась рука их выкинуть. В коробку я буду складывать свои старые чулки, да и пакету тоже найдется применение. Я положу и коробку, и пакет в свой шкаф, чтобы мама случайно не увидела их и не узнала название магазина.

По дороге домой я решила, что позвоню под каким-нибудь предлогом по номеру телефона Греты, а незадолго до закрытия обувного магазина вернусь к нему, чтобы посмотреть, куда Лаура идет после работы. Она наверняка захочет немного прогуляться, чтобы подышать свежим воздухом и отвлечься от своих забот, а затем отправится домой. Мне подумалось, что, какой бы хорошей ни была ее жизнь, я ей все равно не завидовала.

Придя домой, я узнала, что Анхель снова уехал в Аликанте, а отец еще не вернулся с работы. Когда я заходила в дом, сквозь стекла веранды на меня посмотрел, разинув слюнявую пасть, Гус. Он пару раз гавкнул и завилял хвостом. Гус с каждым приходом сюда был все менее активным, хотя и таким же жизнерадостным. Я поставила бумажный пакет рядом с диваном и бросилась к застекленной двери, чтобы открыть ее и дать Гусу возможность выразить свою радость по поводу встречи со мной. Он обычно выражал ее тем, что пытался облизать мне руки и лицо. Анна всегда содержала пса в чистоте, и его шерсть была мягкой и шелковистой. Выходя с веранды, я закрыла за собой дверь, не пуская Гуса в дом, а иначе там везде осталась бы его шерсть и слюна. Я услышала, что мама о чем-то рассказывает. Она все еще лежала в постели, ее послеобеденный отдых затянулся, потому что ей хотелось набраться сил, чтобы наконец-таки хоть раз сходить в кино. Анна слушала молча. Она очень хорошо умела слушать. Анна была не из тех людей, которые любят поразглагольствовать и все время стремятся перевести разговор на себя. Складывалось впечатление, что с ней никогда не происходило ничего неприятного, ужасного, экстраординарного, что она никогда не толстела и никогда не худела, что она никогда не болела. Единственное, о чем она рассказывала, — так это о своих поездках в Таиланд и о богатом господине, который там ее ждал. Я не стала заходить в родительскую спальню: Анна умела развлекать очень хорошо, и после общения с ней мама, как говорится, становилась как новая.

Я подогрела себе два черпака чечевицы, которую приготовила в воскресенье, и не спеша ее съела, глядя сквозь стекло на морду Гуса. Он наблюдал за мной из своего собачьего мира — мира острого нюха, чуткого слуха, тонких чувств и умения добиться того, чтобы люди тебя поняли. Собаки придумали махать хвостом, чтобы показывать нам, людям, что они довольны, и лай, чтобы держать нас на расстоянии. Я также бросала взгляды на куртку и сумку Анны, лежавшие на стуле рядом со столом из красного дерева. Это была другая сумка — не та, в которой я порылась в ресторане, когда Анна обедала с моим отцом. Возможно, пропавшая фотография лежала сейчас в этой сумке или же в кармане ее большой мягкой куртки. Проблема заключалась в том, что, если бы я подошла сейчас к стулу, на котором лежали вещи Анны, и прикоснулась к ним, Гус поднял бы бешеный лай, потому что собакам, чтобы жить за счет своих хозяев, нужно всячески демонстрировать свою безграничную преданность им. Мне, тем не менее, следовало попытаться. Пока мама о чем-то рассказывает, Анна будет неотрывно ее слушать. Поэтому я поставила тарелку в раковину, открыла на пару секунд кран с горячей водой, чтобы остатки еды на тарелке не засохли, выпила воды, вымыла руки и медленно направилась к куртке Анны. Куртка эта была желто-красно-черной и, наверное, понравилась бы Лауре. Подходя к куртке, я стала лихорадочно размышлять над тем, как стану оправдываться, если меня уличат.

Я засунула руку в карман куртки. Он был сделан из шелка. Мои пальцы нащупали монетки и какие-то бумажки, похожие на чеки из магазинов. Гус наблюдал за мной непонимающим взглядом, пока наконец мои движения не показались ему подозрительными. Подняв свои густые брови — как преподаватель, увидевший, что один из учеников списывает, — он начал лаять. Я достала самые обычные магазинные чеки и, не глядя, положила их в карман штанов — чтобы взять хоть что-то и чтобы не получилось так, что я рисковала понапрасну. Я не осмелилась залезть ни во второй карман, ни в сумку и поступила правильно, потому что Гус лаял так громко, что из-за его лая я не услышала, как мама замолчала, а Анна вышла из спальни родителей и направилась в кухню. Она была босой — как будто только что лежала на кровати рядом с мамой. От одной только мысли о том, что она растянулась на кровати моих родителей и оставила на ней запах своих духов, я невольно поджала губы — как будто съела что-то такое, что мне не понравилось.

Я едва успела отойти от стола. Анна, возможно, заметила, как я отходила от стола, но того, что я рылась в кармане ее куртки, она точно не видела. Было, конечно, нелепо и постыдно подозревать ее в хищении фотографии. Исчезновению фотографии наверняка имелось какое-то другое, разумное и правдоподобное, объяснение, тем не менее что-то внутри меня заставляло подозревать именно Анну.

— Привет, Вероника, — сказала Анна, широко расставив босые ноги и уперев руки в бока. На ее руках виднелись небольшие мускулы — видимо, результат занятий в спортзале.

— Я увидела, что ты у мамы, и воспользовалась этим, чтобы поесть, — сказала я, присаживаясь на подлокотник дивана.

Анна бросила взгляд на свои вещи, на меня, затем — на стоявший возле дивана пакет из обувного магазина. Ей было видно только половину этого пакета.

— Я уже ухожу, — сказала она, открывая сумку и доставая билеты в кино. — Вот, держи. Даниэль попросил меня купить билеты на сегодняшний вечер. Мне не составило труда их привезти, а заодно я пообщалась с Бетти. — Она заговорила очень тихо. — Ей, похоже, лучше, да?

— Ей хочется куда-нибудь сходить. Большое спасибо, Анна, — сказала я, чувствуя себя мерзкой крысой.

Анна вышла из гостиной. Я услышала, как мама стала что-то говорить, а пару минут спустя Анна опять появилась в гостиной, держа туфли в руках. Она бросила туфли на пол, сунула в них ноги, надела куртку (эта легкая и просторная куртка висела на ней, как на вешалке, и явно ей не подходила) и, прежде чем уйти, снова открыла сумку и достала губную помаду «Диор».

— Я пользовалась ею только один раз, мне не идет этот цвет.

Я поблагодарила, но, как только она ушла, бросила помаду в мусорное ведро. Она, похоже, продолжала относиться ко мне так, как будто я была четырнадцатилетней девочкой.

Я вытерла капли слюны Гуса на веранде и навела порядок в кухне, а потом пошла в спальню родителей, чтобы побыть с мамой, пока не вернется отец и они не пойдут в кино.

Едва я зашла в спальню, как заметила это. Если бы у меня была возможность выбирать, я предпочла бы не быть такой внимательной к деталям, предпочла бы видеть только самое важное, только то, что может повлиять на движение нашей планеты, на свечение звезд и на развитие человеческой цивилизации. Однако обстоятельства, темная сторона Луны и другой мир мамы приучили меня к тому, чтобы обращать внимание на мелочи, и отучить себя от этого я наверняка уже не смогла бы. Мне предстояло стать очень щепетильной женщиной, а затем — въедливой и недоверчивой старухой.

Дверь шкафа была широко открыта. Мама снимала халат, в котором спала сегодня днем, и я взялась ей помогать. Я сказала, что Анна принесла билеты в кино, и спросила, есть ли у нее желание туда пойти. Она ответила, что есть. Анна, оказывается, подогрела ей стакан молока. Мама сказала, что эта женщина — просто ангел. Таиландский любовник ее явно недостоин. К счастью, Анна не такая, как «роковая женщина», — она не робкого десятка и не позволит никому подмять ее под себя. Жаль, что у нее нет детей, потому что у них была бы мать, которая оберегала бы их очень хорошо… Мне пришлось прикусить язык, чтобы ничего не сболтнуть. Было неприятно видеть, что мама считает, будто Анна намного лучше ее самой.

— Этого нам знать не дано, мама.

Потом я как бы между прочим спросила, кто открыл шкаф. Ее мой вопрос удивил.

— Я попросила Анну кое-что для меня найти.

— И она нашла? — спросила я, опять как бы между прочим.

— Нет, она слишком нерасторопная. Как я ей ни объясняла, где искать, она так и не нашла.

— Хочешь, поищу я?

— Нет, нет. Это вообще-то пустяки. Так, просто глупость.

Мне все было ясно так, как будто я видела это собственными глазами: мама попросила Анну найти портфель из крокодиловой кожи, а Анна сделала вид, что его не нашла, потому что именно она и стащила из этого портфеля лежавшую в нем фотографию. Я не была в этом уверена на сто процентов, но кусочки пазла, несомненно, начинали занимать свои места.

Когда пришел отец, мама была уже одета. Я помогла ей надеть норковую шубку, потому что, хотя на дворе был только сентябрь, погода уже стала прохладной, а мы не могли допустить, чтобы она простыла. Я на время положила деньги, которые мама прятала в кармане шубы, в один из ящиков шкафа под кипу чулок.

— Для чего ты хранишь эти деньги, мама?

— На всякий случай.

Прежде чем отвести маму в гостиную, я засунула пакет из обувного магазина под свою кровать.

Я причесала маму так, чтобы пробор получился сбоку, уложила ей волосы с помощью фена с диффузором, нанесла легкий макияж, накрасила ей губы розовой помадой, а щеки румянами, которые «роковая женщина» называла «алыми». Мама надела сережки, каждая из которых представляла собой три золотых шарика. Когда я сосредоточенно занималась ее лицом, она смотрела на меня обожающим взглядом — взглядом, который у меня не отнимет никакая Лаура и вообще никто в мире. Под шубку мама надела мои джинсы, которые я носила, когда у меня был 36-й размер, и тонкий свитер.

Отец завороженно посмотрел на нее. Мне подумалось, что вряд ли любовник Анны мог смотреть на нее таким же восхищенным взглядом, каким отец сейчас смотрел на мою маму.

Он пошел с ней под руку — даже не шел, а как бы парил над землей, едва касаясь ее ногами.

Мама, прежде чем выйти из дома, сказала мне:

— А ты займись-ка учебой, и не ленись. — Потом ее взгляд остановился на моих сапожках. — Они, похоже, хорошие. Напомни мне, чтобы я компенсировала то, что ты на них потратила. Считай, что я их тебе подарила, — сказала она.

Я отправилась в обувной магазин, чувствуя себя счастливой. Дорога туда с каждым разом казалась мне все короче и короче. Я уже могла добраться до него едва ли не с закрытыми глазами. Я взяла с собой учебник, чтобы почитать его по дороге и чтобы тем самым надежды, которые возлагала на меня по части учебы моя бедная мама, хоть чуть-чуть оправдались. Возможно, вопреки прогнозам медиков она все-таки выздоровеет, и тогда я смогу преподнести ей самый лучший подарок в ее жизни — приведу к ней пропавшую дочь. Это снимет груз, тяготящий ее душу, и мы сможем стать счастливыми. Может, нам даже удастся побыть счастливыми довольно долго.

Сидя в автобусе, я принялась рассматривать магазинные чеки, которые вытащила из кармана куртки Анны. Большинство из них были выданы в магазинах, расположенных на эксклюзивной торговой улице Милья-де-оро, однако один маленький чек выдали в супермаркете, находящемся на улице Алькала рядом с парком Ретиро. Судя по этому чеку, Анна купила там молоко, несколько йогуртов, баночку «Нескафе» и туалетную бумагу. Она, наверное, жила где-то поблизости от этого супермаркета: никто не станет покупать такие товары далеко от своего дома. Я скомкала чеки и уже собиралась выкинуть их в урну, которая попадется мне по дороге, но затем передумала и снова сунула их в карман штанов.

Мне повезло, что я приехала раньше времени, потому что, подходя к магазину, я увидела, как Лаура вышла из него и очень быстрым шагом куда-то направилась. Она шла в туфлях на обычных — не на высоких — каблуках. Я еще не привыкла к своим новым сапожкам, поэтому поспевала за ней, как могла. Лаура меня не заметила: она шла, глядя на тротуар перед собой и ни на что не обращая внимания. Она, похоже, о чем-то напряженно размышляла, и эти мысли были для нее намного важнее, чем окружающий мир. Мы шли — я вслед за ней — по пустынному парку, где какой-то мужчина выгуливал собаку, то исчезая за деревьями и кустами, то снова появляясь в просветах между ними. Темнело. Сквозь кроны деревьев проглядывала только что появившаяся и еще очень бледная луна. В это время суток все населяющие Землю живые существа, все люди что-то чувствуют, они попросту не могут ничего не чувствовать, потому что, как мне казалось, мы пришли в этот мир именно для того, чтобы наполнить его чувствами. Я сейчас чувствовала себя первобытной женщиной, которая живет в эпоху позднего палеолита и, отправившись на охоту, преследует другую женщину, направляющуюся в какое-то неизвестное мне место. В ту древнюю эпоху на еще почти не заселенной планете мы, человеческие существа, были, несомненно, очень важны друг для друга, потому что любой другой человек мог научить нас чему-то такому, что впоследствии помогло бы нам выжить. Луна, которая светит нам сейчас, когда-то светила и первобытным людям. Интересно, эти люди врали так же, как мы врем сейчас? У них было чувство собственного достоинства, была честь? Они жили в обстановке полного социального хаоса или же их общественные связи базировались на доверии? За несколько тысяч лет существования человечества люди стали недоверчивыми. Пройдет еще несколько тысяч лет — и они станут настолько недоверчивыми, что вообще уже больше никто не сможет никого обманывать.

Лаура подошла ко входу в здание хореографического училища. Перед зданием был сквер, а из его больших и блестящих окон доносилась музыка. Я зашла за Лаурой и проследила за ней взглядом. Она шла по коридору, расстегивая куртку. Подойдя к девочке, которую вела за руку мама, Лаура остановилась и, перехватив руку девочки из руки, завела ее в класс, на двери которого висела табличка «От шести до двенадцати лет». Мне стало очень интересно: Лаура что, преподаватель? Из класса выскочила девочка лет десяти, одетая как балерина, и юркнула в туалет напротив. Я встала возле двери туалета и, когда девочка вышла из него и открыла дверь класса, увидела со спины Лауру: она была одета в теплое черное трико. Так вот чем она занималась, когда заканчивался рабочий день в обувном магазине: она давала уроки балета.

Я уже собиралась уйти, когда ко мне вдруг подошла непонятно откуда появившаяся женщина с идеально причесанными — видимо, в парикмахерской — волосами и в белом халате. Она со всей подозрительностью, которая досталась нам в наследство от далеких предков, спросила, ищу ли я здесь кого-то или же жду.

Я ответила, что слышала очень хорошие отзывы об этом хореографическом училище и что мне хотелось бы записать свою сестру сюда на классический балет.

— Тогда вам следует, как полагается, обратиться к администрации. А здесь вам, сами понимаете, никто ничем не поможет, — отрезала женщина, явно не веря мне и всем своим видом давая понять, что она многое повидала в этой жизни и что она не дура.

Зайдя в отдел администрации, я сказала, что слышала очень хорошие отзывы о преподавательнице Лауре Валеро. В ответ на мои слова администраторша охотно закивала.

— Все преподаватели данного учебного заведения — замечательные, но Лаура — особенный педагог. Чтобы записаться к ней на занятия, люди ждут в очереди по нескольку лет. Извините, но я ничем не могу вам помочь.

Меня охватило какое-то нелепое чувство гордости. Если где-то и существует на белом свете моя сестра Лаура, то я отнюдь не против, чтобы ею была именно эта девушка.

Выйдя на улицу, я задумалась над тем, что же делать дальше: то ли подождать, пока Лаура закончит свои занятия, и пойти вслед за ней, чтобы наконец выяснить, где она живет, то ли оставить эту затею на другой день, потому что за ней мог приехать кто-нибудь на машине или же она могла пойти не к себе домой, а куда-то еще, и тогда мое ожидание оказалось бы напрасным.

На улице ощущалась приятная прохлада. Я решила, что найду ближайшую станцию метро и поеду в центр города, чтобы зайти там в какой-нибудь из баров, в которые раньше захаживала с друзьями. Я наверняка встречу там знакомых.

Утром отец, к моей радости, отправился на работу раньше, чем обычно, поэтому не видел, в каком состоянии я проснулась после устроенной вчера попойки. Впрочем, кое-что он наверняка заметил. Когда очень поздно вечером я вернулась, родители уже спали. Отец храпел, а мама тихонечко посапывала. Она, наверное, приняла на ночь, как обычно, успокоительное средство. Вечером я позвонила домой и сказала, что встретила друзей и вернусь поздно. В трубке я услышала, как отец сказал маме: «Не переживай, Вероника сумеет в случае чего за себя постоять». Относительно этого мама перестала переживать примерно года два назад, когда нам в жизни еще везло (хотя я тогда этого не осознавала) и когда мне удалось хорошенько отдубасить в одиночку взрослого парня.

Был период январских скидок, и мы отправились с мамой за покупками. Немного устав, мы присели в кафе, положив на соседние стулья пакеты с купленными вещами: платье для меня, два свитера для Анхеля, пуловеры и пижама для отца и туфли для мамы. Свою норковую шубу мама положила на спинку стула. Мы некоторое время сидели молча, глядя каждая в свою чашку кофе и наслаждаясь жизнью, потому что на душе у нас в этот момент было так же тепло и спокойно, как на морском берегу летним вечером в штиль. И вдруг к нашему столику, окруженному стульями с наваленными на них пакетами, подскочил какой-то тип, схватил норковую шубку и бросился с ней наутек. Эту шубку маме подарил папа, когда выиграл деньги в лотерею. Выиграл он не так много, но уже сам тот факт, что мы что-то выиграли, заставлял нас чувствовать себя богачами, и мы несколько вечеров подряд ужинали с шампанским. «За удачу», — говорил отец, поднося высокий и узкий бокал к губам. Он купил норковую шубу, которая висела в витрине одного из магазинов в центре города и на которую мама заглядывалась уже давным-давно. Появление этой шубки в нашем доме стало настоящим праздником. Мама то надевала, то снимала ее, глядя на золотисто-коричневый волнистый мех, а потом разложила на диване так, что она стала похожа на огромную кошку. Мама выглядела такой довольной, что я почувствовала огромную благодарность к несчастным норкам, из шкурок которых была сшита эта шубка. Любуясь шубкой, мама сказала, что в таком наряде она сможет продавать в два раза больше товаров, чем раньше. Она также сказала, что чувствует себя в ней, как рыба в воде. А еще она сказала, что больше ей мехов не нужно, что это — единственное в жизни изделие из меха, которое ей понравилось и всегда будет нравиться. Прежде чем повесить шубу в шкаф, мама надела на нее чехол из белой материи, который сшила сама… И вот какой-то сукин сын попытался утащить у нас эту норковую шубу — просто потому, что ему так захотелось.

Я бросилась за ним вдогонку. В ту зиму я носила сапоги с рифленой подошвой, и они мне в данном случае очень пригодились. На парне, за которым я гналась, были кроссовки — кроссовки, выдержавшие, наверное, уже не одну такую гонку. Я вообще-то заметила его краем глаза еще тогда, когда он только начал околачиваться неподалеку от нашего столика, и даже заподозрила в недобрых намерениях, однако я пребывала в таком безмятежном и по-глупому счастливом настроении, что, чувствуя, как внутри меня после пребывания на холоде приятно расходится тепло, предпочла не придавать значения своим подозрениям и продолжать спокойненько попивать кофе. Мы с мамой очень устали от хождения по магазинам, и мне не хотелось даже чуточку напрягаться.

Мама выкрикнула мое имя и еще что-то, а после, долго не раздумывая, бросилась за мной, оставляя без присмотра все наши вещи, в том числе и сумки. Впоследствии я ее за это пожурила, хотя вообще-то она разочаровала бы меня, если бы поступила по-другому. Я мчалась за парнем и даже не собиралась останавливаться. Он то и дело оглядывался. Ему мешала шуба, а я бежала со свободными руками и очень-очень хотела его догнать и избавить от неудобной ноши. Напрягаясь изо всех сил, я чувствовала на бегу, что больше всего на свете хочу сейчас его догнать, хочу отомстить почему-то именно ему за все то, что было отнято призраками, мешавшими нашей семье жить беззаботно и наслаждаться такими днями, как этот. Призраков поймать было невозможно, но этот тип отнюдь не был призраком, и я почувствовала ярость и огромное желание его догнать. Моя ярость, похоже, ударила парню в спину подобно волне: он споткнулся и, не сумев удержаться на ногах, упал наземь. Упал он, однако, не сразу, а успел по инерции как бы пролететь вперед, перебирая ногами, еще несколько метров. Мне даже показалось, что он летит над землей, словно выпущенная из лука стрела, словно брошенный с огромной силой легкий камушек. Я подбежала к нему еще до того, как он успел подняться и снова броситься наутек. Он приподнялся на одно колено и, выхватив откуда-то нож, начал им мне угрожать. Я же, подбежав, молниеносно ударила ему в лицо ногой с силой, в которой сконцентрировались движение тела вперед и мое огромное желание хорошенечко этому типу врезать. Когда он, отброшенный ударом назад, снова поднялся и машинально поднес свободную руку к лицу, я нанесла ему еще один удар ногой, но уже в пах, и он, взвыв от боли, невольно выронил нож. Я тут же пнула нож ногой, и он отлетел далеко в сторону. Мне хотелось крикнуть: «Я расквасила тебе физиономию, хотя у тебя и был нож!» — но я решила его не провоцировать. Он поднялся и захромал прочь.

Я уже стряхивала пыль с норковой шубы, когда мама подбежала ко мне и остановилась, тяжело дыша. Шубка, повалявшись на земле и выпачкавшись в пыли, выглядела уже совсем не так эффектно.

— Ты в своем уме?! — воскликнула, с трудом переводя дух, мама. — Как тебе только пришло в голову погнаться за этим мерзавцем? Он же мог тебя убить!

— Не мог, — ответила я, протягивая маме шубу.

— То есть как это не мог? А если бы попытался?

— Он — жалкий неудачник, слабак. А вот я вполне могла бы его убить.

Мама посмотрела на меня испуганным взглядом, потом обняла.

— Не существует вещи, ради которой стоило бы рисковать жизнью. Вообще не существует.

А ради человека? Существует ли человек, ради которого стоило бы рисковать жизнью? Я отстранилась от мамы и пристально посмотрела на нее. Судя по ее красивым карим глазам, похожим на блестящие жемчужины, она пыталась понять, откуда во мне столько отваги. А еще ее глаза словно бы умоляли меня о чем-то. У нее сейчас был такой испуганный взгляд, какого я раньше ни у одной женщины не видела. Я же не хотела никого бояться — а тем более тех, кто сделан из мяса и костей и кому я могу в кровь расквасить физиономию.

Вернувшись в кафе, мы пересчитали пакеты и проверили их содержимое. Никто не осмелился в наше отсутствие ничего похитить.

Официант сказал, что мы можем считать, что уже заплатили за кофе и что он с удовольствием угостит нас еще парой чашечек, однако нам было неловко ощущать на себе восхищенные взгляды, поэтому мы ушли. Дома мы ничего о случившемся рассказывать не стали, чтобы Анхелю когда-нибудь не пришло в голову последовать моему примеру.

И вот мне еще раз пришлось подраться с мужчиной. Решив в тот вечер не дожидаться, когда Лаура выйдет из хореографического училища, и отправившись по барам, в которые я частенько заходила в юности, я не встретила в них ни одного интересного для себя человека. Я не нашла в этих барах ни Росану, ни других подруг, ни тех своих приятелей, на которых обычно наталкивалась, когда приходила сюда. Меня охватили противоречивые чувства: я была довольна тем, что удалось разузнать кое-что о Лауре, и недовольна всем остальным; меня тянуло пообщаться с людьми и одновременно не хотелось ни с кем разговаривать; я переживала за состояние мамы, но при этом не хотела вернуться домой поскорее. И тут меня угораздило встретить своего школьного преподавателя философии — того, который то и дело говорил, что самое лучшее ждет нас в будущем, цитировал Эпикура и читал нам «Диалоги» Платона. Он шел по улице один и был слегка навеселе — не пьян, а именно навеселе, — причем в такой степени, когда человек начинает считать себя очень умным. Он спросил меня, в какое учебное заведение я поступила и на какую специальность. Я, почувствовав облегчение оттого, что хоть в этот раз мне не надо врать, рассказала ему правду: мама заболела, и поэтому я не успела своевременно подать документы для поступления в университет. Он, извинившись, что перебивает меня, сказал, что с таким подходом я никогда ничего в жизни не добьюсь, и настоял на том, чтобы я выпила с ним пива. Мы зашли в бар и взяли по бокалу. Я спросила, почему он один.

— Насколько я вижу, ты тоже одна, — ответил он. — Тем лучше, — добавил он затем, — потому что ты можешь побыть некоторое время со мной.

Я принялась изливать ему душу: сказала, что все мои друзья куда-то исчезли, как по мановению волшебной палочки, и что на душе у меня скверно.

— Если ты встретила меня и поздоровалась со мной, наверное, это произошло не случайно, — сказал он.

Затем он, не спрашивая, заказал мне еще бокал пива. Мне хотелось пить: первый бокал я осушила в два глотка, а второй — в три.

— Скажи мне, — сказал он, — зачем ты со мной поздоровалась?

Его глаза блестели. Задавая свой вопрос, он придвинулся ко мне очень близко.

— Вы были моим любимым учителем. Вы беседовали с нами о жизни и рассказывали интересные вещи. Вы объясняли нам, что самое лучшее еще ждет нас в будущем.

Он тихонько рассмеялся.

— Тебе запомнилось самое глупое из всего, что мне доводилось вам говорить. Мне даже не верится, когда я слышу, что я такое вам говорил. Хочешь, я скажу тебе что-то действительно хорошее? — Он взял меня за руку.

— Нет, я не хочу, чтобы вы мне еще что-то говорили. Мне нравились ваши уроки, и я думала, что вам будет приятно об этом узнать.

Он выпустил мою руку. Его губы блестели от пива.

— Мне нужно чего-нибудь съесть, а тебе набраться мудрости. Пойдем, — сказал он, снова беря меня за руку.

Он расплатился крупной купюрой и взял сдачу. Настроение у него было, похоже, приподнятым.

— Ты была моей лучшей ученицей. Я помню, как внимательно ты меня слушала.

— Ну и хорошо. А теперь мне пора идти, — сказала я. — Была рада встретиться с вами.

Он сильнее сжал мою руку.

— Ты слушала внимательно, но ничего не понимала. Вообще ничего. То высказывание звучало совсем не так. Хочешь услышать, как именно оно звучало?

— Очень жаль, но мне пора идти, — сказала я, пытаясь высвободить руку.

— Тебе жаль, тебе жаль… Самое лучшее наступит завтра, но завтра — это будущее, а будущее — это ничто, это пустота. Вот как звучало это высказывание, — сказал он, с силой привлекая меня к себе. Его блестящие губы оказались на уровне моего лба, они почти касались его.

— Вы причиняете мне боль.

Как же его зовут? Я забыла его имя и, как ни старалась, так и не смогла вспомнить. А еще я больше не могла его слушать.

— Мне не нужно ни чтобы ты меня хвалила, ни чтобы ты меня помнила, — мне нужно только, чтобы ты со мной поужинала.

То продвигаясь вперед, то останавливаясь, мы пришли на какую-то улицу, на которой находились рестораны с клетчатыми скатертями и свечами на столах. Хотя было довольно прохладно, иностранцы ужинали на маленьких террасах, сооруженных перед входом и отделенных от улицы вазонами с растениями. Учитель своими невероятно сильными руками втолкнул меня на одну из таких террас и зашел сам, задевая столы и толкая меня к входу непосредственно в ресторан. Мне стало очень стыдно от взглядов полицейских, я была готова сквозь землю провалиться. Мне не хотелось быть похожей на уличную девку, которую кто угодно может затащить в ресторан, поэтому мне не оставалось ничего другого, кроме как врезать ногой по голени подвыпившему учителю прямо перед входом.

— Я не хочу туда заходить! — заявила я, вырываясь и бросаясь наутек.

Учитель никогда не казался мне на занятиях таким высоким и таким сильным. Куртка из темно-коричневой кожи, в которую он был сейчас одет, придавала ему вид человека коренастого и крепкого.

Он огромными шагами устремился вслед за мной. Я побежала, он — тоже. И тут вдруг я остановилась и, обернувшись, бросилась к нему.

— Так я и думал, — пробормотал он.

Я снова ударила его по ноге и с силой дернула за волосы, а потом расцарапала ему лицо. Когда он начал заламывать мне руки за спину, я со всей силы, какая у меня только нашлась, ударила его пяткой по пальцам ноги. Он вскрикнул от боли. Я, вырвавшись, врезала ему кулаком по шее и, схватив на одной из террас табурет, швырнула его ему в голову. Мне показалось, что он покачнулся, и я бросилась бежать. Почувствовав, что задыхаюсь, я остановилась, чтобы перевести дух, и тут увидела, как из бара кто-то помахал мне рукой. Это был один из моих старых приятелей.

Пару секунд посомневавшись, как мне поступить: бежать дальше или зайти в бар, рискуя, что туда ворвется и учитель, — я решила все-таки зайти в бар. Приятель поднялся из-за стола мне навстречу. Мы называли его Ушастик, вполне понятно почему, и я никогда бы не подумала, что так обрадуюсь, встретив его. Мы крепко обнялись. Я выпила несколько бокалов пива с ним и его компанией, которая даже не подозревала, что я только что дралась с пожилым мужчиной, который был к тому же моим бывшим учителем.

По дороге к автобусной остановке я молила Бога о том, чтобы со мной в этот вечер не происходило больше никаких инцидентов и чтобы, по крайней мере, мне не встретился ни тот учитель, ни кто-нибудь хотя бы отдаленно похожий на него.

Проснувшись утром, я стала переживать, а не поранила ли я его серьезно той табуреткой. Самое же худшее заключалось в том, что мне нравилось чувствовать себя разъяренной. Ярость подавляла во мне робость и боязнь показаться смешной. В состоянии ярости я становилась самой собой. Я почувствовала, что во мне осталось еще немного от охватившей меня вчера ярости, и этого «немного» вполне достаточно для того, чтобы решиться пойти вечером к Лауре и поговорить с ней. Необходимо было избавиться от терзающих меня сомнений. Возможно, мама в конце концов выяснила, что эта Лаура — не ее дочь и что все ее поиски были напрасными, и именно поэтому заболела. А может быть, у нее не хватило мужества принять решение, на которое сейчас намереваюсь отважиться я. Драка с учителем породила у меня желание предпринять какие-то решительные действия. Если мне, к несчастью, довелось узнать о существовании Лауры, то, пожалуй, и ей пришло время узнать о моем существовании. Если выяснится, что я ошиблась, тем лучше для нее: она будет продолжать жить так же, как и раньше. Мне тоже не придется ни в чем себя винить.

Около полудня в нашу дверь позвонили. Хорошо, что отец приходил с работы только в четыре. Он приходил, а я уходила.

Я посмотрела в дверной глазок и увидела белые цветы. Белый — цвет дружбы и невинности. Открыв дверь, я увидела букет из двадцати четырех роз, к целлофановой обертке которого была прикреплена визитная карточка. Визитная карточка того учителя. В приложенной записке он приносил свои извинения, писал, что ему очень стыдно, что на него что-то нашло, и выражал надежду, что мы сможем встретиться и пообщаться в нормальной обстановке. Обещал, что следующая наша встреча пройдет намного лучше. Я порвала его записку на мелкие кусочки и спустила их в унитаз. Розы же, поскольку они были очень красивыми и, так сказать, ни в чем не виноватыми, я отнесла маме, сказав, что принесла эти цветы прошлым вечером. Ей это показалось странным, однако она сделала вид, что вполне нормально, что я прихожу домой с огромным букетом роз. Я поставила их в вазу на стол из красного дерева. Когда мама встала с постели и села в кресло, то долго смотрела на этот букет, а потом сказала, что белые розы — это как раз те цветы, которые подходят для нашего стола, и что у нас дома очень красиво. Небо было серым, по стеклам стучали редкие капли дождя, мир за окнами казался грустным. Застелив кровати и прибрав немного в доме, я взяла учебник, который недавно купила, и села на диван рядом с мамой.

— А почему ты не приводишь домой своих товарищей по университету? Вы могли бы заниматься вместе.

— У меня там пока еще нет друзей. Мы на первом курсе еще не знаем, кто есть кто.

— Все изменится. Тебе нужно сконцентрироваться на собственной судьбе, а не торговать косметикой.

— У меня хватает времени на все. Твои кремы осчастливили очень многих людей.

И тут я вспомнила о «роковой женщине» и о трехсот тысячах песет, которые она мне должна. Если она не перевела эти деньги на мой счет, я могу снова оказаться в тюрьме «Алькала-Меко», но уже совсем в другом качестве. Я, похоже, погорячилась, поверив женщине, которая пыталась убить своего мужчину. У меня сейчас уже не было достаточного количества товаров, чтобы выполнить все заказы. Я попыталась читать учебник, но у меня ничего не получилось. Если мама узнает о том, во что я вляпалась, она упадет в обморок. Триста тысяч песет! Мне оставалось надеяться разве что на отца. Он меня ругать не станет — просто скажет, чтобы я больше не делала глупостей.

«Прости меня, Лаура», — думала я, дожидаясь перед входом в магазин, пока Лаура из него выйдет. В магазине находились Грета и ее любовник. Лаура медленно надевала куртку, глядя то на одного из них, то на второго, то на кассовый аппарат (в который ее мать, наверное, запускает руку уж слишком часто), то на лежащие на полках дорогущие товары. Лаура смотрела на все это со страхом, потому что, похоже, понимала, что Грета с ее непутевостью за какие-нибудь пять минут может довести магазин до полного краха. Грета то и дело гладила любовника по лицу, обнималась с ним, подставляла шею, чтобы он ее поцеловал, — что он тут же и делал. Хорошо, что еще до того, как Лаура оставила их одних, появилась донья Лили: ее снова прикатил в инвалидном кресле на колесах странный холодолюбивый парень, которого я уже видела. Грета не очень-то обрадовалась появлению матери, а вот ее любовник наклонился и поцеловал старушку: он, видимо, уже давно понял, что ему просто необходимо любить донью Лили. Ее поцеловала и Лаура. Одна лишь Грета воздержалась от поцелуя. Меня удивило, чего еще ждет Лаура, почему она не отправляется немедленно на свои занятия по балету. Она стояла, как приклеенная, и, наверное, покорно ждала, чего же пожелает ее бабушка.

Лаура, по-видимому, была очень дисциплинированным человеком. Она наверняка переходила улицу только после того, как для автомобилей загорался красный свет и они все останавливались, ни секундой раньше, и при этом смотрела сначала направо, а затем налево. Всех нас когда-то учили, как правильно переходить улицу, а также чего не следует делать, чтобы с нами не произошло ничего плохого, однако затем каждый в меру своих потребностей сам адаптировался к окружающим опасностям. Лаура не пошла таким путем. Я прислонилась к двери магазина «Зара», находившегося напротив обувного магазина. Лаура смотрела прямо перед собой на тротуар, и нужно было что-то сделать, чтобы заставить ее обратить на меня внимание.

Поначалу она меня не узнала. В этом не было ничего странного: продавец узнает своего покупателя у себя в магазине, а не посреди улицы.

Я указала на свои сапожки, чтобы она меня вспомнила.

22

Лаура, кто эта девушка с перстнем, на котором изображена кобра?

Покупатели не обращали на это внимания, а вот я время от времени замечала, что надо мной раздается еле слышный скрип колес инвалидного кресла Лили. Я слышала, как она двигается по коридору квартиры и сворачивает в гостиную, чтобы затем заглянуть в другие комнаты, и потому я постоянно чувствовала присутствие бабушки: она, казалось, проникала через потолок магазина и заполняла собой все его пространство. Она проникала в мой мозг. Я избавлялась от ощущения ее присутствия только на занятиях балетом в хореографическом училище. Однако, как только очередное занятие заканчивалось, ее образ снова возникал у меня перед глазами и маячил там вплоть до следующего занятия. Я, сама того не сознавая, постоянно ждала момента, когда ее образ, так сказать, испарится из моего сознания хотя бы ненадолго.

В семь часов вечера я вышла из нашего магазина. Дул очень приятный, хотя и более прохладный, чем обычно, ветерок. Листва на деревьях в этот переходный период между летом и зимой постепенно окрашивалась в различные цвета, и мне это нравилось, потому что делало еще более красивым парк, вдоль которого я ходила, направляясь из нашего магазина в хореографическое училище.

Выйдя из магазина, я увидела ее. Она стояла, прислонившись к двери магазина «Зара», расположенного напротив нашего магазина. Я невольно обратила на нее внимание, потому что, едва я ступила на тротуар, она вытянула ногу и покрутила носком сапожка из кожи питона. Я узнала этот сапожок и посмотрела на нее. Мне потребовалось несколько секунд для того, чтобы припомнить, где я видела эту девушку.

— Ты меня помнишь? — спросила она, подходя.

— Да. Мне хорошо запомнился твой перстень, на котором изображена кобра.

Она посмотрела направо и налево.

— Я ждала тут одного своего друга, но он, похоже, решил заставить меня ждать очень долго.

— Бывает и такое, — сказала я. — Как сапожки? Тебе в них удобно?

— В них не очень удобно, но они мне нравятся. Я как обула их, так до сих пор и не снимаю.

— Это меня радует. Надеюсь, ты еще заглянешь к нам в магазин.

— Обязательно, — сказала она и пошла рядом со мной. — Как только я увидела эти сапожки в витрине, я сказала себе: «Они — для меня».

Она была одета примерно так же, как и в прошлый раз, — в стиле, в котором одеваются рокеры и от которого у Лили, наверное, пробежал бы мороз по коже.

— Твой перстень — это нечто.

— Он тебе нравится? Если хочешь, могу тебе его подарить, — сказала она, пытаясь стащить перстень с пальца.

— Он мне нравится на твоем пальце, не на моем, — поспешно сказала я. Мы с ней почти не были знакомы, а потому я считала такой подарок с ее стороны неуместным.

Она на некоторое время замолчала, а затем взяла меня за руку — и сжала ее при этом, пожалуй, чрезмерно сильно. Мы посмотрели друг другу в глаза. Не знаю, каким в этот момент было мое лицо. Возможно, удивленным и даже возмущенным.

— Не переживай, — сказала она, не отпуская меня. — Я не сумасшедшая. Я просто хочу с тобой поговорить.

Я дернула рукой, чтобы высвободиться.

— У меня нет ни малейшего желания разговаривать. Оставь меня в покое и забудь обо мне.

— Я была бы очень рада тебя забыть. Я была бы очень рада, если бы тебя не было на белом свете.

— Ты что, одна из тех психопаток, которые…

— Прости меня. Я начала совсем не так, как следовало бы. Дипломатичность никогда не была моей сильной стороной. У меня никогда не получалось правильно говорить о важных вещах.

— Послушай, — сказала я, — не морочь мне голову. Давай прямо сейчас прекратим этот разговор, и ты пойдешь своей дорогой, а я — своей.

Она посмотрела на меня так, как будто вот-вот заплачет. Вообще-то она не была похожа на плаксивых девушек (плаксивые девушки перстней с изображением кобры, наверное, не носят), потому что у нее были широкие скулы, на которых слезы затерялись бы и исчезли. Она провела рукой, на одном из пальцев которой был перстень, по кудрявым черным волосам, доходившим до воротника ее куртки.

— Нам нужно поговорить. Лично ты, возможно, в этом и не нуждаешься, но у меня нет другого выхода. Мы не можем оставить все так, как будто ничего не произошло.

Мы находились уже недалеко от входа в хореографическое училище.

— Я ничего не понимаю! — не выдержав, выкрикнула я.

— Я могу объяснить тебе все в течение получаса.

— Сегодня — нет. Все, хватит.

— Я собиралась написать тебе письмо, — сказала она. Ее глаза покраснели — то ли от ветра, то ли от подступивших слез. — Так было бы для меня удобнее, но мне показалось, что это будет не совсем правильно.

Я зашагала быстрее: мне хотелось зайти в хореографическое училище и тем самым прекратить этот разговор. Краем глаза я увидела, что она не пытается меня догнать. Я больше не слышала и звука ее шагов. Она пошла куда-то в другую сторону.

У меня не получалось сконцентрироваться. Перед моим мысленным взором снова и снова появлялась эта девушка с перстнем, на котором изображена кобра. Уже стемнело, и в окнах отражался свет окон соседних домов. Она меня с кем-то спутала — другого объяснения этому инциденту я не находила. Возможно, следовало позволить ей рассказать, что ей от меня нужно и за кого она меня принимает. Тогда мы разобрались бы с этим недоразумением, и так было бы лучше для нас обеих. Я при разговоре с ней подумала, что она не иначе как сумасшедшая, а теперь эта девушка — сумасшедшая она или нет — не выходила у меня из мыслей. Придя к выводу, что у нее что-то не в порядке с головой, я решила, что лучше с ней вообще больше не общаться. Чем было вызвано мое решение — благоразумием или трусостью? Эта девушка нуждалась в помощи, а я ей в этой помощи отказала. Не захотела с ней связываться.

Я пришла домой в десять часов. Лили смотрела телевизор, а мама, как обычно, сидела в своей комнате на диванных подушках в позе лотоса. Они оставили мне на тарелке картофельный омлет и салат.

— Садись поужинай, — сказала Лили, не отрывая взгляда от телевизора.

Я съела немножко салата и присела рядом с ней. Меня всегда угнетало, когда я видела ее уставившейся в экран телевизора, и, чтобы не видеть ее такой, я отправлялась принимать душ или прибирала в своей комнате. Однако сегодня мне было необходимо рассказать кому-нибудь о том, что произошло. Поначалу бабушка меня почти не слушала — потому что она ждала, когда же в этой серии появится Кэрол, — а затем вдруг позвала маму. Та пришла с явным неудовольствием. Лили уменьшила громкость телевизора.

— Так ты говоришь, что она едва не заплакала? — спросила мама.

Я кивнула.

— Думаю, она нуждалась в том, чтобы поговорить, — сказала я. — Она чувствовала себя одинокой.

— Когда она снова появится в нашем магазине, дай мне знать. А если она станет поджидать тебя на улице или где-то еще, позвони нам. Она может быть опасна, — сказала Лили, обмениваясь с мамой одним из тех взглядов, которыми они иногда обменивались, когда рядом находилась Анна.

— Да, — сказала мама непривычно суровым голосом. — Больше с ней ни о чем не разговаривай, поняла?

Мы все втроем, возможно, немножко перегибали палку. Тон задала я, рассказав бабушке и маме об этом нелепом и не имеющем никакого значения случае. Я была избалованной девочкой. Я привыкла к тому, что бабушка и мама меня всячески оберегают, что они ведут себя так, будто кто-то расставил для меня повсюду ловушки. С моей стороны было нелепо, зная, какие они, пересказывать им этот странный инцидент. Теперь Лили станет еще больше мне докучать, и мне уже не позволят уходить по субботам из дому на весь вечер.

— Мне кажется, ты не должна появляться в магазине в течение нескольких дней, — сказала Лили таким тоном, как будто вдруг снова стала сильной женщиной, готовой на что угодно ради того, чтобы уберечь меня от тех или иных напастей и неприятностей. — Она знает, где ты живешь? Знает, где ты даешь уроки?

Я отрицательно покачала головой.

— Ты в этом уверена? — спросила Лили, глядя на меня настолько суровым взглядом, что показалась мне еще более старой. — Завтра в наш магазин не ходи.

Когда Лили что-то говорила подобным тоном, она была на грани приступа гнева, и ей было лучше не перечить. Нужно было просто согласиться и дать ей успокоиться.

— Не переживайте, я только схожу вечером в хореографическое училище, и все.

Лили пристально смотрела на меня, пытаясь прочесть мои мысли и понять, не обманываю ли я ее. Когда она напрягалась, ее глаза становились совсем маленькими и у меня возникало опасение, что она видит меня насквозь и может поэтому узнать, что я пытаюсь ее обмануть.

— Люди порочны, — сказала Лили. — Не забывай об этом. Порочны и лживы. Они способны ради денег на что угодно. Ты меня понимаешь?

— Ну ладно, достаточно, — сказала мама. — Мы, по-моему, вполне понятно ей все объяснили.

— Нет, — замотала головой Лили. — Я хочу, Лаура, чтобы ты поклялась мне, что будешь поступать именно так, как обещала.

Лили, похоже, едва не выходила из себя. Осмелюсь ли я дать ей ложную клятву?

— Ты хочешь, чтобы я поклялась? — спросила я, выигрывая время, чтобы подумать.

— Лили! — крикнула мама.

— Не кричи на меня, Грета. Инцидент с этой девушкой — это нечто экстраординарное.

— Не ссорьтесь. Я вам клянусь. Клянусь всем, что для меня дорого.

Я не была и не собиралась быть набожной, хотя и училась раньше в школе, в которой почти все сотрудницы были монахинями. Однако нарушить клятву означало для меня стать самым лживым человеком на свете, а этого мне отнюдь не хотелось. Я хотела быть верной и максимально искренней. Зачем? Этого я не знала, однако хотела быть именно такой.

— А теперь доедай свой ужин. Кэрол вот-вот появится на экране, — сказала Лили, разваливаясь на диване и мало-помалу становясь такой, какой я привыкла ее видеть. Она была сейчас похожа на льва, который, поохотившись и насытившись, ложится, чтобы отдохнуть.

Я послушно взяла тарелку с салатом, чтобы мне больше не докучали, и села рядом с бабушкой, намереваясь посмотреть вместе с ней по телевизору на свою двоюродную сестру. Она появилась на экране минут на пять, и впервые в жизни я не смотрела на нее во все глаза. Более того, я ее почти не видела. Вместо нее перед моим взором то и дело представала девушка с перстнем, на котором изображена кобра, — девушка, смотревшая на меня каким-то странным взглядом.

23

Обещание Вероники

Лауре понравился мой перстень, и это заставило меня вспомнить о Матео. Однако Матео теперь был воспоминанием из моего — уже ставшего далеким — прошлого, не имеющего никакого отношения ни к Лауре, ни к моей больной маме. Отец почти не работал на своем такси. Он сказал маме, что взял ту часть отпуска, которой не воспользовался летом, и что больница утомила и его. Я восприняла как дурной признак то, что он стал уже едва ли не постоянно находиться рядом с ней. Мне показалось, что он не хочет снова оставить маму одну в критический момент в ее жизни. Что касается меня, то я делала вид, что хожу на занятия в университете, а сама продавала как можно больше товаров и постепенно подбиралась к Лауре. «Сейчас или никогда», — думала я. Я не хотела, чтобы в нашей жизни были еще какие-то призраки и тени, и надеялась, что мне удастся отогнать их от мамы навсегда.

К нам в гости иногда приходила Анна. Ее приходы в сложившейся ситуации были вроде бы очень даже кстати, однако как-то раз, когда я выходила из дому, чтобы вторично попытаться поговорить с Лаурой, и встретила перед нашим домом Анну, она показалась мне очень сильно встревоженной. Выражение ее лица было испуганным и вообще каким-то странным.

Я намеревалась подождать Лауру возле обувного магазина и пойти вместе с ней в хореографическое училище, а если она возле магазина не появится, то перехватить ее, когда занятия закончатся. У меня возникло ощущение, что был запущен какой-то механизм и что если он сейчас остановится, то уже навсегда.

Анна приехала не с Гусом. Она припарковала машину не так точно, миллиметр в миллиметр, как обычно это делала. Все это — если бы я не видела только что, что мама смотрит, не отрываясь, телесериал вместе с отцом, — меня бы сильно встревожило.

— Привет, дорогая, — сказала Анна, целуя меня в щеку. — Куда это ты торопишься?

— Мама чувствует себя хорошо, — вот и все, что я сказала в ответ.

Анна взяла меня за руку.

— А может, вернешься, и мы выпьем чаю? Бетти понравится, если мы соберемся все вместе.

— Не могу. Я договорилась встретиться с парнем.

— А ты не считаешь, что сейчас самое важное и самое срочное — это Бетти?

Мы пристально посмотрели друг на друга. Мне было непонятно, почему она настаивает на том, чтобы я осталась дома.

— Мне не хотелось бы, чтобы в такой важный период жизни ты занималась какими-то пустяками и потом об этом пожалела. Чувство вины — это самое тягостное из всех чувств, которые может испытывать человек.

Этими словами она заставила меня на секунду-другую засомневаться: я почувствовала себя виновной в том, что не нахожусь неотлучно рядом с мамой и что не могу выполнить обещание, которое мысленно ей дала, — пусть даже она об этом обещании ничего не знает.

— Пока, Анна. Спасибо за то, что пришла. Мама тебе всегда очень рада.

24

Лаура и ее ощущение полета

На следующий день мама пребывала в скверном настроении, потому что ей пришлось взять на себя хлопоты по заведованию нашим магазином. Я сказала, что отправлюсь вечером в хореографическое училище, чтобы привести в порядок бумаги и выполнить кое-какую накопившуюся работу.

— А заодно скажи директрисе, чтобы подняла тебе зарплату, — сказала Лили, поворачивая колеса кресла в направлении ванной.

Ванная была тем местом у нас в доме, которого я больше всего боялась, потому что Лили в любой момент могла попросить меня помочь ей перебраться со своего инвалидного кресла в ванну. Хорошо еще, что мы наняли Петре, чтобы он в течение двух часов в день помогал ей делать физические упражнения и купаться и спускал ее со второго этажа на первый, то есть из нашей квартиры в магазин. Тем не менее мне так или иначе тоже приходилось ей в этом частенько помогать, а это было большой физической нагрузкой. Лили с тоской смотрела на то, как я надрываюсь, но другого выхода у нас не было.

Когда я освободилась от всех домашних хлопот, примерно в половину шестого, то сбежала вниз по лестнице, перескакивая через две ступеньки, а на последнем пролете — даже через пять или шесть. Это давало мне ощущение полета. Консьерж провожал меня взглядом, когда видел, что я это делаю. На моих ногах были кроссовки, и я решила, что устрою себе долгую прогулку по парку, не думая о нападках, которые мне придется отразить, когда я снова вернусь в магазин. Для меня этот день стал чем-то вроде выходного, и произошло это благодаря девушке с перстнем, на котором изображена кобра.

Не кури, не пей алкоголя, будь осторожна в общении с юношами, не возвращайся домой поздно, не употребляй наркотики. О господи, Лили говорила, лишь бы что-нибудь говорить! А ведь человек не может очень внимательно вслушиваться буквально во все, что ему говорят. Я шла в хореографическое училище через парк и думала о том, что всё, что я сейчас вокруг себя вижу, было создано для меня, для того, чтобы я всем этим любовалась и пользовалась. Да, всё — от деревянных скамеек до деревьев, неба и красноватого асфальта, по которому топали — нет, над которым порхали — мои кроссовки. Моя двоюродная сестра Кэрол была актрисой и уже снималась в телесериале. А вот у меня, наоборот, не было будущего, которое я сделала бы для себя сама. Я сегодня скажу Саманте, что ей пришло время принять участие в конкурсном отборе в школу, в которой готовят балерин для Национального балета Испании.

— Привет, — раздался рядом со мной чей-то голос.

Я испугалась оттого, как сильно концентрируюсь на своих мыслях, забывая об окружающем мире.

— А-а, снова ты… — сказала я. — Что ты здесь делаешь?

Это была девушка с перстнем, на котором изображена кобра. Ее волосы растрепал ветер. Я изобразила больше удивления, чем была удивлена на самом деле, потому что как только я ее увидела, то тут же поняла, что осознавала: она рано или поздно появится снова.

— Я оказалась здесь случайно, — ответила она. — Приглашаю тебя выпить кофе. На это уйдет минут десять. Здесь на углу есть бар. Не переживай, если ты против, я уйду.

Я смотрела на нее, ни секунды не сомневаясь, что пойду пить с ней кофе. Для меня было невыносимо вернуться домой, так и не выяснив, что же ей от меня нужно. Кроме того, что плохого она могла мне сделать?

Рядом с этой девушкой я казалась самой себе паинькой. Она принадлежала к числу тех девушек, которые везде чувствуют себя раскованно, которые не боятся ничего. Она, без всякого сомнения, была слегка чокнутой.

Бар был старым, с алюминиевыми столами и стойкой, возле которой находилось так много людей, что, чтобы привлечь внимание бармена, приходилось высоко поднимать руку. Она взяла две чашечки и поставила их на один из столов, потом достала пачку сигарет и предложила мне закурить. Я взяла из пачки сигарету, и мы обе прикурили от ее зажигалки «Зиппо», от которой пахло бензином. Я сняла куртку и, сложив ее подкладкой наружу, повесила на спинку стула. Она молча наблюдала за моими действиями. Мне вдруг стало понятно, к числу каких девушек отношусь я.

В этом месте и в этот вечер мне предстояло кардинально изменить свою жизнь.

В окна бара был виден небосвод, усеянный миллионами звезд. Девушка с перстнем, на котором была изображена кобра, отодвинула чашку с кофе в сторону и заказала себе бокал пива. Было заметно, что она нервничает. Она сидела, упершись коленями в крышку стола снизу.

Моя жизнь изменилась — хотя я тогда этого и не осознавала — в тот день, когда эта девушка зашла в наш магазин в первый раз. Бывают дни, в которые появляется много странных предчувствий и человек осознает, что скоро произойдет что-то экстраординарное, а также дни, в которые он время от времени чувствует приливы счастья, не понимая их причины. Вокруг нас имеется превеликое множество чего-то такого, чего мы не видим, но что пронизывает нас, словно невидимые тонюсенькие иголки. С того самого момента, как эта девушка вошла в мою жизнь, меня… меня охватили предчувствия. Нет, я не чувствовала, что произойдет что-то ужасное и бесповоротное — например, автокатастрофа, смерть, землетрясение. Мне просто казалось, что в моей жизни что-то изменится — не обязательно в худшую сторону, — но меня при этом ждет неприятный сюрприз.

Мне было девятнадцать лет. Глядя на выражение лица этой девушки, я поймала себя на том, что мне кажется, будто по своему жизненному опыту она старше меня лет на пятьдесят.

Моя жизнь всегда была легкой. Легкой? Нет, легкой я ее, пожалуй, не считала. Я все свое детство всячески старалась не вызвать чем-нибудь неудовольствие у Лили и у своей мамы, думала о них больше, чем о себе, стремилась не нарываться в очередной раз на фразу «Ты не знаешь, что я для тебя сделала». Однако я даже понятия не имела, как живут другие люди. Я была абсолютно уверена в том, что жизнь у всех людей одинаковая.

— Сегодня ты вышла раньше.

Я пожала плечами, отнюдь не видя для себя оснований в чем-то отчитываться. Я сидела и наслаждалась курением. Подражая Анне, я не стряхивала пепел с сигареты, и это привлекло внимание моей собеседницы. Меня и саму очень сильно раздражало, когда я видела столбик из пепла между пальцев Анны.

— Не думай, что я только тем и занимаюсь, что шпионю за тобой, — сказала моя собеседница. — Я просто шла мимо обувного магазина и, не увидев тебя там, предположила, что ты здесь.

— Случайность, — сказала я. — У тебя не было никаких оснований это предполагать. Ты ничего не знаешь о моей жизни.

— Случайностей не бывает. Для всего имеется своя причина, но мы просто почти никогда не можем ее понять.

— А какова причина того, что ты сейчас находишься здесь? И того, что ты меня преследуешь? Того, что ты не оставляешь меня в покое?

— Если я тебя раздражаю, я уйду. Не хочу, чтобы ты меня боялась. Сколько тебе лет?

— Девятнадцать, — ответила я.

— Я так и знала. Мне — семнадцать. Меня зовут Вероника. — Она посмотрела на меня с неприятной настырностью. — В глубине души мне очень больно делать то, что я собираюсь сделать. Я понимаю, что у тебя своя жизнь и что ты хорошая девушка, и я не знаю, имею ли право вырывать тебя из этой твоей жизни. Все зависит от того, насколько ты боишься правды. Ты еще можешь выбрать, я даю тебе такую возможность.

— Могу выбрать? Выбрать что?

— Либо правду, либо ложь. Иногда случается так, что толика правды и толика лжи сливаются настолько, что их почти невозможно отделить друг от друга. Однако бывает и так, что нужно выбирать одно из двух — либо правду, либо ложь.

Произнеся эти слова, она заказала себе еще пива, подняв правую руку — ту, на один из пальцев которой был надет перстень и в которой она держала сигарету. Вторая ее рука была закинута за спинку стула.

Я сидела с выпрямленной спиной, скрестив ноги, поставив локти на стол слева и справа от чашки и соединив ладони под подбородком. Моя собеседница немного нервничала. Я держалась спокойно, выжидающе и старалась выглядеть раскованной. Думаю, я вела бы себя совсем по-другому, если бы предчувствовала, что, сидя на этом стуле и за этим столом, услышу что-то такое, что, можно сказать, взорвет мне мозги. Мир, в котором я жила, вот-вот должен был рухнуть, а я вела себя спокойно.

— Что тебе обо мне известно, Вероника?

Услышав, что я назвала ее по имени, она обхватила колени руками.

— Мало. Может, даже меньше, чем я предполагаю. Но то, что я о тебе знаю, мучило меня всю жизнь.

Мне стало окончательно ясно: передо мной сидит сумасшедшая. Мне вспомнилось, что в каком-то литературном произведении фигурирует персонаж «сумасшедшая Вероника», и я подумала, что это имя ей очень даже подходит. Мне вдруг стало страшно: а если события начнут развиваться так, что Лили обо всем узнает и обвинит меня в бесчестности? Она упрекнет меня тысячу раз, не меньше. Однако мне уже надоело ее чрезмерно подозрительное отношение к людям, оказывающимся рядом со мной. Я признавала, что она жертвовала собой ради меня, работая без отдыха в нашем магазине и выполняя мои капризы. Например, когда я училась в школе, то как-то раз заявила, что не буду обедать в школьной столовой. Лили тогда решила в очередной раз пожертвовать собой: она стала приезжать в полдень, увозить меня домой, там кормить обедом и снова отвозить в школу. Отнюдь не все бабушки в мире делают нечто подобное. Кроме того, я была болезненной девочкой, подхватывавшей все вирусы, какие только имелись вокруг. У меня то и дело поднималась температура, мне приходилось проводить много времени в постели. Мама не могла кормить меня грудью, потому что молоко у нее было плохим, и ей приходилось кормить меня из бутылочки. Лили потом, насколько я помню, постоянно сокрушалась по поводу того, что у меня не выработался надлежащий иммунитет. Поэтому неудивительно, что она продолжала относиться ко мне как к маленькой девочке. Она попросту не успевала трансформировать свое отношение ко мне по мере того, как трансформировалась — то есть росла — я. Она продолжала стращать меня тем, что никому нельзя доверять, и то и дело твердила, что на свете есть только два человека, которые меня по-настоящему любят и которые не подведут меня ни при каких обстоятельствах, — это она сама и мама. Она не осознавала, что психологически угнетает меня, иногда доводя до отчаяния. Я предпочла бы, чтобы она меньше жертвовала собой ради меня и оставила меня в покое, однако в глубине души я ее понимала, а потому считала своим долгом отделять самое главное от ее «перегибов». Самое худшее в бабушках и мамах — это то, что их невозможно выкинуть из своего сердца.

— На твоем месте я подумала бы обо мне черт знает что. Меня удивляет, что ты стала меня слушать и пошла со мной в этот бар.

Она говорила фразами, в которых был заложен двойной смысл — то, что понял бы кто угодно, и то, что понимала только я. Ее последняя реплика означала: раз уж ты пришла со мной в этот бар, то теперь ты от меня не отделаешься.

По правде говоря, эта странная Вероника привнесла в мою жизнь некую новизну. Она одновременно интриговала и забавляла меня. Она была таинственной личностью, которая очень интересовалась мной и которая обо мне что-то знала. Вполне возможно, что причиной тому была Кэрол, которая появлялась на экранах телевизоров почти каждую неделю и у которой уже даже имелся клуб поклонников. Да, Кэрол вполне могла быть ключом к разгадке этой тайны. Возможно, Вероника узнала, что я — двоюродная сестра этой актрисы, и решила, что самый лучший способ с ней познакомиться — это через меня.

— Ты знаешь Кэрол Лариос? — напрямик спросила я.

— Кэрол… Как ее фамилия? — сказала в ответ Вероника, проводя ладонями по лицу — как будто хотела стащить со своего мысленного взора занавеску и вспомнить.

Что бы подумал и как бы поступил на моем месте какой-нибудь другой человек? Невозможно знать, не зная, — можно только предполагать, догадываться, воображать себе что-то. Мне всегда говорили, что у меня богатое воображение, потому что я придумывала разные истории и описывала в них события и персонажей довольно хорошо. Впрочем, мне когда-то также говорили, что у меня талант балерины… Но если у меня и вправду богатое воображение, оно должно помочь мне догадаться, какие намерения у Вероники и почему она так ко мне цепляется.

— Я не знаю, кто такая эта Кэрол, — сказала Вероника.

— Она снимается в одном из телесериалов. Он называется «Враги». Она играет в нем роль Урсулы — девушки, которая всегда ходит в сапожках для верховой езды.

— А какое отношение она имеет к нам?

— Вот об этом я себя и спрашиваю.

Мой ответ вызвал у нее недоумение, и на пару секунд мы оказались с ней в равных условиях.

— Ну хорошо, — сказала Вероника. — Если у тебя есть время, я расскажу тебе одну историю.

Она снова закурила и заказала себе еще пива. Когда подошел официант, у нее вдруг случилась отрыжка, и официант бросил на нее настороженный взгляд.

— Я нервничаю, — сказала мне Вероника. — Ты это, наверное, и сама заметила.

— Я тебя совсем не знаю, — ответила я, — и потому мне неизвестно, как ты ведешь себя, когда нервничаешь, а как — когда не нервничаешь.

Вероника подняла свой бокал с пивом — то ли в знак того, что одобряет мой ответ, то ли в знак того, что смеется надо мной, то ли в знак того, что за что-то пьет. Меня раздражала ее манера вести себя (она держалась так, как будто считает себя «круче» меня), ее манера пить пиво, ее манера курить, ее отрыжка. Я пошевелилась, делая вид, что собираюсь встать и уйти. Я считала, что всему должен быть предел, хотя в глубине души — в самой-самой ее глубине — мне уходить совсем не хотелось.

— Жила как-то раз на белом свете… — начала Вероника своим хрипловатым голосом. — Жила как-то раз на белом свете девушка, которая искала свою сестру. Эта сестра исчезла, и она ее искала.

Она многозначительно замолчала и посмотрела мне в глаза так пристально, что сама не выдержала и отвела взгляд в сторону. Я же даже глазом не моргнула: мне очень захотелось узнать, что же скрывается за этим пристальным и горьким взглядом, который я иногда замечала у Кэрол в сериале.

— А ты случайно не актриса, как Кэрол? Может, это шутка, которую вы с ней задумали разыграть? — пришло вдруг мне в голову.

Мне как-то рассказывали о Кэрол, что она иногда — чтобы попрактиковаться в воплощении различных персонажей — выдает себя за какого-нибудь другого человека. Она выдавала себя за секретаршу, за студентку, за медсестру. Вероника, возможно, сейчас тоже пытается делать нечто подобное. Они с Кэрол, наверное, придумали все это, чтобы выяснить, как далеко могут зайти в своем актерском мастерстве, и выбрали меня в качестве подопытного кролика, потому что Кэрол меня хорошо знала и ей было известно, что я веду довольно скучную жизнь.

— Не угадала. Я ищу свою исчезнувшую сестру и хочу узнать, не ты ли эта сестра.

Я мысленно усмехнулась: хорошенькую же историю они с Кэрол придумали!

— Скажи моей двоюродной сестре, что я почти попалась на подготовленный ею крючок.

— Я не шучу. Я знаю, кто твоя бабушка и кто твоя мама. Лили и Грета. Я знаю, где ты работаешь. Теперь мне хотелось бы только выяснить, кто ты на самом деле.

Я едва не расхохоталась, но меня удержало от этого выражение лица Вероники. Печальные глаза, сжатые губы. Она сняла с пальца свой перстень и зажала его в кулаке.

Пепельница, полная окурков, и пустые пивные бокалы создавали ощущение, что мы сидим здесь уже давно. И сидим без толку. В стекле бокалов отражались тусклые лампы. Вероника сняла куртку и небрежно повесила ее на спинку стула. Она была одета в сильно поношенную футболку — а может, эта футболка только казалась поношенной. Я не могла ее даже представить в такой новой и отглаженной одежде, как у меня. Ей нравилось то, что уже было потрепано жизнью. У меня возникло ощущение, что что-то не позволяет мне вернуться домой, к моей бессмысленной жизни. У меня сейчас, по сути дела, не было более интересного занятия, чем еще немножко поиграть в эту игру. Все мои подруги одевались и вели себя точно так же, как я, и даже Кэрол, которая, будучи актрисой, вела себя фривольно, ничуть не была похожа на Веронику. Кэрол тяготела к одежде в стиле высокой моды, асимметричным прическам и цвету волос «калифорнийская блондинка». Она сидела на диете до истощения и никогда бы не выпила подряд пять бокалов пива. Она сумела остаться такой же худенькой, как в двенадцать лет, и делала себе инъекции «Ботокса», хотя морщин у нее еще не было. Веронике же, похоже, было как раз-таки наплевать на то, что она далека от идеала красоты и что края ее штанин чиркают по полу. Она явно не была актрисой — по крайней мере, такой актрисой, как Кэрол.

Кэрол всегда знала, к чему стремится. Уже в детстве она была практически такой, как сейчас. Не в том смысле, что она так и осталась ребенком, а в том, что ее будущее было еще в детстве «заложено» в ее маленькую голову, ее маленькие ножки и ее маленькие ушки. Она старалась ходить с высоко поднятой головой, чтобы хоть как-то компенсировать свой небольшой рост, и это придавало ей высокомерный вид. Наверное, поэтому она и играла в сериале роль дочери богача. Она отдала бы все, чего добилась в жизни, ради того, чтобы у нее были голубые или зеленые глаза, однако они у нее были такими же, как у абсолютного большинства испанок, и это заставляло ее сидеть на диете и вырабатывать самое высокое самомнение.

— А кто ты? Откуда ты? — спросила я, глядя на губы Вероники. Они были голубоватого оттенка — что, по всей видимости, являлось результатом плохого кровообращения.

— Я тебе уже сказала. Я ищу тебя.

— Это уже слишком. Я ухожу.

— Ты боишься, — сказала Вероника, беря мою куртку, свернутую вчетверо, и прижимая к своей груди. — Но пути назад нет — ты знаешь уже слишком много.

Я с силой вырвала у нее куртку и положила рядом с собой.

— Ты хочешь сказать, что, когда ты родилась, моя мама отдала тебя чужим людям и они тебя удочерили?

— Нет. Я хочу сказать, что она сама удочерила тебя.

За окном было уже совсем темно. В окнах домов напротив горел свет. В это время Лили, наверное, ужинает, а мама отправилась на прогулку.

— Что с тобой? Почему ты не отвечаешь? — с тревогой спросила меня Вероника.

— Я задумалась о чем-то совсем другом.

Она уперлась грудью в стол и наклонилась ко мне.

— За все эти годы тебе никогда ничего не казалось странным? Ты никогда не слышала каких-нибудь странных реплик? Не замечала чего-нибудь такого, что тебя очень сильно удивило и запечатлелось в памяти?

Я отрицательно покачала головой.

— Я родилась двенадцатого июля семьдесят пятого года в родильном доме «Лос-Милагрос» в одиннадцать часов утра и весила три килограмма семьсот граммов. Мне жаль, что у тебя исчезла сестра, но если ты думаешь, что она — это я, то ошибаешься. У меня есть фотографии мамы, когда она была беременна, и фотографии меня с ней, когда я только родилась.

— А у тебя есть какие-нибудь фотографии, сделанные в палате родильного дома?

— Я как-то не обращала внимания. Может, есть, а может, и нет. Это не имеет значения. У меня сотни фотографий.

— А мама кормила тебя грудью?

Лицо Вероники искривилось так, как будто ей стало больно. Впрочем, подобная гримаса могла выражать и отвращение.

— Прости меня, — сказала она. — Я слишком сильно на тебя давлю.

— Ты хочешь сказать, что ты — моя сестра, что твоя мать — это моя мать и что твой отец — это отец?

— А мой брат — это твой брат, — кивнула Вероника. — Но пока мы не добудем соответствующих доказательств, в этом нельзя быть уверенными. Все зависит оттого, чего захочешь ты.

— И давно ты об этом знаешь?

— С десятилетнего возраста. Представь себе, какое для меня это было мучение.

Вероника заставляла меня волноваться, вызывала у меня неприятные эмоции, но все же мне было ее жаль.

— Я не та, за кого ты меня принимаешь, однако мне не хотелось бы оказаться в твоей ситуации. Я постараюсь тебе чем-нибудь помочь.

— Этого мне вполне достаточно, — сказала Вероника, надевая куртку. — Я на твоем месте пока ни о чем не рассказывала бы дома. Будет лучше, если вначале ты сама разберешься, что к чему.

И тут она достала из своего рюкзачка полиэтиленовый пакет, а из этого пакета — красную коробочку, сделанную из папье-маше. Эта коробочка тут же заставила меня заволноваться. Впрочем, «заставила заволноваться» — это, пожалуй, не совсем адекватные слова: она едва не вызвала у меня шок. Это был предмет из моего детства. Потом он куда-то пропал, и я о нем забыла. Я сама сделала эту коробочку в школе на уроке труда… Я провела ладонью по ее поверхности.

— Где ты ее взяла?

Вероника пожала плечами.

— Не имеет значения, — сказала она.

Я встала и сунула руку в рукав куртки.

— Где я могу тебя найти?

Вероника ответила, что пока что сама будет меня находить.

— Я знаю, что это несправедливо, — сказала она, — но ведь жизнь иногда — настоящее дерьмо.

Я посмотрела ей вслед. Она шла спортивной походкой. «Бедная девочка», — подумала я. Никто бы не заподозрил, глядя на нее, что она пережила такую ужасную трагедию.

И хотя во время разговора с Вероникой я ни секунды не сомневалась, что эта история не имеет ко мне ни малейшего отношения, начиная с этого вечера все стало каким-то другим. Я пошла в хореографическое училище проводить занятия по балету с таким чувством, как будто только что вернулась из очень долгого путешествия. Почему Вероника так уверена в том, что ее пропавшая сестра — это именно я? Я не спросила ее об этом, и теперь меня начали терзать сомнения. Почему она думает, что ее сестра — это я?

Я занималась с ученицами, мысленно ругая себя за то, что не задала Веронике самый главный вопрос. А если она больше не появится? Я позволила ей уйти, не узнав ее номер телефона. Она знала, где живу я и кто мои ближайшие родственники, а я не знала о ней ничего. Кроме того, она попросила, чтобы я пока ни о чем не рассказывала у себя дома. Ну конечно же я не стану ничего рассказывать, потому что иначе у Лили может случиться инфаркт, тем более что она настойчиво просила меня держаться подальше от этого человека.

Когда я уже поздно вечером вышла из хореографического училища, мать Саманты помахала мне на прощание из автомобиля рукой, я осталась на остановке ждать автобус.

Когда я вернулась домой, Лили смотрела по телевизору какой-то фильм. Она смотрела его в полутьме, чтобы постепенно заснуть. Я помахала ей рукой и прошла в кухню перекусить. Мамы дома не было. Лили, вытянув шею, крикнула:

— Ты видела эту сумасшедшую?

Я крикнула в ответ, что не слышу ее, и попросила подождать, пока я не вернусь из кухни. Возможно, когда-нибудь придет время ей обо всем честно рассказать, но пока что мне лучше помалкивать. Не могло быть и речи о том, чтобы на ночь глядя рассказывать нечто настолько ужасное, что нам потом не удастся заснуть до самого утра. Я сняла крышку с блюда, которое мне оставили на рабочем кухонном столе. Это были жареные анчоусы и салат. Я, опершись о край раковины, проглотила три или четыре анчоуса. Есть мне не хотелось.

Я прошла через гостиную, направляясь в свою комнату. Мне не хотелось садиться и смотреть телевизор вместе с бабушкой.

— Я пойду в постель. Хочу почитать немного на ночь.

— Ты меня не слышала? — Голос Лили стал требовательным. — Я спросила, не видела ли ты опять ту девушку.

— Не думай о ней, — сказала я. — Я уже даже не вспоминаю о том, что произошло.

Вместе со мной в школе училась девочка, которую удочерили. Ее звали Исабель, и она была негритянкой. Ее приемные родители ездили за ней, по-моему, в Мали, и удочерили ее, когда ей было три или четыре года от роду. Она чувствовала себя очень счастливой и все время что-то напевала. Она ходила с очень красивыми косичками и носила джинсы с вышивкой на карманах. Эта девочка казалась мне похожей на куклу. Иногда ее возили летом на родину, чтобы она знала, где родилась, и не утрачивала своих корней, однако для нее это было мучением, и она предпочитала ходить в турпоходы вместе с классом. Она говорила, что там, на родине, она никого не знает и что ей не нравится тамошняя еда. Эта девочка исчезла из моей жизни, когда мне было двенадцать лет и мы переехали жить в другое место. Я раньше ни разу не задавалась вопросом, а как складывается ее судьба сейчас, когда ей уже двадцать лет (она была немного старше меня, потому что пошла в школу позже своих сверстников). Интересно, у нее не возникало желания узнать, кто ее настоящие родители? Став взрослой, она, конечно же, осознала, что у нее вообще-то две жизни — та, о которой ей все известно, и та, о которой она ничего не знает. Я старалась не рассказывать об этой девочке у нас дома, потому что либо мама, либо Лили все равно тут же переводили разговор на какую-нибудь другую тему, заявляя, что жизнь этой семьи нам не интересна.

Родители Исабель захотели дать ей братика и усыновили трехлетнего мальчика-китайца, которого ей приходилось забирать из детского сада после того, как заканчивались занятия в школе. Ей приходилось брать его с собой на занятия балетом, а после качать на качелях до тех пор, пока отец или мать не придут за ними. Их родители работали в больнице, и у них постоянно были какие-то дежурства и смены. Иногда за ними приходил дедушка, всегда одетый в костюм и галстук, даже если погода была очень жаркой. Исабель и ее братик, завидев дедушку, тут же бросались к нему со всех ног. Они так бурно радовались, что и я начинала радоваться, хотя это был не мой дедушка и я к нему даже не подходила.

25

Вероника снова берется за дело

Я ждала Лауру на углу улицы, и как только она вышла из магазина, так сразу же меня увидела и направилась ко мне. Она сказала, что ей нужно зайти домой, чтобы взять шарф для бабушки: в магазине, поскольку там то и дело открывали и закрывали входную дверь, частенько бывали сквозняки. Я прислонилась к стене, намереваясь ждать и дальше, но тут она сказала:

— Если хочешь, пойдем со мной.

Это была уникальная возможность взглянуть на то, как живет девушка, являющаяся, возможно, моей сестрой. Мое сердце забилось немного быстрее — оно как будто знало что-то такое, чего еще не знала я. Лаура подвела меня к подъезду рядом с магазином.

— Бабушки и мамы дома нет, они только что спустились в наш магазин, — сказала Лаура, чтобы успокоить меня, а заодно и себя.

— Кроме того, они меня не знают, — добавила я. — Я могу сойти за твою подругу. У тебя ведь есть подруги, да?

Это был старинный дом с огромным подъездом, в который можно было заехать в карете. С тыльной стороны дома виднелся сад.

— Зайди первой и скажи консьержу, что идешь в стоматологическую клинику. Поднимись на второй этаж. Потом зайду я.

Мы снова встретились на лестничной площадке, пол которой был покрыт белым и черным мрамором. Через окно на эту площадку в солнечные дни попадало много радующего глаз дневного света. В квартире пахло благовониями. Эти благовония были, наверное, делом рук Греты, а стоявшая в квартире вычурная мебель — бабушки Лауры. Эти предметы мебели были, так сказать, родственниками стола из красного дерева, стоявшего в нашей гостиной. Мебели здесь было предостаточно: два обеденных стола, два небольших столика, множество стульев и кресел. Пришлось, наверное, немало потрудиться, чтобы перевезти всю эту мебель из того дома, в котором они жили в Эль-Оливаре.

— Наша квартира находится прямо над обувным магазином. Когда покупателей в магазине мало, я слышу, как поскрипывают колеса инвалидного кресла бабушки.

Квартира была очень большая, с лепниной в виде цветов на потолке, с высоченными дверями, с хрустальными люстрами. Я прошла вслед за Лаурой по бесконечно длинному коридору до комнаты ее бабушки, где все было белым — покрывало на кровати, шторы, стены. Лаура открыла платяной шкаф и взяла один из белых шарфов, развешанных на плечиках.

— А где твоя комната?

— Мы прошли мимо нее, она была справа. А здесь владения моей мамы, — сказала Лаура, показывая мне комнату, на стенах которой висели восточные ковры, а на полу лежали вышитые в национальном стиле подушки.

— Как красиво! — воскликнула я.

— А еще у нее есть комната, в которой она принимает своих гостей, спальня, ванная, — рассказывала Лаура, пропуская меня вперед. — Ей нравятся вот такие вещи. Все, что ты сейчас видишь, она привезла из Марокко. А картины написала сама.

«Картины» эти, казалось, нарисовал ребенок, но они были красочными и смотреть на них было приятно. Я окинула комнату взглядом и мысленно представила, как Грета лежит на этих подушках в одной из своих длинных юбок. В комнате стояли низенькие столики с очень красивой отделкой. Мой взгляд зацепился за что-то такое, что показалось мне знакомым: в пепельнице с серебряной гравировкой лежал пепел, который не рассыпался, а почти полностью сохранил форму сигареты. Я видела такое только дома, когда к нам в гости приходила Анна.

— Твоя мама курит?

Лаура вдруг заторопилась.

— Я опоздаю в хореографическое училище, — сказала она.

— Этот пепел в пепельнице оставила твоя мама?

— Мама курит дома только «травку» с Ларри, да и то лишь иногда. Это приводит мою бабушку в бешенство.

— А сегодня к твоей маме кто-нибудь приходил?

— Не знаю, — ответила Лаура. Мы уже проходили через гостиную, заставленную мебелью темных тонов. — Возможно, приходила Анна. Она курит сигареты «Мальборо лайт».

Известная мне Анна тоже курила «Мальборо лайт». Это что, случайное совпадение? Что могла делать Анна — «та, у которой есть собака» — здесь?

Я спускалась по лестнице, напряженно размышляя. Если это была та же самая Анна, то вряд ли она появилась здесь случайно. Я перешла на другую сторону улицы и подождала, пока Лаура отдаст шарф бабушке. Затем я увидела, как она быстрым шагом приближается ко мне. Мы пошли в хореографическое училище. Лаура рассказывала мне о своих учениках. Она возлагала большие надежды на некую Саманту, которая, по ее словам, отличалась невероятной грацией — грацией идеальной и при этом своеобразной.

— А ты? Почему ты не стала балериной?

— Я пыталась, но у меня не получилось. Я заурядный человек, у меня нет таланта. А вот у Саманты — есть.

Я, остановившись, уставилась на Лауру. Она была на два-три сантиметра ниже меня ростом, а в своих новых сапожках я казалась рядом с ней еще выше.

— Тебе это кто-то сказал?

— В этом не было необходимости. Человек и сам способен понять, что собой представляет. Любая танцовщица — в том числе и балерина — прекрасно знает все свои недостатки.

Я мысленно велела себе как-нибудь поразмыслить над этим, потому что я еще никогда не смотрела на свою жизнь под таким углом зрения. Я никогда не задумывалась, есть ли у меня к чему-нибудь талант, потому что окружающие люди казались мне такими же бездарными во всех отношениях, как и я.

— А у Анны… ну, подруги твоей мамы… случайно нет собаки, которую зовут Гус?

— Мне кажется, собака у нее есть, но она никогда ее к нам не приводила. Бабушка не любит собак.

— Эта Анна… Она высокая, симпатичная, с черными волосами и с такой сединой, как будто специально подкрасила волосы? И еще у нее есть любовник в Таиланде, да?

— Да, это именно она. Они вдвоем с мамой много раз ездили в эту страну, она им очень нравится… Мне придется сесть в автобус. Я не хочу опаздывать и тем самым подавать ученикам плохой пример.

Я простилась с Лаурой на автобусной остановке рядом с парком. Она осталась стоять в темноте, нарушаемой лишь выглядывающей из-за верхушек деревьев луной да светом нескольких уличных фонарей.

— Подожди! — крикнула Лаура, когда я отошла от нее на десяток метров. — Откуда ты знаешь Анну?

Я даже не обернулась. Чем меньше будет знать Лаура, тем лучше. Мне ведь не было известно, сколько она еще сможет держать язык за зубами и врать близким. Я опасалась, что она не сумеет притворяться и обманывать свою любимую бабушку. Ей, можно сказать, заперли мозг золотым ключиком. Бабушку Лауры, наверное, никто не мог долго обманывать: рано или поздно она обо всем узнавала.

Кусочки пазла уже начали занимать свои места, и когда-нибудь из них сложится целостная картинка. Если бы я рассказала обо всем этом маме, она, наверное, окаменела бы от удивления. Анна наверняка знала Лауру уже давным-давно: она ведь была подругой ее матери, причем настолько близкой, что они вместе ездили в Таиланд. Маме этого узнать не удалось, и она продолжала доверять Анне и рассказывать ей о своих успехах, достигнутых в поисках Лауры. Теперь уже я была уверена, что именно Анна стащила фотографию Лауры из портфеля из крокодиловой кожи, чтобы у нас не осталось никаких подтверждений существования Лауры. Мне следовало убедить Лауру в том, что ей ни в коем случае не следует пока рассказывать своим близким абсолютно ничего ни обо мне, ни о моих подозрениях. Мне следовало посоветовать ей проявить твердость по отношению к бабушке и не поддаваться чарам ее удивительного голоса. Мне казалось, что Лаура вполне может проболтаться, и тогда ее быстренько убедят в том, что она не должна воспринимать меня всерьез, что я — сумасшедшая. На этом все и закончится.

26

Лаура и ее сомнения

Наши фотоальбомы были расставлены в хронологическом порядке в шкафу из красного дерева, который стоял рядом с телевизором. Их обложки были сделаны из кожи, и на переплете каждого были вытиснены две даты, показывающие, какой временной период охватывают хранящиеся в данном альбоме фотографии. Раньше, когда я ничего даже не подозревала, я могла сидеть и спокойно перелистывать альбом, пока мы смотрели какое-нибудь кино, однако теперь у меня возникли подозрения и мои руки могли начать дрожать и тем самым выдали бы меня, а потому я дождалась, пока мама и бабушка лягут спать и выключат свет, и лишь после этого взяла альбомы и отнесла их в свою комнату. Хотя моя комната находилась дальше всего от комнаты бабушки, а через полчаса после того, как бабушка легла в постель, я услышала звуки ее храпа, чем-то похожие на приглушенный шум морского прибоя, я все равно старалась перелистывать страницы очень и очень тихо. Делая это, я чувствовала себя жалкой и презренной мерзавкой, но не делать этого не могла. Мне нужно было убедиться, что Вероника ошибается, и если я не отвергла немедленно ее предположение, то только потому, что в моем сознании начали маячить различные подозрительные фразы, которые когда-то обронили мама и бабушка и о которых я сейчас вспомнила. Возможно, таких фраз мне предстояло вспомнить еще немало.

Я перелистывала страницы очень аккуратно, потому что была уверена: даже если я и протру их рукавом пижамы, Лили все равно сможет различить на них мои отпечатки пальцев.

Вероника меня вообще-то раздражала — раздражала тем, что ведет себя развязно, тем, что она, казалось, очень хорошо приспособлена к реалиям жизни, тем, что у нее такой независимый вид, тем, что она страдала в жизни больше, чем я. Я начала с самого старого альбома. Моя беременная мама в цветастом платье. Она была сфотографирована в саду возле дома, в котором мы жили в Эль-Оливаре. Судя по дате, она была на седьмом месяце беременности. На фотографии она запечатлена загорелой, счастливой, улыбающейся, щурящейся от яркого солнца. Небо было ясным. На столе виднелась скатерть — как будто мама с бабушкой собирались за этим столом обедать или же недавно поели. Бабушка держала в руке бокал с красным вином. Я забрала эту фотографию из альбома вместе с еще одной, на которой мама держала на руках меня — совсем недавно родившуюся девочку. Я смотрела на нее такими широко открытыми глазами, что, казалось, они вот-вот вылезут у меня из орбит. Если Вероника снова станет меня донимать, я покажу ей эти фотографии, а если мама заметит, что фотографии куда-то подевались, скажу ей, что мне захотелось носить их с собой в сумке.

Анна фигурировала довольно на многих фотографиях — начиная с моего младенчества и заканчивая моим двенадцатилетним возрастом. После этого ей, по-видимому, никогда больше не представлялось возможности сфотографироваться вместе с нами.

На многих фотографиях были запечатлены Альберто I и Альберто II, Анна, Кэрол и ее родители, а на одной — покойная Саграрио и я. Я прекрасно помнила, словно это произошло только что, как Саграрио обхватила меня за плечи. Она, похоже, собиралась мне что-то сказать, а я, по-видимому, невольно помешала ей это сделать. Что я знала о себе самой и о своей семье такого, чего мне не хотелось бы знать? Оно таилось среди сказанных слов, воспоминаний, мелькающих мыслей. И тут появилась Вероника и заставила меня вернуться к тому, что оказалось в тени, к тому, что было до света, до начала того, о чем я помнила. Я закрыла глаза. Моя амнезия приводила меня в отчаяние.

Я просмотрела два альбома и увидела то, что видела в них и раньше. Однако теперь все то, что я видела, заставляло меня думать. Сомневаться — это уж слишком легко. Гораздо труднее сохранять голову холодной и принимать в расчет одни лишь веские доказательства. Моя жизнь была моей жизнью, и либо Вероника и в самом деле сумасшедшая, либо она меня с кем-то перепутала.

27

Лаура, это отец

Вероника заставила себя ждать. Мы договорились встретиться в хореографическом училище после окончания занятий, и мне пришлось прождать у входа довольно долго. Она приехала на такси и еще несколько минут разговаривала с водителем. Это был высокий худой мужчина в очках с тонкой металлической оправой. Он вышел из машины и стал что-то говорить Веронике. Несмотря на холодную погоду, он был в одной рубашке, без пиджака и куртки. Один раз он обратил свой взор туда, где стояла я, хотя и не посмотрел непосредственно на меня, а просто, разговаривая, скользнул взглядом. Если бы я знала, что это отец Вероники — а значит, и мой предполагаемый отец, — я обратила бы на него намного больше внимания. Или же, возможно, его присутствие меня так сильно смутило бы, что я, наоборот, не осмелилась бы на него даже взглянуть.

— Это был отец, — сказала Вероника, подходя ко мне. — Я попросила его подвезти меня на такси. Мне захотелось, чтобы ты его увидела.

— А почему ты меня об этом не предупредила? Может, я не захотела бы его видеть.

— Именно поэтому я тебе ничего и не сказала. Кроме того, я не была уверена, что он сможет меня подвезти. Его зовут Даниэль. Ему сорок восемь лет.

— Он еще сравнительно молодой, — сказала я, вспоминая о том, какие уже пожилые мама и Лили.

— Да, более-менее не старый. Он таксист. Это было наше такси.

Мы пошли по парку в направлении ее дома.

— Ты сказала ему, кто я?

— Нет. Он, как и ты, отказывается принимать действительность такой, какая она есть.

Когда мы приехали на улицу Гойи, Вероника сказала, что отец пообещал ждать ее на стоянке такси на площади Колумба и отвезет домой. Мы остановились рядом с витринами магазина «Зара». Мы уже собирались поцеловаться на прощание, как целуются подруги, но в последний момент сдержались, потому что мы не были теми, кого можно назвать подругами. Я ступила на ту часть тротуара перед подъездом своего дома, которая была залита ярким светом, и мне показалось, что этот свет меня куда-то тянет.

III

Войди в мою жизнь

28

Вероника и вся сила духа

Мы кремировали маму сентябрьским утром, когда вовсю заливались птицы. Солнце светило так ярко, как оно еще не светило никогда, деревья окрашивали все вокруг в зеленый и желтый цвета, а на некоторых из них листья уже начали опадать. Одни из моих школьных друзей учились в университете, другие помогали родителям в их фирмах, третьи сами искали себе работу. Для всех жизнь изменилась, для меня же — остановилась. Анхель был одновременно и мальчиком, и мужчиной. Его привезли из Аликанте мои бабушка и дедушка. Все трое были одеты в темное. Куртка и брюки были Анхелю великоваты, отчего он напоминал тряпичную куклу. Ему не хотелось вникать в то, что сейчас происходит, как будто все это его не касалось. Он смотрел то на облака, то на деревья, то на какие-то предметы вдалеке, почему-то привлекшие его внимание. Ни на гроб, ни на нас с папой, ни на священника он не смотрел. Ему не хотелось знать ничего о том, что сейчас с нами происходит. Отец обхватил его за плечи и заплакал. Анна обняла моего отца, а меня поцеловала в щеку. Потом она спросила, не нужна ли нам какая-нибудь помощь. Мы пребывали в таком подавленном состоянии, что ничего ей не ответили. Все происходило одновременно и быстро, и медленно. Похороны закончились, но это отнюдь не означало, что мы сможем вернуться к обычной жизни. Люди, пришедшие на похороны, начали прощаться и расходиться. Подул свежий ветерок. Кто-то тихим голосом сказал, что начиная с сегодняшнего дня погода испортится. Все происходило, как в театре. «Бабулечка», стоя в дверях дома, сказала, что ее дочери не понравилось бы, что она и ее муж приехали сюда, поэтому они возвращаются в Аликанте. Ее муж, мой дедушка, не сказал, как обычно, ничего. Когда мы остались в гостиной втроем — я, Анхель и наш папа, то обнялись. Папа поцеловал нас обоих в лоб. Я сделала омлет по-французски, однако никто не стал его есть. Я открыла банку пива для отца, но он к ней даже не притронулся. Он сжимал челюсти так сильно, что, казалось, они вот-вот треснут. Моим челюстям угрожало то же самое. Я сняла с Анхеля куртку. Сам он, похоже, не был способен даже на это.

— Сними и эти брюки тоже, — сказала я, с удивлением слушая собственный голос.

Зазвонил телефон, но мы не стали снимать трубку. Нам ведь уже не могли звонить ни из больницы, ни из какого-то другого места, которое бы нас интересовало.

— Положи в сумку пижаму и все, что вам может понадобиться. Сегодня мы будем ночевать не дома.

Анхель поднялся со стула. Я подумала, что он наконец-то решил снять с себя эти мешковатые брюки, но нет, он отправился в темный коридор и через некоторое время вернулся со спальными мешками и циновками. Потом, не произнося ни слова, наполнил в кухне три большие бутылки водой. Мы с отцом молча наблюдали за ним.

Мы доехали на автомобиле до опушки леса и заночевали на поляне, под открытым небом. Луна была почти полной. Все тени, казалось, шепчут нам какие-то слова моей мамы, и все животные леса, казалось, тоже шепчут нам какие-то слова моей мамы. Я чувствовала совершенно отчетливо — так, как чувствует тот, кто влюблен, и тот, кто ненавидит, — что мама где-то рядом. Я перестала плакать и позволила окружающему миру окутать меня, позволила унести сквозь бархатную черноту ночи — под бриллиантами звезд — в далекие, неведомые места. Я почти не понимала того, что вижу, но не испытывала страха, потому что бояться — абсолютно бессмысленно. Я чувствовала себя примерно так, как на американских горках: после того, как ты сел в вагонетку и поехал, ты уже не можешь ничего сделать, от тебя уже ничего не зависит. Сопротивляться нет смысла. Возможно, мама хотела сказать мне именно это. Если бы я не сопротивлялась, если бы не шла наперекор тому, что происходит, все было бы проще и понятнее. Мне следовало сесть в вагонетку на американских горках и надеяться на то, что эта вагонетка не соскочит с рельсов.

Я заворочалась в своем спальном мешке — в бок давили какие-то выступающие из земли камни — и попросила у мамы какого-нибудь подтверждения того, что она где-то рядом. Мне подумалось, что я попрошу у нее такого подтверждения только один раз, а затем оставлю ее в покое. Порассматривав немного темные силуэты деревьев и луну, я уснула. Утром меня разбудило солнце — оно светило мне в лицо, причем так сильно, что я даже вспотела. Прямо возле нас прошли, стараясь на нас не наступить, какие-то туристы. Анхель продолжал лежать в своем мешке, закрыв лицо капюшоном и словно пытаясь спрятаться от окружающего мира, а отец уже встал и бродил из стороны в сторону, отхлебывая воду из бутылки.

— А разве здесь вчера не было соснового бора? — спросил он, увидев, что я проснулась.

Я ответила, что и мне тоже показалось, что здесь был сосновый бор.

— Сосновый запах есть, а вот сосен нет, — сказал отец.

Я встала и залезла на большой валун.

— Смотри, сосны есть, но только вон там, чуть подальше.

Сосновый запах становился каким-то влажным: вот-вот должен был начаться дождь.

— Когда мы сюда приехали, я отчетливо видел стволы. Автомобиль не смог доехать до этого места именно потому, что ему мешали деревья. А ты их разве не видела?

— Это был, наверное, мираж. Уже наступила ночь, да и мы были сами не свои.

— Да уж. Не знаю, что мне теперь делать.

Я взяла бутылку и сделала глоток. Вода была прохладной и полной жизненной силы. Мы с отцом не стали будить Анхеля: пусть спит, сколько получится. Когда он спит, то не испытывает страданий.

Отец посмотрел на него взглядом, в котором чувствовалась то ли огромная боль, то ли огромная любовь. Он пребывал в смятении, и это было видно во всех его проявлениях.

— Ну вот и все, мамы с нами больше нет.

— Папа, — сказала я, — мама находится в воздухе, которым мы дышим. Она не может с нами разговаривать, но зато может многое другое.

Отец посмотрел на меня с тем же выражением боли, тоски, любви, с каким только что смотрел на Анхеля. Потом он нахмурил брови в знак того, что уже ничего не поделаешь, что все уже свершилось, что горе на нас уже обрушилось, и сжал мое плечо.

— Меня радует, что ты так думаешь, — сказал он.

Я вряд ли смогла бы объяснить отцу, что хотела сказать мне мама тем, что переместила сосновый бор в сторону. Она, должно быть, использовала для этого всю силу своего духа. Если бы я ему об этом рассказала, он подумал бы, что я чокнулась, а мне не хотелось вызывать у него еще большее беспокойство. Однако меня угнетало и то, что он не может испытать того облегчения, которое испытывала сейчас я, зная, что хотя и не могу ни увидеть маму, ни прикоснуться к ней, я все же могу чувствовать ее и общаться с ней.

Я не рассказала об этом и Анхелю, потому что у него имелся собственный способ себе помочь. Он говорил немного, а точнее даже мало, потому что много думал. Он обладал какой-то своей особенной мудростью, которая начала вырабатываться у него еще тогда, когда он заблудился на улицах города в восьмилетнем возрасте. Он не будет плакать, а уединится в своей комнате и начнет наводить порядок в шкафу, раскладывать книги, носки, фломастеры. Выкинет потрепанные журналы. Стащит постельное белье с кровати, засунет его в стиральную машину и включит ее. Затем он повесит его сушиться, а когда оно высохнет, аккуратно застелет постель. Заглянет в холодильник, чтобы выяснить, какие продукты уже закончились, и сходит в магазин. Аккуратно разложит предметы в ящике письменного стола. Повесит на спинку стула штаны и рубашку, которые собирается надеть на следующий день, а когда отец вернется домой с работы вечером, скажет ему, чтобы спал в его, Анхеля, комнате. Сам он будет спать в маленькой комнатке для гостей до тех пор, пока наш отец не начнет возвращаться к обычной жизни.

29

Лаура и ее благоразумие

Я положила фотографии, которые забрала из альбома, в сумку и носила их все время с собой. Через пять дней после разговора в баре я встретилась с Вероникой снова.

Мое сердце сжалось. Все эти дни я ждала, что она появится возле магазина или хореографического училища. Чтобы вернуться к прежней жизни, я нуждалась в том, чтобы она сказала, что ошиблась, и принесла мне свои извинения. Мне было не по себе, я чувствовала дискомфорт — как будто мне в туфлю попал камешек. А все потому, что, когда в тот вечер в баре напротив хореографического училища незнакомая девушка сообщила мне нечто умопомрачительное, когда она осмелилась посягнуть на самое для меня святое, когда я выслушала ее и стала думать, вовсю напрягая свои мозги, я пошла по очень опасной тропинке.

Я никогда не считала себя ни храброй, ни трусливой. «Благоразумная» — вот было самое подходящее для меня слово. Я была благоразумной. Даже слишком благоразумной. Мне даже не приходило в голову забраться на высокую ограду и, балансируя, идти по ней, как делала моя подруга Эрми, всегда и везде искавшая какие-нибудь опасные приключения. Если мы отправлялись на лыжную прогулку, она обязательно сворачивала с общей лыжни в сторону. Если мы катались на велосипедах, она скатывалась с таких крутых склонов и с такой скоростью, что я не понимала, как она умудряется на кого-нибудь или на что-нибудь не натолкнуться. Если мы ехали на машине, она высовывалась едва ли не до половины из окошка. Если мы шли купаться, она ныряла в озеро с разбегу, не имея ни малейшего понятия, что там под водой. Если к нам начинал цепляться на улице хулиган, она ничуть не робела, наоборот, набрасывалась на него с такой решительностью, что он давал деру. Она вызывала у меня огромную зависть. Если нам приходилось идти по какому-нибудь темному месту, она чувствовала себя абсолютно спокойно: темнота ее ничуть не пугала. В те моменты, когда обычные тени или чьи-то шаги заставляли мое сердце бешено колотиться, я проникалась неприязнью к маме и бабушке Лили, которые воспитали меня такой боязливой. Храбрость позволяла Эрми благополучно выбраться из любой сложной ситуации. Я согласилась бы отправиться с ней хоть на край света — если, конечно, мне не пришлось бы при этом поступать так, как поступала она. Я отправилась бы с этой своей подругой хоть на Луну, потому что попытаться добраться до Луны — это было для нее обычным делом.

И вот однажды с ней произошел несчастный случай: она поскользнулась, когда спускалась бегом по только что вымытой школьной лестнице, и упала, в результате чего повредила себе копчик, сломала кости запястья и сильно вывихнула ступню. Как говаривала Лили, никогда не знаешь, где тебя подстерегает опасность. Лили иногда говорила это, когда хотела заставить меня вести себя очень осторожно, а иногда — когда хотела, чтобы я осталась дома и составила ей компанию. Я, само собой разумеется, никогда не рассказывала Лили о сумасбродствах Эрми, потому что иначе надо мной установили бы строжайший надзор, чтобы не позволить мне общаться с этой девочкой, и моя жизнь стала бы невыносимо скучной. Эрми пришлось отвезти в больницу, и директриса школы, сестра Эсперанса, попросила всесторонне ее обследовать, чтобы убедиться, что у нее нет каких-нибудь других, еще более серьезных повреждений и что у ее родителей не будет оснований обратиться в суд. Обычно сразу же после мытья лестницы перед ней ставили табличку, предупреждающую, что лестница скользкая и что по ней нельзя ходить, пока она не высохнет, однако в этот раз такой таблички там не было. Никто не понимал, почему ее не поставили. А может, она стояла и ее убрала сама Эрми, чтобы не дожидаться, пока лестница высохнет?

В больнице ее продержали полтора суток. Ей наложили гипсовые повязки на ступню и на запястье и сделали рентгеновский снимок ребер. Директриса школы настояла на том, чтобы ей сделали снимок и черепа, хотя Эрми и утверждала, что не ударялась, как она говорила, «башкой». Благодаря этому случаю — если называть «случаем» то, на что, можно сказать, осознанно или неосознанно нарывалась сама Эрми, — врачи обследовали то, что находилось внутри этой «башки».

В ходе данного обследования выяснилось, что у Эрми есть малюсенькая, почти незаметная «трещинка» в миндалевидной железе, наличие которой лишает ее способности испытывать чувство страха. Врачи заявили, что это не могло возникнуть в результате падения с лестницы, а может быть только врожденным. Или же появиться при родах. Это легко выяснить, если Эрми вспомнит, с какого возраста не испытывает страха. Однако она ничего не смогла им ответить, потому что даже понятия не имела, что такое страх. И поскольку она также не имела понятия о том, что такое стыд, то рассказала обо всем, что с ней произошло, чуть ли не всей школе. Мне до недавнего времени не приходило в голову, что стыд — это тоже страх. Страх перед тем, что ты произведешь на людей плохое впечатление, что ты им не понравишься. Имеющаяся у Эрми «трещинка» превратила ее в своего рода дикую кобылицу. Дикую, но зато абсолютно свободную. Я теперь смотрела на нее совершенно другими глазами и радовалась тому, что даже не пыталась быть такой, как она, потому что у меня это все равно не получилось бы.

— Что ты чувствуешь, когда тебе страшно? — как-то раз спросила она меня в перерыве между уроками.

— Понимаешь, если я чего-то боюсь, то это действует на меня парализующе. Это все равно как если бы какая-то рука схватила меня и оттащила назад. Это все равно как если бы в моем желудке вдруг появились и зашевелились черви, как если бы я вдруг так сильно заболела, что у меня уже не было бы сил ни что-то сказать тому, кто мне внушает страх, ни пройти по тому месту, в котором мне страшно.

— Научиться бояться, наверное, очень трудно, — сказала Эрми с широко раскрытыми глазами — глазами бесстрашной героини.

— Научиться бояться невозможно. Ты либо боишься кого-то или чего-то, либо нет.

— Врач сказал, что страх — это форма самозащиты, обеспечивающая возможность выживания. Представляешь, что может случиться со мной, если я не научусь бояться?

— А еще страх похож на ощущения, которые испытываешь, когда очень устала. Когда ты очень устала, то не можешь подняться одним махом, пусть даже тебе и хочется это сделать, не можешь убежать. Однако больше всего страх похож на ощущения, которые возникают, когда ты пьяна. Помнишь, как ты напилась дома у Тони и никак не могла найти дверь? Вот что-то в этом роде. Когда ты боишься, ты не можешь хорошо соображать — точно так же, как и когда ты пьяная.

— В таком случае как же страх может быть формой самозащиты?

— Еще ты потеешь, и сердце начинает биться очень быстро.

— А разве такого не происходит, когда ты влюблена?

— Да, чувствуешь себя примерно так, как будто ты влюблена.

Все мои усилия были напрасными. Сколько бы я ни объясняла, она все равно не могла ничего понять. Ей сделали операцию. Какой, интересно, стала Эрми без этой своей «трещинки»? Я этого так и не узнала, потому что после операции она больше не появилась в нашей школе, а номера ее телефона у меня не было. Может, операция прошла неудачно, может, ее семья просто переехала жить в другой район, а может, Эрми после операции вдруг осознала, какой была прежде, и ей не захотелось больше появляться в школе, в которой она раньше училась и в которой вела себя так безрассудно. Наверное, не очень-то легко чувствовать то, чего ты раньше никогда не чувствовала.

Для меня тоже было новым чувство неведения того, кем я, возможно, была на самом деле, однако если бы мне пришлось рассказывать кому-нибудь об этом своем ощущении, я сказала бы, что оно похоже на страх. Страх перед собственной жизнью.

— Откуда у тебя взялась эта коробочка? — спросила бабушка Лили, показывая на коробочку из папье-маше, которую мне дала Вероника. — Я ее уже сто лет не видела. Ты, по-моему, сделала ее в подарок маме, когда тебе было шесть лет, да?

Почему она все время что-то выискивает в моей комнате? Раньше мне это казалось нормальным, но теперь начинало раздражать. Вероника наверняка не позволила бы своей бабушке рыться в ее вещах.

— Я нашла ее в кладовке, и мне захотелось поставить ее на письменный стол.

— Но было бы правильнее, если бы она находилась в комнате Греты. Ты ведь подарила коробочку ей.

— Бабушка, эта коробка лежала в кладовке, и я сомневаюсь, что маме она очень нужна.

— Кладовку открыть невозможно, мы потеряли от нее ключ. Как ты смогла ее отпереть?

Лили с грозным видом смотрела на меня в ожидании ответа. Возможно, людям хотелось понравиться ей не потому, что она была добродушной, ласковой и любезной, а потому, что они ее боялись.

— Бабушка, — я снова назвала ее «бабушкой», чтобы досадить, — я имею в виду не большую кладовку внизу, а место для чемоданов в моем шкафу. Я кладу туда все, чем не пользуюсь, но что не хочу выбрасывать.

Она сделала полуоборот на кресле и отправилась в свою комнату. Там Лили ждал Петре: он должен был помочь ей принять ванну.

30

Вероника, это уже не имеет никакого значения

Теперь я уже должна была сообщить руководству фирмы, что мама умерла, что я ее некоторое время подменяла в работе и что мне хотелось бы продолжать заниматься тем же. Эта фирма находилась в индустриальной зоне на юго-востоке Мадрида, и добираться туда мне пришлось довольно долго. Фирма располагалась в здании из стали и стекла. Когда я подошла, перед ним как раз сгружали с грузовика коробки. На верхних этажах здания находились офисные помещения. Девушка примерно моего возраста сказала, что очень сожалеет по поводу кончины моей мамы, потому что она была очень милой женщиной и понимала толк в торговле, и что будет лучше, если я поговорю с женщиной, которая является менеджером проекта. Я до этого момента не слышала, чтобы о моей маме говорили как об умершей какие-то чужие люди. И я впервые произносила, обращаясь к чужим людям, слова «мама умерла».

Менеджер проекта пригласила меня к себе в кабинет. Она была одета в белый халат, а волосы ее были заплетены в косу, похожую на веревку. Она не знала, как ей себя вести со мной. Я ведь сейчас не была абсолютно нормальным человеком, потому что понесла тяжелую утрату, и эта женщина смотрела на меня широко открытыми глазами, пытаясь понять, что чувствует человек, переживший подобную трагедию.

— А эта работа не помешает твоей учебе? Бетти говорила, что ты очень умная и что она хочет, чтобы у тебя была собственная клиника. Она говорила, что все, что она зарабатывает здесь, откладывает для этого. Не знаю, как бы она отнеслась к твоему намерению.

Я могла бы рассказать этой женщине, что еще даже не поступила в университет, однако это означало бы отказаться от того образа, в котором мама видела меня и в котором описывала меня другим.

— Я вполне смогу совмещать работу с учебой. Нам нужны деньги.

— Ну хорошо, ты будешь работать на тех же условиях, что и Бетти. Нам ее очень не хватает, — сказала менеджер проекта, уставившись куда-то в пустоту и как будто что-то вспоминая. — Она была очень сильной. Она даже не соглашалась, чтобы ей помогали разгружать коробки. Она продавала то, что ей хотелось продавать. Ты очень на нее похожа, хотя, по-моему, ты выше ростом. А твой брат больше похож на вашего отца, да? Мы долго смеялись, когда Бетти рассказала, как он исчез, а потом выяснилось, что он прятался в сарае.

Я сказала, что возьму большую коробку различных косметических средств. Менеджер проекта не знала, что у меня еще нет водительских прав и что мне придется тащить коробку через всю индустриальную зону, а потом ехать с ней на автобусе и в метро. Я подумала, что в будущем буду просить отца, чтобы он подвозил меня, но пока что как-нибудь доберусь сама.

Я едва смогла обхватить коробку руками, и весила она немало. Я перекинула сумку через плечо так, чтобы она была у меня за спиной, на пояснице. Солнце палило безжалостно, и мне казалось, что оно пронизывает лучами мой череп. Я шла и думала о том, как странно, что эти люди знают так много о нашей семье, тогда как мы с отцом и Анхелем даже не догадывались об их существовании. Мама никогда не рассказывала нам ни о менеджере проекта, ни о той, второй девушке, ни о том, как выглядят помещения фирмы. Для моей мамы все это не имело значения. А что для нее имело значение? Конечно же, мы — в этом я была уверена — и, разумеется, Лаура. Мне было жаль, что я не начала искать ее задолго до смерти мамы. Мне было жаль, что я послушала доктора Монтальво, Анну, своего отца. Мне было жаль, что я позволяла убеждать себя в том, что мама не права, что она находится в плену своих фантазий. А еще меня потрясло то, что накопленный ею миллион песет предназначался для моей будущей клиники.

Бабушка Марита сказала по телефону, что я должна собрать одежду мамы и передать в какой-нибудь церковный приход. Но я не собиралась этого делать, потому что, возможно, когда пройдет время, мамины вещи будут напоминать мне о пережитом нами трагическом моменте, — да и вообще обо всем том времени, когда мама была рядом со мной. Когда-нибудь у меня будут дети, возможно, дочь, и ей, наверное, будет интересно увидеть вещи своей бабушки. Поэтому я буду хранить мамины платья, туфли, сумки, пальто, платки и даже нижнее белье. Я заверну все это в упаковочную бумагу — каждую вещь отдельно, — разложу по коробкам и отнесу эти коробки в подсобное помещение в гараже. Я также начала подумывать о том, чтобы переделать родительскую спальню в своего рода кабинет с двумя столами и этажерками для книг. В этом кабинете мы с Анхелем могли бы заниматься, изучать что-нибудь. А еще можно было бы поставить диван на случай, если кто-то захочет лечь там спать. Мы также могли бы хранить в этой комнате все документы, и в наших личных комнатах высвободилось бы место. Папа останется в комнате Анхеля, а Анхель — в комнате для гостей. Эта комната была самой темной, и, чтобы как-то компенсировать это, мама украсила ее обоями с изображением цветов, покрывалами с изображением цветов, занавесками с изображением цветов и ковром с рисунком в виде маргариток. Нам всем нравилось иногда поваляться в этой комнате и почитать, потому что в ней возникало ощущение, будто находишься где-нибудь на лугу или в саду. Летом это было самое прохладное помещение в нашем доме. Кроме того, оно, в отличие от других жилых комнат, было как бы ничьим. В нем меня охватывало чувство умиротворения. Летом солнечных лучей проникало сюда через окно немного. Сквознячок колыхал занавеску, отклоняя ее в сторону центра комнаты, и создавалось впечатление, что вместе с занавеской колышутся на обоях и покрывале зеленые листья, красные маки и синие колокольчики. Зимой мы об этой комнате забывали, и мама даже выключала в ней батарею отопления и плотно закрывала дверь, и если кто-нибудь вдруг открывал эту дверь, то в лицо ему тут же ударяло холодом. Весной мы начинали открывать в этой комнате окно, как будто хотели, чтобы созданный в ней искусственный сад «оттаял».

Я попросила бабушку, чтобы она приехала мне помочь, и она начала хлюпать носом, как будто плачет. Я уже давно заметила, что во всхлипываниях Мариты всегда больше соплей, чем слез.

— Ты даже не представляешь себе, как мне хочется вам помочь, но я не могу поступать наперекор воле дочери, — сказала она. — Ей не понравилось бы, если бы я приехала. Знаешь, я не могу спать ночью от мысли, что вы там одни, а я вынуждена сидеть здесь сложа руки. — Она громко всхлипнула. — Это кара за то, что меня не было рядом с дочерью, когда она во мне так нуждалась!

Из-за всхлипываний я почти ничего не могла разобрать. В телефонной трубке я слышала, как дедушка просит ее успокоиться.

— Не переживай, мы как-нибудь справимся, — сказала я, тоже пытаясь ее успокоить, и положила трубку. Если Марита была пустым местом для мамы, то почему она должна что-то значить для меня?

Я забыла о Лауре: она уже не была мне интересна. Она полностью перестала существовать и для меня, и для Анхеля, и для моего отца, который никогда даже не пытался найти ей какое-то место в своей жизни. Лауре жилось неплохо, ее жизнь была устоявшейся. Даже если она и узнает, кто она на самом деле, ее жизнь все равно не изменится.

31

Вероника и еще один член семьи

Вставив ключ в замочную скважину, я услышала собачий лай и подумала, что это, наверное, пришла Анна со своим Гусом. От этой мысли у меня появилось неприятное ощущение в груди. Мне было очень трудно спокойно смотреть ей в глаза, и она, как мне казалось, не могла не чувствовать неприязни, которую я к ней испытывала. Все в ней — от прически и до туфлей — вызывало у меня жуткую враждебность. Раньше я даже представить себе не могла, что способна на подобное отношение. Я выкинула все, что она дарила мне на протяжении прошедших лет. Когда-то ее подарки меня очаровывали. Когда-то. В те времена, когда я была девочкой, даже не подозревавшей, сколько подлости и коварства кроется в окружающем мире. Анна была знакома с семьей, в которой жила Лаура, и она обманывала мою маму. Это было очень гнусно. Я, к счастью, никогда не испытывала к Анне такой большой симпатии, какую испытывала к ней мама, а потому легко свыклась с мыслью о том, что она вполне способна на всякие пакости.

Вспоминая о тех случаях, когда видела маму и Анну вдвоем, я должна была признать, что мама сама изливала душу Анне, она нуждалась в том, чтобы Анна ее выслушивала, нуждалась в общении с ней, что ей нужна была такая подруга, как Анна, — возможно, потому, что только с ней она могла поговорить откровенно о своей пропавшей дочери, только ей эта история не казалась каким-то бредом.

Я глубоко вздохнула и морально приготовилась гладить Гуса, чтобы поменьше общаться с Анной. Я не чувствовала в себе ни решимости, ни хотя бы желания открыто заявить, что не переношу ее. Мне не хотелось делать этого главным образом потому, что приходилось признать: Анна выводит моего отца из меланхолии. К моему удивлению, войдя в дом, я увидела, что лает никакой не Гус, а крупная собака с длинной шерстью и длинными лапами, которая — хотя я и не очень-то разбиралась в собаках — представляла собой, по-видимому, смесь самых различных собачьих пород. У Анны что, новая собака? Однако эта собака явно не соответствовала ее стилю и, кроме того, была довольно грязной. У Анны любая собака стала бы очень чистой, ухоженной и хорошо пахнущей, потому что у нее дома — хотя я там никогда и не была — наверняка нет ни пылинки ни соринки. Кроме того, если бы Анна была здесь, я это сразу бы заметила.

— Анхель! — крикнула я.

— Что? — послышался приглушенный голос из-за двери ванной.

Собака смотрела на меня, навострив уши. Она, наверное, попала к нам из не очень агрессивной среды.

— Это черное волосатое существо — твое?

Я закрыла дверь кухни, чтобы это животное не зашло туда и не начало лизать тарелки, сковородки и ножки столов, и пошла по коридору. Отец, по-видимому, еще не пришел, потому что телевизор не был включен, однако, проходя мимо комнаты Анхеля, в которой после смерти мамы спал отец, я почувствовала запах алкоголя.

— Папа, — заглянула я в комнату, — у тебя все в порядке?

— Я выпил с друзьями и теперь чувствую себя не очень хорошо.

Я спросила, не сделать ли ему настой ромашки и омлет по-французски, но он только молча укрылся с головой простыней.

— Не трогай его, — послышался позади меня голос Анхеля.

Он увидел на моем лице испуг. Он увидел в моих глазах образ отца Хуаниты. Сам же он, судя по выражению лица, ничуть не был встревожен. Собака подбежала к нему.

— Не переживай, он сказал мне, что больше так делать не будет.

— И ты ему веришь? — спросила я, чувствуя, что вот-вот начну рвать на себе волосы.

— Да. Уж лучше ему верить, чем не верить. Взрослые люди очень трусливы, и нужно просто дождаться момента, когда им самим станет страшно, — сказал Анхель, поглаживая собаку.

Я бы такого не сказала, но, услышав эти слова из уст брата, успокоилась.

— А это что за псина? Надеюсь, ты не собираешься оставить ее здесь на ночь.

— Это собака моего друга. Я пообещал, что буду заботиться о ней две недели.

— Две недели?! Ты с ума сошел! Этой собаке делали прививки? Почему на ней нет ошейника?

Чтобы хоть как-то компенсировать мне моральный ущерб, Анхель приготовил спагетти — такие вкусные, что пальчики оближешь.

Пса звали Лондон, но мне больше пришлось по вкусу звать его Дон, потому что так было короче. Когда я открывала дверь и слышала, как он лает, наш дом казался мне уже совсем другим. Отец, едва придя домой, надевал на него ошейник с поводком и шел гулять с ним по парку. Иногда он приходил раньше, потому что, по его словам, не верил, что мы с Анхелем выведем пса удовлетворить его естественные потребности и подышать свежим воздухом. В действительности же с этим псом гуляли и мы оба — и я, и Анхель. Во всем нашем районе, пожалуй, не было пса, с которым гуляли бы больше, чем с ним. Через три дня у него уже были резиновая кость и красивенькие миски для еды и питья. Затем для него были куплены подстилка, шампунь и щетка для расчесывания шерсти.

А еще он познакомился с Лаурой. Он обнюхал ее, завилял хвостом и пошел вместе с нами в направлении хореографического училища. Мы пошли не по окраине парка, как ходили раньше, а прямо через его центральную часть, потому что теперь с нами был Дон и он мог нас защитить. Темнота нас уже не пугала, и казалось, что луна нам улыбается.

Через неделю у меня вошло в привычку ходить на встречу с Лаурой вместе с Доном. Я обычно становилась вместе с Доном рядом с магазином «Зара» напротив обувного магазина, а когда Лаура проходила мимо нас, мы догоняли ее, и я первой заговаривала с ней. Лаура позволяла Дону лизать ей руки и даже лицо. Она была доброй девушкой, и ей хотелось, чтобы окружающий ее мир не был ни сложным, ни странным. В этом она была похожа на моего отца. Я не надеялась, что она станет делать какие-то решительные шаги по направлению к моему отцу, а потому мне нужно было подталкивать их друг к другу, и этому дню предстояло стать днем, когда ситуация еще немного упростится.

Мы шли рядом, и я сказала, что буду ждать ее после окончания занятий не на улице, а в баре, находящемся на углу улицы в сотне метров от хореографического училища. Я сказала, что мне хочется сделать ей сюрприз и что это не займет много времени. Лаура погладила Дона и зашла в училище. Ее волосы, собранные сзади в хвост, подрагивали на спине — идеально прямой спине балерины.

32

Лаура и момент истины

Дон был привязан к дереву у входа в бар и сидел на задних лапах. Я заметила, что, когда я проходила мимо него, он проводил меня взглядом, почти не поворачивая при этом головы. Он не принадлежал к числу обычных собак, которых все хотят погладить. Прямоугольное туловище, длинные лапы, длинная косматая шерсть, из-за которой почти не было видно глаз. Он был из числа тех существ, к которым нужно как следует привыкнуть, чтобы они тебе понравились и полюбились. У одного из наших соседей по тому дому, в котором мы жили в Эль-Оливаре, была беленькая собачонка с очень короткой шерсткой, розовой мордочкой и короткими лапками. Она чем-то напоминала поросенка. Все, кто проходил мимо нее, наклонялись и гладили ее по спинке, а она останавливалась, чтобы позволить приласкать себя. Дон ничего ни от кого не ждал. Он просто выполнял свой долг: сидел привязанным к дереву, раз уж хозяйка соизволила его к нему привязать.

Едва войдя в бар, я невольно попятилась. Рядом с Вероникой сидел юнец лет пятнадцати. Этот шаг назад я сделала машинально: я знала, что не смогу удрать, потому что мне не позволила бы этого сделать Вероника. Кроме того, сделать это не позволила бы себе и я сама.

Вероника поднялась со стула и пошла мне навстречу. Она жестом указала на массивный деревянный стол с такими же массивными деревянными стульями, за которым сидела с этим юнцом. Когда она отодвинула один из них, предлагая сесть, мне показалось, что все вокруг меня поплыло.

— Я обещала, что сделаю тебе сюрприз, — сказала Вероника. — Вот это и есть мой сюрприз, — добавила она, беря юнца за руку и заставляя его привстать.

Ему же, похоже, не хотелось на меня смотреть и не хотелось со мной здороваться. Ему не хотелось здесь находиться. Вероника манипулировала им, как тряпичной куклой. Его куртка с капюшоном висела на спинке стула. Он был одет в джинсы и черно-белый полосатый свитер. У него были изящные ушки и красивые наивные глаза — как будто он из возраста трех лет сразу перескочил в пятнадцать. Для Вероники же он остался трехлетним ребенком. Он попытался взять куртку и уйти, но Вероника вырвала куртку у него из рук.

— Куда это ты собрался? Сядь. Это Лаура, а это Анхель, — сказала Вероника. — Ангелочек,[3] — добавила она, ласково потрепав юнца по щеке.

Анхель по-прежнему старался на меня не смотреть. Вероника же, наоборот, пристально посмотрела мне прямо в глаза.

— Анхель — твой брат. Настал момент истины.

33

Лаура, не расспрашивай о нем

Мне очень хотелось получить какие-нибудь доказательства, с помощью которых я могла бы раз и навсегда установить, кто я такая. Меня терзало любопытство. Если бы Вероника и в самом деле была моей сестрой, а этот худосочный юнец — моим братом, моя жизнь была бы совсем другой. У меня был бы отец — персонаж, которого я иногда видела дома у своих подруг. Я даже не представляла себе, как вообще живется в доме, в котором есть мужчина. Лили запрещала маме приводить к нам домой своих любовников, поэтому мама периодически жила некоторое время отдельно. Иногда она уезжала вместе со своей подругой в Таиланд. Лили говорила, что у моей мамы в руке дырка, через которую утекают деньги, и что она транжирит то, что мы зарабатываем благодаря магазину. «Хорошо, что у меня есть ты», — говорила мне Лили. Она не осознавала, что мама для меня всегда на первом месте и, как бы она ни поступала, я всегда буду на ее стороне.

Как бы там ни было, теперь я смотрела на нашу семью уже другими глазами. Я не видела в ней того, что называют «семейным сходством». У нас считалось, что я похожа на своего отца, у которого были голубые глаза и скорее светлые, чем темные, волосы. Однако до того момента, когда я увидела отца Вероники возле такси, на котором он подвез ее к хореографическому училищу, я воспринимала своего отца как призрак, который оплодотворил мою мать, как нечто мимолетное, как метеор, который породил новую жизнь в этом доме и полетел себе дальше. Я никогда о нем никого не расспрашивала, я спокойно воспринимала ситуацию в нашей семье такой, какая она есть. Теперь же мне было уже мало того, что я знала, меня раздирало любопытство, и я решила попытаться навести справки о своем отце. У Кэрол были отец и мать, у Альберто II — Альберто I (я когда-то была знакома и с его матерью). Я никогда не чувствовала себя таким чужаком в кругу ближайших родственников, как на свадьбе Альберто II.

Эта свадьба была полной неожиданностью, и мы с Лили воспользовались ею как поводом для того, чтобы купить себе супермодные платья. Мама надела невероятно красивую манильскую шаль. Альберто II был очень молчаливым. Говорил он мало, а думал много. Заставить его совершить какую-либо оплошность было практически невозможно. Он всегда внушал мне уважение. Он писал диссертацию по математике уже лет десять. Волосы у него были кудрявыми и растрепанными, как у его отца, нос — тонким и прямым, как у его отца, глаза — круглыми, как у его отца, ноги — длинными и худыми, как у его отца… Со стороны казалось, что он клон своего отца и что матери у него никогда и не было. А еще казалось настоящей тайной то, как столь молчаливому человеку удалось завоевать сердце такой развязной девушки, какой была его невеста: она, например, выхватила микрофон у солиста нанятого на свадьбу ансамбля и принялась петь сама. Поначалу ей много аплодировали, поскольку пела она, в общем-то, неплохо, однако мы все-таки предпочли бы послушать профессионального певца, после каждой песни которого — и это самое главное — не было необходимости хлопать с таким показным энтузиазмом, а потому мы могли бы немного расслабиться. Кто-то даже сказал, что она решила выйти замуж только ради того, чтобы попеть на своей свадьбе. Пока невеста пела, мы — все остальные девушки и женщины — танцевали по очереди с Альберто II, чтобы чем-то его занять, а когда он не танцевал, то пил и зачарованно смотрел на свою супругу, которая все больше воодушевлялась и завладевала всеобщим вниманием.

— Она красивая, — сказала я, садясь рядом с ним и тоже начиная глазеть на невесту.

У Альберто II было больше морщин, чем я когда-либо у него видела, а глаза чрезвычайно сильно блестели. Вид у него был такой, как будто он услышал от своей невесты «да» совсем недавно.

— Не думаю, что смогу сделать ее счастливой. Посмотри на нее повнимательнее.

Я посмотрела на нее с максимальной внимательностью. Она пела какую-то песню в стиле «ранчера», а солист нанятого на свадьбу ансамбля танцевал с ее подругами.

— Она уже сейчас чувствует себя счастливой, разве ты не видишь? Да и ты тоже. Вы сделали очень важный шаг, вы поженились. Когда люди женятся, у них для этого имеется какая-то причина. Возьмем, к примеру, моих родителей. Они ведь не поженились.

— А ты откуда это знаешь?

У него из рук выскользнул бокал с шампанским, и я, поймав этот бокал на лету, засмеялась.

— Это все знают. Мама — мать-одиночка.

— А та, вторая, тоже? — спросил он.

— Какая еще вторая? Кто это?

Он уставился на меня с таким видом, как будто о чем-то напряженно размышлял. Его буйные кудрявые волосы, которые парикмахерше удалось перед свадьбой кое-как утихомирить, теперь торчали во все стороны еще больше, чем раньше.

— Ты что, не видишь, что я пьян? Не задавай мне никаких вопросов.

Он поднялся со стула. Я схватила его за рукав и слегка потянула обратно.

— Ты был знаком с моим отцом?

— Нет!

Чтобы избавиться от меня, он заторопился, но я чуть ли не бегом последовала за ним.

— Ты никогда его не видел?

Дядя пытался уйти от меня, шарахаясь из стороны в сторону, пока, наконец, не столкнулся с одним из официантов, в результате чего опрокинул целый поднос с бокалами, и мне пришлось оставить его в покое.

Мама и Лили с беззаботным видом пили шампанское. Они были в кругу близких родственников, среди своих. Лили ездила туда-сюда на своем инвалидном кресле, наталкиваясь то на одного гостя, то на другого. Альберто I в конце концов удалось пересадить ее в обычное кресло, чтобы она никому не мешала и никого не сбила с ног, но ее инвалидным креслом тут же завладели дети, и стало еще хуже.

Изрядно попотев, пересаживая Лили из инвалидного кресла в обычное, дядя Альберто вышел в сад перевести дух. Я взяла два бокала шампанского и протянула один из них ему.

Он погладил меня по голове.

— Спасибо, — сказал он. — Хоть кто-то помнит о своем крестном отце.

— Это невероятная свадьба.

— Да, невероятная, — кивнул дядя Альберто. — Не нужно быть ясновидящим, чтобы предвидеть крах, — добавил он, указывая на невесту.

— Ну, если они решили пожениться, это означает, что они верят в свое совместное будущее.

Дядя Альберто со своим высоченным ростом, пиджаком старинного покроя и длиннющими седыми кудрями был чем-то похож на дирижера оркестра. Он сделал жест, означающий, что дело уже сделано и остается только ждать, чем все это закончится.

— А вот мне хотелось бы, чтобы мои родители поженились или чтобы я хотя бы была знакома со своим отцом, — сказала я. — Ты знал его? Каким он был?

— Вот этого я уж никак не ожидал, — буркнул он себе под нос и, обращаясь ко мне, спросил: — Хочешь еще шампанского?

Он ушел за шампанским и не вернулся. Я, дожидаясь, видела, как он разговаривает то с одним гостем, то с другим, как он с кем-то танцует. Дядя Альберто был любезным и веселым, он всегда пребывал в хорошем расположении духа. Впрочем, я встречалась с ним только лишь на мероприятиях подобного рода. Неизменно хорошее настроение, солидный возраст и очки в никелированной оправе — вот, пожалуй, и все, что отличало дядю Альберто от его сына.

Я зашла в зал и стала танцевать с ним.

— Я так и не узнала, был ли ты знаком с моим отцом.

Я произнесла эти слова таким серьезным тоном, что он понял: легко от меня отделаться не удастся.

— Не хочу тебе врать. Я с ним знаком не был.

Я позволила ему уйти. Выпив еще пару бокалов шампанского — я в этот день пила явно больше, чем обычно, — я спросила у матери Кэрол, была ли она знакома с моим отцом.

Кэрол надела на свадьбу платье, которое предоставила ей фирма, занимающаяся пошивом супермодной одежды. Моей двоюродной сестре не приходилось покупать себе много платьев, поскольку ей как актрисе, играющей в очень популярном телесериале, предоставляли для съемок дорогие платья, а она их попросту не возвращала. Сегодняшнее платье было розовым и полностью состоящим из маленьких матерчатых бутонов роз. Волосы у Кэрол были распущены, и, когда она, танцуя, делала резкий поворот, они обволакивали ее лицо шелковистой вуалью. Она не смогла пойти вместе со всеми в церковь, потому что как раз в это время у нее были съемки. Все отнеслись к этому с пониманием. Она была самой знаменитой личностью в кругу наших родственников и на этой свадьбе. Вокруг нее всегда крутилось так много людей, что нам с ней никак не удавалось перекинуться и парой фраз, а потому когда я увидела, что она подходит ко мне с двумя бокалами шампанского в руках — точно так же, как я подошла к Альберто I в саду, — это мне весьма польстило.

Она сказала, что я очень красивая, хотя мне в парикмахерской всего лишь собрали волосы на затылке в пучок, отчего я стала похожей на куклу. Она же даже свое платье, состоящее из тряпичных розовых бутонов, носила легко и непринужденно. Я искренне ею восхищалась.

— Мы с тобой уже давненько никуда не ходили вместе и не разговаривали, — сказала она.

Я напомнила, что в последний раз мы виделись, когда я приходила к ней на телевидение, и это стало для меня грандиозным событием, потому что я познакомилась почти со всеми актерами, снимающимися вместе с Кэрол в телесериале, и поболтала с ними в кафе на телецентре. Я сказала Кэрол, что она самая красивая из всех актрис и что она играет в сериале лучше всех. Она взяла мою руку и сжала ее. Мы с ней некогда прошли вдвоем через кое-что такое, что объединило нас на всю оставшуюся жизнь. Она как-то раз сказала мне, что среди всех наших близких родственников я — единственный человек, который не отличается присущей всем остальным болтливостью и умеет держать язык за зубами. Когда нам было по пятнадцать лет, я помогала ей делать аборт в квартире, в которой в одной из комнат стояла кушетка. Я никогда раньше не видела так много крови и не испытывала такого страха, однако я поклялась ей, что буду держаться, и держалась до тех пор, пока не удалось остановить у нее кровотечение. Она была так слаба, что мы не смогли из этой квартиры выйти. Мне пришлось позвонить ей домой и сказать, что она со мной у одной из моих подруг и что мы останемся здесь ночевать. Я пользовалась репутацией девочки серьезной и ответственной, а потому мне поверили. На следующий день она, придя домой, сказала, что спала в спальном мешке и простудилась, и ей позволили провести один день дома в постели. Мы с ней об этом впоследствии никогда не говорили. Делали вид, что ничего не было.

Кэрол сделала глоток и негромко сказала:

— Перестань расспрашивать насчет своего отца. Мы все сегодня пьем. Оставь это на другой день.

— Почему?

— Послушайся меня. Пожалуйста, послушайся. Не понимаю, что это тебе вдруг пришло в голову интересоваться своим отцом.

— Почему ты этого не понимаешь?

— Ты им раньше никогда не интересовалась.

— Если бы ты была на моем месте, то поступила бы так же, как я.

Кэрол, осознав, что на ее лице появилось выражение недовольства, сильного недовольства, тут же так легко изменила его, как будто оно было сделано из мягкой резины. Наверное, именно благодаря этой способности она и была одной из самых высокооплачиваемых актрис, которые снимались в телесериале. Теперь ее лицо излучало веселье, и если бы на нас посмотрели со стороны, то подумали бы, что мы болтаем о кавалерах.

— Я ничего не знаю, однако я не дура, и ты тоже старайся дурой не быть. Старайся делать все незаметно. Первое, чему я научилась на съемках сериала, так это тому, что нужно скрывать свое любопытство и желание что-то узнать. Никто не любит умных и смышленых.

Я если и работала, то только в нашем магазине, а потому мне никогда не приходилось соперничать с коллегами, я никогда ни с кем не конкурировала. Тяжелый жизненный опыт у меня почти отсутствовал, и самым умопомрачительным событием, с которым мне довелось столкнуться, был как раз жуткий аборт Кэрол. Следующим наиболее волнующим событием было появление в моей жизни Вероники и того омута сомнений, в который я теперь погружалась. К кому мне прислушаться? К малознакомой Веронике или к моей любимой Кэрол, которую я знала с раннего детства? Кэрол желала мне добра, а Вероника, похоже, и сама не знала, что ей от меня нужно. Единственное, что я знала, — так это то, что вплоть до сего дня наша семья была вроде бы нормальной.

34

Лаура, тебе нужно успокоиться

Лили и мама заявили мне, что я стала слишком нервной и допускаю оплошности в управлении магазином. Я не помнила, чтобы я допускала какие-то оплошности, однако они потому и называются оплошностями, что человек их не замечает. Анна сказала, что в подобных случаях лучше всего обратиться за помощью к соответствующему врачу. Она знала одного высококвалифицированного психиатра — доктора Монтальво, — который мог помочь мне свыкнуться со статусом дочери матери-одиночки.

Возражать было бесполезно, потому что получалось трое против одной. Кроме того, я привыкла слушаться бабушку во всем, и мне никоим образом не хотелось с ней ссориться. Я считала, что лучше уступлю ей, чем буду чувствовать ее недовольный взгляд. Все считали ее очаровательной. Она такой и была, причем порой до невообразимых пределов, но отнюдь не всегда. Она могла также и давать волю своему гневу до невообразимых пределов, и я — с тех самых пор, как стала что-то соображать, — предпочитала ее не злить. Поэтому я позвонила в хореографическое училище, сообщила, что проводить занятия в этот день не смогу, и мы отправились к доктору Монтальво. Я не смогла предупредить об этом Веронику и, выйдя, увидела, что она стоит и ждет меня на тротуаре вместе с Доном. Она правильно оценила ситуацию и не стала ко мне подходить, но пошла в некотором отдалении вслед за нами и шла так почти до дверей консультации, отчего я стала еще больше нервничать, опасаясь, что Лили ее заметит. Была Вероника мне сестрой или не была, Лили мне этого никогда бы не простила. Доктор Монтальво поздоровался со мной за руку, и я почувствовала, что руки у меня слегка дрожат. Задержав мою руку в своей и даже прижав ее второй рукой, он улыбнулся мне улыбкой, от которой у меня на душе стало спокойнее. Он предложил мне присесть и придвинул инвалидное кресло Лили к своему столу.

— Видишь ли, человек очень легко может вбить себе что-то в голову и войти в состояние улитки, — сказал он мне. — Ты поступила очень правильно, приведя ее сюда, потому что сейчас у нас пока еще есть возможность вытащить ее из этого состояния, — добавил он, обращаясь на этот раз к моей бабушке. — Переживать пока что не о чем.

Потом доктор сказал, что ему нужно поговорить со мной наедине, однако не стал выдворять Лили, а просто мы с ним вдвоем перешли в другой кабинет.

Там он сказал мне, что имеет значение только настоящее и что то прошлое, которое я уже не могу изменить, продлить и к которому не могу вернуться, значения не имеет, поскольку оно уже перестало быть реальностью. Я не могла снова стать маленькой девочкой и вернуть себе отца: это попросту невозможно. Что у меня было настоящего, реального — так это моя бабушка и мама. Именно они сделали меня счастливой и дали мне возможность стать красивой взрослой девушкой, какой я сейчас есть… Его слова вместо того, чтобы подбодрить, наоборот, подействовали на меня удручающе.

— Выкинь из головы этих призраков, иначе в конце концов сойдешь с ума. Живи своей сегодняшней жизнью, смотри в будущее, прошлое изменить уже нельзя. И будь осторожнее в выборе друзей, потому что в их число могут попасть люди, которые станут морочить тебе голову своими нелепыми фантазиями.

Он примерно три четверти часа обрабатывал своими разглагольствованиями мои мозги — мозги, в которых уже были Вероника, Анхель, Дон и мои предполагаемые родители, с которыми я пока не познакомилась. Все они не являлись для меня прошлым — они были для меня скорее будущим.

Доктор Монтальво прописал мне какие-то витамины и таблетки, чтобы я спала крепче, потому что, хотя доктор и верил, что я сплю хорошо, он, по его собственным словам, заметил по моим глазам, что я не высыпаюсь. Лили взяла рецепты и сказала, что позаботится о том, чтобы я принимала эти лекарства.

35

Вероника наблюдает за Лаурой

Лаура вышла на улицу намного позже, чем обычно, причем вышла не одна. Она толкала перед собой инвалидное кресло на колесах и смотрела исключительно прямо перед собой, тем самым давая понять, что сегодня мне нельзя провожать ее в хореографическое училище. Мне пришлось придержать Дона, чтобы он не бросился к ней. Когда он начал лаять, я быстренько повернулась к витрине и сделала вид, что разглядываю ее. Вся та сила, которой у Лили уже не было в ногах, была у нее в голове, и она замечала вокруг себя буквально все. Ей ведь уже много лет приходилось тянуть за уши по жизни незамужнюю дочь и то ли украденную, то ли купленную внучку, и это заставляло ее никогда не терять бдительности и постоянно быть начеку. К ней подходили поздороваться какие-то прохожие, и тогда она придавала своему лицу добродушное выражение и отвечала на приветствия певучим голоском, чем-то похожим на голос капризного ребенка. Я пошла вслед за ней и Лаурой, держась от них на расстоянии.

Лаура в этот раз надела не туфли на высоких каблуках, а сапожки на толстой резиновой подошве, которые надевала, когда ей нужно было идти полчаса пешком до хореографического училища. Однако сегодня она, похоже, занятия по балету проводить не собиралась. Она время от времени наклонялась к бабушке и обменивалась с ней несколькими фразами. Иногда они останавливались перед какой-нибудь витриной, чаще всего мехового или обувного магазина, чтобы, по-видимому, сравнить ее с витриной своего собственного. Далеко не раз сотрудники этих магазинов, взглянув через окно на улицу, узнавали донью Лили и выходили ее поприветствовать. Лили отвечала им тем же голосом капризного ребенка. Она и Лаура спустились до улицы Серрано и затем поднялись до улицы Хуан-Браво. Я была уверена в том, что Лаура чувствует, что мы с Доном идем сзади, в паре десятков метров от нее. Она, по-видимому, слышала, как Дон иногда лает, а также — возможно! — слышала мои шаги и ощущала мое присутствие. Они выпили в уличном кафе по чашечке кофе, а Лили еще и съела пирожное, и, дойдя до улицы Генерала Диаса Порлиера, остановились перед хорошо знакомым мне домом. Лаура краем глаза посмотрела на меня и Дона.

Я прекрасно знала этот дом: здесь на пятом этаже располагалась консультация доктора Монтальво. В этом я была абсолютно уверена. Возможно, это было всего лишь совпадением и они пришли сюда к кому-то другому, однако такое совпадение казалось мне крайне маловероятным. Они, скорее всего, пришли в ту же самую консультацию, в которую когда-то ходила мама. У меня возникли нехорошие подозрения. Кто был в данном случае пациентом — донья Лили или Лаура? Не знаю почему, но я вдруг стала очень живо представлять себе, как доктор Монтальво говорит Лауре о том, что весьма целесообразно стремиться не знать слишком много и что грешно и аморально подозревать кого-то, а особенно тех, кто любит тебя больше всего, кто заботился о тебе и кто помогал тебе стать тем, кем ты сейчас являешься. Меня не удивило бы, если бы он сказал, что у нее проявляются симптомы расстройства психики.

Я не смогла дождаться, пока они оттуда выйдут. Отец ждал нас на остановке такси возле площади Колумба, чтобы отвезти Дона домой. Поэтому я отправилась туда и уехала вместе с отцом и Доном. На этот раз Дону пришлось ехать не на переднем, а на заднем сиденье.

— Папа, почему мама ходила к психиатру?

— У нее были проблемы. Ну, ты помнишь о ее одержимости одной идеей.

— Да, помню. Но почему она ходила именно к тому психиатру, к доктору Монтальво?

— Он очень хороший специалист, нам его порекомендовали. Однако Бетти была очень упрямой и через некоторое время не захотела к нему ходить. Она предпочитала оставаться в том психологическом состоянии, в котором пребывала.

— А кто вам его порекомендовал? Какой-то другой врач?

Отец поправил очки: он установил их точно на переносицу.

— Теперь это уже не имеет значения. Тогда — имело, и даже слишком большое значение. Я разозлился, когда она перестала к нему ходить, и до сих пор еще злюсь. Я уверен, что Бетти заболела оттого, что слишком много размышляла, слишком много переживала. Страдание вредит сердцу. Если бы она продолжала ходить к доктору Монтальво, если бы она его послушала, то, вполне возможно…

Отец так увлекся воспоминаниями, что даже не заметил, как случайно включил фары.

— Я в это не верю, папа. Кроме того, мама была свободнее, чем многие другие люди. Даже доктор Монтальво — и тот не смог навязать ей свое мнение.

Отец посмотрел на меня таким долгим взглядом, что пришлось показать ему рукой, чтобы он смотрел на дорогу.

— Мне кажется, ее отвела к нему Анна, — сказал он. — Тогда годились любые способы.

Похоже, когда-нибудь мне придется сходить к Марии, помощнице детектива Мартуниса, чтобы сказать ей, что, по моему мнению, кусочки пазла начали притягиваться друг к другу, как обычные и намагниченные железки, и что она была права и в один прекрасный день все займут свои места: и каждая звездочка, и каждая планета со своими спутниками, и каждые отец и мать со своими детьми, и каждый ребенок с людьми, которые его вроде бы любят.

36

Лаура в голубой комнате

Как только я начала чувствовать себя плохо, Лили и мама решили, что меня лучше переселить в голубую комнату, находящуюся в глубине нашей квартиры. Там, по их мнению, мне будет спокойнее, там я не буду слышать ни скрипа колес инвалидного кресла Лили, ни шума пылесоса, ни звуков, доносящихся с улицы. Они сказали домработнице, чтобы она ни в коем случае не открывала дверь в эту комнату. Мне бабушка заявила, что в моей жизни сейчас настал странный период, что я слишком уж беспокоюсь по поводу своего отца и что это беспокойство может стать хроническим. Мне же самой казалось очень даже нормальным и естественным то, что мне хочется узнать, кто был моим отцом. Впрочем, конечно же, дело было не только в этом, но и во всем том, что рассказала Вероника о моем настоящем происхождении. Охватившие меня сомнения не давали мне жить спокойно, я испытывала необходимость узнать правду, и иногда мне хотелось взять быка за рога и напрямик спросить Лили и маму, однако я не делала этого, потому что не хотела их обижать. Если они узнают, что у меня возникли подобные подозрения, то станут относиться ко мне уже совсем по-другому. Они спросят, что они мне такого плохого сделали, что я верю какой-то малознакомой девушке больше, чем им, — людям, которые меня растили, оберегали от всевозможных опасностей и лечили, когда я болела. Они не могли себе даже представить, какие душевные страдания я испытываю оттого, что, с одной стороны, продолжаю любить их так же, как любила раньше, но при этом смотрю на них уже как на чужих мне людей.

Голубая комната была предназначена для гостей. А еще Лили использовала ее летом для своего послеобеденного отдыха, потому что это было самое прохладное помещение нашей квартиры. Стены этой комнаты были выкрашены в голубой цвет, а занавески в ней были белыми, и поэтому, когда их раздувал ветер, казались белыми облачками на голубом небе. Эта комната была очень приятной, и Лили с мамой решили перенести туда мой письменный стол, мою одежду, мягкие кресла с обивкой из бархата и книги. Чтобы выздороветь, я должна была пройти курс лечения, предложенный доктором Монтальво. Работа в нашем обувном магазине, занятия с учениками в хореографическом училище, различные беспокойства и тревоги расшатали мне нервы. Лили сказала, что я совершаю какие-то странные поступки — например, ношу в сумке фотографии, которые взяла из альбома. Зачем мне понадобились эти фотографии? Их ведь поместили в альбом, чтобы мы все могли их там рассматривать всегда, когда захотим. Они не предназначены для того, чтобы таскать их с собой и рано или поздно потерять. Лили, похоже, была в чем-то права насчет моего состояния, потому что я с каждым днем соображала все медленнее и медленнее и чувствовала себя все более и более слабой. Я не хотела никого ни в чем винить, однако приходилось признать, что Вероника и ее предположения подорвали мою нервную систему.

37

Вероника и прекрасная жизнь

Я уже и сама не могла понять, какое будущее кажется мне привлекательным. Кем же мне стать? Врачом? Лечить людей? Стать врачом, чтобы мама, если бы она была жива, могла мною гордиться? Мне раньше даже в голову не приходило, что наша прежняя жизнь была вообще-то прекрасной. Я всегда считала, что мы не были достаточно счастливыми из-за одержимости моей мамы, из-за моей якобы существующей сестры, из-за того, что нам вечно чего-то не хватало, из-за того, что мы не такие, как все. Теперь же, когда эта прежняя жизнь навсегда ушла вместе с мамой, мне казалось, что она не могла быть другой и что любая другая жизнь не была бы лучше, чем эта. Я чувствовала себя счастливой оттого, что моя прежняя жизнь была именно такой. Теперешняя моя жизнь казалось мне пустой, холодной и мрачной — как темнота зимней ночи, на которую я смотрела через окно автобуса, что вез меня домой.

Поэтому когда неожиданно появился со своим мотоциклом мой бывший приятель Матео, вынырнул из моей удивительной прежней жизни, тесно связанной с моей — тогда еще живой — мамой, вынырнул, как из облака густой пыли, я была уже совсем не такой, как прежде. Мне уже не нужно было скрывать, что у меня больная мама, я уже ничего не замалчивала, не притворялась, не разыгрывала никаких спектаклей. Все стало абсолютно настоящим.

Я увидела его на мониторе домофона, когда сняла трубку, чтобы ответить на звонок. Сначала я подумала, что это почтальон с заказным письмом или бандеролью. Он стоял, повернувшись чуть-чуть в сторону, и смотрел вниз. На мониторе домофона были видны лишь его взъерошенные волосы.

— Можно мне зайти?

Он не сказал, кто он такой: видимо, считал само собой разумеющимся, что я его очень хорошо помню. На часах было десять утра. Он, наверное, также считал само собой разумеющимся, что я не встаю по утрам рано. Я только что занималась тем, что пила кофе, застилала постели и думала о заказах, которые мне надлежало выполнить, и о предстоящей встрече с Лаурой. Я думала об этом, чтобы не думать о маме. Иногда мне начинало казаться, что она все еще лежит в больнице, мне не верилось, что ее больше нет, и Анна посоветовала мне сходить на прием к доктору Монтальво. Я сказала ей, что, возможно, схожу, а сама при этом мысленно представляла себе, как она лежит на подушках, расшитых национальными узорами, в комнате Греты. Точно так же, как я когда-то нашла в сарае Анхеля, я теперь должна была найти Лауру. Хотя никто и не возлагал на меня такой обязанности, даже мама, — судьба сама сунула мне под нос тот злополучный портфель из крокодиловой кожи и фотографию некой девочки, и теперь я уже не могла повернуть назад, не могла оставить все так, как есть.

— Заходи, если хочешь, — сказала я.

Я выглядела просто ужасно в толстом свитере, натянутом поверх пижамы. Отопление еще не включили, и я сейчас проветривала дом так, как это делала мама: она иногда проветривала его с раннего утра до полудня. Белые цветы, которые мне когда-то подарил учитель философии в качестве компенсации за не очень, мягко говоря, хорошо проведенное с ним время, стояли в вазе в центре стола из красного дерева уже полностью засохшие и сморщившиеся, и с них время от времени падал очередной лепесток. Я не стала расчесываться, вообще не стала приводить себя в порядок. Мое мировоззрение изменилось.

Матео же, наоборот, по-прежнему выглядел «на все сто», без каких-либо огрехов. Взъерошенные волосы, неизменная легкая небритость, плащ, доставшийся ему от отца, брюки-дудочки, очень серьезное выражение лица — все это ему очень и очень шло. Я не приняла душ, поэтому, когда он меня целовал, от меня, наверное, не очень хорошо пахло. Он уткнулся носом в мои распущенные волосы, и я почувствовала, что он вдыхает мой запах. Меня разозлило, что он прижался ко мне, не спрашивая разрешения, причем тогда, когда пахло от меня не очень хорошо.

— Хочешь кофе? — спросила я, заводя его в кухню.

Я понимала, что обстановка там не самая уютная в мире. На полу валялась куча грязного белья, которое я как раз собиралась запихнуть в стиральную машину, в раковине стояли грязные тарелки и сковородка, а на рабочем кухонном столе — немытые стаканы.

— Я не знал, застану ли тебя дома.

— Если кто-то и любит вставать с утра пораньше, то не я.

Матео еле заметно улыбнулся. Он никогда не улыбался широко, потому что иначе утратил бы свойственный ему таинственный вид и превратился бы в обычного добродушного и веселого парня — такого, каких много.

Я взяла из шкафа первую попавшуюся чашку — не стала выбирать покрасивее — и, налив в нее кофе из кофейника и молоко из стоявшего в холодильнике пакета, поставила чашку в микроволновку. Потом я указала Матео на стул, но он предпочел сесть на табурет. Он все еще не снял свой плащ. Я надела резиновые перчатки и принялась мыть сковородку.

Когда кофе нагрелся и я его достала, Матео взял чашку обеими руками и стал дуть на кофе, потому что он показался ему слишком горячим. Потом он начал отхлебывать его из чашки, глядя то на меня, то на виднеющиеся за окном деревья.

— Местечко здесь, похоже, очень тихое, — сказал он.

— Как видишь, — кивнула я.

— А где твоя мама? Ушла на работу?

— Ее здесь больше нет, — сказала я, резкими движениями снимая перчатки и бросая их в раковину.

Он посмотрел на меня, не зная, что и думать, — а может, думая совсем не обо мне. Я привыкла считать, что люди, которые смотрят на меня, думают обо мне, однако в действительности они порой думали о чем-то совсем другом.

Моя догадка оказалась в данном случае правильной: Матео думал о чем-то своем. Он распахнул плащ, под которым оказался свитер черного, его любимого цвета, и достал из внутреннего кармана конверт.

— Это приглашение на свадьбу.

Я даже пальцем не пошевелила, чтобы его взять. Я стояла, опершись на столешницу. Потом я наклонилась, чтобы положить белье в стиральную машину. Матео снова стал пить кофе. Насыпав средство для смягчения воды, я подошла к столу и взяла конверт. Он был сделан из очень хорошей бумаги, похожей на материю. Матео с Принцесской наверняка не будут придерживаться при организации своего бракосочетания скучных общепринятых правил, однако приглашение на свадьбу — это все-таки приглашение на свадьбу. Матео посмотрел на меня немного испуганным взглядом.

— Сомневаюсь, что смогу приехать, — сказала я. — Это слишком далеко.

— Если ты приедешь, мы будем очень рады. Патрисия настояла на том, чтобы я тебя пригласил.

Я представила себе, с каким удовольствием Принцесска воплотит в жизнь свою мечту прямо у меня на глазах.

— Я пойду приму душ. Подожди меня здесь.

Я приняла душ и переоделась. Потом выкинула в мусорное ведро увядшие цветы, которые стояли на столе в гостиной, и накрыла кухонный стол скатертью. Положив приглашение на полочку, я сказала, что мне нужно сделать кое-что срочное и что он должен мне в этом помочь.

— Как ты приятно пахнешь, — сказал Матео, когда я обхватила его руками сзади на мотоцикле. Он пододел под свой плащ толстую куртку с капюшоном.

В тюрьме «Алькала-Меко» я попросила позвать Беа — приятельницу «роковой женщины». Когда она пришла, я сказала ей, что да, сейчас не время приема посетителей, но мне нужно поговорить со своей подругой о новой серии косметических средств и это важный вопрос, решить который необходимо в течение ближайших часов. На лице Беа были заметны следы перламутрового крема, который я дала ей в свой предыдущий приход. Я не стала упоминать о деньгах, которые должна была перевести мне «роковая женщина».

— Сейчас выясню. Может, я и смогу что-то сделать, — сказала Беа.

Я прошла через соответствующие пропускные пункты и через час увидела, как в помещение для посетителей вошла «роковая женщина». Волосы у нее стали длиннее, а сама она пополнела. Она больше не была похожа ни на фотомодель, ни на актрису и мало чем напоминала ту изысканную женщину в темных очках «Диор», которая ждала меня около школы «Эсфера», стоя возле «мерседеса».

— Тебе что-нибудь нужно? — спросила я, как только ее увидела. — Кроссовки, какая-нибудь одежда?

— Чем старее будет то, во что я сейчас одета, тем лучше, — ответила она, — потому что в этом случае я не буду вызывать ничьей зависти. Здесь я многому научилась.

Я то и дело посматривала на начавшие появляться у нее морщины. Она взглядом спрашивала меня, зачем я опять сюда приехала.

— Я гляжу, ты не пользуешься кремами.

— Они нужны мне не для лица. Они нужны мне для того, чтобы жить лучше.

— А-а… Беа они очень пригодились.

— Ну так пусть радуется.

— Проблема в том, что я так и не получила триста тысяч песет.

Она посмотрела на меня широко раскрытыми от удивления глазами, а потом, видимо, вспомнила.

— Понимаешь, тут все мысли совсем о другом. Извини. Теперь я понимаю, почему ты ко мне пришла. Я поступила нехорошо. Прямо даже не знаю, что подумает обо мне Бетти. Я могу тебе доверять?

У меня к горлу подступил ком, и я едва смогла говорить. Я наделала очень много дел, о которых мама так и не узнала…

— Мама уже… Ее больше нет.

Я видела свою собеседницу очень нечетко — так, как будто мы обе были под водой.

Она сжала мою ладонь.

— Мне жаль, мне очень жаль… Бедная Бетти!

Ее рука была очень холодной и покрасневшей.

Я прикрыла лицо рукавом куртки и заплакала. «Роковая женщина», сидя напротив меня и положив одну ладонь на другую, спокойно ждала, когда я возьму себя в руки. Когда я убрала руку от лица и вытерла слезы, она очень тихим голосом сказала: «Запомни цифры, которые я тебе сейчас назову. Сходишь в почтовое отделение — я скажу какое — откроешь там мою ячейку. В ней лежит несколько конвертов, возьми из одного из них триста тысяч песет и снова закрой ячейку. Не говори об этом никому».

Она назвала мне несколько цифр, объяснила, где находится почтовое отделение, и сказала, какой номер у ячейки.

— Я очень хочу тебе кое-что рассказать, — сказала я, вытирая слезы, которых вылилось столько, словно у меня не глаза, а водопроводный кран.

Как ни странно, я рассказала о важных событиях своей жизни не подруге Росане, а мало знакомой мне женщине, которая пыталась убить своего любовника.

Когда я вышла на улицу, Матео там уже не было. Он уехал, не дождавшись меня, но я ничуть не расстроилась. Мне нужно было очень многое обдумать. Я дошла до станции и поехала обратно на поезде, размышляя над тем, что ответила мне «роковая женщина». Когда я рассказала о Лауре, она ничуть не удивилась. «Бедная Бетти…» — повторила она. Ей отнюдь не показалось невероятным то, что моя якобы умершая в младенчестве сестра вдруг оказалась живой и здоровой. Но она задумалась, когда я сказала, что не вижу эту свою сестру вот уже несколько дней и мне кажется странным, что она не пришла на очередную встречу со мной, что она боится, как бы ее бабушка и мама не узнали о моем существовании и не догадались о том, в чем она их подозревает, и что они, возможно, отправили ее в какую-нибудь поездку или упрятали в укромное место. Впрочем, как я предположила, Лаура могла и заболеть — или же заболела ее бабушка.

«Роковая женщина» медленно покачала головой из стороны в сторону. По ее мнению, все зависит оттого, как повела себя Лаура. Ей, возможно, уже давно угрожает опасность. Если Лаура рассказала бабушке и маме обо всем, они, конечно же, поймут, что могут ее потерять, — более того, что она может их выдать.

Едва я вышла из поезда, как тут же отправилась в почтовое отделение, о котором мне сказала «роковая женщина». Оно находилось недалеко от центра города, и я пошла туда пешком, размышляя, какие же шаги предпринять относительно Лауры. Я решила, что возьму в ячейке деньги и зайду в обувной магазин в надежде на то, что увижу, как она обслуживает каких-нибудь клиентов, и в этом случае мне не придется предпринимать ничего экстраординарного.

Я испытывала большое облегчение оттого, что наконец-таки решу сейчас проблему зависших в воздухе трехсот тысяч песет. Я подошла к ячейке № 59, набрала код, взяла один из лежавших в ячейке конвертов, закрыла ячейку, зашла в находящийся неподалеку от почтового отделения бар и заперлась там в туалете. Взяв из конверта полагающуюся мне сумму, я некоторое время спустя — когда в почтовом отделении набралось побольше народу — вернула конверт на место. Теперь я могла закупать новые партии товаров и продавать их до тех пор, пока не поступлю на следующий год в университет. Самое главное заключалось не в том, чтобы перестать обманывать свою — пусть даже уже ушедшую из жизни — маму, а в том, чтобы наконец начать заниматься тем, чем, как она думала, я якобы занималась: начать учиться.

Я в течение двадцати минут не сводила взгляда с того, что происходило в обувном магазине, но Лауру так и не увидела. В магазине находились только наемная продавщица и за кассой донья Лили, одетая в свитер с отложным воротником и брюки. Грета, наверное, была в квартире или со своим любовником. А где же Лаура? Может, с ней произошел несчастный случай или она серьезно заболела? Оглядывая магазин в поисках Лауры, я не сразу заметила нечто весьма странное: инвалидное кресло стояло в углу, а значит, донья Лили, по-видимому, сидела на обычном стуле. Однако что меня удивило больше всего, так это то, что она без каких-либо затруднений встала и подошла к стеллажу, чтобы посмотреть цену одной из сумок. Она была довольно высокой и полной, однако без каких-либо аномалий в телосложении. Продавщица быстренько подбежала и накинула ей на плечи шаль. Получается, донья Лили не была инвалидом: она вполне могла ходить.

Мне не очень хотелось слоняться по улице с такой большой суммой денег в кармане, а уж тем более идти через парк в хореографическое училище, где давала уроки Лаура, поэтому я вернулась домой и закончила наведение порядка. Затем осмотрела более внимательно приглашение на свадьбу Матео. Оно было красивым, причем прежде всего за счет высокого качества бумаги. Я положила конверт в укромное место, чтобы использовать его, когда понадобится произвести на кого-нибудь впечатление, а приглашение порвала и бросила в мусорное ведро, решив, что в доме и без этого листочка бумаги полно барахла, на котором собирается пыль. Потом я положила деньги в ящик своего письменного стола под школьные тетради и пошла в комнату родителей. Наконец-то я больше не чувствовала ком в горле и не испытывала жуткого желания умереть. Наконец-то я могла смотреть на мамину норковую шубку, не чувствуя, что мир разваливается на части. Я провела ладонью по «бесподобному меху», как говаривала мама, и надела шубку. В ней меня охватило чувство полного умиротворения — как будто меня укутали все мягкие белые облака, какие только есть на небе. Я достала из кармана шубы деньги и положила их к тремстам тысячам песет под свои школьные тетради, а затем, как будто меня кто-то толкнул, рухнула на кровать и проспала до тех пор, пока Анхель не открыл дверь и не начал шуметь так, словно кто-то ломал мебель и бил посуду. Я встала и пошла вслед за ним в кухню.

— А почему ты так одета? — спросил Анхель, бросая взгляд на шубу.

— Мне кажется, что мать и бабушка Лауры держат ее взаперти.

— Мне поначалу почудилось, что это не ты, а мама.

— Что? Ты слышал, что я только что сказала?

— Сегодня вечером у меня баскетбол. Я не собираюсь идти с тобой ее спасать.

Анхель так быстро пришел в себя после смерти мамы, что меня это даже тревожило.

— Почему ты такой, Анхель?

Он пожал плечами, открыл холодильник, достал пакет молока и поднес его ко рту. Я выхватила пакет у него из рук.

Мне кажется, что он специально сделал это, чтобы спровоцировать меня, так как знал, что я терпеть не могу, когда молоко не наливают в чашку, а пьют прямо из пакета. Мне кажется, он пытался заставить нас жить так, как мы жили прежде.

Администратор хореографического училища, само собой разумеется, в норковой шубе меня не узнала. Она окинула меня с головы до ног одобрительным взглядом: раз в норковой шубе, значит, водятся денежки, а к людям с деньгами она, по-видимому, испытывала невольное уважение.

— Я ищу Лауру Валеро, преподавательницу танцев.

— Хм… С Лаурой у нас проблемы. Она позвонила несколько дней назад и сказала, что сломала ногу и не знает, когда снова начнет проводить занятия. Мы распределили ее учеников по другим преподавателям.

— А-а… Да, это проблема. А звонила она сама?

Администратор наморщила лоб, напрягая память.

— Да, вроде бы сама. Или ее мать. Возможно, что звонила ее мать.

В моем мозгу лихорадочно метались мысли. Похоже, Анхель сказал никакую не глупость и нам и в самом деле нужно спасать Лауру — именно спасать. Впрочем, она, возможно, действительно сломала себе ногу. Мне необходимо отправиться к ней домой. Если я потороплюсь, если поеду на автобусе, то смогу попасть туда еще до закрытия обувного магазина. Я всегда носила с собой в рюкзачке образцы кремов, а потому могла сказать дома у Лауры, что меня прислала фирма, на которую я работаю, чтобы рассказать о новых средствах и показать их образцы.

Я не знала, дожидаться автобуса на остановке или же броситься бежать через парк. В норковой шубе я довольно сильно потела, потому что не привыкла ходить так тепло одетой, и пришлось ее снять и нести в руках. Я не смогла бы вернуться домой, не внеся ясность в ситуацию, и не смогла бы спокойно спать, осознавая, что с Лаурой происходит черт знает что такое, причем во всем виновата я. Если бы я пошла пешком, то, конечно же, не успела бы. Вдалеке появились две яркие точки, которые могли быть фарами автобуса, однако дожидаться его я не рискнула и остановила совершенно случайно подвернувшееся мне в этом малонаселенном районе такси. Светофоры нам благоволили. Я подъехала к дому Лауры за десять минут до закрытия магазина.

Зайдя в подъезд, где жила Лаура, я сказала консьержу, что иду к стоматологу. Хотя это и было маловероятно, но мне показалось, что он меня в прошлый раз запомнил и теперь узнал. Он жестом показал мне, чтобы я проходила. Снова сняв шубу, я пошла вверх по лестнице, потому что лифт здесь был уж очень старым, с двумя дверями — дверью из кованого железа и находящейся за ней деревянной, — и у меня ушла бы целая вечность на то, чтобы их открыть и закрыть. Подойдя к двери квартиры, я надела норковую шубку, чтобы выглядеть лучше, и нажала на кнопку звонка. Мне никто не открыл. Подождав некоторое время, я позвонила еще раз. Опять никто не открыл. Не было слышно даже малейшего шума. Я снова позвонила. Если на ногу Лауре наложили гипсовую повязку, она, вероятно, не может двигаться, однако должны же раздаваться звуки музыки, телевизора, какие-нибудь другие шумы, свидетельствующие о том, что в квартире кто-то есть. Я, осмелев, попыталась докричаться через дверь: «Лаура! Лаура!» Ответа не последовало. Мне не хотелось, чтобы на мои крики вышел кто-нибудь из соседей, ведь они непременно расскажут о том, что слышали и видели, донье Лили, потому что все всегда хотели ей угодить. Вспомнив планировку квартиры, я примерно представила, где находится комната Лауры, и подумала, что, если я встану перед фасадом здания, она меня, возможно, увидит.

Когда я уже собиралась спуститься на улицу, подъехал лифт, заполненный, как белой массой, телом бабушки Лауры, а потому я быстренько поднялась вверх по лестнице на один пролет, стараясь не топать — черт бы побрал эти каблуки! — и, остановившись и прильнув к перилам, прислушалась. На открывание и закрывание дверей лифта и в самом деле ушло немало времени, а чтобы выкатить из него донью Лили — и того больше.

— Мне действует на нервы эта твоя затея с инвалидным креслом. Неужели это так необходимо? — сказала Грета, мать Лауры.

— У меня болят колени, и ты об этом знаешь. Перестань хныкать.

— Имей в виду, что я не собираюсь сидеть дома. Я буду ужинать с Ларри.

— Ты невыносима. Ты никогда не брала на себя ответственность — ни за что-то, ни за кого-то. Если бы не я, из этой малютки не вышло бы никакого проку.

— Ты сама придумала себе эти хлопоты. А мне это не нужно, — сказала Грета.

— Как это не нужно? Подожди, вот доживешь до моего возраста…

— Я никогда не буду такой, как ты, — сказала Грета с какой-то детской запальчивостью, открывая дверь и закатывая инвалидное кресло в квартиру. — Если бы ты не была такой упрямой…

Дверь за ними захлопнулась. Я опустилась на ступеньку, запустила пальцы правой руки себе в волосы и задумалась. Если бы я сейчас вышла на улицу, то не смогла бы снова зайти, потому что консьерж меня уже запомнил. Если бы я попыталась проникнуть в квартиру, это, возможно, только ухудшило бы положение Лауры. Мне никак не приходило в голову, что же еще можно сделать. Я спустилась к двери квартиры. Возле порога пахло духами Греты. Я повесила свой рюкзачок на плечо так, как будто это была сумка, и взяла в руку образцы различных кремов.

К счастью, дверь мне открыла Грета, которой я побаивалась гораздо меньше, чем Лили. Я впервые находилась так близко от нее — на расстоянии менее метра. Можно сказать, лицом к лицу. Ее взгляд был холодным — как будто она родилась в какой-нибудь северной стране, где есть только голые скалы и лед. Тени на ее веках были зеленого цвета, хотя сами глаза не были зелеными. В них не было ничего такого, что могло и в самом деле очаровать Ларри. Я невольно сравнила ее глаза с глазами своей мамы, которые казались золотистыми, когда светило яркое солнце, и становились карими, когда шел дождь. Грета, по-видимому, была красивой в детстве и симпатичной в молодости, но сейчас она была почти уродливой.

Я, делая вид, что не знаю, кто передо мной, сказала, что хотела бы поговорить с Гретой Валеро, и пояснила, что разношу от имени фирмы образцы наших новых товаров самым уважаемым бывшим клиентам.

Ее лицо просветлело настолько, насколько может просветлеть уже довольно сильно увядшее женское лицо.

— Мне очень недоставало ваших изделий, но женщина, которая их приносила, — очень приятная, кстати, — вдруг почему-то перестала ко мне приходить. Что с ней произошло?

Я сказала, что я в нашей фирме новенькая и не имею об этом ни малейшего представления. Грета, не спрашивая у меня разрешения, провела ладонью по меху норковой шубки. У меня на секунду-другую возникло опасение, что она ее узнала.

Я сунула ей в руки первый образец и начала объяснять, как им пользоваться. Грета смотрела на меня, о чем-то напряженно размышляя. Она, видимо, мучилась сомнениями, предложить ли мне зайти в квартиру, но потом все-таки решилась это сделать.

— Так ты говоришь, что следует приложить сверху марлю? — спросила она, заводя меня в свои, как сказала Лаура, «владения».

Она пригласила меня присесть на подушки и прикрыла дверь, а затем зажгла ароматическую лампу и села в позу лотоса. Я, не снимая шубы, стала рассказывать о чудесных качествах кремов и предложила сделать ей массаж лица с использованием крема, изготовленного из рыбьей икры. Она бросила взгляд на мои сапожки.

Предложение сделать массаж лица привело ее в восторг, и она принесла мне ватные диски и тонизирующее средство. Я обмакнула два ватных диска в крем и положила их ей на веки. Откуда-то из коридора донесся шум колес инвалидного кресла, затем раздался мелодичный голос Лили, уговаривающей Лауру:

— Тебе необходимо поужинать!

— Закрой поплотнее дверь, — потребовала от меня Грета.

— Расслабьтесь, — сказала я, игнорируя ее требование. — Думайте только о себе. Представьте, что вы открываете сундук, его крышка очень тяжелая, но в конце концов вам удается его открыть и вы кладете в этот сундук все то, что вас раздражает, все неприятности, которые были у вас в течение этого дня. Складывайте их туда одну за другой, а в самом конце с силой захлопните крышку сундука. Теперь вам беспокоиться не о чем. Думайте только о приятном.

Она вздохнула, и я начала массировать ей лицо, не отводя взгляда от двери. Наконец я увидела, как мимо по коридору прошла Лаура. Я громко кашлянула — раз, другой. Лаура, услышав кашель, вернулась и с неохотой заглянула в комнату. Поначалу она меня не узнала, но затем даже рот раскрыла от удивления. Я приложила указательный палец к губам.

— Кто здесь? — спросила Грета.

— Это я, — ответила Лаура.

— Я сейчас занята, — сказала Грета.

Лаура была одета в незастегнутый халат, накинутый поверх махровой пижамы, и тапочки, похожие на те, в каких ходила дома я. Она зевнула и потерла кулаком глаза.

— Мы сейчас закончим, — сказала я, подавая Лауре знак. Я не была уверена, что она его поняла, но главное заключалось в том, чтобы Лаура осознала, что я пришла сюда ради нее.

Лаура посмотрела направо и пошла легкими шагами налево — туда, откуда и пришла. Через несколько секунд в дверном проеме показались черные колеса инвалидного кресла Лили.

— Что здесь происходит? — спросила она, заглядывая в комнату.

— О господи, я что, уже не могу спокойно сделать массаж? Мама, закрой дверь и займись каким-нибудь делом!

Мне стало страшно — страшно оттого, как на меня взглянула Лили. У меня возникло ощущение, что она обо всем догадалась. Ей явно показалось подозрительным то, что я здесь нахожусь.

— По утрам лучше чередовать его с кремом из водорослей. Если вас заинтересует какой-нибудь наш продукт, вам нужно просто заказать его у меня, и я вам его доставлю.

— Дай мне номер телефона, и я тебе позвоню, — сказала Грета, снимая с век ватные диски. — Как здорово! Ты, может, и не поверишь, но ты сняла у меня с души тяжкое бремя.

Кресло Лили все еще стояло в дверном проеме. Она разглядывала меня, о чем-то напряженно размышляя и, видимо, пытаясь понять, играю ли я какую-то роль в происходящих в последнее время событиях.

— А вам очень помогла бы косметическая маска из глины, — сказала я, обращаясь к ней.

Лили, продолжая о чем-то размышлять, ничего не ответила. Она была похожа на генерала, пытающегося оценить стратегию противника. Она заставила меня нервничать даже больше, чем тот тип, который пытался удрать с шубой моей мамы, больше, чем преподаватель философии. Я не знала, как мне вести себя по отношению к подобным женщинам. Я, конечно, могла бы позвать Лауру и попросить ее уйти отсюда со мной, однако я не была уверена в том, что она согласится, и не знала, какая у них тут дома сейчас ситуация.

— Я закончила, — сказала я, вешая рюкзачок на плечо.

Лили так и осталась в дверном проеме. Я остановилась перед ней, ожидая, что она позволит мне пройти. Ее кресло чем-то напомнило мне танк. Грета стояла за моей спиной. Я заметила, что они обменялись одним из тех взглядов, которые называют многозначительными, потому что один такой взгляд равен разговору в течение часа. Мы стояли так несколько секунд. Грета подошла ко мне ближе, и я невольно вздрогнула, когда почувствовала, как она прикоснулась рукой к моей спине. Она провела по моей спине ладонью сверху вниз и обратно, словно пытаясь что-то вспомнить.

— Мне не нравятся меха, — сказала она. — Они всегда наводят меня на мысли об убитых зверушках.

— Мне они тоже не очень нравятся. Эту шубку мне подарили.

— А дареному коню, как говорится… — присоединилась к разговору Лили, освобождая дверной проем.

Лаура больше не появлялась. Наверное, она, увидев меня, испугалась, поэтому ушла и больше не приходила, чтобы случайно меня не выдать. А еще она, скорее всего, почувствовала в данной ситуации растерянность, потому что наверняка не ожидала увидеть меня у себя дома. Я заметила, что она была бледна, а волосы у нее были такими растрепанными, как будто она только что встала с постели. Возможно, она и в самом деле заболела, например гриппом, однако ногу уж точно не ломала. Иногда люди врут подобным образом, чтобы не давать никаких других объяснений, однако, как бы там ни было, в данном случае ложь о якобы поломанной ноге означала, что, поскольку с такой ногой занятия по балету проводить невозможно, Лауре предстояло сидеть дома довольно долго.

Я, пока шла к двери, пыталась сосредоточиться и уловить какой-нибудь сигнал, который, возможно, подаст мне Лаура относительно того, в каком положении она сейчас находится, — попросту говоря, хорошо ей или плохо (как будто систему обмена условными сигналами можно выработать на ходу за пару секунд!). Бабушка Лауры ехала в своем кресле за мной по пятам. Из кухни донесся какой-то громкий звук — как будто ударились друг о друга две кастрюли. Может, это и был сигнал Лауры?

Выйдя из квартиры и закрыв за собой дверь, я внимательным взглядом окинула пол и слегка приподняла носком сапожка коврик, чтобы проверить, не оставила ли мне Лаура под ним записку. Я делала это очень осторожно и как бы невзначай, потому что чувствовала, что через дверной глазок на меня смотрит Лили.

Пройти мимо консьержа незамеченной мне не удалось: я увидела краем глаза, что он проводил меня взглядом. Выйдя на улицу, я подняла, насколько смогла, воротник шубы и прошлась по тротуару, выискивая взглядом какую-нибудь бумажку, которую могла бы бросить из окна своей комнаты Лаура. Делала я это незаметно, потому что знала, что Лили вполне может не полениться и понаблюдать за мной в окно. Так и не увидев никакой бумажки, я подумала, какое же, наверное, отчаяние охватит Лауру, если она все-таки бросила из окна записку, а я ее не заметила.

Я отправилась домой, чувствуя тяжесть на душе оттого, что ушла и оставила там Лауру одну. У меня появилось жуткое ощущение, что я ее больше никогда не увижу. Придя домой и увидев, что мой уже дня два не брившийся отец сидит и смотрит телевизор, я вспомнила маму и подумала, что попрошу у отца помощи и расскажу ему, что мне удалось обнаружить и в каком состоянии находится его возможная дочь. В этот момент мне казалось, что он вполне способен сесть в такси, поехать к Лауре домой, силой забрать ее оттуда и привезти к нам. Отец уже не был таким вежливым и обходительным, как раньше. Проблема, однако, заключалась в том, что сделать это было не так-то просто, потому что Лили наверняка заранее придумала множество ухищрений, к которым она прибегнет, если подобная ситуация и в самом деле возникнет. Она узнала, что ближайшие родственники Лауры — настоящие родственники! — ее разыскивают, и вряд ли она собирается позволить нам отнять ее — пусть даже не настоящую — внучку, в которую она вложила столько денег и сил. Возможно, она даже вложила в нее немало нежности и любви.

Анхель был еще несовершеннолетним. Кроме того, он вряд ли захотел бы ввязываться в какие-то сомнительные дела. У него уже не было такой юности, как у большинства других подростков. Действовать надо было с умом. Если мама не стала пытаться возвратить себе Лауру — значит, на это имелась какая-то причина. Мама бывала в квартире, находящейся над обувным магазином, а также, возможно, в доме в Эль-Оливаре. Наверное, в ее жизни был момент, в который кусочки пазла почти все заняли свои места — кроме тех, которые относились к Анне.

38

Вероника начинает лучше понимать свою маму

Я была так сильно занята размышлениями над странной ситуацией, в которой, по-видимому, оказалась Лаура, отец был настолько занят своим горем, а мой брат — своей юностью, что и я, и Анхель с отцом забыли вернуть Дона его хозяину. Впрочем, возможно, Анхель и не должен был его никому возвращать. Как бы там ни было, никто из нас троих об этом даже не упоминал. Отцу не составило труда свозить собаку к ветеринару и оформить необходимые документы. Он водил Дона в красивом ошейнике. В такси он установил ширмочку, отделяющую передние сиденья от задних, предназначенных для пассажиров, и это позволило ему возить Дона на переднем правом сиденье. Дон был неприхотливым: он легко приспосабливался ко всему, ел все подряд и никогда не капризничал. Пока ему подстригали шерсть, он спокойно ждал, когда мы закончим. Отец существенно сократил количество пива, которое потреблял, как будто Дон убедил его это сделать. Мне хотелось сказать Анхелю, что он был прав и что папа и вправду снова стал нормальным, но я сдержалась, чтобы не давать брату повода зазнаться. Все были такими умными, все так много знали… Мария, помощница детектива Мартуниса, когда-то сказала мне, что кусочки пазла сами начнут занимать свои места, и она была права. Теперь мне уже не составляло большого труда разобраться, какие шаги следует сделать. Мне не нужно было ломать над этим голову, кусочки пазла задвигались сами, и на переднем плане теперь оказалась моя бабушка Марита. Она представляла собой ключевой элемент, который я до сего момента упускала из виду. Марита была матерью моей мамы, и настал момент выяснить у нее, что же произошло между ними такого, из-за чего ее дочь не любила ее так, как я любила свою маму. Кроме того, мне нужно было выкинуть из головы мысли о гнетущей обстановке дома Лауры, чтобы ощутить в себе силы ей помочь.

Я убедила отца поехать на субботу и воскресенье в Аликанте к моим бабушке и дедушке. Не слушая его возражений, я заявила, что прогулка по берегу моря пойдет всем на пользу. Я также сказала, что Дон будет безумно рад возможности поноситься по огромному пустынному пляжу и что Анхель с удовольствием встретится с друзьями, которых завел в Аликанте прошлым летом. А еще я сказала, что и сама очень хочу туда съездить, и принялась собирать чемоданы. Отцу встреча с Маритой не сулила никаких приятных воспоминаний, и он предложил съездить в какое-нибудь другое место, но я настояла на своем.

Когда мы уже ехали в Аликанте, у меня к горлу вдруг подступил ком и я начала так сильно кашлять, что пришлось остановиться у придорожного ресторанчика с черепичной крышей. Жизнь так неумолимо продолжала свой бег, что это казалось мне невыносимым. Я с горечью думала о том, что хотя мы очень любили маму и тяжело перенесли ее кончину, тем не менее едем сейчас в Аликанте, куда мама ездить не любила, да еще и едем с новым членом семьи, Доном, с которым она даже не была знакома. Пришла ли она к пониманию того, что ее сын — юный мудрец? Я зашла в туалет и там расплакалась: душевная боль выходила из меня через слезы.

Хотя я и умылась, по мне было видно, что я выплакала столько слез, сколько их вообще можно выплакать за пять минут. Ни отец, ни Анхель, стоя у прилавка, не стали пялиться на мое заплаканное лицо. Они прекрасно понимали, что со мной происходит, потому что примерно то же самое происходило и с ними.

Бабушка и дедушка нас ждали: в духовке подогревалось какое-то блюдо, приготовленное из риса. Марита вышла нас встречать заплаканная. Для нее, по-видимому, было ужасно, что на этот раз мы приехали уже без ее дочери. Однако жизнь, несмотря на все наши страдания, продолжалась, и остановить ее было невозможно. Она продолжалась, продолжалась, продолжалась… Все галактики, казалось, вращались с огромной скоростью, двигаясь в направлении какого-то места, которого в действительности, возможно, даже не существовало.

Для бабушки с дедушкой стало неожиданностью то, что у нас появилась собака. У них была кошка, и меня порадовало, что это создало для Мариты проблему и что наша встреча была не такой идиллической, какой она ее себе представляла. Я тем самым как бы сделала небольшую уступку по отношению к своей маме.

Нам троим — мне, отцу и Анхелю — было как-то совестно сидеть за столом и предаваться чревоугодию, а я так вообще с нетерпением ждала, когда этот обед закончится, чтобы можно было пообщаться с Маритой с глазу на глаз. Наконец дедушка пошел отдыхать. Он чувствовал себя уставшим. Вообще-то это он и покупал продукты, и готовил угощение, и накрывал на стол, и застилал наши кровати, потому что Марита, будучи маленького роста, производила впечатление очень хрупкой женщины, здоровью которой даже мало-мальское усилие может причинить большой вред. Во все те немногие разы, когда я приезжала в Аликанте, у них все происходило именно так. Марита не делала абсолютно ничего. Однако она, по крайней мере, когда-то решила обзавестись ребенком, и рожать его пришлось ей самой. Мой дедушка, похоже, жил на белом свете только ради того, чтобы выполнять ее прихоти. Он всегда был очень серьезен и говорил мало. Со стороны казалось, будто его внутренний мир огромен и когда-то он пережил такое, что нынешняя жизнь представлялась ему просто праздником.

Я сказала Марите, что сама вымою посуду, а ей лучше отдохнуть.

— Спасибо, малышка, — ответила она.

Таким обращением она ничуть меня не растрогала. Мне почему-то припомнилось, что дедушка с бабушкой никогда ничем не могли растрогать мою маму.

Марита собрала тарелки и сложила их в раковину, а затем, убрав со стола скатерть, расположилась рядом со мной и стала наблюдать, как я мою посуду.

— Твой отец пошел прогуляться с собакой по пляжу, а Анхель отправился разыскивать своих друзей.

Марита сходила перед нашим приездом в парикмахерскую, и там ей немножко подстригли и покрасили волосы, в результате чего она стала казаться еще более миниатюрной. Она заметила, что я то и дело поглядываю на ее голову.

— Это очень модный цвет для женщин моего возраста.

Я ничего не сказала в ответ — как поступила бы на моем месте мама.

— Я очень рада тому, что вы приехали. Возможно…

— Почему вы с мамой так и не помирились?

— Пойдем со мной, — сказала она. — Посуду домоет позже твой дедушка.

Я вытерла руки и пошла вслед за ней. Она усадила меня за круглый стол в одно из двух кресел со спинкой выше головы, в которых они — бабушка и дедушка — сидели, наверное, по вечерам и смотрели на закат. Марита вышла из комнаты и некоторое время спустя вернулась со шкатулкой.

Она открыла шкатулку и показала мне, что в ней лежат кольца, серьги, браслеты, жемчужное ожерелье, другие ожерелья в бархатных футлярах. Она протерла свои очки краем скатерти.

— Я берегла все это для твоей матери, хотела подарить ей что-нибудь дорогое, но жизнь не позволила мне этого сделать. Все эти ценности станут твоими.

Я не знала, что и сказать. Мама не взяла бы у нее эту шкатулку, чем-то похожую на сундучок с сокровищами, но мне подумалось, что раз уж теперь все самое плохое позади, нам эти ценности придутся очень кстати. Когда я наконец-таки и вправду поступлю в университет, то уже не смогу так много работать, а ведь нужно кормить и одевать Анхеля. А в скором времени, возможно, еще и Лауру. Мне следовало подумать о том, что, если отец вдруг попадет в аварию, мы останемся без средств к существованию. Поэтому я решила принять этот дар и уже даже протянула руки, чтобы взять шкатулку, однако Марита, предвидя этот мой жест, проворно закрыла шкатулку и унесла ее.

— Когда я умру, все это, как ты уже знаешь, станет твоим, — сказала Марита, возвратившись и сев в кресло.

Этот мелкий эпизод — в числе множества других подобных эпизодов — ненадолго отвлек меня от главной задачи, которую я перед собой поставила.

— Извини за прямолинейность, — сказала я, — но давай не будем отвлекаться от темы нашего разговора. Что произошло, когда мама родила в первый раз?

— Не знаю. Меня тогда рядом с ней не было, и я себе этого никогда не прощу.

Я, ничего не говоря, продолжала смотреть на нее.

— Мы рассердились на нее за то, что она забеременела, еще не выйдя замуж. Она была нашей дочерью, и мы возлагали на нее большие надежды. Сейчас мы отреагировали бы на это совсем по-другому, но тогда ее поступок нас разозлил.

— И что дальше? Она ушла и всё?

— В ту ночь, когда начались роды, она мне позвонила. Она была в Мадриде, а я здесь, за четыреста километров от нее. Даже если бы я срочно выехала к ней, то все равно бы не успела.

— Так ты поехала в Мадрид или нет?

— У меня не было возможности приехать вовремя. Я сказала ей, что мы выедем утром и будем к полудню. Еще я сказала, что мы ее простили. Твой дедушка был со мной согласен. Мы могли бы погибнуть, если бы поехали на машине ночью.

Я с восторгом уставилась на узенькие, почти как у китаянки, глаза Мариты сквозь стекла ее очков, оправа которых была почти телесного цвета. Меня обрадовало осознание того, что мама была права.

— Отец тоже не смог быть рядом с ней, — сказала я. — Она осталась абсолютно одна.

После этих слов Марита оживилась.

— Нет, она, слава Богу, была не одна.

— Как это?

— Рядом с ней все время находилась ее подруга Анна — от самого начала и до самого конца. Поэтому Бетти так сильно ее и любила. Анна помогала ей и пережила вместе с ней те тяжкие события.

— А ты, когда приехала, разговаривала с Анной?

— Когда мы приехали, ее с Бетти уже не было. Мы не смогли приехать на следующий день, потому что у нас сломалась машина, и приехали на второй день, когда Бетти уже была дома. Твой отец тоже уже был там. Он обо всем и позаботился.

— Значит, Анна… — задумчиво сказала я.

— Да, она и привезла ее в родильный дом, и занималась оформлением документов, связанных со смертью младенца. Бедняжка.

— Отец об этом знал?

— Думаю, что знал. Мы никогда не разговаривали с ним об этом. Тема эта не из приятных. В жизни случается всякое, однако твоя мама не смогла оправиться от такого удара судьбы и обвинила во всем нас.

— Мама всегда считала, что ее дочь осталась жива и кто-то после родов забрал ее себе.

Марита потянулась к моей руке, но я тут же потянулась этой рукой к стоявшему на столе стакану.

— Вполне естественно, ей не верилось в то, что ее ребенок умер. Иногда нелегко смириться с трагическими событиями, которые с нами происходят. А для меня жизнь разделилась на «до» и «после». Она уже никогда больше не была той дочерью, какой я знала ее раньше. Я думаю об этом снова и снова и прихожу к выводу, что даже если бы мы тогда выехали в Мадрид немедленно, ничего бы не изменилось.

— А если бы вы не отнеслись негативно к тому, что она забеременела?

Марита вытерла под очками слезинки.

— Я никогда себе этого не прощу. Не знаю, простила ли она меня.

Мне хотелось сказать ей, что нет, не простила. Впрочем, кто знает, может, и простила. У мамы было доброе сердце.

— Она всю жизнь искала эту свою дочь, а теперь ее ищу я.

Марита сняла очки, чтобы получше вытереть слезы.

— А что говорит Даниэль?

— Ему нет необходимости ничего говорить. Он делает то, что хочет.

— Послушай меня, — сказала Марита. — С тех пор прошло очень много времени…

Я почувствовала, что мои глаза превращаются в твердые камни — камни, которым по сто миллионов лет и которые ей своими слезинками не пробить.

Я побежала на пляж, чтобы разыскать там отца. Пляж представлял собой прибрежную полосу длиной в один километр, вдоль которой рядами стояли одноэтажные домики и многоквартирные дома — стояли как отдельно, так и вплотную друг к другу. Был здесь и какой-то отель. Домик моих бабушки и дедушки, построенный еще в сороковые годы, был желтоватого цвета, а жалюзи на его окнах — зеленого. Сад возле домика по сравнению с садами соседей казался крохотным, но в нем имелось все необходимое: две пальмы, лимонное дерево, два апельсинных дерева, бугенвиллея возле фасада, олеандр на парапете. В глубине сада находилась утрамбованная земляная площадка с решеткой для поджаривания мяса и плитой. Какой бы ни была Марита, мама просто не могла не чувствовать себя здесь счастливой. Тут пахло морем, и к моему лицу и волосам липли малюсенькие капли влаги, приносимые оттуда ветром. Мои легкие работали с полной отдачей, и я смогла бежать, не останавливаясь, по утоптанному песку к виднеющимся вдалеке фигурам отца и Дона. Дон как будто сошел с ума: он то бросался к воде, то отскакивал от нее, то бегал и прыгал вокруг своего хозяина. Жизнь в нем буквально бурлила, и он не знал усталости. Мне навстречу попались несколько рыбаков в высоких резиновых сапогах, с удочками и пластиковыми ведрами. Раньше я очень сожалела, что так редко бывала в детстве в этом раю, однако, поговорив сегодня с Маритой, я стала понимать мотивы поведения своей мамы: она не могла делать вид, словно ничего не произошло. Самое ужасное заключалось в том, что она абсолютно безрезультатно отказывала себе и нам в удовольствии бывать здесь: на свете есть люди, которые не меняются с пятилетнего возраста и до самой смерти. Одни люди меняются очень сильно, а другие — вообще нет. Иногда, впрочем, трудно уловить изменения в самом человеке, потому что зачастую единственное, что явно меняется — это обстоятельства, сама жизнь, как это произошло у моего отца, который, как мне кажется, после моего рождения был таким же, как и до него.

Я хотела напугать отца, но Дон не позволил мне этого сделать: он залаял и бросился ко мне. Отец обернулся.

— Тебе что, там уже надоело? — Он снова уставился на море, глубоко вдыхая морской воздух. — Бетти не выносила этого места. Оно казалось ей тюрьмой.

— Папа, тебе нужно быть осторожным с Анной. Марита сказала мне, что Анна присутствовала при рождении Лауры и что именно она отвезла маму в тот родильный дом.

— Поэтому твоя мама так хорошо к ней относилась. Анна была единственной, кто ее не подвел. А мы, все остальные, оказались ничтожествами!

— Папа, послушай, хватит уже терзать себя. Анна дружит с семьей, в которой живет Лаура.

Отец посмотрел на меня грустным взглядом. Он всегда так смотрел, когда речь заходила о Лауре.

— Я знаю, ты не веришь, что Лаура жива, однако существует некая Лаура, и — возможно, случайно — Анна является близким другом семьи, в которой эта Лаура живет. Тебе это не кажется странным?

— Так мы ради этого сюда приехали, да? Мы, получается, приехали не для того, чтобы прийти в себя после смерти Бетти и наладить отношения с Маритой, и не для того, чтобы насладиться своим пребыванием здесь, а для того, чтобы ты могла выудить у Мариты нужную информацию?

Я с умоляющим видом сложила руки.

— Мы можем приезжать сюда, когда захотим, море никуда не денется. Налаживать отношения с Маритой — дело бесполезное, поскольку ее манера любить других людей не сулит этим людям ничего хорошего. Мама это знала, потому и не поддерживала с ней никаких отношений.

— Так что нужно делать мне?

— Будь осторожен с Анной и хорошенько думай, прежде чем ей что-то рассказывать… Что же еще? Даже не знаю. А тебе не хотелось бы увидеть Лауру?

— Мы что, не можем оставить все так, как есть? Кто мы такие, чтобы пытаться все исправить? Тебе не кажется, что мы, вместо того чтобы сделать этим людям что-то хорошее, причиним им зло?

Он снял очки и принялся их протирать. Его глаза сильно напоминали глаза Лауры.

— Наша жизнь была исковерканной в течение очень долгого времени, и я сомневаюсь, что это было необходимо. Ты уверена в том, что мы должны коверкать жизнь других людей?

Чего отец не знал, так это того, что она и так уже была наполовину исковерканной и что сохранять сложившуюся ситуацию — намного хуже, чем пытаться добиться ее окончательного разрешения. Он не знал, что Лауру, возможно, ее ближайшие родственники держат взаперти и что, наверное, настал момент, когда ему не остается ничего другого, кроме как начать действовать. Мама не осмелилась исковеркать жизнь своей дочери Лауры и тем самым, даже не подозревая об этом, исковеркала жизнь мне.

— Я собираюсь вернуться в Мадрид. Мне очень многое нужно сделать. Тебе со мной ехать не нужно. Я вызову такси, чтобы доехать до вокзала.

Отец взял меня за руку.

— Подожди. Я предпочитаю проснуться завтра утром дома. Мы можем выехать через три-четыре часа, когда Дону надоест бегать повсюду.

Я тоже решила пробежаться и вернулась раньше отца. Дедушка уже успел отдохнуть и теперь готовил Марите полдник. Он сказал, что приготовит на ужин необыкновенно вкусную рыбу.

— Мы уже собираемся уезжать. Мне нужно сдавать экзамен, а я к нему толком не подготовилась. Кроме того, собака и кошка могут поцапаться друг с другом. Не сердись, мы скоро снова приедем.

Мне показалось, что на лице дедушки появилось выражение искреннего сожаления. Было забавно, что он носит жилет, — как все настоящие дедушки. Его жилет был сшит из очень тонкого вельвета. Дедушка одевался с бóльшим вкусом, чем Марита, и хотя ему было уже много лет, у него были очень густые волосы, которые он подстригал до минимума. Он отличался дородностью, а нос у него был довольно крупным — как у мамы и у меня. Я была больше похожа на дедушку, чем на отца.

Дедушка поднялся со стула и срывающимся голосом сказал:

— Я положу эту рыбу в морозильник.

Мы выехали в восемь — после того, как, по настоянию дедушки, немного перекусили. Еще до того, как мы сели за стол, Марита позвала меня в свою комнату. Там она открыла ящик стола и достала из него две банкноты по тысяче песет.

— Одна — для тебя, а вторая — Анхелю, — сказала она.

— Подожди. Если шкатулка с драгоценностями предназначена для меня, отдай мне ее сейчас.

Марита, не сумев скрыть неудовольствия, слегка нахмурила брови.

— Получать наследство раньше времени — это нехорошо. В будущем все это понадобится тебе больше, чем сейчас.

— Сейчас или никогда, — сказала я.

Она вышла из комнаты и закрыла дверь. Она решила, что никогда. Я оставила обе банкноты, которые она мне дала, на полочке у входа. Я не стала смотреть дедушке в глаза. Мне почему-то даже не хотелось знать, насколько хорошим он был бы дедушкой, если бы не был трусом.

Анхель не встретил ни одного друга, и ему тоже показалось, что неплохо бы уже и вернуться домой.

Мне подумалось, что я, наверное, никогда в полной мере не нарадуюсь тому, что совершила эту поездку. После нее я стала намного лучше понимать маму. Если вроде бы любишь близкого человека, но при этом абсолютно ничего для него не делаешь, то кому нужна такая любовь?

39

Прости, Лаура

Мне хотелось спать, а потому я не испытывала ни малейшего желания вставать с постели. Когда я ходила, у меня кружилась голова. Все — и Лили, и мама, и врач — утверждали, что я нуждаюсь в отдыхе, и я выходила из комнаты только в туалет. Здесь, в этой комнате, стены которой были похожи на голубое небо, было очень красиво. Мама время от времени приносила мне что-нибудь поесть. Она говорила, что мне нужно набраться сил. Мне больше всего подходил суп, а твердую пищу я ела с трудом, потому что у меня не было аппетита. Мне казалось, что наступит момент, когда я вообще перестану выходить из голубой комнаты. Впрочем, мне не очень-то и хотелось из нее выходить, потому что мне было все труднее ориентироваться в окружающем мире. Для меня теперь подняться или спуститься по лестнице, чтобы выйти на улицу, было примерно тем же самым, что взобраться на Эверест. По утрам бабушка оставалась дома. Она расчесывала меня и заставляла менять пижаму. «От тебя очень дурно пахнет», — говорила она и была права, потому что принять душ я была уже не в состоянии. Как-то раз сквозь сон мне показалось, что Лили поднялась со своего инвалидного кресла, подошла к кровати и долго разглядывала меня спящую. «Столько усилий — и все понапрасну», — сказала она и вышла из комнаты, толкая инвалидное кресло перед собой.

Каждый раз, когда открывалась дверь, я чувствовала одновременно и радость, и тревогу, поэтому иногда предпочитала притворяться спящей до тех пор, пока тот, кто вошел, не выйдет. Маму я узнавала, даже не открывая глаз, потому что от нее при каждом движении волнами расходился аромат духов — как будто эти духи текли у нее в венах вместо крови. Лили я узнавала по скрипу инвалидного кресла. А еще при ее появлении у меня возникало ощущение, что воздух стал плотнее — как будто гравитация в голубой комнате становилась выше, чем на остальной планете. Еще ко мне в комнату как-то раз зашел Петре. Я поняла это по его дыханию — глубокому дыханию, от которого воздух в комнате очень быстро становился теплым. Даже слишком теплым. Почти горячим.

Однако в этот раз я лежала с широко раскрытыми глазами. Меня очень обрадовало, когда я увидела, что дверь открылась и в комнату зашла Кэрол со своим маленьким Лео, которого она прижимала к груди и который как-то неприятно тявкал. Если бы он умел говорить, то голос у него был бы очень противным.

После той свадьбы я ее ни разу не видела, причем даже в телесериале: когда я начинала смотреть телевизор, то очень быстро засыпала.

— А ну-ка поднимайся, — сказала Кэрол, протягивая мне халат. — Давай посидим.

Мы уселись в кресла возле круглого стола, а Лео развалился на кровати и принялся обнюхивать простыни и подушку. Мама принесла поднос с чайником и чашками и погладила нас по голове сразу обеих.

— Если вам что-то понадобится, я у себя в комнате.

После этого она, наверное, улеглась на свои подушки, чтобы почитать журналы, пока не придет Лили: тогда мама сможет пойти куда-нибудь с Ларри.

Кэрол налила чай в чашки. Она была очень красива, тем не менее с мужчинами ей не везло. У меня, по крайней мере, был Паскуаль, пусть даже он и жил в Париже и мы могли видеться разве что летом, на Рождество и в Страстную неделю. В этот день Кэрол не надела линзы, и глаза у нее были своего, естественного цвета. Она также не накрасила ресницы и не нанесла макияж, а потому казалась моложе. Сняв пальто и туфли, Кэрол облегченно вздохнула. Она не стала класть сахар себе в чай, я же положила в свою чашку несколько кусочков. Пить чай мне нравилось.

— Не знаю, что со мной происходит, Кэрол. Горло у меня не болит — да и вообще ничего не болит, — температуры нет. Но на душе у меня тревожно.

— Ты нуждаешься в отдыхе.

— Я боюсь, что со мной что-то серьезное.

— Вряд ли. Я уверена, что ничего серьезного. Единственное, где у тебя что-то не так, — это в голове.

— А у тебя что, сейчас нет съемок?

— Съемку сериала приостановили, и я воспользовалась этим, чтобы встретиться с тобой. Я пришла, чтобы сказать тебе кое-что очень важное, и хочу, чтобы ты меня поняла и прислушалась к моим словам.

Я налила себе еще одну чашку принесенного мамой зеленого чая и положила еще сахара. Я постепенно выходила из полусонного состояния.

— Не расспрашивай насчет своего отца, был ли кто с ним знаком или не был. Не морочь себе этим голову. На свадьбе Альберто ты у всех о нем спрашивала. Сама понимаешь, твоим маме и бабушке это не очень-то понравилось.

— Кэрол, это еще не все. Я знаю девушку, которая говорит, что она — моя сестра.

Кэрол откинулась назад и немного отодвинула свое кресло от стола.

— Не болтай глупостей!

— Я тоже думала, что это глупости, однако это может оказаться правдой. Никто не знает моего отца, я внешне не похожа ни на маму с бабушкой, ни на тебя, и мне кажется, что тут что-то не так и что от меня что-то скрывают. Лили очень не понравилось, что я взяла из альбома несколько фотографий своей беременной мамы и себя в младенчестве и стала носить их с собой. Она рылась в моей сумке. По-твоему, это нормально?

Кэрол, снова откинувшись на спинку кресла, тяжело сглотнула, с испуганным видом посмотрела на меня и ограничилась тем, что, не произнося ни слова, покачала из стороны в сторону головой. Ее шелковистые волосы заколыхались.

— Мне необходимо развеять свои сомнения, не вызывая тревоги у мамы и бабушки, — сказала я. — И нужно, чтобы ты мне в этом помогла.

— А что ты собираешься делать?

— Узнать побольше. Надо попытаться найти какие-то подтверждения.

Ее глаза без контактных линз расширились от испуга.

— Даже не вздумай впутывать меня в это! Я — личность известная. Когда я появляюсь в сериале, зрительская аудитория увеличивается. Я сейчас нахожусь на пике карьеры и не хочу, чтобы мое имя фигурировало в телепрограммах о скандалах, связанных с покупкой детей.

Ее заявление меня ошеломило, но не настолько, чтобы я не вспомнила, что даже не упоминала о покупке детей.

— Значит, могло быть так, что меня в детстве… купили?

Кэрол жестом велела мне говорить тише и сама перешла на шепот:

— Забудь обо всем этом ради своего же блага! Ты — единственная дочь, и все, что есть у вашей семьи, станет твоим. Да и относятся к тебе, насколько я вижу, отнюдь не плохо. Идеальных отцов не бывает, все они никудышные, а твоя бабушка способна ради тебя даже убить! Не затевай разговоров об отцах, которых не существует, живи в свое удовольствие, веди себя так, как раньше, и забудь о своих подозрениях. Прошу тебя, сделай так, как я говорю!

— Когда мне пришлось тебе помогать, я не думала о последствиях, — сказала я.

— Неужели ты не понимаешь? Какие у меня были родители, если в такой момент, как тот, мне пришлось обращаться за помощью к девочке-подростку? Тебе не стоит пытаться до чего-то докопаться. Никто из родителей этого не заслуживает.

— Тебе все известно, — сказала я, глядя на Кэрол таким пристальным взглядом, на какой только была способна.

Кэрол, ничего не говоря в ответ, взяла поднос и вышла. Во входную дверь позвонили. Лео выскочил из комнаты, словно волосатый мячик, и залаял в своей визгливой манере. Входную дверь, по-видимому, открыла Кэрол, потому что я услышала, что она с кем-то разговаривает. Когда Кэрол вернулась в комнату, она, похоже, уже успела подумать над тем, что мне скажет.

— Я говорила тебе на свадьбе, чтобы ты прикрыла свой клюв, а теперь еще говорю, что тебе необходимо попытаться убедить маму и бабушку в том, что ты снова стала благоразумной. Мне тоже не хочется, чтобы ты продолжала до чего-то доискиваться. Я не на твоей стороне. Прости, Лаура.

Кэрол надела пальто и туфли и обхватила Лео так, будто он был маленькой сумочкой. Затем она надела солнцезащитные очки и повесила на правое плечо свою настоящую сумку. Кэрол была независимой, свободной, зарабатывала немало денег, а когда она появлялась на телеэкране, зрительская аудитория увеличивалась. Если бы я добилась успехов в балете, мне не пришлось бы все время думать о Лили, о маме и о том, как у нас в магазине идут дела. Мне жилось хорошо, и впереди меня ждало обеспеченное будущее, однако в своей жизни я не сделала ничего сама. У меня возникало ощущение, что я — полный ноль. Я легла в постель в большом смятении. Чай меня взбодрил, и от этого мне стало едва ли не хуже, потому что до прихода Кэрол я пребывала в безмятежном полусонном состоянии — я словно бы лежала в лодке, покачивающейся на волнах. Кэрол меня не любила, она была меньше привязана ко мне, чем я к ней. Ее абсолютно не волновало то, что могло произойти со мной, и она вела себя так, как будто мои проблемы — это не ее дело. Я лишь теперь осознала, что только она, Кэрол, была всегда самой «настоящей», самой важной, самой любимой в кругу всех наших родственников — даже для Лили. Я не могла не почувствовать огромную печаль, и печаль эта уже заслуживала того, чтобы пойти на прием к доктору Монтальво. Я с удовольствием приняла бы одну из таблеток, которые приводили меня в расслабленное состояние, — лишь бы только не расплакаться.

40

Вероника продолжает действовать

Поездка в Аликанте еще больше укрепила во мне желание наладить отношения с Лаурой и оживила воспоминания о маме. Я однозначно поняла, что делаю сейчас именно то, что и должна делать. Маме было намного тяжелее, потому что она должна была думать не только и не столько о Лауре и о самой себе, сколько о том, как бы Лауре не навредить. Мама смотрела со стороны, как ее дочь растет и превращается во взрослую девушку, и у нее даже не было возможности хотя бы разок ее обнять.

Я решила, что буду вести наблюдение за домом, в котором живет Лаура, и целый день бродила неподалеку, выжидая удобного момента, чтобы зайти в подъезд, подняться на второй этаж и позвонить в дверь в надежде, что мне откроет Лаура. Конечно же, можно было разработать какой-нибудь иной, более эффективный план действий, но мне в голову ничего другого так и не пришло. Я не видела ничего дальше своего носа, этого подъезда и этого обувного магазина. С одной стороны от него находился антикварный магазин, в котором продавалась мебель, подобная той, какая была дома у доньи Лили, а с другой — маленький, похожий на игрушечный, ресторанчик. За ресторанчиком следовал ювелирный магазин, фасад и витрины которого напоминали по своему стилю шкатулку, что мне показывала Марита. Напротив него — напротив и немного в стороне — находился кафетерий, куда Грета приходила пообниматься со своим любовником. Я перекусывала в этом кафетерии, а потом шла в туалет в бар, который находился в двух кварталах отсюда и где никого знакомого я точно бы не встретила. Первой с утра пораньше в обувной магазин приходила наемная продавщица. Она подражала манере поведения Лауры, то есть смотрела, слушала и помалкивала. Ей, возможно, тоже сказали, что Лаура поломала ногу. Иногда она находилась в магазине четверть часа или полчаса одна, однако я не решалась зайти, опасаясь, что Грета или Лили могут застать меня там.

Мой план заключался в том, чтобы попытаться проникнуть домой к Лауре, пока Лили будет в обувном магазине, по которому она бодро расхаживала, даже не пытаясь скрыть то, что никакой она не инвалид. Справиться с Гретой мне было бы намного проще, поскольку я могла отвлечь ее внимание кремами и массажем, если только рядом с ней не окажется Ларри или Петре — здоровяк, который иногда возил Лили в инвалидном кресле. Я, конечно, могла бы попытаться проникнуть в квартиру вместе с Доном, и тогда никто не осмелился бы сделать мне ничего плохого, однако я брала с собой не Дона, а всего лишь чемоданчик с товарами, поэтому намеревалась еще раз попытаться подобраться к Лауре через Грету.

Я заметила, что они работали в обувном магазине по очереди. В первой половине дня в магазине находилась Грета. Впрочем, всю работу там выполняла продавщица, а Грета занималась лишь тем, что прохаживалась в какой-нибудь из своих длинных юбок между чемоданами и обувью, отражаясь в стеклянных стеллажах и зеркалах. Она с удовольствием болтала с клиентами, особенно с мужчинами, и иногда забывала, что за покупаемый ими товар нужно брать деньги. В конце концов она делала вид, что переутомилась, и при малейшей возможности шла выпить чаю в свой любимый кафетерий — своего рода храм любви, в котором она и Ларри подолгу сиживали, глядя друг на друга томным взглядом. Во второй половине дня, когда покупателей приходило больше, Грету сменяла в магазине донья Лили. Ее привозил в инвалидном кресле на колесах парень-здоровяк, однако вскоре после этого она поднималась с кресла и начинала ходить сама, а кресло откатывала в подсобное помещение. Вот в это время у меня и появлялись шансы проникнуть в квартиру доньи Лили и увидеться там с Лаурой.

В шесть часов вечера в магазин зашли какие-то японские предприниматели, которые принялись покупать сумки «Прадо» в таких количествах, как будто это были леденцы. Все внимание Лили отвлеклось на них. Здоровяк ушел в направлении станции метро, а Ларри в этот день еще не появлялся. Это был самый подходящий момент для того, чтобы попытаться проникнуть в квартиру.

Консьерж меня узнал. Я жестом показала ему, что хочу подняться по лестнице, и он кивнул. Считалось уже само собой разумеющимся, что я иду к стоматологу. Я надавила кнопку звонка возле двери квартиры, в которой жила Лаура, и меня охватило такое же волнение, какое я испытывала на экзаменах конкурсного отбора в выпускном классе школы. Я услышала лай и застыла от удивления. Это был визгливый лай, резавший уши. Он доносился через щель под дверью, и мне даже показалось, что какая-то собака дышит через эту щель на мои сапожки. Придя в себя, я поднялась по лестнице на следующую лестничную площадку. Я совсем забыла, что сапожки из кожи питона при ходьбе громко топают, потому что у них очень хорошая кожаная подошва, изготовленная вручную. Сама не знаю почему, но я, с тех пор как купила эти сапоги, снимала их лишь тогда, когда приходила домой. Возможно, потому, что они придавали мне сил и связывали меня с Лаурой и с ее жизнью.

Дверь открылась, на порог выскочила малюсенькая собачонка с бантом на шее. Она, повернув мордочку вверх, туда, где находилась я, зарычала так громко, как только позволяли ее маленькие голосовые связки. Ее подняла своими холеными — как у какой-нибудь принцессы — руками появившаяся из квартиры девушка. Девушка эта поднесла собачонку к лицу и позволила ей лизнуть маленьким розовым язычком свои губы.

— Что с тобой случилось, крошка? — сказала девушка, окидывая взглядом лестничную клетку. — Разве ты не видишь, что кто-то ошибся дверью?

Лицо этой девушки показалось мне знакомым. Ей, по-видимому, было столько же лет, сколько Лауре, однако она, как и сама Лаура, выглядела моей ровесницей. У нее были красивые каштановые волосы с удивительным отливом, которые тоже показались мне знакомыми. Брюки сидели на ней идеально — ни морщинки, ни складочки. Фигура у нее была изящная и стройная, а манера держать себя — горделивая. Она слегка наклонилась вперед и приласкала свою собачонку. Я села на нижнюю ступеньку следующего пролета лестницы, подумав, что, если вдруг кто-нибудь из соседей выйдет из квартиры и спросит, что я здесь делаю, я отвечу, что жду лифт. А пока мне нужно было сконцентрировать внимание на девушке, которую я только что видела. Я потерла лоб, словно пытаясь прогнать перед своим мысленным взором сохранившиеся у меня в памяти человеческие образы. Я ломала себе голову над тем, где же видела эту девушку. В моей жизни частенько бывало так, что я напрочь забывала о многих происходивших со мной событиях и о людях, с которыми когда-то встречалась. Невозможно вспомнить то, о чем ты напрочь забыл. Нельзя заставить мозг делать то, чего он делать не хочет. Но я все-таки вспомнила: девушка, которую я только что видела, была актрисой, снимавшейся в телевизионном сериале. Я также видела ее в телерекламе какого-то шампуня. Ее шевелюру в форме прямоугольника, ниспадающую на спину, было трудно с чем-то спутать. Почему я ее сейчас не сразу узнала, так это потому, что я всегда думала, будто глаза у нее зеленые, а они оказались карими. Она, наверное, была подругой Лауры или же Греты. Мне вспомнилось, что я вроде бы уже когда-то видела, как она заходит в этот подъезд, но тогда я не проявила к этому интерес, потому что никак не увязала ее приход сюда с Лаурой.

Я уже собиралась спуститься вниз по лестнице, когда вдруг снова послышался визгливый лай собачонки и раздался стук каблучков. Дверь открылась, и появилась актриса. В туфлях на высоких каблуках она стала выше сантиметров на десять. Собачонку она несла в руках. Та навострила уши и уставилась своими блестящими глазами-бусинками в ту сторону, где находилась я. Ее хозяйка вызвала лифт, но потом передумала и осторожно пошла вниз по лестнице, стараясь не подвернуть ногу. Известность вынуждала ее постоянно быть начеку и все время следить за тем, как она выглядит и что делает, поскольку ее в любой момент могли узнать и распустить о ней какие-нибудь слухи.

Вот теперь, похоже, мне можно еще раз позвонить в дверь.

Мне открыла Грета, на лице которой было такое выражение, словно ей уже все осточертело. Я быстренько расплылась в широкой улыбке.

— Привет, — сказала я. — Вы меня помните? Я на днях делала вам массаж…

— Привет, — сказала в ответ Грета. — Мне сейчас не до тебя.

— Я только на минуточку. Я проходила мимо и подумала, что вы наверняка захотите попробовать алмазный крем.

Грета повернула голову и посмотрела вглубь квартиры. Оттуда слышался плач, заглушенный несколькими дверьми. Возможно, это плакала Лаура, и, возможно, она была не в своей комнате, поскольку та находилась сразу за гостиной — вторая дверь направо.

— Если ты придешь через четверть часа, мы, наверное, сможем…

Я не собиралась позволить себя прогнать.

— Дело в том, что мне нужно посетить еще несколько человек…

Плач утих, и наступила тишина — гораздо более оглушительная, чем любой крик. Грета не знала, что делать. Я стояла и улыбалась.

В этот момент зазвонил телефон, и Грета, оставив входную дверь открытой, пошла отвечать на звонок.

— Доктор Монтальво, надо подумать, что можно будет сделать… Вряд ли кто-то ее выдержит… Да, если она проведет несколько дней вне дома, это пойдет ей на пользу.

Грета вернулась к двери, явно намереваясь закрыть ее перед моим носом.

— Сейчас не получится, дорогая.

«Дорогая». Какое старомодное слово. Интересно, а она называет Ларри «дорогой»?

Хотя у меня было очень сильное ощущение, что Лаура пытается расслышать все, о чем мы сейчас говорим, мне не оставалось ничего другого, кроме как отправиться восвояси. Отправиться восвояси или же врезать кулаком этой старой женщине так, чтобы она рухнула на пол, и попытаться найти в квартире Лауру. Впрочем, второй вариант был уж слишком хлопотным и нецелесообразным, потому что я не знала, способна ли Лаура уйти отсюда вместе со мной. Кроме того, нас увидит консьерж, и прежде, чем мы успеем остановить такси, нас уже догонят.

Тогда Лауру упрячут куда-нибудь подальше — в такое место, вытащить из которого ее будет уже по-настоящему трудно. Мне вспомнилось, какой я видела Лауру несколько дней назад: в пижаме и в незастегнутом халате, с распущенными волосами, медлительную, блуждающую среди темной мебели в домашних тапочках.

Пути назад для меня уже не было. Я была виновата в том, что Лаура оказалась в такой ситуации, и теперь мне стало понятно, что именно этого и хотела избежать мама, потому не стала врываться в этот дом и предъявлять на Лауру свои права. О чем она не догадывалась — так это о том, что Анна ее предает. Ее борьба была еще более слепой, чем моя.

41

Лаура: любовь — это страх, а страх — это любовь

Мне показалось, что я услышала голос Вероники. На днях, когда я, выйдя из голубой комнаты и отправившись в туалет мимо «владений» мамы, увидела Веронику, она показалась мне призраком — таким, какие являются сумасшедшим, — и я, испугавшись, закрылась в своей комнате, потому что там чувствовала себя в безопасности. Я казалась себе птицей — я то летала, то отдыхала, то летала, то отдыхала. И вот сейчас мне снова почудился ее голос. Точнее, не почудился — я его и в самом деле услышала. Вероника разговаривала возле входной двери с моей мамой. Я перестала плакать. Голос Вероники звучал так, как будто она хотела сказать мне: «Не мучайся так сильно. Будь сильной и помоги себе сама, я не могу делать больше того, что делаю». Я поднялась с постели и прижалась ухом к двери. Это был не сон. Я подумала, что смогу еще больше убедиться в этом, если усну и затем проснусь, поэтому легла в постель. Теперь мне уже не хотелось больше плакать, что-то придавало мне сил — возможно, голос Вероники.

Послышались быстрые шаги мамы, топающей своими ковбойскими сапогами, украшенными серебром. Она с сердитым видом зашла в комнату. Нельзя сказать, что она сердилась очень часто, но все же сердилась каждый раз, когда я делала что-то такое, что ей не нравилось. Но в данном случае я ничего не могла с собой поделать.

— Что с тобой происходит? Ты не можешь перестать скулить, как собачонка?

— Мама…

Произнеся это слово, я почувствовала, что оно прозвучало как-то фальшиво. Интересно, все ли матери относятся к дочерям так, как моя относится ко мне? Я в последнее время взвалила на себя почти всю работу, связанную с магазином, поэтому мама могла проводить много времени со своим Ларри, однако в детстве я всегда была для нее обузой, и у нее с бабушкой не раз возникал в моем присутствии спор, который приводил меня в уныние, потому что спорили они обо мне: бабушка упрекала маму за то, что она как-то не так ко мне относится.

— Мама, прости меня. Я устала.

— Я тоже устала оттого, что занята всевозможными хлопотами с утра и до вечера. Я полдня торчу в магазине, полдня — здесь. А жить-то мне когда?

— Я в этом не виновата.

— Нет, виновата. Ты создала все эти трудности. Это отвратительно, что ты ходишь и расспрашиваешь, кто был твоим отцом, и вырываешь фотографии из альбома. Кому ты их показывала? Если у тебя возникли какие-то вопросы, задай их мне. (Она, присев на край кровати, двигала руками так, как будто хотела схватить меня за шею и задушить.) Знаешь, кто был твоим отцом? Да никто! Так, пыль летней ночи. Я могла бы избавиться от тебя, но я этого не сделала — и точка. А ради чего? Ради того, чтобы меня потом ждала бесконечная череда неприятностей.

Я снова заплакала, и она меня обняла, а потом провела два раза — не больше — ладонью по моим волосам, как всегда это делала.

— Я не хочу, чтобы бабушка, когда придет, увидела тебя такой. Я ведь, в конце концов, твоя мама.

Мне было непонятно, что она хотела сказать этой фразой. Я удерживала ее рядом с собой, хотя прекрасно знала, что она горит желанием побыстрее уйти отсюда и снова заняться чтением своих журналов.

— Я хочу вернуться в магазин, — сказала я, зная, что роняю слезы на ее любимый фиолетовый свитер. — Я хочу снова чувствовать себя хорошо и чтобы все опять было так, как раньше.

Маме наконец-то удалось отстраниться от меня.

— Это не так-то просто, ты ведь знаешь бабушку. Когда она перестает кому-то доверять…

— Это было глупостью. Я не хочу, чтобы ты была как рабыня в нашем магазине.

Мама посмотрела на меня очень серьезным взглядом. Она, видимо, не верила тому, что я сейчас говорила.

— Мы жили так спокойно, а теперь… Даже не знаю… Ты все усложнила.

— Помоги мне стать такой, как раньше.

— Теперь, дорогая, последнее слово — за доктором Монтальво. Ему придется обследовать тебя, чтобы выяснить, можешь ли ты выходить на улицу.

Я легла на правый бок, повернувшись спиной к двери. Если бы Паскуаль был здесь, он смог бы мне помочь. Я рассказала бы ему о Веронике, и он, будучи ученым, сумел бы отличить правду от вымысла. Однако у нас с Паскуалем становилось все меньше и меньше общих тем для разговора. Как я расскажу ему о том, что мои мама и бабушка — это не мои мама и бабушка, что, когда я родилась, меня забрали у моей настоящей матери и что вот теперь мои настоящие ближайшие родственники меня нашли? Что сможет сделать Паскуаль, сидя в белом халате в своей лаборатории в Париже?

Вечером в мою комнату наведалась Лили. Она сидела в инвалидном кресле, которое толкала мама. На коленях у Лили стоял поднос с супом, хлебом, водой, молоком, грушей и таблеткой, которую она положила в чайную ложечку.

— Грета сказала, что тебе уже лучше.

Я приподнялась на постели, и мама сложила подушку вдвое, чтобы я могла опереться получше.

— Расчеши ее, — сказала Лили маме. — Посмотри, какие у нее растрепанные волосы. Только не говори, — добавила она, обращаясь уже ко мне, — что ты общалась с Кэрол в таком виде.

— Не знаю, — сказала я. — Она мне ничего не сказала.

— Ты всегда только о Кэрол и думаешь, — сердито пробурчала мама. — Кэрол то, Кэрол сё… А она только тем и примечательна, что появляется иногда на экране телевизора. Она ничем не лучше ни меня, ни… Лауры.

Лили ничего не ответила. Не сочла нужным. Для нее Кэрол была намного выше всего того, чего когда-либо могли достичь ее дочь и ее внучка. Мама вышла из комнаты, подняв своей длинной и широкой юбкой едва ли не ураган, и затем вернулась, держа в руках щетку для волос. Она принялась яростно меня расчесывать, не обращая внимания на то, что волосы могли попасть в суп. Ей, конечно же, было далеко до Кэрол, которая даже обычный чай — и то пила с изяществом японки.

Когда я съела половину супа, Лили сунула мне в рот таблетку. Она всегда запихивала мне в рот таблетки своими короткими, толстыми пальцами, неказистость которых скрасила тем, что отрастила длинные ногти. Если бы она могла, то засовывала бы мне в рот и голову, чтобы убедиться в том, что я действительно проглатываю эти таблетки, однако, поскольку сделать этого она не могла, поскольку язык, зубы, нёбо и все извилины по бокам языка были моими и никто не мог распоряжаться на этой «территории», кроме меня, я осмелилась не подчиниться и спрятать таблетку в укромном местечке рта. Хотя было невозможно избежать того, чтобы эта таблетка немного растворилась, она уже не могла возыметь тот эффект, какой произвела бы, если бы я проглотила ее целиком.

— Доедай суп, — сказала мне Лили.

Мне не хотелось много разговаривать, потому что таблетка начала бы перемещаться внутри рта и растворяться быстрее.

— Я больше не хочу. Я очень устала.

— Ты целый день лежишь в постели. Ты не можешь устать.

Лили уставилась на меня взглядом, каким обычно смотрела, когда что-то казалось ей подозрительным или неприятным и когда мозг подсказывал ей, что ее пытаются обмануть. Поэтому я всегда боялась врать ей или злить ее — я боялась ее сердитого взгляда, в котором было мало человеческого. Когда я ходила в школу, я завидовала своим школьным товарищам, которые могли врать своим родителям, не опасаясь за последствия, не рискуя быть сурово наказанными. Они рассказывали о том, как их наказывали, не испытывая при этом никакого страха, потому что наказания эти были пустячными. Меня же вообще никогда не наказывали, однако если я что-то скрывала от Лили или не выполняла ее требования, она лишала меня той невероятно приятной атмосферы, которую умела создавать. Она лишала меня своего мелодичного голоса, своих объятий, своих черных глаз, полных маленьких звездочек, которыми она осыпала тех, кто ей нравился. Те, кто не нравился моей бабушке, оказывались как бы в тени и в полном одиночестве, и поэтому я чувствовала себя не такой, как все остальные дети, у которых не было такой бабушки. У большинства детей было по две бабушки, и они могли их сравнивать. У них также был дедушка — один или два — и отец. Я же ни в отце, ни в дедушках не нуждалась и не могла себе даже представить, какой может быть жизнь, если среди твоих ближайших родственников так много мужчин. Мне казалось вполне достаточным, что в моей жизни существуют Альберто I и Альберто II, и я была даже благодарна Лили за то, что она не позволила маме взять к нам в дом какого-нибудь Ларри. Максимум, что ей позволялось, — это принимать этих ее «Ларри» в своих «владениях», а оттуда они выпроваживались прямиком на улицу.

Я закрыла глаза и положила голову на подушку. У меня не было возможности пошевелиться, пока не уберут поднос.

— Тебе нужно съесть грушу, — сказала бабушка.

Она произнесла эти слова так, как будто говорила: «Я знаю, что таблетка все еще у тебя во рту, и когда ты откроешь рот, чтобы откусить кусочек груши и прожевать его, ты поневоле проглотишь таблетку. Меня ты обмануть не сможешь, потому что я — Лили. Я не какая-нибудь из этих глупых старух с хитрыми внуками, которые делают со своими бабушками все, что хотят. Ты не хочешь больше есть суп, потому что до сих пор не проглотила таблетку».

— Да ладно, она уже чувствует себя хорошо, дай ей поспать, — сказала мама. — Не бойся, ничего с ней не случится.

— А теперь ею займешься ты, — сказала Лили голосом, каким она говорила, когда сердилась. Она посмотрела на маму пристальным взглядом, в котором чувствовался упрек.

Мама, скрестив руки на груди, уставилась на свисающую с потолка лампочку. Лили уже не производила на нее былого впечатления.

— Где ты была, когда у нее температура подскакивала до сорока градусов? — разгневанно спросила Лили, опершись руками в подлокотники своего инвалидного кресла с таким видом, как будто собиралась встать. — Где ты была, когда нужно было разговаривать с учителями, когда она падала и больно ударялась, когда нужно было менять пеленки, когда у нее болели зубы? Где ты была, когда происходило все то, что происходило? Ты была со своими друзьями, ты занималась своими собственными делами, ты ездила в Таиланд, ты рисовала эти дурацкие картины…

Лили имела в виду картины, которые висели у нас дома почти на всех стенах и которые мама рисовала каждый раз, когда приезжала из Таиланда с головой, забитой очередными новыми идеями.

Я чуточку сползла вниз — так, чтобы на подносе ничего не опрокинулось, — и теперь то закрывала, то приоткрывала глаза.

— Эта великая идея была твоей, а не моей! Мне вообще ничего этого не было нужно.

— Я сделала это ради тебя, чтобы ты не осталась одна. Ты всегда была человеком не от мира сего и сейчас пытаешься убежать от старости, но когда-нибудь она тебя догонит, и вот тогда-то ты вспомнишь свою мать и то, что она для тебя сделала.

— Не строй из себя идеальную мать. Ты это сделала только ради самой себя. Я была всего лишь поводом.

— Всё, хватит! Поговорим об этом как-нибудь в другой раз.

Я, лежа с закрытыми глазами, почувствовала, что Лили приблизилась ко мне и что моих губ коснулось что-то холодное. Я открыла глаза.

— Сейчас ты выпьешь воды, — сказала Лили.

Ее толстые пальцы отражались в гранях стакана.

Я во время их разговора старалась, чтобы у меня не выделялась слюна и чтобы, соответственно, таблетка растворялась как можно медленнее. Все мои мысли были направлены именно на это. Я слышала, как Лили и мама разговаривают, но думала лишь о том, как бы не допустить, чтобы таблетка растворилась. Моя бабушка, по-видимому, поняла, что я пытаюсь ее как-то одурачить.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как согласиться выпить воды. Я попыталась придавить таблетку левой стороной языка так, чтобы на нее не попала вода, но чтобы при этом и мое лицо не перекосилось в какой-нибудь неестественной гримасе.

Я выпила воду из стакана, однако, судя по выражению лица Лили, это ее не удовлетворило. У бабушки было какое-то шестое чувство, которое сейчас подсказывало ей, что что-то ускользает из-под ее контроля.

Я слегка улыбнулась, ничего не говоря, — иначе таблетка переместилась бы со своего укромного местечка, — и снова закрыла глаза. Мама убрала поднос.

— Ну всё, она уже хорошо себя чувствует, — сказала она.

Она поставила поднос на колени Лили, подошла и поцеловала меня в лоб. Я полностью сползла вниз и укрылась одеялом по шею.

Ее поцелуй показался мне каким-то чужим, потому что она целовала меня отнюдь не часто. Она не относилась к числу обычных мам. В ней не было чего-то такого, что имелось в матерях моих подруг, но я не могла толком объяснить, чего именно. При этом нельзя было сказать, что она относилась ко мне плохо. Когда я была маленькой, она иногда включала музыку, и мы танцевали с ней вдвоем. А еще она позволяла мне накрасить ей ногти. Если она была мною довольна, мы ходили с ней за покупками и в кино. Я очень быстро поняла, что мне выгодно вести себя так, как нравится моей маме. Она покупала мне нарядную одежду, чтобы я была красивой, когда мы ходили куда-нибудь вместе. Однако когда я падала, ушибалась, заболевала или приходила из школы со слезами на глазах, это ее очень злило, и я ни за что на свете не хотела быть для нее проблемой. Теперь же я как раз стала для нее проблемой, а потому она наверняка сильно злилась на меня, но при этом ей было тяжело видеть меня в таком состоянии.

Наконец я услышала, как колеса инвалидного кресла заскрипели в сторону двери. Прежде чем закрыть за собой дверь, Лили выключила в комнате свет.

— Спи, и пусть тебе снятся ангелочки, — сказала она.

Она говорила мне это же самое на ночь и в детстве. Разница состояла в том, что теперь я была взрослой, а она — старой, и мы друг другу уже не доверяли.

Я достала таблетку изо рта и уже хотела было прилепить ее к простыне, но передумала и сунула руку под матрас. Там белая масса, которая останется после того, как я разотру таблетку, будет менее заметной. Затем я прошлась пальцем там, где часть таблетки все-таки растворилась. Мне пришлось держать ее между десной и щекой, а не между деснами и языком, где слюны намного больше. Мне следовало бы прополоскать рот и выплюнуть эту воду. Как я ни старалась, часть таблетки все же растворилась и попала в желудок, и я уже начала чувствовать, что в какой-то степени впадаю в состояние покоя, которое в последнее время уже стала ненавидеть. Мне уже не хотелось больше чувствовать, что я парю где-то в облаках, — мне хотелось выйти на улицу и почувствовать себя свободной и независимой. Как поступила бы в данной ситуации Вероника? Впрочем, она никогда бы не оказалась в ситуации, в какой оказалась я, потому что она не боялась кому-то не угодить. Она не пришла бы в ужас оттого, что вызвала неудовольствие Лили. Она наверняка много раз спорила со своей матерью. По всей видимости, никто — ни родители, ни учителя — никогда не указывали ей, что следует делать.

Возможно, мой поступок в отношении таблетки свидетельствовал о том, что я сумасшедшая. Ни один сумасшедший не знает, что он сумасшедший, но я ведь вообще-то находилась в этой комнате и в этой постели потому, что мне порекомендовал постельный режим доктор Монтальво, психиатр. Я находилась здесь не по прихоти бабушки или мамы, а подозревать в чем-то нехорошем доктора у меня оснований не было — как не было у меня оснований подозревать в чем-то Лили и маму, потому что из-за этого моего постельного режима у них добавилось немало работы. Я, конечно же, выздоровею, когда мне перестанет постоянно казаться, что мне что-то угрожает, и когда я перестану думать, что люди, которые любят меня намного больше всех остальных, являются моими врагами. Самым разумным было бы слушаться их во всем, однако я знала, что мое сумасшествие не позволит мне этого сделать.

Я внезапно проснулась. Еще даже не открыв глаза, я поняла, что уже не сплю. Я почувствовала, что в комнате светло, потому что мои веки не были достаточно плотными для того, чтобы скрывать от меня, светло вокруг или темно. Я ощущала вокруг себя какой-то розоватый свет, на фоне которого затем появилась тень. А еще я почувствовала, как кто-то сделал какое-то движение рукой. Я лежала на боку — лицом к двери, к светильнику и ко всему, что могло в комнате двигаться. И тут я сделала то, чего мне ни в коем случае нельзя было делать: я открыла глаза и увидела, что Лили стоит возле моей кровати и смотрит на меня. Она не сидела в инвалидном кресле, а именно стояла. Я, испугавшись, едва не закричала: я уже давно не видела ее не в инвалидном кресле. Она в своей белой пижаме и с белыми волосами показалась мне огромной. Она смотрела на меня испытывающим взглядом, не моргая.

— Я хочу пить, — сказала я.

— Это тебе только снится, а в действительности ты пить не хочешь. Закрой глаза.

Я повиновалась: повернулась на другой бок и закрыла глаза. Лили выключила светильник и вышла. Я, не осмелившись ни обернуться, ни хотя бы открыть в темноте глаза, укрылась с головой одеялом — как делала в детстве, когда совершала какой-нибудь поступок, который мог не понравиться Лили. Мне очень захотелось побыстрее снова заснуть и чтобы ужасное появление моей бабушки без ее инвалидного кресла оказалось всего лишь сном. Однако, когда я, заснув и поспав в течение некоторого времени, опять проснулась, Лили — высокая, большая, без инвалидного кресла — осталась в моей памяти как нечто абсолютно реальное. Более того, когда в семь утра комната была уже залита светом, Лили без инвалидного кресла продолжала оставаться в моей памяти абсолютно реальной.

Я встала, открыла окно, вдохнула свежий воздух и потянулась. Голова у меня работала не так хорошо, как обычно, однако я могла без каких-либо затруднений двигать руками и ногами и ходить, и у меня возникло огромное желание выйти на улицу и стать одной из тех людей, которые идут на работу, в школу, в университет — в общем, куда-нибудь. Я соскучилась по обувному магазину и по общению с людьми… Я повернулась к двери, из которой вот-вот могла появиться Лили. Прошедшей ночью я спала мало, очень часто просыпалась. Интересно, Лили появится в инвалидном кресле или же придет на своих ногах? Я осознала, что всегда испытывала перед ней страх и что этот страх у меня скоро может пройти. Я всегда считала, что уважаю ее и очень люблю, однако теперь, хотя моя голова и была задурманенной, до меня дошло, что я ее прежде всего боялась. Наверное, очень часто бывает так, что любовь — это страх, а страх — это любовь.

Еще не пришло время спасаться бегством: у меня не было для этого достаточно сил, и я не была к этому морально готова. Я не могла перечеркнуть всю свою прежнюю жизнь и выскочить на улицу в пижаме и с распущенными волосами: мне всегда хотелось быть во всем идеальной. Кроме того, я осознавала, что их будет двое против меня одной. Я закрыла окно и снова легла в постель. Я даже не представляла, как выдержу еще одно утро здесь под неусыпным надзором Лили. Я, кстати, до сего момента не задавалась вопросом, как у нее все эти дни получалось одеваться и расчесываться без моей помощи. Обычно ее расчесывала и помогала ей одеваться я. Я делала это перед тем, как спуститься в наш обувной магазин. А еще я считала само собой разумеющимся, что Петре помогает ей принимать душ по вечерам — до того, как я вернусь из хореографического училища. Теперь же мне стало ясно, что она, вполне возможно, принимала душ сама.

Конечно, если бы в мою жизнь не вошла Вероника, если бы не произошло того, что произошло, я осталась бы такой же, какой была раньше, меня не терзало бы любопытство, я не заболела бы на нервной почве и мой маленький мир не разрушился бы. Однако, что бы теперь ни происходило, мои отношения с близкими родственниками уже не будут такими, какими они были раньше, — даже отношения с Альберто I и Альберто II, которые в случае чего сразу же встанут на сторону Лили, а отнюдь не моего отца. На помощь Кэрол мне также рассчитывать не приходилось.

Я ворочалась в постели до восьми часов. Потом я услышала, как Лили крикнула маме, что та лентяйка. Наш магазин открывался в десять, но если Лили не удается поднять маму с постели, та спускается в магазин не раньше одиннадцати.

Лили заехала в комнату в инвалидном кресле, которое едва помещалось между кроватью и шкафом и которое она двигала сама, вращая колеса руками. Она подъехала к окну и с силой отдернула шторы. Зачем она стала разыгрывать из себя инвалида? Может, она делала это, чтобы мне стало ее жаль? Возможно также, что, когда у нее были проблемы с коленями, ей понравилось, как я за ней ухаживаю, и она начала притворяться гораздо более немощной, чем была на самом деле, и теперь мне было странно видеть, как она обрекает себя в результате этого на множество неудобств: отдергивать штору, например, намного удобнее стоя, чем сидя.

— Как тебе спалось ночью?

Я притворилась, что чувствую себя точно так же, как и тогда, когда принимала таблетки, то есть попыталась казаться медлительной и сонной, не желающей подниматься с постели.

— Хорошо. Мне приснилось, что я вижу, как ты подошла к моей кровати.

— Правда?

— Я испугалась, потому что ты показалась мне более высокой, чем была, когда могла ходить.

— Посмотрим, не начнутся ли у тебя галлюцинации.

Я, ничего больше не сказав, встала и пошла в туалет так медленно, как ходила, когда принимала таблетки, то есть сначала опираясь на кровать, а затем держась рукой за стену. Когда я вернулась, шкаф был открыт, и Лили осматривала висящие в нем на вешалках предметы одежды один за другим. Мне это показалось очень подозрительным, но я ничего не стала спрашивать, а просто молча села на кровать.

— Почему бы тебе не позавтракать за столом? — предложила мама, врываясь в комнату, словно порыв ветра, и ставя поднос на круглый столик, который находился рядом с окном и возле которого стояли стулья, обитые розовым бархатом. Именно за этим столом и на этих стульях я болтала с Кэрол, как мне казалось, уже тысячу лет назад.

Я поднялась с кровати и с обессиленным видом опустилась на один из стульев. Передо мной были стакан молока, два ломтя хлеба с маслом и апельсин.

— Так много еды… — унылым голосом пробормотала я, хотя в действительности мне очень хотелось есть.

— Столько, сколько и всегда, — сказала мама.

Она была одета в длинное хлопковое платье с широким поясом на бедрах и в кожаную куртку. Еще она надела замшевые сапоги, которые взяла в нашем обувном магазине из числа самых дорогих. Я ей ничего по этому поводу не сказала, потому что сейчас подразумевалось, что я пребываю в состоянии, в котором такие детали заметить невозможно. В нормальном состоянии я иногда была вынуждена показывать ей цену товаров, которые она таскала из нашего магазина. Она при этом на меня сердилась, однако я предпочитала угождать Лили, а не ей.

Лили, делая вид, что с большим трудом крутит колеса своего инвалидного кресла, выехала на нем из комнаты, и я воспользовалась этим, чтобы слопать всю еду с превеликим удовольствием. Мне даже показалось, что я какая-то машина и наполняюсь через шланг бензином: с каждым куском, который глотала, я чувствовала в себе все больше сил и энергии. Мама занялась тем, что начала, заглянув в шкаф, примерять что-то из моей одежды, хотя вообще-то моя манера одеваться ей не нравилась: она считала ее уж слишком элегантной. Я же, в свою очередь, не смогла бы ходить одетой так, как одевалась она, — то есть как будто я живу на острове Ибица в каком-нибудь автофургоне. В комнату некоторое время спустя снова заехала в инвалидном кресле Лили: взглянув на поднос, на котором не осталось и крошки, она попросила меня подойти. Я подошла и наклонилась. Пальцами с ногтями, выкрашенными в розовый цвет, она запихнула мне в рот таблетку, но не на кончик языка, как раньше, а на его корень. Она буквально засунула свои пальцы мне в рот. Я пошла к подносу, чтобы выпить воды, и, пока делала два шага, отделявшие меня от подноса, постаралась загнать таблетку в укромный уголок рта так, чтобы потом, когда буду пить воду, можно было придавить таблетку языком и не позволить воде протолкнуть ее в горло. Я твердо вознамерилась упорствовать в своем сумасшествии, что бы со мной ни происходило.

Я вернулась к Лили, держа стакан в руке.

— Пей еще, — сказала она. — Это лекарство нужно запивать целым стаканом воды.

Я выпила, чтобы не злить бабушку и рассеять ее подозрения. Повернувшись, чтобы поставить стакан на стол, я запихнула языком таблетку между верхней десной и щекой — более надежное место, чем между нижней десной и языком, потому что туда попадает меньше слюны. И тут я вдруг встретилась взглядом с потухшими глазами мамы, которая волей-неволей должна была заметить эти мои движения языком во рту. Поняла ли она, что я делаю что-то с таблеткой? Расскажет ли она об этом Лили? Я подавила в себе желание взглядом попросить ее ничего не говорить Лили, чтобы это стало своего рода секретом матери и дочери, и вместо этого спросила, собирается ли она надеть что-нибудь из того, что только что сняла с вешалок в шкафу. Я говорила, умышленно произнося слова медленно и с усталым видом, хотя, несмотря на таблетку, вполне могла говорить нормально.

Мама ничего мне не ответила.

— Если ты чувствуешь себя хорошо, мы, возможно, съездим куда-нибудь, — донесся из-за моей спины голос Лили.

Мама держала перекинутыми через руку несколько кофточек и белый свитер из шерсти ангорской козы, который я берегла для особых случаев и который не могла надевать с чем-то черным, потому что на темной одежде были бы видны прилипшие белые волоски. Я также не могла стирать его в машинке, потому что он пришел бы в негодность. Этот свитер нуждался в особом уходе, однако теперь мне на это было наплевать. К черту свитер из шерсти ангорской козы!

— Я пока еще чувствую себя не очень хорошо, — сказала я, глядя на Лили и стараясь двигать мышцами рта как можно меньше.

— Именно поэтому тебе необходимо побыть некоторое время там, где много свежего воздуха и солнца.

Я опустилась — почти рухнула — на стул.

— Я едва могу ходить.

— Мы вместе с доктором Монтальво тебе поможем, — сказала мама, беря наобум предметы одежды, из которых вряд ли можно было бы подобрать какую-либо приемлемую комбинацию. Но и на это мне теперь было наплевать. Я не хотела, чтобы меня куда-нибудь увезли.

— Когда мы поедем? — спросила я.

— Тогда, когда скажет доктор, — ответила мама, бросая кипу одежды на кровать. — Мы поедем в очень приятное место. Устроим себе отпуск.

— Боже мой, Грета! — зычным голосом заявила Лили. — Нет никакой необходимости брать с собой все барахло, которое имеется у нас дома!

Я поднялась со стула и легла на кровать, столкнув часть одежды на пол. Я старательно делала вид, что все еще пребываю в полусонном состоянии.

— Думаю, нужно проветрить комнату, — сказала Лили. — Ложись вздремнуть на диван, а после мы перенесем тебя сюда.

Мама не очень обрадовалась этим словам. Она тут же сказала, что я, когда сплю, вешу целую тонну, а проветрить вполне можно и потом, когда комната будет пустой.

Я слушала их разговор, лежа лицом — а главное, ртом — вниз и с закрытыми глазами. Самое важное, о чем я в этот момент думала, так это как бы мне побыстрее вытащить изо рта то, что осталось от таблетки.

— Задерни штору, — потребовала Лили.

— В этом нет никакого смысла, — сказала мама. — Когда она спит, ей все равно, темно в комнате или светло.

Я вздохнула и в самом деле едва не заснула в течение тех нескольких минут, которые потребовались маме и Лили, чтобы собрать одежду и кое-какую обувь и выйти. Я не открыла глаза даже после того, как услышала, как хлопнула дверь, потому что почувствовала, что Лили все еще в комнате — я почувствовала это благодаря той энергии, которая исходила от нее и которая притягивала к ней людей так, словно внутри ее тела находился мощный магнит. Кроме того, я не услышала, чтобы заскрипели колеса инвалидного кресла. Правда, расстояние от того места, где только что находилась Лили, до двери комнаты было очень маленьким, но, тем не менее, вполне достаточным для того, чтобы инвалидное кресло успело издать какие-то звуки. Я перевернулась на левый бок, тем самым оказавшись к двери спиной, и пролежала так минут пять. Чувствуя, что от биения моего сердца кровать едва ли не ходит ходуном, я старалась дышать как можно глубже. Наконец я услышала скрип колес и затем звуки открываемой и закрываемой двери, после чего перестала ощущать исходившую от Лили энергию. Я — как бы во сне — перевернулась на другой бок и приоткрыла глаза. В комнате никого не было. Я засунула палец в рот, вытащила таблетку, размазала ее по матрасу и очистила рот так, как могла: сплюнула слюну с растворившейся в ней частью таблетки на ладонь и тоже размазала ее по матрасу, полагая, что уж на него-то они обратят внимание в последнюю очередь. Затем я набрала в рот немного воды, прополоскала его и сплюнула эту воду на матрас — так, чтобы она впиталась в него. Хотя меня все еще клонило ко сну, я чувствовала себя все более и более бодрой. Вспомнив о том, что мама наполовину опустошила мой платяной шкаф, я стала думать, что смогла бы надеть, если бы надумала бежать. Мама не закрыла дверцы шкафа, и я увидела там очень длинные штаны из черного крепа, которые мне приходилось надевать с туфлями на высоких каблуках, чтобы не чиркать нижним краем штанин по земле. Такие туфли в данной ситуации явно не подходили. К счастью, мама не заметила кроссовки, в которых я ходила давать уроки балета. Я беззвучно поднялась и спрятала кроссовки под кровать. Погода в этот день стояла прекрасная, небо было ярко-голубым, но кое-где — из-за промышленных выбросов — слегка серым. Окна домов напротив казались огромными бриллиантами. Я нашла среди вещей рубашку и свитер и принялась лихорадочно искать какие-нибудь джинсы: не могла же я пускаться в бегство в длиннющих штанах, в которых то и дело спотыкалась бы и падала! Еще мне было необходимо взять с собой что-то вроде пальто, куртки с капюшоном или длинный жакет — примерно такой, как у моряков. Ничего этого в шкафу не было. Я поменяла трусы, достав свежие из ящика и засунув использованные в угол верхней полки шкафа. Еще я достала из ящика толстые носки и запихнула их в кроссовки. Хотя то, что я сейчас делала, могло показаться нелепыми поступками сумасбродки, я не чувствовала себя ни сумасшедшей, ни даже просто чудачкой. Глядя на небо, я испытывала такую же радость, как и раньше, и мне очень хотелось вернуться к нормальной жизни. Я не казалась себе странной — странными мне казались мои бабушка и мама. Они были одновременно и такими же, как раньше, и совсем другими. Мне, похоже, все же придется удрать отсюда прямо в пижамных штанах. Если я надену свитер, они не будут очень сильно бросаться в глаза. Они были сшиты из фланели, мне их подарила Лили. Мне, кстати, понадобятся деньги. В пепельнице, которая стояла в гостиной и которой пользовалась Анна, когда приходила к нам, лежала целая куча монет. Анна, зайдя в гостиную, сразу же сдвигала эти монеты в сторону и клала на край пепельницы дымящуюся сигарету.

Но куда я пойду? Я ведь даже не знаю, где искать Веронику. Я могла бы позвонить какой-нибудь из своих подруг и спрятаться у нее дома, но в этом случае я могла навлечь на нее неприятности. Еще я могла бы пойти в хореографическое училище, но там хорошо знали и очень уважали Лили, а значит, она легко сможет убедить тамошнюю администрацию, что у меня не все в порядке с головой. Лили явно доминировала во всех отношениях надо мной. Мне не следует обращаться ни к кому, кто знаком с Лили. Я решила, что придумаю что-нибудь уже после того, как выберусь отсюда. Мне следовало торопиться, потому что как только врач придет и осмотрит мои зрачки при помощи своего маленького фонарика, то сразу поймет, что я не принимала сегодня выписанного мне лекарства.

Я еще раз осмотрела приготовленные вещи и легла в постель с приподнятым настроением, потому что теперь у меня была одежда, в которой я могла выйти из дому. Осталось только придумать, как это сделать. «Когда комната будет пустой…» — сказала мама. Сейчас здесь находилось все, что было моим: мои предметы одежды, книги, письменный стол. Все мое имущество умещалось на территории в пятнадцать квадратных метров. Если я сбегу, мне не достанется в наследство обувной магазин, и вся та работа, которую я в нем выполняла, окажется напрасной. Реалии были таковы, что работала я в магазине много и что бабушка мне за это почти ничего не платила на том основании, что магазин якобы принадлежит и мне. Теперь же я осознала, что на самом деле мне ничего не принадлежит и что, если я сбегу, мне придется начинать все с нуля. Письменный стол я купила сама, он был очень красивым, из резного дерева, и мне было жаль, что я уже больше не увижу его и не сяду за него, чтобы составлять отчеты о деятельности магазина или чтобы систематизировать данные о своих ученицах и составлять план занятий. Иногда, если я сидела за письменным столом очень долго, в течение нескольких часов, бабушка приносила мне стакан молока и, усевшись рядом, наблюдала, чем я занимаюсь. Зачастую она придвигала стул с обивкой из розового бархата, на котором сидела, к столу и начинала давать мне советы. Или же просто смотрела на меня и говорила: «Какие у тебя красивые пальцы!» А я теперь замышляла удрать от нее. Раньше мне даже в голову бы не пришло, что такое возможно.

Я услышала, как Лили подъезжает в инвалидном кресле к двери комнаты. Мне тут же подумалось, что вообще по квартире она наверняка ходит, как все здоровые люди. Это ее инвалидное кресло начинало действовать мне на нервы. Стрелки часов показывали половину первого. Я снова притворилась, что сплю, а когда Лили подъехала к моей кровати, сделала вид, что просыпаюсь. Я специально не стала откидывать волосы с лица: мне не хотелось, чтобы она могла всмотреться в мои глаза.

— Который час?

— Полдень. Хочешь воды?

Я отрицательно покачала головой. Лили меня в чем-то, похоже, заподозрила. У нее на коленях лежали очень длинные вязальные спицы и клубок белой шерсти.

— Я вяжу тебе свитер, — сказала она.

— Не знаю, выживу ли я и смогу ли его носить, — ответила я, произнося слова едва ли не по слогам.

— Не болтай глупостей. Ты вернешься как новенькая, и свитер у меня будет уже готов.

Я не знала, что Лили умеет вязать. У нее никогда не было времени проявить себя в качестве домашней хозяйки, поскольку она должна была обеспечивать средствами к существованию нас троих — свою дочь, меня и себя, — и это далеко не всегда ей легко удавалось: был период, когда продажи упали до нуля, и Лили пришлось снизить цены на пятьдесят процентов, теряя в результате этого много денег, пока ей наконец не пришло в голову прорекламировать свой магазин в различных туристических справочниках, и тогда ситуация резко изменилась. А еще как-то раз мама исчезла на четыре месяца, и Лили пришлось одной возиться со мной. Мне тогда было восемь лет, и я увидела, как Лили плачет и спрашивает себя, что она сделала такого плохого, за что ей досталась такая непутевая и неблагодарная дочь. Я сразу же начала стараться вести себя так, чтобы не доставлять бабушке еще больше хлопот и чтобы, так сказать, компенсировать ей разочарование, которое вызывала у нее дочь. Мама появилась через четыре месяца с таким видом, как будто ничего не произошло, привезя с собой несколько нарисованных ею картин и вшей, которые тут же перекочевали и на нас. Она сказала, что мы даже представить себе не можем, как замечательно в Таиланде, что ей хотелось бы там родиться и что она осталась бы там навсегда, если бы у нее не было нас. Еще она сказала, что снова поедет туда, как только сможет. Лили повесила картины на стены и не стала маму ни в чем упрекать — как будто и в самом деле ничего не произошло. «Когда ты станешь взрослой, тебе придется о ней заботиться, — сказала мне Лили. — Она — это какой-то кошмар, но при этом — моя единственная дочь, и ради нее я способна на что угодно. На что угодно».

Но теперь все это осталось где-то там, в прошлом, и не имело никакого отношения к настоящему.

Лили взяла спицы, нацепила очки и начала вязать.

— Как тогда, когда ты была маленькой. Помнишь? Ты делала домашние задания, а я вязала свитера и шарфы.

Я посмотрела на бабушку широко открытыми от удивления глазами: я никогда не видела, чтобы она вязала свитера и шарфы. Более того, я даже не знала, что у нее есть вязальные спицы. Она сейчас хотела, чтобы мы вспомнили то, чего в действительности никогда не происходило. В моем детстве Лили забирала меня из школы и везла в свой магазин. В подсобном помещении магазина меня ждал бутерброд, завернутый в бумагу. Я делала домашние задания, сидя там и жуя этот бутерброд. Из-за двери слышались голоса покупателей, периодически заглушаемые певучим голосом Лили. В подсобном помещении пахло кожей и картоном, и я иногда, вместо того чтобы заниматься, разглядывала золотистые застежки сумок и украшения на праздничных туфлях. Когда приходило время, Лили или мама — если та не была в отъезде — отвозили меня на машине на занятия по балету, которые по распоряжению мадам Николетты проходили каждый день до девяти часов вечера. Мадам Николетта говорила, что у меня как у балерины большое будущее и что она помогает Лили воплощать в жизнь ее мечту о том, чтобы стать бабушкой одной из лучших балерин Национального балета Испании.

Когда бы я ни видела мадам Николетту, на ее голове всегда были темные вуали и шелковые платки, а потому ее волосы и лицо были почти не видны. Она всегда отражалась в огромных зеркалах танцевального зала так, как будто летела, как будто поднималась аж до самого потолка. В глубине души я осознавала, что я не просто не блестящая, а вообще довольно посредственная балерина, и когда я начала раз за разом проваливаться на конкурсных отборах, то спросила у нее, почему она не была честна с моей бабушкой и со мной. Мадам Николетта обняла меня и сказала: «Так было намного лучше для тебя, поверь мне». Впоследствии она ушла на пенсию, и я заняла ее место в хореографическом училище. Теперь мне кажется, я понимаю, что она хотела этим сказать. Лили относилась ко мне лучше в течение того долгого периода, пока верила, что я стану знаменитой и что благодаря этому она, в свою очередь, станет бабушкой суперзвезды балета. Когда же эта ее мечта закончилась ничем, я была уже достаточно взрослой для того, чтобы защитить себя.

Вообще-то Лили никогда не относилась ко мне плохо, так что мадам Николетта преувеличивала, однако она, должно быть, видела в моей бабушке и во мне что-то такое, чего я не замечала.

— Когда мы поедем?

— Когда у доктора появится свободное время, он придет и осмотрит тебя, и если он решит, что ты в подходящем состоянии, мы поедем. Хоть в полдень, хоть в полночь. Это не важно, багаж уже собран. Вот увидишь, ты прекрасно проведешь там время.

Я поудобнее положила голову на подушку, закрыла глаза и стала думать, от кого мне будет легче улизнуть. В пять часов бабушку возле меня заменит мама. Мама — более проворная, и прошмыгнуть беспрепятственно к входной двери мне будет труднее. Кроме того, она может прийти вместе с Ларри, и тогда их будет двое против меня одной. Лили потребуется несколько секунд на то, чтобы подняться со своего инвалидного кресла, а ее возраст и вес лишали ее возможности бегать. Кроме того, мне не стоило тянуть время и тем самым давать возможность явиться сюда врачу, потому что тогда я уже ничего не смогу сделать. Главная проблема сейчас заключалась, получается, в Петре, и хотя снаружи не доносилось абсолютно никаких звуков, мне следовало убедиться, что его у нас в квартире нет.

— Петре мог бы помочь мне принять душ, прежде чем мы поедем, — сказала я.

— Петре здесь нет. Тебе поможет Грета.

Я могла бы сейчас соскочить с постели, схватить кроссовки, стоявшие под кроватью, и свернутый вдвое свитер, который лежал на средней полке шкафа. Или же могла бы подняться, зевая, надеть свитер, взять кроссовки и, мурлыкая что-нибудь себе под нос, выйти из комнаты. Пройдет несколько минут, прежде чем Лили поймет, что я удрала, и начнет действовать. Я изнывала от желания вскочить и броситься наутек. Прежде чем она успеет что-то крикнуть консьержу, я буду уже на улице. Я надену кроссовки на лестнице. Возможно, у меня не будет времени прихватить с собой монетки, лежащие в пепельнице на столе в гостиной, но ситуация складывалась так, что это было не настолько уж и важно. Хватит ли у меня смелости? Действительно ли я сейчас вскочу с постели и брошусь бежать? Инвалидное кресло Лили стояло вплотную к моей кровати, и даже если Лили резко с него поднимется, ей придется его разворачивать, а это даст мне время, необходимое для того, чтобы добежать до двери. Однако лучше всего было бы поначалу действовать так, чтобы это не вызвало у нее тревоги.

Я придвинулась к краю кровати и медленно — как бы с большим трудом — стащила с себя одеяло. Я приняла решение: сейчас или никогда. Лили уставилась на меня. Я спустила ноги на пол и — делая вид, что это требует от меня неимоверных усилий, — выпрямилась и села на край кровати, а затем ногой подтащила к себе по полу кроссовки: я изменила свой план и решила обуться прямо сейчас. Я наклонилась, спокойно вытащила носки и надела кроссовки. Лили, находясь по другую сторону кровати, не могла видеть, что я их надеваю.

— Можно узнать, что ты делаешь? — спросила Лили, наверняка примеряясь, как ей будет удобнее встать.

Я повернула к бабушке голову, и мне захотелось заплакать. Ну почему я так ее боюсь?

— Ничего. Я хочу немного посидеть.

Услышав, что спицы снова стали постукивать друг о друга, я резко вскочила и выхватила из шкафа свитер. Лили вскрикнула, вытянула руку со спицей в мою сторону и, как я и предвидела, попыталась встать.

Я не стала тратить время на то, чтобы забрать монетки из пепельницы. Распахнув входную дверь, я выскочила из квартиры, закрыла дверь за собой и побежала вниз по лестнице, надевая через голову свитер. Носки остались лежать на полу в комнате. Мимо консьержа я прошла обычным шагом. Он бросил на меня удивленный взгляд, а когда я уже миновала его, окликнул: ему наверняка захотелось спросить, как я себя чувствую. Я, обернувшись, помахала ему как бы на прощание рукой и пошла быстрее. Выйдя на улицу, я вообще побежала, однако сил бежать быстро у меня не было. Я бежала по улице Гойи так, будто совершала легкую пробежку. Я очень быстро вспотела, и у меня возникло опасение, что я могу упасть в обморок: я ведь принимала много таблеток, а затем вдруг прекратила это делать… Нет, мне не следовало думать об этом! Меня толкала в спину какая-то рука, а вуали мадам Николетты делали меня легкой, как перышко. Чем дальше я убегу, тем лучше. Если бы я только знала, где живет Вероника! Я так и не удосужилась разузнать о ее жизни поподробнее… Мне хотелось пить. А если поискать ее отца? Вероника говорила мне, что его зовут Даниэль и что он чаще всего ждет пассажиров на стоянке такси на площади Колумба. Я посмотрела назад. Я была уверена, что Лили и Грета уже сели в «мерседес» и что им будет совсем не трудно меня догнать. Они могли сказать какому-нибудь полицейскому, что я прохожу курс лечения у психиатра и что я удрала. У меня не было с собой никакого документа, удостоверяющего личность, и полицейскому будет достаточно лишь взглянуть на меня, чтобы усомниться в моем психическом здоровье и поверить тому, что ему наболтает Лили.

Я остановилась и прислонилась к стене Музея восковых фигур, чтобы отдышаться и посмотреть, где же здесь стоянка такси. Терять много времени на отдых я не могла. Я решила пойти на ту стоянку, которая была ближе, и подбежала к двум таксистам, которые разговаривали, стоя у своих автомобилей.

— Скажите, пожалуйста, вы знаете таксиста по имени Даниэль? Мне срочно нужно его увидеть.

— Как? Даниэль? А как его фамилия?

Я только сейчас подумала, что Вероника знает обо мне все, а я даже не знаю ее фамилии. Я пожала плечами.

— Такой высокий, симпатичный мужчина, в очках. Его дочь зовут Вероника.

— А-а, Даниэль… — сказал один из таксистов.

— Это вопрос жизни и смерти. Вы можете его найти?

Таксисты окинули меня взглядом с головы до ног и переглянулись. Им, наверное, уже до смерти надоели люди со странностями, и именно таким человеком я им наверняка показалась. Я провела ладонью по своим растрепанным волосам, чтобы привести их хоть чуть-чуть в порядок.

— Мне уже пора ехать, — сказал один из них.

— Пожалуйста, — сказала я второму. — Я просто хочу, чтобы вы сказали ему, что Лауре — той девушке, которую искала Вероника, — угрожает опасность и что она нуждается в его помощи. Он поймет.

— Вообще-то нужно позвонить в диспетчерскую. Я, правда, не знаю, захотят ли они передавать ему сообщение личного характера.

— Так ведь тут все очень просто. Если он захочет меня проигнорировать, он это сделает, — сказала я, оглядываясь по сторонам и всматриваясь в машины, которые ехали по направлению ко мне.

Таксист все-таки решился позвонить в диспетчерскую. Почти сразу после того, как он это сделал, в его такси сел пассажир, и водитель, пожелав мне через открытое окошко удачи, уехал.

Я не знала, как поступить: то ли спрятаться, чтобы меня не обнаружили Лили и Грета, то ли встать на видном месте на случай, если сюда приедет отец Вероники. В конце концов я решила укрыться за входной дверью какого-то банка, за которой находилась еще одна дверь, причем пространство между этими двумя дверьми было таким большим, что там могли бы лечь спать на полу сразу несколько бездомных. Лили с мамой, возможно, уже проехали по этой площади на своем «мерседесе» и увидели меня, но мне не оставалось ничего другого, кроме как ждать и надеяться, что Даниэль захочет мне помочь. Его, наверное, тоже мучают сомнения, отец он мне или нет, а если они его мучают, то его пригонит сюда любопытство. Но если он все-таки не приедет? Мне придется поразмыслить над тем, где я проведу ночь. Я могла бы поехать домой к родителям Паскуаля и объяснить им, в какой ситуации я оказалась, однако Лили рано или поздно может прийти в голову, что я обратилась именно к ним, и тогда мне придется от них уйти, потому что Лили умеет убеждать людей в своей правоте и вообще она хитрая. Кроме того, она — моя бабушка, и вряд ли кто-то поверит, что бабушка желает своей внучке зла.

Через двадцать минут, когда я уже серьезно раздумывала над тем, как выпросить у кого-нибудь денег на метро, я вдруг увидела, что вдоль выстроившихся в ряд такси ходит мужчина, похожий на Даниэля. Я бросилась туда. Он был одет в джинсы и расстегнутую куртку с капюшоном, под которой виднелась белая рубашка.

— Даниэль? — спросила я, подбежав к нему.

Он окинул меня взглядом с головы до ног — точно так же, как это недавно сделали его коллеги-таксисты. Его лицо было очень серьезным и немного испуганным.

— Лаура?

Я протянула ему руку, чувствуя, что моя ладошка стала ледяной от холода и оттого, что кровь по моим венам сейчас бежала очень медленно. Однако меня уже не приводила в ужас мысль о том, что я вот-вот могу увидеть «мерседес», на котором Лили гонится за мной.

Даниэль снял куртку и накинул ее мне на плечи.

— Мое такси стоит вон там, в самом конце. Пойдем.

Мы шли молча, быстрыми шагами. Когда мы подошли к автомобилю, он снял с меня куртку и положил ее в багажник. Затем сказал, чтобы я села на переднее пассажирское сиденье. Он закрыл дверцу и повернулся ко мне.

— Так это ты…

— Да, я — Лаура. Вероника говорит, что она, возможно, моя сестра, а вы — отец.

— Не знаю, говорила ли она тебе, что я не верю в это предположение. Мои дети — Вероника и Анхель. Больше у меня детей нет. Мне хотелось бы внести эту ясность, прежде чем мы продолжим разговор.

Я закивала в знак согласия.

— Итак, насколько я понял, тебе нужна помощь. Что случилось?

Я попросила, чтобы он увез меня с этой площади, потому что сюда в любой момент могла нагрянуть моя бабушка, и она бы нас заметила. Он завел двигатель, и мы поехали.

— Я еще не обедал. Ты, я уверен, тоже.

42

Вероника перед лицом опасности

На триста тысяч песет я закупила новую партию товаров. Моей маме не понравилось бы, если бы я потеряла хорошую работу, закрепиться на которой ей в свое время было отнюдь не просто. К полудню я должна была освободиться, и я решила, что еще раз попытаюсь подобраться ближе к Лауре, чтобы проверить, нет ли каких-то изменений в ситуации, в которой она оказалась. Я попробую зайти в ее квартиру с товарами для Греты. Увидев черные и золотистые коробочки с ароматизированными кремами для тела, она не выдержит и поведет меня в свои «владения». Когда же я туда попаду, то придумаю что-нибудь для того, чтобы вытащить Лауру из ее комнаты и вообще из квартиры.

В этот раз я отправилась в промышленную зону с рюкзаком, чтобы не пришлось тащить тяжеленную коробку в руках. Менеджер проекта сказала мне, что ей позвонила одна из клиенток и стала расспрашивать о девушке примерно моей внешности, которая приносила ей товары новой серии. Этой клиентке хотелось бы знать, где она может меня найти. Выслушав, как эта девушка выглядит, менеджер проекта решила, что это, возможно, я, но сказала клиентке, что девушку такой внешности она знает, однако сообщать какие-либо подробные сведения о ней без разрешения не имеет права. Я поблагодарила эту женщину за то, что она поступила по отношению ко мне так корректно, мысленно моля все силы небесные о том, чтобы Грета случайно не упомянула мое имя в присутствии Анны, потому что иначе кусочки пазла начнут занимать свои места, но уже не для меня, а для них.

Тащить товары в рюкзаке мне было очень легко. С такой партией товаров я могла удовлетворить запросы трех-четырех денежных клиенток и заработать почти полмиллиона песет, и первой, к кому из таких клиенток я отправлюсь, будет, само собой разумеется, «роковая женщина». Мне не хотелось, чтобы она опасалась, что я взяла из ее почтовой ячейки больше денег, чем было договорено, — я хотела, чтобы она знала, что может мне доверять. Сидя за решеткой и не имея возможности распоряжаться своей жизнью и своими деньгами, она, наверное, терзалась отчаянными мыслями.

Промышленная зона, однако, находилась от метро дальше, чем мне раньше казалось. Я думала, что в прошлый раз у меня создалось об этом ложное представление, потому что пришлось тащить тяжелую коробку, до отказа заполненную баночками, коробочками, флакончиками… Однако и теперь, когда у меня был рюкзак, у меня ушло полчаса на то, чтобы добраться до места расположения фирмы, и еще больше времени на то, чтобы оттуда вернуться. В общей сложности — включая время, которое я провела в помещениях фирмы, — я потратила более двух часов. Поскольку в этот день я почти не завтракала (а также давно не ходила в туалет), я зашла в бар, расположенный у входа в метро, и заказала кофе с молоком (первым же глотком которого обожгла себе язык) и стакан воды. Официант сказал, что у них есть свежеприготовленный омлет. Я подумала, что мне предстоит вступить на «вражескую территорию» и неизвестно, когда у меня появится возможность поесть, поэтому согласилась на омлет и пересела от стойки бара за столик. Сняв рюкзак, я попросила официанта присмотреть за ним, пока я схожу в туалет. Вернулась я из туалета, чувствуя себя легкой, как перышко. Это был безликий бар с таким же интерьером, как и во всех других барах, официант в нем был таким же, как и все другие официанты, а я была такой же, как и все другие посетители. Омлет оказался очень вкусным. Лучи солнца немножко разгоняли холод и грели мне часть ладони, коленку и половину лица. Жизнь была бы прекрасной, если бы не…

Я резко поднялась со стула. Что со мной происходит? Как я могу так расслабляться? Я, похоже, впала в состояние благодушия, и мне было не так-то просто из этого состояния выйти. Официант удивился тому, что я то сидела и витала в облаках, то вдруг ни с того ни с сего куда-то заторопилась. По сути дела, с моей стороны это была своего рода попытка обо всем забыть — дескать, пусть в маленьком мирке Лауры и в мире в целом все происходит так, как происходит, а я тут ни при чем.

Я заскочила в метро и бегом спустилась по эскалатору на платформу. Мне потребовалось три четверти часа на то, чтобы добраться до улицы Гойи. Поезд стоял на станциях так долго, как никогда раньше: всегда находился какой-нибудь олух, который не давал дверям своевременно закрыться. Мне подумалось, что я ужасно непутевая и что даже не стоит удивляться тому, что я не подала своевременно документы на поступление в университет. Я чувствовала себя недотепой. Мне трудно было даже представить, как я спасу Лауру от Лили и Греты, если не в состоянии спасти хотя бы себя. Дольше всего я задерживалась на станциях пересадки с их длиннющими эскалаторами и потоками людей, которые все время лезли и лезли в вагон, не позволяя дверям закрыться. Весь мир, казалось, был против меня.

Я добралась до дома Лауры — вся в смятении и в поту — примерно в половине третьего. Грета, наверное, все еще была в обувном магазине, а Лили — наверху, в квартире. Я почти прильнула лицом к витрине, ожидая увидеть, как развевается юбка Греты, однако клиентов обслуживала одна лишь наемная продавщица. Мне подумалось, что Грета, наверное, отправилась — как она это частенько делала — выпить кофе в кафетерии, и я пошла к этому кафетерию. Мне нужно было убедиться в том, что с Лаурой в квартире находится только один человек — не больше.

Однако в кафетерии я не увидела ни Грету, ни Ларри. Тогда я вернулась обратно, к обувному магазину, но Греты там по-прежнему не было. Я перешла улицу и встала у входа в магазин «Зара». Фасад этого дома уже хорошо запечатлелся в моей памяти. Сам фасад был кремового цвета, а украшения на нем — белого. Окна и застекленные балконы были очень маленькими. Этот дом, наверное, относился к той эпохе, когда никто не хотел, чтобы снаружи было видно, что происходит внутри. Он был из числа домов, которые строили для того, чтобы в них поменьше проникали холод и жара и заглядывало поменьше любопытных глаз.

Я размышляла над тем, не попытаться ли прямо сейчас проникнуть в квартиру, — а что они могли мне сделать, убили бы, что ли? — когда вдруг заметила, что к дому Лауры подъехал и прямо посреди проезжей части остановился какой-то автомобиль. Я посмотрела на него без интереса — просто потому, что он двигался в моем поле зрения, охватывающем пространство от подъезда дома и входа в обувной магазин до угла улицы. Именно поэтому мне потребовалось несколько секунд на то, чтобы осознать огромное значение представшей моим глазам сцены. Из автомобиля вышел и быстрым шагом зашел в подъезд дома доктор Монтальво — психиатр моей мамы и, по-видимому, Лауры. Он был одет в пальто, которое доходило до щиколоток и было для него узковатым, в результате чего он казался худее и, пожалуй, выше, чем был на самом деле. Его усы угрожающе топорщились. Если доктор Монтальво приехал сюда, чтобы забрать Лауру, то мне больше нельзя терять время. Я решила, что подожду возле подъезда, а когда Лауру будут проводить мимо меня, предложу ей дать деру отсюда вместе со мной. Врача я могла бы резко отпихнуть в сторону, а то и врезать ему рюкзаком. Грета — несмотря на ее инфантильную внешность — представляет собой всего лишь слабую старуху, и удар ногой по голени сразу же выведет ее из игры. Лили пуститься за нами вдогонку попросту не сможет. А если Лаура не сможет бежать? Однако весь этот план, над которым я лихорадочно размышляла, моментально рухнул после того, как я увидела боснийца, который иногда толкал кресло притворяющейся инвалидом Лили: он вышел из подъезда дома, сел в автомобиль доктора Монтальво, припарковал его и снова зашел в подъезд. Вот с ним-то мне никак не справиться! Придется попытаться увести с собой Лауру каким-нибудь мирным способом.

Я подтянула лямки рюкзака и уже собиралась пересечь улицу, чтобы подождать Лауру и сопровождающих ее людей у подъезда, когда вдруг увидела, что на той стороне улицы остановилось такси, дверца его открылась и появилась хорошо знакомая мне длинная нога. Это была нога Анны, вслед за которой появилась и она сама. С Анной я тоже не справилась бы, потому что она была такой же сильной, как и я. Анна была одета в расстегнутое бежевое пальто и туфли без каблуков. Она поправила прическу и посмотрела по сторонам. Выражение ее лица было таким мрачным, что она даже показалась мне некрасивой.

43

Лаура со своим отцом

Мы зашли в маленький ресторанчик, у которого возле входа в нише, выкрашенной в зеленый цвет, располагалось огромное меню. Мне казалось, что на меня — кое-как одетую, без денег, да и вообще без ничего — со всех сторон все смотрят, а потому я попросила, чтобы мы сели в уголок.

Люди, находившиеся в ресторанчике, были знакомы с Даниэлем и стали с любопытством меня разглядывать — а может, мне так только показалось. Было ощущение, что все человечество, солнце и все планеты таращатся на меня, потому что я без носков, в штанах от пижамы, непричесанная и с измученным — как у больного человека — лицом.

Даниэль попросил принести меню, а я отправилась в туалет. Там я подошла к умывальнику и умылась, а потом попыталась причесаться при помощи пальцев и тщательно прополоскала рот — на случай, если там осталось что-то от таблетки.

Даниэль сел за стол лицом к туалету, а я — лицом ко входу. На столе стояла корзиночка с аппетитными хлебными палочками и оливки в блюдце. Я налила себе воды. Она была прохладная и вкусная. Вскоре нам принесли дымящийся овощной суп.

— Когда закончим есть, поговорим. Суп пойдет тебе на пользу.

Я принялась за еду, получая удовольствие от каждой ложки. Быть свободной — это, оказывается, так просто…

— Думаю, это Вероника втянула тебя в такую историю.

— Это не просто история. Вся моя жизнь полетела вверх тормашками.

Даниэль, наверное, не мог себе даже представить, как я обычно выгляжу. Мне никогда — никогда! — не приходило в голову, что я могу оказаться в ресторане в таком виде. То, что сейчас происходило, напоминало один из моих кошмарных снов, в которых я бегала по перрону метро голая ниже пояса.

— Вы, наверное, думаете, что я сумасшедшая, да?

— Не знаю. Считаешь, в твоих действиях есть какая-то логика?

— Логики нет ни в чем. Ее нет и в том, что в один прекрасный день в моей жизни появилась Вероника, которая заявила, что я живу в чужой для меня семье и что меня обманывали вплоть до девятнадцати лет.

— А раньше ты никогда не выбегала на улицу в пижаме?

Он, произнеся это, улыбнулся, а я вообще засмеялась.

— Мне кажется, я раньше никогда не осмеливалась быть взрослой девушкой.

Съев второе блюдо, я почувствовала себя намного лучше. Я полностью слопала рыбу и салат и не оставила от хлеба даже крошки. Мне и самой было неясно, почему я так поступила: то ли от голода, то ли из чувства самосохранения. Я ведь не знала, что будет со мной в оставшуюся часть дня, а потому не следовало разбрасываться едой.

— Я сбежала, — сказала я, с удовольствием жуя клубничное пирожное. — И мне самой непонятно, от кого я сбежала — от них или от себя.

— Они, наверное, тебя разыскивают.

— Они собирались увезти меня из Мадрида. Думаю, куда-нибудь в глушь, в санаторий для людей с психическими расстройствами. Но я решила не дожидаться этого и удрала.

— А ты не сгущаешь краски?

— В данном случае — нет. Они уже собрали багаж, и оставалось только дождаться, пока придет доктор Монтальво.

Я заметила, что мои слова вызвали у него удивление, и решила кое-что пояснить по поводу врача.

— Этот доктор Монтальво — психиатр. Именно ему пришла в голову идея упрятать меня в какой-нибудь санаторий. Маме и бабушке эта идея понравилась. Единственный человек, кому она пришлась не по душе, — это я.

Даниэль задумался. Во время нашего разговора он то приподнимал, то опускал очки, проводя ладонью по лицу.

— У вас есть подруга, которую зовут Анна?

Я кивнула.

— И у нее есть собака, которую зовут Гус?

Я опять кивнула.

— А чем ты занималась до того, как стала бродягой?

Мы оба тихонько засмеялись.

— Я заведовала магазином. Это обувной магазин, он находится на улице Гойи и называется…

Даниэль энергично закивал головой — так, как будто со всем тем, о чем я сейчас говорила, он уже сталкивался.

— А еще я преподаю балет, — сказала я, мысленно спрашивая себя, смогу ли я когда-нибудь вернуться в хореографическое училище. Там я, по крайней мере, зарабатывала деньги, которыми не распоряжалась Лили.

Посмотрев на Даниэля, я увидела, что он внимательно разглядывает мои волосы и уши. Он поспешно опустил взгляд на свою чашку кофе. Я выпила аж две чашки: мне нужно было окончательно избавиться от сонливости.

Когда мы вышли на улицу, мне было уже не так холодно. Мне показалось, что я только что родилась на свет. А еще — что я впервые вдохнула свежий воздух и впервые подставила лицо солнцу, не чувствуя на себе тени от белых шалей Лили. Теперь я была такой же, как все девушки моего возраста. Такой же, как все.

— Я отвезу тебя к себе домой. Мне еще нужно работать. Возможно, там будет Анхель, хотя вообще-то он в это время должен находиться на занятиях.

Даниэль посмотрел на меня и улыбнулся.

Анхель пришел домой в то же время, когда туда приехали мы. Он тащил за собой Дона, которому хотелось еще немного поиграть и который, завидев нас, бросился ко мне. Анхель остановился как вкопанный. Он ничего не понимал. И ничего не сказал. Он просто посмотрел на отца.

— Пусть Лаура примет душ и располагается. Приготовь для нее комнату для гостей.

— В комнате для гостей сейчас живу я.

— Тогда диван. У нас ведь хватит места еще для одного человека, разве не так?

В любой другой ситуации я почувствовала бы себя неловко, почувствовала бы себя незваной гостьей, однако в этот день я думала только о том, как бы поспать в тепле и в безопасности, без необходимости прятать во рту какие-то таблетки.

44

Веронике нужно действовать

Неполную четверть часа спустя дверь подземного гаража, находящегося под этим зданием, открылась, и из нее выехал «мерседес», за рулем которого сидел босниец. На переднем пассажирском сиденье устроилась Лили, а на заднем — Грета, доктор Монтальво и Анна. Врач расположился в центре, а Грета и Анна — возле окошек. Мне показалось, что мы с Анной встретились на мгновение взглядом, затем она отвела свой в сторону. Наверное, всего лишь показалось. Я никак не ожидала, что они появятся на автомобиле из подземного гаража, а не выйдут из подъезда, и что с ними не будет Лауры. Что с ней могло произойти? Было бы нелогично оставлять ее одну. У них у всех было такое выражение лица, как будто произошло какое-то чрезвычайное событие. Какой бы больной ни была Лаура, они вполне могли спуститься вместе с ней в подземный гараж и усадить ее в автомобиль. У меня задрожали коленки. За всю жизнь они дрожали у меня четыре раза: когда в детстве куда-то пропал Анхель, когда мою маму положили в больницу, когда мама умерла и вот сейчас. На экзаменах конкурсного отбора в выпускном классе школы у меня подступал ком к горлу, но коленки так и не задрожали. Сигнал настоящей тревоги мой мозг, наверное, посылал прежде всего в колени.

И вот этот сигнал принят. Лауре угрожала опасность — если с ней вообще еще не покончили. В полицию я позвонить не могла: у меня не было никаких доказательств. Я подняла рюкзак с земли, надела его на спину и вошла в подъезд. Под потолком висела хрустальная — большая, как во дворцах, — люстра, пол был покрыт белым в черную крапинку мрамором, перила из полированного дерева двухсотлетней давности хорошо гармонировали с изящной решеткой из кованого железа, служащей ограждением лифту.

На этот раз консьерж поспешно вышел из-за своей перегородки, тоже сделанной из полированного дерева двухсотлетней давности.

— Я к стоматологу, — сказала я, не останавливаясь и не глядя на консьержа.

Он преградил мне путь.

— Стой! — рявкнул он. — Никуда ты не пойдешь.

Меня, видимо, уже «засекли» и соответствующим образом проинструктировали местный персонал. Я, долго не раздумывая, резко отпихнула консьержа в сторону — так, как намеревалась отпихнуть доктора Монтальво. Вот уж никогда бы не подумала, что мне придется напасть на этого мужчину в униформе цвета морской волны, способного восемь часов подряд сидеть и глазеть на входную дверь.

— Дайте мне пройти! — крикнула я.

Он был сильнее меня, но охватившая меня ярость и огромное желание побыстрее покончить со всей этой возней придали мне дополнительных сил.

Я поднялась по лестнице так быстро, как только могла. В рюкзаке за моей спиной бились друг о друга баночки, коробочки и флаконы. Подойдя к двери, я надавила на кнопку звонка и, не отпуская ее, принялась кричать:

— Лаура! Лаура! Лаура!

Консьерж тоже поднялся по лестнице вслед за мной — покрасневший и злой. Он схватил меня за руку.

— Не трогайте меня! — крикнула я.

— Я сейчас вызову полицию.

— Очень хорошо. Вот мы и посмотрим, что произошло с Лаурой. Сообщник!

Открылась дверь соседней квартиры, и из нее выглянул мужчина.

— Что случилось, Браулио? Что-то произошло с доньей Лили?

Консьерж с неприязнью посмотрел на меня.

— Что ты болтаешь насчет Лауры? Она выбежала из дому сломя голову — как будто сошла с ума — еще… еще часа четыре назад.

— Бедная Лили… — сокрушенно покачал головой сосед.

Я быстренько спустилась вниз по лестнице, перескакивая через две ступеньки, под дурацкие звуки, издаваемые стукающимися друг о друга в рюкзаке баночками, коробочками и флаконами, и гулкий топот моих сапожек по мрамору. Выйдя на улицу, я засомневалась, в какую сторону идти. Куда могла пойти Лаура? Ну конечно же, к площади Колумба, потому что в этом направлении улица шла под уклон и идти было легче. Так на ее месте поступил бы любой человек, который решился пуститься в бега, а особенно если бы этот человек был ослабленным, как она. Лаура, по-видимому, узнала, что ее хотят куда-то увезти, и решила бежать. Лили со своими прихвостнями теперь ее, наверное, ищут. Лаура впервые в жизни не позволила собой командовать и стала действовать самостоятельно. Даже если — хотя и вряд ли — все мамины и мои предположения относительно Лауры окажутся ошибкой и я сейчас занимаюсь лишь тем, что понапрасну ломаю жизнь ей самой и ее родственникам, Лаура, по крайней мере, научилась не подчиняться и противостоять произволу других людей. Она, получается, в глубине души была более строптивой, чем я, потому что я всего лишь делала то, что хотела бы мама, пусть даже она и не просила меня об этом. Не знаю, почему я считала, что я лучше, чем Лаура. У каждого человека такая жизнь, какая у него есть.

Я невольно пожалела о том, что рядом со мной нет Матео с его мотоциклом. Мы могли бы быстренько объездить в поисках Лауры хоть весь город.

45

Лаура в новой обстановке

Я приняла душ, воспользовавшись гелем и шампунем Вероники. Шампунь предназначался для таких кудрявых волос, как у нее. Когда я стала сушить волосы, то почему-то обратила внимание на то, что в ванной нет никаких предметов, которые могли бы принадлежать ее матери. Вообще никаких. Вероника во время наших разговоров практически не упоминала о матери, и что-то подсказывало мне, что я о ней спрашивать не должна. Создавалось впечатление, что я окружена какими-то тайнами и всегда будет что-то такое, о чем не следует говорить. Я также задавалась вопросом, какое выражение появится на лице Вероники, когда она увидит меня в одной из своих пижам.

Анхель спросил, хочу ли я, чтобы он постелил мне на диване и я смогла отдохнуть, однако мне от одной только мысли о сне становилось тошно. Я сказала, что предпочитаю пойти погулять с Доном и что я могла бы для этого надеть какой-нибудь его, Анхеля, старый свитер. Мы выбрали свитер, который ему купили года три назад, когда Анхель был намного ниже ростом. Еще он дал мне куртку с капюшоном. Он пошел со мной гулять с Доном и спросил, что я хотела бы съесть на ужин. Однако он не поинтересовался ни тем, что со мной произошло, ни тем, как я нашла его отца, ни чем-либо подобным. Причина, по-видимому, заключалась не в том, что он не был любопытен, и не в том, что я не вызывала у него вообще никакого интереса, а в том, что он все это уже знал или же хотя бы в общих чертах обо всем догадывался.

— Меня радует, что ты поступила так смело, — сказал мне Анхель, бросая палку Дону.

Парк, по которому мы гуляли, был большим, с широкими газонами и высокими деревьями. В нем, наверное, было очень весело летом. Зимой же здесь, как сейчас, было очень грустно и тоскливо. Я чувствовала себя призраком в этом парке моей другой жизни. Я шла рядом с братом из этой моей другой жизни.

В течение всей прогулки мы с Анхелем разговаривали в основном о баскетболе — то есть на тему, которая интересовала его больше всего.

Позади дома Вероники находился маленький — и не особенно ухоженный — сад. Было заметно, что обитатели этого дома проводят в нем не очень много времени. Кухня была большая, и мне понравился в ней массивный деревянный стол, хотя он и был довольно замызганным. Если бы я жила здесь, то завтракала бы за этим столом перед тем, как пойти в школу, и не переживала бы, что могу пролить на него молоко, потому что на столе и так было полно пятен. Гостиная была обставлена в классическом стиле, но в ней стоял стол из красного дерева, чем-то напомнивший мне мебель Лили. Для Дона было постелено одеяло на полу возле стеклянных дверей, выходивших в сад. На этом одеяле валялись резиновая кость и мячик. На стене в рамке висела большая фотография, на которой была запечатлена какая-то женщина — по-видимому, мать Вероники, потому что она была очень сильно на нее похожа. Я чувствовала себя в этом семейном очаге абсолютно чужой. Здесь не было ничего моего — даже фотографии. Но если бы я и притащила сюда свой письменный стол из резного дерева, кресла с обивкой из розового бархата, тапочки в виде собачьих мордочек, все свои туфли, сумки и всю свою одежду, моего прошлого здесь все равно бы не было. Тем не менее я не хотела, чтобы Анхель счел меня неблагодарной, а потому попыталась казаться бодрой и веселой. Еще я попросила его не беспокоиться обо мне и заниматься своими делами.

Меня уже не пугало то, что Лили станет меня искать. Она, наверное, больше не будет изображать из себя инвалида. Я легла на диван и занялась тем, что принялась записывать в тетрадь номера телефонов, которые я знала на память, фамилии и адреса. Я также составила список своих учениц, потому что мне хотелось снова давать уроки балета после того, как сложившаяся ситуация как-то разрешится.

Впрочем, данная ситуация не могла разрешиться — она могла только проясниться. Как только она прояснится, я снова начну давать уроки балета, причем попытаюсь набрать побольше учеников, а на заработанные деньги смогу снимать совместно с кем-нибудь квартиру. С помощью Вероники я обзаведусь небольшим гардеробом и позабуду о супермодных — и супердорогих — туфлях. Я стану такой, как все другие люди моего возраста, и все, что у меня будет, будет по-настоящему моим, а не бабушки Лили. Меня радовало то, что я ушла, как принято говорить, не оглядываясь.

Анхель включил в своей комнате музыку. Дон время от времени поднимал голову и смотрел на меня. Уже стемнело. Все вокруг казалось мне абсолютно чужим.

46

Вероника ищет Лауру

Я не могла позволить себе действовать наугад — мне нужно было поступать обдуманно. Если бы я оказалась на месте Лауры, я попросила бы помощи у какой-нибудь подруги. Однако у нас с ней не было времени рассказать друг другу о своих подругах — мы разговаривали только о близких родственниках, хотя для людей нашего с ней возраста гораздо большее значение уже имеют друзья и знакомые. Из всех своих родственников, о которых мне рассказывала Лаура, самой «удаленной» от ее мамы и бабушки была двоюродная сестра Кэрол — известная актриса, которой Лаура, похоже, восхищалась. Возможно, когда Кэрол приходила к Лауре, они выработали вдвоем план ее освобождения, и затем Кэрол, наверное, подъехала к дому на автомобиле, подождала, пока Лаура выбежит, и отвезла ее к какой-нибудь подруге или в отель. Кэрол, должно быть, зарабатывает много денег.

Я решила попытаться разыскать Кэрол на телевидении и позвонила из кафе на канал, по которому показывали сериал, где играла Кэрол. Я представилась журналисткой и сказала, что мне необходимо связаться с Кэрол, чтобы договориться о встрече. Мне велели подождать и некоторое время спустя продиктовали номер телефона ее агента. Его звали Начо. Когда я позвонила ему и наврала еще с три короба, он сказал, что примерно через час будет перерыв в съемках и тогда Кэрол сможет уделить мне внимание.

Я приехала заранее по адресу, который он мне дал, и стала ждать в неказистом зале, где на столе лежали совсем не привлекательные бутерброды, к которым Кэрол, чтобы поддерживать стройность своей фигуры, наверняка даже не прикасалась. На этом же столе стояли большие термосы с кофе. Я налила себе немножко в пластиковый стаканчик, который, похоже, кто-то уже использовал. Время текло ужасно медленно. Я сидела как на иголках и даже не стала снимать шубу. Рюкзак я поставила у ног, чтобы со стороны можно было подумать, что в нем находится магнитофон или большой фотоаппарат. Поэтому, если кто-нибудь спрашивал, что я здесь делаю, я отвечала, что я — журналист, и тогда любопытствующие бросали взгляд на мой рюкзак и улыбались. Точно так же отреагировала и Кэрол, когда наконец появилась в обычной одежде, а не в такой, как в сериале, то есть относящейся примерно к периоду от конца восемнадцатого века и до начала двадцатого.

Кэрол подошла ко мне, обворожительно улыбаясь, и сообщила, что только что сняли удивительно хорошую часть сериала.

— Она была невероятно трогательная, — сказала Кэрол, покосившись на мой рюкзак. — Я не стала снимать макияж — на случай, если вы захотите меня сфотографировать.

Она, по всей видимости, думала, что, кроме меня, придет кто-то еще. А может, говоря «вы», она имела в виду редакцию журнала, где я якобы работала.

— Прежде чем мы начнем, я хочу, чтобы вы знали, что этот телесериал — не просто какой-то сериал. Он рассчитан на зрительскую аудиторию выше среднего уровня…

Мне пришлось ее остановить: я подумала, что нехорошо, если она будет долго распинаться, а потом выяснится, что все это впустую. В Кэрол чувствовалась усталость, хотя она и пыталась казаться бодрой и смотреть веселыми глазами.

— Ты знаешь, где сейчас находится твоя двоюродная сестра Лаура? — сказала я, жестом заставив ее замолчать.

И тут обычная усталость в ее глазах сменилась выражением изможденности. Улыбка с лица исчезла, Кэрол помрачнела и сразу стала казаться лет на пять взрослее. Она, без всякого сомнения, была старше Лауры, причем во всех отношениях, потому что ей наверняка пришлось пройти черт знает через что, прежде чем она стала знаменитой актрисой, тогда как ее двоюродная сестра всегда жила на всем готовеньком. Кэрол посмотрела на меня с таким видом, как будто ей хотелось меня убить.

— Я ее подруга Вероника, — добавила я.

Кэрол, с силой сжав губы, ничего не ответила. Она — видимо, почувствовав сильное разочарование, — вытащила из лежащей на столе коробки влажную салфетку и принялась стирать макияж. Мне не хотелось бы оказаться на ее месте и испытать подобное разочарование — когда над тобой насмехаются такие шаромыжницы, как я.

— Лаура исчезла. Она ушла сегодня утром из дому. Мне подумалось, что она, возможно, у тебя. Я не придумала никакого другого способа добиться встречи с тобой. Прости меня. Я никакая не журналистка.

Ее взгляд вообще потух, а выражение лица стало еще более мрачным. Она встала и зашагала своими длинными ногами к столу, на котором стояли бутерброды и напитки. Продолжая вытирать лицо, она налила стакан воды, сделала глоток и вернулась ко мне, после чего бросила влажные салфетки в мусорное ведро. К этому моменту она успела прийти в себя и поразмыслить.

— А почему она куда-то исчезла?

Я рассказала ей обо всем, что знала, и обо всем, что видела, не упуская ни единой детали. Она пила воду и слушала меня. Я никогда раньше не видела таких блестящих волос, как у нее. Они казались сделанными из шелка.

— Это внутрисемейные дела, — сказала Кэрол. — Ты не должна в них вмешиваться.

— Я чувствую себя виновной в том, что сейчас происходит.

И тут вдруг до нее дошло.

— Слушай, а ты не та ли девушка, которая утверждает, что она — сестра Лауры?

— Лаура тебе рассказывала обо мне?

Кэрол недовольно поморщилась.

— То, что ты сделала, — очень плохо. Ты запутала ее и вывела из душевного равновесия. Она и сама не знает, что делает. Надеюсь, что с ней не произойдет ничего плохого. В противном случае тебе это будет отнюдь не на пользу.

Кэрол была права. Реалии были таковы, что до моего появления в жизни Лауры ее существование было вполне нормальным и ей ничего не угрожало. Сейчас же — как раз наоборот. И мама на определенном этапе и остановилась потому, что для нее самым важным было благополучие Лауры. Я же шла напролом, как бы срывая зло за то, что в течение почти всей сознательной жизни мне приходилось мириться с присутствием рядом призрака Лауры.

Я подняла рюкзак с пола. Только теперь я почувствовала, какой он тяжелый. Удивительно, как это я сумела с такой тяжестью на спине подняться бегом по лестнице в доме Лауры. Я хотела было извиниться еще раз, но передумала: что толку извиняться, если исправить уже все равно ничего нельзя? Вот если бы сейчас можно было вернуться во времени назад, я, возможно, оставила бы все так, как оно было.

И тут вдруг Кэрол совершенно неожиданно совершила поступок, разогнавший сомнения, которые уже начали меня одолевать: она налила кофе в стаканчик и протянула этот стаканчик мне. Я взяла его, хотя кофе мне не хотелось: я уже выпила один стакан.

— Сахар?

Нет, сахара мне не хотелось, но я чувствовала радость от того, что у меня, возможно, появится союзник в противоборствующем лагере.

— Как только выяснишь что-нибудь, позвони мне. Вот мой номер телефона, — сказала Кэрол, написав какие-то цифры на клочке бумаги. — Я очень переживаю.

Она проводила меня до выхода, отвечая на приветствия людей, которые попадались нам навстречу. Ее здесь очень хорошо знали и уважали, и она отвечала всем с удивительной жизнерадостностью, которая, видимо, имелась у нее про запас как раз для таких случаев. Я еще никогда не находилась так долго рядом с кем-нибудь столь же знаменитым, как Кэрол, если не считать того раза, когда к нам в школу приезжал известный писатель, который нам что-то рассказывал и затем подписал мне свою книгу.

Выяснив, что Лаура находится не у Кэрол, я серьезно задумалась — мне никак не приходило в голову, у кого из тех людей, которых я знала, Лаура могла попросить помощи. Я не знала, к кому следует обратиться, а ведь она наверняка срочно нуждалась в поддержке. «Роковая женщина» еще раньше предупреждала меня, что Лауре уже давно угрожает скрытая опасность. Нужно было только, чтобы кто-то заставил эту опасность выйти из пещеры, в которой она дремала, и этим кем-то стала я. Кусочки пазла перестали занимать свои места… А который сейчас час? Может, еще открыт офис детектива Мартуниса? Мне не оставалось ничего другого, кроме как поймать свободное такси. Я сказала таксисту, что мой отец — тоже таксист и что речь идет о жизни и смерти. Этот таксист, как оказалось, знал моего отца и взял с меня очень мало денег. Четверть часа спустя я уже вошла в офис детектива Мартуниса и увидела, что Мария сидит за своим столом и разговаривает по телефону, но так тихо, что даже стоящие рядом с ней люди ничего бы не услышали.

Она указала мне рукой на серые стулья.

Теперь я находилась в месте, где царили тишина и спокойствие. Я здесь почти никогда не сталкивалась с другими клиентами — как будто в этом офисе имелись потайные двери, через которые можно было незаметно войти и так же незаметно выйти. А еще Мартуниса за его столом за перегородкой тоже никогда не было. Светильник на столе Марии был включен, светильник над стульями — тоже, а светильник на столе Мартуниса — нет. Я взяла с низенького столика один из журналов и принялась листать, не вникая в то, что вижу на страницах. Мария сегодня не теребила волосы — они были собраны в очень красивую прическу, которая показалась мне едва ли не произведением искусства. А вот туфли на серебристых каблуках-шпильках на ней были все те же.

— Привет! — сказала она, подходя ко мне.

Мария не смогла бы остаться незамеченной ни в одном уголке планеты. Она села на второй стул и, повернувшись в мою сторону, слегка наклонилась вперед, чтобы было удобнее со мной разговаривать. Сквозь ее одежду проглядывал лифчик с наполнителем, причем наполнителя в нем, похоже, было немало. Широкая спина, небольшая грудь, огромные руки, решительный взгляд. Рядом с ней я чувствовала себя в полной безопасности.

— Я нашла Лауру, свою предполагаемую сестру, и теперь она удрала из дому. Думаю, ей угрожает опасность. Ты говорила мне, что нужно обращать внимание на детали и что кусочки пазла сами будут занимать свои места, но теперь все полетело вверх тормашками.

Мария на несколько секунд с задумчивым видом уставилась в потолок, как будто что-то вспоминая, а затем снова посмотрела на меня.

— Я только что вернулась со свадьбы и соображаю сейчас хуже, чем обычно.

Я уже собиралась освежить ей память, но она жестом меня остановила.

— Если кусочки пазла не занимают свои места, то это потому, что ты через что-то перескочила, что-то упустила из виду, пошла по ложному следу. — Она провела ладонью мне по лицу, заставляя закрыть глаза. От ее руки исходил очень приятный запах. — Расслабься, не думай ни о чем, не забивай себе ничем голову. Ты наверняка форсируешь события, сама толком не зная, что же следует делать. Попробуй положиться на свою интуицию.

Попробовать положиться на интуицию? Могу ли я воспринимать такой совет всерьез? Я открыла глаза. Мария убрала руку и прислонилась своей широкой спиной к спинке стула.

— Как-то раз, когда я начала управлять своим легким самолетом, его подхватил и понес очень сильный ветер. И если бы интуиция не подсказала мне тогда, что, чтобы лететь в нужном направлении, не следует ничего предпринимать и не нужно оказывать сопротивления, я бы сейчас, наверное, не сидела здесь и не рассказывала тебе об этом.

— Я виновата во всем, что сейчас происходит. Мне остается только надеяться, что Лауре кто-то поможет. И что мать, бабушка, доктор Монтальво, босниец и Анна ее не нашли.

У меня не было необходимости рассказывать Марии все подробности для того, чтобы у нее сложилось представление о ситуации в целом. Когда она совала свой нос в жизнь других людей, это происходило потому, что в их жизни случались какие-то ужасные, ненормальные, странные события, и ее уже ничто не удивляло.

— Лаура удрала, и те люди ищут ее, чтобы заткнуть ей рот. Ты ищешь ее, чтобы ей помочь. В этом нет ничего удивительного.

Я открыла рюкзак и достала из него баночку с кремом из лепестков роз.

— Он тебе прекрасно подойдет, — сказала я, разглядывая кожу на ее лице — суховатую и с глубокими ямочками от прыщей, выскакивавших в юности. — Когда я не ищу Лауру, я продаю кремы.

— Не переживай. Опыт подсказывает мне, что ты вот-вот выяснишь нечто очень важное.

Мария не заслуживала такого подарка, потому что она мне никак не помогла. Неудивительно, что мама решила продолжать затеянные ею поиски самостоятельно. На что годится такое детективное агентство? Мартуниса на месте никогда нет, клиентов в этом агентстве тоже что-то не видно, а Мария дает советы, какие звучали бы уместно разве что из уст буддийского монаха. Я решила отправиться домой, чтобы оставить там рюкзак с товарами, принять душ, перекусить, возможно, рассказать отцу о последних событиях и уговорить его повезти меня на такси разыскивать Лауру (хотя я и сама еще не знала куда). Какие у Лауры были друзья? Взяла ли она с собой денег? Наш дом находился недалеко от офиса Мартуниса, и я пошла пешком, стараясь не забивать себе ничем голову, как и посоветовала Мария. В глубине души я все же прислушалась к ее словам — сама не знаю почему.

Уже включили наружное освещение. В последнее время каждый раз, когда я, идя по улице, приближалась к нашему дому, к нашей калитке и видела тусклые лампочки на веранде, у меня к горлу подступал комок. Иногда мне казалось, что в окне кухни мелькает какая-то тень, и я поспешно сворачивала в парк и начинала прогуливаться по нему. Хорошо еще, что Дон своим лаем то и дело возвращал меня к действительности. Как только я подошла близко, его лай стал надрывным. Ему не нужно было видеть меня, чтобы знать, что я подхожу к дому.

Я открыла дверь ключом, и Дон едва не свалил меня с ног.

— Анхель! — крикнула я.

В гостиной горел светильник с желтым абажуром, который давал очень приятный свет. В саду тоже было включено освещение, и через окна можно было разглядеть деревья и кусты. Не знаю почему, но мне казалось, что сейчас я смотрю на наш дом совсем другими глазами. Из комнаты для гостей, в которой жил Анхель, доносилась музыка. Я сунула в шкаф в прихожей рюкзак с товарами, повесила шубу и постучала в дверь комнаты, в которой находился Анхель.

— Что такое? — спросил Анхель, сдвигая наушники.

— Помоги мне снять сапожки.

Я зашла и присела на край кровати. Анхель начал стаскивать с меня обувь.

— Что она тебе сказала? — спросил он.

Я с непонимающим видом посмотрела на брата.

— Что она тебе сказала? — повторил он.

Он уставился на меня, а я — на него. Я ничего не понимала. Он снял наушники и пошел в гостиную. Я последовала за ним. Он зажег свет, и вот тут-то я увидела, что на диване лежит Лаура. Она поднялась. На ней была какая-то одежда Анхеля, а какая-то — моя. Я с разинутым ртом смотрела на нее.

— Понимаешь, — сказала Лаура, — мне не пришло в голову, куда я еще могу пойти.

Я присела на один из стульев, стоявших вокруг стола из красного дерева.

Кусочки пазла наконец-то заняли свои места. Я упустила из виду то, что Лаура может обратиться за помощью к нам. Мне не хотелось даже думать о том, что готова была бы отдать ради этого момента мама. Именно ради нее — ради моей мамы — я и нашла Лауру. Она была мамой Лауры, и моей мамой, и мамой Анхеля, а потому видела главную задачу своей жизни, конечно же, в том, чтобы нас всех объединить.

— Не знаю, сестра я вам или нет, — сказала Лаура. — Откровенно говоря, я не испытываю никаких особенных чувств в этом доме, однако мне кажется, что не может быть, чтобы Лили и Грета любили меня так, как надлежит любить своих детей и внуков.

Анхель взглядом спросил меня, кто такие Лили и Грета.

— Здесь ты в безопасности, — сказала я, подумав, что когда-нибудь она должна будет рассказать мне о том, как попала в наш дом.

Лаура была своего рода метеоритом, упавшим из другого мира и из другой жизни. Наконец-то эта детективная история подошла к концу, и мне уже не придется разыскивать Лауру по всему городу. Я спросила, хочет ли она помочь мне приготовить ужин. Мы зашли в кухню, и Лаура, проведя ладонью по массивному дубовому столу, сказала, что он ей очень нравится. Мне осталось только выполнить обещание, которое я дала Кэрол. Я достала из кармана бумажку и набрала номер на телефоне, висевшем на стене. Не успела я сказать, что хочу поговорить с Кэрол, как Лаура положила руку на рычаг и прервала разговор. Затем, глядя на меня, покачала головой из стороны в сторону. Было видно, что она очень разволновалась, — впрочем, основания для такого волнения у нее были.

— Не переживай, — сказала я. — Никто не знает, что ты здесь.

— Возможно, я слегка погорячилась… — начала в ответ Лаура.

— Ладно, давай пока приготовим ужин, а завтра ты обдумаешь все на свежую голову.

47

Лаура, расстанься со своей прежней жизнью

Пока мы готовили спагетти с соусом, буквально кишащим калориями, и салат, я с большой тревогой размышляла о том, что произойдет, когда приедет мой предполагаемый отец. Мне казалось, что такого напряженного момента я не выдержу. Я чувствовала себя довольно легко в общении с Вероникой и Анхелем, а вот таксист сильно меня смущал. Я не знала, о чем с ним разговаривать. Один из моих больших недостатков заключается в том, что я не умею вести себя естественно и непринужденно. Мне приходилось заранее обдумывать, что я буду говорить, и всё новое действовало на меня парализующе. Когда я была маленькой, Лили приходилось заставлять меня первой здороваться с людьми и рассказывать им, как идут дела у меня в школе, но при этом она постоянно твердила мне, чтобы я ничего никому не рассказывала о нашей семье и о том, что происходит у нас дома. Сейчас я с болью об этом вспоминала. В глубине души я всегда знала, что моя жизнь может стать довольно горькой, если я не буду поступать так, как хочет Лили.

Вероника ни о чем меня не спросила. Она, включив музыку, что-то мурлыкала себе под нос. Она сказала, чтобы я приправила салат так, как мне самой хочется. Потом она поставила в холодильник несколько банок пива и нарезала буханку хлеба ломтиками. Окинув взглядом хлеб и пиво, она сказала, что мне не нужно пытаться отучиться от своих привычек и предпочтений.

— Ешь то, что тебе нравится, — сказала она. — Мы вообще-то немного примитивные.

Их и меня разделяли миллионы километров жизни. Хотя у нас, возможно, были одинаковые гены, наши вкусы и наше прошлое были разными.

— Через некоторое время после того, как ты убежала из дому, они все — все те, которых я знаю, — поехали тебя искать, — сказала Вероника.

Мне очень хотелось бы узнать, вернулись ли они уже домой и что сейчас делает Лили. Представить себе, что сейчас делает мама — наверное, правильнее было бы называть ее Гретой, — было намного проще: она, видимо, сейчас зажигает свечи в своих «владениях», чтобы прилечь на подушки и расслабиться. А может, расслабляется с Ларри. Грета жила сегодняшним днем и никогда не планировала далеко наперед — кроме тех случаев, когда собиралась поехать в Таиланд.

— Не знаю, все ли у меня в порядке с головой.

Вероника прекратила вытирать стол тряпкой и уставилась на меня.

— Если ты — сумасшедшая, то тогда и я тоже сумасшедшая, и мама, наверное, такой была. Но мы, по крайней мере, не буйные и не представляем ни для кого опасности. Мы не держим никого взаперти и не заставляем глотать таблетки.

— Я не уверена в том, что они по своей воле держали меня взаперти, — сказала я. — Это было требование психиатра.

— Хм! — усмехнулась Вероника. — Чертов психиатр! Я его знаю — доктор Монтальво. Он говорил, что если я буду тебя искать, то не выйду из состояния улитки.

Мне доктор Монтальво тоже говорил что-то насчет состояния улитки, но я об этом умолчала. Меня больше заинтересовало то, что Вероника говорила о своей матери в прошедшем времени. Все свидетельствовало о том, что она уже умерла и что искать меня начала именно она. Я не стала спрашивать об этом Веронику, потому это наверняка было связано с тягостными воспоминаниями.

— Сейчас будем ужинать, — сказала Вероника. — Папа сегодня придет поздно. Пожалуйста, позови Анхеля. Он в комнате, что в конце коридора.

Я почувствовала облегчение, узнав, что не придется встречаться со своим предполагаемым отцом прямо сейчас и, соответственно, не придется прямо сейчас разговаривать с ним о том, что я, возможно, его дочь. Я предпочла бы, чтобы все это оказалось ошибкой, чтобы мы с Вероникой стали лучшими в мире подругами, чтобы Лили больше не давала мне никаких таблеток и чтобы Грета продолжала считаться моей матерью. Лили и Грета, конечно, не были идеальными как бабушка и как мама, но такие уж они мне достались и именно такими я их любила. Кроме того, я не знала, как мне вести себя по отношению к отцу, потому что у меня никогда не было отца.

Мне сейчас было тяжело даже просто ходить: я еще никогда не чувствовала себя такой усталой. Меня заинтересовало в доме Вероники то, что здесь повсюду были цветы, причем не только живые. В ванной с одной из полочек свисал искусственный плющ, а в углу тянулось вверх какое-то вьющееся растение, сделанное из пластмассы. В кухне стояло много горшков с цветами, а в гостиной жили фикусы, комнатные драцены и другие, неизвестные мне растения. В коридоре стоял на полке в вазе разноцветный букет. Проходя по коридору, я увидела через приоткрытую дверь комнату, которая, наверное, принадлежала Веронике. Стены в этой комнате были бледно-фиолетовыми. В ней и на кровати, и на полу валялась одежда. Дверь в еще одну комнату была закрыта. Я, поддавшись любопытству, заглянула в нее. Из нее повеяло холодом — так, как будто я заглянула в холодильник. В этой комнате стояла идеально заправленная двуспальная кровать, на которую, похоже, уже давно никто не ложился. Я, прекратив разглядывать помещения, позвала Анхеля, но, чтобы он меня увидел, пришлось сначала открыть дверь его комнаты. Мне показалось, что он, взглянув на меня, в первую секунду удивился: о моем появлении в этом доме он, видимо, уже забыл.

За ужином мы разговаривали о кино. Вероника и Анхель отдавали предпочтение спагетти, я больше налегала на салат. Вероника выпила пива, Анхель — кока-колы, а я — воды. Они имели лишь самое отдаленное представление о классической музыке и о балете, поэтому я старалась говорить о том, что им было интересно. Вероника собиралась изучать медицину, Анхель — астрономию, а еще ему хотелось пойти по стопам отца и стать таксистом.

Вероника сказала, что чистить апельсины должен Анхель, потому что он не принимал абсолютно никакого участия в приготовлении ужина. Анхель возражать не стал — у них тут, по-видимому, так было заведено. Пальцы у него были очень длинными, и апельсин возле их кончиков напоминал земной шар. Волосы Анхеля были похожи на мои, да и кожа у него была такой же светлой, как у меня. Внешнее сходство с ним слегка пугало меня. Его, похоже, тоже. Когда он уже почистил апельсины, Вероника спросила, мыл ли он руки. «А не поздновато ли ты об этом спрашиваешь?» — усмехнулся Анхель, вытирая руки бумажной салфеткой. Вероника и Анхель пытались вести себя так, как будто ничего не произошло, как будто мы каждый вечер ужинаем втроем и как будто мне понятны их шутки. У меня не было ни братьев, ни сестер, ни, конечно же, настоящей семьи. Глядя на Веронику и Анхеля, я чувствовала себя обделенной.

Остатки еды они не выбрасывали, а отдавали Дону: они предпочитали кормить его объедками со стола, а не какой-нибудь гадостью, которую продают в супермаркетах в качестве корма для собак. Вероника заставила Анхеля убрать посуду со стола, а потом мы с ней вымыли тарелки. Здесь это было несложно: клади тарелки в посудомоечную машину, а после вынимай их из нее. Мы уже заканчивали, когда раздался звук отпираемого дверного замка. Мое сердце екнуло: отец Вероники и Анхеля — а возможно, и мой! — наконец-то пришел. Вероника сделала вид, что ничего не услышала, а я, хотя мы еще не закончили мытье посуды, вытерла руки, потому что подумала, что придется сейчас снова здороваться и, возможно, пожимать ему руку.

— Привет, — сказал Даниэль, заглядывая в кухню.

— Привет, — сказала в ответ Вероника.

Я промолчала.

— Вы, я вижу, времени зря не теряли, — сказал отец и поставил на стол коробку, перевязанную тонкой хлопковой ленточкой, какие используют в кондитерских. — Я принес десерт.

Его голос был спокойным и приятным. Сам он был атлетического телосложения и носил очки. Волосы у него были светлыми — как у меня и у Анхеля, а глаза голубыми — как у меня.

— Посмотрим, — сказала Вероника, развязывая ленточку. — Кремовые пирожные. Мы будем их есть и смотреть телевизор. Мы оставили тебе спагетти.

Он сказал, что не хочет есть, только выпьет пива. Он достал банку из холодильника и стал пить прямо из нее.

Я не испытывала большого желания смотреть с ними телевизор и не могла позволить себе есть сладости — если хотела вернуться в хореографическое училище. Я не привыкла ни к тому, ни к другому.

— Я устала, — сказала я.

— Понятно, — ответила Вероника. — Завтра нас ждет новый день.

Отец с банкой пива в руке присел на диван и проводил нас взглядом, когда мы направились в сторону коридора. Вероника открыла комнату с бледно-фиолетовыми обоями, в которую я уже заглядывала, и в этот момент я сообразила, что мне придется спать на диване в гостиной и что из-за этого они не смогут посмотреть вместе телевизор.

— Похоже, я дала маху, — сказала я.

— Ты будешь спать здесь. Пора уже использовать все наши комнаты.

Она убрала одежду, лежавшую на одеяле, и достала из шкафа чистые простыни. Но я не стала перестилать постель. Не захотела. Сегодня вечером я была избавлена от необходимости помогать Лили раздеваться, натягивать на нее ночную рубашку, расчесывать ей волосы и разговаривать с ней, лежащей в постели, пока ее не одолеет сон. Мне это занятие казалось приятным — казалось до тех пор, пока я не увидела, как она поднялась со своего инвалидного кресла и стала ходить. В этот момент приятное стало отвратительным. Ей не нужно было обманывать меня ради того, чтобы я стала делать то, что делала для нее.

Утром погода была пасмурная, и сквозь тучи лишь время от времени пробивались лучи солнца. Меня разбудил лай Дона. Затем я услышала, как Вероника ругает его, заставляя замолчать. Пахло кофе. Окно выходило в небольшой сад, и прямо перед ним я увидела скрюченную герань и розовые кусты, которые весной покроются цветами. На письменном столе лежали книги, тетради и большая записная книжка в кожаной обложке. Она была вся исписана какими-то адресами, цифрами и множеством комментариев. Если бы в этой комнате немного навести порядок, она стала бы очень уютной. Я пошла в ванную и заглянула по пути в супружескую спальню. Кровать там была расстелена, на ней лежали штаны отца, и холодом из этой комнаты уже не веяло. Ванная была свободна. Я быстренько приняла душ, чтобы не занимать ее долго. Мне не было известно, который сейчас час. Наверное, между восемью и девятью часами. Я воспользовалась шампунем Вероники и ее гелем, а вот намазать ее кремом тело не решилась и ограничилась лицом. Потом я вытерлась самым сухим из всех имеющихся здесь полотенец, завернулась в него же и, надеясь ни на кого не натолкнуться, прошмыгнула по коридору в свою комнату. Мне вспомнилась моя ванная с выстроенными на стеклянной полочке в длинный ряд флаконами духов и всевозможными диффузорами для фена. Вероника использовала фен всего лишь с одним диффузором, возможности которого были весьма ограничены.

Я надела ту же самую одежду. Придется сказать Веронике, что мне не удалось прихватить с собой ни одного евро. Мне было стыдно, что я стану для нее обузой.

Душ придал мне бодрости. Как ни странно, хотя на душе у меня лежал тяжелый камень, ночью я спала как убитая. Я всю жизнь переживала за свое будущее, вкалывала в магазине, который должен был стать моим будущим, и вот теперь, когда это мое будущее было безвозвратно потеряно, я чувствовала себя хорошо.

Я пошла в кухню, надеясь, что там не окажется отца. К счастью, в кухне была только Вероника. Она с радостным видом пожелала мне доброго утра и показала, где находятся чашки, где — чурро, где — пирожные, а где — кофе с молоком. Еще она спросила, хорошо ли я спала. Я ответила, что чувствую себя очень хорошо — без единого евро в кармане и без будущего, но все же очень хорошо.

— Ты все еще думаешь, что ты сумасшедшая? — спросила Вероника.

48

Вероника и ее большая душа

Пути назад уже не было. Мы все теперь стали причастны к этому делу. А вдруг я ошиблась? Вдруг мама решила остановиться, потому что поняла, что пошла не той дорогой? Впрочем, Лаура уже была совершеннолетней и сама могла решать, как ей поступить, а я всего лишь раскрыла ей глаза на кое-какие неувязочки, имеющиеся в ее жизни. Кроме того, когда мы добудем соответствующие доказательства, все наши сомнения развеются.

Отец меня приятно удивил. Мама вполне могла бы им гордиться. Он привез Лауру к нам домой и тем самым спас от когтей Лили и Греты, а к тому же специально работал в тот день допоздна, чтобы не смущать ее своим присутствием. Еще он принес пирожные, а на следующее утро — все с той же целью — ушел на работу очень рано. Когда же мы остались вечером перед телевизором втроем, он обнял нас с Анхелем и сказал, что не может понять, почему такому заурядному человеку, как он, столь сильно повезло и судьба даровала ему детей с такой огромной душой. Он сказал, что всегда с нетерпением ждал момента, когда можно будет вернуться с работы домой и увидеться с нами. Ему пришлось снять свои очки и протереть их краешком рубашки, потому что они затуманились. Он сказал, что иногда подводил Бетти и что она его иногда не понимала, однако она всегда была и будет для него самой лучшей в мире женщиной. Он сказал, что был очень глуп. Ни мне, ни Анхелю не хотелось слушать подобные откровения, и мы собрались было встать и пойти спать, но он удержал нас и сказал, что никому не позволит относиться к Лауре без должного уважения.

На наше счастье, отца прервал зазвонивший телефон. Мы переглянулись, засомневавшись, нужно ли снимать трубку. Стрелки часов показывали одиннадцать вечера, и нам отнюдь не хотелось столкнуться сегодня еще с какими-то проблемами. Трубку снял отец.

— Привет, Анна. Да, все хорошо. Да, конечно, время идет быстро… Уже очень поздно, а завтра мне рано вставать. Я тебе очень благодарен, но лучше в другой день.

Наглость Анны, похоже, не имела границ. Мне стало очень интересно, что скажет по поводу ее звонка отец.

— Это звонила Анна. Она сейчас неподалеку и предложила мне прогуляться с собаками в парке.

— Она не знает, здесь ли Лаура, и хочет это выяснить, — сказала я. — Они там все пытаются разыскать Лауру.

— Давайте не будем впадать в паранойю, — покачал головой отец.

— Вероника права, — вмешался в разговор Анхель. — Папа, тебе нужно что-то предпринять. Анна замешана во всем этом по самые уши, и она уже много лет назад потеряла всякое уважение и к Лауре, и к нам.

Мы с отцом молча уставились на Анхеля: он еще никогда не становился так открыто на чью-то сторону.

— Два плюс два равно четыре, папа. Этим людям есть что скрывать, причем скрывают они нечто чрезвычайное, — сказал Анхель, стараясь показать, что уже вполне может считаться взрослым.

Начали ли кусочки пазла занимать свои места в голове нашего отца? Ему, наверное, стало не по себе от осознания того, что он ошибался, полагая, что данной проблемы не существует. Мария опять оказалась права: двигаться против ветра нельзя.

Отец поднялся, чтобы пойти лечь спать. Я тут же сказала ему, что свою комнату предоставила Лауре, Анхель расположится в комнате для гостей, отец — в комнате Анхеля, а родительская спальня останется незанятой. Мне придется спать в гостиной на диване.

— Анхель может вернуться в свою комнату, — сказал отец. — Я буду спать в спальне.

Если бы Лаура не удрала из дому и не пришла к нам, отец никогда бы не решился вернуться в свою спальню. Мамы уже не было на свете, и она не могла приложить руку к тому, чтобы это произошло, но я, тем не менее, верила в то, что она еще при жизни, сама того не ведая, сделала все для того, чтобы этот момент рано или поздно наступил. Я почувствовала себя такой счастливой, какой чувствовать себя после смерти мамы уже даже не надеялась.

Когда я увидела Лауру в кухне, то сказала, чтобы она взяла из моих вещей в шкафу те, которые ей хоть как-то подойдут: она, похоже, носила одежду на два размера меньше, чем я. Я добавила, что первое, что мы сделаем, — это пойдем в магазин и купим ей нижнее белье и какие-нибудь джинсы, поскольку именно в этом она сейчас больше всего нуждалась. Лаура поблагодарила меня и, выпив чашечку кофе и съев грушу, пошла в сад, чтобы заняться там какими-то физическими упражнениями и, как она сама выразилась, «поздороваться с солнцем». Я заметила, что, когда она проходила через гостиную, ее взгляд задержался на фотографии мамы.

Глядя на Лауру, одетую в мои штаны и куртку, я подумала, что ей, наверное, здорово недостает модной одежды, сшитой на заказ, и тех фантастических туфлей, в которых она ходила в обувном магазине. Я вытащила одну купюру из того миллиона песет, которые накопила мама для организации моей гипотетической клиники.

Мне оставалось только жалеть о том, что Лаура не успела взять свою сумку в доме Лили, потому что в этой сумке лежали ее водительские права, и если бы они у нее сейчас были, мы могли бы поехать с ней на автомобиле мамы. Мама обрадовалась бы, если бы увидела, что две ее дочери поехали за покупками на ее машине. Я встряхнула головой, чтобы заставить себя думать о чем-нибудь другом: например, как добраться на автобусе до торгового центра. Мы три часа ходили по магазинам и примеряли одежду. Лаура хорошо разбиралась в тканях и торговых марках. Она сказала, что мне идет красное, зеленое и коричневое. И что мне, наверное, подошла бы более короткая стрижка.

— Вчера вечером звонила Анна, — сообщила я, когда мы искали в магазине «H&M» товары, продаваемые с максимальной скидкой. — Наверное, тебе следовало бы позвонить им и сказать, что с тобой все в порядке и чтобы они оставили тебя в покое.

— Нужно над этим поразмыслить, — ответила Лаура.

— Поразмыслить относительно того, не сумасшедшая ли ты и не правы ли они?

— Я вообще-то приняла все твои заявления относительно моего происхождения на веру, разве не так?

— Поэтому чем быстрее мы узнаем правду, тем лучше. Думаю, нам необходимо найти доказательства.

Одних лишь доказательств Лауре, по ее словам, было мало. Ей хотелось узнать, что произошло. Ей нужно было кое-что понять. Взять и сразу же проникнуться родственными чувствами друг к другу было не так-то просто и для нее, и для нас, даже если будут найдены доказательства, подтверждающие мою правоту. Лаура не могла сразу начать жить с нами. Она не могла за каких-нибудь пять минут стать дочерью и сестрой. Она просто хотела знать, правильно ли поступила и действительно ли люди, которых она считала своими ближайшими родственниками, отнюдь не являются для нее родными. Она хотела знать, в самом ли деле ее псевдородственники и некоторые ее знакомые сговорились ради того, чтобы не позволить ей узнать правду, и с этой целью пытались ее убедить, что у нее начались психические отклонения.

Лаура отказывалась пойти по самому короткому пути, а потому мы — я, отец и брат — не могли даже после всего того, что произошло, считать, что проблема решена. Я почувствовала растерянность.

— А ты не должна сейчас быть на занятиях? — вдруг спросила Лаура.

— Я не успела подать документы на поступление в университет. А мама до самой своей смерти думала, что я каждый день хожу туда на занятия.

— Извини.

— Хватит уже извиняться, толку от этого все равно никакого нет.

Накупив кучу одежды, мы присели в торговом центре на лавочку, стоящую на площадке, имитирующей небольшую площадь посреди деревни. Иногда у Лауры выскакивали фразы типа «Лили говорит…» и «Маме нравится…». Должно, наверное, пройти немало времени, прежде чем она почувствует к ним неприязнь из-за того, как они с ней поступили. Она чувствовала в душе боль, но эта боль была еще не совсем осознанной. Мы сидели под навесом, который изображал домик с садиком и всем таким прочим.

— Со временем ты будешь рада тому, что все произошло именно так, я в этом уверена. Лично я очень рада, что нашла тебя. Выходит, мама была права и не зря потратила лучшие годы жизни на поиски.

Как ни странно, Лаура не очень-то интересовалась моей мамой, хотя та, вполне возможно, была и ее мамой. Она не спрашивала меня ни о том, что с ней произошло, ни о том, какой она была. Лауре, видимо, было тяжело заменить в своей жизни Грету женщиной, с которой она уже даже не могла увидеться.

Я заказала себе капучино, а Лаура — зеленый чай.

— А теперь давай встретимся с человеком, который посоветует, что нам дальше делать, — сказала я.

К счастью, Мария только что вернулась откуда-то в офис. Ей, похоже, хватило одного лишь взгляда на нас, чтобы все понять. Она сняла лисью шубу, повесила ее во встроенный шкаф и надела свитер, который очень плотно — как бинтовая повязка — обтянул ее широкую спину и грудь. Потом она принялась причесываться, разглядывая нас.

— Вы абсолютно не похожи, — сказала она.

Эти слова вызвали у меня улыбку, потому что они были своего рода признанием моего триумфа.

— Она больше похожа на моего отца и мою маму, — сказала я.

Мария предложила нам присесть на серые стульчики, а сама села на низенький столик — прямо на лежащие на нем журналы. Она оперлась на отставленные назад руки и слегка откинула голову — так, будто собралась принимать солнечные ванны. Лаура смотрела на нее широко открытыми глазами: она еще никогда не видела детектива.

— Лаура сбежала из дому, и теперь ее ищут. Мы не знаем, на что они способны.

Лаура с удивленным видом посмотрела на меня. По мере того, как час за часом текло время, она постепенно избавлялась от страха, завладевшего ею, и, наверное, воспринимала Лили и Грету такими, какими они были раньше.

— А у вас есть какие-нибудь доказательства…

— Лауру интересует не столько то, сестра я ей или нет, сколько то, каким образом ее присвоили мама и бабушка. Она не верит, что ее им принес аист.

Мария, как обычно, ничему не удивилась: она и здесь нашла свою логику.

— Мне это кажется очень даже разумным. Лучше всего первым делом разобраться с подозрениями по поводу присвоения ребенка, а потом уже решать, что делать дальше. Вы можете начать с того, что запросите сведения о рождении в бюро записи актов гражданского состояния. В нем должна фигурировать информация о роддоме, в котором она родилась. Обратитесь туда и попросите разрешить вам взглянуть на запись этих актов. Каждая новая зацепка будет давать еще одну. И никому не доверяйте.

Лаура смотрела на Марию с таким видом, как будто хотела сказать: я не стану этим заниматься, я возвращаюсь к своей устоявшейся жизни, это единственная реалия, которая мне известна, вы для меня — абсолютно чужие люди. Поэтому необходимо было ее ошеломить, не дать ей возможности подумать. Если она не хотела докопаться до правды, то я еще как хотела!

Я посмотрела на часы.

— Если мы поторопимся, то успеем, — сказала я, поднимаясь и направляясь к двери. Лаура, подхватив пакеты с покупками, последовала за мной.

И тут вдруг нас остановил голос Марии:

— Спасибо за крем. То, что делала Бетти, не пропало даром.

49

Лаура, пути назад уже нет

Мать Вероники и Анхеля, супругу таксиста, звали Бетти, и она была одержима идеей найти свою дочь, считавшуюся умершей при родах. Она считала, что эта дочь — я. Вероника, можно сказать, подхватила эстафету, когда ее мать умерла. Отец относился к этой идее прохладно, хотя и помогал кое в чем, а Анхель старался держаться в стороне. Теперь уже все мы были вовлечены в эту затею, и никто из нас не мог сказать, что он тут ни при чем. Лично я не знала, что думать и какие чувства мне следует испытывать. Я вроде бы должна была хотеть узнать правду, однако пытаться ее узнать мне было страшновато. Если бы только я могла снова стать обычным человеком — таким, каким себя до недавнего времени считала! В глубине души я даже не завидовала Кэрол. Веронике было психологически очень легко доискиваться правды обо мне, поскольку о себе она все знала. Правда была своего рода ядом, который потихоньку проникал в меня.

Я не нуждалась ни в каких официальных сведениях о рождении, чтобы выяснить, где я родилась. Я всегда знала, что родилась в родильном доме «Лос-Милагрос». Мама поступила туда в четыре часа утра, а в одиннадцать утра на свет появилась я. Маме не нравилось вспоминать роды, и как только о них заходила речь, она тут же меняла тему разговора. Кто мне рассказывал обо всем подробно, так это Лили, которая была во время родов рядом с мамой от первого момента и до последнего. Ей нравилось рассказывать об этом, хотя она при повторных рассказах иногда сообщала совсем другие подробности, но я списывала это на ее преклонный возраст, в котором память у людей уже начинает сдавать. Я никогда не придавала этим «неувязочкам» большого значения.

Именно родильный дом «Лос-Милагрос» и был тем роддомом, который фигурировал в метрической записи о моем рождении. «Ну что, видишь?» — сказала я Веронике. Она ответила мне, что сначала надо сравнить данные, взятые из разных источников, а потом уже делать выводы.

Я не возражала против того, чтобы съездить в родильный дом: у меня еще раньше не раз возникало желание взглянуть на то место, где я впервые открыла глаза. В этом роддоме возле некоторых дверей было много цветов в горшках и ходили монахини с младенцами в люльках. Мне подумалось, что, чтобы дорасти от беспомощного младенца до взрослого человека, нужна забота со стороны других взрослых людей. Много заботы. Когда мы попросили в приемной дать нам возможность заглянуть в журнале регистрации на список новорожденных от 12 июля 1975 года, монахиня спросила, зачем нам это нужно. Я уже хотела было ответить правду, но Вероника опередила меня и сказала, что в службе записи актов гражданского состояния проводится реорганизация архивов и что там куда-то подевалась метрическая запись о моем рождении, а потому нам нужна соответствующая справка из родильного дома. Монахиня, отвечающая за выдачу подобных справок, пояснила, что нам необходимо направить письменный запрос. Я уже повернулась, чтобы уйти, но тут услышала, как Вероника говорит, что хочет побеседовать с заведующей родильным домом. Монахиня ответила, что с заведующей невозможно вот так вот запросто встретиться, что они здесь, в родильном доме, выполняют очень важную работу и не могут тратить время попусту из-за какой-то там бюрократической возни. Вероника начала настаивать и заявила, что не уйдет до тех пор, пока ее просьба не будет рассмотрена кем-нибудь из местного начальства.

— Вы обязаны показать по моей просьбе журнал регистрации новорожденных, я это точно знаю.

В школе, где я училась, ученицам никогда даже в голову бы не пришло разговаривать подобным образом с монахиней. Большинство монахинь вели себя любезно — если понимать, в каком мире они пребывают, и не заставлять их покидать его пределы. Некоторые мои одноклассницы считали, что в монахинях форма должна соответствовать содержанию, а так ведь бывает далеко не всегда. Вероника как раз впадала в подобное заблуждение относительно соответствия формы содержанию и, как сказал бы доктор Монтальво, оказывалась в состоянии улитки. Мне пришлось одернуть ее, чтобы мы могли спокойно отсюда уйти.

— Простите ее, сестра, — сказала я. — У нее тяжелый характер.

Мы отправились к выходу, а затем прошли по коридору и поднялись на второй этаж. Из-за пакетов с покупками, которые мы с собой тащили, со стороны казалось, что мы пришли сюда с множеством подарков.

— Никто не покажет нам этот журнал регистрации, — сказала Вероника.

— Сейчас увидим, — возразила я.

Я принялась искать взглядом свою жертву. Вероника уже приходила в отчаяние, потому что все монахини казались ей одинаковыми и она готова была приставать со своей просьбой буквально к любой из них. «Не торопись, — сказала я. — Если мы будем суетиться, это вызовет негативную реакцию». И тут далеко впереди я увидела нужную мне монахиню. Она была молодой, тихой, с глуповатым лицом и принадлежала, по-видимому, к числу тех, к кому в нашей школе относились так пренебрежительно, что они либо переводились в какое-нибудь другое место, либо так и оставались на уровне прислуги, открывающей и закрывающей двери. Эта монахиня толкала перед собой тележку с едой и, подходя к очередной палате, изображала на лице радостную улыбку. Я сказала Веронике, чтобы она меня подождала.

Я подошла к монахине и сказала, что училась в школе, персонал которой состоит из монахинь той же конгрегации, к какой принадлежит она, — что, кстати, было правдой. Я также сказала, что заведует этой школой сестра Эсперанса — что тоже было правдой (хотя я и не знала, знакома ли эта монахиня с сестрой Эсперансой) — и что она поручила мне попросить кое о чем ответственную за журнал регистрации новорожденных, однако та все никак не может найти этот журнал, а я очень спешу, и меня очень огорчает то, что я не могу выполнить это поручение, потому что оно — очень важное. Я сказала, что ответственная за журнал регистрации новорожденных попыталась объяснить мне, как попасть в приемную, чтобы мне там помогли, однако у меня нет времени на хождение туда-сюда, потому что я совсем недавно устроилась на новую работу и если опоздаю, то меня уволят.

Монахиню, как выяснилось, звали сестра Хустина, и ей надо было закончить разносить еду. Я изобразила на лице безутешное горе, и тогда она сказала, чтобы я подождала несколько минут. Вероника, прислонившись к стене, наблюдала за моими действиями издалека. Я ждала, стоя в коридоре, и воспользовалась этим ожиданием для того, чтобы написать на клочке бумаги свое имя, фамилию и дату рождения. Сестра Хустина улыбалась мне каждый раз, когда входила в очередную палату и выходила из нее. Когда на тележке уже не осталось подносов с едой, она радостно сказала, чтобы я шла за ней. Вероника, держа в руках пакеты с покупками, последовала на некотором отдалении за нами.

Мы спустились на этаж ниже, и сестра Хустина постучала в дверь помещения, в котором хранились журналы регистрации. Ей никто не открыл, тогда она разыскала человека, ответственного за это помещение. Им оказалась то ли мирянка, то ли монахиня, одетая в обычную мирскую одежду.

— Ну ладно, я вас оставляю, у меня много работы, — сказала сестра Хустина.

— Извините, что беспокою вас. Меня прислала директор школы «Санта-Марта» сестра Эсперанса. Она поручила мне передать вам привет и обратиться к вам с просьбой.

— Ой, а как она поживает? Давненько уже она здесь не бывала.

Я от удивления замолкла на несколько секунд: она была знакома с сестрой Эсперансой! Впрочем, это было не очень-то удивительно — они ведь принадлежали к одной конгрегации. Теперь все становилось намного проще — если, конечно, эта женщина не вздумает сейчас же позвонить сестре Эсперансе.

— Она в отъезде и поручила мне проверить кое-какие данные в журнале регистрации. Мне кажется, это для нее очень важно.

Увидев по выражению лица и позе этой женщины, что она настроена позитивно, я достала подготовленный клочок бумаги. Я едва не упала в обморок от волнения, когда она встала и пошла искать соответствующий журнал. У нее были густые русые — не выкрашенные, а натуральные — волосы, сильно выпученные голубые глаза, толстые икры и разделенные большими щелями передние зубы. Одета она была в туфли на низких каблуках, чулки из лайкры, желтый шерстяной свитер — связанный, наверное, ею самой. Из-под свитера выглядывала белая кофта с вышитым воротником (его она тоже, наверное, вышила сама). Я не могла оторвать от нее глаз, и она буквально врезалась мне в память. Где-то за дверью стояла Вероника, ожидая сигнала с моей стороны.

Женщина открыла журнал регистрации новорожденных и принялась водить по страницам пальцем. Дойдя до указанной даты, она нахмурилась и с удивленным видом посмотрела на меня. На моем лице в этот момент, наверное, появилось выражение тревоги: я уже больше не могла изображать спокойствие.

— Что там такое? — спросила я.

Она закрыла книгу.

— Здесь какая-то ошибка. Я не могу найти эти данные.

Я потянулась — лишь слегка — к журналу регистрации новорожденных.

— А может, я попробую их найти? Я не могу уйти ни с чем.

— Я поговорю с сестрой Эсперансой, не переживай.

— Вероника! — крикнула я.

Вероника тут же ворвалась в комнату и подбежала ко мне, громко топая каблуками сапожек из кожи питона и шурша пакетами с покупками.

— Вот журнал регистрации, — сказала я, указывая на толстенную книгу в картонной обложке под мрамор, которую держала в руках ответственная за журналы регистрации.

Появление Вероники в норковой шубе стало для этой женщины полной неожиданностью, и нам удалось обратить это себе на пользу: Вероника бросила пакеты с покупками на пол, подскочила к ней и выхватила журнал.

— Ищи, — велела она, передавая мне журнал и вставая между мной и этой женщиной.

Та подняла было телефонную трубку, но Вероника не дала ей позвонить.

— Даже не вздумай закричать, не то я расквашу тебе физиономию, — сказала она хрипловатым голосом.

У меня дрожали пальцы, а перед глазами все плыло, и я никак не могла найти дату своего рождения, свою фамилию и имя. Ответственная за журналы регистрации попыталась было выйти из комнаты, но Вероника оттолкнула ее.

— Мы вызовем полицию, — сказала женщина, обуреваемая одновременно и негодованием, и страхом.

— Вызывайте. Полицейским, возможно, будет интересно взглянуть на этот журнал. Кстати, не надо в нем ничего искать — мы забираем журнал с собой.

Произнеся эти слова, Вероника сделала то, что я уже тысячу раз видела в кинофильмах: она вырвала с корнем телефонный провод, чтобы у ответственной за журналы регистрации ушло больше времени на то, чтобы поднять тревогу.

Я положила журнал в один из пакетов, и мы бросились бежать. Было понятно, что, когда мы добежим до входной двери, нас там уже будут ждать, однако у нас не было ни времени на раздумья, ни другого выбора. Нам навстречу попалась сестра Хустина, и я спросила:

— А где тут ближайший выход? Я уже опаздываю на работу!

— Вон там выход для экстренных случаев, — показала она.

Выскочив на улицу, мы продолжали бежать, а потом, чтобы не рисковать, поехали на такси. В машине мы проверили, не забыли ли какой-нибудь из своих пакетов, — все были на месте. Мы назвали таксисту адрес Вероники, а сами открыли журнал регистрации новорожденных. Я еще никогда ни в одном списке с таким волнением не искала свою фамилию и имя. Мы на всякий случай просмотрели нужный раздел несколько раз, понимая, что очень нервничаем и можем ошибиться. Судя по записи в журнале, девочка, родившаяся в тот день и в тот час, когда родилась я, и с таким же именем, во время родов умерла. Вероника обхватила меня рукой за плечи.

— Ну и что, что здесь написано, что ты умерла? Ты сидишь сейчас живая и здоровая, и это — самое главное.

Я, можно сказать, собственноручно прикоснулась к правде.

— Уж обман так обман! — хмыкнула Вероника.

— Это само по себе уже и есть доказательство, да? — спросила я.

— Ты переоденешься, мы перекусим, чтобы успокоиться, а после подумаем, на кого и на что нам охотиться дальше.

Вероника, похоже, твердо вознамерилась разрушить мой маленький мир. Меня раздражали ее кудрявые волосы, которые то и дело касались моего лица, запах кожи, исходящий от ее сапог, ее перстень с изображением кобры, ее норковая шуба, доставшаяся ей от матери, и ее голос, от звучания которого, если бы она крикнула, остановился бы как вкопанный даже лев. Она хотела добраться до самых укромных уголков моей жизни, и у меня уже начинала появляться неприязнь к ней и к ее дому, в котором было полно пластмассовых цветов. Я покосилась на нее и подумала, что уже ее не выношу.

— Когда мы закончим все это? — спросила я.

Вероника ничего не ответила. Она, видимо, размышляла над тем, какой бы еще удар нанести по моей прежней жизни.

50

Вероника движется против ветра

Я не смогла открыть дверь, и это означало, что кто-то вставил ключ с обратной стороны и закрыл замок на два оборота. Мне не оставалось ничего другого, кроме как надавить на звонок.

Я заметила, что в дверной глазок кто-то посмотрел. Затем раздались звуки открываемых замков — сначала основного, а затем второго, дополнительного, который родители использовали только тогда, когда оставляли меня и Анхеля в детстве дома одних.

— Что случилось? — спросила я у Анхеля, вытирая сапожки тряпочкой.

— И сам не знаю. Приходил какой-то очень крепкий парень. Он говорил со странным акцентом и спросил меня о Лауре.

Анхель снова закрыл дверь на оба замка. Мне не понравилось, что он становится таким трусливым, потому что трусость наверняка существенно снизит его привлекательность в глазах девушек.

Мы положили пакеты с покупками на диван.

— А мне вы что-нибудь купили? — спросил Анхель.

Я ответила вопросом на вопрос:

— Этот парень подстрижен очень коротко?

— Да.

— Лицо у него круглое?

— Да.

— Одет он очень легко?

— Да.

— Он немного выше меня и ниже тебя?

— Да.

— Значит, это был Петре, — вмешалась в разговор Лаура. — Не знаю, зачем он нужен Лили, если она прекрасно может ходить.

Наконец-то Лаура начала видеть реальность такой, какая она есть. Анхель с непонимающим видом переводил взгляд с меня на Лауру.

— Я видела его в обувном магазине, когда тебя держали взаперти, — сказала я.

— Когда я болела, — поправила меня Лаура.

Сейчас ее лучше не переубеждать, потому что это было бы все равно, что двигаться против ветра. Она должна сама осознать, что представляла собой ее жизнь.

— Я спросил его, кто он такой, — сказал Анхель. — Он ничего не ответил и снова спросил насчет Лауры. Он сказал, что у него есть для нее очень срочное известие. Я сказал, что никакая Лаура здесь не живет, — я подумал, что лучше будет ответить именно так. Он толкнул меня кулаком в грудь — так, что я отлетел назад. У него на безымянном пальце золотое кольцо с печаткой. Он зашел и закрыл дверь. Я был уверен, что сейчас он достанет пистолет. Дон, бедняга, заливался лаем на веранде, за стеклянной дверью. Думаю, если он смог бы ее открыть, этот головорез наложил бы в штаны.

— Так он достал пистолет или нет? — встревоженно спросила Лаура.

Анхель отрицательно покачал головой.

— Он осмотрел дом, заглянул во все комнаты. Хорошо еще, что я идеально застелил свою кровать, — хоть кто-то в этом доме любит порядок! — и этот парень увидел, что три кровати используются, а одна — нет. Но он все равно мне не поверил. Когда он уже уходил, то сказал, чтобы я передал Лауре, что ее бабушка очень серьезно заболела и ей необходимо ее увидеть.

У Лауры дрогнуло лицо. Она, видимо, подумала, что это может оказаться не враньем, что после ее побега бабушке и в самом деле стало плохо. Мне не оставалось ничего другого, кроме как прикрикнуть на нее, чтобы она пришла в себя:

— Ты сбежала, потому что тебе было очень страшно!

— Я погорячилась, — сказала Лаура, уставившись в никуда.

— Ты что, не понимаешь, что они — сообщники? Только Анне известно об этом доме и только она могла дать им наш адрес. По-твоему, когда врываются в дом и начинают угрожать, это нормально?

— Лили, наверное, в отчаянии, — прошептала Лаура, о чем-то напряженно размышляя.

— А твоя мать? Твоей матери что, все равно?

— Она и сильнее, и моложе.

— Не такая уж она и молодая, — сказала я, вспомнив о разнице в возрасте между Гретой и моей мамой.

— Я не знаю, как поступить, — сказала Лаура. — Может, позвонить им, чтобы выяснить, действительно ли она заболела?

— Поступай, как хочешь, — сказала я, изо всех сил стараясь не выйти из себя, — но сначала давай еще раз заглянем в документы родильного дома «Лос-Милагрос».

Лучшего аргумента и не придумаешь.

Лаура не стала возражать, села на диван и, положив журнал регистрации новорожденных себе на колени, открыла его. На ней были мои джинсы, в которых ее ноги казались еще более худыми. Я зажгла светильники на стене. Сад за окном постепенно погружался в сумерки, смешивавшие в единое целое время и пространство, а еще правду и ложь.

Анхель сел рядом с Лаурой и с любопытством уставился на журнал. Свет настенных светильников падал на их макушки, лбы, уши, носы, ладони. Лаура и Анхель были очень похожи, и это не могло быть случайностью. «Мама, ты была права, твоя первая дочь жива, и зовут ее Лаура».

— Такую запись могли сделать по ошибке, — сказала Лаура. — Ты придаешь ей слишком большое значение.

— А ты стараешься верить в то, во что тебе хочется верить.

Едва я произнесла эти слова, как тут же пожалела об этом. Я не могла требовать от Лауры, чтобы она была такой же, как я. Ко мне в дверь никто не звонил и не говорил: «Послушай, твои родственники тебе никто, потому что твои настоящие родственники — это мы». Мама наверняка никогда бы так не поступила с Лаурой.

— Прости, у меня вырвалось, — сказала я.

Анхель аккуратно взял у Лауры журнал регистрации новорожденных и принялся его рассматривать.

— Как много смертельных случаев среди новорожденных! — сказал он. — Прямо эпидемия какая-то.

Мы положили журнал на стол из красного дерева, уселись и начали его перелистывать, но уже гораздо спокойнее, чем раньше.

— Ты не была одной, — сказала я. Лаура не ответила. Она не хотела конфронтации со мной. — Тут пахнет грязными делами. Очень странно, что в этом роддоме умирало так много младенцев.

— Да уж, тут пахнет большой сенсацией, — добавил Анхель. — Одной из тех сенсаций, с которых начинаются телевизионные выпуски новостей.

— Ну хорошо, иди делай домашние задания, — сказала я. — И когда будешь сидеть дома один и кто-то позвонит в дверь, не открывай. У папы есть ключи. Еще давай запустим Дона в дом.

— И забыть обо всем? — спросил Анхель, явно не горя желанием делать домашнее задание.

— Да. Ты ведь и так каждый день забываешь о том, о чем забывать не должен: например, выгуливать Дона в парке. Поэтому забудь обо всем этом до тех пор… до тех пор, пока я не велю тебе вспомнить.

— Мне нравится вас слушать, — с меланхолическим видом заметила Лаура, глядя вслед Анхелю, который нехотя пошел по коридору. — У меня дома не было никого, с кем можно было бы поспорить.

— Если хочешь, можешь поспорить с Анхелем — он к этому привык. Он выходит из себя, если начинаешь ругать его за что-то, или приказывать что-то сделать, или делать вид, что не слышишь, что он говорит, как будто ты оглохла.

Лаура улыбнулась горестной улыбкой. Теперь любое выражение ее лица имело двоякий смысл, да и жизнь ее теперь стала как бы двойственной.

Я все больше восхищалась мамой: восхищалась тем, что она решила остановиться и не ломать жизнь Лауре, что она подавила в себе желание обратиться в правоохранительные органы. Она знала, что, если переступит черту, которую нельзя переступать — и которую мы все-таки переступили! — может произойти что угодно. Петре ворвался в наш дом, поднял руку на моего брата и заглянул без разрешения в наши комнаты. Мне становилось жутко при мысли о том, на что Лили и ее приспешники могут решиться. Лаура продолжала листать журнал регистрации новорожденных. Она взяла лист бумаги и шариковую ручку и начала что-то чертить. Она была жертвой, но до недавнего времени не знала об этом. Мы тоже были жертвами. Анхель не далее как сегодня попал в неприятную ситуацию. Сейчас нам было уже не до вежливости — мы должны были действовать решительно и, если потребуется, грубо.

— Лаура! — громко сказала я, выводя ее из тягостной задумчивости. — Мы с тобой навестим одну хорошо известную тебе актрису.

51

Лаура, мы идем к ней

Всем известно, что такое кошмарный сон, и всем он хотя бы раз в жизни снился, ибо даже самые счастливые и веселые люди иногда видят во сне что-то странное и ужасное. Поэтому то, что происходило со мной, не было чем-то особенным.

Вероника подошла сзади, закрыла находившийся у меня в руках журнал регистрации новорожденных и забрала его — видимо, чтобы спрятать, потому что в данной ситуации всем было понятно, что мы забрали его из родильного дома абсолютно незаконно. Она сказала, что мы поедем поговорить с Кэрол. У меня от волнения участился пульс. Мне нужно было отдохнуть и поразмыслить над недавними событиями. А еще я нуждалась в том, чтобы обдумать, как же я предстану перед Кэрол. Кэрол была моей двоюродной сестрой, которую я обожала, которой я восхищалась. Она, конечно, повела себя не очень хорошо, когда я была дома и болела, но от этого я не перестала обожать ее и восхищаться ею. Я боялась, как бы по моей вине не была сломана жизнь других людей.

Я спросила у Вероники, есть ли у нас какой-нибудь план. Она ответила, что нам уже некогда составлять какие-то планы и что мы будем двигаться туда, куда понесет ветер. Мне это показалось несерьезным и напомнило мои попытки проводить занятия по балету экспромтом, без заранее разработанного плана, и как эти попытки закончились провалом.

Пока она прятала журнал регистрации новорожденных, я погрузилась в раздумья, из которых меня вскоре вывел громкий голос:

— Да переодевайся же ты! Мы ведь для того и ходили за покупками, чтобы ты могла надеть новую одежду.

В последнее время она разговаривала со мной очень громко, почти кричала: я ее, видимо, раздражала. Она меня — тоже. Но, как бы там ни было, никаких альтернативных предложений у меня не имелось. Я достала одни из пяти купленных нами трусиков и надела их. А также надела бюстгальтер, джинсы и свитер с отложным воротником. Вероника настояла на том, чтобы я надела ее норковую шубу: она сказала, что эта шуба идет мне больше, чем ей. Я причесала волосы щеткой и сказала, что готова.

Я ждала ее, разглядывая фотографию Бетти. Женщина на фотографии улыбалась, но взгляд ее был печальным. Грета почти никогда не улыбалась — она либо была серьезной, либо смеялась. А еще я никогда не видела ее печальной. В Бетти чувствовалась большая внутренняя сила, мощная энергия, хотя, возможно, это и не было заметно в среде, в которой она находилась. Она, по всей видимости, была человеком, преисполненным искренних чувств и страсти, любила делать что-то хорошее и обладала неплохим вкусом по части создания уютной обстановки в доме. Мне оставалось только сожалеть о том, что я не успела с ней познакомиться.

— Она красивая, правда? — сказала Вероника, подходя ко мне.

Я не ответила. Я была поражена тем, что не испытываю чувств, которые вроде бы должна испытывать. Меня начинало угнетать то, что я не чувствую ничего по отношению к своей настоящей матери.

— Прежде чем пойдем, нам нужно немного перекусить. Мама всегда говорила, что не нужно выходить на улицу с пустым желудком. Я сделаю кофе.

Вероника выпила кофе с молоком и съела небольшой кекс. Мне пришлось убеждать ее, что я обойдусь и чашкой чая. Достаточно и того, что меняется окружающая меня обстановка, самой мне превращаться в другого человека совсем не обязательно.

Мы поехали дожидаться Кэрол возле ее квартиры. На гонорары от съемок в сериале она купила себе квартиру, окна которой выходили на проспект Пасео-де-ла-Кастельяна. Белая мебель, серое ковровое покрытие, огромное окно. При входе нужно было снимать обувь. Шкафов здесь не было, но имелась комната, оборудованная под раздевалку и обшитая деревом, выкрашенным в белый цвет. Кэрол никогда не принимала душ — она принимала ванны с различными лечебными солями и с зажженными свечами. У себя она обычно не готовила: ограничивалась лишь чаем.

Консьерж узнал меня и сказал, что Кэрол еще не пришла, но уже вот-вот появится.

— Сегодня после съемок у нее репетиция, — сказал он о Кэрол с гордостью, как говорили все, кто был с ней знаком.

Мы сели на диванчик в вестибюле и принялись листать журналы. Судя по времени, в которое Веронике удалось переговорить с ней на телевидении, она и в самом деле должна была скоро приехать. Так что консьерж сказал правду. Кэрол наверняка давала ему хорошие чаевые, чтобы он воспринимал ее как свою хозяйку. В этом она была похожа на Лили, которая тоже баловала дорогими подарками — а то и деньгами в конверте — консьержа в своем доме.

Кэрол всегда хотела быть знаменитой и важной особой, она тяжело переживала свои неудачи и провалы. Ее, по ее же мнению, всегда недооценивали, и она один раз даже пыталась покончить с собой, наглотавшись каких-то таблеток, — я так и не узнала, каких именно. Однако еще до того, как они подействовали, она позвонила мне, и я тут же примчалась. Она была уже не в состоянии подойти к двери, и дверь ее квартиры открыл консьерж. Я сказала, что у Кэрол жар, и быстренько его выпроводила. Я увидела Кэрол в таком жутком состоянии, что решила вызвать «скорую помощь», однако для начала засунула Кэрол два пальца в рот, и она начала отрыгивать все то, что проглотила. Я проделала эту процедуру несколько раз, пока ее желудок полностью не очистился, а затем заставила выпить воду и — при помощи все тех же двух пальцев — ее отрыгнуть. Потом она уснула и проспала много часов. Я каждые полчаса приподнимала ей голову и заставляла выпить воды, чтобы у нее не случилось обезвоживания. Я не знала, правильно ли действую в подобной ситуации, но было очевидно, что Кэрол уже не умирает и что нам удалось избежать огласки и скандала (а именно это больше всего волновало бы Кэрол после того, как она придет в себя). Пока она спала, я убрала с серого коврового покрытия ее комнаты блевотину, большей частью представлявшую собой потоки зеленой слизи. Я использовала для этого огромное количество туалетной бумаги, а поскольку резиновых перчаток не нашла, то старалась хотя бы поменьше смотреть на то, что я вытираю. Запах был таким жутким, что меня едва не стошнило. Кэрол наконец проснулась и сказала, что чувствует себя хорошо. Никаких следов этого неприятного события на полу уже не было. Я сделала ей чай: других продуктов у нее в кухне не имелось. Кэрол спросила, а не заподозрил ли что-нибудь консьерж, и я ответила, что никто ничего не узнал. «Какая ты хорошая!» — сказала она и попросила меня остаться ночевать. Она сама позвонила Лили и сказала, что я буду ночевать у нее. Моей бабушке всё, что делала Кэрол, казалось правильным. Кроме того, она надеялась, что при общении с Кэрол ко мне перейдет часть ее таланта, и тогда она, Лили, сможет мною гордиться.

В общем, квартира Кэрол ассоциировалась у меня с не очень хорошими воспоминаниями: когда я в нее входила, мне всегда казалось, что в ней слегка пахнет рвотой, причем даже в прихожей.

Зная, что консьерж всегда рад услужить Кэрол и что он может позвонить ей и сообщить о нашем приходе, я подошла к нему и попросила не звонить Кэрол, потому что мы хотим сделать сюрприз, который ей наверняка очень понравится. Я сказала, что мы хотим повести ее в ресторан и устроить там настоящий пир.

Мы уселись так, чтобы Кэрол, войдя в вестибюль, заметила нас не сразу. Она появилась через сорок пять минут. Она, безусловно, неутомимо работала над собой и своей внешностью, и никто, глядя на нее, не смог бы усомниться в том, что дела у нее как у актрисы идут в высшей степени прекрасно.

Когда она дошла до того места, откуда уже не смогла бы сбежать от нас так, чтобы этого не заметил консьерж, мы поднялись с диванчика и пошли ей навстречу.

— Ну и как тебе сюрприз? — поинтересовалась Вероника.

Кэрол бросила взгляд на консьержа, недоумевая, как это он ее не предупредил. Я пошла в сторону лифта.

— Мы не отнимем у тебя много времени, — сказала Вероника.

— Мы можем пойти и выпить чего-нибудь тут неподалеку, — предложила Кэрол.

— Мне очень хотелось бы посмотреть, как живут знаменитые актрисы, — улыбнулась Вероника. — Единственной знаменитой личностью, с которой я до сих пор общалась, был писатель, который приходил к нам в школу и подписал мне свою книгу.

Я уже вызвала лифт и вошла в него. Кэрол не оставалось ничего другого, кроме как пригласить нас к себе.

— Мне нечем вас угостить, — сказала она. — Я скажу Герману, чтобы он нам что-нибудь принес.

Германом звали консьержа. Он, ни о чем не догадываясь, смотрел на нас с доброжелательной улыбкой.

Кэрол отперла дверь своей квартиры. Мне подумалось, что на Веронику наверняка произведет впечатление огромное окно в комнате Кэрол, из которого открывается вид едва ли не на пол-Мадрида. Было удивительно, что такая молодая девушка, как Кэрол, могла позволить себе жить в столь роскошных условиях.

Вероника, не снимая куртки, плюхнулась на один из диванов, покрытых белой телячьей кожей. Я же, понимая, что если останусь в норковой шубе, то через пять минут уже буду обливаться пóтом, сняла ее и перекинула через левую руку, а потом присела на диван.

Кэрол осталась стоять, вперившись в нас выжидающим взглядом. Судя по лицу, на сегодняшней репетиции ей пришлось в соответствии со сценарием заставлять себя плакать.

— Я устала, — сказала она.

— Думаю, тебе стоит пойти взглянуть на гардеробную, — сказала я Веронике, опасаясь каких-нибудь резкостей с ее стороны.

— Мы хотим кое-что прояснить, — не слушая меня, заявила Вероника, обращаясь к Кэрол. — Скажи Лауре, что Грета не является ее биологической матерью, а Лили, соответственно, ей не бабушка.

— Не смеши меня! Да кто ты такая, чтобы что-то от меня требовать?

Вероника не знала, что Кэрол ежедневно приходится сталкиваться на телевидении с настоящими проходимцами и негодяями, по сравнению с которыми она, Вероника, представляет собой лишь наивную, безобидную овечку.

— Лаура тебя боготворит. И она заслуживает того, чтобы знать правду, — не сдавалась Вероника.

Она не знала, что человек с такой ясной целью в жизни, как Кэрол, не станет поддаваться сентиментальности и даже не подумает марать себе руки вмешательством в драматические события, которые начали происходить в моей жизни.

— Я ее тоже люблю, поэтому прошу тебя не совать свой нос в нашу жизнь. Исчезни и больше никогда не появляйся!

Я переводила взгляд с Кэрол на Веронику и обратно. Я была знакома с Кэрол всю свою жизнь. Мы вместе играли в детстве, я помогала ей сделать аборт, я спасала ее во время попытки совершить самоубийство, я беспокоилась о том, что она не сможет пережить какую-нибудь из неудач, которые то и дело случались в ее жизни. Она была для меня почти как сестра. С Вероникой же я познакомилась совсем недавно, она не имела для меня вообще никакого значения, я по-прежнему воспринимала ее как абсолютно чужого для себя человека. Она, правда, утверждала, что она моя сестра, но во всей моей прежней жизни не было абсолютно ничего, хоть как-то связанного с ней.

— Кэрол, почему ты не хочешь мне помочь? — сказала я. — Мне в глубине душе не нравится, что я пришла к тебе с таким вопросом, но я все же пришла. Ты ведь для меня как сестра.

— Я тебе уже говорила, что скандалы мне не нужны. Мне только этого еще не хватало!

Я поднялась с дивана и надела норковую шубу. Не знаю почему, но эта шуба придавала мне сил и заставляла чувствовать себя увереннее — как будто она предоставляла мне защиту, которую никто и ничто не сможет преодолеть.

— Если не хочешь, чтобы все узнали о том, о чем известно только нам двоим и о чем не знают ни твои родители, ни, конечно же, Лили, то лучше начинай рассказывать.

— И ты еще говоришь, что любишь меня?

Вероника встала с дивана.

— А где здесь, ты говоришь, гардеробная?

Мы с Кэрол одновременно указали ей на комнату в глубине квартиры.

— Тебе не жарко? — спросила у меня Кэрол, стараясь говорить самым любезным тоном из своего репертуара.

— Это не имеет значения, — ответила я, снова опускаясь на диван.

Кэрол осталась стоять: это позволяло ей не сидеть со мной лицом к лицу и не смотреть мне прямо в глаза.

— Тебя удочерили. Тебе об этом никогда не говорили, чтобы ты не чувствовала себя чужой. Я узнала об этом лет десять назад. Для меня это, как ты, надеюсь, и сама понимаешь, ничего не меняло. Какая вообще разница? Удочеренная ты или нет, мы все тебя любили, и твоя мама была для тебя мамой, а бабушка — бабушкой. В трудные моменты своей жизни я всегда обращалась за помощью именно к тебе.

Я почувствовала слабость в ногах и обрадовалась тому, что не стою сейчас, а сижу. Мне впервые сказали правду о моей жизни прямо в лицо, причем услышала я ее от одной из своих близких родственниц. Выходит, меня и в самом деле удочерили. Вероника была права.

— И когда мне собирались об этом рассказать?

Кэрол пожала плечами.

— Это не имеет значения. Они, наверное, переживали по поводу того, как ты отреагируешь.

— Не имеет значения то, что я должна знать, кто я вообще такая?

— О господи! Не делай из этого трагедию. Ты получила мать, которая тебя любит, вместо той бедняжки, которая, я думаю, не сумела бы тебя должным образом вырастить и воспитать.

Гардеробная актрисы, по-видимому, не очень-то заворожила Веронику, потому что она вдруг снова появилась в комнате, где были мы с Кэрол, причем зашла туда такими шагами, что, хотя по ковровому покрытию невозможно топать, ее сапоги топали, причем довольно громко. Она остановилась прямо перед Кэрол. Я в этот момент не смогла бы подняться на ноги: казалось, руки и ноги попросту отказываются меня слушаться.

— Но это ведь еще не все, да, Кэрол? Каким образом они ее удочерили? Где? У них есть документы, подтверждающие факт удочерения?

— Я больше ничего не знаю. А еще я надеюсь, Лаура, что моя откровенность не станет причиной твоих страданий.

Я подумала, что еще как станет, но при этом я никогда не буду страдать так, как суждено страдать ей.

Я жестом показала Веронике, что мы уходим.

— Береги себя, — сказала я Кэрол, — и не делай глупостей. А если вдруг все-таки наделаешь, то мне больше не звони.

Мы спускались в лифте, и я чувствовала себя очень несчастной. Впрочем, мне не следовало жалеть Кэрол. Я должна была навсегда порвать с ней: она не заслуживала того, чтобы я с ней дружила.

Вероника не смотрела на меня и ничего не говорила — в общем, дала мне возможность побыть немного наедине с собой. Когда мы проходили мимо консьержа, он спросил, а как же насчет нашего сюрприза для Кэрол.

52

Вероника возвращается

Лаура была уже взрослой девушкой, и ее страдания были отнюдь не детскими. После общения с Кэрол я не стала донимать ее разговорами. Она пребывала в состоянии, похожем на транс. Кроме того, я не могла добавлять к ее страданиям свои, напоминая о том, что совсем недавно умерла мама, которая была и ее мамой. Я вообще-то собиралась надавить на актрису и заставить ее рассказать нам все, однако Лаура не дала мне возможности этого сделать, потому что была уже не в состоянии услышать что-то еще. Когда подтвердилось самое главное, а именно то, что она не является для своей матери родной дочерью, все остальные предположения наверняка показались ей вполне правдоподобными. Ее обманывали, с ней лицемерили… Все ее родственники знали о ней намного больше, чем знала о себе она сама. Трудно было даже предположить, какие мысли сейчас роились в ее голове.

Мне не хотелось приводить Лауру в наш дом такой грустной. Мне следовало попытаться отвлечь ее, помочь развеяться, и я, ничего не говоря, повела ее в клуб, где репетировал Матео. Лаура, погруженная в размышления, позволяла вести себя — чтобы не сказать тащить — по метрополитену и по улицам.

Я возвращалась к Матео, потеряв мать, но приобретя когда-то утраченную сестру. Мне подумалось, что круг замкнулся. Впрочем, это все глупости: круг никогда не замыкается.

Из помещения клуба доносилась музыка. Лаура, услышав ее, как бы очнулась и принялась оглядываться, пытаясь понять, где находится. Она таращилась на все, что нас окружало, с таким видом, как будто никогда раньше не видела ни фонарных столбов, ни домов, ни людей на улицах.

— Где мы?

Я не ответила. Среди стоящих неподалеку мотоциклов я увидела мотоцикл Матео, а это означало, что он еще не начал жить новой жизнью в доме, расположенном в сельской местности. Лаура зашла в клуб вслед за мной. Я заказала две банки пива. Одну из них я дала Лауре, и она настороженно посмотрела на банку. Лаура не пила алкогольных напитков, не ела жирного и сладкого. Уже из-за одного только подобного самопожертвования она заслуживала того, чтобы добиться больших успехов в балете. Зазвучала песня, которую написал Матео и которая была мелодичной и немножко — всего лишь немножко! — грустной. Лаура, все еще не выйдя окончательно из глубокой задумчивости, начала слегка двигать головой в такт музыке. Свет в помещении клуба был более тусклым, чем обычно, — а может, мне это всего лишь казалось. Жердь подошел и дал мне джойнт, на кончике которого осталась его слюна. Я с отвращением сделала одну затяжку и передала джойнт Лауре.

— Давай, ты ведь ничем не хуже Греты, — сказала я.

Она осторожно сделала затяжку.

— Кто она? — поинтересовался Жердь.

— Моя подруга. Ее зовут Лаура.

— Ну что, нравится? — спросил Жердь у Лауры, кивая на группу музыкантов на сцене.

Я дала им возможность поговорить. Такой человек, как Жердь, прекрасно подходил для того, чтобы вывести Лауру из оцепенения. От стойки бара за мной наблюдала Принцесска. Я решила подойти к ней.

— Снова сюда пришла? — сказала она.

— Я пришла вас поздравить. Я не смогу прийти на свадьбу.

— А мы тебя приглашали?

— Я уже сказала, что не собираюсь приходить.

Ее кожа, глаза и волосы уже не казались мне такими блестящими, как раньше. В полумраке клуба они почти не блестели.

— А это кто в меховой шубе?

Я решила ответить вопросом на вопрос:

— Ну как там ваше ранчо? Вы уже готовы к удивительной совместной жизни?

Принцесска обиженно поджала губы, решив, что я над ней насмехаюсь. Мне подумалось, что она должна была бы относиться к этому равнодушно, потому что уже добилась того, чего хотела: получила Матео вместе с его настоящим и будущим.

Пару секунд поразмыслив, Принцесска выплеснула остававшуюся в стакане кока-колу прямо мне в лицо. К счастью, колы было немного, но она все же забрызгала мне куртку. Лаура, тут же подбежав, принялась подавать мне одну бумажную салфетку за другой, чтобы я могла вытереться.

Принцесска, стоя напротив, ожидала моей реакции, мне же не хотелось на нее даже смотреть. Жердь спросил ее, почему она это сделала. Музыка стихла, и к нам подошли Матео и все те, кто ожидал, что мы с Принцесской сейчас вцепимся друг другу в волосы.

Матео поздоровался со мной, но поцеловать не решился, да и вообще выражение глаз у него было каким-то испуганным. С тех пор как я с ним познакомилась, он все чаще и чаще смотрел таким взглядом, словно ему казалось, что кто-то вот-вот собирается его убить. Сейчас, возможно, Матео пугало то, что его невеста может узнать, что мы с ним пару раз встречались.

— Я просто пришла вас поздравить, — сказала я ему. — Я не смогу прийти на свадьбу. А теперь я ухожу.

Лаура заметила на пальце Матео перстень с изображением кобры и впилась в него взглядом.

Принцесска прильнула к Матео.

— Прости ее, — сказал он мне. — Она очень нервничает из-за напряженных приготовлений к свадьбе.

Освещение стало чуть-чуть ярче, и мне показалось, что кожа на лице и на веках у Принцесски ноздреватая.

Я пошла в туалет (который правильнее было бы назвать в данном случае сортиром), чтобы вымыть лицо под краном. Пятен от кока-колы, когда они высохнут, на куртке и так не будет видно. У входа меня ждали Лаура и Жердь, уже подготовивший еще один джойнт. Мы попросили дать нам сделать пару затяжек, а потом сказали, что нам пора идти. Он проводил нас до метро.

— Матео будет жалеть о том, что собирается сделать, всю оставшуюся жизнь, — сказал Жердь, чтобы снискать расположение Лауры.

За всю не очень-то короткую дорогу домой мы с Лаурой обменялись лишь парой реплик.

— У него такой же перстень, как у тебя, — сказала Лаура, указывая взглядом на мою руку. — Это он тебе его подарил?

— Да, но уже давно.

Принцесска не могла себе даже представить, насколько я была ей благодарна и какую огромную пользу она принесла нам в этот вечер. Она стала прямо-таки ангелом-спасителем, хотя сама этого и не знала.

Теперь у Лауры появилось много другой пищи для размышлений, и выражение ее лица уже не было горестным. На тыльной стороне ладони у нее виднелись какие-то написанные шариковой ручкой цифры — наверное, телефон Жерди.

Второй парой реплик мы обменялись, когда выходили из метро.

— Зря та девушка так с тобой поступила.

— Да нет, это даже хорошо, что она поступила именно так. Я срочно нуждалась в том, чтобы кто-то плеснул мне кока-колой в лицо.

Мы тихонько засмеялись, сдерживаемые воспоминаниями об общей для нас большой трагедии.

Выйдя из метро на улицу, Лаура запахнула норковую шубу: она чувствовала себя в ней хорошо. Я подумала, что мамину шубку следует отдать ей насовсем. Я же буду всегда помнить о своей маме и без этой шубы.

В окнах нашего дома горел свет: отец и Анхель спать еще не легли.

53

Лаура среди цветов

Когда мы пришли в «дом цветов» — как я мысленно называла для самой себя дом Вероники, — отец, дожидаясь нас, смотрел телевизор. Навстречу нам выбежал Дон: его, видимо, все-таки решили держать в гостиной. Я до этого момента старалась вообще никак не называть Даниэля, но теперь мне предстояло общаться с ним все ближе и ближе, а потому я, поразмыслив, решила, что, раз уж никуда не деться, буду звать его по имени — Даниэль. Вероника и Даниэль, здороваясь в моем присутствии, старались не целоваться, чтобы не ставить меня в неловкое положение.

Увидев нас с Вероникой, Даниэль поднялся и подошел к нам. От него пахло пивом.

Анхель уже сообщил ему о том, что приходил Петре. Вероника — за что я ей потом была благодарна — не стала рассказывать в моем присутствии о нашем разговоре с Кэрол, потому что, если меня удочерили, вполне могло оказаться, что Даниэль и в самом деле мой отец, а для меня вдруг оказаться лицом к лицу с отцом, который одновременно является и отцом Вероники, было примерно то же, что быстренько — в течение нескольких часов — слетать за чем-нибудь на Марс. Я сказала Веронике и Даниэлю, что, если они не возражают, я прямо сейчас пойду спать.

Я сняла норковую шубу, которую, наверное, много раз надевала Бетти, и тихонько попросила у Вероники дать мне что-нибудь такое, от чего я быстрее бы заснула. Мне нужно было отдохнуть, забыться, вернуться на землю и настроиться на то, что мне теперь предстоит самостоятельно решать свои жизненные проблемы, потому что после того, как я много-много лет полностью зависела от Лили и Греты и не делала даже шага без их одобрения, я вдруг оказалась совершенно свободной и предоставленной самой себе. С другой стороны, всё, что делали Вероника и ее ближайшие родственники, они делали не ради меня, а ради самих себя. Нам всем необходимо было успокоить свою совесть и свою душу. Мне подумалось, что, наверное, единственное, чего хотят сейчас Лили и Грета, — это быть уверенными в том, что им ничего не грозит. Я сомневалась, что Кэрол расскажет им, что раскрыла мне тайну удочерения. Что они станут делать дальше? Будут продолжать меня искать? Наверное, правильно будет увидеться с ними и попросить их оставить меня в покое. Я заберу у них свои вещи, и мы распрощаемся. Ну вот, теперь я, по крайней мере, знаю, чем заняться, когда проснусь завтра утром. Я потребую от Лили и Греты, чтобы они оставили эту семью в покое и чтобы даже не думали снова присылать какого-то боснийца, который запугивает юношу, не причинившего никому вреда. Я закрыла глаза и стала думать о том, что долговязый приятель Вероники — Валентин — пригласил меня на свадьбу Матео и девушки, плеснувшей в лицо Веронике кока-колой. Я сомневалась, не будет ли это предательством по отношению к Веронике, если я туда пойду.

Когда я проснулась утром, в доме пахло кофе. Я быстро приняла душ и уложила волосы при помощи фена с диффузором: мне не хотелось заставлять Веронику ждать. Я надела ту же одежду, в которой ходила вчера, и зашла в кухню.

Даниэль и Анхель уже куда-то ушли.

— Мне нужно заработать немного денег, — сказала я Веронике, уже заканчивавшей завтрак.

Я налила себе чаю и неторопливо, без особого желания съела яблоко.

— Я вчера вечером подумала, что схожу сегодня к своим… к Лили и Грете. Мне необходимо забрать у них одежду, книги и документы. И нужно будет взять мои деньги из банка. Их немного, но я не хочу быть для вас обузой.

— Даже не вздумай этого делать! Ты что, так до сих пор и не поняла, что с тобой произошло? Ладно, тем лучше для тебя. А насчет денег не переживай — мама об этом позаботилась.

Вероника тоже вчера вечером много размышляла и сейчас заявила, что нам нужно поговорить с Анной. Анна отвозила ее мать в родильный дом «Лос-Милагрос», в котором у нее вроде бы родилась я. Вероника почему-то считала, что мне известно, где живет Анна, однако Анна всегда сама приезжала к нам домой, а к ней домой Грета, насколько я знала, никогда не ездила. Получалось, что она как бы была просто частью окружающей нас среды — как, например, облако, дерево или птица. Вероника показала мне чеки из супермаркета, которые как-то вытащила из кармана куртки Анны.

— Она, наверное, живет рядом с этим супермаркетом и покупает в нем продукты, — сказала Вероника. — Можно пойти туда и попытаться все выяснить. Она ведь ходит с собакой, а люди хорошо помнят тех, у кого есть собака.

В сложившейся сейчас ситуации Анна наверняка стала опасаться, что мы можем узнать, что она поддерживала отношения с обеими семьями, а потому Вероника сомневалась, что Анна когда-нибудь придет к ним домой снова, хотя, возможно, по-прежнему имеет виды на Даниэля (Вероника была уверена, что если бы Анна могла, то отбила бы его у Бетти.)

Этот супермаркет был маленьким и находился возле парка Ретиро, где Анна, наверное, выгуливала свою собаку. Кого же мы могли здесь о ней спросить? Нам нельзя было «светиться», потому что если бы мы стали расспрашивать человека, который затем рассказал бы Анне о том, что ею интересовались, мы могли потерять ее из виду уже навсегда. Нам казалось, мы чувствуем, что она здесь бывает. Мы представляли, как она заходит в этот супермаркет, как гуляет в парке с Гусом, как разговаривает с кем-то из встретившихся здесь соседей. Нам казалось, что мы ее видим, но не можем придумать, как «заграбастать». Это приводило нас в отчаяние. Она буквально проскальзывала у нас между пальцев. И тут мне вспомнилось, как я, работая в обувном магазине, анализировала входящих в него потенциальных покупателей. Лили научила меня не судить по внешности, а пытаться понять, насколько платежеспособен человек, по выражению его лица и по его поведению. Впрочем, она была, по-видимому, не очень хорошим наставником, потому что мне не удалось сорвать, так сказать, маску с нее самой.

Мы не стали обращаться к сотрудникам супермаркета (потому что они наверняка станут рассказывать друг другу о том, что кто-то ищет такую-то женщину, пока этот рассказ не дойдет до ушей самой Анны) и к консьержам близлежащих зданий (эти консьержи были стреляными воробьями, приученными не сообщать посторонним никаких важных сведений). Мы не стали обращаться к молодым людям, которые обычно так увлечены собой, что не замечают, что происходит вокруг. Мы не стали обращаться к служащим, которые с утра и до вечера находятся далеко за пределами своего дома. К кому мы обратились, так это к супругам-пенсионерам, которые, похоже, прожили в этом районе всю жизнь.

Эти двое старичков вышли из супермаркета и направились по улице. Шли они медленно, о чем-то разговаривая. Мужчина теребил пальцами ключи от квартиры — значит, жила эта супружеская пара где-то неподалеку. Женщина была, как и я, одета в норковую шубу, и это меня обрадовало, потому что если она увидит, что разговаривает с девушкой в похожей на ее одежде, то будет чувствовать себя немного раскованнее. Я сказала Веронике, чтобы она слегка от меня отстала и сделала вид, что разглядывает витрину или что-нибудь еще, потому что ее куртка явно не соответствовала вкусам этой пожилой женщины.

Когда эти двое уже собирались войти в подъезд своего дома, я с улыбкой подошла к ним. Круглое лицо, светлые волосы, глаза цвета неба и норковая шуба давали все гарантии того, что эта семейная пара меня выслушает и постарается помочь.

Я сказала им, что я — племянница сеньоры по имени Анна, высокой, элегантной женщины, у которой есть лохматая собака по имени Гус. Я также сказала, что прилетела утром из Нью-Йорка и, бросив чемоданы в гостинице, помчалась к ней домой, но тут выяснилось, что я потеряла точный адрес, и мне будет ужасно стыдно, если она об этом узнает.

— Эта сеньора живет через два дома дальше по улице, — сказала старушка. — Я часто вижу, как она идет выгуливать свою собаку в парке.

Старушка, судя по появившемуся на ее лице выражению, была очень рада тому, что смогла мне помочь. Работая в обувном магазине, я поняла, что в подобном случае совершенно не важно, что ты говоришь: я вполне могла бы сказать, что прилетела с Луны, и это было бы воспринято нормально, потому что никто не вслушивается во все, что произносится. Что имело в подобных случаях значение, так это тон голоса, внешность и общая манера поведения.

— Спасибо, вы спасли мне жизнь, — сказала я, когда они уже входили в подъезд.

Пройдя дальше по улице, мы остановились в нерешительности: перед нашими глазами предстал один из немногих в этом квартале одноэтажных домов, который был весьма старинным и стоил, наверное, кучу денег.

Мы позвонили во входную дверь, и я при этом приподняла воротник шубы и повернулась к камере видеодомофона спиной: Анна увидит, что кто-то пришел, но меня не узнает.

Эти уловки оказались напрасными, потому что дверь открыла служанка, одетая в розовую униформу. Далеко позади нее виднелись какие-то вечнозеленые растения, образовывавшие небольшой садик.

— Передайте хозяйке, что пришли ее племянницы, — заявили мы и поспешили зайти в дом, не давая служанке времени на то, чтобы как-то на это отреагировать.

— Пожалуйста, подождите здесь, — сказала служанка, опасаясь, по-видимому, что мы пойдем прямо за ней.

А мы именно так и поступили. Служанка начала немного нервничать.

— Я же вас просила подождать.

— Мы близкие ей люди, — возразила Вероника. — Мы знакомы с Анной всю жизнь и хотим своим внезапным приходом сделать ей сюрприз.

— Кем бы вы ни были, вы не можете входить без разрешения.

— Валите в случае чего всю вину на нас, — сказала я, расплываясь в улыбке, от которой служанка встревожилась еще больше.

Она остановилась как вкопанная и уставилась на нас пристальным взглядом.

— Не бойтесь, — сказала я. — Неужели вы думаете, что она вас за это уволит?

Служанка не тронулась с места.

— Когда она узнает, как ты с нами обращаешься, она разозлится, — сказала Вероника глухо, будто говорила откуда-то из подземелья. — Так что давай веди нас к ней!

— Думаешь, ты меня напугала? — спросила служанка.

— Она даже не собиралась этого делать, — сказала я. — Дело в том, что наш самолет вылетает через три часа, и нам нужно успеть поговорить с Анной о важном деле.

— С этого и надо было начинать.

У служанки были туфли, в каких ходят медсестры и которые не производят при ходьбе ни малейшего шума. Мы прошли, как мне показалось, метров триста среди тропических растений, таиландской мебели, кроватей с москитными сетками, диванов и огромных клеток с птицами, пока наконец не остановились перед бассейном со стеклянным ограждением, возле которого нам пришлось снять верхнюю одежду. Из бассейна вышла Анна. Служанка накинула на нее длиннющее и необычайно лохматое махровое полотенце.

Увидев нас, Анна насторожилась.

— Привет, — сказала Вероника.

Я не смогла произнести ни слова. Анна, видимо, тоже: она принялась молча вытирать волосы краем своего огромного полотенца.

— Простите меня, — сказала служанка. — Я им говорила, что заходить нельзя. Вы их знаете?

— Спасибо, Асун. Принеси нам чай.

Анна обернулась полотенцем и села на диван.

— А где Гус? — спросила Вероника.

Анна не ответила: она, видимо, напряженно размышляла, как выпутаться из сложившейся ситуации.

— Итак, давайте разбираться, — сказала Вероника агрессивным тоном. — Двенадцатого июля семьдесят пятого года ты отвезла мою маму в родильный дом «Лос-Милагрос». Что произошло с родившейся девочкой?

Я, чтобы оставаться спокойной, изо всех сил старалась дышать медленно и глубоко.

— Тебе это известно: она умерла во время родов.

— Если она умерла во время родов, то как получилось так, что сейчас она находится здесь? — спросила Вероника, указывая на меня.

— Не болтай глупостей! — воскликнула Анна. — Бетти замучила себя этой нелепой идеей, и ты идешь по ее пути.

— Мы сделали медицинскую экспертизу, и ее результаты показали, что я — сестра Вероники, — сказала я, вонзая, чтобы сохранять спокойствие, ногти в ладони, как делала, когда проходила конкурсные отборы балерин.

Анна с удивленным видом уставилась на меня. Примерно такое же удивленное выражение появилось и на лице Вероники — но лишь на секунду, не больше. Потом она сказала:

— А еще — как тебе, возможно, уже известно — мы забрали из роддома журнал регистрации новорожденных, и в тот день и в то же время, когда родилась Лаура, в нем сделана только одна запись, а именно запись о том, что во время родов умерла девочка, которая не может быть никем другим, кроме как дочерью твоей подруги Бетти.

— Вы, похоже, постепенно сходите с ума.

— Нет, у нас имеются настоящие доказательства, — возразила Вероника.

Анна хотела что-то сказать, но Вероника ей этого сделать не дала.

— Кое-кто рассказал нам, что ты причастна — очень даже причастна! — к незаконному удочерению Лауры. Сколько тебе заплатили?

— Уходите из моего дома!

— Знаешь, кто нам об этом рассказал?

Анна смотрела на нас и испуганным, и испытывающим взглядом одновременно.

— Кэрол, — сказала Вероника. — Кэрол сказала, что это ты провернула дельце: забрала родившуюся девочку у моей мамы и отдала ее Грете. И то, что Кэрол рассказала нам, она вполне может рассказать полицейским и судье.

Вдруг неожиданно для всех троих рядом с нами появилась служанка, ходившая благодаря своей обуви абсолютно неслышно. Она принесла на подносе и поставила на стол из древесины тика чайник с марокканским чаем и чашки с блюдцами и ложечками.

— Пожалуйста, Асун, оставь нас одних, — сказала Анна, увидев, что служанка собралась разливать чай по чашкам. Когда Асун ушла, она сказала нам с Вероникой: — Вы не сможете ничего доказать. Это всего лишь слово Кэрол против моего слова.

— Записи в журнале регистрации новорожденных не соответствуют данным, имеющимся в службе записи актов гражданского состояния. Нигде нет могилы девочки, которая фигурирует в документах как умершая. Ты единственный человек, который находился рядом с моей мамой во время родов. Кроме того, заявление Кэрол. Если бы мама не умерла, мы никогда бы не докопались до правды, потому что она никогда бы не заподозрила ни в чем тебя.

Анна покачала головой из стороны в сторону, взяла сигарету, зажгла ее и сделала такую глубокую затяжку, что дым, наверное, дошел аж до самых ступней. Я почувствовала себя спокойнее — как будто тоже затянулась сигаретой. Мне подумалось, что мне придает силы присутствие здесь Вероники, ее поддержка и то презрение, с каким она смотрит на Анну.

— Пути назад уже нет, — сказала я. — Нанесенного ущерба не возместить, и мне хватит и того, что я узнаю, что произошло и каким образом меня передали из одной семьи в другую.

— Я ничего не знаю. Я оставила твою мать там, в роддоме, и уехала.

— Ты поехала к Грете, новой матери Лауры.

Вероника тоже закурила и присела рядом с Анной.

— Тебе был известен каждый шаг, который делала мама, когда искала Лауру. Ты сообщала обо всех ее действиях Грете и Лили. Ты никогда не вызывала у меня никакой симпатии. А еще знаешь что? Ты не нравишься моему отцу и никогда не сможешь ему понравиться. Он никогда не говорил о тебе ничего хорошего.

— Не надо так, Вероника, — сказала я. — Возможно, она тут ни при чем и виновата акушерка, которая принимала роды. — Я посмотрела на Анну. — А как звали акушерку? Мы оставим тебя в покое, если это кто-то из сотрудников родильного дома передал меня женщине, не являющейся моей матерью, и сделал ложную запись в журнале регистрации новорожденных.

— Да, — сказала Вероника, — если виновата она — значит, виновата она. Завтра мы обратимся в полицию.

Раздался лай Гуса. Пес учуял нас еще от входа и, подбежав, принялся прыгать и ставить лапы нам на плечи, давя всем своим грузным телом. Мне припомнились времена, когда я была маленькой и на Рождество к нам домой приходили ужинать Альберто I, Альберто II, Кэрол со своими родителями и бедняжка Саграрио (теперь-то я понимала, почему она так странно на меня смотрела и так странно со мной разговаривала). Мне припомнилось, какой счастливой я была оттого, что у нас в доме собралось так много людей, так весело и шумно. Гус раньше встречался со мной и с Вероникой раздельно, в разных домах и разных семьях, однако для него это не имело никакого значения. У Гуса были совсем другие приоритеты.

Анна вдруг резко поправила на себе полотенце и поспешно пошла в сторону входа в этот храм благополучия. Как же ей здесь хорошо жилось! Все вокруг было кремового цвета… Она, похоже, хотела помешать кому-то войти, но не успела: в дверях появилась девушка примерно одного с Вероникой возраста. Глаза у этой девушки были миндалевидными и черными, как смоль, волосы — тоже очень темными, кожа — смуглой, губы — с фиолетовым оттенком… Ей не хватало лишь круглого пятнышка на лбу, чтобы быть полностью похожей на индуску. В одной руке она держала книги, а в другой — котенка. Кремовый цвет окружающего интерьера подчеркивал смуглость ее кожи. Я никогда в жизни не видела такой красивой девушки. Мы с Вероникой в течение нескольких секунд таращились на нее с разинутыми ртами. Выражение лица Анны стало очень напряженным.

— Привет, мама, — сказала девушка, кладя книги на стол из тика и целуя Анну в щеку. — Посмотри, какое чудо я нашла на улице.

Потом девушка повернулась к нам с Вероникой — невинная, чистая, добродетельная, обворожительная.

— Привет, — сказала она, — меня зовут Сара.

Мы с Вероникой тоже назвали свои имена.

— Это дочери моих подруг, — сказала Анна.

Сара сняла штаны, футболку, бюстгальтер и трусики и — обнаженная — погрузилась в бассейн.

— Не знала, что у тебя есть дочь, — сказала Вероника. — А ты об этом знала, Лаура?

Я отрицательно покачала головой.

— Ее отец — тот самый таиландский любовник, о котором ты рассказывала моей маме, чтобы ее развлечь? — спросила Вероника.

— Не впутывайте Сару во все это. Она ни в чем не виновата.

— А вот ты еще как виновата! — сказала Вероника, повышая голос.

У Сары было идеальное тело — такое же идеальное, как дом и маленький мир Анны.

— Подождите меня в ресторане на углу. Я приду туда, как только переоденусь.

Ну, это она размечталась: после всех тех усилий, которые нам пришлось приложить, чтобы ее разыскать, мы отнюдь не собирались просто взять и уйти из этого ее храма.

— Мы подождем тебя здесь, — сказала я, подражая сердитому голосу Вероники.

Анна посмотрела на дочь, плескающуюся в бассейне, и, по-видимому, задумалась над тем, уйти ей или остаться. Других вариантов у нее сейчас не было. Вероника подошла ближе и так пристально посмотрела на Анну, как будто хотела пронзить ее взглядом.

— И скажи Лили, чтобы больше не присылала в мой дом боснийца. Мой дом для меня священен. Он для меня гораздо более священный, чем для тебя — твоя дочь. Понятно?

54

Вероника и ненависть

Когда я разговаривала с Анной, у меня скрежетали зубы — так, будто во рту у меня земля. А еще я прилагала огромные усилия к тому, чтобы не выйти из себя и не ударить ее побольнее. Меня так и подмывало с размаха впечатать подошву сапога в ее живот, прикрытый белым махровым полотенцем. Я убила бы ее, не чувствуя ни малейших угрызений совести. Я убила бы ее, закопала бы где-нибудь труп и не чувствовала бы за собой никакой вины, потому что продолжала бы ее ненавидеть. Я еще никогда и ни к одному человеку не испытывала такой безграничной ненависти и такого огромного презрения. Анне удалось пробудить во мне настоящее чудовище, и я отныне знала, что могу разбушеваться и совершить что-то ужасное. Я ощутила в себе ранее неведомую силу, которая наполняла меня всю, от головы до ступней, напрочь лишала чувства страха и делала неудержимой. Начиная с этого момента, если я когда-нибудь захочу преодолеть какие-то препятствия, победить себя и почувствовать силу одолеть других, мне придется заставить себя воспылать ненавистью. Это был самый короткий путь к успеху. Теперь я понимала, почему во время войн некоторые люди могли проявлять чудеса храбрости. Их толкала вперед ненависть. Ненависть мгновенно подавляет в человеке все его слабости. Почему существовали люди, которые убивали других и относились к этому спокойно? Потому что ими руководила ненависть. Теперь Анна была бессильной по отношению ко мне, потому что я ее ненавидела. Я ненавидела ее любимые цвета — кремовый и бежевый. Я ненавидела извилистые линии этого дома, ненавидела простор его помещений, ненавидела стоящую в нем мебель в этническом стиле, ненавидела царящую здесь идеальную чистоту. Анна стояла напротив меня с полотенцем, обернутым вокруг ее идеального тела. У нее хватило хладнокровия для того, чтобы, повернувшись к столику, налить себе чаю и начать его пить. Мы с Лаурой к своим чашкам даже не притронулись. Дочь Анны, ставшая для нас с Лаурой сегодня самым большим сюрпризом, была счастливой — гораздо более счастливой, чем я и Лаура. Я не испытывала к ней ненависти, но и симпатии тоже не испытывала — я относилась к ней равнодушно. Книги, которые она положила на стол, были учебниками для первокурсников, обучающихся на факультете туризма.

Выйдя из бассейна, она вытерлась, оделась и предложила нам перекусить вместе с ней и ее мамой. Она сказала, что им очень нравится, когда к ним приходят гости. Анна, необычайно быстро облачившись в одежду традиционных для нее бежевых тонов, сказала дочери, чтобы та не настаивала. «В другой раз, — сказала она, — потому что сейчас нам необходимо разобраться кое с какими делами». Она преподнесла дочери все так, как будто мы с Лаурой выполняем для нее какую-то работу, а не выясняем отношения.

По мере того как время текло минута за минутой, я начинала читать Анну как открытую книгу. Ей удалось устроить себе шикарную жизнь за счет таких людей, как мы. Лили и Грета купили у нее Лауру. Судя по образу жизни, который вела Анна, такого рода торговля была делом весьма прибыльным.

Я сказала об этом, когда мы уже сидели в кафетерии, официанты которого едва ли не кланялись Анне в ноги.

— Отдай фотографию Лауры, которую ты вытащила из портфеля из крокодиловой кожи в тот вечер, когда была у нас дома одна, — сказала я.

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Нет, ты об этом знаешь. И я об этом знаю. Ты совершила по отношению к нам гнуснейшие поступки. Ты сядешь в тюрьму.

— С какой стати? У вас нет ничего, кроме подозрений. Ничего, кроме подозрений, предположений и сомнений, вызванных вашей личной трагедией.

— Ты сядешь в тюрьму, потому что я так хочу.

— Ты сошла с ума! Да, ты сумасшедшая. И поэтому болтаешь всякую чушь.

— Не смей говорить такое! — вмешалась Лаура. Ее лицо покраснело — то ли от гнева, то ли от стыда. — Бетти не была сумасшедшей, и мы с Вероникой тоже не сумасшедшие — ни она, ни я. Можешь пойти и сказать доктору Монтальво, что мы придем с ним поговорить. Будет интересно узнать, что за дерьмо он заставлял меня принимать в доме Лили.

— Время у нас не резиновое, дорогая Анна, и если ты сейчас же не расскажешь нам то, что мы хотим узнать, мы вернемся в твой дом и поболтаем с Сарой.

— Она вам не поверит.

— Это не имеет значения. Мы растрезвоним об этой истории, о ней узнают все. Кто-то поверит, что это правда, кто-то нет. Но ты вполне можешь представить, что тебя ждет!

Анна посмотрела направо, потом налево, словно собираясь с мыслями, и сложила свои изящные руки под подбородком.

— Я не имею к этому никакого отношения. Я привезла туда Бетти — вот и всё. Лишь потом я узнала, что акушерка — некая сестра Ребекка — была нечистой на руку.

— Быть нечистой на руку — это значит сказать матери, что ее ребенок умер, а затем продать его? — спросила Лаура.

Мне подумалось, что теперь она уже точно не захочет вернуться в дом Лили и снова работать в ее магазине.

— Такая формулировка звучит не… — начала было Анна.

— Не очень хорошо, да? — перебила ее я. — Формулируй, как хочешь, но мне кажется, что тебе не стоит выгораживать своих друзей, потому что уж они-то обвинят во всем тебя — как, например, это сделала Кэрол.

55

Лаура чувствует себя неловко

Когда мы пришли домой после нелегкого разговора с Анной — ставшего еще одним подтверждением того, что мы не сумасшедшие, — меня ждало записанное на автоответчик сообщение от парня, с которым я познакомилась в молодежном клубе, которого Вероника называла Жердью и которого в действительности звали Валентин. Это напомнило мне о том, что я уже больше месяца не общалась с Паскуалем по телефону и что с каждым днем мне все меньше и меньше хочется рассказать ему обо всем, что происходит со мной в последнее время, — главным образом потому, что он наверняка поначалу бы мне не поверил. Он считал, что раз уж работает в лаборатории со всякими там пробирками, то ему просто необходимо сомневаться во всем, что кажется хоть немножечко странным. Я раньше всегда восхищалась его жизнью в Париже, его работой в знаменитом институте, его блестящим будущим и очень гордилась тем, что он обратил свой взор на меня. Однако теперь реалии заключались в том, что я даже не вспоминала о нем в течение уже многих дней и даже недель — а особенно с тех пор, как увлеклась своей собственной жизнью. Никогда раньше я не имела такого большого значения для себя самой: я стала для себя важнее, чем Паскуаль, чем Лили, чем Грета и даже чем вся вселенная. Я узнала, что мама, которая, как я думала, родила меня на свет, на самом деле меня не рожала. Моя бабушка, как выяснилось, не была моей бабушкой, а магазин, который мне вроде бы предстояло получить по наследству, уже никогда не будет моим. Всего того, что, как мне казалось, у меня было, в действительности у меня не было. Моя двоюродная сестра Кэрол не была моей двоюродной сестрой, да и Альберто I с Альберто II не были моими родственниками. Анна не была тем, кем я ее считала. Я теперь могла быть уверенной только в себе самой и в том, что я умею что-то делать: умею танцевать, умею давать уроки балета, умею заниматься продажами. Открывшаяся мне правда уничтожила мой маленький мир, но отнюдь не меня саму. Мне уже не нужно было угождать Лили, и единственное, что мне теперь необходимо было знать, — это то, что хочу делать я сама.

Валентин — новый персонаж, появившийся в моей новой жизни, — попросил меня пойти с ним на свадьбу Матео, однако если бы я туда пошла, то тем самым предала бы Веронику — человека, который волею судьбы вел меня по темной пещере, в которую я по собственной воле никогда бы не зашла. Веронике довелось выполнить тяжкую работу по вытаскиванию меня из моей прежней жизни, а это было намного труднее, чем, скажем, вытащить кого-нибудь из глубокого, темного колодца или из пылающего дома. Она рисковала тем, что может ошибиться или что я стану ненавидеть ее за то, что она лишила меня обеспеченного будущего, заботящихся обо мне людей, денег, крыши над головой и прошлого, в которое я верила. Она сделала это не ради меня — она сделала это, чтобы как-то компенсировать своей матери те неприятные моменты, которые ей пришлось пережить из-за того, что она утратила свою первую дочь. Но как бы там ни было, Вероника была единственным человеком, которого я могла уважать, и поэтому решила сказать Валентину, чтобы он на меня не рассчитывал. Однако Вероника стала уговаривать меня пойти на эту свадьбу. Она сказала, что Матео может устроить очень интересную свадьбу, на которой мне понравится, и что она сама, пока я буду на свадьбе, сходит к нескольким своим клиенткам. Еще она сказала, что я слишком вежливая и тактичная и что мне пора начинать вести себя более грубо и напористо, а иначе на меня, как она выразилась, все будут мочиться и испражняться. Я была уверена, что она говорила так, чтобы разозлить меня и чтобы в результате этого мне не было ее жалко. Она сказала, что мне нужно отучиться стараться всем угодить, потому что далеко не все этого заслуживают.

Я была на два года ее старше, но она выглядела более взрослой, чем я. Тем не менее горького жизненного опыта было больше все же у меня: именно меня украли сразу после рождения, меня продали чужим людям, меня до недавнего времени обманывали.

Я надела зеленое бархатное платье Бетти, которое Вероника хранила вместе с другой ее одеждой, а поскольку оно было широковато для меня, то я стянула его на талии поясом. Затем я надела черные чулки Вероники и самые презентабельные из ее сапог. Я собрала волосы на затылке в хвост, надела норковую шубу, сделала макияж и накрасила губы не очень яркой карминной помадой «Ив Сен-Лоран», которая напомнила мне о губных помадах, которые дарила Анна.

Церемония бракосочетания проходила в церквушке, расположенной неподалеку от дома, в котором Матео и его невеста собирались жить и который находился в пятидесяти километрах от Мадрида. Невеста выглядела замечательно, но я подумала, что не стану рассказывать об этом Веронике. Я скажу ей, что Валентин в течение всей свадьбы отвлекал меня болтовней и поэтому я никого и ничего толком не разглядела. Хотя поначалу Вероника меня ни о чем расспрашивать и не будет, поскольку уверена, что Матео ей уже безразличен, но затем любопытство ее одолеет, и она наверняка в конце концов сама заговорит о свадьбе.

Свадебный банкет проходил в доме, в котором собирались жить молодожены. Там имелись тракторы, куры, огород и красивый конь, бегавший по огороженному участку. Дети Матео и его новоиспеченной жены наверняка будут чувствовать себя здесь невероятно счастливыми. После банкета Матео и его товарищи-музыканты устроили концерт, а мы с Валентином пошли прогуляться по полю и посмотреть на небо. Мы с ним абсолютно не разбирались в созвездиях и смогли найти лишь Большую и Малую Медведицу. Воздух был таким чистым, что у меня быстрее забилось сердце. Как же мне повезло, что довелось оказаться сейчас здесь, под молодой луной! Мы с Валентином поцеловались долгим поцелуем, после которого все стало каким-то другим. Начиная с этого момента он вошел в мою жизнь.

Я вернулась со свадьбы примерно в полдень следующего дня. Дом, в котором я жила раньше и в котором до сих пор находились мои вещи, с каждым днем казался мне все более и более далеким и чужим, а дом, в котором я жила сейчас, — все более близким и родным. Когда я вошла в него, Анхель делал себе бутерброд. Дон с радостным лаем бросился ко мне. Анхель не знал, где Вероника.

— Наверное, обходит своих клиенток, — сказал он.

Потом он с задумчивым видом уставился на меня. Я не могла скрыть, насколько довольна, и поэтому время от времени мысленно напоминала себе о своей трагедии и пыталась сконцентрироваться на мыслях о своем настоящем. Мне следовало бы поесть, но я не была голодна. Я, наверное, впервые за все время общения с Анхелем улыбнулась ему.

— Меня радует, что настроение у тебя уже получше, — сказал он.

Даниэль раньше возил Анхеля в школу на такси, но сейчас ему приходилось уезжать на работу раньше, и Анхель оказался предоставленным самому себе. Поэтому я вызвалась проводить его в школу, а заодно и погулять с Доном, и после уроков, если он не будет возражать, проводить его из школы домой. Мне хотелось заботиться об этой семье, чтобы с ними не произошло ничего плохого.

Я чувствовала себя ответственной за Анхеля. Он не должен был расплачиваться за эгоизм других людей. Он не был виновен в том, что произошло со мной, — как, впрочем, не была в этом виновата и я сама.

Анхель пошел рядом, подстраиваясь под мою походку. Одежда болталась на нем и выглядела размера на три-четыре больше, чем нужно, как будто ему постоянно покупали вещи на вырост.

Проводив Анхеля и вернувшись домой, я открыла входную дверь и сразу почувствовала какую-то неловкость. Я впервые находилась совершенно одна в этом доме — доме, который мог быть моим родным еще с детства. Дон отказывался заходить в дом, ему хотелось еще побегать на улице, но в конце концов он сдался и, улегшись на своем одеяле и положив морду на лапу, с обиженным видом уставился на меня. Чего он хотел, так это играть, резвиться в свое удовольствие, делать то, что нравится, и быть счастливым. Я раньше тоже была, вне всякого сомнения, такой же, как Дон. Даже под недреманным оком Лили я бегала, играла и представляла себе, что нахожусь в каком-то совсем другом месте.

Поскольку мне стало неловко внутри этого дома, я решила не заходить в жилые комнаты. Бетти смотрела на меня с портрета, Дон — со своего одеяла. Я решила навести порядок в кухне и вытереть пыль в гостиной, но первым делом попыталась удалить с поверхности стола из красного дерева круг, оставленный стаканом. Эти мои действия наверняка понравились бы Бетти. А еще я — хотя мне и не следовало этого делать — открыла холодильник и положила в миску Дона спагетти, оставшиеся от вчерашнего ужина. В этом доме чаще всего ели спагетти с помидорами, а для балерины такая еда — самая настоящая отрава.

Когда я начала делать упражнения на растяжку мышц, зазвонил телефон. Это звонила Вероника: ей нужно было мне кое-что рассказать, и она ждала меня на вокзале Аточа.

Дон, увидев, что я одеваюсь, навострил уши. Я уже не могла пойти встречать Анхеля из школы.

56

Вероника и сестра Ребекка

Сестра Ребекка была уже пенсионеркой и жила в католическом монастыре в Гвадалахаре, поэтому я села на пригородный поезд и задремала, размышляя о маме и о том, какой подлой была по отношению к ней жизнь и как мало возможностей она ей дала. Поэтому я буду относиться к жизни соответствующим образом.

Монастырь был модернизирован внутри: в нем установили батареи отопления и пандусы для инвалидных кресел на колесах. В самом центре монастыря находился внутренний дворик с множеством различных растений и фонтаном. Здесь, наверное, было неплохо. Чтобы добиться расположения со стороны сестры Ребекки, я сослалась на директрису школы, в которой когда-то училась Лаура, — сестру Эсперансу. Я сказала, что она все еще заведует школой и прислала меня передать ей, сестре Ребекке, привет.

— Она все еще работает? Что за женщина! Она неизменно на службе людям.

У сестры Ребекки был суровый взгляд, суровый голос и суровый подбородок, а выражение ее лица свидетельствовало о том, что она много страдала и заставляла много страдать других людей. У нее были умные глаза, окруженные многочисленными морщинками. Она, наверное, знала абсолютно все о том, как была похищена Лаура. Для нее, конечно, стало приятным сюрпризом то, что за стенами монастыря кто-то еще помнит о ней и переживает за нее, но она вряд ли поверила этому на все сто процентов. Она устроилась на стуле в залитой солнечными лучами галерее, где стояли в больших горшках растения и сидели другие старушки. Юная монахиня, которая отвела меня к сестре Ребекке, рассказала, что ноги ее уже не слушаются, но голова работает очень хорошо.

Сестра Ребекка спросила, как меня зовут. Я присела на корточки рядом с ней с почтительным и смиренным выражением лица и ответила:

— Вероника.

Она спросила, сколько мне лет.

— Семнадцать, — ответила я.

Следующий ее вопрос был о том, как у сестры Эсперансы обстоят дела с печенью.

Я сказала, что если даже сестра Эсперанса и чувствует себя плохо, она этого не показывает, потому что проводит весь день на ногах. Про себя же я подумала, что следовало взять на эту встречу Лауру, потому что она дала бы правильные ответы на все подобные вопросы. С другой стороны, если бы мы пришли вдвоем, это, возможно, заставило бы сестру Ребекку насторожиться.

Она посмотрела на меня, прищурив и без того маленькие глаза, — как будто благодаря этому могла прочесть мои мысли.

— Поговаривают, что у нее в школе возникли какие-то финансовые проблемы.

— Религиозным организациям все труднее и труднее удерживаться на плаву, — сказала я, стараясь не говорить ничего конкретного.

Моя собеседница с досадой вздохнула.

— Мы не знаем, куда катимся. Скажи сестре Эсперансе, что я тоже часто о ней вспоминаю и провожу почти все время одна. Но я не жалуюсь, потому что Господь знает, что делает.

Сестра Ребекка снова уставилась на меня пристальным взглядом и сложила руки на своем монашеском одеянии. Одна рука слегка дрожала.

— Возьми вон там стул.

Я сходила за стулом. Она не сводила с меня взгляда. Я сняла куртку и поправила штаны так, чтобы они были поверх сапог. В таком виде, казалось мне, я буду внушать этой монашке больше доверия.

— Почему она прислала именно тебя? — спросила сестра Ребекка, когда я уселась.

— Я время от времени выполняю ее поручения — особенно с тех пор, как поступила в университет.

— А-а, тебе нужны деньги.

Я утвердительно кивнула.

— Сестру Эсперансу гораздо больше печени беспокоит ее племянник, — сказала я.

Глаза сестры Ребекки забегали: она, видимо, пыталась вспомнить, что у сестры Эсперансы за племянник. Затем она выжидательно уставилась на меня. Мне подумалось, что теперь я беседую уже не с наивной старушкой, греющейся на солнышке, и нужно быть очень осторожной, чтобы не допустить какой-нибудь оплошности.

— Дело в том, что он женат на замечательной девушке, но у них не может быть детей.

— А-а… — сказала сестра Ребекка таким тоном, как будто ей вдруг стало понятно, зачем я к ней пришла. — И она сказала тебе, что нужно обратиться ко мне?

— Она не знает, что делать. Ее племяннику и его жене придется ждать годы, прежде чем они выполнят все формальности по усыновлению какого-нибудь малыша.

— Жаль. Дети — это благословение Божье. У тебя есть жених?

— Был, но в конце концов женился на другой. Она забеременела.

Поскольку это было правдой, у меня задрожал голос, а на последнем слове я вообще запнулась. Сестра Ребекка подняла руку и положила ее на мою. Ее ладонь была довольно прохладной, но я предпочла бы, чтобы она была горячей.

— У тебя появятся другие женихи, не переживай. Мне хотелось бы встать и пройтись по галерее.

Я помогла ей подняться на ноги, и мы начали очень медленно прогуливаться. Сестра Ребекка была ниже меня ростом и не отличалась дородностью. Я подумала, что, если она сейчас начнет падать, я сумею помочь ей удержаться на ногах. Идти с такой черепашьей скоростью было занятием не из приятных, но я рассчитывала извлечь из этой «прогулки» пользу. Сестра Ребекка использовала в своих целях меня, а я намеревалась использовать в своих целях ее.

Она сказала тихим голосом:

— Сестра Аделина — очень добрая, но ленивая. Она погуляет со мной пять минут и говорит, что ей нужно заниматься какими-то другими делами.

Я решила, что лучше воздержаться от комментариев.

Мы гуляли показавшуюся мне бесконечно долгой четверть часа. Сестра Ребекка рассказывала мне об обитателях этого монастыря, которых я не знала, и о былых временах, когда никто не отлынивал от работы.

— А как вам работалось в родильном доме? Сестра Эсперанса говорила, что вы когда-то были акушеркой.

— Очень многие детишки родились на свет с моей помощью. У меня была легкая рука: никто не рождался посиневшим, никто не задыхался оттого, что шею обвила пуповина.

— Именно так мне и говорила сестра Эсперанса.

Я наконец подвела сестру Ребекку к стулу, и мы остановились, погрузившись в молчание на несколько минут, в течение которых она, похоже, о чем-то напряженно размышляла.

— Как зовут ее племянника?

— По-моему, Габриэль. Она называет его Габи.

— А его жену?

— София. Софи.

— Где они работают? Как живут? — спросила сестра Ребекка, резко опускаясь на стул.

Я схватила ее за руку на случай, если она вдруг не удержится на стуле.

— Сестра Эсперанса говорила мне, что у этого парня большое будущее. Она, похоже, им гордится. У него очень хорошая должность в транснациональной корпорации. Его жена дает частные уроки, обучает иностранным языкам. У них очень красивый дом, и любой ребенок был бы с ними счастлив.

— А где находится их дом?

— Не знаю. Она мне этого не говорила.

— Сестре Эсперансе нужно будет поговорить непосредственно со мной. Мы с ней уже давненько не виделись.

— Она предпочитает, чтобы вы поговорили со мной, а после уже она приедет к вам сама. Не знают, подходит ли это вам.

— Ситуация изменилась, я теперь уже пенсионерка, но знаю кое-кого, кто, возможно, сможет им помочь. Проводи меня в комнату.

Мы потратили едва ли не полчаса на то, чтобы преодолеть расстояние в каких-нибудь три десятка метров. Попавшаяся нам навстречу сестра Аделина, юная монахиня, поприветствовала нас взмахом руки: она явно была довольна тем, что вместо нее с этой старушкой вожусь я.

Зайдя в свою комнату, сестра Ребекка села на кровать, стоявшую возле окна. Из этого окна была видна залитая солнечными лучами галерея, по которой мы с ней гуляли. Ближе к двери у стены стояла еще одна кровать.

— Открой вон тот ящик, — сказала она, указывая на комод, — и достань из него записную книжку и шариковую ручку.

Я сделала то, о чем она попросила.

Сестра Ребекка вырвала из записной книжки лист бумаги и дрожащей рукой написала на нем имя и номер телефона. У нее на это незатейливое действие ушло, как мне показалось, лет сто, не меньше. Старость — это, конечно же, ужасно. Но не менее ужасным является и младенчество, когда маленький человечек на все сто процентов зависит от поступков взрослых людей.

— Ей всего лишь нужно сказать, что она звонит от моего имени и что мне хотелось бы, чтобы эта супружеская пара смогла стать счастливой.

Я сказала монахине, что позвоню сама, потому что сестра Эсперанса предпочитает в это не ввязываться.

— Но ведь она приедет ко мне? — спросила монахиня.

— Конечно.

— Спроси, какие условия. Если у тебя возникнут какие-то сомнения, приходи ко мне.

— Но как они это сделают?

— Шаг за шагом. Один человек выведет вас на второго, второй — на третьего, и в конце концов все будет хорошо. Не переживай.

— Я скоро приду вас навестить, сестра Ребекка. Мне нужно многое у вас узнать. А это я положу на место, — сказала я, беря записную книжку и шариковую ручку.

Шариковую ручку я и в самом деле положила в ящик, а вот записную книжку незаметно засунула за пояс штанов — так, чтобы ее не было видно. Потом я взяла свои вещи и направилась к двери. Там я остановилась и взглянула на монахиню. Ее ступни не доставали до пола. Ладони она сложила вместе — одну на другую.

— Если увидишь сестру Аделину, скажи ей, что мне нужно в туалет.

«До свидания! До свидания!» — говорила я сестре Аделине и другим монахиням, попавшимся навстречу, когда я шла к выходу. Покинув монастырь, я надела куртку, заправила штаны в сапоги, вытащила записную книжку сестры Ребекки и взглянула на имя, написанное на листке бумаги. Когда я прочла его, у меня от волнения едва не закружилась голова. На листке было написано: «Анна Кавадас». А ниже был указан номер телефона. Анна, у которой есть собака; Анна, дочь которой похожа на индуску; Анна, в доме у которой бассейн; Анна, у которой любовник таиландец; Анна, у которой везде много друзей…

Мне очень хотелось полистать записную книжку монахини: в ней, наверное, можно найти много интересного. А еще мне не терпелось рассказать обо всем Лауре, поэтому я при первой же возможности позвонила домой и, когда Лаура взяла трубку, сказала, что жду ее на вокзале Аточа.

57

Лаура, выпей со мной

Мне не пришлось ни врать, ни отмалчиваться в разговоре с Вероникой, пытаясь не рассказывать ей о своих отношениях с Валентином, о подробностях замечательной свадьбы Матео, о красоте невесты и о доме, возле которого на огороженном участке бегал конь. Вероника, когда я ее увидела, была очень взволнована. Мы встретились с ней у входа в вокзал. Спросив как бы между прочим, как мои дела, она сказала, что только что разговаривала с сестрой Ребеккой — акушеркой, которая, возможно, помогала мне рождаться на белый свет и затем передала меня Грете и Лили. Поскольку эта престарелая монахиня еще вроде бы не впала в старческое слабоумие, Вероника решила попытаться выудить у нее кое-какую информацию и наврала про семейную пару, у которой не может быть детей, но которая хочет завести ребенка, и тогда монахиня клюнула на это и дала ей контакты женщины по имени Анна. Эта подруга Греты и подруга матери Вероники была посредником между Гретой и сестрой Ребеккой.

— Мы попали в самую точку, — сказала Вероника. — Это бизнес, в котором есть покупатели, продавцы, посредники, консультанты и еще черт знает кто. Мне искренне жаль, что жертвой всего этого когда-то стала и ты.

Мне было непонятно, почему она говорила таким торжествующим тоном, ведь для меня все это являлось лишь подтверждением того, что моя жизнь пошла наперекосяк.

— Мне хотелось бы жить нормальной жизнью. Валентин предложил мне встречаться с ним.

Вероника прищурилась, пытаясь вникнуть в смысл моих слов, и, видимо, поняла, что на свадьбе Матео я провела весь вечер с Валентином — или, как она его называла, Жердью — и что я не ценю должным образом ее усилий и того, что ей удалось узнать.

— Здесь пахнет очень скандальными разоблачениями, которые имеют отношение не только к тебе, понимаешь?

— Да, но я хочу стать такой, как все остальные, и больше не быть бедненькой девочкой, окруженной ложью. Я больше так не могу!

Вероника с силой сжала зубы — не в метафорическом смысле, а в самом что ни на есть прямом. Ее глаза заблестели от подступивших слез. Казалось, она вот-вот начнет или плакать, или кричать, или драться с первым попавшимся. Веронике нужно было что-то сделать, и она достала из кармана куртки сплющенную пачку сигарет. Ей пришлось распрямить измявшуюся сигарету, чтобы можно было ее зажечь. Она прикурила от зажигалки «Зиппо», от которой исходил легкий успокаивающий запах бензина. Она несколько раз щелкнула зажигалкой. Дым сигареты прикрыл ее лицо, словно прозрачная вуаль, и через эту вуаль ее глаза стали казаться очень большими и расплывчатыми.

— Чем быстрее мы закончим, тем быстрее ты сможешь продолжать жить своей собственной жизнью, а я — своей, — сказала Вероника.

— Ты имеешь в виду, начать жить моей собственной жизнью.

Мы остановились, чтобы Вероника смогла вытащить из рюкзака сильно потертую записную книжку.

— Вот настоящая ценность.

Я протянула руку, чтобы взять эту записную книжку, но Вероника отвела мою руку в сторону.

— Я еще сама ее не открывала. Я забрала ее у сестры Ребекки.

Мы уставились на эту записную книжку, как будто она и в самом деле представляла собой нечто весьма ценное.

Потом мы зашли в бар, где все было сделано из алюминия и стекла, и Вероника заказала два бокала вина «Риоха».

— Мне не хочется пить одной, — сказала она.

Мы чокнулись бокалами, не уточняя, за что пьем, и открыли записную книжку. Записи в ней были сделаны необычными кругленькими и маленькими буквами. Разглядеть эти буквы было нелегко, но постепенно глаза привыкли, и мы стали читать без каких-либо затруднений. Из всех фигурирующих в записной книжке имен, которые соединяли друг с другом стрелки с какими-то непонятными символами, нам были знакомы лишь несколько: Анна, доктор Монтальво, Лили и Грета, от которых тянулась стрелка к Бетти. Еще наше внимание привлекли имена некоторых врачей, от которых тянулись стрелки к родильному дому «Лос-Милагрос». Рядом со многими именами — как, например, рядом с «Бетти» — имелись очень маленькие, можно сказать, микроскопические циферки. Что они, интересно, означали? Мы сдвинули стулья, чтобы смотреть вместе, и если одна из нас замечала что-то интересное, то тут же показывала другой. Вероника очень быстро расправилась со своим бокалом вина и пришла в прекрасное расположение духа. «Все сходится, все сходится», — бормотала она, как будто эта записная книжка была волшебным стеклянным шаром, в котором мы могли увидеть всю историю моей жизни. Однако я обратила ее внимание на нечто такое, что заставило ее спуститься с небес. В записной книжке фигурировало имя ее матери, и это означало, что и у ее матери отняли ребенка, однако моего имени в записной книжке не было, а это, в свою очередь, означало, что этим ребенком не обязательно была я. Тогда Вероника, заказав еще два бокала вина, хотя я не допила и первый, указала мне на имена Лили и Греты. В качестве дополнительного аргумента рядом с их именами фигурировал родильный дом «Лос-Милагрос», в котором родилась я.

Вторые бокалы мы с Вероникой допили уже одновременно.

— Тебе не кажется, что у нас достаточно оснований для того, чтобы захотеть и в самом деле сделать медицинскую экспертизу?

По правде говоря, я ни за что на свете не хотела делать никаких экспертиз. Для меня еще не пришло время стать частью другой семьи. Я хотела хотя бы раз сделать выбор самостоятельно. Мне хотелось самой решать, иметь мне сестру и брата или нет и иметь мне отца или нет. Если Бетти была моей матерью, я когда-нибудь об этом узнаю совершенно точно, и если Вероника — моя сестра, то и об этом я тоже когда-нибудь узнаю. А пока что меня вполне устраивала сложившаяся ситуация.

И тут вдруг Вероника закрыла записную книжку и поднялась со стула.

— Мы сходим к Марии, помощнице детектива Мартуниса.

Вино слегка ударило мне в голову, и настроение поднялось. Я ничего не ела, да и Вероника, конечно же, тоже, но я об этом даже не вспомнила.

— Матео не снял с пальца перстень с изображением кобры, — сказала я. — Он носил его и в день свадьбы.

На этот раз Мария, едва завидев нас, положила телефонную трубку и завела нас в кабинет своего шефа Мартуниса. Я не знаю, как она вообще могла ходить в таких узких штанах. Судя по тому, как на эти штаны смотрела Вероника, она задавалась тем же вопросом. Мария уселась за стол в кресло с очень высокой — как у трона — спинкой и спросила нас, что же такое важное нам удалось раздобыть. Мы спросили, как она догадалась, что мы раздобыли что-то важное.

— У меня за плечами — многолетний опыт работы, — ответила она.

Вероника рассказала ей обо всем и показала записную книжку сестры Ребекки. Мария вздохнула и, запустив руки в свои пышные волосы, развела их в стороны.

— Я ведь говорила тебе, что кусочки пазла сами займут свои места, правда? Теперь вам нужно пойти с этими доказательствами к адвокату. Или, что еще лучше, попытайтесь найти других пострадавших. В этой записной книжке, вероятно, полно их имен. Я тоже могу это сделать, но я ведь потребую за это денег. Стоить это будет дорого, поэтому вам лучше взяться за это самим. Сначала внимательно просмотрите записную книжку, чтобы определить, кто именно является пострадавшим, и начинайте звонить этим людям. Идеальный вариант — это если пострадавшие станут действовать сообща. Это будет долгий и изнурительный процесс, вам не раз придется столкнуться с несправедливостью и испытать разочарование, но вы, можно сказать, войдете в историю. Когда вас соберется достаточно много, вы, пожалуй, сможете нанять меня. А ты, — Мария посмотрела на меня, — не торопись и не бойся, потому что ты еще очень молода и у тебя впереди целая жизнь. А жизнь прекрасна и удивительна!

58

Вероника, ее отец и Лаура

Жизнь прекрасна и удивительна… Мне показалось, что Мария отняла у меня эти слова, которые я считала «своими кровными», и подарила их Лауре. Впрочем, я не имела ничего против: сейчас приоритет заключался в том, чтобы добиться справедливости по отношению к Лауре. Мария проводила нас до дверей и пожелала нам удачи. Мне хотелось спросить, существует ли детектив Мартунис на самом деле или же она выдумала его в качестве своего рода защитной ширмы в мире, где доминируют мужчины, однако я не решилась задавать ей подобный вопрос: у меня не было никакого права совать свой нос в сугубо личные дела Марии. Всё, что делала, она, как мне казалось, делала хорошо, и у меня даже возникло желание сказать ей, что для меня она ценнее всех Мартунисов в мире, вместе взятых. Она обладала какими-то сверхчеловеческими способностями, позволяющими вести дела детективного агентства в одиночку, проводить расследования, не отсутствуя при этом целыми днями в офисе, и, кроме того, всегда хорошо выглядеть.

Когда я разговаривала с Марией в кабинете, мне кое-что пришло в голову, и я, выйдя с Лаурой на улицу, потащила ее в почтовое отделение, где у «роковой женщины» была своя ячейка. Я набрала шифр, открыла ячейку и положила в нее записную книжку монахини. При этом я мимоходом мысленно констатировала, что — по крайней мере, насколько я могла судить на первый взгляд — к деньгам никто не прикасался. Лаура с удивлением наблюдала за моими действиями.

— Здесь эта записная книжка будет в безопасности. Сестра Ребекка, наверное, уже заметила, что ее записная книжка пропала, и сообразила, что ее утащила я. Впрочем, возможно, еще и не заметила, потому что она не может ходить самостоятельно. Она должна была меня в чем-то заподозрить, чтобы у нее возникло желание проверить содержимое ящика.

— От монахинь не ускользает ничего, — сказала Лаура. — Она в конце концов все поймет. Знаешь, что я еще тебе скажу? Я уже узнала все, что мне необходимо знать. Меня использовали с самого момента рождения. Я не говорю, что ко мне плохо относились или что меня держали в плохих условиях, но вполне можно сказать, что те чувства, которые я испытывала к Лили и Грете, были чувствами, когда-то купленными ими у сестры Ребекки и у Анны. Единственное, чего я хочу сейчас, — это забрать у них свои документы и личные вещи, книги, одежду. Я очень много работала в их магазине, и у них нет оснований претендовать на мое имущество. Я расплатилась с ними с процентами за все, что они мне дали. Я не буду настаивать на проведении расследования, на их разоблачении, на суде. Я не хочу ждать целую вечность, пока смогу зажить нормальной жизнью.

Я попросила Лауру дать честное слово, что она никому не сообщит шифр ячейки в почтовом отделении, и сказала, что назову ей этот шифр и что она, если со мной что-нибудь случится, может поехать в тюрьму «Алькала-Меко», вызвать там заключенную, которую я называла «роковой женщиной», и рассказать ей о том, что произошло.

Вечером, едва мы вернулись домой, Лауре позвонил Жердь. Ее глаза, которые раньше были просто голубыми и лишь иногда — красивыми, радостно заблестели и стали такими же прекрасными, как у моего папы.

Мне никто не звонил: у всех моих знакомых, как и у меня, было полно срочных дел. Из комнаты Анхеля доносилась музыка, отец ужинал в кухне. Из окна были видны автомобили, припаркованные возле высоких металлических ворот наших соседей. Пока Лаура ворковала по телефону со своим воздыхателем, я рассказала отцу о том, какая складывается ситуация. Я сказала ему, что записная книжка монахини находится под замком в надежном месте. Когда я начала рассказывать о нашей встрече с Анной, отец разволновался, и ему пришлось переключиться с пива на вино.

Ему, хотел он этого или нет, пришлось выслушать мой рассказ о том, что Анна живет в роскоши и что мы по сравнению с ней — нищие. Я рассказала, что у нее есть дочь, которую зовут Сара и которая представляет собой верх совершенства. Мы всегда были частью работы, благодаря которой Анна обеспечивала себе шикарную жизнь. По-видимому, ее функция внутри преступной организации заключалась в отслеживании ситуации в семьях, у которых с ее помощью был «украден» ребенок, а особенно если у них имелись какие-либо подозрения в отношении родильного дома, в котором им сказали, что их сын или дочь при рождении умерли. Отец то и дело с недоверием качал головой, и в конце концов я сказала ему, чтобы он спросил у Лауры, которая тоже побывала дома у Анны и на которую этот дом тоже произвел сильное впечатление.

— Бетти была права, — сказал отец, допивая содержимое своего бокала и невидяще глядя на автомобили у дома напротив.

Он в этот момент, наверное, вспоминал о своих встречах с Анной, во время которых она, вполне возможно, пыталась его к чему-то склонить. Он также, наверное, вспоминал о душевных мучениях, которые его жене и ему приходилось испытывать на протяжении многих лет. Виноватой в этих мучениях, как выяснилось, была главным образом Анна — та самая Анна, которая вроде бы помогала моей маме в самые трудные моменты жизни.

Отец, однако, не решился рассказать мне о том, что чувствовал: о том, что никогда не простит себе, что не поддерживал Бетти на все сто процентов; что ему стыдно за то, что он предпочитал считать, будто Лаура умерла; что он считает себя виноватым. Я тоже чувствовала себя виноватой: я не была все время рядом с мамой, когда она лежала в больнице, а свое отсутствие рядом с ней я оправдывала тем, что искала Лауру. Все мы могли считать себя виноватыми, тогда как Лили, Грета, сестра Ребекка, доктор Монтальво, принимавший роды доктор Домингес, другие сотрудники родильного дома и все прочие люди не считали это трагедией и не чувствовали себя в чем-то виноватыми — это ведь был бизнес.

Отец заявил, что ему хочется покончить с этим раз и навсегда. Если Лаура не нуждается в том, чтобы узнать, родственники мы или нет, то ей уж точно нужно выяснить, что она и в самом деле не является кровным родственником тех людей, в доме которых жила раньше. Она никому ничего не должна. Она не должна испытывать чувства благодарности и признательности к людям, которые обманывали ее, говоря, что они — ее мама и бабушка.

Ему не приходило в голову ничего другого, кроме как немедленно отправиться к Лили и Грете с имеющимися у нас доказательствами и цивилизованно поговорить с ними о судьбе и о благе Лауры.

Лауру данное предложение застало врасплох. Она долго над ним раздумывала, уставившись на участок улицы, на который чуть раньше смотрел отец. Она тоже хотела покончить со всем этим раз и навсегда, но идти туда прямо сейчас, в десять часов вечера…

— Когда бы мы туда ни пошли, мы все равно опоздаем, — сказал отец. — Мы уже опоздали на девятнадцать лет.

Он хотел налить себе в бокал еще вина, но я его остановила.

— Папа, тебе не нужно больше силы, чем у тебя уже есть, — сказала я.

Анхелю мы сказали, что пойдем прогуляться с Доном.

— Все трое? — удивился брат.

— И не вздумай никому открывать дверь. Мы возьмем с собой ключи.

Анхель догадался о том, что мы задумали, и в течение нескольких секунд колебался, пойти с нами или нет. Я облегченно вздохнула, увидев, что он снова надел наушники, решив и дальше слушать музыку и жить беззаботной жизнью. Уходя, мы оставили Дона в доме: мы решили, что Анхелю он сейчас может быть нужнее, чем нам.

— Значит, ты жила здесь, — сказал отец, глядя на фасад дома, в котором находилась квартира Лили и Греты.

— Вон там, на углу, обувной магазин Лили, — сказала в ответ Лаура. — Квартира расположена прямо над ним.

Отец продолжал с любопытством разглядывать фасад здания, пытаясь, наверное, представить себе, какой была раньше жизнь этой девушки, которая — в этом не оставалось уже практически никаких сомнений — являлась его дочерью. Он, как и все мы, запутался в чувствах, которые испытывал и которые вроде бы должен был испытывать. Он сумел почувствовать себя ответственным за Лауру, но не мог — и вряд ли когда-то сможет — любить ее так, как любят собственных детей, так, как он любил меня и Анхеля. Можно было надеяться лишь на то, что с течением времени у него появится чувство привязанности к ней. Тем не менее, несмотря на эти нюансы, всех нас объединяла наша кровь и необходимость защитить себя. Еще нас объединяла мама — единственный среди нас человек, который был способен по-настоящему любить Лауру и переживать за нее, хотя Лаура с ней так никогда и не познакомилась.

Пока отец разглядывал снаружи маленький мир, в котором когда-то жила Лаура, я не могла отвести от него глаз. Я думала, что знаю его хорошо, потому что находилась рядом с ним всю свою жизнь, и мне всегда казалось, что единственное, к чему он стремится в жизни, — это чтобы у него была возможность работать таксистом и чтобы мы все были счастливы. Я раньше считала, что единственным препятствием, не позволяющим нашей жизни стать во всех отношениях прекрасной, были терзания мамы по поводу ее то ли умершей, то ли нет дочери. Если бы в жизни моей мамы не было этой трагедии, она, возможно, и не заболела бы. Если бы она не заболела и если бы я не занялась поисками Лауры, я сейчас училась бы на первом курсе университета и жизнь у меня была бы такой же, как у Росаны. Если бы мама не умерла и если бы я не нашла Лауру, мы не были бы сейчас здесь.

Отец припарковал машину, и мы вышли из нее. Мы не обсуждали плана действий, не пытались ничего предусмотреть. Жизнь не поддавалась контролю: она ускользала от попыток ее контролировать, как вода в микроскопические отверстия.

Меня успокаивало то, что отец ничуть не нервничал. Он даже, похоже, думал сейчас о чем-то другом. Ни о чем не сговариваясь, мы перешли улицу, и Лаура встала перед камерой видеодомофона так, чтобы Лили и Грета могли видеть на мониторе домофона только ее лицо. Время дежурства консьержа уже закончилось, и это могло быть и к лучшему — потому что отпадала необходимость устраивать с ним рукопашную схватку, и к худшему — потому что Лили и Грета могли решить не открывать дверь. Едва Лаура нажала кнопку домофона и ее увидели на мониторе, как тут же раздался щелчок замка входной двери. Лауре не пришлось ничего объяснять и ничего выдумывать: Лили и Грета, по-видимому, сочли само собой разумеющимся, что она пришла одна.

Подойдя к квартире, мы вдвоем с отцом встали слева и справа от двери так, чтобы в глазок было видно только Лауру. Дверь открыла Грета, и тут с Лаурой произошло что-то необъяснимое (или, наоборот, вполне объяснимое — смотря с чьей точки зрения на это взглянуть): она обо всем забыла, обрадовалась тому, что видит Грету, и шагнула вперед, чтобы ее поцеловать… Однако отец, отреагировав почти инстинктивно, не позволил ей этого сделать: он, поспешно подскочив, обхватил Лауру рукой за плечи, что привело ее в полное замешательство, и они зашли в квартиру вдвоем. Грета от столь неожиданного появления статного мужчины невольно отступила назад. Вслед за Лаурой и отцом в квартиру зашла и я. Лили, сидевшая в этот момент в инвалидном кресле чуть дальше по коридору, испуганно посмотрела на нас.

— Петре! — крикнула она.

Лаура, которую все еще обнимал рукой за плечи отец, молча повела нас в уже знакомую мне гостиную. Мы прошли мимо нескольких красивых столов и стульев из резного дерева, шкафов, кресел и картин в классических рамах и остановились перед удобным диваном современной конструкции.

— Садитесь, — сказала Лаура.

Мы повиновались. Пару секунд спустя появился босниец в рубашке с короткими рукавами и с равнодушным взглядом: со стороны казалось, что он сделан наполовину из плоти, а наполовину — из резины. Он остановился, заведя руки за спину, прямо перед нами. Отец уперся локтями в колени, положил подбородок на ладони и окинул взглядом Грету, Лили и боснийца с таким видом, как будто они были просто очередной небольшой проблемкой, которую ему предстояло сегодня вечером решить.

— Познакомь нас, — негромко сказал отец, наклонившись к уху Лауры.

— Моя… — Лаура уже собиралась сказать «мама», но не произнесла этого слова. — Это Грета. Это Лили. А это Петре.

— Вам здесь удобно? — спросила Грета.

Я с насмешкой подумала о том, что она выглядит очень старой, несмотря на модные брюки из серой фланели с отворотами, плотно обтягивающие бедра. Грета, придя домой, не стала, видимо, переодеваться в поношенную одежду, чтобы чувствовать себя раскованнее и комфортнее (как обычно поступали мы), — она хотела выглядеть эффектно с раннего утра и до поздней ночи, чтобы в достойном виде встретить любовника, если он вдруг придет неожиданно. Она еще не удалила макияж, и из-за черной линии вокруг глаз казалось, что она слегка косит. Свои рыжеватые волосы она собрала при помощи заколки так, чтобы они ниспадали ей на одно плечо и на грудь. Она смотрела на нас стоя, засунув руки в карманы штанов, то есть в такой позе, как будто ждала, что ее вот-вот кто-то будет фотографировать.

— Мне хотелось бы знать, кто зашел в мой дом без разрешения, — сказала Лили, с силой вцепившись в подлокотники инвалидного кресла.

Она уже сняла макияж, в результате чего стало заметно, что у нее почти нет бровей, ресницы очень редкие, а лицо — круглое, как луна. Она была одета в довольно элегантный белый брючный костюм. Со стороны, глядя на наряды Греты и Лили, казалось, что они только что откуда-то пришли и еще не успели переодеться.

— Их привела сюда я, — сказала Лаура, вставая и прислоняясь спиной к шкафу из красного дерева.

— Мы искали тебя повсюду, — укоризненно покачала головой Лили, — а ты спокойненько появляешься только сейчас, как будто ничего не произошло. Нам что, обязательно разговаривать в присутствии чужих людей?

Грета уставилась на меня.

— А это не ты приносила мне кремы? И делала массаж лица?

Лили, переведя взгляд на Грету, закивала:

— Я тебе говорила, что она мне не нравится.

Лаура, выпрямившись и перестав опираться на шкаф, заявила более высоким голосом, чем обычно:

— Кэрол сказала, что я вам не родная и что вы меня удочерили.

Ее слова, словно кинжал, вонзились в Лили, а затем таким же кинжалом выскочили из ее глаз и вонзились в меня и в моего отца.

— Что ты сказала?

— Кэрол рассказала мне обо всем.

— Ну, и что я тебе говорила? — крикнула Грета матери. — Вот кто ей все рассказал — твоя обожаемая Кэрол!

— Я отказываюсь продолжать разговор в присутствии этих людей.

— А у тебя нет другого выхода, кроме как разговаривать со мной в присутствии моего отца и моей сестры.

— Я сразу почуяла что-то недоброе, когда она здесь появилась, — сказала Лили, имея в виду меня. — Лаура, не верь ничему! Они тебя обманули. Иди ко мне, солнышко.

Лаура сделала было шаг к Лили, но заставила себя остановиться. Мы с отцом сидели не шевелясь и не произносили ни слова: еще не настал тот момент, когда нам следовало бы вмешаться в разговор. Петре не сводил с нас взгляда. Грета вынула руки из карманов и подошла к Лауре.

— Солнышко, — сказала она, вторя Лили. Волосы мешали ей, и она убрала их за уши. — Для меня ты всегда была единственной и настоящей дочерью. Все, что я делала в жизни, я делала ради тебя.

— Ради меня?

Грета обняла Лауру. Та позволила ей себя обнять. Я попыталась было встать, чтобы вмешаться, но отец дернул меня за руку и заставил снова сесть, чтобы — пока что! — смотреть, слушать и молчать.

— Конечно, сокровище мое! Мы жили ради тебя — ради того, чтобы ты ни в чем не нуждалась.

— Но зачем вы так поступили? — спросила Лаура. — У меня ведь были родители, была родная мама, которая тоже постаралась бы, чтобы я ни в чем не нуждалась. Затем вы отняли меня у нее, чтобы потом жертвовать собой ради меня? Я вас об этом не просила, и никто вас об этом не просил.

— Мы тебя любим, — заявила Лили. — Вот что самое главное.

— Вы похитили меня, чтобы любить?

— Мы тебя не похищали, не говори так, — сказала Лили жалобным, ласковым и певучим голосом. — Думать подобное — кощунственно. Грета тебя удочерила. Один человек сказал нам, что некая мать-одиночка из бедных не в состоянии вырастить ребенка, которого родила, и потому этого ребенка, то есть тебя, мы удочерили.

— Тогда почему вы мне ничего об этом не рассказывали? Зачем вы сделали фотографии, на которых ты с большим животом, как будто беременная?

— Мы никак не могли выбрать подходящий момент, чтобы тебе об этом рассказать. Время шло, а мы все не могли этого сделать. Нам не хотелось тебя волновать.

— Ну, давай! — сказал мне отец, который уже не мог больше сдерживаться.

Я встала, пытаясь сохранять спокойствие и вести себя так же хладнокровно, как Грета и Лили. Мне не хотелось, чтобы они выиграли эту схватку только потому, что у меня или у отца не выдержали нервы. Поэтому, начав говорить, я отвела взгляд в сторону, чтобы не видеть их лица и их жесты.

— Кэрол рассказала нам, что Лауру удочерили. Однако это не было обычным удочерением — Анна призналась нам, что Лауру купили. Ее вам продала сестра Ребекка при посредничестве Анны. Анне стало известно, что моя мама, которая была также матерью Лауры, ищет дочь и вот-вот найдет. Именно поэтому вы и уехали из Эль-Оливара, где жили в то время. Доктор Монтальво — то ли прямо, то ли косвенно — тоже ко всему этому причастен. Он сначала пытался добиться того, чтобы мама забыла о своей пропавшей дочери, а затем — чтобы о ней забыла я. И чтобы Лаура превратилась в растение, не проявляющее никакого интереса к собственной жизни.

— Девочка, у тебя слишком богатое воображение, — сказала Лили.

— Кроме воображения, имеются еще и доказательства. У нас есть признания Кэрол и Анны, без которых, как вы сами понимаете, мы не смогли бы выйти на сестру Ребекку. А у сестры Ребекки нам удалось забрать интереснейшую записную книжку, в которой фигурируют ваши имена и в которой указаны взаимоотношения между всеми вами. Эта записная книжка сейчас находится в надежном месте. Нам также удалось — и я уверена, что вам об этом уже известно, — заполучить журнал регистрации новорожденных родильного дома «Лос-Милагрос», в котором родилась Лаура. В этом журнале мы обнаружили нечто невероятное, ну просто какое-то волшебство: в нем сообщается, что Лаура во время родов умерла. Эти доказательства находятся в надежном месте и будут переданы в полицию. Во все это были замешаны врачи и, конечно же, медсестры… Так что ничего у вас не выйдет. Все свидетельствует о том, что подозрения моей мамы были правильными и что ее дочь жива.

Лили и Грета переглянулись. Петре по-прежнему не сводил с нас глаз.

— Вы купили мою дочь, — сказал отец, вставая. — Вы отняли ее у нас.

И тут он случайно бросил взгляд на полку шкафа и увидел стоящую между книг детскую фотографию Лауры — ту самую, которая когда-то находилась у нас. Лаура на этой фотографии, казалось, просила, чтобы ее спасли. Мы с отцом переглянулись, и наши взгляды столкнулись друг с другом, как два мчащихся на огромной скорости поезда.

— Ее мать не хотела ее растить, поэтому мы забрали Лауру к себе, — заявила Лили пронзительным голосом, игнорируя все то, что мы с отцом только что говорили.

— Это ложь! Не смейте больше даже упоминать о ее матери, — сказал отец.

Он подошел к шкафу, взял фотографию и поднес ее к лицу Лили. Все замерли. Мне даже показалось, что время остановилось. Наконец Лили не выдержала и опустила взгляд. Я еще никогда не видела отца таким. Профессия вынуждала его быть сдержанным и не давать волю эмоциям, но в данный момент он был не в такси. Со стороны казалось, что отец стал совсем другим: в нем сейчас сконцентрировалась вся сила духа, которая была присуща Бетти.

— Не забывайте, что у нас есть журнал регистрации новорожденных из родильного дома, — сказала я, очень аккуратно беря из рук отца фотографию Лауры. Он при этом так сильно сжал мою ладонь, что я даже немного испугалась.

Мы знали, что этот журнал невозможно использовать в качестве доказательства, потому что мы забрали его из родильного дома незаконным путем. Однако он свидетельствовал о том, что мы правы.

— Сколько вы заплатили за меня? — спросила Лаура с гневом и с болью, начиная выходить из себя. — Вы уже получили назад эти деньги за счет того, что я работала в вашем магазине? Я пойду в комнату и заберу свои вещи.

Все выслушали ее молча и, когда она пошла в сторону коридора, только проводили ее взглядом. И тут вдруг Лили, опершись на подлокотники инвалидного кресла, поднялась, словно снежная гора, и преградила Лауре путь.

— Никто отсюда ничего не заберет, — заявила она.

Ее голос, оставаясь вежливым, прозвучал угрожающе.

Лаура обернулась и с отчаянием посмотрела на нас. Грета к этому моменту была рядом со мной, а Петре, стоя возле моего отца и не зная, пытаться выдворить его отсюда силой или нет, вопросительно смотрел на Лили. Однако Лили и сама не знала, что делать.

— Я помогу тебе собраться, — сказала я Лауре, направляясь к ней.

Грета с неожиданной силой схватила меня за руку. Лаура не осмеливалась оттолкнуть Лили — женщину, которая до недавнего времени была ее бабушкой.

И тогда отец неожиданно повернулся к Петре и врезал ему по лицу. У того кровь хлынула из носа. Не успел босниец как-то отреагировать, как отец нанес ему еще один удар кулаком, от которого Петре рухнул на телефонный столик, и тот развалился. На лице доньи Лили появилось испуганное выражение. Драки и скандалы ей, видимо, были отнюдь не по душе.

Мы с Лаурой стояли молча, с опаской дожидаясь момента, когда Петре поднимется на ноги. Однако отец, судя по выражению его лица, не испытывал ни малейшего страха, потому что для боснийца, хотя он и был очень сильным, отнюдь не шла речь об утерянном счастье.

— Лаура, забирай свои вещи, — сказал отец спокойным голосом, вытирая кулак о брюки.

Донья Лили отступила в сторону. Грета отпустила мою руку. Обе сели на диван в ожидании, когда все это закончится. Петре пошел в кухню, оставляя на полу след из капелек крови.

Лаура достала с антресоли большой чемодан и начала, плача, складывать в него вещи. По мере того как чемодан заполнялся, она плакала все сильнее и сильнее.

— Багажник у машины большой. Не оставляй ничего, — сказала я, изнывая от желания побыстрее отсюда уйти. Я очень долго копила в себе гнев, но теперь мне злиться совсем не хотелось.

— Стол. Мы не сможем вынести отсюда мой стол, — вдруг сказала Лаура.

— Почему это не сможем? Папа его разберет и вынесет на улицу.

Поскольку одного чемодана не хватило, Лаура пошла за вторым, а я тем временем начала освобождать ящик стола.

— Ты взяла документы? — спросила я у Лауры, когда та вернулась.

— Да, — ответила она. — И чековую книжку, на счету есть немного денег.

В гостиной все это время царила гробовая тишина. Потом послышался голос отца:

— Вам придется отвезти парня в больницу, чтобы ему там наложили швы. Мне жаль, что так получилось.

— Такое насилие вовсе не было необходимым, — сказала в ответ Грета. — Вы сумасшедшие.

— Если бы оно не было необходимым, мы бы к нему не прибегли, — возразил отец, выходя из гостиной и направляясь в комнату Лауры.

Пока он разбирал стол, мы с Лаурой вытащили чемоданы на лестничную площадку. Потом Лаура собрала обломки телефонного столика и сложила их в углу гостиной. Она то и дело, как бы между прочим, окидывала гостиную внимательным взглядом: она, возможно, видела эту комнату в последний раз, и ей, несмотря ни на что, хотелось, чтобы она получше запечатлелась в памяти.

Лили и Грета наблюдали за ней с дивана. Со стороны казалось, что они стареют прямо на глазах и так и останутся сидеть здесь в этой одежде навсегда.

— Я уже совершеннолетняя и могу сама решать, где мне жить, — сказала им Лаура взволнованным голосом.

Они ничего не ответили. Они смотрели на нее с сожалением: жалели то ли ее, то ли себя. Мне не хотелось испытывать к ним жалость, потому что она подавляет другие чувства и мысли.

Петре зашел в гостиную, держа у разбитого носа полотенце. Увидев, что мы все еще здесь, он вернулся в кухню.

Мы отнесли к машине все собранные вещи: два чемодана, рюкзак, два пальто, большой ящик, крышку, ножки и ящик письменного стола и коробочку из папье-маше, которую мне передали в Эль-Оливаре. Лаура сказала, что в доме у Лили и Греты остается еще много вещей, которых ей будет недоставать, но у нас уже не нашлось ни решительности, ни сил возвращаться и забирать что-то еще — да и не может человек забрать с собой из одной жизни в другую абсолютно все.

Мы были в машине, как селедки в бочке. Вела машину Лаура, потому что у нее оказались с собой водительские права. Отец сел рядом с ней на переднее пассажирское сиденье, а я, пристроившись на заднем сиденье, придерживала, как могла, крышку письменного стола.

— Я оставила там все книги и школьные тетради.

Мы понимали, что Лауре будет очень трудно еще раз прийти в этот дом после всего того, что произошло, и что те вещи, которые она не забрала оттуда сегодня, она уже не заберет никогда. Со временем она забудет об этих вещах — забудет, как будто их у нее никогда и не было.

Мария, помощница Мартуниса, сказала мне, что вот кусочки пазла и сложились. А те из них, которые еще не заняли своего места, обязательно его займут. Она сказала, что я должна радоваться, потому что, если ларец Пандоры открылся, закрыть его снова будет очень и очень трудно. Она также сказала, что я должна гордиться тем, что освободила Лауру, ибо именно этого хотела моя мама. Кроме того, Лаура имела право быть свободной. Теперь уже мне самой следовало психологически освободиться от чувства ответственности за то, что начала мама и что я так настойчиво стремилась довести до конца. Я принесла Марии в качестве подарка крем с крупинками золота. Мне было жаль, что кожа у нее на лице вся в малюсеньких ямочках: в юности у нее, наверное, было много прыщей. Иногда она достаточно хорошо скрывала это при помощи макияжа, а иногда этот дефект прямо-таки бросался в глаза и портил ее внешность.

Сегодня он как раз бросался в глаза. Я сказала, что, прежде чем мазать кожу этим кремом, нужно провести ее тщательную эксфолиацию.

Мария и в этот раз завела меня в так называемый кабинет Мартуниса. Я положила перед ней на стол журнал регистрации новорожденных, который забрала из родильного дома, записную книжку сестры Ребекки и миллион песет в конверте (за вычетом того, что я потратила на покупку одежды Лауры), которые мама, по словам менеджера проекта в фирме, торгующей косметическими средствами, скопила для того, чтобы я могла когда-нибудь открыть свою клинику.

— Что с этим можно сделать? — спросила я у Марии.

— Дай подумать. Мартунису и мне не помешает поучаствовать в сенсационном расследовании — расследовании преступления, связанного с продажей и покупкой детей. Это станет для нашего детективного бюро неплохой рекламой.

Она сделала ксерокопию журнала регистрации новорожденных и записной книжки, взяла из конверта триста тысяч песет и положила ксерокопии и деньги в папку, на которой написала «Бетти» — в честь моей мамы. Потом она попросила меня и Лауру рассказать ей — каждую отдельно — все то, что мы знаем об этой печальной истории. Мы рассказывали, а она записывала. Выйдя из детективного агентства, я направилась в почтовое отделение и положила журнал регистрации новорожденных и записную книжку в ячейку «роковой женщины». Мне подумалось, что когда-нибудь нужно будет съездить в тюрьму «Алькала-Меко» и познакомить Лауру с этой женщиной.

Потом я отправилась к доктору Монтальво: я уже несколько дней изнывала от желания взглянуть этому психиатру в глаза.

Юдит сидела, как обычно, за своим столом. Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами — широко раскрытыми то ли от удивления, то ли оттого, что стала напряженно вспоминать, кто я такая.

— Слушаю вас, — сказала она.

Я, не обращая на нее внимания, прошла прямо в кабинет усатого психиатра. Я распахнула дверь и увидела, что у него на приеме сидит женщина с гладко причесанными русыми волосами.

Завидев меня, он резко поднялся.

— Я занят, у меня сейчас пациент, — сказал он.

— Какое успокоительное средство вы посоветовали давать Лауре? И до какого состояния вы хотели ее с помощью этого средства довести?

Светловолосая женщина испуганно посмотрела на меня. Я, взглянув на нее, спросила:

— Он и вам говорил, что вам нужно выйти из состояния улитки?

Юдит уже стояла в дверях, и психиатр посмотрел на нее выразительным взглядом.

— Звоните кому хотите. Анна вас выдала. Мы уже знаем, что вы причастны к похищению Лауры. Вы фигурируете в записной книжке сестры Ребекки — акушерки, которая принимала роды у матери Лауры.

Юдит взяла светловолосую женщину за руку и вывела из кабинета. Через секунду она вернулась за ее пальто и сумкой, и врач жестом показал ей, чтобы она ничего не предпринимала.

— Анна нам все рассказала, — сказала я.

Врач уселся в свое кожаное кресло.

— Мама, по-видимому, кое о чем догадалась, поэтому перестала к вам обращаться.

Монтальво сидел молча. Он, видимо, ждал, что произойдет что-то еще, что кто-то еще придет, что я скажу ему что-нибудь еще.

— Грета и Лили рассказали вам о том, что мы забрали вещи Лауры из их дома?

Врач отрицательно покачал головой. Я сняла телефонную трубку и протянула ему.

— Позвоните им, чтобы вам было понятно, о чем мы сейчас говорим.

— Я их не знаю.

— А вот они знают вас очень хорошо. Лаура может это подтвердить, и, кстати, консьерж их дома — тоже. Какое совпадение, что вы лечили мою маму и Лауру, мою сестру! Мама пришла к вам по совету Анны. Не будьте дураком и созвонитесь с ними, чтобы вы могли хотя бы договориться, что отвечать полицейским, когда те начнут вас допрашивать.

— Я психиатр, я лечу людей. Я облегчаю их страдания. И мне ничего не известно об этом жестоком, жутком инциденте.

— Вы знаете доктора Домингеса?

Он отрицательно покачал головой.

— А вот он вас знает, — соврала я.

Монтальво, похоже, начал нервничать: я увидела, как его нога под столом стала сильно подрагивать.

— Почему вы фигурируете в записной книжке сестры Ребекки? Вам нужно будет придумать какой-нибудь ответ, — сказала я, вставая.

Он продолжал сидеть, повернув ко мне опухшее лицо, которое когда-то, возможно, было симпатичным, и глядя на меня голубыми глазами, которые когда-то, наверное, были красивыми. Слишком много еды, слишком много кожаного кресла, слишком много всего…

59

Лаура видит сны

Я снова стала работать в хореографическом училище. Я сказала там, что нога у меня уже срослась и я хочу возобновить занятия. Меня приняли с распростертыми объятиями. Я стала ездить на занятия на автомобиле Бетти и брать с собой Дона, который ждал меня, привязанный у двери: Даниэль и Вероника настояли на том, что мне нужна хотя бы минимальная защита. Периодически за мной заходил Валентин, и мы с ним выгуливали Дона в парке рядом с хореографическим училищем, а потом я провожала Валентина домой. Иногда я оставалась у него на ночь. Мы клали на пол одеяло для Дона и ложились в постель. Как-то раз Валентин предложил мне переехать жить к нему. Он сказал, что у него возле окна в гостиной есть свободное место, куда можно будет поставить мой письменный стол, а стены мы можем выкрасить в белый цвет, чтобы в помещении было светлее. Еще он сказал, что мы можем проводить субботу и воскресенье за городом, в доме у Матео, и что он, Валентин, найдет себе работу получше. Сейчас он пока что делал какую-то программистскую работу дома на своем компьютере. Мне было хорошо с Валентином: когда я находилась рядом с ним, на душе у меня было спокойно. И хотя он не был мужчиной моей мечты — мужчиной на всю жизнь, — в данный период жизни он мне очень даже подходил.

Я зарабатывала на жизнь вполне достаточно благодаря занятиям по балету и косметике, которую я продавала вместе с Вероникой. Поскольку теперь я постоянно была чем-то занята, мне некогда было думать о прошлом.

Мы с Вероникой прекрасно ладили: ей очень нравились моя скрупулезность в работе и мое умение общаться с покупателями. Я быстро вошла в курс дела, и мы существенно расширили круг наших клиентов. В начале моей новой жизни, когда я обосновалась в доме Вероники, в мое распоряжение предоставили комнату для гостей и разрешили выкрасить ее в оранжевый цвет. Я время от времени провожала Анхеля в школу, и по дороге мы разговаривали о баскетболе. Анхель был сдержанным, добрым и по-своему симпатичным юношей, мне нравилось с ним общаться. Даниэль частенько приглашал нас всех поужинать в ресторанчик «Фостерс Голливуд», расположенный в торговом центре. В конце концов у меня появилось желание, чтобы эти люди и в самом деле оказались моими родными людьми. Но чего я никому не рассказывала, так это того, что, сама этого не желая, два месяца спустя я стала видеть во сне Грету и Лили, причем чаще всего именно Лили. Это были сны ни о чем, которые меня утомляли и вызывали меланхолию, — когда я просыпалась, мне казалось, что то ли я вернулась из какого-то тоскливого путешествия, то ли у меня закончился очень невеселый период жизни. Иногда мне, когда я, проснувшись, еще лежала в постели, мерещился скрип колес — как будто Лили, став невидимой, по-прежнему находится рядом со мной в своем инвалидном кресле. Я и сама не знала, хочется мне или нет встретить ее на углу какой-нибудь улицы. Я и боялась Лили, и одновременно скучала по ней. Хотела я этого или нет, но Лили с Гретой навсегда остались где-то в уголке моей души. Вероника их презирала и ненавидела. Она обсуждала с Марией, помощницей адвоката Мартуниса, как бы их разоблачить и раздуть большой скандал. Для этого следовало провести соответствующую медицинскую экспертизу и выяснить, действительно ли Даниэль является моим биологическим отцом, однако мне было страшно решиться на подобный шаг. О чем я теперь думала, так это о переезде к Валентину. Мы собирались жить вместе, начав все с нуля.

Даниэль попросил, чтобы я ему время от времени звонила и приходила в гости, потому что он будет по мне сильно скучать.

Вероника и Анхель помогли мне перевезти вещи на машине Бетти. Когда я затем хотела вернуть им автомобиль, они сказали, что дарят его мне. Они также подарили мне норковую шубу Бетти. Вероника настаивала на том, что так будет правильно. Она была очень настойчивой. Мне в конце концов захотелось, чтобы она и в самом деле была моей настоящей сестрой. Со временем все это окончательно выяснится.

60

Вероника

В течение всего воскресного утра, в которое мы готовились к переезду Лауры, отец сидел и листал газету, краем глаза поглядывая на меня, Анхеля и Лауру. Дон сидел тут же и помахивал хвостом из стороны в сторону. Удивительно, как много барахла может накопиться всего лишь за несколько месяцев! Больше всего возни у нас было с одеждой, вернее, с целой горой одежды, которая лежала на кровати Лауры и которую нужно было рассовать по чемоданам и картонным коробкам. Лаура настаивала на том, чтобы я взяла себе в качестве подарка что-нибудь из ее стильных вещей, что мне больше всего нравится. Когда я стала выбирать, в дверях комнаты появился отец.

Он долго смотрел на нас каким-то необычным взглядом, а затем провел ладонями по лицу и, подойдя к Лауре, обнял ее.

— Этот дом — твой, — сказал он. — Бетти категорически не хотела о тебе забывать.

Лаура отказалась пойти поговорить с сестрой Ребеккой — монахиней-акушеркой, которая продала ее Грете и Лили и которая была знакома с директрисой школы, где Лаура когда-то училась, сестрой Эсперансой (мне даже стало казаться, что все люди, фигурировавшие в жизни Лауры, связаны одной большой паутиной, и одни из них продают младенцев, а другие — покупают). Лаура сказала, что не хочет и дальше накапливать в себе отрицательные эмоции, не хочет смотреть на то, что представляет собой эта женщина, ей надоело быть главной героиней такой бесчеловечной трагедии. Она полагала, что я могу делать все то, что сочту нужным, потому что я и мои ближайшие родственники тоже были жертвами этих злоумышленников, но она пока что хочет оставаться в стороне.

Я поехала к сестре Ребекке вместе с Марией, которая очень хотела взглянуть на эту монахиню и, кроме того, при проведении расследования хваталась за все ниточки, какие только были. Я зашла за Марией в офис. Она накинула кожаное пальто с меховой подкладкой, отороченное по краям каракулем, поверх своего черного облегающего комбинезона, и мы вышли из офиса, после чего отправились на находящуюся рядом автостоянку, сели в старый, огромный немецкий автомобиль темно-зеленого цвета и поехали. Мне казалось, что автомобиль не едет, а скользит по автостраде, а после по обсаженному соснами шоссе, ведущему к воротам монастыря. Там я сразу принялась искать глазами сестру Аделину. Был уже почти полдень, и всех престарелых монахинь, похоже, вытащили из комнат погреться на солнышке, чтобы они набрались витамина D. Никто не стал преграждать нам путь. Я увидела, что сестра Аделина болтает с какими-то монахинями, а сестра Ребекка сидит в полном одиночестве. Она была права: сестра Аделина не уделяла ей почти никакого внимания.

Мы с Марией подошли к сестре Ребекке. При этом тоненькие каблучки сапог Марии отбивали на каменных плитах звонкую дробь, а каблуки моих сапог гулко топали.

— Сестра Ребекка, я Вероника. Помните меня? Я приходила к вам несколько дней назад, и мы разговаривали об одной семейной паре — племяннике сестры Эсперансы и его жене.

Судя по выражению маленьких выцветших глаз монахини, она прекрасно все помнила, и, похоже, ей было о чем меня спросить.

— А это моя подруга Мария, она подвезла меня на машине. Именно она всем и займется. Я уже договорилась об этом с Анной.

— Я уже устала сидеть, — заявила монахиня.

— Сестра Аделина, похоже, очень занята, — усмехнулась я.

Старая монахиня бросила в сторону, где находилась сестра Аделина, сердитый взгляд.

— Мы, старухи, никому не нужны. Она болтает с молодыми монахинями, — пробурчала она.

Этим «молодым монахиням» было на вид лет семьдесят пять, а то и восемьдесят.

— Я пришла вас навестить, — сказала я, предлагая сестре Ребекке руку, чтобы она на нее оперлась.

Мы пошли туда, где располагались жилые помещения. Мария с терпеливым видом последовала за нами.

— Я еще не хочу заходить в комнату, — сказала монахиня, посмотрев на меня. — У меня нет желания отдыхать.

— Не переживайте, — сказала я. — Мы побудем там недолго, а потом отведем вас обратно.

«Неужели она до сих пор не заметила пропажу? Или заметила, но уже об этом забыла?» — мелькнуло у меня в голове.

— Я звонила сестре Эсперансе. Она сказала, что не знает тебя и никого ко мне не присылала.

Мы зашли в здание и пошли по коридору к ее комнате. Монахиня снова посмотрела на меня и сказала:

— Я не хочу идти в свою комнату.

Я сжала ее тощую руку — напряженную и нервно подрагивающую. Мария подхватила ее с другой стороны.

— Я хочу, чтобы Мария на нее взглянула.

— Вы хотите причинить мне вред!

— Не вздумайте кричать, потому что я могу запросто сломать вам руку, и тогда вам долго не придется выходить из комнаты. Сестра Аделина под предлогом того, что у вас на руку наложена гипсовая повязка, не будет выводить вас на прогулку как минимум месяц.

Войдя в свою комнату, сестра Ребекка села на кровать. Ее ступни не доставали до пола. Мария опустилась на корточки и стала разглядывать монахиню: некрасивое морщинистое лицо, суровый и расчетливый взгляд, тонкие бесчувственные губы. Ее внешность, похоже, стала отражением поступков, которые она совершала.

— Значит, вы и есть та самая сестра Ребекка, — сказала Мария. — Как же вы могли отнимать младенцев у матерей и передавать их другим людям, а матерям говорить, что ребенок умер?

— Ага, я, получается, попала в ловушку, — сказала сестра Ребекка, оглядываясь по сторонам. Она была чем-то похожа на старую одинокую волчицу. — Так это была ложь, что у той семейной пары не может быть детей, да? Сестра Эсперанса даже не вспоминала обо мне. Она всегда считала, что она лучше меня, всегда грешила тщеславием — да простит ее Господь!

— Мою маму звали Бетти. Вы в родильном доме «Лос-Милагрос» подстроили все так, как будто ее дочь, моя сестра, умерла, и передали ребенка женщине по имени Грета.

Монахиня попыталась встать, но я схватила ее за плечи и слегка вдавила в матрас.

— Это ложь! Единственное, что я делала, — это помогала усыновить детей, которые своим матерям были не нужны. Есть женщины, у которых очень плохо с головой. Я выполняла волю Господа. Есть прекрасные родители, которые ждут, чтобы Господь благословил их и дал им ребенка.

Было очевидно, что разговаривать с ней будет труднее, чем с Доном, и что она ни в коем случае не признáет, что торговала человеческими жизнями. Господь был для нее надежной защитой от совести.

— А что вы делали с деньгами? — спросила Мария. — Как вы и ваши сообщники их делили? Говорите, если не хотите, чтобы все узнали о том, чем вы занимались, и чтобы приехали полицейские и надели на вас наручники.

Монахиня посмотрела на нас удивленным взглядом: преклонный возраст спасал ее от всего — и от наручников, и от ее грехов.

— О деньгах я ничего не знаю.

— Ага, ничего не знаете, — сказала Мария, аккуратно поднимая старуху с кровати.

Я в этот момент о чем-то задумалась и не сообразила, зачем она это делает. Сестра Ребекка, обрадовавшись тому, что ей не надо сидеть на кровати, позволила подвести себя к шкафу. Похоже, единственное, чего она боялась, — это оказаться прикованной к постели.

Мария открыла шкаф и, взяв сухощавую руку сестры Ребекки, засунула ее между косяком двери и створкой. Монахиня, поняв, чем ей это угрожает, попыталась было убрать руку, но Мария сказала, чтобы она не дергалась, потому что от этого могут сломаться кости, и тогда ее отвезут в больницу, где она пролежит очень-очень долго. Взгляд Марии по части суровости вполне мог соперничать со взглядом сестры Ребекки, и они в течение некоторого времени пристально, не моргая смотрели друг другу в глаза. Не знаю, что они там увидели, но Мария убрала руку монахини из столь опасного места, а сестра Ребекка перестала отпираться и призналась, что не помнит мою сестру, но что девочка такого типа могла стоить от двух до трех миллионов песет. Эти деньги она себе не брала — они уходили на покрытие расходов. Нужно было платить врачу и медсестрам. Свои комиссионные получала и Анна.

Нам пришлось поверить, что она делала это не ради денег.

Мы отвели ее обратно к стулу и усадили лицом к солнцу и к группе монахинь, среди которых была и сестра Аделина. Они весело смеялись. Солнечные лучи, отражаясь от их белоснежных головных уборов, заставляли сестру Ребекку болезненно щуриться.

Когда мы ехали с Марией на ее массивном, почти как танк, автомобиле обратно в город, я мысленно пообещала себе, что именно она займется всем тем, что еще предстояло сделать.

— А где Мартунис? — спросила я.

— Он в отъезде. Пока он не вернется, Мартунис — это я.

Я все поняла. Когда мы въехали в Мадрид, я попросила Марию, чтобы она высадила меня возле дома, в котором теперь жила Лаура: Лаура должна была отвезти меня на подаренном ей автомобиле в промышленную зону, чтобы я взяла там новую партию товаров. В ближайшее время ей должны были разрешить получать и продавать товары самостоятельно, а пока что она работала моей помощницей.

Теперь я называла Жердя Валентином — всегда, даже в мыслях. Он этого заслуживал, потому что старался, чтобы Лаура была счастлива, и ради нее даже нашел себе дополнительный заработок. Его квартира очень изменилась с тех пор, как я провела в ней ночь с Матео: теперь она была чистой и выкрашенной в белый цвет. Возле окна в гостиной стояли в больших горшках несколько фикусов, комнатная драцена и пальма. Книги были аккуратно расставлены на этажерке из сосны. На одной из полок этой этажерки была и детская фотография Лауры — стояла в потемневшей от времени серебряной рамке. Когда я смотрела на эту фотографию, мне казалось, что Лаура смотрит на меня. С потолка, как раз над старым деревянным столом, который Валентин с Лаурой отшлифовали наждаком и покрасили в красный цвет, свисала большая лампа с абажуром из рисовой бумаги. Здесь очень приятно пахло.

Лаура открыла мне дверь в одном из своих очень модных платьев, которые мы забрали из квартиры Лили и Греты. Ее волосы были длинными, гладкими и блестящими, как золотой слиток. Она восторженно объявила, что ей обязательно нужно показать мне простыни, которые она купила на распродаже. Когда я пошла вслед за ней вглубь квартиры, мне вспомнилась мама. И стало не по себе оттого, какой непонятной, загадочной, горестной и одновременно радостной является наша жизнь.

Примечания

1

Джойнт — самокрутка с марихуаной. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

В Испании у человека обычно две фамилии — по отцу и по матери.

3

Слово «анхель» в испанском языке означает «ангел».

Content

Клара Санчес
Украденная дочь

I Спрятанная там, где ее не найти

1 Вероника

2 Лаура

3 Красное платье Вероники

4 Лаура, собирай свои вещи

5 Бабушка Вероники

6 Лаура, твою бабушку обмануть невозможно

7 Банановый сплит для Вероники

8 Лаура, мы уходим с пляжа

9 Восхитительная жизнь Вероники

II Лес теней и цветов

10 Отец Вероники

11 Мать Вероники: состояние улитки

12 Лаура и мадам Николетта

13 Вероника и «роковая женщина»

14 Лаура, за работу!

15 Вероника и отец Хуаниты

16 Лаура, пусть эта фотография хранится у тебя

17 Вероника хочет знать

18 Лаура, тебя ждет Париж

19 Вероника об этом узнаёт

20 Лаура и девушка с перстнем, на котором изображена кобра

21 Вероника, эти сапожки сделаны как будто специально для тебя

22 Лаура, кто эта девушка с перстнем, на котором изображена кобра?

23 Обещание Вероники

24 Лаура и ее ощущение полета

25 Вероника снова берется за дело

26 Лаура и ее сомнения

27 Лаура, это отец

III Войди в мою жизнь

28 Вероника и вся сила духа

29 Лаура и ее благоразумие

30 Вероника, это уже не имеет никакого значения

31 Вероника и еще один член семьи

32 Лаура и момент истины

33 Лаура, не расспрашивай о нем

34 Лаура, тебе нужно успокоиться

35 Вероника наблюдает за Лаурой

36 Лаура в голубой комнате

37 Вероника и прекрасная жизнь

38 Вероника начинает лучше понимать свою маму

39 Прости, Лаура

40 Вероника продолжает действовать

41 Лаура: любовь — это страх, а страх — это любовь

42 Вероника перед лицом опасности

43 Лаура со своим отцом

44 Веронике нужно действовать

45 Лаура в новой обстановке

46 Вероника ищет Лауру

47 Лаура, расстанься со своей прежней жизнью

48 Вероника и ее большая душа

49 Лаура, пути назад уже нет

50 Вероника движется против ветра

51 Лаура, мы идем к ней

52 Вероника возвращается

53 Лаура среди цветов

54 Вероника и ненависть

55 Лаура чувствует себя неловко

56 Вероника и сестра Ребекка

57 Лаура, выпей со мной

58 Вероника, ее отец и Лаура

59 Лаура видит сны

60 Вероника

Примечания